Легенда гласит, что Хрисипп, один из самых ярких представителей античного стоицизма, тонкий ценитель не только логических построений, но и хорошей шутки, умер от смеха, когда увидел, как осел, наевшись фиников и глотнув вина, стал пританцовывать посреди улицы, шатаясь, как заправский пьянчужка.

Отдавая должное Хрисиппу и другим философам, любившим посмеяться, я решил написать книгу о юморе в истории философии, о том, над чем смеялись философы, и о том, как смеялись над философами (а высмеивать философию, по мнению Паскаля, значит тоже философствовать).

Многие из этих историй произошли на самом деле, другие — плод чьей-то фантазии, но без них образы знаменитых мыслителей утратили бы изрядную часть достоверности и обаяния. Что касается меня, автора этой книги, то сам я ничего не придумывал (насколько это было возможно).

Моя скромная роль заключается в том, чтобы поместить те или иные шутки в определенный историко-философский контекст и подобрать для них подходящее обрамление. Список литературы, по традиции, приводится на последних страницах.

Я — боже упаси! — не ставлю перед собой задачи написать настоящий научный труд, хотя Людвиг Витгенштейн, к примеру, считал остроумие верным спутником настоящей философии. Мое дело предложить читателю небольшой экскурс в историю человеческой мысли, обнажить комическую подкладку серьезных философских споров. Мою книгу следовало бы назвать «Кратким курсом веселой философии».

Сама по себе философия — вещь невеселая. Если, конечно, не толковать буквально слова Бертрана Рассела о том, что «человеческая мысль по определению иронична». Но, хотя среди философов нет ни Чаплинов, ни Китонов, ни Поповых, ни Чарли Райвелов, многие представители этого славного братства не чужды доброй шутке. В Античности этим отличались киники и киринейцы. Среди киников прославились Антисфен, Диоген Синопский и Кратес, а среди киринейцев Аристипп. Все они были беспутными учениками Сократа, самого беспутного из них. Недаром Платон называл его «безумец Сократ». Благодаря еще одному Диогену, Лаэртскому, до нас дошло немало замечательных историй об этой компании и других философах античной Греции.

Наследниками великой традиции стали Вольтер в XVIII веке, Фридрих Ницше в XIX и Бертран Рассел в XX. Ницше как-то сказал, что из всех живых существ способность смеяться дана только человеку в компенсацию за страдания. Впрочем, автор «Заратустры» и сам нередко становился объектом для насмешек. «Я слышу о себе столько дурацких шуток и столько придумываю сам, — писал немецкий мыслитель, — что приступы хохота порой настигают меня прямо посреди улицы». Перед смертью он предлагал собрать конгресс европейских монархов, чтобы «упразднить династию Гогенцоллернов, эту семейку кретинов и разбойников в мантиях».

Думаю, Ницше понравились бы истории из моей книги, многие из которых он, безусловно, знал. А ты, дорогой читатель, готов посмеяться над экстравагантными идеями и причудливой логикой безумных философов?

Согласно Аристотелю, в основе философии лежит благоговение человека перед окружающим миром. Другими словами, наша Вселенная являет собой столь странное и нелепое зрелище, что нам, беднягам, остается только философствовать. Правда, по Аристотелю, эти же обстоятельства способствовали появлению мифа, главного соперника философии в деле познания и описания действительности.

Их главное различие состоит в том, что философия стремится (по крайней мере в идеале) все объяснить, а миф, напротив, не дает никаких объяснений, рекомендуя принимать на веру самые абсурдные вещи.

С годами философия постепенно вытесняла миф, а потом и сама потихоньку вышла из моды, уступив пальму первенства научному знанию. Слово, которое в переводе с древнегреческого означает «истина», превратилось в синоним вымысла, небылицы. Макс Вебер считал главным признаком становления современного общества утрату веры в чудо.

В XX веке Костас Акселос (тот самый парень, который пытался примирить марксизм с учением Хайдеггера) придумал забавную сценку с мифологическими кентаврами (которых греки представляли наполовину людьми, наполовину лошадьми), весьма наглядно проиллюстрировав идею утраты веры:

«Двое кентавров (папа и мама) с умилением наблюдают, как их малыш резвится на средиземноморском пляже. Отец семейства поворачивается к супруге и спрашивает:

— Ну и кто теперь осмелится сказать, что он — миф?

Фалес Милетский, которого принято считать первым философом в истории, тот, кто впервые предположил, что мир произошел из воды и она — основа всех вещей, говорил, что жизнь и смерть — одно и то же.

У него спросили:

— Отчего же ты не умрешь, если никакой разницы нет?

— Оттого и не умираю, — ответил Фалес, — что никакой разницы нет.

— Отчего у тебя нет ни сына, ни дочери? — спросили как-то у Фалеса.

И он ответил:

— Я слишком люблю детей.

Как только в мире возникла философия, тотчас же появились анекдоты о рассеянных и неуклюжих философах. В «Теэтете» Платона есть рассказ о том, как Фалес засмотрелся на звезды и угодил в колодец. Увидев это, белозубая служанка-фракийка расхохоталась:

— Глядите-ка, себе под ноги не смотрит, а все надеется разглядеть что-то на небе!

Уж если мы заговорили о легендах, нам никак не обойтись без упоминания Пифагора. Этот удивительный человек путешествовал по Египту, побывал в Вавилоне (где стал учеником самого Зороастра) и наконец поселился в Кротоне, на юге Италии. Там он основал секту пифагорейцев, почитавших своего учителя как сына Аполлона. Поклонники нового культа занимались математикой, а в быту придерживались весьма строгих правил, многие из которых теперь кажутся весьма экстравагантными: например, запрет есть бобы, мочиться лицом к солнцу и оставлять на кровати отпечаток собственного тела, вставая по утрам.

Пифагор слыл ясновидцем и мог предсказывать будущее по числам, которые считал основой всех вещей.

Пифагорейцы верили в переселение душ. Они полагали, что после смерти душа переселяется в другое тело (которое вполне могло оказаться телом какого-нибудь животного или даже стебельком растения). Лишь пройдя долгую цепь переселений и окончательно очистившись, человеческие души отправляются на небеса.

В записных книжках Леонардо да Винчи есть забавная история на эту тему:

«Два пифагорейца поспорили. Один из них, ссылаясь на авторитет самого Пифагора, доказывал, что уже приходил в этот мир в другом обличье. Другой яростно его опровергал. Наконец защитник идеи переселения душ привел последний аргумент:

— Между прочим, мы с тобой встречались в прошлой жизни, тогда ты был мельником.

Второй пифагореец, не на шутку обиженный, парировал:

— Как же, как же, я тебя прекрасно помню, ты был тем самым ослом, что привозил муку на мою мельницу».

Гераклит Эфесский заодно с Парменидом считается главным философом-досократиком. В историю философии он вошел как поборник аскетизма и неустанный исследователь тайн природы. Всем известно его изречение: «Нельзя дважды искупаться в одной и той же воде». Этот афоризм цитируют все кому не лень, кто серьезно, кто в шутку, как поэт Анхель Гонсалес, сочинивший «Гераклитовы глоссы». По словам поэта, «Нельзя дважды искупаться в одной и той же воде. Если, конечно, ты не слишком беден»[1].

Отчаявшись понять, о чем толкует Гераклит, современники прозвали его Темным. Философ написал книгу афоризмов, но она, увы, хранилась в печально известном храме Артемиды, так что до нас дошли только крошечные отрывки. Сократ, которому посчастливилось прочесть Гераклитово сочинение от начала до конца, нашел его весьма глубоким, даже слишком глубоким, чтобы его мог понять обыкновенный человек. Такая глубина, с усмешкой заметил Сократ, доступна разве что делийским пловцам (известным умением надолго погружаться под воду).

Гераклит слыл человеком мрачным (в отличие от Демокрита, снискавшего репутацию весельчака).

I Русскому читателю больше знаком иной и освященный традицией перевод этой фразы: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». (Здесь и далее — прим. ред.)

Когда из Эфеса изгнали Гермодора, которого философ чрезвычайно высоко ценил, Гераклит обрушил на своих земляков целую лавину проклятий. Среди них встречались довольно странные, например, такое: «Эфесцы, пусть боги сделают вас богатыми, чтобы на фоне этого богатства была еще лучше видна ваша подлость».

Анаксагор из Клазомен одним их первых предположил, что существует некий высший разум, создавший природу из первоначального хаоса. Он называл это начало Нус. Аристотель чрезвычайно ценил Анаксагора, выделял его среди прочих мыслителей древности и даже называл единственным трезвым в компании пьянчуг.

Анаксагор основал в Афинах философскую школу, просуществовавшую тридцать лет. Из нее вышли Еврипид, Архелай, Перикл и, возможно, сам Сократ. Но ни слава, ни толпы учеников не уберегли Анаксагора от суда: его обвинили в непочтении к богам. Философ бежал в Лампсаку и там основал новую школу. Один из его учеников пришел в ужас, узнав, что над его учителем висит смертный приговор, но тот лишь пожал плечами:

— Такой же приговор висит над моими судьями. Его вынесла сама природа.

Кто произнес эти слова над могилами своих детей, неизвестно, но молва приписывает мрачное изречение Анаксагору:

— Зачиная их, я знал, что они родятся смертными.

Зенон Элейский, ученик Парменида, вошел в историю как изобретатель диалектики[2] — искусства вести диспут, пользуясь аргументами соперника. Его учитель говорил, что мир — единое целое, находящееся в вечном покое. Другие философы смеялись над этим абсурдным тезисом, и Зенону было обидно за учителя.

— По-вашему, это смешно? — спрашивал он. — Ладно, пойдем с другого конца. Выдвинем тезис в защиту движения. Давайте представим, что быстроногий Ахилл решил посоревноваться в беге с самым медленным существом на земле, черепахой. Предположим, что герой сразу дал черепахе фору. И все, он проиграл. Ведь пока Ахилл преодолевает отрезок, который отделяет его от черепахи, она успевает продвинуться вперед на некое расстояние. Вот почему Ахилл никогда ее не догонит.

Как-то раз, когда Зенон в очередной раз взялся доказывать, что движения не существует, Антисфен (по другой версии Диоген) принялся ходить вокруг него. Зенон не выдержал:

— Сделай милость, прекрати, постой спокойно хоть минутку.

— Ах вот оно как! А кто с пеной у рта доказывал, что движения нет? — торжествовал Антисфен.

Да, недаром говорят, что изобразить движение можно только двигаясь. Разумеется, Зенон не мог считать, что все в мире и вправду неподвижно, он лишь подчеркивал недоказуемость обратного утверждения.

Аргументы Зенона легли в основу теории бесконечности пространства, с энтузиазмом подхваченной философами будущих поколений и доведенной ими до полного абсурда. Кто только не пытался толковать знаменитую Зенонову апорию. К ее доказательству приложили руку Аристотель, Декарт, Лейбниц, Гоббс, Милль, Кантор, Бергсон, Бертран Рассел. И это далеко не полный список.

Агустин Гарсиа Кальво в «Чтениях о досократовой философии» предложил считать парадокс Зенона «выражением непреодолимого противоречия между двумя потребностями, которые мы испытываем одновременно: потребностью в движении и потребностью в покое».

Современная математика предлагает систему вычислений, которая не оставляет от Зеноновой апории камня на камне. Беда в том, замечает Кальво, что эту систему придумали специально для того, чтобы опровергнуть Зенона.

Как бы то ни было, упорная черепашка вот уже двадцать пять столетий, пыхтя, ползет по дороге Рафаэль Санчес Ферлосио посвятил ей прелестную сегидилью:

По элейской дороге бредет черепаха, тащит свой дом на себе которую уж тысячу лет.

Зеноном зовусь я.

Увидите Ахиллеса,

Скажите ему, пусть прибавит шагу.

В V веке до н. э. появились софисты. Среди них выделялись Горгий и Протагор. Софисты не верили в существование абсолютной истины и гордились тем, что могут доказать любой тезис, а через минуту — другой, прямо ему противоположный. Любое утверждение могло оказаться правдивым и в то же время лживым. Неудивительно, что софисты налегали на риторику. В нравственном отношении они были релятивистами и полагали, что в мире нет ничего заведомо дурного или доброго. То же относилось и к справедливости: что справедливо в Афинах, недопустимо в Спарте, и наоборот.

Релятивистский взгляд на правосудие присущ не только софистам. Вспомним арабскую притчу, словно заимствованную у какого-нибудь античного автора (возможно, так оно и было).

Двое бывших друзей, повздоривших между собой, явились к кади и потребовали правосудия.

Один из них изложил дело следующим образом:

— Мой друг оказался предателем. Он ворвался в мой дом, пока меня не было, украл у меня осла и деньги и надругался над моей женой. Я хочу, чтобы его наказали по справедливости.

Кади ответил:

— Ты прав.

Тогда обвиняемый выступил в свою защиту:

— Все было совершенно не так: осла я не крал, он мой, я дал его другу взаймы, а тот не хотел отдавать. И денег он мне задолжал. А что касается его жены, то мы действительно занимались любовью, но она сама меня соблазнила, поскольку муж не уделяет ей внимания. Мой бывший друг застал нас врасплох и жестоко меня избил.

Кади изрек:

— И ты прав.

— Как же так? — возмутился истец. — Ты ведь только что сказал, что прав я.

— Верно, — согласился кади. — И в этом ты тоже прав.

Демокрит Абдерский придерживался теории атомизма. Согласно ей, мир состоит из атомов, невидимых частиц, которые постоянно перемещаются в пустоте. Эта теория долго не давала покоя философам, а в восемнадцатом веке ей нашли научное обоснование.

Демокрит слыл насмешником и провидцем. Высмеивал он в основном человеческие пороки и слабости, а дар предвидения ему с успехом заменяли наблюдательность и аналитические способности. Как-то раз в гости к философу пришел Гиппократ, а с ним какая-то девушка. Философ приветствовал ее: «Здравствуй, девушка!» Наутро он обратился к гостье по-другому: «Здравствуй, молодая женщина!» Услышав такое, бедняжка пришла в ужас и не знала, куда деваться от стыда: дело в том, что именно в эту ночь она лишилась девственности.

Софисты по праву слыли знатоками законов. Тот, кто хочет достичь успехов в публичных диспутах, должен хорошо разбираться в риторике и юриспруденции. Софисты блестяще знали обе дисциплины и потому выходили победителями в любых спорах.

Разумеется, они охотно делились своими знаниями со всеми желающими и, можете не сомневаться, брали за свои уроки недешево. Обучение у самого Протагора стоило так дорого, что позволить его могли себе только богачи. Однажды он согласился взять в ученики небогатого юношу по имени Эватл, условившись, что тот сразу внесет половину платы, а вторую отдаст, когда выиграет свой первый диспут. Однако, пройдя обучение, Эватл вовсе передумал участвовать в диспутах. Неблагодарный ученик решил обмануть Протагора. Разгневанный наставник вызвал Эватла на суд. Ответчик выдвинул в свою защиту немудрящую, но неотразимую аргументацию:

— Если ты выиграешь дело, значит, ты плохо меня обучил, и я имею полное право не платить тебе вовсе; если же выиграю я, условия нашего договора избавят меня от уплаты.

Протагор ответил:

— Ничуть не бывало. Если я выиграю, судьи обяжут тебя расплатиться со мной, а если выиграешь ты, наш договор вступит в силу.

Современник софистов Сократ искренне полагал, что человека можно научить добродетели. В отличие от софистов он не брал платы за свои уроки и считал, что моральные законы должны быть общими для всего человечества. Уроки Сократа напоминали дружескую беседу, во время которой учитель задавал вопросы, призванные направить мысли учеников в нужное русло. В таких беседах родилась знаменитая Сократова ирония: искусство ставить вопросы так, чтобы собеседник начал сомневаться в давно известных прописных истинах. Повстречав знаменитого военачальника, философ спросил у него, что такое храбрость. Полководец отлично это знал, но, пытаясь сформулировать ответ, понял, что всю жизнь ошибался.

Ирония Сократа переворачивала привычные вещи с ног на голову. Кто-то сравнил его с художником Пузоном. Когда тому заказали изображение павшей лошади, художник написал коня, летящего галопом, а возмущенному заказчику предложил перевернуть холст, чтобы получилось, будто лошадь барахтается на земле.

Греки называли оракулом святилище, в котором предсказывали будущее. Жрецы из этого святилища тоже звались оракулами.

Самым почитаемым было святилище в Дельфах. Желающие узнать будущее стекались туда со всей Греции. Друг Сократа Керефонт спросил у богов, кто самый мудрый человек на земле и получил ответ: Сократ.

Услышав об этом, философ заметил, что истинная мудрость состоит в признании своего невежества: «Я знаю, что ничего не знаю».

Ученики боготворили Сократа. В их числе были Платон, Аристипп и Антисфен, которым в будущем предстояло самим стать прославленными мыслителями.

Куда меньше почтения выказывала философу его жена Ксантиппа. Сократ утверждал, что выбрал ее специально, дабы научиться владеть собой. Ницше в свое время желчно заметил, что человечество должно поставить Ксантиппе памятник: это из-за нее Сократ не сидел дома, наслаждаясь теплом родного очага, а с утра до вечера слонялся по улицам, совершенствуясь в искусстве диалога и обдумывая свои теории.

В один прекрасный день, устав от бесконечного зудения своей женушки, Сократ вышел из дома и присел на скамейку под окном. Но Ксантиппа не успокоилась и выплеснула на голову мужу таз с помоями. Отряхиваясь, Сократ благодушно прокомментировал:

— Неудивительно, что пошел дождь. После такой-то грозы.

Один гончар спросил Сократа, жениться ему или остаться холостяком. Философ ответил:

— Ты в любом случае пожалеешь.

Прогуливаясь по рынку, Сократ повторял:

— Подумать только, сколько товара… Который совершенно мне не нужен.

Однажды Сократ ждал гостей к ужину, а еды в доме было совсем мало. Ксантиппа, по обыкновению, ворчала:

— Какой позор! Что о нас подумают!

Сократ попытался успокоить жену:

— Не волнуйся. Если наши гости привыкли есть мало, еды хватит. А если они обжоры, нам все равно не накормить их досыта.

Сократа предупредили, что его сосед плохо о нем говорит. Философ произнес:

— Ничего удивительного, говорить хорошо он так и не научился.

Сократа приговорили к смерти за оскорбление богов и совращение молодежи. Суд был неправедным: влиятельные враги философа нашли способ расправиться с ним.

Друзья Сократа разработали план побега и даже подкупили стражников, но узник отказался бежать, заявив, что не посмеет проявить непочтение к закону. Философ до последней минуты сохранял присутствие духа и старался ободрить близких. Ксантиппа стенала и выла, повторяя, что ее дорогой муж умирает безвинно. Сократ поинтересовался:

— А ты предпочла бы, чтобы меня казнили за дело?

Сократ (ок. 469 г. до н. э. — 399 г. до н. э.)

Заповеди в практическом применении

Нравственную доктрину Сократа называют моральным интеллектуализмом. Философ полагал, что для исправления морали достаточно разъяснить людям, что есть добро, а что — зло. Невежество — вот причина дурных поступков и корень бед человечества.

Однако истинные намерения человека не стоит путать с его высказываниями. Мы слишком часто говорим то, во что не верим, и не говорим того, во что верим. Сколькие из нас на словах любят своих ближних, в душе желая им зла.

Пропасть, лежащая между нашими намерениями и поступками, на самом деле пролегает между тем, во что мы действительно верим, и тем, во что, мы говорим, верим на словах.

Проще говоря, грош цена морали, если ее не применяют на практике. Один фабрикант долго рассказывал Марку Твену о своих высоких нравственных установках и в конце концов признался, что собирается отправиться на Святую землю и подняться на гору Синай, чтобы на вершине прочесть вслух десять заповедей. На что Марк Твен заметил:

— А не проще ли эти заповеди соблюдать?

Фиги и теория соприкосновения

Легенда гласит, что однажды ночью Сократу приснился дивно красивый молодой лебедь, с прекрасной песней взлетевший в небеса. Когда наутро философу представили Платона, он воскликнул: «Вот лебедь из моего сна!» И недаром: Платон (его настоящее имя было Аристокл, Платон же прозвище, которое он получил то ли за широкие плечи, то ли за могучий лоб) сам сделался великим философом.

Платон обеспечил философию парадоксами, противоречиями и темами для споров на много веков вперед. Особенно острую полемику и по сей день вызывает теория Идей. Согласно ей, идеи — это субстанции, существующие вне человеческого разума и неощутимые для человеческих чувств. Если бы существовала лишь та реальность, которую мы можем ощутить, в мире не осталось бы ничего постоянного, ведь наши ощущения все время меняются, а с ними меняются и знания. Единство мира поддерживают идеи, нематериальные и неизменные источники истины.

Диоген Синопский (выдающийся представитель киников, о которых мы поговорим позже) не упускал случая поиздеваться над Платоном. «Кубки — это кубки, — говорил он, — стол — это стол, а никаких идей я что-то не вижу». На это Платон с усмешкой замечал:

— Что поделать, узреть их дано не всем.

Согласно теории Платона, наполняющие наш мир вещи — земные отражения идей. Они соприкасаются с идеями, но не равны им. Так, прекрасная женщина отчасти соприкасается с идеей Красоты, но не воплощает ее полностью; домашний очаг соприкасается с идеей Огня, и так далее. Как-то раз Диоген, обожавший высмеивать Платона, подвинул к нему миску с фигами и сказал:

— Ты можешь с ними соприкоснуться.

Платон принялся жевать спелый плод и потянулся за другим, но Диоген отодвинул миску:

— Я сказал: соприкоснись, а не лопай.

Гордость против гордости

Отношения между Платоном и Диогеном трудно было назвать дружбой. Диоген постоянно дразнил и подначивал Платона. Впрочем, он всех постоянно дразнил и подначивал. Как-то в дождливый день он заявился к Платону домой и, топая по ковру грязными ногами, возвестил:

— Так я топчу гордость Платона.

— Ага, — откликнулся Платон, — попираешь мою гордость своей.

Вкус теорий

Платон (428 г. до н. э. — 347 г. до н. э.)

Платон всегда интересовался политикой. Он считал, что государством должны управлять философы, ибо только мудрость может обуздать порок. Из-за неурядиц в Афинах и происков врагов Платону трижды приходилось бежать на Сицилию, но это путешествие никогда не кончалось добром. В первый раз он попал в плен к работорговцам и оказался на невольничьем рынке. К счастью, философа кто-то узнал, выкупил и вернул ему свободу. С сиракузским диктатором Дионисием Первым у Платона отношений не сложилось. По слухам, правитель был причастен к пленению вольнолюбивого философа. Платон был сторонником жесткой, но просвещенной власти и терпеть не мог диктаторов, ставящих собственное благо выше народного. Во время аудиенции раздраженный Дионисий бросил философу:

— Твои слова приторные, как мед.

— А у твоих привкус тирании, — бесстрашно ответил Платон.

Киренские коты

Основатель Киренской школы Аристипп видел смысл человеческого существования в земных наслаждениях и призывал жить сегодняшним днем, ибо, как он полагал, ни прошлого, ни будущего в действительности нет.

Киников Аристипп не слишком почтительно называл псами, киренцев же, в том числе и самого себя, причислял к кошачьей породе. Коты живут за счет хозяев, но сохраняют независимость и не боятся, если надо, выпустить когти. Киренаики Почитали правителей, не теряя достоинства, и глубоко презирали рабский дух. К ним подошел бы афоризм Станислава Ежи Леца: «Жил на свете мудрец, который низко кланялся королю, не упуская случая показать зад его лакеям».

Богатые невежды

Аристипп был частым гостем во дворце тирана Дионисия и не считал зазорным время от времени просить правителя о вспоможении. Как-то раз Дионисий не без сарказма поинтересовался, отчего философы так любят гостить у богачей, а те в свою очередь, не спешат навещать мудрецов. На это Аристипп ответил:

— Просто мудрецы, в отличие от богачей, знают, чего им не хватает.

Каждому по потребностям

Дионисий любил бывать в компании философов и не забывал делать им щедрые подарки. Однажды он подарил Аристиппу большой кошель, набитый золотом, а Платону — новую книгу. Когда знакомый Аристиппа возмутился подобной несправедливостью, философ невозмутимо заметил:

— Мне нужны деньги, а Платону — книги.

Уши тиранов

Как-то раз Аристипп пришел к Дионисию просить за своего друга и, чтобы смягчить сердце жестокого правителя, пал перед ним ниц. Многим это не понравилось, но Аристипп, неплохо разбиравшийся в нравах сильных мира сего, спокойно ответил:

— Что поделать, у тиранов уши на ногах.

Два осла в одном доме

Один человек попросил Аристиппа взять в ученики его сына. Философ согласился, но потребовал за обучение пятьсот драхм, весьма серьезную по тем временам сумму.

— За эти деньги я могу купить осла! — воскликнул возмущенный папаша.

