Вечный вопрос, неизбежно всплывающий при разработке сюжета, — «А что, если…» Право первородства Дэвида, как старшего сына Эдуарда IV и законного короля Англии, основывалось именно на этой, освященной временем, традиции.

В исторических документах засвидетельствовано, что Эдуард IV уже был женат (и по этому поводу был составлен договор, имеющий обязательную силу) на молодой вдове, леди Элеоноре Тэлбот Батлер, к моменту тайного заключения брака с Елизаветой Вудвилл — женщиной, позже ставшей его королевой. Некий священник (скорее всего, это был Роберт Стиллингтон, епископ Батский и Уэльский) поклялся, что он также провел обряд бракосочетания Эдуарда и Элеоноры. После смерти Эдуарда в 1483 году его брат Ричард воспользовался данной информацией и объявил брак Эдуарда и Елизаветы Вудвилл недействительным, а детей от этого брака — незаконнорожденными. Впоследствии именно благодаря этой юридической манипуляции он сумел занять престол под именем Ричарда III.

Вторгшийся в Англию Генрих VII в 1485 году в битве при Босворте одержал победу над Ричардом III. Чтобы усилить свои позиции и объединить враждующие группировки Йорков и Ланкастеров, Генрих женился на Елизавете Йоркской, старшей дочери Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл. По его приказу дети Эдуарда IV были признаны законными наследниками, а все документы, свидетельствующие об обратном, — уничтожены. Таким образом, его королеве был возвращен законный статус.

Эдуард IV был известным распутником и отцом многих незаконнорожденных детей, среди которых есть и такие, чью родословную можно проследить до сегодняшних дней. Утверждают, что предложение леди Элеоноре он сделал лишь потому, что она отказывалась ложиться с ним в постель до брака. Логично предположить, что Эдуард получил обещанную награду, как только выполнил требование дамы, однако нет никаких доказательств того, что у леди Элеоноры были дети. Она действительно ушла в монастырь примерно в то самое время, когда о браке Эдуарда и Елизаветы Вудвилл было объявлено официально, и умерла несколько лет спустя, а точнее, в 1468 году. Дата ее рождения неизвестна, однако, поскольку женщины считались готовыми вступить в брак по достижении пятнадцати лет, а ее первый супруг скончался через десять лет брака с ней, на момент смерти ей едва ли исполнилось тридцать.

Если леди Элеонора действительно была законной женой Эдуарда IV и если она предпочла уйти в монастырь, чтобы тайно родить сына, этот ребенок мог стать законным наследником английского престола. Из этого интригующего «А что, если…» и родился главный герой романа «Вкус страсти», как и сама книга.

Восстание Перкина Уорбека было длительной затеей: оно началось в 1491 году, а закончилось лишь в 1497-ом — когда войско Генриха VII нанесло поражение сторонникам Перкина Уорбека. Ряд современных ученых и романистов частенько акцентируют внимание читателей на том факте, что самозванца поддержали Яков IV Шотландский, Карл VIII Французский и герцогиня Бургундская — считая это доказательством того, что королевские дома Европы признали его и приняли как пятого герцога Йоркского, или Ричарда, второго сына Эдуарда IV. Они утверждают, что его дядя, Ричард III, в целях безопасности забрал его из Тауэра, а когда настал благоприятный момент, предъявил изумленной публике. Впрочем, доказать эту версию так и не удалось. Более того, в политике того времени было обычным делом заключать союзы, основанные на уступках территорий или старой вражде, а не на правах первородства. И к тому же Уорбек, когда его поймали, письменно признал себя самозванцем и открыл свою истинную фамилию и скромное происхождение.

То, как Генрих поступил с побежденным Уорбеком, можно назвать проявлением гуманизма, особенно если учесть, какова была обычная кара за государственную измену, применяемая его предшественниками. Он взял Перкина Уорбека и его супругу в свой дом, сделал их придворными — такая вот мягкая форма домашнего ареста. И только два года спустя, после побега Уорбека и еще одной его попытки поднять мятеж совместно с графом Уориком, этого претендента на престол наконец-то повесили.

В 1501 году сэр Джеймс Тиррелл признался в организации убийств принцев в Тауэре, хотя подтверждений этому нет никаких, поскольку его казнили за государственную измену до того, как можно было собрать годные для суда доказательства. В связи с этим публичным признанием в гибели сыновей Эдуарда IV опасность того, что сторонники другого претендента на трон поднимут восстание, снизилась, однако и не развеялась окончательно, пока род Йорков практически не исчез с лица земли — это произошло уже во время правления следующего короля из рода Тюдоров, Генриха VIII.

24 марта 2011 г.

Дженнифер Блейк

Июнь 1497

Англия

Маргарита уставилась на выбеленные солнцем золотистые волосы рыцаря, слипшиеся от пота, на его глаза густой синевы, правильные черты по-мужски красивого лица, в точности соответствующие греческим пропорциям. Под одной бровью у него красовался шрам, придавая ему иронический вид, а нос когда-то был сломан, в результате чего приобрел небольшую горбинку. Но эти мелкие несовершенства, пожалуй, лишь усиливали его грубоватое и весьма опасное очарование. Он был выше притолоки за его спиной и отличался широкими, мускулистыми плечами, ставшими такими благодаря регулярным тренировкам с тяжелым мечом, а окутывала его, словно удобный дорожный плащ, аура естественной властности. Он прямо смотрел ей в глаза, сурово поджав красивые губы, и ждал.

Сердце Маргариты взволнованно затрепетало, а через считанные мгновения колотилось так, что ей было трудно вздохнуть. Она не могла пошевелиться, не могла заговорить, мысли ее путались.

— Миледи! — подбоченившись, сварливо заговорила ничего не понимающая Астрид. — Неужто вы его не узнаете?

Маргарита вздрогнула, стряхивая с себя оцепенение. Да, разумеется, она его узнала. Но разве могло быть иначе?

— Дэвид, — прошептала она.

— Моя леди Маргарита! — торжественно произнес он, не сводя с нее глаз.

Но как же он теперь отличался от того мальчика, коего она знала! Он не просто возмужал, вырос, раздался в плечах — нет, изменилась сама его суть. Словно некий алхимик выжег из него всю теплоту и нежность, выковал из него человека куда более жесткого и яркого, чем тот, каким он когда-то был.