— Купи, у тебя будут целых два, — парировал Аристипп.

Постыдные наклонности

Аристипп любил бывать у знаменитой гетеры Лаис. Однажды его молодой спутник оробел и застыл на пороге, не решаясь войти. Аристипп ободрил юношу:

— Прийти в дом свиданий не стыдно, стыдно не найти выход.

Делитесь радостью

Когда Аристиппу говорили, что его подруга Лаис принимает других мужчин, тот неизменно отвечал:

— Я плачу за удовольствие, а не за го, чтобы мешать другим его получать.

То, чего лучше не слышать

Когда один из недругов Аристиппа принялся осыпать его проклятиями прямо посреди улицы, философ молча развернулся и пошел прочь.

— А, так ты решил сбежать? — крикнул враг ему вслед.

— В твоей власти оскорблять меня, а в моей власти — не выслушивать твои оскорбления, — спокойно ответил мудрец.

Большая потеря

Как-то раз Аристипп плыл по морю в Коринф. Ночью разразилась буря, корабль швыряло по волнам, мачты скрипели, и философ не на шутку струхнул. Заметив, как он напуган, один из путешественников заметил:

— Странная штука жизнь! Я, человек простой и необразованный, боюсь смерти меньше, чем ты, признанный мудрец.

Аристипп ответил ему так:

— Согласись, если мы оба умрем, это будут неравноценные потери.

Эпитафия

Аристипп просил, чтобы на его надгробии написали: «С тем, кто здесь лежит, вы еще встретитесь».

Ярмарка дыр

Ученик Сократа Антисфен высоко ценил нравственные установки своего учителя, в особенности презрение к материальным благам. Многие историки считают, что именно Антисфен стал истинным наследником Сократовой философии; правда, другие утверждают, что он лишь повторял слова наставника и бездумно подражал его манере. Сам Сократ порицал ученика за тщеславие. Когда Антисфен облачился в лохмотья, чтобы продемонстрировать равнодушие к богатству, его учитель едко заметил:

— Антисфен, сквозь дыры в твоем хитоне видна тщета мирской славы.

Ослы в ассамблее

Антисфен основал школу киников (в честь гимнасия[3] Киносагрос, что в переводе означает «быстроногий пес»), философское течение, видевшее своей целью критику общественных устоев. Киники были известны скандалами и провокациями. В один прекрасный день Антисфен явился в ассамблею и предложил проголосовать за то, чтобы отныне считать всех ослов лошадьми. Когда присутствующие спросили, как он додумался до такой нелепицы, философ ответил с невинным видом:

— А разве вы не проголосовали за то, чтобы считать себя болванами?

Мирская слава

Антисфен не очень хорошо относился к людям, считал их лживыми и лицемерными. Услышав, как сограждане превозносят его, философ пришел в ужас:

— Что за страшное преступление я совершил, если заслужил такую похвалу?

Хуже ворон

Антисфен любил повторять, что льстецы хуже ворон, поскольку те, по крайней мере, питаются падалью, а не живыми людьми.

Желчь Платона

Последователи Сократа не очень-то жаловали друг друга. Антисфен и Платон постоянно друг друга подначивали. Когда Платон заболел, Антисфен пришел его проведать и увидел на полу таз, в который больного только что вырвало.

— Было бы лучше, если бы ты исторгнул не только желчь, но и спесь, — прокомментировал киник.

Аккомпанемент

На пиру один из гостей спросил:

— Антисфен, почему ты нам не поешь?

Тот отозвался ему в тон:

— А почему ты не играешь мне на флейте?

Воспоминания, записанные в душе

Бедолаге, который горько оплакивал потерю табличек со своими воспоминаниями, Антисфен назидательно сказал:

— Если бы твои воспоминания были, как подобает, записаны у тебя в душе, ты никогда не потерял бы их.

Как только придет корабль

Подобно софистам, Антисфен брал плату за свои уроки. Рассказывают, что сын богатого понтийца попросил философа взять его в ученики, а заплатить обещал, как только придет корабль его отца, груженный солью. Вместо ответа киник потащил юношу в лавку и велел насыпать большой мешок муки. Когда торговка потребовала денег, Антисфен ответил:

— Этот парень заплатит тебе, как только придет корабль, груженный солью.

Долой учеников

Антисфен вообще не любил учеников. Ворчал, что они будто чирей на заду, а бывало, что и прогонял их палкой. Когда его спросили почему, он ответил:

— Я пользую их тем же снадобьем, что и лекари больных.

Настырный ученик

Палка Антисфена не испугала некоего Диогена Синопского. Он прямо заявил суровому наставнику:

— Бей, сколько хочешь, я никуда не уйду, пока не научусь хоть чему-нибудь.

Анестезия или эвтаназия

Говорят, в конце жизни Антисфен страдал от многочисленных недугов, и верный Диоген самоотверженно ухаживал за старым учителем.

— Где мне найти избавление от этих мук? — возопил обессилевший киник.

— Вот оно, учитель, — ответил Диоген, обнажая кинжал.

— Дурак, — проворчал Антисфен, — я хочу избавиться от мук, а не от жизни.

Диоген-пес

Диоген Синопский жил в бочке и не имел никаких пожитков, кроме плаща, холщовой сумы, посоха и ковша (от которого, он, впрочем, отказался, когда увидел, как мальчишки пьют воду из реки, сложив ладони «лодочкой»).

Диогена прозвали псом, и не только потому, что этот философ и его единомышленники собирались в гимнасии под названием Киносаргос, но еще и за то, что он знать не хотел никаких правил приличий и вел себя так, словно взял за модель для подражания уличного пса.

Разумеется, бесстыдные выходки Диогена были чистым эпатажем и провокацией; таким образом он призывал окружающих избавиться от гнета корысти и предрассудков, напомнить, что человек — существо природное и прежде всего должен подчиняться законам природы, а потом уже всем остальным.

Как-то на пиру, чтобы посмеяться над Диогеном, ему кинули кости, словно настоящему псу. Глодать кости киник не стал, он задрал ногу и помочился на них по-собачьи. В другой раз его окружила компания развеселых юнцов и принялась дразнить: «Эй, пес, не кусай нас!» Диоген откликнулся:

— Не бойтесь, псы капусту не едят!

Диоген Синопский (ок. 412 г. до н. э. — 323 г. до н. э.)

Бесперая птица

Как я уже говорил, Платон с Диогеном недолюбливали друг друга и не упускали случая обменяться колкостями. Платон называл человека «бесперой птицей». Услышав это определение, Диоген показал публики ощипанного петуха, заявив:

— Вот человек в представлении Платона.

Свободный человек самодостаточен

Как-то раз Диоген мыл в ручье зелень, перед тем как ее съесть. Мимо проходил Аристипп, тот самый, что пользовался особым расположением тирана Дионисия. Увидев, чем занят киник, он участливо заметил:

— Эх, Диоген! Тебе бы смирить гордыню и подружиться с Дионисием, глядишь, и не пришлось бы мыть зелень себе на обед.

Диоген ответил:

— Посмотри на это с другой стороны: если бы ты умел мыть зелень, тебе не пришлось бы искать дружбы Дионисия.

Туманные предсказания

Греки, как вы помните, были помешаны на предсказаниях будущего и толпами ломились в храмы, чтобы узнать у прорицателей свою судьбу. Как правило, предсказания выходили настолько туманными, что их можно было толковать как душе угодно. Когда Диогена Синопского вместе с его отцом объявили фальшивомонетчиками и призвали на суд, киник заявил, что не мог ослушаться бога Аполлона, который сказал ему через оракула: «Ты рожден изменить жизнь своей страны». Вот Диоген и решил, что новые деньги будут неплохим почином для перемен.

Как ни странно, суд такие оправдания не впечатлили, и философа приговорили к изгнанию. На прощание он сказал своим соотечественникам:

— Вы изгоняете меня. Что ж, а я приговариваю вас до конца дней своих оставаться в нашей стране.

Неподдающийся

Спустя несколько лет, когда кто-то напомнил Диогену о преступном прошлом, тот спокойно ответил:

— В ту пору я был точь-в-точь как ты сейчас; разница между нами лишь в том, что тебе таким, как я сейчас, не стать никогда.

Против течения

Диоген имел привычку приходить в театр к концу представления, проталкиваясь сквозь толпу идущих прочь горожан. Когда у философа спросили, что ему за охота двигаться против течения, Диоген ответил:

— Собственно говоря, я только этим всю жизнь и занимаюсь.

Мертвым не больно

Когда у Диогена спросили, надо ли бояться смерти, он ответил, предвосхитив знаменитое изречение Эпикура:

— Зачем же ее бояться? Мертвые ничего не чувствуют и, главное, не могут снова умереть.

Ничего, кроме солнца

Легенда гласит, что Александр Македонский чрезвычайно высоко ценил Диогена. Когда они наконец встретились, полководец отрекомендовался:

— Я Александр, великий царь.

— А я Диоген, великий пес.

Когда Александр поинтересовался, отчего все зовут его псом, философ ответил:

— Я служу добрым, лаю на равнодушных и кусаю злых.

Александр хотел по-царски одарить Диогена и разрешил ему просить все что угодно.

Тогда Диоген попросил:

— Отойди в сторону, пожалуйста, ты закрываешь мне солнце.

Кто боится Александра Македонского?

Когда Александр спросил у Диогена, отчего тот ни капли его не боится, киник поинтересовался в ответ:

— А какой ты человек, плохой или хороший?

— Конечно, хороший, — пожал плечами царь.

— Так чего же тебя бояться? — удивился философ.

Самое грязное место в доме

Один богач пригласил Диогена в свой роскошный дом, где все сияло чистотой. Диоген прочистил горло и харкнул прямо в лицо хозяину.

— Ты сдурел? — в бешенстве воскликнул богач.

— Просто это единственное грязное место в доме, — скромно ответил киник.

Надежная защита

Как-то раз Диоген отправился посмотреть, как тренируются лучники. Один стрелок никак не мог попасть в цель. Заметив это, философ расположился прямо перед мишенью.

— Ты что, я могу тебя убить! — перепугался лучник.

— Вряд ли, — ответил Диоген. — Судя по тому, как ты стреляешь, туда, где я сижу, стрела точно не попадет.

Смелая самокритика

Один человек, у которого в Афинах была весьма дурная репутация, повесил на дверях своего дома табличку: «Да не войдет сюда плохой человек». Прочитав ее, Диоген ужаснулся:

— Неужели хозяину дома придется ночевать на улице?

Время для обеда

У Диогена спросили, когда лучше всего приниматься за еду. Он ответил:

— Если ты богат, когда пожелаешь; если беден — когда сможешь.

Почитай отца своего

Увидев, что сын гетеры кидает камни в прохожих, Диоген крикнул:

— Мальчик, остерегайся кидаться в незнакомцев, ведь любой из них может оказаться твоим отцом.

Посреди площади

Диоген ел, пил и справлял нужду, где считал нужным. Когда у него спросили, почему он жует свой обед прямо посреди площади, философ ответил:

— Потому что голод настиг меня именно посреди площади.

Грязевые бани

Однажды Диоген пришел в баню и уже хотел было начать мыться, но чан оказался таким грязным, что философ поинтересовался у банщика:

— А где моются после твоей бани?

Похититель плащей

Повстречав в бане человека, которого подозревали в краже одежды, Диоген спросил:

— Ты пришел раздеваться или одеваться?

Проклятие имени

Узнав, что некто по имени Дидим (что в переводе означает «тестикул») был уличен в прелюбодеянии, Диоген хмыкнул:

— Этот Дидим заслуживает, чтобы его повесили за собственное имя.

Добрые статуи

Как-то раз Диогена застали за странным занятием: он просил милостыню у статуи.

— Что ты делаешь? — спросили зеваки.

— Пытаюсь привыкнуть к тому, что люди, у которых я прошу подаяния, превращаются в статуи, — объяснил философ.

Поставь себя на их место

Когда у Диогена спросили, отчего люди охотно подают милостыню нищим, но не спешат помогать деньгами бедным философам, он ответил так:

— Любой из нас боится в один прекрасный день оказаться нищим, но мало кто способен вообразить себя философом.

Запоздалое предупреждение

Как-то раз прохожий задел Диогена поленом, которое нес на плече, и крикнул:

— Берегись!

Киник удивился:

— Теперь-то зачем? Или ты собираешься ударить меня снова?

Рынок Диогена

Однажды Диоген попал в плен к чужеземцам и оказался на невольничьем рынке. Когда надсмотрщик спросил у философа, что тот умеет делать, Диоген ответил:

— Я умею повелевать. Посмотрим, не захочет ли кто-нибудь купить себе хозяина.

Цвет добродетели

Увидев, как один юноша зарделся от смущения, Диоген похвалил его:

В добрый час, отрок, то цвет добродетели.

Самый страшный зверь

Когда у Диогена спросили, какой зверь кусается больнее всего, он ответил:

— Из диких — клеветник; из домашних — льстец.

Фонарь Диогена

Диоген полагал, что общественные устои искажают человеческую природу. Рассказывали, будто он имел привычку средь бела дня бродить по Афинам с зажженным фонарем в поисках человека. Однажды философ принялся кричать:

— Люди! Люди! — А когда вокруг собралась толпа, презрительно поморщился: — Я звал людей, а не отбросы.

Бочка Диогена

Диоген, как мы знаем, жил в бочке. Когда на Коринф наступало войско Филиппа Македонского и в городе поднялась паника, философ принялся с грохотом катать свою бочку по улицам. Когда у него спросили, что он творит, Диоген ответил:

— Да вы все носитесь как угорелые, вот мне и стало неловко просто так сидеть.

Могильщики найдутся

— У тебя нет ни семьи, ни слуг, — посочувствовал кто-то Диогену. — Кто пойдет за твоим гробом?

— Тот, кто захочет прикарманить мои пожитки, — ответил Диоген.

Собачья преданность

О смерти Диогена говорят разное. По одной версии, он погиб от укуса шмеля, по другой — его разорвали собаки. Кое-кто утверждает, будто философ умер по собственной воле, перестав дышать. Легенда гласит, что перед смертью он произнес:

— Бросьте мое тело собакам, мы с ними друг к другу привыкли.

Достойные оппоненты

Ученика Диогена Кратета прозвали Входи-Не-Заперто за привычку без приглашения заглядывать в чужие дома, чтобы изречь одну из своих максим. Еще он обожал шататься по домам свиданий, задирая их обитательниц. Девицы, конечно, тоже за словом в карман не лезли. Когда у Кратета спросили, зачем ему это, он ответил:

— Я совершенствуюсь в искусстве ведения диспутов. Думаете, с философами приятней спорить, чем с блудницами?

Flatus vocis[4]

Диоген Лаэртский рассказывает, что Кратет отличался рассеянностью, часто пропускал мимо ушей слова собеседников и отвечал невпопад. Один из его знакомых в сердцах бросил:

— Ты, Кратет, большой мастер говорить, но не то, что от тебя хотят услышать.

Сколько можно философствовать

Когда ученики спросили Кратета, до каких пор будет существовать философия, тот ответил:

— До тех пор, пока ослам будут нужны погонщики.

В мире слишком много Александров

Войска Александра Македонского разрушили родной город Кратета Фивы. Когда царь спросил философа, хочет ли он, чтобы Фивы отстроили заново, Кратет ответил:

— А зачем? Рано или поздно придет очередной Александр и снова их разрушит.

Право оплеухи

Красавица Гиппархия, сестра ученика Кратета Метрокла, безумно влюбилась в учителя своего брата. Философ был некрасив и горбат, но девушку это не остановило. Эта удивительная пара не признавала никаких норм приличий (например, предавалась любви в людных местах) и часто шокировала публику вызывающим поведением и хлесткими речами. Однажды Гиппархия спросила Феодора:

— Ты стал бы осуждать человека, который сделал с тобой то, что ты сам мог бы с собой сделать?

— Конечно нет, — ответил Феодор.

— В таком случае, — заявила Гиппархия, — ты не станешь осуждать меня за то, что я собираюсь сделать.

И влепила Феодору пощечину.

Оптимальная сумма

Киники были аскетами и не брезговали просить подаяния. Один из них обратился к царю Антигону:

— Дай мне хотя бы драхму.

— Я был бы рад, да не могу, — ответил Антигон. — Дав тебе всего одну драхму, я уроню свое царское достоинство.

— Так дай мне три драхмы.

— Но, взяв их, ты уронишь свое достоинство философа.

Мегарская школа

Философы Мегарской школы, основанной Евклидом Мегарским (которого не стоит путать со знаменитым математиком), были последователями Сократа и Парменида и уделяли особое внимание логике. На отсутствие чувства юмора мегарцы обыкновенно не жаловались. Один из них невзначай поинтересовался у стоика Зенона, перестал ли тот бить своего отца. Бедолага Зенон оказался в весьма щекотливом положении: скажешь да, получится, что ты бил его раньше, ответишь отрицательно — признаешь, что не перестал.

Питомец Мегарской школы Евбулид Милетский считается автором нескольких забавных парадоксов. Он утверждал, что, произнося слова «Я лгу», человек лжет и говорит правду одновременно. Говорит правду, потому что признается во лжи, а лжет потому, что, признаваясь в этом, на самом деле говорит правду. Еще Евбулиду приписывают известный парадокс рогоносца:

«У тебя есть то, чего ты не терял.

Ты не терял рогов.

Следовательно, у тебя есть рога».

Истина Аристотеля

Аристотель был лучшим учеником Платона, во многом превзошедшим своего учителя. Он соглашался с Платоном далеко не во всем, а теорию Идей и вовсе отвергал. Аристотель полагал, что в мире не может быть никаких сущностей, недоступных для человеческих чувств. Выбирая между убеждениями и верностью учителю, философ заключил:

— Платон мне друг, но истина дороже.

Если верить легенде, Платона эти слова привели в бешенство. Он заявил ученикам:

— Наш Аристотель ведет себя как несмышленый младенец, лягающий мать, которая дала ему жизнь.

Мимо цели

Аристотель и Платон много спорили, но никогда не строили козней за спиной друг у друга, хотя сами постоянно становились жертвами сплетен и заговоров. Когда Аристотелю указали на такого клеветника, философ безмятежно заметил:

— Он оскорбляет меня за глаза, и его стрелы не попадают в цель.

Пустые слова

Один шарлатан, выдававая себя за философа, попытался дискутировать с Аристотелем. Потерпев поражение, он принялся осыпать великого мыслителя оскорблениями. Аристотель сохранял ледяное спокойствие. В конце концов незадачливый философ не выдержал:

— Тебя что, совершенно не задевают мои слова?

— Нет, — признался Аристотель. — А о чем ты сейчас говорил?

Аристотель (384 г. до н. э. — 322 г. до н. э.)

Любовь слепа

Однажды у Аристотеля спросили, почему люди охотнее влюбляются в красавцев.

Философ покачал головой:

— Такой вопрос мог задать только слепой.

Золотая середина

Превыше всех добродетелей Аристотель ценил чувство меры, которую полагал золотой серединой между двумя крайностями. Отвага — золотая середина между трусостью и безрассудством. Щедрость — между скупостью и расточительством. Приводя пример двух крайностей, Аристотель говорил, что легкомысленный человек живет так, будто у него впереди целая вечность, а чересчур осторожный — так, будто готовится умереть в любой момент.

Выгода лжецов

У Аристотеля спросили:

— Чего добиваются лжецы?

— Того, что им никто не поверит, когда они скажут правду, — ответил философ.

Сколько зубов у женщин

В отличие от Платона Аристотеля как философа больше всего интересовало устройство окружающего мира. Он не только описал и систематизировал все существовавшие в его время науки и даже составил их родовое древо, но придумал совершенно новую дисциплину — логику, науку о том, как правильно мыслить.

И все же, хотя Аристотель чрезвычайно высоко ценил эмпирическое знание, он зачастую продолжал делать выводы на основе теоретических рассуждений и далеко не всегда проверял свои догадки на практике. Так, философ по какой-то неизвестной причине решил, что у женских особей коз, свиней и людей меньше зубов, чем у мужских. Бертран Рассел заметил по этому поводу:

— Человек дважды был женат, но так и не удосужился пересчитать зубы во рту у жены.

В поисках добродетели

После смерти Спевсиппа основанную Платоном академию возглавил другой его ученик Ксенократ, которого, сказать по правде, никак нельзя было назвать активным человеком (о Ксенократе говорили, что он столь же сильно нуждается в шпорах, сколь Аристотель в тормозах).

Когда царь Спарты Эвдаминад посетил Афинскую академию и поинтересовался, что это за старик сидит в углу с унылым видом, ему ответили, что это сам Ксенократ, великий мудрец, алчущий отыскать истинную добродетель. На это Эвдаминад заметил:

— Надо же, в его-то годы все еще искать добродетель! Боюсь, когда он ее отыщет, для добродетельной жизни у него уже не останется времени.

Хвала бездействию

Пиррон Элидский считается основателем скептицизма, философского направления, последователи которого подвергают сомнению любое суждение об окружающем мире, не отказываясь при этом от поисков истины.

Пиррон не был безумным и ничего не принимал на веру не по вредности натуры, а от желания стать по-настоящему счастливым человеком. Счастье, по его мнению, заключалось в атараксии, полном спокойствии духа. Идею атараксии Пиррон и его учитель Анаксарх почерпнули у гимнософистов, индийских мудрецов, научившихся не замечать боль и лишения. Греки познакомились с их концепцией во время похода Александра Македонского в Индии.

Принцип атараксии лучше всего иллюстрирует забавная история, приключившаяся однажды с нашими философами. Как-то Анаксарх и Пиррон брели через болото. Люди не решались ходить этой дорогой, боялись сгинуть в топи. Философов предупреждали об опасности, но они восприняли предупреждение со свойственным им скептицизмом: «Кто знает, где нас подстерегает настоящая опасность!» — и бесстрашно двинулись в путь. И вот Анаксарх угодил в трясину и начал тонуть. Видя, что его спутника вот-вот засосет алчное болото, Пиррон как ни в чем не бывало пошел дальше. К счастью, Анаксарху удалось спастись. Выбравшись из трясины, он догнал своего ученика и от души похвалил его за хладнокровие и безмятежность духа, достойные истинного скептика.

Роже-Поль Друа и Жан Филипп де Тоннак немного домыслили этот анекдот, приписав Анаксарху такие слова:

— Я не уверен, что эти заболоченные земли и вправду таят опасность, однако не исключаю, что так оно и есть.

Удары судьбы

Зенон Китионский основал стоицизм. Сторонники этой школы собирались в месте, именуемом «раскрашенным портиком», отсюда и пошло ее название, ведь портик по-гречески «стоа». Согласно стоикам, миром правит Вселенский Разум, предопределяющий любое событие. Никто не властен над судьбой.

Судя по всему, раб Зенона был неплохо знаком с его доктриной. Когда его поймали на воровстве, он заявил в свое оправдание:

— Видно, это моя судьба — стать вором.

— Верно, — согласился Зенон. — А еще твоя судьба — отведать кнута.

Слушать больше, чем говорить

Зенон слыл молчуном и терпеть не мог пустой болтовни. Как-то раз он повстречал юношу, который говорил, говорил и говорил без передышки. Зенон долго слушал юнца, но в конце концов не выдержал и перебил:

— Похоже, ты до сих пор не заметил, что нам даны два уха и всего один рот — дабы поменьше говорить и побольше слушать.

Философия для похудения

Зенон Китийский учил хладнокровию, воздержанию и презрению к мирским благам, при этом никогда не испытывал недостатка в учениках. Комедиограф Филемон не уставал удивляться этому обстоятельству: «Какая удивительная философия! Наставник учит голодать, и куча народу ему благоговейно внимает! А кто первым окочурится от голода, тот и есть настоящий стоик!»

Мировая гармония

Зенон считал, что мир устроен рационально. Он объяснял это так: рациональное лучше иррационального, а поскольку ничего лучше нашего мира быть не может, значит, он непременно должен быть рациональным. Философ-логик Алексин не без иронии добавлял, что мир в таком случае еще грамматический и поэтический. Ведь что может быть лучше грамматики и поэзии?

Рот и телега

Хрисипп, которого мы упоминали в прологе, считается одним из самых ярких представителей античного стоицизма, хотя большинство сочинений его утеряно. В отличие от Зенона, интересовавшегося вопросами этики, он отдавал предпочтение логике.

Хрисипп считал, что логика подвластна не только людям, но и животным. Вот собаки, преследуя дичь, выбегают на развилку дорог и автоматически выбирают одну тропу из двух. Можно поду мать, что псы построили разделяющий силлогизм типа: А или Б; не А, значит, Б.

Крисипп обожал играть с логическими построениями и софистикой. Ему приписывают многие парадоксы, в том числе о рогоносце (правда, некоторые историки считают его автором Евбулида Милетского) и знаменитого парадокса о телеге, который звучит так:

«То, что ты говоришь, исходит у тебя изо рта.