Золотого рыцаря.

Он стал незнакомцем.

И все же… И все же не совсем.

Несколько долгих мгновений он не шевелился. Затем опустился перед ней на одно колено, заскрипев металлическими суставами доспехов, а плащ окутал его мягкими складками. Прижав кулак в латной рукавице к кирасе напротив сердца, он склонил голову, показывая могучую колонну шеи и затылок, на котором золотые кудри были особенно густыми.

— Ах, Дэвид! — Подобное проявление почтительности показалось ей совершенно неуместным. Она рухнула на колени рядом с ним и коснулась кольчуги, закрывавшей его согнутое колено. — Так значит, мои письма все же дошли до тебя.

— Астрид примерно месяц назад нашла меня. Ей пришлось совершить долгое путешествие, почти к самому Эгейскому морю.

— Я уже оставила всякую надежду: решила, что тебя убили или что ты давно позабыл…

Он поднял голову.

— Забыть вас? Никогда, госпожа!

Так значит, он помнил. Изумление и радость так теснили ей грудь, что она с трудом могла говорить.

— Но ведь столько воды утекло с тех пор…

— Прошла целая вечность, — согласился он. — Каждый год — словно новая жизнь.

Ее снова поразила его мощь, когда она пробежала взглядом по его плечам, груди, скрытой под рубахой со странной вышивкой, отдаленно напоминающей терновый венец. Она облизнула губы.

— Ты… Похоже, твоя жизнь удалась. До нас доходили слухи, что ты участвуешь в турнирах, даже взял себе новое имя, но мы и помыслить не могли, что тебя осияет такая слава.

— Разумеется. С чего бы! — снова согласился он, игнорируя упоминание его заслуг.

— Мог бы и послать весточку в Бресфорд, сообщить, что ты и есть Золотой рыцарь.

Он дернул плечом, и кольчуга негромко звякнула.

— Нечем было хвастаться. Титул этот я получил исключительно благодаря капризу короля Франции, а еще — сверкающим доспехам. Я и согласился-то его принять лишь потому, что собственного не имел.

— Но ведь…

— Я же бастард, миледи, и получил имя Дэвид по милости добрых сестер, воспитавших меня, — сказал он, и в глазах его сверкнул металл. — Хоть я и прозвал себя Дэвидом Бресфордским, когда стал оруженосцем сэра Рэнда, фамилии у меня не было ни тогда, ни сейчас.

Конечно, обстоятельства его рождения до сих пор окутаны тайной, но он проявил себя с лучшей стороны, и не раз, пока жил в Бресфорд-холле. Будучи на пару лет старше Маргариты, он был ей другом, товарищем по играм и самопровозглашенным защитником во время ее длительных прогулок по обширному поместью. Став правой рукой сэра Рэндалла Бресфордского, он был посвящен в рыцарское звание за спасение Генриха VII и сохранение королевских штандартов во время битвы. Для Маргариты формальное отсутствие у него отца мало что значило, и она практически никогда об этом не вспоминала.

В свое время для него это было очень важно. И, похоже, в этом отношении он совершенно не изменился.

Астрид, до сих пор не решавшаяся подойти, сделала два шага по направлению к беседующим.

— Миледи! Сэр!

Маргарита, игнорируя маленькую служанку, всматривалась в лицо мужчины, стоящего перед ней.

— Ты воспользовался своей славой, чтобы напугать мой эскорт! — Эта мысль внезапно пришла ей в голову. — Очень умно, очень. Но ведь ты, ступив на землю Англии, мог просто приехать в Бресфорд. Сэр Рэнд, да и моя сестра Изабелла, как и Кейт со своим мужем-шотландцем, с радостью приняли бы тебя и похвастались своими многочисленными детишками.

— Вернуться в Бресфорд? — На его лицо легла тень. — Но что меня там ждет? Сэр Рэнд, барон Бресфордский, не нуждается в моем мече сейчас, когда в Англии воцарился мир.

— Для него — для всех нас — ты значишь куда больше, чем просто обладатель меча! — возмутилась Маргарита.

— Кроме того, — спокойно продолжал он, — если бы я прибыл в Бресфорд ради вашего спасения, сэр Рэнд, несомненно, оказался бы замешан в этом деле. А становиться причиной ссоры между ним и королем — это недостойно.

— Ты прав. — Маргарита задумчиво сдвинула брови. — Полагаю, итог был бы именно таков.

— Кроме того, вы сочли бы меня чересчур медлительным, поскольку я так сильно задержался, да и вообще могли изменить свое отношение к брачным узам.

— Ну, это едва ли!

Он смотрел на нее своими синими глазами, не выдающими его чувств.

— Почему нет? Многие женщины выходили замуж за тех, на кого им указывали, надеясь, что наградой им за это будут дети.

Она легонько качнула головой, отметая такое предположение.

— Меня вполне устраивала жизнь в доме сестры, роль доброй тетушки ее детишек. Я бы до сих пор жила там, если бы не повеление Генриха. Но у тебя, должно быть, есть обязанности: земли, замки, люди, солдаты зависят от тебя целиком и полностью. Негоже было мне отрывать тебя от дел.

Он мрачно усмехнулся.

— Вы имели на это полное право, леди Маргарита. Нас связала клятва.

— Так ты и о ней не забыл…

— О нет, не забыл! — порывисто, глухим голосом произнес он. — Я поклялся защищать вас до последней капли крови, служить вам, как рыцарь служит своей даме, оберегать вас, относиться к вам с почтительным восхищением, сохраняя ваш чистый образ в своем сердце. Именно в тот день я отправился на битву. Разве я мог позабыть подобное?

— Я тоже помню все, словно это было вчера, — призналась она, и ее голос дрогнул.

У нее перехватило дух, когда юноша, преклонив колено, произнес торжественную клятву. Его образ являлся к ней в тысяче снов, она с восторгом вспоминала прикосновение его ладоней к своим рукам, торжествующее пламя в его взоре, благородство его чувств. Она снова и снова возвращалась в тот день в своих грезах, тронутая до тех глубин души, которые никогда не исследовала. Маргарита не была уверена в том, что заслуживает такого отношения. И да, подозревала, что чувства его уж чересчур возвышенны.

— Ах! — сорвался вздох с его губ.

Улыбка у нее вышла неуверенной.

— Мы… мы были тогда совсем юными, а ты с тех пор так далеко ушел, так далеко от главного зала Бресфорд-холла, где произнес свою клятву!

— И тем не менее я связан ею, и так будет всегда.

Неужели это все? Неужели он откликнулся на ее призыв, лишь выполняя обязательства, наложенные на него клятвой?

Она не имела никакого права искать иные причины его поступков и тем более — желать их. Однако же она и искала, и желала.

— Миледи! — снова позвала ее Астрид.

Маргарита бросила взгляд на свою служанку, но тут же опять посмотрела на Дэвида.

— И тем не менее ты так и не вернулся, — укоризненно произнесла она, спрятав глаза за ресницами, невольно придав своему голосу обвинительную интонацию.

— После того как меня посвятили в рыцари, я уже не мог быть оруженосцем сэра Рэнду, мне нужно было найти свое место в этом мире. — Он склонил голову набок. — А вы? Неужели вам так и не встретился мужчина, которого вы хотели бы видеть своим супругом?

— Предложения, которые я получала, меня не устраивали.

— Так уж и не устраивали?

Ей очень хотелось ответить ему небрежно, но она понимала, что это у нее не получится.

— Не скажу, что предложений этих было так уж много, ведь все знали о проклятии Граций. Генрих позволил мне жить без мужа: возможно, в благодарность за услуги, некогда оказанные ему моей семьей, а возможно, просто потому, что он позабыл обо мне: я ведь так редко попадалась ему на глаза! Но прошлой зимой все изменилось. Его наказ выйти замуж оказался для меня громом среди ясного неба.

— И тогда вы послали за мной в первый раз.

— Вскоре после того, как стало ясно, что лорд Галливел, мой давний обожатель, несмотря на проклятие, весьма бодр и весел. — Она тряхнула головой, отбрасывая покрывало. — Я писала во все концы страны: десяток писем, два десятка, три — но все было напрасно. Астрид сама выразила желание отправиться на поиски в надежде напасть на твой след.

— Я нашла его в какой-то таверне, — проворчала Астрид, скрестив руки на груди.

— Жаль, что вы не видели, как она подошла ко мне в образе крошечного джентльмена: волосы заплетены в косу и спрятаны под шляпой таких размеров, что малышка вполне могла укрыться под ней целиком, и она с таким важным видом разгуливала в чулках и камзоле, словно росту в ней было футов десять. Я решил, что она обезумела, когда она залезла ко мне на колени и решительно отказалась вставать.

Астрид возмущенно взвизгнула.

— Что ты несешь!

— Признайся, это выглядело очень странно, ведь ты оделась, как мужчина! — Дэвид криво усмехнулся ей. — Клянусь, я слушал тебя, когда ты принялась шептать мне на ухо.

— И ты сразу же тронулся в путь, торопясь ко мне, — вздохнула Маргарита, не давая увести себя от темы. — Ты здесь, хотя, признаться, очень меня напугал. — Ее глаза потемнели, когда она припомнила кое-что еще — вольности, допущенные им, пока она была в его руках.

— Прошу меня простить, миледи, но это было необходимо. Я хотел оставаться неузнанным вами, пока нас могли услышать люди из вашего эскорта.

Она приняла его оправдания, хотя, на ее взгляд, они объясняли не все.

— Я не допущу, чтобы из-за всего этого ты оказался вне закона.

Он нарочно дернул плечом так, что гравировка у верхнего края кирасы блеснула золотом.

— Это не важно.

— Может оказаться важным, если Генрих узнает, что именно ты совершил. Или если он обнаружит это укрытие. Но что нам делать теперь?

Она прекрасно понимала, что возвращаться в Бресфорд не стоит, ведь Генрих, скорее всего, снова пошлет за ней, только на этот раз даст ей куда больший эскорт тяжело вооруженных всадников. И этим людям нельзя будет запретить въехать во владения ее зятя, поскольку Генрих в ответ может взять замок в осаду, дабы другим неповадно было перечить ему. Над Рэндом, Изабеллой и их детьми, а также их людьми и владениями нависнет серьезная угроза. Возможно, Рэнд и пошел бы на такой риск, но Дэвид сделает все, чтобы избежать его.

Но, собственно, чего она ожидала, когда отправляла к нему Астрид в качестве своего гонца?

По правде сказать, она и сама не знала. Она действовала, поддавшись импульсу, поскольку в присутствии Дэвида всегда ощущала себя в безопасности, а также потому что неосознанно верила в силу клятвы, которую он некогда принес ей. Впрочем, она знала истинную причину такого поступка, но не желала признаваться в этом даже себе самой. Она в глубине души надеялась, что Дэвид вернется инкогнито и они смогут тайно пожениться, что навсегда избавило бы ее от брака с лордом Галливелом. Давняя дружба сделает их брак более терпимым, чем вероятная альтернатива.

Наверное, она все еще грезит.

— А сейчас давайте подкрепимся, — не удержалась наконец Астрид, скорчив такую устрашающую мину, что никто не осмелился ей перечить. — Суп уже готов, а я терпеть не могу, когда еда зазря стынет. Кроме того, земля сырая, а у вас совершенно нелепый вид. К чему стоять на земле на коленях, когда можно сидеть в тепле и уюте?

Ей дозволялось произносить столь дерзкие речи, поскольку она была из Маленького народца и, кроме того, провела с Маргаритой вот уже долгих девять лет. Когда-то она служила у Елизаветы Йоркской — была придворным шутом — и однажды ее взяли в лодку во время увеселений, устроенных в честь второй годовщины правления Генриха. Когда налетел шторм, лодка опрокинулась. Маргарита гоже была в этой лодке и оказалась в воде вместе с остальными. Ей удалось добраться до плавающей на поверхности бочки с элем, и тогда она заметила похожего на куклу человечка, барахтающегося из последних сил. Маргарита изловчилась, схватила несчастного и помогла ему выбраться в безопасное место. Генрих наградил ее за храбрый поступок аплодисментами и заявил: раз уж леди Мильтон спасла жизнь карлице, то ей теперь и заботиться о последней.