Ты говоришь «телега».

Следовательно, телега выезжает у тебя изо рта».

Идеальная супруга

Бион Борисфенский, ученик Теофраста и Ксенократа, был философом-моралистом, которого можно отнести к умеренным киникам. И мастером острого слова. Когда знакомый спросил Биона, какую женщину лучше выбрать в жены, Бион ответил:

— Женишься на красавице — будешь делить ее с другими мужчинами; а выберешь уродину, сам не захочешь на нее смотреть.

Крюк Биона

Однажды Бион попытался соблазнить пригожего юношу, но не добился взаимности. Когда над его неудачей стали смеяться, философ невозмутимо изрек:

— Слишком мягкий сыр крюком не подцепишь.

Мужчины и евнухи

Мало каким философам доставалось столько хулы при жизни и после смерти, как Эпикуру Самосскому. Откровенно говоря, Эпикур и сам был не прочь пройтись по своим коллегам (Платона он величал не иначе как золотарем, поскольку тот считал, что философы принадлежат к «золотой расе», Протагора звал носильщиком, Демокрита — лерокритом, то есть любителем спорить по пустякам, а Аристотеля — продавцом снадобий). И все же скверная репутация, многие века преследовавшая Эпикура и его последователей, совершенно необъяснима. Эпикурейцев обвиняют в том, что они считали главным в жизни погоню за удовольствиями, однако это не совсем справедливо. Эпикур полагал, что лишь умеренное наслаждение способно сделать человека счастливым, пресыщения же следует избегать любыми способами.

Эпикур купил большой сад в Афинах, чтобы поселиться в нем с друзьями и единомышленниками. Туда приходили рабы и свободные граждане, мужчины и женщины, богатые и бедные… Всем хватало места. Школа Эпикура, которую так и называли — Сад Эпикура, вскоре сделалась мишенью для клеветы и всевозможных мерзких слухов (говорили, будто эпикурейцы обжираются, как свиньи, напиваются до смерти и устраивают оргии). Особенно усердствовали стоики, главные соперники эпикурейцев, проповедовавшие прямо противоположные взгляды. Стоик Диотин не поленился написать пятьдесят оскорбительных писем в адрес Эпикура и его учеников. Хотя на самом деле в Саду Эпикура жили скромно и в основном вели философские беседы.

Дурная слава нисколько не мешала эпикурейцам: число их последователей неуклонно росло. Когда Аркесилая (основателя так называемой Средней академии, наследницы Академии Платона, в которой возобладали умеренно скептические взгляды) спросили, отчего к Эпикуру приходит так много народа и еще никто не ушел, тот ответил:

— Потому что из мужчины можно сделать евнуха, но превратить евнуха обратно в мужчину невозможно.

Хоть одень обезьяну в шелка…

Один юнец обожал наряжаться и прихорашиваться и совершенно безосновательно считал себя красавцем. Повстречавшись с Аркесилаем, он игриво поинтересовался, случается ли мудрецам влюбляться.

— Конечно, — ответил Аркесилай, — но фальшивая красота вроде твоей их не привлекает.

Беспристрастные наставники

При Карнеаде в академии окончательно укрепилось скептическое направление. Этот философ на протяжении всей жизни вел яростную полемику с киником Хрисиппом, хоть и признавал, что «без Хрисиппа не было бы Карнеада».

Карнеад утверждал, что детям правителей не дано обучиться никакому искусству, кроме верховой езды, поскольку придворные учителя непременно станут льстить своим подопечным и хвалить их за воображаемые успехи. А лошади все равно кого сбросить в грязь: царского сына или деревенщину.

Дураков везде хватает

Стоики, как известно, верили в предопределение. Потому их так привлекали предсказания будущего. Судьбу нельзя изменить, но ей, по крайней мере, можно взглянуть в лицо.

Свою веру в предсказателей стоики оправдывали тем, что они, предсказатели, были во все времена и у всех народов.

— Еще бы, — возражал на это эклектик Цицерон, живший в первом веке до нашей эры. — Во все времена и у всех народов хватало глупцов.

Неопровержимое доказательство

Как-то раз на приеме у знатного римлянина одна сорокалетняя матрона заявила, что ей всего тридцать лет, а заметив скептические взгляды гостей, призвала в свидетели Цицерона, которого давно знала.

— Разумеется, это правда, — охотно подтвердил Цицерон. — То, что повторяют вот уже десять лет, никак не может быть ложью.

Сложный вопрос

Аристократ Метел Непот презирал Цицерона за плебейское происхождение. Во время очередной стычки он надменно бросил философу:

— Да кто ты такой? Кем был твой отец?

— По вине моей матери, — скромно ответил Цицерон, — мне сложно ответить на этот вопрос.

Правота императора

Скептик Фаворин Арелатский из Новой академии часто спорил с императором Адрианом, но в конце концов всегда соглашался с его мнением. В свое оправдание он говорил:

— Трудно не признать правоту того, кто может послать на ее защиту тридцать легионов.

Объявленный перелом

Скептики, как нам уже известно, культивировали силу духа и презрение к боли. Как-то раз один римлянин по имени Эпафродит решил проверить силу убеждений своего раба Эпиктета (известного древнегреческого философа-стоика, раба, потом вольноотпущенника). Он схватил Эпиктета за ногу и принялся ее выкручивать. Эпиктет мужественно сносил подобное издевательство, лишь повторял время от времени:

— Ты ее сломаешь, как пить дать, сломаешь.

Однако Эпафродит продолжал терзать конечность своего раба, пока кость, как и следовало ожидать, не треснула.

Эпиктет прошипел сквозь зубы:

— А я тебя предупреждал.

Плотин против портретов

В III веке Плотин развивал идеи неоплатонизма, пытаясь примирить рациональное начало философии с религиозным мистицизмом.

Плотин был первым в ряду знаменитых аскетов и мистиков. Его верный ученик и биограф Порфирий писал, будто философ «стыдился того, что имеет телесную оболочку». Впрочем, в другом месте Порфирий проговаривается, что, будучи уже восьми лет от роду, Плотин частенько наведывался к своей кормилице, чтобы пососать ее грудь, а это, согласитесь, не лучший пример аскетического поведения, хотя защитники неоплатоника скажут, что при помощи подобных практик юный мистик впадал в экстаз.

Плотин видел мир чем-то вроде эманации божества, которое философ называл Единым. Помыслив о самом себе, Единое дает начало Уму или Божественному Разуму, своему воплощению; Ум в свою очередь дает начало Мировой Душе. Мировая Душа, воплощение Ума, пробуждает жизнь в материи. Мир есть нечто иное, как череда воплощений, каждое из которых менее совершенно, чем предыдущее.

Когда близкий друг Плотина Амелий предложил ему заказать портрет у знаменитого художника, философ решительно отказался. Свой отказ он объяснил так:

— Довольно того, что Душа моя томится в столь несовершенной телесной оболочке. Незачем множить воплощения.

В эпоху, когда в Греции возникла философия (а это было в VI веке до нашей эры), в Индии появился Сиддхархта Гаутама, больше известный как Будда. В тридцать лет Будда совершенно неожиданно для себя узнал, что мир — юдоль зла (болезней, старости, бедности…), пришел в отчаяние и бросился искать спасения. Сначала духовные поиски привели его на путь монаха-отшельника, но оказалось, что посты и молитвы к просветлению не приближали. Тогда Сиддхартха перестал умерщвлять плоть и принялся медитировать. Во время медитации под старой смоковницей (деревом бодхи) к нему наконец снизошло просветление. (Будда, собственно говоря, и означает «просветленный».) Ему открылось, что жизнь означает страдание, а страдаем мы, потому что не можем удовлетворить все свои желания. Чтобы спастись, нужно перестать желать, отречься от иллюзии собственного «я». Выбирая между мирскими наслаждениями и монашеским служением, Будда предпочел третий путь. Дурно все, что не ведет к спасению.

Чтобы вам стало понятнее, послушайте одну забавную историю. Как-то раз к Будде пришел монах, за плечами у которого было двенадцать лет отшельничества и строжайшего поста.

— И чего ты этим достиг? — спросил Будда.

— Ну, я, например, научился ходить по воде.

Будда недоуменно пожал плечами:

— А лодки на что?

Предание гласит, что критянин Эпименид (поэт и философ, один из легендарных семи мудрецов, которого по большому счету стоило бы включить и в список семи спящих: Плутарх утверждает, что он провел во сне ровно пятьдесят лет; впрочем, есть версия, что это округленная цифра и на самом деле мудрец благополучно проспал все пятьдесят семь) во время путешествия в Индию встретился с Буддой и спросил:

— Каков, по-твоему, самый лучший вопрос и каков ответ на него?

И Будда ответил:

— Лучший вопрос — тот, который ты сейчас задал, а лучший ответ — тот, который я только что дал.

Однажды какой-то зевака прервал проповедь Будды потоком брани. Будда спокойно выслушал его и спросил:

— Если человеку хотели подарить какую-нибудь вещь, а он ее не принял, кому принадлежит подарок?

— Тому, кто хотел его подарить, конечно, — ответил наглец.

— В таком случае я не принимаю твоих оскорблений, — объявил Будда. — А значит, они по праву достаются тебе.

Согласно буддистской доктрине, наш мир — иллюзия. Все, что в нем есть, — видимость, заблуждение, мираж. За этой видимостью нет никакой объективной реальности, а есть лишь пустота. Однако постичь абсолютную пустоту дано не всем, подлинное видение открывается тому, кто сумел отринуть суету и очистить душу. Рассказывают, что один японский воин, вне себя от радости, прибежал к учителю мудрости и заявил, что познал истину: в мире нет ничего, кроме пустоты. В ответ на это учитель дал ему пощечину и назидательно произнес, глядя, как воин скрипит зубами от обиды и ярости:

— Если вокруг одна пустота, откуда взялось столько гнева?

Будда (623 г. дО 4.3.-544 г. до н. э.)

Нельзя дважды бросить один и тот же камень

Подобно греку Гераклиту, Будда не считал реальность постоянной величиной и полагал, что мир непрерывно меняется. Как-то раз он едва не стал жертвой собственного двоюродного брата Дева-датты. Подлый и завистливый Девадатта пытался расправиться с кузеном, сбросив на него со скалы большой камень. Валун рухнул в двух шагах от Будды, но тот даже не дрогнул. Через некоторое время, повстречав Девадатту, брат приветствовал его как ни в чем не бывало.

Потрясенный Девадатта воскликнул:

— Или ты забыл, что я пытался лишить тебя жизни?

— А к чему мне держать это в памяти? — невозмутимо ответил Будда. — И ты уже не тот, кто бросил в меня камень, и я не тот, в кого он летел.

Тяжелая голова

Как и западные философы, буддистские проповедники любили порассуждать о том, существует наш мир в действительности или только в человеческом сознании.

На эту тему существует забавная притча. «Четверо мудрецов отправились в отдаленный монастырь, чтобы в стороне от суеты подискутировать об истинной сущности нашего мира. Молодой монах, присутствовавший на диспуте, жадно ловил каждое слово мудрецов и наконец осмелился вмешаться:

— Учитель, так ты утверждаешь, что огромный камень у дороги есть порождение твоего мозга?

— Так и есть, — важно ответил учитель.

— Надо же! — восхитился юноша. — Представляю, как тяжело тебе было таскать его у себя в голове».

Формы искушения

Буддисты считают, что главное условие достижения благодати — отказ от желаний. Хотя перебарщивать с этим опасно, наше сознание часто играет с нами недобрые шутки. Об этом повествует знаменитая дзенская притча. «Двое молодых буддистов, только что давших обет, что никогда не прикоснутся ни к одной женщине, повстречали удивительно красивую девушку, которая попросила помочь ей переправиться через реку. Один юноша прошел мимо, не обернувшись, другой сжалился над незнакомкой и перенес ее через реку на руках. Отпустив девицу на землю, он нагнал своего товарища. Оба продолжали путь в молчании, пока тот юноша, чье сердце не дрогнуло при виде красавицы, не удержался и накинулся на друга с укорами:

— Отступник! Как мог ты прикоснуться к женщине, презрев данные тобой обеты? Стыдись! Как мог ты вот так запросто взять ее на руки?

Второй монах ответил:

— Я оставил эту девушку на берегу, а ты до сих пор тащишь ее на плечах.

На голодный желудок

Многие философские и религиозные учения признают аскетизм самым верным средством очиститься от грехов и обрести благодать. Буддисты, хоть и считают, что на пути к просветлению нужно уйти от собственного «я», посмеиваются над теми, кто чересчур истово умерщвляет свою плоть. Рассказывают, что один молодой монах почти неделю воздерживался от пищи. Когда учитель спросил его, для чего так издеваться над собой, юноша ответил, что хотел победить самого себя. Учитель вздохнул:

— Тебе предстоит очень трудный бой. Не знаю, как ты собираешься выиграть его на пустой желудок.

Равнодушие

Буддизм учит пренебрегать страстями и горестями нашего бренного мира, только вот сами буддисты порой пренебрегают этим правилом. По крайней мере, относятся к нему со здоровой долей юмора.

Как-то раз во время прогулки учитель дзен услышал плач и стенания, долетавшие из дома на краю селения. Заглянув в окно, он увидел безутешную родню, собравшуюся у постели только что усопшего главы семейства. Глядя на всеобщее горе, мудрец и сам ударился в слезы.

Один из родственников узнал его и немало удивился:

— Учитель, я думал, ты равнодушен ко всему на свете, даже к человеческому горю.

— Так и есть, — ответил мудрец. — Оттого я и плачу.

Долой метафизику

Будда не любил рассуждать о вопросах метафизики. Он считал, что, размышляя об устройстве мира, человек задает себе неправильные вопросы и находит на них бесполезные ответы. Пустые теории сбивают с пути спасения. «Представьте, что в человека выстрелили из лука, — говорил Будда, — а он, вместо того чтобы попросить товарищей вытащить стрелу и обработать рану, начнет выяснять, откуда эта стрела прилетела и какой у нее наконечник».

Кто-то может и посмеяться над равнодушием буддистов к общим вопросам бытия.

Есть такой анекдот. Ученик спрашивает:

— Учитель, в чем главная тайна нашего мира?

— Молчи, — отвечает наставник. — Если я тебе отвечу, она перестанет быть тайной.

Трава для учителя

Для восточных философских и религиозных концепций характерна вера в переселение душ. Буддисты отрицают само существование души, но считают, что любое существо может после смерти возродиться в новом облике. Об этом с долей юмора повествует один коан.

Ученик спросил учителя, что с ним будет через сто лет, и тот ответил:

— Через сто лет я стану быком и буду щипать сочную травку на берегу тихой речки.

— А нельзя ли мне и тогда быть подле тебя? — спросил ученик.

— Что ж, если ты и впрямь там окажешься, проследи, чтобы мне хватало травы.

Фонарь учителя

У греков был Диоген со своим фонарем, но и на Востоке нет недостатка в историях о фонарях, лампах и прочих светильниках. Вот одна из них.

Учитель с учеником шли куда-то под покровом ночи. Учитель нес фонарь. Ученик отважился спросить:

— Учитель, ты же говорил, что видишь в темноте.

— Так оно и есть, — подтвердил учитель.

— Так зачем тебе фонарь?

— Чтобы те, кто в темноте не видит, на меня не налетели.

Все есть Бог

Пантеизм — это учение, согласно которому все сущее есть Бог. Но если Бог — это всё, почему одни живые существа противостоят другим? Почему они убивают друг друга?

Если Бог — это всё, говорят одни, значит, все вещи в мире тождественны друг другу. Бог есть во всем, возражают другие, но это не означает, что в мире все одинаково. «Не следует принимать змею за веревку, а веревку за змею», — заключает Раймундо Калье, пересказав древнеиндийскую притчу о человеке, неверно истолковавшем постулат о вездесущем божестве. Увидев бегущего слона, этот человек не стал уходить с дороги, хотя погонщик кричал ему: «Поберегись!» «Если Бог — это всё, — подумал наш герой, — стало быть, и я бог, и слон тоже. Не могу же я причинить вред самому себе». Увы, слон думал иначе и чуть не затоптал бедолагу. Через неделю, кое-как залечив сломанные ребра, он явился к своему учителю и пожаловался на слона. Наставник покачал головой:

— Бог — это все, а значит, и ты, и слон, и погонщик, предупреждавший тебя об опасности. Глупец, что же ты не послушал самого себя?

Человек, который считал, что мир нельзя изменить

Китайская философия не монолитна, в ней множество школ и направлений, но попробовать выделить основные тенденции все-таки можно. Например, поиск гармонии и душевного равновесия, восприятие человека как части природы и одновременно части общества, существование на первый взгляд противоположных постулатов, которые не исключают друг друга, а дополняют, и так далее.

Одним из величайших мыслителей, определивших развитие китайской культуры, был Конфуций (который, кстати, тоже родился в VI веке до нашей эры. Получается, что жителей Греции, Индии и Китая одновременно посетило философское настроение). Он полагал, что семейные отношения — модель общественных. Благополучие и семьи, и общества основано на почтении к старшим.

Конфуций считал, что судьба человека во многом зависит от его собственной воли и стремления к добру, и в то же время верил в предопределение. Мы вольны совершать поступки, исходя из добрых или дурных побуждений, учил он, однако результат все равно предопределен.

Один монах заметил с горькой иронией:

— Этот человек говорит, что мир не изменишь, но пробовать все-таки нужно.

Мудрые тоже плачут

Козни врагов вынудили Конфуция бежать из родного города. Ученики последовали за наставником. Путь оказался долгим, провизии было мало, и беглецам приходилось голодать. Один из них, не выдержав, возроптал:

— Учитель, неужели на долю мудрецов выпадают такие страдания?

— Разумеется, — ответил Конфуций. — И только глупцы так легко сдаются.

Сыновняя преданность

Конфуций не уставал повторять, что семья — это маленькая модель государства. Как-то раз он беседовал со знатным чужестранцем, который на все лады расхваливал порядки в своей стране.

— Мы столь высоко ценим добродетель, — рассказывал чужеземец, — что отцы выдают сыновей, когда те совершают преступления, а сыновья — отцов.

— А у нас, — ответил Конфуций, — отцы и сыновья покрывают друг друга. И мы тоже называем это добродетелью.

Семидесятилетний Конфуций

Конфуций считал, что «мудрость — это когда ты знаешь, что знаешь, и не знаешь, чего не знаешь». Еще он говорил:

— В пятнадцать лет я захотел учиться мудрости; в тридцать отыскал Путь; в сорок утратил сомнения; в пятьдесят постиг Небесный Закон; в шестьдесят довел до совершенства слух; а в семьдесят поступал, как велело сердце, и ни разу не ошибся.

Добродетель в хвосте у порока

Однажды правитель государства Вей, при дворе которого Конфуций провел несколько лет, пожелал, чтобы мудрец сопровождал его на прогулке, и приказал ему следовать за своим паланкином. Вместе с правителем ехала его фаворитка Нан-цзе, известная весьма вольным поведением.

Провожая процессию взглядами, люди говорили:

— Смотрите, вон добродетель плетется в хвосте у порока.

Мудрец и черепаха

Китайский философ, один из основателей даосизма, Чжуан-цзы жил в IV веке до нашей эры. О его жизни известно мало. Считается, что он был управляющим лаковой мануфактурой в своем родном городе, но бросил выгодную должность, дабы целиком посвятить себя философии. Молва о великом мудреце дошла до правителя царства Чу, и тот пожелал сделать Чжуан-цзы своим советником. Царские посланники разыскали философа и передали ему лестное предложение, но тот решительно его отклонил, а потом обратился к придворным с такой речью:

— Говорят, ваш царь владеет панцирем черепахи, умершей три тысячи лет назад. Еще говорят, что этот панцирь берегут как зеницу ока, обертывают в тончайшие полотна, а в урочный час разворачивают и предсказывают по нему будущее. Как вы думаете, что предпочла бы сама черепаха: умереть, чтобы ее панцирь сделался священной реликвией, или жить себе спокойно и плескаться в луже?

Царедворцы ответили, что черепаха, вне всякого сомнения, предпочла бы второе.

Тогда Чжуан-цзы произнес:

— Передайте царю, что я тоже предпочел бы еще немного поплескаться в луже.

Китайские тени

Чжуан-цзы полагал, что все наши беды происходят от нашей собственной трусости и глупости, а также полной неспособности понять, как устроен мир. Он рассказывал такую притчу: «Один человек боялся своей тени и следов. Страх его рос день ото дня и вскоре сделался совершенно невыносимым. Тогда этот человек бросился бежать, но чем дальше он убегал, тем больше следов оставалось на земле, да и тень никуда не девалась. Тогда он решил, что бежит слишком медленно, и помчался со всех ног, все быстрее и быстрее, пока не упал замертво. Бедняга, он не знал, что, когда замрешь на месте, тень исчезает и следов больше не появляется».

Кстати говоря, у китайцев было особенное отношение к тени — они страшно боялись ее потерять. Существовало поверье, что в тенях заключены человеческие души. На похоронах люди старались, чтобы их тень не упала на гроб, когда закрывали крышку.

А посему, любезный читатель, убедись, что тень твоя находится под надежным присмотром. И постарайся, чтобы она не упала на эту страницу, когда будешь закрывать книгу.

И вороны должны питаться

Лежа на смертном одре, Чжуан-цзы узнал, что ученики готовят ему пышные похороны. Он призвал их к себе и попросил отказаться от этих намерений. Узнав волю наставника, ученики опечалились, и тогда он обратился к ним с такой речью:

— В земле мое тело пожрут черви и муравьи. Но ведь и вороны любят падаль. И стервятникам надо чем-то питаться. Так не лучше ли отдать меня воронам и стервятникам? Зачем обижать птичек?

Чжуан-цзы, человек-мотылек

Верный последователь даосизма, Чжуан-цзы не уставал восхищаться обилием форм жизни, с интересом следил, как они перетекают одна в другую, и верил, что за этим многообразием кроется единое, вечное и вездесущее начало (тот самый Дао). Но отличить внешнее от сущего порой бывает не просто. Чжуан-цзы говорил:

— Однажды мне приснилось, будто я мотылек, безмятежно порхающий над лугом. Проснувшись, я удивился, что пребываю в человеческом теле. С тех пор я все думаю, кто же я на самом деле: человек, которому снится, что он мотылек, или мотылек, которому снится, что он человек?

Чжуан-цзы (ок. 369 г. до н. э. — 286 г. до н. э.)

Тернистый путь познания

В книге Чжуан-цзы есть знаменитый пассаж о том, как отличить истинное знание от ложного. Автор — скептик в отношении любой догмы — иллюстрирует свои взгляды при помощи весьма поучительной притчи.

Как-то раз одного прославленного китайского мудреца спросили, известна ли ему истина, которой можно поделиться со всеми.

Мудрец удивился:

— Откуда же мне знать такую истину?

— Тогда ты знаешь, что она тебе неизвестна.

— Откуда же мне это знать?

— Стало быть, человек вообще ничего не знает.

— А это откуда известно? — настаивал мудрец. — А может, то, что мы привыкли считать знанием, на самом деле невежество, и наоборот?

Чашка чаю

Нан-ин, японский мыслитель эпохи Мэйдзи, получил письмо от одного профессора, жаждавшего познать буддистскую мудрость.

Нан-ин принял профессора и предложил ему чаю. Наполнив чашку, он не остановился, а продолжал лить и лить, ожидая реакции европейца. Наконец профессор не выдержал:

— Вы разве не видите, что чашка давно полна и чай переливается через край?

Нан-ин ответил:

— Когда чашка наполнена, лить чай дальше нет смысла. Нет смысла и учить буддизму того, чьи взгляды давно сформировались. Если вы вправду хотите учиться, возвращайтесь ко мне с опустошенными мозгами.

Сладкие сны

Многие из нас не придают большого значения снам, не запоминают их и не пытаются вникнуть в их смысл, однако не стоит забывать, что во сне мы продолжаем жить, а значит, можем радоваться или огорчаться как наяву. Иные сновидения бывают такими яркими и захватывающими, что реальности до них далеко (известный испанский эссеист, историк философии Фернандо Саватер утверждает, что во сне скучно не бывает). Так что читателю будет не трудно понять главного героя истории, которую я собираюсь поведать.

— Одному очень бедному китайцу приснилась бутылка рисового ликера. Охваченный сладостным предвкушением, он помчался разводить огонь, чтобы разогреть чудесный напиток. И на этом месте проснулся. Обнаружив, что в действительности никакого ликера нет, бедняк посетовал:

— Эх, голова садовая! Надо было пить его холодным, тогда, глядишь, успел бы до пробуждения».

Продавцы снов

Между реальностью и миром сновидений существует большая разница. Во сне все туманно, странно и неоднозначно, нет привычной логической связи между событиями. И каким бы ярким, правдоподобным ни было бы наше сновидение, интуиция не позволяет нам спутать его с действительностью. Но во все времена находились наивные, неискушенные люди, способные принять сон за реальную жизнь, и порой столь предприимчивые, что даже могли наживаться на своих снах. Так случилось и с танцовщицей, героиней арабской притчи.