Астрид была счастлива покончить с придворной жизнью, с необходимостью каждую минуту играть роль, следить за каждым своим словом и постоянно остерегаться жестоких шуток. Будучи созданием вспыльчивым, но слишком маленьким, чтобы подвергаться наказаниям, она привыкла позволять себе определенные вольности. Очень скоро она взяла на себя заботу о Маргарите, отодвинув в сторону прежнюю служанку, Гвин. Она прислуживала Маргарите за столом, проверяя каждое блюдо на предмет ядов; развлекала госпожу игрой на лютне, когда та шила наряды в верхних покоях; была ее верной союзницей во всех проказах и сопровождала во время прогулок. Она с таким усердием выполняла обязанности дуэньи, что иногда создавалось впечатление, будто Маргарита ее собственность, а уж никак не наоборот.

Астрид взяла ковш, зачерпнула супа, разлила его по резным деревянным плошкам, поставила их перед Маргаритой и Дэвидом, положила круглый темный хлеб на стол в углу комнаты, за который они уселись, разместила на том же столе кубки с водой и тоже села. Некоторое время трапеза проходила в молчании. Маргарита была очень голодна, ведь у нее целый день и крошки во рту не было, после того как утром она проглотила кусочек сухого хлеба с ломтиком холодного мяса. Обмакивая толстые ломти хлеба в густую похлебку, а затем откусывая от них, она чувствовала, как к ней возвращаются силы и улучшается настроение. Вскоре она подняла голову, собираясь задать Дэвиду очередной вопрос о своем будущем.

Он ничего не ел. Он просто сидел и смотрел на нее, зажав в руке забытый кусок хлеба, и на лице у него застыло отсутствующее выражение. Он встретился с ней взглядом, но уже через мгновение опустил глаза, чтобы по ним ничего нельзя было прочитать. Пробормотав, что нужно проверить, все ли его люди обеспечены ужином, он подхватил свою миску, вышел из дома и исчез в ночи.

Маргарита недоуменно смотрела ему вслед, сердито сдвинув брови. Наконец она повернулась к Астрид.

— Когда ты его нашла, он уже был такой?

— Хуже, — ответила ей Астрид, подгребая корочкой хлеба оставшиеся кусочки мяса. — Он так сурово обращался со своими людьми, что я очень удивилась, почему они не взбунтовались. Кстати, примерно четверть из них отстали еще до того, как мы добрались до Кале.

— Тебе это путешествие, наверное, далось нелегко, — заметила Маргарита, сочувственно сморщив носик.

— Не так что б уж очень. — Она дернула плечиком. — Сэр Дэвид нашел мне пони, на котором мне, с моими короткими ногами, было куда удобнее сидеть, чем на обычной лошадке из Бресфорда. Ну, и поскольку на мне были камзол и чулки, мне удалось обойтись без дамского седла.

Маргарита посмотрела на свою миску и решительно отодвинула ее. Ребром ладони она смахнула со стола хлебные крошки, равнодушно глядя, как они падают на утрамбованный земляной пол. Откашлявшись, она подчеркнуто равнодушно спросила:

— А Дэвид случайно не говорил, что он намерен делать со мной, как только мы доберемся до укрытия?

— Мне — ничего. Думаю, он поступит согласно вашему желанию.

Но Маргарита не была в этом уверена. У этого нового Дэвида, похоже, на все есть собственное мнение, а также он, судя по всему, склонен добиваться того, чтобы окружающие действовали в строжайшем соответствии с этим мнением.

— В Бресфорд я вернуться не могу, ведь Генрих, разумеется, будет меня там искать, и по той же причине я не могу просить защиты у своей сестры Кейт и ее супруга. Дэвид, конечно, может забрать меня с собой туда, откуда он пришел, но если я последую за ним и его отрядом, то вскорости приобрету славу маркитантки. Но разве есть другие варианты?

— Вы — любимица королевы. Возможно, она вступится за вас?

— Ну, вполне возможно, но каковы шансы на то, что Генрих к ней прислушается?

Астрид развела своими крошечными ручками.

— Хей-хо, значит, быть нам маркитантками!

— Нам?

— Ибо куда бы вы ни двинулись, я последую за вами.

Маргарита наградила ее суровым взглядом.

— Не надо цитировать Библию к месту и не к месту. Не уверена, что стану это терпеть. — Помолчав, она продолжила: — Как бы то ни было, думаю, Дэвид хорошо понимает, в каком положении я тогда окажусь, и не допустит, чтобы пострадала моя репутация.

— В каком таком положении?

— Но я ведь леди Маргарита, дочь лорда. Он всегда гораздо острее чувствовал разницу в нашем социальном положении, нежели я.

— Во время вашей поездки он, думаю, не придавал этому особого значения.

— Разве?

Служанка удивленно приподняла крошечные бровки.

— Миледи, вы обратили хоть какое-то внимание на этого господина? То есть вы рассмотрели его по-настоящему? Он ведь уже не мальчик, но суровый воин. Он участвовал в десятке военных кампаний и получил такое признание и такие награды, каких мало кто удостаивается. С чего бы это ему считать себя ниже других — хоть мужчин, хоть женщин?

— Не с чего, — согласилась Маргарита и почувствовала, как заливается краской. Разумеется, она обратила внимание на то, как сильно изменился Дэвид. Да и как иначе, ведь он так и притягивал ее взор! А еще она ощутила, какую мощь он держит под полным контролем. А как он касался ее! Так, как прежний Дэвид никогда бы не осмелился. И все же: он встал перед ней на колено и, похоже, стеснялся сидеть за одним столом с ней — с той, кому он прислуживал за обедом, будучи оруженосцем ее зятя. — И все же эта разница весьма ощутима.

— Вы преувеличиваете.

Маргарита устремила задумчивый взгляд на стену перед собой. Наконец она тряхнула головой, отказываясь от попыток разгадать загадку.

— И тем не менее мне хотелось бы знать наверняка о его намерениях.

— Тогда придется вам спросить его самого. Мне он ничего не открыл.

Как и следовало ожидать. Насколько уяснила себе Маргарита за годы, проведенные в Бресфорде, мужчины предпочитают не распространяться о своих планах. Впрочем, она так и не поняла, какова причина этого: то ли сомнение в женском благоразумии, то ли в том, что решения они предпочитают принимать, так сказать, по ходу дела, не вдаваясь в скучные подробности.

— В Англии он оставаться не может, — встревоженно сдвинув брови, заметила она.

— Разве?