«Одна красивая и развратная танцовщица пришла к богатому купцу и сказала:

— Сегодня ночью мне приснилось, что ты целовал и обнимал меня. За удовольствие надо платить, так что пожалуй-ка мне два золотых динара.

Купец, разумеется, платить отказался, но девица оказалась упрямой и потащила его к кади.

Выслушав обе стороны, кади обратился к купцу:

— В известном смысле эта женщина права. Принеси два золотых динара и зеркало.

Купец нехотя повиновался. Кади бросил на стол монеты так, чтобы они отразились в зеркале, и сказал танцовщице:

— Видишь отражение? Считай, что тебе заплатили».

Блаженный Августин живо интересовался категорией времени. Рассуждая, он пришел к интересному выводу: тому, кто знает, что такое время, нет нужды рассказывать об этом другим, тот же, кто пытается объяснить, что это такое, на самом деле ничего не знает. Согласно Августину, если нет мира, нет и времени, поскольку вне мира ничего не изменяется, а время — это и есть изменение. А потому бессмысленно спрашивать, что появилось раньше: время или мир. Господь создал их вместе, в один миг.

По той же причине Августин полагал бессмысленным еще один вопрос, занимавший его современников: что делал Бог, до того как создал мир? В те времена шутили:

— До того как создать мир, Бог был занят созданием ада, чтобы было куда помещать грешников, задающих такие вопросы.

В зрелом возрасте Блаженный Августин интересовался проблемой греха и воздаяния — наверное, потому, что его собственные молодые годы были довольно бурными. В автобиографическом труде «Исповедь» он приводит молитву, которую часто повторял в юности: «Господи, покарай меня за мои грехи, но не сейчас, а попозже».

Для христианской, мусульманской и еврейской философии характерно представление о том, что время для человека и для Бога течет по-разному. Автор книги «Круг лжецов» Клод Карьер рассказывает по этому поводу замечательный анекдот: «Человек просит у Бога денег:

— Боже Всемогущий, пошли мне сто тысяч долларов! Для тебя ведь это ничто! Ты все можешь! Для тебя не существует расстояний, а сто лет — как одна минута! Сто лет как одна несчастная минута! Сто тысяч долларов для тебя что один жалкий цент! Так дай мне один цент, Господи!

И Господь отвечает:

— Подожди минутку…»

Блаженный Августин (354–430)

Тертулиан был одним из величайших апологетов христианства, писавших по-латыни. Он считал, что истинная вера должна быть свободна от доводов разума (не случайно ему приписывают знаменитую фразу «Верую, ибо абсурдно»). Философию Тертуллиан считал вредной ересью. Даже если суждения пары-тройки философов древности, полагал он, совпадают с христианской догматикой, это чистая случайность и ничего больше. Впрочем, ненависть Тертуллиана не была безответной. Философия, по словам историка науки Этьена Жильсона, платила ему той же монетой: «Христианин, зашедший на вражескую территорию, непременно заблудится».

Обеденный стол

Иоанн Скот Эриугена, виднейший христианский мыслитель XI века, был одним из немногих, кто не думал, будто разум и вера противоположны друг другу.

Ирландец по рождению, Эриугена много лет прожил при дворе французского короля Карла Лысого. Философ и монарх были друзьями. Как-то раз, когда они обедали за одним столом, король решил подшутить над Эриугеной и спросил:

— Как, по-твоему, что отделяет Скота от болвана?

Скот невозмутимо ответил:

— Обеденный стол.

Где же Бог?

Согласно воззрениям большинства теологов и христианских философов, Бог вездесущ и всевидящ (но при этом ни в каком виде не присутствует в земном мире).

Однажды эту идею по-своему выразил хасид (сторонник пантеистического течения в иудаизме) Исаак Мейер. Когда Мейер еще был ребенком, кто-то из взрослых предложил ему:

— Я дам тебе флорин, если ты скажешь, где находится Бог.

Мейер ответил:

— Я дам тебе два, если ты скажешь, где его нет.

Онтологический аргумент

В XI веке святой Ансельм Кентерберийский сформулировал знаменитый аргумент в пользу существования Бога. Согласно этому аргументу, существование Бога выводится из идеи Бога, а идея Бога — это идея совершенного существа, настолько совершенного, насколько это возможно. Если есть совершенство, есть и совершенное существо, то есть Бог.

Философы более позднего времени доказали, что из идеи нельзя вывести существования чего-либо. Пародировать аргумент святого Ансельма не пытался только ленивый. Вот как можно доказать, что дьявола не существует: идея дьявола — идея несовершенного существа, настолько несовершенного, насколько это возможно; если несуществование есть несовершенство, нет и самого несовершенного существа, то есть дьявола.

Диалектик-скопец

Пьер Абеляр был одним из величайших диалектиков XIII века. А еще он был красавцем и прирожденным оратором, не знавшим недостатка в учениках.

В отличие от других мыслителей, избравших мистический путь познания Бога, Абеляр считал, что христианская вера вполне сочетается с рациональным мышлением. Блестящие логические построения помогали ему неизменно выходить победителем в философских диспутах.

Карьера Абеляра пошла под откос, когда он повстречал юную красавицу Элоизу. У влюбленных родился сын, которого назвали Астролябием. Чтобы избежать гнева Фульбера, дяди и опекуна Элоизы, ревностно оберегавшего доброе имя своей семьи, Элоиза с Абеляром обвенчались, но философ предпочитал держать их брак в тайне, опасаясь, что новый статус повредит его репутации. По той же причине он поселил Элоизу в Аржантейльской обители. Однако Фульбер и его родичи все равно сочли, что Абеляр опозорил девушку, и твердо решили отомстить за поругание семейной чести. Под покровом ночи они проникли в спальню философа и оскопили его. Как заметил Пьерджорджо Оддифредди, есть печальная ирония в том, что именно Абеляр ввел в научный обиход термин «слияние».

Эту мрачную историю поведал сам философ в автобиографической книге «Historia calamitatum»[5].

РАЙМУНД Луллий (1235 — ок.1315)

Как обмануть дьявола

Смерть выдающегося английского философа, естествоиспытателя, профессора Оксфордского университета и францисканца Роджера Бэкона (ок. 1214 — ок. 1294) покрыта тайной. Говорили, что ученый заключил договор с Сатаной, по которому враг человеческий должен был получить Бэконову душу, если философ умрет в церкви или вне церкви. Бэкон придумал, как обмануть дьявола: он сделал маленькую келью в церковной стене (ни снаружи, ни внутри), лег в нее и умер.

Короны корней

Раймунд Луллий писал практически обо всем. О философии, теологии, математике, алхимии, педагогике… Неутомимый в познании уроженец Майорки мечтал обратить всех евреев и мусульман в христианскую веру и специально для этого разработал особые принципы мышления (ars combinatoria), пригодные не только для познания уже существующих истин, но и для открытия истин совершенно новых.

Сочинения Луллия полны символов, аллегорий, афоризмов, каббалистических расчетов и специфического юмора, например, такого: «Вода объявила, что ею короновали короля и потому она — главная из стихий, но огонь возразил, что этот король — всего лишь дерево, перевернутое кроной вниз».

Фома Аквинский (1225–1274)

Внешность обманчива

Если верить Марселино Менендесу Пелайо, автору «Истории испанской мысли», в юности Луллий безумно влюбился в девушку из Генуи, которую повстречал в церкви Святой Евлалии. Чтобы отвадить пылкого ухажера, красавице (по одной версии, ее звали Амброзией дель Кастелло, по другой — Леонорой) пришлось расстегнуть платье и обнажить грудь, изуродованную опухолью. Так будущий философ получил первый серьезный урок о «тщете земных страстей» и о том, как обманчива бывает внешность. После того случая Луллий покинул дом и посвятил себя науке и религии.

«Эту девушку, явившую редкий пример честности, — с ухмылкой замечает Альберто Савиньо в «Новой энциклопедии», — можно считать полной противоположностью даме в парике, с наклеенными ресницами, вставной челюстью и подкладками в бюстгальтере, которая в первую брачную ночь оставила на прикроватной тумбочке не меньше трех четвертей самой себя».

Молчаливый бык

Главным философом Средневековья, вне всякого сомнения, был Фома Аквинский. Ему удалось соединить платонизм с идеями Аристотеля и христианскими установлениями.

Родители Фомы желали для своего отпрыска блестящей карьеры на духовном поприще и были разочарованы, когда он решил вступить в нищенствующий орден доминиканцев. Чтобы заставить Фому отказаться от своего решения, братья похитили его и заключили в башню. Однако он и в заточении продолжал изучать Писание, «Сентенции» теолога-схоласта Петра Ломбардского и сочинения Аристотеля. Чтобы поколебать решимость Фомы, братья подослали к нему блудницу редкой красоты, но тот прогнал искусительницу, размахивая горящей головешкой. В конце концов Фома Аквинский сумел настоять на своем и посвятил жизнь наукам и служению Господу.

За упрямый, неуживчивый характер и немалые габариты Фому прозвали «немым быком». Его наставник Альберт Великий говорил: «Вы зовете его молчаливым быком? Что ж, когда этот бык замычит, его услышит весь мир».

Воскресение каннибалов

Воскресение после Страшного суда — краеугольный камень христианской веры, хотя не совсем понятно, какими мы должны вернуться к жизни: снова младенцами, отроками, зрелыми людьми или такими, какими застал нас смертный час. Меньшая часть воскрешенных вознесется на небеса, где станет обретаться подле Господа, большая же часть попадет в ад. Фому Аквинского волновал один непростой вопрос: куда после воскресения попадут каннибалы? Ведь они всю жизнь питались человечиной, так что их тела практически полностью состоят из частей других людей, которым тоже предстоит воскреснуть. Что останется от самих каннибалов, чтобы их можно было отправить в ад?

Подходящий собеседник для Бога

Вся средневековая философия вертится вокруг проблемы существования Бога. Фома Аквинский и другие философы стремились примирить рациональное мышление и веру, но в этих дружеских сражениях разум почти всегда проигрывал.

Особенно далеко от здравого смысла все, что связано с божественными явлениями и чудесами. Тем не менее до сих пор время от времени находятся люди, утверждающие, что с ними говорил Господь. Находятся и те, кто готов посмеяться над подобным легковерием. В фольклоре польских евреев есть цикл забавных рассказов о незадачливом малом по имени Срулик, человеке весьма простодушном, если не сказать недалеком (он чем-то напоминает знаменитого Гомера Симпсона). В одной из таких историй Срулик прибегает к раввину с отчаянными криками:

— Ребе, ребе, Господь явился!

Раввин не скрывает скептицизма:

— К тебе, что ли?

— Нет, к Пинхусу. Он сам мне сказал.

— Разве ты не знаешь, что Пинхус заядлый обманщик?

Срулик надолго застывает в раздумье и в конце концов недоуменно изрекает:

— Действительно. Отчего это Господу вздумалось разговаривать с лжецом?

Бритва Оккама

Самая известная бритва в истории философии — бритва Оккама, названная так в честь монаха-францисканца Уильяма Оккама, философа-номина-листа XIV столетия, предложившего замечательный методологический принцип: не следует множить сущности, или, иными словами, допускать существование какого бы то ни было явления, если объяснить другое явление можно и без него. («То, что можно объяснить посредством меньшего, не следует выражать посредством большего».) Пользуясь этим инструментом философской экономии, Оккам ловко «побрил» традиционную теологию и метафизику, которые страдали от обилия тяжеловесных гипотез и бессмысленных концептов. Среди философов, с готовностью применявших на практике новую меру интеллектуальной гигиены, особенно преуспели эмпирики, хотя про них говорят, что, чрезмерно увлекшись бритьем, кое-кто по неосторожности отхватил себе нос.

Буриданов осел

Вы, конечно, слышали одну из самых знаменитых философских притч — притчу о Буридановом осле, которую ошибочно приписывают Жану Буридану, ученому и философу XIV века. Притча гласит: «Перед голодным ослом оказалось два совершенно одинаковых стога сена. Осел долго мотал головой слева направо и справа налево, не зная, с какого стога начать, но, поскольку они ничем не отличались друг от друга, принять решение было невозможно. В результате осел умер от голода, так и не попробовав сена ни из одного стога».

Эту притчу трактуют по-разному. Одни используют ее, чтобы доказать, что свободной воли не существует: совершая поступки, мы руководствуемся теми или иными мотивами, а когда приходится делать выбор, побеждает более сильная мотивация. Однако история об ослике скорее пародирует эту теорию, доводя ее до абсурда. Существует мнение, что с людьми ничего подобного произойти не может, ведь мы зависим от побудительных мотивов куда меньше, чем животные, и потому способны на независимые решения. Есть и те, кто возводит этот тезис в абсолют, утверждая, что человек вовсе свободен от каких бы то ни было мотивов, но сознательно пользуется ими, оказавшись перед выбором.

Споры о Буридановом осле не утихают и по сию пору. Современный французский философ Андре Конт-Спонвиль считает, что было бы куда логичнее, если бы осел не умер от голода, а жил вечно.

Мистики

Самые радикальные из средневековых мистических учений строятся на непостижимости божественного рациональным путем. Чтобы приблизиться к Богу, человек должен пережить экстаз. К несчастью, большинство мистиков отличалось чудовищным косноязычием. Там, где требовалось внятно сформулировать свою позицию, они принимались лепетать, словно малые дети, нудно перечисляли все, чем Бог не является, или в лучшем случае в изысканной поэтической манере излагали тезисы о том, что все есть одно и Бог есть во всем. Знаменитый средневековый немецкий теолог и философ Мейстер Экхарт полагал, что человек способен познать Бога, поскольку в каждом из нас есть божественная искорка. Он писал: «Мы видим Господа теми же глазами, коими Он видит нас».

Ангелы

Ангелы, духи из иудео-христианской мифологии, вечно не давали покоя средневековым философам и теологам. Они не только пытались обосновать существование этих удивительных существ, но и спорили, являются ли ангелы полностью нематериальными, обладают ли собственной волей или только выполняют волю божественную, и так далее. Некоторые мыслители, например Псевдо-Дионисий Ареопагит (автор сборника богословских текстов «Ареопагитики», появившегося в VI веке), пытались классифицировать ангелов и выстраивать их иерархию.

Дебаты об ангельской сущности продолжались на протяжении всего Средневековья. Знаменитая полемика о половой принадлежности ангелов, вошедшая в историю как «византийский диспут», развернулась в Константинополе в 1453 году, как раз тогда, когда к городу подходили турки. Не менее известен спор о том, сколько ангелов поместится на острие иголки.

Ответы и вопросы

Далеко не все признают христианскую философскую традицию истинной философией, ибо она принимает многие утверждения на веру, не пытаясь доказать их рациональным путем. Размышляя об этом, я всякий раз вспоминаю легенду об отшельнике, который метался по пустыне с криками:

— У меня есть ответ, у меня есть ответ! У кого есть вопрос!

Занимая должность секретаря Второй канцелярии во Флоренции, Никколо Макиавелли близко познакомился с Чезаре Борджа. Должно быть, из-за дружбы с этим весьма неоднозначным персонажем, восхищение которым Макиавелли никогда не скрывал, его прозвали «мажордомом дьявола».

Освоив все тонкости политической игры, основанной на лжи, шантаже и манипуляциях, мыслитель окончательно укрепился в мысли о том, что для защиты государственных интересов хороши любые средства, а главная задача политика — сохранение власти и охрана порядка. Для оценки действий главы государства существует лишь один критерий — успех. Цель оправдывает средства.

Взгляды Макиавелли на человеческую природу, как нетрудно догадаться, не отличались оптимизмом. На закате дней философу приснилось, будто он уже умер. Во сне он узрел и ад, и рай. В раю обретались сплошь голодные, кроткие и нищие духом, зато ад был полон философов, политиков и бунтарей. Когда Макиавелли рассказал друзьям свой странный сон, они поинтересовались, где он предпочел бы провести вечность. Философ ответил:

— Какие тут могут быть сомнения? Компания королей, князей и пап в сто раз лучше монахов, нищих и апостолов.

Никколо Макиавелли (1469–1527)

Чудо-ребенок

Выдающийся итальянский философ эпохи Возрождения Пико делла Мирандола прославился острым умом и феноменальной памятью. Еще в детстве он поражал всех глубокими познаниями и не по годам глубокими суждениями. Однажды юному Пико довелось продемонстрировать свои способности отцовским гостям. Бывший среди них кардинал ядовито заметил, что чересчур одаренные дети обыкновенно вырастают дураками.

Пико не растерялся:

— Сразу видно, ваше преосвященство, что вы были одаренным ребенком.

Лютеранский желудок

Великий писатель XVI века Эразм Роттердамский, гуманист и набожный католик, отличался широтой взглядов и терпимостью. С лютеранами его роднило стремление коренным образом реформировать христианскую церковь. Даже католические философы признавали: «Эразм разбил яйца, из которых Лютер сделал яичницу». И все же Эразм Роттердамский оставался непримиримым противником протестантов. Его отвращали фанатизм и жестокость Лютера. Сам мятежный пастор писателя ненавидел. Он говорил: «Кто покончит с Эразмом, раздавит полудохлого клопа».

Эразм мечтал о возрождении апостольского духа, возвращении к простодушной и милосердной вере первых христиан, не знавших косных догм и бессмысленных запретов. Когда писателя поймали за поеданием мяса в пост, он пошутил:

— Душой я католик, но желудком лютеранин.

Антимеценат

Тридцати лет от роду Эразм наконец получил от епископа Камбре денежное вспоможение, чтобы продолжить теологическое образование в Париже. Скудных средств хватило на коллеж Монтегю, в котором жесткая дисциплина и аскетический распорядок сочетались с полным отсутствием гигиены и обилием кусачих насекомых. Великий гуманист с юмором описал это замечательное учебное заведение в своих «Беседах», заключив, что выпускники покидали коллеж не увенчанными лаврами, но искусанными блохами.

Эразм не раз поминал недобрым словом благотворительность епископа, называя ее образцом антимеценатства.

Эразм Роттердамский (1466–1536)

Царь амфибий

Эразм Роттердамский, современник папы Юлия II и Лютера, превыше всего ценил независимость и категорически не желал примыкать ни к каким течениям и группировкам. Когда папа предложил ему выступить против Лютеровой ереси, Эразм ответил: «Я скорей умру, чем присоединю свой голос к хору». Лютер, в свою очередь, посмеивался над подобным свободолюбием, полагая, что его оппонент не желает ссориться ни с одной из сторон. Он называл Эразма «царем амфибий».

Последняя шутка Томаса Мора

Друг Эразма английский гуманист Томас Мор прославился книгой под названием «Утопия», в которой он безжалостно критикует порядки своей эпохи и рисует картину справедливого общества, где нет угнетателей и угнетаемых (моделью идеального государства становится воображаемый остров под названием Утопия — в переводе с греческого это слово означает «место, которого нет».

Томас Мор был советником короля Генриха VIII. Отказавшись признать монарха главой британской церкви, Мор был приговорен к смерти. Перед казнью сэр Томас попросил палача помочь ему взойти на эшафот, пообещав: «Спущусь я, так и быть, сам». В последние мгновения своей жизни, уже на плахе, философ продолжал шутить. «Моя борода сильно отросла в тюрьме, — сказал он палачу. Она-то перед королем ни в чем не провинилась. Постарайся ее не задеть».

Фрэнсис Бэкон (1561–1626)

Идеальный брак

Французский философ XVI века Мишель Монтень вошел в историю как автор «Опытов», знаменитой книги, пронизанной духом умеренного скептицизма и терпимости к человеческим слабостям. Монтень утверждал, что брак — лучшая вещь на свете при условии, что он заключен не по страсти, а в результате разумного выбора. И хотя у большинства из нас найдутся причины пожаловаться на своих супругов, институт брака как таковой обществу совершенно необходим.

Впрочем, Монтень вовсе не был склонен идеализировать семейную жизнь. В тех же «Опытах» есть замечательная фраза: «Самой счастливой была бы женитьба глухого на слепой».

Издержки экспериментального метода

Фрэнсис Бэкон, живший на рубеже XVI и VII веков, был убежден в необходимости радикальной реформы науки и общества. Этот философ считал науку своего времени каталогом заблуждений. Он полагал, что устаревшему и несовершенному Аристотелеву методу необходимо противопоставить новую научную систему, в основу которой ляжет эксперимент. Бэкон посмеивался над метафизи ками, сравнивая их со звездами, которые «светят тускло, потому что висят высоко».

К несчастью, поиски нового научного метода стоили жизни самому ученому. Как-то раз Бэкон вознамерился опытным путем доказать, что мясо можно хранить на холоде. Для этого он выпотрошил курицу и на несколько дней закопал тушку в снег. Во время этого эксперимента философ очень сильно простудился и вскоре умер.

Свиное сало

В свою бытность лорд-канцлером Бэкон полу чил прошение о помиловании от приговоренного к смерти. Бедняга взывал к милосердию, намекая на родственные связи с адресатом своего прошения. Однако фамилия обреченного была Хогг (то есть боров), а вовсе не Бэкон (то есть свиное сало).

— Боров и свиное сало практически одно целое, — заявил преступник.

— До тех пор пока борова не вздернут на виселице, — возразил Бэкон.

Сомнения до Ватикана доведут

Декарт считал, что все на свете нужно подвергать сомнению до тех пор, пока не отыщется несомненная истина. Он сомневался буквально во всем, включая математические аксиомы и само существование мира вокруг нас. Вскоре Декарт пришел к выводу, что единственная вещь, в которой человек не может усомниться, — это сам процесс сомнения. Сомнительно все, кроме сомнения, если вам так понятнее.

Объявив сомнение формой мышления, Декарт выдвинул знаменитый принцип «Мыслю — следовательно, существую». Из этой максимы он вывел доказательство существования Бога, а через него и доказательство существования мира.

Борхес считал критический метод Декарта сплошным очковтирательством: «Философ начинает с тотального скептицизма, а заканчивает такой оригинальной вещью, как обоснование веры в Бога. Оказывается, путь сомнения ведет в… Ватикан!»

Философ в маске

Декарта прозвали «философом в маске», поскольку его жизнь и творчество были овеяны тайной. Сам он писал о себе так: «Подобно актеру, который, выходя на сцену, покрывает лицо маской, дабы публика не заметила, как по его лицу катится пот, я надеваю личину, готовясь сыграть в пьесе жизни, у которой до этого был всего лишь зрителем».

Декарт всю жизнь был чрезмерно осторожен и болезненно подозрителен. И не без причины. Процесс Галилея произвел на философа ошеломляющее впечатление. В 1633 году, узнав, что астроном предстал перед судом инквизиции, он решил приостановить печать своих книг. В. Вайшедель цитирует письмо Декарта к близкому другу: «Мои сочинения будут опубликованы не раньше, чем через сто лет после моей смерти». У друга хватило остроумия ответить: «Человечеству не прожить так долго без путеводного света твоих мыслей. Постарайся погибнуть поскорее».

Рене Декарт (1596–1650)

У часов не бывает потомства

В 1649 Декарт принял предложение королевы Кристины и перебрался в Швецию, чтобы давать августейшей особе уроки философии. Королева предпочитала заниматься ранним утром (но не слишком ранним, никак не раньше пяти), и французу, имевшему обыкновение нежиться в постели до полудня, пришлось кардинально поменять свои привычки. Организм философа не выдержал такой нагрузки, и Декарт скончался, не прожив при дворе и четырех месяцев (по другой версии, его отравили шведские лютеране, опасавшиеся, как бы этот язычник не заразил их государыню католической ересью). Впрочем, королева успела покорить французского мыслителя своим остроумием. Когда Декарт излагал Кристине механистическую теорию, согласно которой Вселенная подобна гигантской машине, а люди — это механизмы наподобие часов, она возразила:

— Знаете, мне ни разу не приходилось слышать, чтобы у часов рождались дети.

Ужин дураков

В массовом сознании существует образ философа-аскета, который бежит земных наслаждений. Так полагал и граф Ламбор, посетивший Декарта в Париже. Величайший философ XVII столетия жил в роскошном особняке. Граф застал его за поеданием великолепно приготовленного фазана.

— Как же так? — поразился Ламбор. — Вы и такие низменные вещи?

— А по-вашему, хороший ужин — удел дураков? — парировал философ.

Не связывайтесь с шавками

Подвергшись грубой и несправедливой критике со стороны некоего Пьера Пти, Декарт отказался отвечать обидчику. Он сказал:

— Связываться с критиками все равно, что преследовать шавку, которая лает на тебя из-за угла, не решаясь даже укусить.

Объем и отдача

Блез Паскаль — одна из самых ярких фигур в философии и науке XVII века. Он был приверженцем спиритуализма и отрицал всесилие разума. По словам философа, «сердце знает такое, о чем разум и не подозревает». Паскалю мы обязаны важными открытиями в математике, физике, гидродинамике и гидростатике.

Юмор Паскаля был специфическим, научным. Повстречав очень полного и весьма недалекого господина, ученый заметил:

— Вот наглядное свидетельство того, что объем тела может существенно превышать отдачу.

Искажение разума

Паскаль считал, что человеческий разум искажен первородным грехом. Ницше замечал, что разум самого Паскаля и вправду был искажен, но отнюдь не первородным грехом, а христианской верой.

Пари Паскаля

Паскаль предложил свое решение проблемы существования Бога, чем-то напоминающее пари. Что лучше: верить или нет? Если человек верит в Бога, то в случае, если Бог действительно есть, он получает спасение и вечную жизнь, а если Бога нет, ровным счетом ничего не теряет. Если же человек в Бога не верит, то, если Бога нет, он ничего не приобретает, зато, если Бог есть, теряет надежду на спасение бессмертной души. В общем, верить все же предпочтительней.

Откровенно говоря, я не думаю, что Бог одобрил бы такое рассуждение. А если бы одобрил, это характеризовало бы его не с лучшей стороны.

Какого пола призраки?

В своем «Богословско-политическом трактате’ Спиноза критикует религию с рационалистических позиций, доказывая, что она не более чем предрассудок. Пенсионарий города Горкума Гуго Боксель, судя по всему, прочел трактат и решил написать его автору. В письме он признавался, что верит в привидения, поскольку неоднократно видел их своими глазами; и, что интересно, все без исключения призраки были мужского пола. В ответном письме, довольно лаконичном, Спиноза объяснил, что личный опыт не может считаться доказательством существования привидений, ибо встреча с ними могла быть лишь плодом воображения. Что же до половой принадлежности, то определить ее можно, только заглянув призраку под саван.

Проповедь оптимизма

Спиноза считал наш мир единственно возможным. Лейбниц полагал, что, создавая его. Бог выбирал из разных вариантов. Почему выбор пал на наш мир, а не на какой-то другой? Да потому, что он лучший из возможных. Не идеальный, конечно, но другие точно хуже. Так Лейбниц пытался обосновать существование зла. (Вольтер от души посмеялся над этим в своей повести «Кандид». Один из ее персонажей, Панглосс, попадая в самые отчаянные ситуации, не устает повторять: «Все к лучшему в нашем лучшем из миров». Впрочем, неуемный оптимизм Панглосса не убеждает его товарищей по несчастью. Если этот мир лучший, заключает Вольтер, страшно подумать, что творится в других!)

У Лейбница и Панглосса был единомышленник, священник из одного маленького прихода. Как-то раз его воскресная проповедь о всеобъемлющей милости Господа была прервана появлением отвратительного горбуна.

— Если Господь и вправду так любит нас всех, как ты объяснишь вот это?! — выкрикнул он, нагибаясь, чтобы прихожане могли хорошенько рассмотреть его огромный горб.

— А знаешь, — не растерялся священник, — ты очень даже неплохо выглядишь. Для горбуна, конечно.

Пинок идеализму

Вечные оппоненты Декарт и Локк сходились в одном: человек живет в мире идей (правда, Декарт считал, что некоторые идеи заложены в нас изначально, а Локк полагал, что все они приходят с опытом). Беркли соглашался с обоими и добавлял, что, коль скоро нас окружают идеи, скрытый за ними реальный мир человеком непознаваем. Наши познания ограничиваются кругом идей, воспринятых сознанием, и у нас нет никакого права судить о действительности, лежащей за пределами этого круга.

Британский философ XX века Джордж Эдвард Мур, пламенный защитник реализма и здравого смысла, говорил, что для познания реального мира довольно протянуть руку.

Ту же самую мысль еще в XVIII веке сформулировал английский писатель и лексикограф Сэмюэл Джонсон. Пнув валявшийся на дороге камень, он сказал:

— Вот доказательство существования реального мира.

Взаимопроникновение идей

Высмеивая идеализм Беркли, Вольтер говорил, что соитие мужчины и женщины следует рассматривать как проникновение одной идеи в другую с целью зарождения третьей идеи.

Эмпирик и овцы

Философ XVIII века Дэвид Юм был радикальным эмпириком (то есть он полагал, что доверять можно лишь тому знанию, что получено при помощи чувств), но в быту неизменно демонстрировал здравый смысл и не давал повода посмеяться над собой, в отличие от своего коллеги, героя популярного анекдота.

«Эмпирик с друзьями приехал на ферму. Увидев овец без руна, один из его спутников проговорил:

— Наверное, их только что подстригли.

Эмпирик, верный своей методологии, уточнил:

— С этой стороны похоже, что да».

Бычье молоко

Писатель и мемуарист Джеймс Босуэлл, автор биографии Сэмюэла Джонсона, пишет, что Джонсон не жаловал философов-новаторов вроде Юма. Он говорил: «Эти господа не смогли добыть молока у коровы правды, вот и решили подоить быка».

Ненужная бумага

Монтескьё — ярчайший представитель эпохи Просвещения. В своем главном произведении, в «Персидских письмах», он с ожесточением набрасывается на французское государство и общество своей эпохи. Особенно яростно философ критикует абсолютизм и всевластие Церкви. Людовик XIV предстает в его сочинении злым колдуном, ради развлечения заставляющим своих подданных убивать друг друга, а папа Клемент XI — кудесником, способным так затуманить людям мозги, что они начинают верить, будто три на самом деле один, а хлеб, который они едят, чья-то плоть.

Тем не менее Монтескьё неожиданно для себя снискал милость нового папы Бенедикта XIV, который мечтал прослыть покровителем художников и писателей. Бенедикт проникся к философу такой симпатией, что даже издал специальную буллу, освобождавшую семейство философа от поста. Правда, Монтескьё понятия не имел, что за сей документ придется заплатить существенную пошлину, и узнал об этом, лишь придя к папскому чиновнику за разрешением. Поняв, что придется раскошелиться, философ со свойственным ему остроумием заметил:

- В таком случае я не буду брать бумагу. Полагаю, слова папы достаточно, чтобы ходатайствовать за меня перед Господом.

Жан-Жак Руссо (1712–1778)

Руссо на четырех ногах

Жан-Жак Руссо создал концепцию естественного человека, благородного дикаря, прототипами которого стали коренные жители Нового Света, любимые герои путешественников, ученых и писателей начиная с XVI века.

Естественный человек живет в согласии с природой и другими людьми, никому не желает и не причиняет зла. Он стремится к удовлетворению лишь естественных потребностей, а не искусственных, навязанных развращенным обществом. Ему чужды алчность, тщеславие, предрассудки. Если бы все были такими, в мире не осталось бы неравенства и несправедливости.

Руссо считал историю человечества путем деградации. «Все, что исходит из рук Господа, прекрасно, — писал он в романе «Эмиль, или О воспитании», — а все, к чему приложил руку человек, становится отвратительным». Такие взгляды выделяли Руссо из ряда деятелей эпохи Просвещения (они все как на подбор были прогрессистами). Вольтер снисходительно замечал: «Что поделать, если человеку вздумалось ходить на четырех ногах».

Осторожный самоубийца

Характер Руссо никто не назвал бы легким. Он был невротиком, нарциссистом, ипохондриком, мазохистом, у него случались приступы мании преследования. Автор одной из лучших книг о воспитании (того самого «Эмиля»), он отказался растить собственных детей от Терезы Левассер и сдал всех пятерых в приют. Кроме того, у писателя случались затяжные депрессии, во время которых он часто думал о самоубийстве. У Дидро есть рассказ о том, как во время встречи в Монморанси Руссо признался ему, что на днях хотел утопиться.

— А что же не утопился? — поинтересовался Дидро.

Руссо онемел от такой бестактности друга, а потом, вновь обретя дар речи, признался:

— Я потрогал воду, и она оказалась слишком холодной.

Кожаный переплет

Взгляды Руссо оказали огромное влияние на деятелей Великой французской революции. Вот что пишет по этому поводу современный американский философ Аласдер Макинтайр: «Есть известная история (возможно, апокриф) о том, как один богатый торговец на званом обеде попенял Томасу Карлейлю (известному писателю, историку и философу XIX века) за любовь к философским спорам: «Опять идеи, мистер Карлейль, вечно вы со своими идеями». Карлейль ответил: «Был человек по имени Руссо, он написал книгу, в которой не было ничего, кроме идей. Второе издание этой книги переплетали в кожу тех, кто над ним смеялся».

Солон или Андрей Первозванный?

В 1712 году Лейбниц повстречался с русским царем Петром Первым, который предложил философу принять участие в разработке правовой реформы в России. Идея стать русским Солоном привела Лейбница в восторг (Солон — политический деятель античной Греции, реформы которого привели к процветанию Афины), и он поспешил написать об этом герцогине ганноверской Софии. Узнав о дерзновенных планах мыслителя, герцог Антон Ульрих в шутку посоветовал ему быть осторожнее с русскими и их правовой системой, а то как бы вместо Солона не оказаться апостолом Андреем, который явился крестить Киевскую Русь и в результате закончил свою жизнь на кресте.

Договор со смертью

Когда Лейбницу было пятьдесят лет, в Англии прошел слух, будто он умер. Узнав об этом, мыслитель, который в тот момент бился над тысячью вопросами из области математики, физики, логики, философии и истории, отправил своему шотландскому другу Томасу Бернету де Кемни шутливое письмо, в котором заверил приятеля, что у них со смертью заключен своеобразный пакт: она дает ему закончить все труды, он же в знак благодарности обязуется не начинать новых.

Комфортабельная камера в Бастилии

Среди философов эпохи Просвещения был человек по имени Франсуа-Мари Аруэ. Он вошел в историю как Вольтер. Вольтер писал изысканные эссе, злобные и смелые сатиры против существующих порядков и превратил свою безжалостную иронию в смертоносное оружие. Когда после смерти Людовика Четырнадцатого регент Франции герцог Орлеанский распродал половину королевской конюшни, чтобы наполнить казну, Вольтер выпустил памфлет (по крайней мере, ему этот памфлет приписывают), в котором посоветовал герцогу вслед за лошадьми продать и половину ослов, привыкших пастись при дворе. Терпению регента пришел конец, и писателя заточили в Бастилию. Через какое-то время герцог Орлеанский сменил гнев на милость и не только освободил бунтовщика, но и щедро одарил деньгами.

— Благодарю вас, ваше высочество, за щедрость, — сказал Вольтер, принимая дар, — однако смею надеяться, что впредь буду избавлен от вашего гостеприимства.

Голова Вольтера

Во время званого обеда у герцога Сюлли слуга сообщил, что какие-то люди у ворот желают видеть господина Вольтера. Едва философ вышел на улицу, как на него накинулись лакеи шевалье Рогана, не простившего Вольтеру одной тонкой, но чрезвычайно ядовитой насмешки. Ученого безжалостно исколотили палками. Сам Роган наблюдал за расправой из кареты, время от времени повторяя:

— Только не бейте по голове, в ней еще может родиться что-нибудь путное.

Безумие в стихах и прозе

Отец Вольтера Франсуа Аруэ был не в восторге от выбранного его сыновьями жизненного пути. Вольтер начинал как поэт, потом стал писателем и публицистом, а его брат Арман сделался ярым янсенистом[6]. Старик Аруэ жаловался на своих отпрысков: «Оба свихнулись: один на прозе, другой на стихах».

Важный пост в министерстве глупости

Когда Вольтер еще был начинающим поэтом, регент обещал ему хорошую должность. Окрыленный Вольтер явился в его канцелярию. Регент, появившийся в приемной в окружении четырех государственных секретарей, заметил молодого человека:

— А, месье Аруэ, не беспокойтесь, я о вас не забыл. Подумываю учредить для вас пост в министерстве глупости.

— Боюсь, ваше высочество, — учтиво ответил Вольтер, — в этом министерстве у меня будет слишком много конкурентов, начиная с четырех господ, которые стоят сейчас подле вас.

Ода будущим поколениям

В 1722 году Вольтер встретился в Голландии с поэтом Жаном-Батистом Руссо (которого ни в коем случае не стоит путать с философом Жан-Жаком Руссо). Тот прочел новому знакомому свою «Оду будущим поколениям», которой, по всей видимости, очень гордился. Но Вольтеру это напыщенное сочинение, увы, показалось весьма посредственным, о чем он не преминул сообщить автору, разумеется, со всей возможной деликатностью и тактом:

— Боюсь, друг мой, те, к кому обращена ваша ода, не смогут ею насладиться. Она так долго не проживет.

Дом пьяницы

«Все мы ищем счастья, — писал Вольтер, — не имея представления о том, где его надо искать. Так пьяный бредет к своему дому, весьма смутно представляя, в какой стороне он находится».

Деревце Вольтера

«Антиклерикализм Вольтера вошел в легенды. Выдающийся немецкий ученый и публицист Георг Кристоф Лихтенберг заметил по этому поводу: «Как известно, Вольтер был крещен дважды, но впрок двойное таинство не пошло. Иное деревце, чем два раза поливать, лучше дважды подрезать».

Старшая дочь Французской академии

Когда Вольтер был в Суассоне, его посетили представители тамошней академии. В приветственной речи они с должной скромностью назвали свое сообщество старшей дочерью Французской академии.

— Должно быть, эта дочка чересчур застенчива, — удивился Вольтер. — До сегодняшнего дня о ней никто не слышал.

Вольтер (1694-1773)

Безответное чувство

Вольтер отчего-то восхищался швейцарским врачом, физиологом и поэтом Альбрехтом фон Галлером и превозносил до небес каждое новое сочинение своего любимца. Доброжелатель предупредил философа:

— Этот самый Галлер поносит вас последними словами.

— Все может быть, — ответил Вольтер. — Не исключено, что мы оба ошибаемся.

Межзубные звуки

Как-то раз шотландец Джеймс Босуэлл беседовал с французом Вольтером, в совершенстве владевшим английским языком. Разговор с самого начала пошел по-французски. Когда Босуэлл спросил Вольтера, отчего он не пользуется английским, философ ответил:

— В английском языке есть межзубные звуки, а у меня зубов почти не осталось.

Правь на морях!

В той же беседе Вольтер, никогда не скрывавший восхищения британской государственной системой, решил приправить свою англофилию изрядной долей юмора.

— У вас замечательное государство, — сказал он Босуэллу, — но если оно когда-нибудь испортится, сбросьте его в море. Благо, у вас там повсюду море.

Государство против разума

Энциклопедист Клод Гельвеций в своем знаменитом сочинении «Об уме» описал идеальное общество, в котором нет предрассудков, соблюдаются гражданские права и все устроено на благо человека.

Вольтер, которому пришлось прожить не один год вдали от родины (ибо, как он сам говорил, «опасно быть правым, если государство заблуждается»), прочел книгу Гельвеция и сказал ему:

— Вот труд истинного мыслителя. А теперь бегите из Франции как можно скорее.

Царь-чертополох

Вольтер с подозрением относился к демократии, власть невежественной и жестокой толпы его пугала. Однако монархия нравилась философу еще меньше. В одном из своих произведений он ловко спародировал древнюю басню: «Однажды растения решили выбрать царя. Олива отказалась, ведь ей надо было растить маслины, смоковница не могла бросить плоды, лоза беспокоилась о виноградинах. Только у чертополоха не было плодов. Он-то и стал царем, поскольку имел шипы и мог колоться».

Швейцарские банкиры

В XVIII веке о швейцарских банкирах говорили то же самое, что и сейчас. Вольтеру приписывают шутливую рекомендацию: «Если увидите, что швейцарский банкир прыгает в окно, не раздумывая прыгайте за ним. Дело пахнет большими деньгами».

Спаситель Вольтер

Вольтер был непримиримым врагом несправедливости и бесстрашно бросался на защиту пострадавших от неправедного суда. Когда философу удалось достичь большого успеха в борьбе с французской юстицией, он написал своей подруге Софии Волан: «Если бы Иисус существовал, Вольтер бы его спас».

Змеиный язык

Вольтер и прусский король Фридрих II много лет вели своеобразный заочный диалог, обменивались идеями и даже вступали в полемику. Услышав замечание Вольтера о том, что немецкий язык хорош для войны, но по красоте и мелодичности уступает французскому, король пришел в ярость и заявил:

— По-французски сказано столько лжи, что на нем, надо полагать, говорил змей, искушавший Еву в раю!

Братство якобинцев

Афоризмы и максимы выдающегося французского писателя и мыслителя XVIII века Никола де Шамфора полны глубокого разочарования в современниках и в человеческой природе вообще. Ницше говорил о нем и о прочих французских моралистах: «Они дали миру больше ценных идей, чем вся немецкая философия вместе взятая».

Несмотря на всепоглощающий пессимизм, Шамфор сделался политиком, чтобы сокрушить несправедливый строй. Своей эпохе мыслитель дал поистине убийственную характеристику: «Общество основано на прочном союзе двух классов: тех, у кого еды больше, чем они могут съесть, и тех, кто мог бы съесть куда больше, чем у него есть».

Жажда справедливости ненадолго привела Шамфора в лагерь якобинцев, однако вскоре философ с отвращением и ужасом бежал от бывших союзников. Их убеждения и нравы он описал с виртуозным лаконизмом: «Стань моим братом или умри».

Скандальная книга

Никола де Шамфор приводит чье-то высказывание по поводу Библии, изданной аббатом Террасонским:

— Эта книга скандальна потому, что совершенно невинна.

Всемирный потоп

В собрании Шамфора есть едкий и горький афоризм, проникнутый всеобъемлющим пессимизмом в отношении человеческой природы. Вот что сказал неизвестный мизантроп, имя которого Шамфор предпочел скрыть: «Бог не устраивает второй Всемирный потоп лишь потому, что первый оказался совершенно бесполезным».

Прогулка без головы

Маркиза дю Деффан, подруга Вольтера, любительница философии и хозяйка блестящего салона, в котором бывали лучшие умы XVIII столетия, в один прекрасный день разговорилась с архиепископом Парижа монсеньором Полиньяком о страстях святого Дионисия. Архиепископ рассказал, что, когда святого обезглавили, он поднялся на ноги и, держа в руках собственную голову, направился к месту, на котором позже построили собор.

— Только представьте, он так не выпустил своей головы из рук, — повторял епископ, красочно описывая, как тяжело дались Дионисию последние шаги.

Маркиза, умная женщина и противница религиозного мракобесия, поспешила возразить:

— Ну что вы! В таких случаях труднее всего сделать первый шаг.

Страшная тайна

Гельвеций был сторонником радикального сенсуализма; он полагал, что все без исключения идеи проистекают из наших ощущений. Когда речь заходила об этике, французский философ придерживался простых и ясных принципов: человеческие поступки определяет тяга к наслаждению и стремление избегать боли и горестей. Другими словами, все мы, по сути, эгоисты. У такой теории нашлось немало врагов, против Гельвеция устроили настоящую травлю, и ему пришлось покинуть родину. Среди его недругов оказались даже Дидро и другие материалисты.

Однако мадам дю Деффан встала на защиту сенсуализма:

— Всех почему-то вдруг страшно возмутило то, что уже давно совершенно очевидно.

Женщины и политика

Баронесса де Сталь, безусловно, была одной из самых образованных и передовых женщин своего времени. Ее взгляды сформировались под влиянием Руссо и, что может показаться странным (но для той эпохи это вполне характерно), в то же время и под влиянием Вольтера.

Наполеона мадам де Сталь ненавидела, и он платил ей тем же. Когда генерал Бонапарт еще только начинал одерживать свои головокружительные победы, баронесса, ослепленная блеском славы молодого полководца, пригласила его в свой салон. Она весь вечер делилась с гостем своими политическими воззрениями, а потом спросила, согласен ли он с ней.

— Если честно, я вас не слушал, — отрезал будущий император. — По моему мнению, женщинам не пристало интересоваться политикой.

— Господин Бонапарт, — ответила мадам де Сталь, — мы живем в стране, где за политические взгляды отправляют на гильотину. Как вы думаете, имею я право знать, за что мне могут отрубить голову?

Энциклопедия

Знаменитая Энциклопедия, определившая развитие французской культуры на много лет вперед, была задумана как квинтэссенция опыта, накопленного человечеством в естественных науках и свободных искусствах.

Хотя славу издателей Энциклопедии поделили трое (Дидро, Д’Аламбер и Жакур), она была плодом коллективного труда многих людей: ученых, писавших для нее статьи, редакторов, печатников, переплетчиков, книготорговцев и даже цензоров. Да-да, вы не ослышались, цензоры внесли в создание великой книги немалый вклад. Представляете, каково приходилось беднягам, вынужденным день и ночь разбирать и править сомнительные бредни этих вольнодумцев Дидро с Д’Аламбером? А ведь многие из них ровным счетом ничего не смыслили в дисциплинах, с которыми им приходилось иметь дело. Над статьями о нравственности, например, работал профессор математики. Но у энциклопедистов находились и добровольные помощники среди цензоров. Глава цензурного комитета Ламуаньон де Мальзерб был истинным аристократом, человеком утонченным и блестяще образованным, ярым сторонником свободы прессы. Когда после выхода двух первых томов Королевский совет запретил Энциклопедию, ему пришлось лично явиться к Дидро, чтобы конфисковать отпечатанные экземпляры. Мальзерб всеми силами старался поддержать философа и даже предложил спрятать крамольные тома в своем особняке. Разве дом цензора не самое безопасное место для запрещенной книги?

Ксантиппа Дидро

Супруга Дидро Нанегг была женщиной суровой и почти всегда пребывала в дурном расположении духа. Не будучи по натуре ни злобной, ни алчной, она тем не менее была подвержена жесточайшим приступам гнева, который поочередно обрушивался на мужа, дочь, гостей, прислугу, а то и на всех сразу. Нанетт вела замкнутую жизнь и почти не выходила из дома, тогда как Дидро вечно занимался своей Энциклопедией и кучей других дел. Надо признать, что его бесконечные измены отнюдь не делали мадам Дидро добрее и сдержаннее. Нанетт не считала нужным скрывать семейные ссоры от друзей дома, и товарищи Дидро побаивались бывать в его доме — уж больно хозяйка напоминала легендарную жену Сократа. А когда философ, находясь в тюрьме, написал «Апологию Сократа», все стали звать Нанегг «Ксантиппой Дидро».

Д’Аламбер не Бог

Как я уже говорил, Д’Аламбер был одним из издателей Энциклопедии. Философ и математик, он с юных лет привык без остатка отдавать себя работе и не проявлял особого интереса к радостям жизни. Разумеется, такое поведение сделало его предметом насмешек и героем всевозможных сплетен. Одна дама, о которой упоминает в своих записках Гримм, как-то разговорилась с последователем Д’Аламбера, на все лады превозносившим своего учителя и даже рискнувшим назвать его Богом.

— Ну что вы, — рассмеялась дама, — будь Д’Аламбер Богом, он сначала сделался бы мужчиной.

Обоснованный атеизм

Барон Гольбах опубликовал книгу под названием «Система природы», в которой изложил свои взгляды на мироустройство, сугубо материалистические и атеистические. Один набожный профессор из Сорбонны, глубоко оскорбленный выходом нечестивой книжки, произнес фразу, весьма странную в устах доброго католика: «Это отвратительное, богомерзкое сочинение дает убедительное обоснование атеизма».

Дураки и слепцы

У мадам де Сталь спросили, отчего мужчины охотнее женятся на красивых женщинах, чем на умных.

— Просто слепых на свете не так уж много а дураков сколько угодно, — ответила дама.

Осторожнее с подушками

Из всех деятелей эпохи Просвещения Кант больше всего ценил выдающегося немецкого ученого и публициста Георга Кристофа Лихтенберга. И не только он. Гёте нисколько не преувеличивал, когда говорил, что «в каждой его шутке кроется бездна философского смысла», а Шопенгауэр и Ницше обожали его афоризмы, наполненные особым мрачноватым юмором, который Андре Бретон назвал «черным». Вот вам пример: «Многие из нас привыкли доверять сокровенные мысли подушке Но будьте осторожны: не ровен час, окажетесь за решеткой прямо в ночном колпаке».

Категорический императив и четырнадцатый год

Иммануил Кант (1724–1804)

Иммануил Кант, важнейший мыслитель Нового времени (а по мне, так и вообще всей истории философии), определил развитие немецкой культуры на много лет вперед. Его теорию познания, согласно которой каждый из нас воспринимает мир не таким, какой он есть, а таким, каким он ему открывается (хотя принципы познания остаются общими для всех) изучают в университетах всего мира.

Но куда более значительное влияние на немецкую и мировую культуру оказала этическая концепция философа. Кант сформулировал понятие категорического императива, универсальной и внеличностной силы, заставляющей человека поступать так, а не иначе. Согласно Канту, мораль — самостоятельный субъект действия, и человеческий разум над ней не властен (и уж точно не властны общественные установления и государственные интересы). Категорический императив можно назвать универсальным законом совести. Кант предлагает несколько его формулировок. Самая известная: «Поступай с другими так, как желаешь, чтобы поступали с тобой, и твоя воля станет универсальным нравственным законом». Но мне больше нравится другая: «Обращаться с человеком следует как с целью, а не как со средством ее достижения».