— Его могут обвинить в целом ряде преступлений. Я никогда не хотела, чтобы он так рисковал, и даже предположить не могла, что он способен выкрасть меня по дороге к жениху.

— А что он, по-вашему, должен был сделать? Прийти за вами, аки тать в нощи?

— Что-то в этом роде, — смущенно отводя взгляд, сказала Маргарита. — Если бы он отправил мне весточку, я могла бы выехать ему навстречу.

— И что потом?

Маргарита предпочла промолчать. Единственный способ, дающий стопроцентную гарантию избавиться от нежелательного брака, — заключить другой.

— Я не знаю. Я настолько не верила, что он придет мне на помощь, что ни о чем таком и не думала.

Астрид с невозмутимым видом заявила:

— Не сомневаюсь в том, что сэр Дэвид что-нибудь придумает.

— Полагаю, ему нужно ехать к побережью и как можно скорее сесть на корабль.

— С вами или без вас?

Вот и прозвучал вопрос, от которого у Маргариты перехватило дух. Если она поедет с ним, то окажется в безопасности. Или, по крайней мере, на безопасном расстоянии от нежеланного жениха.

Бушевавшая у нее в груди буря выплеснулась гневом.

— Как ты можешь так спокойно к этому относиться? — удивленно спросила она. — Только подумай, что будет, если Генрих отправит в погоню отряд, в два или три раза превышающий по численности отряд Дэвида?

— Сначала королю нужно найти его. Не беспокойтесь, миледи. Сэр Дэвид позаботится о том, чтобы вы не вышли замуж против своей воли, даже если ради этого ему придется самому пойти с вами к алтарю.

— Тебе, конечно, легко говорить, но ведь ты не слышала, как он сказал, что не намерен жениться ни сейчас, ни потом.

— Что, прямо так и сказал?

Маргарита лишь коротко кивнула. Эти слова он произнес, будучи в образе Золотого рыцаря, а не Дэвида, но она все равно ему верила.

Она бы не хотела выйти замуж, если бы этого можно было избежать. Ей гораздо больше нравилась жизнь незамужней девушки, пусть она и находилась в зависимости от сестер и их мужей. В конце концов, не было ничего плохого в том, чтобы ездить туда-сюда, из одного дома в другой, играть роль любящей тетушки для племянников и племянниц, оказывать посильную помощь, когда те болели или когда одна из сестер рожала очередного ребенка. Однако, глядя на Изабеллу и Кейт, на их супругов, она частенько испытывала щемящее чувство, желая изведать такую же близость, ощутить нечто большее, нежели та нежность, которая приходилась на ее долю до сих пор.

Дэвид не возвращался.

Маргарита еще около часа сидела за столом, задумчиво глядя на огонь в очаге, после того как Астрид, не раздеваясь, свернулась клубочком на тонком соломенном тюфяке у стены и провалилась в обычное для нее, такое похожее на смерть забытье. Она раздумывала о том, как бы расспросить Дэвида о его планах, выяснить, нет ли у него идей получше, чем у нее, относительно того, куда ей нужно следовать и что вообще необходимо предпринять. Наконец куски торфа в очаге сгорели, оставив лишь тлеющие угольки. Она вздохнула, завернулась в дорожный плащ, легла подле Астрид и накрыла себя и свою служанку покрывалом из тканой шерсти.

Но сон к ней не шел. Она лежала, глядя на дрожавшие тени на потолке, отбрасываемые тлеющим торфом. Ей никак не удавалось избавиться от страха, что Дэвида повесят за дерзкое похищение дамы средь бела дня. Было бы куда лучше, если бы он пришел за ней и увел ее среди ночи. Если бы только он прислал ей весточку, она бы встретила его у задних ворот Бресфорда. Она бы поехала с ним, не задавая лишних вопросов. Никакому другому мужчине она не доверяла так, как Дэвиду.

По крайней мере, никому другому, кого знала еще мальчишкой.

Что же она натворила, отправив отчаянный призыв о помощи! Она не переживет, если за ответ на него Дэвиду придется поплатиться собственной жизнью; при одной мысли об этом сердце болезненно сжималось, как от удара ножом. Почему она не продумала все, от начала и до самого конца? Конечно, она отчаянно не хотела стать леди Галливел, но никогда не отправила бы Астрид на поиски Дэвида, знай, чем обернется это поручение.

Но как же странно видеть его вновь, видеть, в какого мужчину он превратился! Теперь его лицо и тело внушительных размеров поражали воображение своей идеальностью и мужественностью. Он стал таким сдержанным, таким неумолимым в стремлении отстоять свою честь. Где-то в глубине души она даже побаивалась его, хотя скорее умерла бы, чем призналась в этом. Какие лишения и опасности довелось ему претерпеть, через какие испытания пройти, прежде чем он превратился в столь грозного рыцаря? Когда она думала об этом, ей делалось дурно.

И тем не менее он и теперь выказывал ей то же почтение, что и много лет назад, еще до того, как под знаменами Генриха отправился на битву при Стоуке. Клятва, принесенная им тогда, похоже, и по сей день не утратила для него значимости, осталась такой же ценной, как и сам факт принятия рыцарства. Что ж, возможно. Золотой рыцарь и правда такой сильный и смелый, честный и чистый душой, как утверждают баллады. Возможно, слагающие их трубадуры все же не лгали. По крайней мере, ей очень хотелось так думать.

Прежний Дэвид был красивым парнем, рослым и дюжим, почтительным, располагающим к себе. Как же он гордился тем, что получил должность оруженосца сэра Рэнда, после того как зять Маргариты вырвал его из лап головорезов! Это случилось уже после того, как он сбежал из дубильни, куда его отдали в учение монашки, воспитывавшие его, сиротинушку, с младых ногтей. Сказать по правде, Маргарита отчаянно скучала по нежному, излишне скромному мальчику, не желавшему от жизни ничего иного, кроме как служить сэру Рэнду и быть другом и защитником Маргариты.

Почему он покинул Англию после кровавой битвы под Стоуком, где он проявил необычайный героизм? Маргарита не знала.