Как вы понимаете, категорический императив плохо сочетается с подчинением приказам и армейской дисциплиной. Недаром в своих поздних сочинениях Кант пришел к полному отрицанию войны. Тем не менее кайзер Вильгельм II, развязавший Первую мировую войну, утверждал, что львиной долей своих побед обязан «моральному и духовному наследию великого мыслителя из Кенигсберга».

Австрийский публицист Карл Краус, известный своим злобным сарказмом, написал по этому поводу: «Прошу иметь в виду, что приказы «Стоять!», «Шагом марш!», «Бей их!» и «Ни шагу назад!» не имеют ничего общего с моим категорическим императивом. Подпись: Кант».

Холостяк

Кант родился в бедной семье и прожил юные годы в страшной нищете. Лишь получив должность профессора Кенигсбергского университета, он смог забыть об унизительной экономии. Философ всю жизнь оставался холостяком, а на вопросы о том, почему он так и не женился, отвечал:

— Когда у меня была охота завести семью, на это не было средств; когда появились средства, пропала охота.

Небеса не для женщин

Кант всегда был галантен с дамами, но в глубине души не слишком высоко ценил женский интеллект и часто подшучивал над представительницами прекрасного пола. Философ утверждал, что женщинам закрыт путь в рай и приводил в качестве доказательства место из Апокалипсиса, где сказано, что после вознесения праведников на небесах на полчаса воцарилась тишина. А это, по мнению Канта, было бы совершенно невозможно, окажись среди спасенных хоть одна женщина.

Пунктуальный философ

Кант был большим педантом. Каждый день он вставал, ел и ложился в одно и то же время. И отправлялся на вечернюю прогулку ровно в пять, ни минутой позже, ни минутой раньше (только чтение «Эмиля» Руссо вынудило мыслителя несколько дней подряд пропускать послеобеденный моцион). В Кенигсберге шутили, что по Канту можно сверять часы.

Задний двор философии

В «Критике чистого разума» Кант утверждал, что мы не можем ничего знать наверняка о таких вещах, как Бог или душа, поскольку они лежат за гранью нашего опыта. Такое утверждение подрезало крылья сразу всем теологам и метафизикам. Тем не менее Кант допускал разумную веру и в Бога, и в бессмертие души, и в воздаяние — как за грехи, так и за праведную жизнь. Ницше называл такую двойственность «задним двором философии», через который в нее пытается проникнуть то, что прогнали от парадного входа.

В потемках

Генрих Гейне тоже недоумевал: какого дьявола Канту понадобилось разрушать традиционную систему доказательств существования Бога, чтобы потом безапелляционно постулировать его в более поздних сочинениях. Возможно, он просто хотел показать читателям, что жизнь без Бога невыносима? Но ведь это, замечает Гейне, все равно что разбить на улице все фонари, а затем созвать соседей и прочесть им убедительную лекцию о значении городского освещения в темное время суток.

Последняя буква алфавита

Иоганн Готлиб Фихте был приверженцем философии идеализма и полагал, что «нет реальности вне человеческого «я». Мир вокруг нас существует до тех пор, пока мы его воспринимаем.

В своих работах Фихте разъяснял, что «я», которое создает мир, не равно простому человеческому «я» каждого из нас, и путать их нельзя. А не спутать, добавлю от себя, практически невозможно.

Как-то Фихте в очередной раз принялся доказывать, что это он создал мир. Выслушав его доводы, один из присутствовавших спросил философа: «А что по этому поводу думает ваша жена?»

Страшнее врагов

Молодой Фихте, в юности преданный кантианец, решился послать кумиру свою «Критику всяческого откровения». Канту книга понравилась, и он с легким сердцем рекомендовал ее знакомому издателю. «Критику…» опубликовали, но анонимно. Изложенные в ней идеи были стопроцентно кантианскими, вот читатели и подумали, что автор — сам Кант. Когда все выяснилось, Фихте в тот же час сделался знаменитым.

Более поздний труд философа, «Основа общего наукоучения» («Научная доктрина»), сочли своеобразной данью уважения идеям Канта. Однако эта самая доктрина была насквозь метафизической и к философии кенигсбергского мудреца не имела никакого отношения. Канту пришлось издать «Полемические суждения о «Научной доктрине», чтобы откреститься от взглядов Фихте и других молодых философов, которые клялись именем великого учителя на словах, предавая его учение на деле. В связи с ними он припомнил старинную итальянскую пословицу: «Господи, избавь нас от друзей, а с врагами мы уж как-нибудь сами разберемся».

Теория сознания

Читая книги о теории познания, главное — не заснуть от скуки. В первую очередь это касается «Критики чистого разума» Канта и «Опыта о чело веческом разуме» Джона Локка. Это над ними потешался Амброз Бирс, когда давал определение способности к пониманию в «Словаре Сатаны»: «Секреция мозга, позволяющая индивиду, обладающему ею, отличить дом от лошади, при условии, что у дома есть крыша. Ее характер и законы с предель ной ясностью описаны Локком, сидевшим верхоу на доме, и Кантом, который жил в лошади».

Собачья религия

Провозвестник немецкого романтизма Фридрих Шлейермахер был очень набожным человеком. Испытав на себе мощное влияние кантианской философии, он тем не менее, соглашался со своим учителем далеко не во всем.

Ярый противник рационализма, Шлейермахер не терпел, когда о религии пытались судить с точки зрения логики и здравого смысла. Он считал, что вера основана на добровольном подчинении человека высшей силе, универсальной и вечной. Гегель замечал по этому поводу:

— Если вера основана на добровольном подчинении высшей силе, то самые набожные существа на свете — собаки.

Когда все кошки серы

Если речь заходит о немецком идеализме, мы сразу вспоминаем знаменитую троицу: Шеллинга, Гегеля и Фихте. В молодости Гегель и Шеллинг были друзьями, но рассорились на почве понимания Абсолюта. Для Шеллинга Абсолют — это первоначальное единство мира, существовавшее до всяких последующих разделений. Услышав такое определение, Гегель с ухмылкой проговорил: «Это когда все коровы черные». Мы в таких случаях говорим: «Ночью, когда все кошки серы».

Как опровергнуть пулемет

Гегель проповедовал диалектический идеализм и считал противоречия двигателями мышления. Идеалист до мозга костей, он отрицал существование реальности вне человеческой мысли и считал, что мир существует и развивается благодаря разрешению противоречий в нашем сознании. Дистанцию между мыслью и реальностью Гегель просто-напросто упразднил. Однако, как замечает известный немецкий историк науки Х.Й. Штериг, цитируя выдающегося мыслителя XX века Эрнста Юнгера, «аргумент можно опровергнуть, а пулемет — нельзя».

Примерно о том же, но другими словами, говорил испанский поэт и драматург Хосе Бергамин: «Противоречие можно разрешить словами, а в противостоянии понадобятся кулаки».

Кощунственная шутка

Гегель симпатизировал протестантизму, а о католической церкви порой отзывался весьма непочтительно. Одну из его богохульных шуток пересказал современный немецкий философ и писатель Рюдигер Сафрански. Всем известно, что в таинстве причастия хлеб и вино означают плоть и кровь Христову. Так что же, спрашивал Гегель, если мышь сгрызет кусок облатки, ее надо считать христианкой?

Непонятые

Сложность Гегеля давно стала притчей во языцех. Вот, пожалуй, самый ясный и простой для понимания фрагмент из пролога «Феноменологии духа»: «Однако именно в том, что сознание вообще знает о предмете, уже имеется налицо различие, состоящее в том, что для него нечто есть в-себе, а некоторый другой момент есть знание или бытие предмета для сознания. На этом различении, которое имеется налицо, основывается проверка. Если в этом сравнении одно не соответствует другому, то, по-видимому, сознание должно изменить свое знание, дабы оно согласовалось с предметом; но с изменением знания для него фактически изменяется и сам предмет, так как наличное знание по существу было знанием о предмете; вместе с знанием и предмет становится иным, ибо он по существу принадлежал этому знанию. Тем самым для сознания выясняется то, что прежде было дано ему как в-себе, не есть в себе или что оно было в себе только для него».

Для меня: без комментариев. Как для вас, решайте сами.

Шопенгауэр называл подобные умствования издевательством над философией, напыщенной галиматьей, нагромождением бессмыслицы, бредом душевнобольного. Он посвятил Гегелю немало теплых строк в своем сборнике эссе «Парерга и паралипомена». Например, такие: «Если вы хотите превратить юношу в посредственность, неспособную мыслить, лучшее средство — чтение Гегеля. Ибо, погрузившись один раз в чудовищную трясину пустых слов и абсурдных построений, молодой ум навсегда утратит вкус к размышлению. Чтобы охладить пыл ученика, подающего чересчур большие надежды, наставнику следует заставить его изучать Гегеля до полного изнеможения».

Шеллинг (тоже, между прочим, не самый простой автор) считал темноту слога своеобразной философской модой своего времени: «Для иных из нас сложность высказывания сделалась показателем мастерства».

Гейне с удивлением замечал, что, общаясь друг с другом, философы часто жаловались на непонимание публики. Последними словами Гегеля были: «Лишь один человек понимал меня, да и тот — не до конца».

Маркс (поставивший гегельянство на рельсы материализма, отчего сам Гегель едва ли пришел бы в восторг) немного переиначил эту легенду. По его мнению, последние слова философа должны были звучать так: «Лишь один человек понимал меня, но его не понимал я».

Философия ДЛЯ фортепиано и скрипки

Поначалу все считали Гегеля кем-то вроде эпи гона Шеллинга, да он и сам не скрывал, что идеи старшего друга чрезвычайно сильно повлияли на его творчество. Однако это не помешало фило софу допустить в своей «Феноменологии духа» пару довольно острых шпилек в адрес Шеллинга. Тот конечно, пришел в ярость, заявил, что Гегель обязан ему буквально всем, обвинил товарища в плагиате и обозвал кукушонком: известно, что кукушка имеет обыкновение откладывать яйца в чужие гнезда.

По мнению Шеллинга, Гегель ловко пересказал его мысли своими словами, начисто лишив их первоначального смысла, а это все равно что «переписать скрипичный концерт для фортепиано».

Простой и ясный слог

Биограф Гегеля Терри Пинкард пишет, что Кристиан Капп вызвал гнев двух великих философов, опубликовав в 1829 году книгу под названием «Гете, Шеллинг, Гегель», в которой последним изрядно досталось. Гегель и Шеллинг не замедлили обменяться с автором гневными посланиями. Известный публицист и сатирик Мориц Зафир заметил по этому поводу: «Философы пишут туманно, а бранятся очень даже ясно».

Древнеиндийские философы подозревали, что мир, который мы привыкли считать реальным, на самом деле иллюзия. В Ведах этот призрачный мир называется «завесой майи». Настоящий мир от человека скрыт.

Эта теория пришлась по душе многим на Западе. Артур Шопенгауэр не сомневался в том, что действительность, которую мы видим вокруг себя, — мираж, порожденный нашим сознанием. Мы находимся в плену иллюзий, плотная завеса не позволяет разглядеть истину.

Но что скрывается за иллюзорным миром? Какова настоящая реальность? Учитель Шопенгауэра Кант говорил, что мир — лишь наше представление о нем, а истинная действительность для человека непознаваема. В этом Шопенгауэр с ним не соглашался. Он считал, что в основе реального мира лежит акт воли, непрерывный импульс, иррациональная сила.

Этой теории посвящена главная книга Шопенгауэра «Мир как воля и представление». В нашем представлении мир предстает скоплением индивидов; однако воля (по мнению философа, она и есть настоящий мир) всегда едина, хоть и предстает во множестве разных воплощений.

Шопенгауэр опубликовал «Мир как воля и представление» в тридцать лет, ни на миг не сомневаясь, что написал фундаментальный труд, который тут же будет по достоинству оценен и непременно войдет в историю философии. В действительности же книгу ждал ледяной прием. Философ еще много лет прозябал в безвестности, в то время как величайшим философом эпохи считался презираемый им Гегель. В оправдание своей неудачи он приводил афоризм Лихтенберга: «Если при ударе книгой о голову раздается пустой звук, стоит ли винить в этом книгу?»

Шопенгауэр, старый брюзга, которого Ортега назвал «морщинистым гигантом с желчью вместо крови», был большим пессимистом во всем, что касалось человеческой природы. Он полагал, что все мы по натуре эгоисты, и моральные нормы — единственное средство защиты от жестокости и зависти ближнего. «Рассуждая об эгоизме, — писал он, — я придумал замечательную гиперболу: «Для большинства людей совершить убийство так же легко, как стряхнуть грязь со своих сапог». И тут же понял, что никакая это не гипербола».

Артур Шопенгауэр (1788–1860)

Слишком много свекровей

Шопенгауэр считал полигамию более естественной и гуманной, чем моногамия. Среди аргументов в защиту многоженства он приводил и такой: «Полигамия позволяет не сближаться чересчур с родителями жены, которые имеют обыкновение вмешиваться в семейную жизнь детей и вполне способны разрушить ее до основания. Однако, — добавлял философ, поразмыслив, — десять свекровей взамен одной — это уж чересчур».

Свет и скорпионы

Признание пришло к Шопенгауэру в последние годы жизни. В то время с ним пытался сблизиться один известный в Германии профессор философии, но мыслитель решительно и даже грубо отклонил его дружбу, заявив, что сияние столь яркого светила ослепляет его, вынуждая поступить по примеру скорпиона, которого вытащили на свет и не дают вернуться в спасительную темноту, то есть отравиться собственным ядом.

Незадачливый профессор пал жертвой ненависти, которую Шопенгауэр питал к ученой братии. Незадолго до смерти он произнес: «Мне не жаль, что тело мое пойдет на корм червям. Куда страшнее, что всякие профессора станут копаться в моих книгах».

Нет моногамии

Шопенгауэр не видел в моногамии никакой добродетели, напротив, считал ее противоестественной. «В молодости, — писал он, — мужчине требуется слишком много, а с годами все меньше. Женщине же наоборот. Потому большинство мужчин в молодости распутники, а к старости рогоносцы».

Четвероякий корень

Первый труд Шопенгауэра (за который он получил степень доктора) назывался «О четверояком корне закона достаточного основания». Только что вышедшую книгу он сразу же с гордостью показал матери, тоже писательнице, с которой в те времена был очень дружен (вскоре от этой дружбы не осталось и следа). Прочтя название, мать поморщилась: — Что это еще за четвероякий корень? Или ты написал пособие для аптекарей?

Шопенгауэр и садовник

Шопенгауэр, как известно, считал, что в основе мира лежит воля. Эта воля выражена в каждой вещи (и, разумеется, в каждом человеке), и через них обращается к нам, но чтобы услышать ее зов, нужно отрешиться от себя. Полностью отказаться от собственной воли. Другими словами, чтобы постичь тайну бытия, нужно преодолеть тесные границы собственной личности и превратиться в нечто вроде «мирового ока».

Сафрански рассказывает, как однажды, гуляя по Дрезденскому ботаническому саду, Шопенгауэр надолго застыл у клумбы с цветами и благоговейно их разглядывал, словно внимая одному ему слышным голосам. Приметив странного господина, садовник подошел к нему и поинтересовался, кто он и что, собственно говоря, делает возле клумбы.

— Кто я такой? — переспросил Шопенгауэр. — Если бы вы мне сказали, я был бы вам очень благодарен.

Собачья преданность

У Шопенгауэра был неуживчивый характер. Неудивительно, что за всю жизнь он так и не обзавелся друзьями. Впрочем, самого философа это нисколько не волновало. Наоборот, он видел в отсутствии друзей повод для гордости. «Тот, кто оценивает ближнего по количеству друзей, ничего не смыслит в человеческой природе, — утверждал философ. — Дружба не медаль за особые заслуги! Собаки преданы тому, кто их ласкает и кормит. Так и с людьми. Много друзей у того, кто умеет вовремя потрепать по загривку, будь он даже сто раз негодяем».

Собака Шопенгауэра

Шопенгауэр до конца своих дней оставался неисправимым мизантропом. С возрастом он окончательно превратился в старого брюзгу, который легче находил общий язык с псом по кличке Бутц, чем со своими собратьями по виду. С собакой философ обращался куда лучше, чем с людьми, и порой беседовал с ней так, будто животное понимало его слова. Разумеется, время от времени он сердился на пса. И в сердцах бросал ему самое страшное оскорбление: «Человек!»

Отлов поэтов

Как-то раз, прогуливаясь в лесу с Генри Торо, Ральф Уолдо Эмерсон посетовал, что среди их современников не хватает настоящих поэтов.

— А я как раз недавно повстречал одного в этом самом лесу, — признался Торо. — Правда, он был покрыт оперением и не имел кафедры в Гарварде. Зато пел божественно.

— Чудесно, — обрадовался Эмерсон. — Мы изловим его и посадим в клетку.

— Вот так, — патетически произнес Торо, — мы и истребили почти всех наших поэтов.

Кто смеется последним

Сёрен Кьеркегор, которого считают предтечей экзистенциалистов за теорию единичности человеческой жизни, серьезно изучал иронию и юмор. Способность смеяться он считал компенсацией за недолговечность, боль и абсурд нашего существования. Абсурд, который сопровождает нас от колыбели до могилы. В своем сочинении «Diapsalmata» Кьеркегор писал: «В театре за кулисами начался пожар. Паяц выбежал на сцену, чтобы предупредить публику об опасности. Но все подумали, что он шутит, и встретили его слова громовым хохотом; паяц повторил свое предупреждение еще раз, но смех сделался только громче. Мне кажется, что конец света будет сопровождаться хохотом тех, кто решит, что это шутка».

Мимо цели

В книге Луи Менана «Клуб метафизиков» есть забавная история о том, как Оливер Уэнделл Холмс жестоко раскритиковал основные постулаты Платоновой философии. Холмсу хотелось узнать, что думает об этом сочинении его глубоко почитаемый учитель Ральф Уолдо Эмерсон. Приговор был лаконичным и безжалостным: «Если устраиваешь покушение на короля, уж постарайся убить его наверняка».

Капитал Маркса

Карл Маркс провел едва ли не большую часть своей жизни за изысканиями в библиотеке Британского музея. Более всего его интересовали законы существования капиталистического общества. В результате философ создал труд всей своей жизни «Капитал».

В том, что касалось устройства собственной жизни, великий мыслитель должной расторопности не проявил. Его семья всегда жила очень скромно (основным источником дохода Маркса были небольшие гонорары за статьи да бескорыстная помощь друга и соратника Фридриха Энгельса). После смерти философа его дочь Женни Маркс посетовала:

— Вместо того чтобы писать о капитале, лучше бы отец скопил настоящий капитал.

Маркс не был марксистом

Философия Маркса породила немало идеологических течений, зачастую довольно далеких от идей основоположника. Сам Маркс часто переживал по этому поводу. Увидев, в каком направлении пошли французские социалисты семидесятых годов, он недовольно пробурчал:

— Вот они марксисты, а я нет.

А вы от кого произошли?

Теория эволюции Дарвина, согласно которой все виды на земле имеют общее происхождение, а выживают сильнейшие благодаря естественному отбору, вызвала к жизни давно заглохшие споры, дала пищу для новых и подстегнула развитие философии.

После выхода книги Дарвина «О происхождении видов» в обществе началась настоящая идеологическая война. Ученые горячо поддерживали Дарвина, теологи же утверждали, что теория эволюции в корне противоречит Священному Писанию.

В i860 году, на собрании Британской ассоциации сторонников прогресса и науки, епископ Сэмюэл Уилберфорс яростно обрушился на Дарвина и его теорию. Биолог Томас Генри Гекели (дед Олдоса Хаксли) встал на защиту эволюции. В ответ епископ поинтересовался, от каких именно обезьян происходят его родители.

Гекели с достоинством парировал:

— Лучше происходить от обезьян, чем от врагов науки и защитников мракобесия.

Антихрист

Фридрих Ницше презирал христианство. По его мнению, религия, отвратившая человека от реального мира и заморочившая ему голову сказками о рае, привела к ослаблению инстинктов, помогавших нам выживать, породила нигилизм и стала причиной упадка западной культуры.

Фридрих Ницше (1844–1900)

Незадолго до погружения в пучину безумия Ницше написал книгу под названием «Антихрист», посвященную убийственной критике христианства. В ней Новый Завет назван столь отвратительным сочинением, что прикасаться к нему можно только в перчатках. «Подумать только! — восклицал философ. — Мы ведем летосчисление от черного дня в истории человечества, первого дня христианства. Не лучше ли было бы считать от его последнего дня?»

Кнут для женщин

В книге «Так говорил Заратустра» Ницше утверждает, что «мужчины созданы для войны, а женщины для отдыха воинов», и вкладывает в уста мудрой старухи слова: «Идешь к женщине? Не забудь кнут». Бертран Рассел посмеивался над немецким философом, который, по всей видимости, боялся представительниц прекрасного пола и заочно мстил им за былые неудачи на любовном поприще. «Девять из десяти женщин, — утверждал Рассел, — просто-напросто вырвали бы кнут у него из рук».

Божественное Писание

Ницше не питал особого почтения к христианству и не уставал вскрывать его темные стороны. Так, об умерщвлении плоти он писал, что это весьма сомнительная добродетель, «а для иных и вовсе порок». В книге «По ту сторону добра и зла» философ вдоволь поиздевался над литературным стилем Священного Писания: «Со стороны Бога было очень любезно выучить греческий язык; жаль только, что он не удосужился выучить его как следует».

Молот Ницше

В книге «Сумерки идолов, или Как философствуют молотом» есть глава «Мои невозможные», в которой Ницше упражняется в остроумии, обсмеивая некоторых не пользующихся его уважением философов и писателей. Сенеку он называет тореадором добродетели, Руссо — странником, бредущим назад к нечистой природе, Шиллера — трубачом морали из Зекингена, Данте — гиеной, слагающей стихи в могилах, Канта — cant, интеллигибельным характером, Листа — главой школы беглости (за женщинами), Жорж Санд — lactea ubertas или дойной коровой с «прекрасным стилем».

Опровержение налицо

О мудрости Сократа слагали легенды. Но в легенды вошло и его удивительное уродство. Философ был низкорослым и лысым, с маленькими глазками, огромным ртом и широченными ноздрями. Он подволакивал ногу и во время ходьбы громко шаркал.

Для греческой культуры с ее идеалом красоты подобная внешность была форменным оскорблением и фактически доказательством неправоты мыслителя.

Тем не менее у Сократа было немало поклонников из числа пригожих юношей. Ницше говорил, что Сократ компенсировал физическое уродство при помощи диалектики (в ее античном понимании как искусства ведения диспута) и превратил рациональное мышление в инструмент обольщения. Согласно Ницше, забвение, отказ от инстинктивного в пользу рационального знаменовал начало заката философии и всей западной цивилизации.

Ссылаясь на Цицерона, Ницше пишет: «В Афинах объявился чужеземец, обладавший способностью читать судьбу в лицах людей. Сократу он сказал, что у него лицо монстра, подверженного всем возможным порокам и извращениям. Сократ воскликнул:

— Господин, ты узнал меня!»

Анти-Дарвин

Ницше обожал зверей (не случайно в его работах столько символики, связанной с животными), а людей по большей части презирал, в особенности своих современников. За несколько дней до того, как окончательно впасть в безумие, он, рыдая, обнял лошадь, которую избивал кнутом безжалостный возница. Неудивительно, что философ счел своим долгом сформулировать отношение к теории Дарвина: «Обезьяны слишком хороши, чтобы человек мог произойти от них».

Неприятный момент

Разглядев в вечернем тумане неясные очертания идеи вечного возращения (как он записал в своей тетради, «в семи тысячах шагах над уровнем моря и невообразимо высоко над миром людей», Ницше возвращался к ней снова и снова. В книге «Веселая наука» идея возвращения обретает четкие контуры: «Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен будешь ты прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз; и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох и все несказанно малое и великое в твоей жизни должно будет заново вернуться к тебе, и все в том же порядке и в той же последовательности, — также и этот паук, и этот лунный свет между деревьями, также и это вот мгновение, и я сам. Вечные песочные часы бытия переворачиваются все снова и снова — и ты вместе с ними, песчинка из песка!»

Тем не менее Ницше находил в вечном возвращении весьма неприятный момент: одна лишь мысль о том, чтобы снова жить с матерью и сестрой, приводила его в ужас.

Чума

В 1909 году Фрейд отправился в Соединенные Штаты читать лекции в Университете Кларка. Когда корабль входил в нью-йоркскую гавань и впереди уже виднелась статуя Свободы, основоположник психоанализа повернулся к своим спутникам Юнгу и Ференци и очень серьезно произнес: «Они и не подозревают, что мы везем им чуму». (Фрейд имел в виду свое учение.)