Но как же они веселились вместе, пока война не пришла на их землю! Бегали в поле, воровали продукты в кухне, а потом поедали их у холодного и чистого ручья и разговаривали обо всем, сидя в траве и сплетая венки из клевера. Однажды он поцеловал ей руку — губы у него оказались мягкими, гладкими и теплыми. В другой раз она наклонилась над ним, когда он спал, положив голову ей на колени, и, расхрабрившись, коснулась губами его лба. Воспоминания оказались такими сладостными, что она чуть не расплакалась. Она прятала их ото всех и даже от себя, прятала так надежно, что они казались всего лишь грезой…

Ее разбудил тихий скрип дверных петель. Лежа под покрывалом, она, не шевелясь, во все глаза смотрела на входящую тень: вот она расплывается, перемещается на стену, приближается к ней… Судя по очертаниям, росту и ширине плеч, тень не могла принадлежать никому другому, кроме Дэвида. Маргарита беззвучно с облегчением выдохнула и, успокоенная, прикрыла глаза.

Он подошел еще ближе, ступая так тихо, что она не расслышала бы его шагов, если бы не проснулась. Он остановился возле узкого тюфяка. Неторопливо текли минуты, а он все стоял и смотрел на Маргариту. Хотя ей было тепло, все тело у нее покрылось «гусиной кожей». Сердце в груди застучало быстрее, пока, наконец, не стало производить столько шума, что она испугалась, как бы его не услышал Дэвид. Веки у нее трепетали, но ей все-таки удалось заставить их замереть. Ей стало интересно: что же такое он увидел, что так долго удерживало его возле нее?

Зашуршала одежда, не громче шепота — это рыцарь опустился на колени рядом со своей дамой. Совершенно неожиданно ей в голову пришла мысль, что Дэвид, должно быть, снял доспехи перед сном. Она ждала, размышляя, что же он задумал, пытаясь понять, не намерен ли он скользнуть к ней под покрывало, пытаясь догадаться (от этих мыслей ее охватила сладостная дрожь), не собирается ли он позволить себе и другие вольности, зайти дальше, чем во время их бешеной скачки.

Он протянул руку, почти касаясь лица Маргариты, — она почувствовала жар щекой. Но больше он не сделал ничего, лишь поправил покрывало, прикрыв Маргарите плечо. Над ее головой раздался шепот — слишком тихий, чтобы можно было что-либо разобрать. Потом Дэвид исчез; двигался он на удивление тихо для такого крупного мужчины. Когда он открыл дверь, внутрь ворвался холодный воздух. Закрылась дверь очень осторожно, практически бесшумно.

Со временем огонь в очаге потух окончательно и в комнате воцарился полный мрак. Только тогда Маргарита снова погрузилась в сон.

— Тебе опасно оставаться! Ты должен уехать!

— Всему свое время, — удивительно спокойно ответил Дэвид на настойчивое требование леди Маргариты. Возможно, он догадывался, что с рассветом спор вспыхнет с новой силой. Она слишком привыкла командовать им, по крайней мере, когда дело касалось мелочей. В прошлом он подчинялся ей с радостью и даже гордился этим, но это было так давно и в таких незначительных вещах! — Сначала я должен убедиться, что вы в безопасности.

Они шли по дорожке, тянущейся от домика вглубь леса, он и миледи, прочь от любопытных глаз и ушей. В верхушках деревьев, словно белый полог над кроватью, висел утренний туман, и его пронзали косые серебряные лучи восходящего солнца. Перекрывая приглушенные голоса и нечастый смех воинов из отряда Дэвида, разливались птичьи трели. Воздух был свежий и сладкий, пронизанный ароматами цветущих растений, а также запахами дыма, и лошадей, и кусочков хлеба, нанизанных на веточки и подрумянивающихся на огне бивачных костров. В такой день хочется жить.

— Зря я вызвала тебя, — вздохнула она, держа руки перед собой и сплетая пальцы. — Я должна была понимать, что из этого выйдет. Теперь тебе непременно нужно возвращаться туда, откуда ты прибыл. Если ты и твои люди будете гнать лошадей во весь опор, вы сможете добраться до побережья задолго до того, как за вами пустится в погоню лорд Галливел или… или Генрих.

То, что она так тревожилась о нем, затронуло глубинные струны его души, вроде бы навсегда замолчавшие под непрестанными ударами судьбы. Он не сводил с нее пристального взгляда, одновременно пытаясь размеренно дышать, чтобы таким образом укротить неистовые порывы тела. Он протянул руку и убрал соломинку, прилипшую к полотну, прикрывавшему ее волосы, затем позволил себе очертить пальцем овал ее лица от виска до подбородка. Затем сжал руку в кулак и опустил ее.

Ия должен бросить вас здесь, безо всякой защиты? — мягко упрекнул ее он. — Это было бы просто глупо — после того, как я забрал вас у эскорта.

Но ты же не можешь спать перед моей дверью до конца своих дней!

Шея у него побагровела.

— Я не хотел оскорбить вас. Я подумал, что так я не позволю никому войти к вам в комнату, и…

— И дашь понять всему отряду, что ты не возлег со мной этой ночью. Я понимаю. — Она резко кивнула. — Я, как и Астрид, благодарна тебе за эту заботу. Кстати, моя служанка чуть не упала, споткнувшись о тебя сегодня утром, когда шла за водой. Но это только увеличивает и без того многочисленные сложности, вызванные похищением. Оставаться в твоем обществе так же опасно для меня, как и выйти замуж за указанного мне мужчину.

— Остаться здесь, безо всякой защиты, — опасность куда более серьезная, — упрямо возразил он. — Я не могу уйти, не могу оставить вас без охраны.

— Если ты будешь столь любезен и отправишь весточку в Бресфорд, сэр Рэнд непременно приедет за мной. А мы с Астрид можем скрываться в домике до тех самых пор, пока не приедет мой зять.

— И вы вернетесь в замок Бресфорд, прекрасно понимая, что именно там Генрих и станет искать вас в первую очередь? — Он даже не стал упоминать вероятные опасности, от которых кровь стыла в жилах, для двух одиноких женщин: ведь они будут брошены на милость заблудившегося лесника, браконьера или банды солдат-наемников, к какой бы армии, собирающейся в этих местах, они ни принадлежали. От одной только мысли об этом у него все внутри холодело.

— Если уж говорить о глупостях, то одной из них, несомненно, была надежда избежать устроенного для меня брака. — Уголки ее губ неожиданно дрогнули. — Долг каждой женщины — принимать подобные ситуации с покорностью.

— Но я их принимать не намерен, — заявил он, и в голосе его звучал металл. — По крайней мере, не сейчас.

— И как ты предлагаешь мне поступить? Ты ведь не собираешься жениться на мне.

— Нет. Это совершенно исключено.

Она резко повернулась к нему лицом, и в глубине ее темно-карих глаз сверкнул гнев.

— Это почему же? Во Франции тебя ждет жена?

— Нет у меня жены. Что до причин, вам они известны.

Ее щеки покрылись нежным, как персиковый цвет, румянцем.

— Речь идет о священной клятве, данной на кресте? Клятве служить мне верой и правдой — не испытывая желания, не ставя границ, не щадя живота своего?

— Точнее, данной на эфесе меча, что, впрочем, одно и то же.

— Это случилось так давно! Мы были детьми.

— Не совсем. — Он коротко и криво усмехнулся.

Она так стиснула пальцы, что они побелели и стали напоминать цветом свечной воск.

— Конечно, есть еще и проклятие Граций, но мне помнится, ты однажды сказал…

— О да, оно надо мной не властно, ибо я полюбил вас с первого взгляда и всегда буду любить, — произнес он, повторяя, пусть и несколько иначе, свою клятву, принесенную много лет тому назад. Говоря это, он чувствовал удовлетворение — где-то в глубине души, несмотря ни на что.

Она распахнула глаза чуть ли не на пол-лица.

— Но если проклятия ты не страшишься… — начала она, но запнулась, не договорив.

— То что, миледи?

— То женитьба на мне могла бы стать… услугой, которую ты можешь мне оказать ради моего же блага.

От столь неожиданного предложения сердце у него в груди вспыхнуло ярким, обжигающим пламенем. Его тронуло ее доверие, а также то, что она так хорошо его понимала. Однако на некоторые вопросы всегда существует лишь один ответ.

— Ах, леди Маргарита, это было бы наивысшей честью для меня, но, увы, я не могу на это пойти.

На мгновение она впилась взглядом в его лицо, но тут же отвернулась.

— Между нами при этом может и не быть ничего такого.

— И тем не менее. — Звук его голоса напоминал скрежет саней, которые волокут по каменистой дороге, и он положил руку на эфес, чтобы вызвать столь нужные ему сейчас воспоминания о сказанной и многократно подтвержденной клятве, и до боли сжал пальцы.

Он слишком хорошо понимал: невозможно, взяв Маргариту в жены, не нарушить обет безбрачия. Разумеется, сказать ей об этом было немыслимо. Нельзя вручать оружие человеку, который наверняка им воспользуется.

Румянец ее стал более насыщенным, как и гнев во взгляде.

— Ты просто не хочешь становиться моим супругом. Ну что ж! Но неужели ты намерен не жениться никогда?

Он сдержал кривую улыбку, вызванную таким типичным для женщины любопытством, хоть в его мысли и закралось подозрение, что любопытство, возможно, маскирует оружие.

— Я этого не утверждал.

Она растерянно посмотрела на него.

— Ты о чем?

— Мой обет касается только вас, миледи. На других он не распространяется.

— Значит, ты волен искать любовь другой женщины.

— И был волен поступать так последние десять лет, — решительно и дерзко заметил он.

С ее губ сорвался короткий смешок.

— Так значит, стихи, прославляющие твой чрезмерный и неутолимый аппетит к любовным играм, не преувеличивают?

— Я бы так не сказал.

— Но ты ведь и не отрицаешь правдивости рассказов о твоем умении обращаться с любвеобильными французскими дамами, а также с их дочерьми.

Он раздраженно повел плечом: он не мог заверить ее в том, что все это неправда. В конце концов, он вовсе не был обязан противостоять соблазнам таких женщин. Он был далеко от Бресфорда и думал, что никогда более не узрит его стен, никогда более не усладит свой взор прелестными чертами Маргариты. Физическая разрядка, которую он получал от таких отношений, не имела ничего общего с нежными чувствами, которые он испытывал к ней, когда они были юны и беззаботны. Для него она всегда была выше низменной, животной похоти — как была выше него в обществе.

И если естественные потребности тела могут оттолкнуть ее от него, то не к лучшему ли это?

Она шла дальше, и он следовал рядом с ней, смотрел, как она взяла в рот краешек накидки и стала грызть его, как всегда поступала в минуты задумчивости или расстройства.

— Но тогда чего ты от меня хочешь, если не намерен оставить меня себе? — раздраженно спросила она. — Где мне поселиться? Если меня приютит лорд высокого положения, то он выдаст меня Генриху, как только посланцы короля потребуют этого. Ну, или же кликнет священника и велит ему обвенчать нас — желая заполучить мое приданое.

— Не только из-за приданого, — пробормотал Дэвид, позволив себе скользнуть взглядом, до того устремленным на ее лицо, по соблазнительной нежной шее и волнительным холмам груди, скрывающимся под платьем. Пожалуй, для его душевного состояния было бы куда лучше, если бы их разговор не наводил на мысли о делах телесных.

— Полагаю, если он окажется сторонником белой розы Йорка, еще одним поводом для подобного поступка станет желание утереть нос королю Ланкастеру.

— А еще он может решить, что насилие над дамой, находящейся под опекой Генриха, — прекрасная месть, — сердито заметил Дэвид.

— Но что же тогда? Неужели я должна всюду следовать за твоим отрядом, словно ничтожная лагерная шлюха?

— Нет. — Ответ прозвучал резко, в основном из-за того, что подобная мысль была чересчур привлекательна — разумеется, если она будет только его шлюхой. Но это было так же невозможно, как и стать ее мужем.

— И что тогда остается? Я ведь не… Ой! — Она резко остановилась. Теперь в ее глазах читалось понимание.

— Совершенно верно, — твердо заявил он.

— Монастырь. Ты хочешь сделать из меня монашку! — Ее слова были такими же безжизненными, как и взгляд.

— Разве это не выход?

Такое решение принималось достаточно часто. Для дамы с положением в обществе, каковой являлась и Маргарита, при ее нежелании вступать в брак монастырь мог стать превосходным убежищем. Жизнь там текла в покое и молитвах, на значительном удалении от мужской алчности и похоти. Если Дэвид считает такой исход дела наилучшим, что ж, так тому и быть. Какими надежными ни были оковы его обета, он все-таки не святой.