Так, по крайней мере, рассказывал Жак Лакан во время лекции, прочитанной им в Вене 7 декабря 55-го года. При этом он утверждал, что слышал эту историю от самого Юнга.

Впрочем, замечал Лакан, психоанализ распространился в Штатах с такой скоростью, что Фрейд имел все основания сравнивать свою теорию с чумой.

Юнг о Фрейде

Если верить Карлу Густаву Юнгу, любимому и самому известному ученику Зигмунда Фрейда, его учитель был человеком желчным и невеселым. «Он вел себя, — писал Юнг в 1925 году, — как человек, привыкший к непониманию ближних. Словно каждую минуту готов был заявить: «Не понимаете? Ну так пошли к черту!»

В конце концов Юнг и Фрейд поссорились. Причиной их разрыва стало то, что учитель Юнга придавал детским сексуальным переживаниям слишком большое значение. Ученик имел наглость заявить: «Не у всех было такое детство, как у Фрейда».

Прагматицизм

Американец Чарльз Пирс был основателем прагматизма, философского течения, согласно которому познание целиком осуществляется на поле практики и действия, а окружающий мир является не более чем побуждением к человеческой деятельности.

Вышло так, что прагматизм стал ассоциироваться с именем Уильяма Джеймса, развившего идеи Пирса в своих сочинениях. Пирс, хоть и считал Джеймса своим другом, отнюдь не обрадовался такому повороту событий. Он решил переименовать свое детище в прагматицизм. На такой неудобоваримый термин уж точно никто не покусился бы.

Свиньи или кабаны

Известный испанский писатель и журналист Луис Карандель пишет, что Хосе Ортега-и-Гассет во время своего выступления в кортесах в 1931 году назвал группу депутатов «кабанами». Дословно фраза звучала так: «Мы собрались здесь не для того, чтобы слушать паяцев, теноров, кабанов». С тех пор пятеро депутатов-скандалистов, имевших обыкновение захлопывать ораторов и эпатировать собрание, стали гордо именовать самих себя «кабанами».

Однажды они в полном составе явились к Мигелю де Унамуно, тоже депутату, и торжественно объявили:

— Дон Мигель, вы о нас наверняка слышали: мы кабаны.

— Это исключено, — отрезал Унамуно, не питавший к крикунам особой симпатии. — Кабаны — одиночки. А в стада обычно сбиваются свиньи.

Заслуженная награда

Мигель де Унамуно был очень искренним человеком. И невыносимо высокомерным. Когда король Альфонс XIII пожаловал ему Большой крест Альфонса XII, писатель удовлетворенно произнес:

— Я очень рад принять из рук вашего величества эту заслуженную награду.

Король удивился: другие награждаемые в один голос твердили, что недостойны столь высокой чести.

— Черт возьми! — воскликнул монарх. — Вы первый, от кого я это слышу! Раньше все, кому мне приходилось вручать ордена, уверяли меня, что ничем их не заслужили.

— Как знать, возможно, они были не так уж и не правы, — предположил Унамуно.

Упражнение в мизантропии

Профессор Хуан де Майрена — одна из самых блестящих литературных мистификаций. Преподаватель риторики и гимнастики, выдуманный Антонио Мачадо, подходил к ведению уроков с юмором. Вот одна из историй про Хуана де Майрена: «Один из его учеников написал статью о вреде банкетов. В статье было четыре раздела: А) Против тех, кто позволяет устраивать банкеты в свою честь; В) Против тех, кто устраивает в их честь банкеты; С) Против тех, кто присутствует на банкетах в честь кого-либо; D) Против тех, кто не ходит на банкеты. Первых автор поносил за чванство и тщеславие, вторых — за лицемерие и притворную скромность, третьих — за паразитирование на чужой славе, а четвертых — за высокомерие и завистливость.

Майрена прочел статью и похвалил сатирический талант своего ученика.

— Вам и вправду понравилось, учитель?

— Конечно. А как вы собираетесь озаглавить свой труд?

— «Против банкетов».

— Лучше будет «Против рода человеческого на примере банкетов».

Жизнь — очевидность, смерть — нет

Майрена говорил, что смерть — это идея априори, поскольку ни у кого из нас нет опыта собственного умирания, но все знают, что рано или поздно умрут. Жизнь, напротив, «объект непосредственного восприятия, чистая очевидность. Только так можно объяснить оптимизм ирландца, который, выпав из окна на пятом этаже, беспечно повторял: «Вроде бы все в порядке», пока не грохнулся на мостовую».

Кондитер Царя Небесного

Уильям Джеймс и некоторые другие философы оправдывали веру в Бога прагматическими мотивами, полагая, что религиозное чувство делает нас сильнее и помогает с честью переносить удары судьбы.

В одном из рассказов о Хуане де Майрене появляется такой философ-прагматик:

Тортолес, вам не приходилось слышать об андалусском кондитере-атеисте, которого заезжий философ уговаривал принять религию своих предков?

— Чьих предков, дружище Майрена? «Своих» звучит слишком общо.

— Не знаю, предков философа, наверное. Вы послушайте, какие аргументы он приводил: «Поверив в Бога и убоявшись Страшного суда, вы станете печь пирожные еще лучше, а продавать дешевле. Тогда у вас станет больше покупателей, и прибыли мгновенно возрастут». «А Бог есть, сеньор доктор?» — спросил кондитер. «Это бессмысленный вопрос, — отмахнулся философ. — Главное, чтобы вы в него верили». «А если я не могу?» — настаивал кондитер. «Это не важно. Главное, чтобы вы решили поверить. Тогда возможны три варианта: вы или вправду поверите в Бога, или поверите, что поверили, а это одно и то же, или в крайнем случае станете делать свои пирожные так, словно верите. В любом случае ваши сладости сделаются в сто раз вкуснее, клиентов прибавится, а вы получите огромную прибыль и моральное удовлетворение».

Кондитер не мог остаться глухим к столь убедительным словам. «Приходите снова через пару дней», — пригласил он философа.

Через два дня, когда философ вернулся в кондитерскую, на дверях красовалась новая вывеска: «Кондитерская Анхеля Маркеса, поставщика его святейшества».

— И что же, Майрена, пирожные действительно стали лучше?

— Пирожные остались такими же, как были. Но кондитер сказал философу: «Главное, чтобы вы верили, что они стали лучше, или верили, что верите, или в крайнем случае заплатили мне так, как будто поверили».

Рассеянный Петух

Хосе Ортега-и-Гассет, основоположник рациовитализма, учения о нерасторжимости действительности (жизни) и разума, несомненно, был одной из самых влиятельных фигур в испанском культурном сообществе начала XX века. С 1910 по 1936 год он преподавал в Мадридском университете Комплутенсе.

В те времена по Мадриду ходил анекдот, главным героем которого был наш Ортега. Как-то раз философ обедал с автором фундаментальной «Истории корриды» Хосе Марией Коссио и тореро Рафаэлем Гомесом по прозвищу Петух. Когда Ортега ушел, Петух спросил у Коссио:

— А этот сеньор, с которым мы сейчас ужинали, он кто?

— Нельзя быть таким рассеянным, Рафаэль. Этот сеньор — дон Хосе Ортега-и-Гассет, — ответил Коссио.

— Это понятно; я хотел спросить, чем он занимается.

— Он величайший философ Испании.

— Ясно. А за что ему платят деньги?

— За мысли, Рафаэль, за мысли.

Петух, не в силах скрыть изумления, воскликнул:

— Чего только не бывает!

Голова Ортеги

В 1931 году, после установления Второй Республики (период в истории Испании между изгнанием короля Альфонса XIII и приходом к власти Франко), Ортега был избран в кортесы и присоединился к Республиканской депутатской группе (через некоторое время их пути с новым правительством разойдутся), состоявшей в основном из ученых и деятелей культуры. Что и говорить, выступления философа в парламенте, пространные и стилистически безупречные, изобличали в нем утонченного интеллектуала, а никак не политика. Когда Ортега собирался в очередной раз обратиться к депутатам, Индалесио Прието, один из лидеров Испанской рабочей социалистической партии, провозгласил:

— Внимание, господа, слово имеет серое вещество.

Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955)

Дегуманизация искусства

В 1925 году Ортега-и-Гассет опубликовал эссе «Дегуманизация искусства», проникнутое неприятием новой культуры и тоской по человечной, возвышенной, укорененной в национальной традиции эстетике прошлого. Убежденный элитист, Ортега остался верен убеждениям, сформулированным в его предыдущих книгах: организация общества и культурные установки должны зиждиться на существовании двух классов: избранных, элиты, и толпы, биомассы. Забвение этого принципа привело к восстанию масс, а оно, в свою очередь, стало причиной стремительной деградации искусства в начале XX столетия.

Но в противовес массовому искусству зарождалось другое, элитарное, утонченное, свободное от необходимости выражать чувства и будить страсти, другими словами лишенное гуманистического начала. Симпатии философа были всецело на стороне этого нового искусства.

Современники, естественно, приняли его книгу в штыки. Одно только ее название было чудовищно скандально, не говоря уж о содержании. Расплачиваться пришлось ни в чем не повинным студентам Ортеги. На них поглядывали с жалостью:

— Надо же! Такие молодые, а уже насквозь дегуманизованные.

Донжуаны

Ортега всерьез интересовался феноменом любовного чувства. Эссе, посвященные этой теме, вошли в сборник «Вопросы любви». Состояние влюбленности трактуется в них как «форма острого временного помешательства». В одной из работ философ предлагает весьма ядовитую классификацию мужчин. Все они за редкими исключениями делятся на тех, кто считает себя донжуанами, тех, кто полагает, что когда-то ими были, и тех, кто мог бы ими стать, но не захотел.

История философии с точки зрения Ортеги-и-Гассета

Самый толковый ученик Ортеги Хулиан Мариас еще в молодые годы написал собственную историю философии, в которой отчетливо проявляется влияние его великого учителя. Эссеист каталонец Эужени Д’Орс не замедлил пройтись по поводу новой книги: «Согласно Хулиану Мариасу, вся история философии сводится к Хосе Ортеге-и-Гассету. Это все равно что свести историю корриды к младшему помощнику Петуха.

Пушки и музы

Во время гражданской войны ярый поборник традиционных ценностей Эужени Д’Орс сделался знаменем националистов. В 1937 году франкистское правительство назначило его директором Академии художеств. Едва заняв новую должность, Д’Орс организовал в Сан-Себастьяне выставку религиозного искусства, на открытие которой обещал прибыть сам Франко. Но генерал не приехал, сославшись на ситуацию на фронте. Д'Орс, предвкушавший судьбоносную встречу оружия и муз, не стал скрывать разочарования:

— Наполеон покинул армию в разгар очередной кампании, чтобы посетить Гете в Веймаре. Конечно, я не Гете, но и Франко, черт побери, тоже не Наполеон.

Непростое решение

Немецкий философ Мартин Хайдеггер никогда особенно не интересовался этикой, однако (и возможно, именно поэтому) немало страниц его главной работы «Бытие и время» посвящено обоснованию децизионизма, теории, связывающей мораль с волевым решением человека. В переводе на нормальный человеческий язык это означает: поступай как хочешь, ибо только ты в действительности принимаешь решения и несешь за них ответственность. Тем самым философ решительно отвергал попытки рационального объяснения человеческих решений и поступков, полагая их бессмысленными и неуместными упражнениями в метафизике.

Популярная в 20-е годы теория децизионизма забавляла студентов. Они любили повторять:

— Мы все решились, но пока не знаем, на что.

Забвение, поиски и ловля бытия

Философия Хайдеггера замешана на проблеме бытия и отрицании традиционной метафизики, в рамках которой бытие низводится до существования и стираются различия между «я» и другими (различия эти он считал онтологическими). Хайдеггер настаивает на том, что бытие нельзя определить, нельзя, как это часто делает метафизика, отождествить с сущностью, Богом, материей или волей. Некоторые идеи немецкого философа вызывают в памяти труды мистиков и теологов-негативистов, считавших, что нельзя сказать, что есть Бог, можно лишь перечислить, чем Он не является.

Согласно Хайдеггеру, только некоторые досократики на заре истории метафизики и Ницше на самом ее закате в какой-то степени приблизились к истинному пониманию бытия; досократики сделали это благодаря концепции логоса, Ницше — вере в ценности.

В «Философском словаре» Фернандо Саватера можно найти любопытное описание философских штудий о бытии: «Группа испанских преподавателей философии (сами они предпочитали именоваться философами) собралась в Риме на конференцию. Один из участников, пропустивший доклад убежденного хайдеггерианца, поинтересовался у своего коллеги, о чем шла речь. «О Луисе Рольдане[7], — последовал ответ. — Правда, докладчик предпочитал называть его бытием, но все время говорил, что он скрывается, ускользает, пребывает в непросительном забвении и так далее. Точно о Рольдане».

Руки Гитлера

Узнав, что Хайдеггер поддерживает Гитлера, Ясперс пришел в ужас.

— Неужели вы действительно хотите, чтобы Германией управлял человек со столь бедным интеллектом? — воскликнул он.

— Бросьте, друг мой, при чем тут интеллект! — отмахнулся Хайдеггер. — Вы посмотрите, какие у него красивые руки.

Сартр и Сопротивление

Во время немецкой оккупации Сартр пытался помогать Сопротивлению, но от интеллектуалов в партизанском движении толку мало. Сэмюэл Беккет издевательски заметил по этому поводу:

— Он был из тех, кого никто не принимал всерьез, — ни Сопротивление, ни гестапо.

Философия нового сезона

Бертран Рассел был одним из самых удивительных философов XX века (и талантливым математиком, внесшим значительный вклад в теорию множеств: в 1901 году он сформулировал «парадокс Рассела»). Мало кто из мыслителей так же часто менял свои взгляды. Говорили, что Рассел «подбирает новую философскую систему для каждого сезона». Сначала он был приверженцем идеализма, потом платонического реализма, а после традиционного реализма. Такая ветреность объясняется вовсе не легкомыслием, а упорством в поисках истины.

Сам Рассел писал об этом так: «Я часто менял свои взгляды и нисколько этого не стыжусь. Найдется ли в мире хоть один физик, не пересматривавший своих представлений о природе с 1900 года? Ученые корректируют свои представления, идя в ногу со временем, но философию отчего-то принято сравнивать не с наукой, а с теологией. Это теологи довольствуются догмами, утвержденными еще Никейским собором. Когда речь идет о том, чего никто не знает, нет никакого смысла менять убеждения».

Бертран Рассел (1872–1970)

Рассел превращается в папу римского

Расселу случалось совершать и более радикальные метаморфозы. В шутку, конечно. Как-то раз он поспорил с одним философом о логике. Согласно логической науке, импликация считается ложной, если ее основание верно, а следствие ложно. Соответственно, если основание ложно, а следствие верно, импликация автоматически становится верной. Чтобы доказать абсурдность этого правила, собеседник Рассела решил прибегнуть к арифметике.

— Допустим, — сказал он, — 2+2=5, тогда вы папа римский.

В ответ Рассел предложил блистательное доказательство этого более чем спорного тезиса.

— Допустим, что 2+2=5; ^если отнять от обеих сторон равенства 3, получится, что 1=2. Поскольку нас с папой двое, а 1=2, следовательно, мы с ним один человек. Тогда я папа.

Плохое оправдание

Когда у Бертрана Рассела спросили, почему он не пишет об эстетике, ученый ответил:

— Потому что я в ней ничего не смыслю… Впрочем, это не самое лучшее оправдание, ведь мои друзья говорят, что это не мешает мне писать на другие темы.

Ложь Мура

Все время лгать невозможно, так же как все время говорить правду. Бертран Рассел всерьез полагал, что его друг и учитель знаменитый лингвист Джордж Эдвард Мур ни разу в жизни не солгал. Однажды Рассел спросил прямо:

— Мур, правда же, ты никогда не лжешь?

Мур ответил:

— Нет, не правда.

Рассказывая об этом, Рассел непременно добавлял:

— То был единственный раз в жизни, когда он солгал.

Так существует ли Бог?

В отношении религии Рассел был скептиком; он считал, что убедительного доказательства существования Бога так никто и не предложил.

Когда философа спросили, что он скажет Господу, когда предстанет перед ним после смерти, Рассел ответил:

— Я его спрошу: Господи, почему ты так старательно от нас прячешься?

Ад Рассела

В христианской традиции ад — самое отвратительное место из возможных. Рассел говорил, что истинным наказанием для грешников было бы попасть туда, где полицейские — немцы, шоферы французы, а повара — англичане.

Индюк-индуктивист

Неопозитивисты пропагандировали индуктивный метод научного познания, предполагающий движение от эмпирического опыта к универсальным выводам. Грубо говоря, если на протяжении довольно долгого времени нам встречаются только черные вороны, можно сделать вывод о том, что все вороны черные.

Проблема такого метода состоит в том, что, сделав вывод о том или ином феномене, мы не можем поручиться, что в будущем он не изменится. Если на протяжении долгого времени нам встречаются только белые лебеди, это вовсе не означает, что все лебеди белые (бывают и черные).

Бертран Рассел проиллюстрировал несовершенство индуктивного метода в книге «Проблемы философии». Предположим, что фермер каждый день кормит индюка. Индюк привыкает к этому и при виде фермера ждет, что ему отсыплют положенную порцию. Предположим, индюк — неплохой индуктивист и не хочет торопиться с выводами. Он начинает наблюдать за фермером, определять, во сколько приносят еду, подсчитывать ее количество. Он полагает, что и завтра фермер принесет ему еду, и, убедившись в своей правоте, надувается от гордости. Индюку невдомек, что на следующий день фермер, вместо того чтобы принести еды, зарежет его, изжарит и съест.

Католики и протестанты

У Бертрана Рассела была любопытная теория о том, чем католики отличаются от протестантов. Протестанты — врожденные нонконформисты и мятежники; не случайно их религия возникла из бунта Лютера против Римской католической церкви. Католики же полагают одной из главных добродетелей покорность, и авторитет церковных иерархов для них незыблем. Поэтому католики не поощряют тех, кто выделяется из толпы, тогда как протестанты превыше всего чтят самовыражение свободной личности. «В общем, — шутливо заключал Рассел, — протестанты очень хотят быть хорошими, и их вера им это позволяет. Католики очень хотят быть плохими, но их вера позволяет быть хорошими их соседям».

Философские мысли

В1948 году самолет, в котором летел Бертран Рассел, рухнул в Северное море. Погибло 19 человек. Рассел, которому тогда было 76 лет, поплыл к берегу и спасся. Когда у великого философа спрашивали, о чем он думал в тот великий и страшный час, Рассел ответил;

— О том, что вода чертовски холодная.

Полезные свойства табака

После чудесного спасения Рассел не уставал повторять, что табак продлевает жизнь и вообще очень полезен для здоровья. Все пассажиры того злосчастного рейса, которым удалось спастись, летели в салоне для курящих.

Все мы солипсисты?

Солипсизм — это теория, согласно которой реально лишь наше собственное «я». Но как может быть, чтобы мир вокруг нас не существовал? Имеет ли смысл существование «я», если нет «других»? Откуда в таком случае берутся страх и стыд? На все эти вопросы теория солипсизма дает логичный, хоть и не очень убедительный ответ: мы убеждаем сами себя в существовании других, и наша жизнь строится на этом убеждении.

Одна дама сиросила Рассела:

— Что странного в том, что я солипсистка? Разве все мы не солипсисты?

Антисолипсист

Американцу Рэймонду Смаллиану, одному из самых блестящих логиков современности, довелось присутствовать на семинаре выдающегося философа XX века Алана Росса Андерсона. Семинар был посвящен солипсизму. Участники два часа спорили до хрипоты, но так и не пришли к согласию. «И тогда, — пишет Смаллиан, — я встал и сказал:

— С этого момента я объявляю себя антисолипсистом. Существуют все, кроме меня».

Когда лучше помолчать

Витгенштейн завершил свой знаменитый «Трактат» чеканной фразой: «О том, о чем нельзя говорить, следует молчать». Он имел в виду, что есть вещи (например, метафизика, этика и религия), которые невозможно определить словами. Все они принадлежат к трансцендентному, мистическому миру. С тех пор философы на все лады повторяли и толковали афоризм Витгенштейна, а некоторые даже его переиначивали, как Адорно, утверждавший, что говорить надо как раз о том, чего нельзя выразить словами.

В связи с этим современный итальянский математик и популяризатор науки Пьерджорджо Одифредди вспоминает другой афоризм, произнесенный либреттистом и переводчиком Лоренцо да Понте в 1786 году по поводу запутанного либретто оперы «Женитьба Фигаро» (по пьесе Бомарше): «Об этом невозможно говорить, но можно спеть».

Философия речевых ошибок

Западная философия родилась и развивалась как дисциплина о бытии и сущности вещей. Костас Акселос (философ, с которым мы уже встречались на первых страницах книги) однажды придумал такую сцену. По мосту идут китайский мудрец и его ученик. Ученик спрашивает:

— Учитель, какова сущность моста?

И учитель недолго думая толкает ученика в холодную воду.

Трудно представить более удачный способ разъяснить сущность моста и заодно отучить человека задавать идиотские вопросы.

Людвигу Витгенштейну наверняка понравилась бы эта история. Недаром он писал в своих «Философских исследованиях», что все неразрешимые проблемы философии проистекают из-за небрежно сформулированных мыслей, двусмысленных высказываний и речевых ошибок.

Проблема возникает тогда, утверждал мыслитель, когда мы неправильно или неточно выражаем свои идеи и запутываем сами себя, подобно мухе, которая залетела в бутылочное горлышко и бьется о прозрачные стенки, тщетно пытаясь найти выход. Задача философа — «указать мухе путь к свободе». Философия сродни медицине: она ставит диагноз, обнаруживая затрудняющие понимание речевые ошибки, и устраняет их.

Одним из основоположников лингвистического анализа в философии был друг и учитель Витгенштейна Бертран Рассел. Впрочем, Рассел соглашался со своим гениальным учеником не во всем, он считал, что абсолютизировать лингвистический подход не стоит. Избавившись от речевых ошибок, можно лучше понять многие вещи, но философские проблемы от этого не исчезнут.

Людвиг Витгенштейн (1889–1951)

Чтобы доказать неправоту Витгенштейна, Рассел даже сочинил пародию на его теорию: «Как-то раз я направлялся в Винчестер и остановился около сельской лавки, чтобы спросить у ее владельца короткую дорогу. Выслушав меня, хозяин лавки позвал из подсобки помощника:

— Этот джентльмен спрашивает короткую дорогу в Винчестер.

— В Винчестер, говоришь? — откликнулся из подсобки невидимый помощник.

— Да.

— Спрашивает, стало быть, короткую дорогу? — Да.

— Понятия не имею».

Кочерга Витгенштейна

Карл Поппер писал, что Витгенштейн «таки не сумел указать мухе выход из бутылки. Более того, муха в бутылке — весьма точный автопортрет самого Витгенштейна». Поппер сравнивал лингвистический анализ с процессом протирания стекол очков. И то и другое позволяет разглядеть мир немного лучше, но не более того. В 1946 году Карла Поппера пригласили прочесть лекцию в Кембриджском научно-этическом обществе. На лекции присутствовали Витгенштейн и Рассел. Тогда-то и состоялась историческая дискуссия Поппера и Витгенштейна. По версии самого Поппера (есть и другие — все они изложены в книге Дэвида Дж. Эдмондса и Джона А. Эйдиноу «Кочерга Витгенштейна»), Витгенштейн самым невежливым образом перебил докладчика, но Поппер не обратил на него внимания и продолжал лекцию. Тогда разъяренный Витгенштейн схватил каминную кочергу и, сжимая ее, закричал:

— Ну, назовите мне хоть одну исконную философскую проблему!

Поппер принялся перечислять: проблема познания, проблема вероятности, проблема вечности, проблема этики…

Витгенштейн, убежденный, что этика не может быть предметом рационального дискурса, подскочил к Попперу и, угрожающе размахивая кочергой, прорычал:

— Этика? Ну-ка, сформулируйте хоть один этический закон!

И Поппер с блеском обернул ситуацию в свою пользу:

— Не следует угрожать лектору кочергой.

Молиться и курить

Вся современная философия вертится вокруг языка. Некоторые философы допускают, что человек в действительности не субъект, а объект языка. Но даже если предположить, что не мы владеем языком, а он нами, у нас всегда найдется способ выразить именно то, что мы хотим выразить, и заставить окружающих нас понять. В связи с этим мне вспоминается одна весьма поучительная история, которую на разные лады рассказывают и в Японии, и в Индии, и в Европе. В европейском варианте главный герой иезуит: у монахов этого ордена репутация первостатейных хитрецов.

Двое священников, принадлежавших к разным орденам, были закоренелыми курильщиками. Оба добились аудиенции у папы, чтобы узнать ответ на терзавший их вопрос: можно ли курить во время молитвы.

Первый священник получил отрицательный ответ, да еще в придачу и суровое порицание.

Когда пришла очередь второго священника, иезуита, он задал папе тот же самый вопрос, только слегка изменил формулировку.

— Тебя он тоже выгнал? — спросил первый священник после аудиенции.

— Вовсе нет, его святейшество был очень добр ко мне.

— А ты спросил его, можно ли курить, когда молишься?

— Да, только я немного изменил порядок слов: спросил, можно ли молиться, когда куришь.

Парадокс двойного отрицания

В последнее время многие лингвисты и философы языка заняты поисками универсальных характеристик, объединяющих все существующие языки. И хотя общие черты, безусловно, находятся, многие исследователи заходят в своих изысканиях на чересчур скользкую почву, такую скользкую, что недолго и грохнуться. Так случилось с профессором из книги Джона Аллена Паулоса «Мыслю, значит, смеюсь». Читая студентам лекцию по философии языка, этот профессор заявил, что в одних языках двойное отрицание означает «нет», в других «да», но ни в одной из лингвистических систем двойное утверждение не может нести отрицательный смысл. И был тут же опровергнут студентом с галерки, иронически хмыкнувшим: «Ага, ага».

Шайка негодяев

Как мы выяснили в предыдущей главе, темнота слога была своеобразной модой у философов эпохи Гегеля. Впрочем, и мыслители XX столетия не отставали от великих предшественников. К примеру, Хайдеггер с многочисленными эпигонами и комментаторами даст Гегелю сто очков вперед. Даже французские философы, прежде отличавшиеся ясностью и простотой своих высказываний, отдали должное темному стилю: чтобы понять труды Жака Деррида, Жиля Делеза или Жака Мари Эмиля Лакана, недостаточно в совершенстве владеть французским. Чтение их текстов требует особой подготовки. Недаром известный испанский философ Хавьер Мугуэрса иронизировал: «Я не говорю по-лакански».

Критик и эссеист Уолтер Бенджамин называл любителей темного стиля «шайкой негодяев». И не то чтобы совсем незаслуженно.

Но, с другой стороны, чем невнятнее философ выражает свои мысли, тем сильнее он возвышается над толпой. Да и что прикажете делать с толпой докторантов, построивших свои диссертации на толковании непонятных мест из сочинений великих философов.

Есть анекдот, явно вымышленный, но оттого не менее актуальный.

«Философ диктует секретарше очередную главу. Закончив, он спрашивает:

— Вам все понятно?

— Вполне, — отвечает секретарша.

— Тогда придется все еще больше затемнить».

Причина развода

Сторонники логического позитивизма считали все постулаты традиционной философии набором слов, бессмыслицей, о которой даже нельзя сказать, верна она или нет.

Один из главных представителей этого направления Рудольф Карнап приводил как пример бессмысленного высказывания известную фразу Мартина Хайдеггера: «Ничто уничтожает себя». Карнап говорил:

— Это все равно что сказать: «Дождь дождит».

В книге Рэймонда Смаллиана «Пять тысяч лет до нашей эры и другие философские фантазии» есть печальная история о несчастном браке логического позитивиста: «Как-то вечером зайдя поужинать в сельскую таверну, я с удивлением увидел на полках собрание книг, которое сделало бы честь любой философской библиотеке.

— Ах да! — горько усмехнулась хозяйка таверны. — Мне эти книги от мужа достались. Он, видите ли, философ, логический позитивист. Из-за этого мы и развелись.

— Как такое может быть? — не поверил я.

— Все, что я говорила, буквально все, казалось ему полной бессмыслицей».

Бог из цилиндра

В той же книге Смаллиан рассказывает о том, как он однажды решил при помощи трюка и логики доказать Карнапу, отрицавшему любое рациональное доказательство божественного бытия, что высшие силы все же существуют. Когда иллюзионист блестяще исполнил свой номер, Карнап радостно воскликнул:

— Фокус вместо доказательства! Как же, как же, теологи часто такое проделывают!

И то правда. Какие только фокусы не придумывало человечество, пытаясь доказать, что Бог есть. Отцы церкви утверждают, что он точно есть, ибо так сказано в Священном Писании. А почему мы, собственно говоря, должны верить Писанию? Потому что это слово Божье, не краснея, отвечают теологи.

Этот немудреный трюк называется «возвращением к началу» (или «порочным кругом»). Мне он напоминает анекдот, рассказанный известным испанским писателем Хосе Антонио Мариной в его книге «Поиски Бога»: «Двое набожных иудеев спорят о преимуществах своих раввинов. Один из них говорит:

— С нашим раввином Господь беседует каждую пятницу.

— Откуда ты знаешь? — удивляется другой.

— Он сам нам так сказал.

— А откуда ты знаешь, что ваш раввин не врет?

— Стал бы Господь каждую пятницу беседовать с обманщиком!»

Похититель идей

В предисловии к «Логической конструкции мира» Карнап честно признался, сколь многим обязан интеллектуальному влиянию Витгенштейна, однако тот заподозрил автора в плагиате и заметил со злобной иронией:

— Если какой-нибудь молокосос сворует у меня яблоко, я это переживу, но пусть не говорит, что я сам дал ему это яблоко!

Веселые кембриджские философы

В известном анекдоте профессор говорит студенту: Будьте добры, разбудите своего товарища. Студент отвечает:

— Вы его усыпили, вы и будите».

Этот анекдот очень подходит ко многим британским философам, но не к кембриджскому профессору Чарльзу Данбару Броду, выгодно отличавшемуся от других университетских ученых-сухарей. Брод полностью записывал свои лекции и читал их студентам вслух. И при этом имел обыкновение повторять каждое предложение по два раза. Чтобы не дать аудитории заскучать, он вставлял в каждую лекцию парочку забавных историй, которые зачитывал не дважды, а трижды. Как вспоминает бывший студент Брода Морис Вайлер, на фоне основного повествования шутки только этим и выделялись.

Открытое общество и его враги

Карл Поппер написал знаменитую книгу «Открытое общество и его враги», в которой восславил либерализм и демократические ценности и обрушил девятый вал негодования на тоталитарные режимы и тех, кто их поддерживает (они-то и есть враги открытого общества). Досталось от Поппера и некоторым философам, в особенности Платону, Гегелю и последователям Маркса, которые, по мнению автора, подготовили интеллектуальную базу для становления тоталитаризма.

Однако сам Поппер был человеком весьма жестким и прямолинейным, категорически нетерпимым к критике и не привыкшим уважать чужое мнение. Пожалуй, его книга в действительности должна называться «Открытое общество глазами его врага».

Трилемма Мюнхгаузена

Барон Мюнхгаузен — персонаж знаменитого сатирического романа, немецкий аристократ XIII века, который потчует гостей небылицами о своих приключениях. В одном из таких рассказов он вытаскивает себя за волосы из болота. Этот немыслимый акробатический трюк, автор которого использовал самого себя в качестве опоры, подвигнул многих философов на размышления об основании высказывания: известно, что обоснование любого высказывания опирается на другое высказывание, то, в свою очередь, на третье, но что лежит в основе самого первого высказывания? Карл Поппер и его ученик Ханс Альберт считали, что доверять обоснованиям нет никаких оснований. В противном случае это будет актом веры, отказом от разума в пользу иррационального. Высказывание, основанное на самом себе, ничем не отличается от барона, вытянувшего себя из болота за косичку. Согласно Попперу и Альберту, поиски первоначального высказывания неизбежно приводят либо к бесконечному регрессу, либо к порочному кругу, либо к насильственному прерыванию процесса.

В книге Хавьера Мугуэрсы «В полной растерянности» описан забавный случай с учеником Ханса Альберта: «Читая студентам лекцию об упомянутой выше трилемме, он решил придумать для трех вариантов латинские термины, — regressus infinitus (бесконечный регресс), circulus vitiosus (порочный круг) — но, споткнувшись на третьей альтернативе, не нашел ничего лучше, как окрестить ее cogitus interruptus (прерванное познание)[8].

Вдохновляющая растерянность

На презентации уже упоминавшейся здесь книги «В полной растерянности» Хавьер Мугуэрса рассказал, что один его приятель, получив в подарок семисотстраничный том с дарственной надписью от автора, поразился:

— И ты накатал эту книженцию в полной растерянности? Я, когда растеряюсь, молчу как рыба.

Пуританская мораль

Отличительная черта человека, исповедующего пуританскую мораль, — нетерпимость к любым проявлениям непристойного как в поведении других людей, так и в своем собственном. Пуритане провозглашают себя блюстителями нравственности и неусыпно следят за соблюдением раз и навсегда установленного морального кодекса, основанного на предрассудках, ложном представлении о добре и зле и стремлении сохранять внешнее подобие благопристойности при любых обстоятельствах.

В «Любительской этике» Фернандо Саватера есть замечательный портрет истинной пуританки: «Пуритане считают себя образцами нравственности и потому берутся наставлять на путь истинный соседей <…>. Пожилая сеньора из нашей истории была пуританкой до мозга костей. Как-то она позвонила в полицию и нажаловалась на молодежную компанию, которая купалась нагишом прямо у нее под окнами. Полицейские прогнали юнцов, но возмущенная дама позвонила снова и заявила, что наглая молодежь как ни в чем не бывало продолжает плескаться в реке, для виду отойдя чуть подальше (и все они голые, совершенно голые!). Полицейские снова разогнали купальщиков, но старушка не унималась. «Но, мадам… — взмолился инспектор. — Мы велели подросткам отойти от ваших окон на целых полтора километра…» Пуританка, приняв вид оскорбленной добродетели, заявила: «Верно, но в бинокль я их все равно вижу!»

Задолго до последней войны

Румынский философ Эмиль Чоран был убежденным нигилистом и противником прогресса. Одна дама укорила его:

— Вы настроены против всех достижений человечества со времен последней войны.

— Вы ошибаетесь, сеньора, — учтиво заметил Чоран. — Я настроен против всех достижений человечества со времен Адама.

Чоран существует

В «Эссе о Чоране» Саватер признается, что подумывал защитить диссертацию о вымышленном философе, ученике Гераклита, жившем в Афинах эллинистической эпохи. Потом он отказался от этой идеи и решил писать о Чоране. В те времена в Испании мало кто слышал о румынском философе, и в университетских кругах поползли слухи о том, что Саватер его просто-напросто выдумал. Саватер написал Чорану: «Здесь никто не верит, что вы существуете». Философ, убежденный в бессмысленности человеческого существования и в том, что большинству из нас было бы лучше вовсе не рождаться, ответил: «Умоляю, не разубеждайте их!»

Agustin, San, Confesiones (traduction de Pedro Rodriguez de Santidrian), Alianza Editorial, Madrid, 1999. (Августин. Творения. В 4 т. СПб., Алетейя, 1998).

Axelos, Kostas, Argumentos para una investigation (traducci6n de Carlos Manzano), Fundamentos, Madrid, 1973.

Bierce, Ambrose, Diccionario del diablo (traduction de Eduardo Stilman), Valdemar, Madrid, 1996.

Boswell, James, Encuentro con Rousseau у Voltaire (edition у traduction de Jose Manuel de Prada), Mondadori, Barcelona, 1997.

Breton, Andre, Antologia del humor negro (traduction de Joaquin Jorda), Anagrama, Barcelona, 1991. (Бретон A. Антология черного юмора. — М.: Carte Blanche, 1999).

Calle, Ramiro, 101 cuentos clasicos de la India (recopilacion у traduction de Ramiro Calle), Edaf, Madrid, 2000.

— Los mejores cuentos espirituales de Oriente. RBA Libros. Barcelona, 2003.

Carandell, Luis. Se abre la sesion (las anecdotas del Parlamento), Planeta, Barcelona, 1998.

— Las anecdotas de la political de Keops a Clinton. Planeta, Barcelona, 1999.

Carriere, Jean-Claude, El circulo de los menlirosos (traduction de Nestor Tusquets), Lumen, Barcelona, 2000.

Chamfort, Nicholas de, Maximas, pensamientos, caracteres у anecdotas (traduccion de Antonio Martinez Carrion), Aguilar, Madrid,1989.

Cheng, Anne, Historia del pensamiento chino (traduction de Anne-ffilene Suarez Girard), Bellaterra. Barcelona, 2002.

Chuang Tse, El libro de Chuang Tse (version de Martin Palmer у Elizabet Brenilly. Traduccion de Mario Lamberte), Edaf, Madrid, 2001.

Comte-Sponville, Andre, Diccionario filosdfico (traduccion dejordi Terre), Paidos, Barcelona, 2003.

— Pequeno tratado de lasgrandes virtudes (traduccion de Berta Corral у Mercedes Corral), Espasa Calpe, Madrid, 1998.

Crescenzo, Luciano de, Historia de lafilosofia griega (vol. 1 у n) (traduccion de Beatriz Alonso Aranzabal), Seix Barral, Barcelona, 1987.

Droit, Roger-Pol у Tonnac, Jean-Philippe de, Aquellos sabios locos (traduction de Zoraida de Torres Burgos), Grup Editorial 62 S.L.V. El Aleph Editores, Barcelona, 2004.

Edmonds, David. J. у Eidinow, John. A., El atizador de Wittgenstein: una jugada incompleta (traduccion de Maria Morras), Peninsula, Barcelona, 2001.

Erasmo de Rotterdam, Desiderio, Apotegmas de sabiduria antigua (edition de Miguel Morey), Edhasa, Barcelona, 1998 (Эразм Роттердамский. Похвала глупости. М., Гослит, 1960).

Fernandez Buey, Francisco, Polietica, Losada, Barcelona, 2003. Fernandez-Rafiada, Antonio, Los cientificosy Dios, Nobel, S.A., Oviedo, 2002.

Fisas, Carlos, Curiosidades у anecdotas de la Historia Universal, Editorial Planeta, Barcelona, 1993.

Garcia Calvo, Agustfn, Lecturaspresocraticas, Editorial Lucina, Madrid, 1981.

Garcia Gual, Carlos у Laercio, Di6genes, La secta del perro. Vidas de losfilosofos clnicos, Alianza Editorial. Madrid, 1990. -Epicuro, Alianza Editorial, Madrid, 1996.

Gonzalez, Angel, Palabra sobre palabra, Se ix Barral, Barcelona, 2004.

Giiell Barcel6, М. у Munoz Redon, J., S6lo si que no se nada, Ariel, Barcelona, 2006.

Hadot, Pierre, iQud es lafilosofia antigua? (traduction de Eliane Cazenave Tapie Isoard), Fondo de Cultura Economica, Madrid, 1998.

Hazard, Paul, Elpensamiento europeo en el siglo XVIII (traduction de Julian Marias), Alianza Editorial, Madrid, 1985.

Hegel, G. W. E, Fenomenologia del espiritu (traduction de Wenceslao Roces), Fondo de Cultura Economica, Madrid, 1981 (Гегель Г.В.Э. Феноменология духа. М., Наука, 2000).

Hondt, Jacques d'Hegel (traduction de Carlos Pujol), Tusquets, Barcelona, 2002.

Irigoyen, Ramon, Las anecdotas de Grecia: macedonia de humor, Planeta, Barcelona, 2001.

Jaspers, Karl, Los grandes fildsofos. Los hombres decisivos: Sdcrates, Buda, Confucio, Jesus (traducci6n de Pablo Simon), Tecnos, Madrid, 1996 (Ясперс К. Великие философы. М., ИФ РАН, 2007).

Klossowski, Pierre, Nietzsche у el circulo vicioso (traduccion de Isidro Herrera), Arena Libros, Madrid, 2004.

Laercio, Diogenes, Vidas de los mas ilustres fildsofos griegos (traduccion de Jose Ortiz у Sainz), Folio, Barcelona, 2002.

Leonardo Da Vinci, Cuademos de notas (traduccion de Jose Luis Velaz), Edimat Libros, Madrid, 1999 (Леонардо да Винчи. Записные книжки. М., Эксмо, 2006).

Luri Medrano, Gregorio, Guia para no entender a Sdcrates (Reconstruction de La utopia socrdtica), Trotta, Madrid, 2004.

Machado, Antonio, Juan de Mairena; sentencias, donaires, apuntes у recuerdos de un profesor apdcrifo (edicion de Jose Maria Valverde), Castalia, Madrid, 1991.

MacIntyre, Alasdair, Historia de la etica (traduccion de Roberto Juan Walton), Paid6s, Barcelona, 1991.

Marina, Jose Antonio, Dictamen sobre Dios, Anagrama, Barcelona, 2001.

Melgar, Luis Т., Antologia del ingenio, Libsa, Madrid, 2002. Menand, Louis, El club de los metafisicos. Historia de las ideas en America (traducci6n de Antonio Bonnano), Destino, Barcelona, 2002.

Montaigne. Michel Eyquem de, Ensayos (traduccion de Juan G. de Luaces), Orbis, Barcelona, 1984 (Монтень М. Опыты. Избранные эссе. М., Эксмо, 2008).

Mosterin, Jesus, Historia de la filosofia. La filosofia oriental antigua, Alianza Editorial, Madrid, 1997.

— Historia de la jilosofta, Lafilosofla griega prearislolelica, Alianza Editorial, Madrid, 1990.

Muguerza, Javier, Desde la perplejidad, Fondo de Cultura Economica, Mexico, 1995.

Nadler, Steven, Spinoza (traduccion de Carmen Garcia Trevijano), Acento, Madrid, 2004.

Nietzsche, Friedrich, Elocaso de los idolos (traduccion de Andres Sanchez Pascual), Alianza Editorial, Madrid, 1984 (Ницше Ф. Сумерки идолов в: Сочинения в 2 т. Т. 2. М., Мысль, 1990).

— Mas alia del bien у del mal (traduccion de Andres Sanchez Pascual), Alianza Editorial, Madrid, 1997.

Odifreddi, Piergiorgio, Las mentiras de Ulises. La logica у las trampas del pensamiento (traduccion de Juan Carlos Gentile Vitale), Salamandra, Barcelona, 2006.

Ortega у Gasset, Estudiossobreelamor, Salvat, Navarra, 1985. Pascal, Blaise, Pensamientos (traduccion de Eugenio D’Ors), Orbis, Barcelona, 1982.

Paulos, John Allen, Pienso, luego rio (traduccion de Marta Sensigre), Catedra, Madrid, 1987.

Plutarco, Vidas paralelas (Demostenes-Ciceron, Demetrio-Antonio), Espasa Calpe, Madrid, 1957 (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 2 т. М., Наука, 1994).

Quincey, Thomas de, Los ultimos dias de Emmanuel Kant (traduccion de Rafael Hernandez Arias), Valdemar, Madrid, 2000.

Russell, Bertrand, Los problemas de la Jilosofta (traduccion de Joaquin Xirau), Labor, Barcelona, 1980 (Рассел Б. Проблемы философии. М., Республика, 2000).

— Respuestas a preguntas fundamentales sobre poUtica, sociedad, cultura у etica (traduccion de jordi Fibla), Peninsula, Barcelona, 1997.

Safranski, Rudiger, Schiller о la invention del idealismo alemdn (traduccion de Raul Gabas), Tusquets, Barcelona, 2006 (В русском переводе: Сафрански P. Шиллер. М., Текст, 2007).

— Heidegger. Un maestro de Alemania. Martin Heidegger у su tiempo (traduccion de Ravil Gabas), Tusquets, Barcelona, 2003 (Сафрански P. Хайдеггер. М., Молодая гвардия, 2005).

— Nietzsche. Biografia de su pensamiento (traduccion de Ravil Gabas), Tusquets, Barcelona, 2001.

— Schopenhauer у los afios salvajes de la filosofia (traducci6ndeJosё Planells Puchades), Alianza Editorial, Madrid, 1998.

Sanchez Ferlosio, Rafael, Vendrdn mas afios malosy nos hardnmds ciegos, Destino, Barcelona, 1993.

Savater, Fernando, ЁНса para Amador, Ariel, Barcelona, 1993.

— Diccionario Filosdfico, Editorial Planeta, Barcelona, 1995.

— Nietzscbe, Barcanova, Barcelona, 1982.

Savinio, Alberto, Nueva enciclopedia (traduccion de Jesiis Pardo), Seix Barral, Barcelona, 1983.

Schopenhauer, Arthur: Parerga у Paralipomena (Parte 1, vol. 1), (edicion de Manuel Crespillo у Marco Parmeggiani sobre la version de Edmundo Gonzalez Blanco), Agora, Malaga, 1997.

— Parabolas, aforismos у comparaciones (selection de textos, traduccion у edicion de Ands Sanchez Pascual). Edhasa, Barcelona, 2002 (Шопенгауэр А. Собр. соч. В 6 т. М., Республика, 2001).

Schultz, Uwe, Kant, Labor, Valencia, 1971.

Serra, Cristobal, Efigies, Tusquets, Barcelona, 2002.

Smullyan, Raymond, ^Cdmo se llama este libro? (traducci6n de Carmen Garcia Trevijano, Luis M. Valdes у Consuelo Vazquez de Parga), Catedra, Madrid, 1991.

— 5.000 aftos a. de С. у otras fantasias filosdficas (traduction de Amaia Barcena del Riego), Catedra, Madrid, 1989.

Spinoza, Baruch de, Correspondencia (traduction de Atilano Dominguez), Alianza Editorial, Madrid, 1988 (Б. Спиноза. Избранные произведения в двух томах. М., Госполитиздат, 1957).

Stewart, Matthew, La verdad sobre todo. Una historia irreverente de la filosofia con ilustraciones (traduction de Pablo Hermida Lazcano у Pablo de Lora Deltoro), Taurus, Madrid, 1998.

Storig, Hans Joachim, Historia universal de la filosofia (traducci6n de Antonio Gomez Ramos), Tecnos, Madrid, 1995.

Trapiello, Andres, Las armas у las letras: Literatura yguerra civil (1936–1939), Peninsula, Barcelona, 2002.

Voltaire, Sarcasmos у agtidezas (selection de textos, traduction у edition de Fernando Savater) Edhasa, Barcelona, 1999. (Вольтер. Избранное. М., Teppa-Книжный клуб). — Diccionariofilosdfico (edition de Luis Martinez Drake. Traduction de Jose Arean Fernandez у Luis Martinez Drake), Akal, Madrid, 1985.

VV.AA., Los cinicos: el movimiento cinico en la Antigiiedad у su legado (edition de R. Bracht Branham у Marie-Odile Goulet-Caze. Traducci6n de Vicente Villacampa), Seix Barral, Barcelona, 2000.

Weischedel, W., Los fildsojbs entre hambalinas (traduccion de Agusti'n Contin), Fondo de Cultura Economica, Mexico D.F., 1985.

Zweig, Stefan, Erasmo de Rotterdam (traduccion de Ramon Maria Tenrreiro), Juventud, Barcelona, T986 (Цвейг С. Триумф и трагедия Эразма Роттердамского// Собр. соч.: В 4 т. Т.4. М., Худож. лит., 1982–1984).

Писать книги — занятие не всегда легкое и приятное для автора, а для его родных и подавно. Потому я в первую очередь хочу поблагодарить свою маму и сестер Милу и Эле за то, что они терпеливо сносили мое брюзжание и кислый вид, поддерживали и вдохновляли меня. Я благодарен им и за то, что они стали первыми читателями моей книги и убедили меня показать ее издателям. Я в неоплатном долгу перед Сесаром и Мар за то, что они отдали в мое распоряжение свой дом, чтобы я мог работать в тишине и покое. Сесар, спасибо за ценные дополнения и замечания, которые пошли на пользу моему сочинению.

Я хотел бы поблагодарить Маурисио Баха из издательства Ariel за то, что он благосклонно принял мою рукопись и снабдил меня полезными материалами, чтобы я мог ее дополнить.

Хулиан и Роберто, я благодарен вам так, как вы и представить себе не можете. Ракель, без твоих славных шуток эта книга не стала бы такой, какой она стала.

Русскому читателю больше знаком иной и освященный традицией перевод этой фразы: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». (Здесь и далее - прим. ред.)

Античное понимание диалектики. Сейчас под диалектикой понимается наука о развитии и методология научного исследования.

Гимнасий — площадка для гимнастических упражнений и с банями, портиками и другими помещениями для отдыха и духовного общения. (Прим. ред.)

Оборот речи (лат.).

«История моих бедствий» (лат.).

Янсенизм — религиозное учение и религиозное движение (XVII–XVIII вв.) внутри католической церкви, осужденное как ересь. Подчеркивало испорченную природу человека вследствие первородного греха, необходимость Божественной благодати. а также предопределение.

В 1994 году Луис Рольдан, руководитель жандармского корпуса Испании, скрылся за границей, прихватив кассу своего ведомства. Через год его схватили в Бангкоке и приговорили к 28 годам тюрьмы. Правда, украденные 9 млн евро Рольдан так и не вернул.

Тут присутствует некая игра слов: coitus interruptus — прерванный половой акт.