Она опустила взор и, оставив в покое покрывало, сложила руки перед собой.

— Боюсь, я не чувствую призвания к этому.

— Как и добрая половина женщин, переступающих порог монастыря.

Она на мгновение поджала губы, затем тихонько вздохнула.

— Но ты — ты направишься к побережью, как только я окажусь в безопасности, среди благочестивых сестер?

— Как только вы окажетесь в безопасности, — кивнул он. — Не ранее.

— Что ж, сэр… — с несчастным видом начала она.

В это мгновение утренний воздух пронзил боевой клич трубы. Перепутанные птицы шумно взлетели с деревьев, a с далеких небес донеслось эхо. Вслед за призывом раздался топот копыт и звяканье сбруи. Звук нарастал, приближался, и вот уже чудилось, что от него дрожит земля и трепещут листья.

Впереди показались всадники: они ехали по узкой лесной дороге по двое в ряд, но ряды эти тянулись до самого горизонта. Над их головами гордо реял вымпел с изображением рычащего красного дракона на желтом фоне, выделяя из общей массы скачущего под ним всадника.

Дэвид тихо, но витиевато выругался на трех языках. Маргарита ахнула и замерла, не в силах сдвинуться с места.

Это был вымпел со знаками Генриха Тюдора.

Генриха, седьмого по счету короля Англии.

Хриплые выкрики, проклятия, бряцанье оружия заполонили лес. В мгновение ока — по крайней мере, так показалось Маргарите, — всадники Дэвида выстроились фалангой, ощетинившейся копьями и алебардами, луками и мечами. Они выстроились вдоль изрезанной колеями дороги, образуя могучий заслон между своим предводителем и королевской ратью. Прозвучала команда — зычная, повелительная. Все замерли на позиции, не нападая, но и не собираясь отступать ни на шаг.

Король поднял руку в латной рукавице. Кавалькада за его спиной, зазвенев оружием и сбруей, остановилась. Он пустил своего коня вперед — величественная, истинно королевская фигура, чье одеяние вполне подходило для охоты и тем не менее было сшито из тончайших тканей ярчайших цветов. Он подъехал вплотную и уселся поудобнее в седле, словно утомившись от долгой скачки. Сохраняя спокойное выражение лица, он сверху вниз смотрел на Дэвида и Маргариту.

Сердце Маргариты отчаянно колотилось о ребра, а все тело, от шеи и до самых пяток, сотрясала дрожь. Она присела в реверансе, краем глаза заметив, как Дэвид почтительно опустился на одно колено. Подчиняясь короткому и суровому приказу, он встал и взял Маргариту за руку, привлек к себе, положил ее руку на свое предплечье и прикрыл своей ладонью. Они ждали, когда Генрих VII выскажет неудовольствие и решит, какому наказанию их подвергнуть.

«А король постарел с тех пор, как взошел на трон!» — подумала Маргарита.

В безжалостном свете солнечного утра были четко видны и его лицо, и вся фигура. Он начал сутулиться, а по обе стороны от тонкого носа пролегли глубокие морщины, омрачая аристократическое лицо. Седые пряди уже появились в его песочного цвета волосах, спускавшихся из-под шляпы с загнутыми, иззубренными полями — так дети неумело рисуют корону. Десять лет тому назад, когда Маргарита впервые появилась при дворе, он производил впечатление мужчины в самом расцвете сил. Теперь, перешагнув сорокалетний рубеж, он казался гораздо старше своего возраста и имел такой усталый вид, что его было трудно узнать. Создавалось впечатление, что груз забот обо всей Англии, лежащий на его плечах, клонит его к земле. Впрочем, кто бы сказал, что это не так?

— Вот мы и снова встретились, Дэвид Бресфордский, — произнес Генрих. — Наконец-то.

— Ваше величество, — торжественно произнес рыцарь, не выказывая, однако, и намека на раболепие.

Маргарита, глядя на мужчин, отметила, что между ними существует какая-то странная, едва уловимая эмоциональная связь. Один или два придворных, похоже, тоже это заметили, поскольку обменялись удивленными взглядами и одновременно подняли брови. Может, это каким-то образом было связано с кровопролитной битвой при Стоуке, когда Дэвид спас королю жизнь и в знак победы поднял упавший стяг Ланкастеров? Ничего другого ей просто не приходило в голову.

— Ты, несомненно, удивлен встрече с нами, — продолжал Генрих, привычно говоря о себе во множественном числе, как и положено самодержцу.

Дэвид склонил голову.

— Как скажете, сир.

— Зайдем внутрь, нам не нужны посторонние уши. — Генрих небрежно указал на видневшийся невдалеке домик. — И обсудим, как так вышло, что мы оказались в подобной ситуации.

Маргарита понимала, что ничего страшного в этом нет. Должно быть, кто-то из ее эскорта во весь опор поскакал к королю и сообщил тому о ее похищении. Несомненно, за Дэвидом кто-то следил, и этот неизвестный теперь привел короля к их убежищу. Разумеется, существовали и иные причины, по которым король мог оказаться здесь именно в этот момент, однако их было всего ничего: Генрих либо решил здесь поохотиться, либо просто случайно проезжал мимо, следуя по своим королевским делам. Но по какой же несчастливой случайности он тут очутился?

Маргарита, сомневающаяся в том, что приказ следовать в дом относится и к ней, хотела отстать, когда мужчины подошли к низенькой двери. Однако Дэвид уже все решил за свою даму: он не только не выпустил ее руки, но и потянул за собой внутрь.

Астрид словно окаменела, стоя на табурете, куда она взобралась, дабы наблюдать через окошко за приездом Генриха. Не спускаясь на пол, она присела в глубоком реверансе, одновременно торжественном и дерзком. Король сделал ей знак спуститься и принести ему свою «жердочку». Взяв у служанки табурет, Генрих знаком отпустил ее. Личико Астрид сморщилось от тревожных предчувствий, но она покорилась: пятясь, вышла из помещения и закрыла за собой дверь.

Маргарита и Дэвид остались наедине с Генрихом VII.

Король сделал резкий жест, показывая, что даме следует сесть на табурет. «Не очень-то вежливо», — подумала Маргарита, но тут же спохватилась: скорее всего, таким образом он просто хотел избежать необходимости самому занимать чересчур низкий предмет мебели, ведь в результате его колени оказались бы чуть ли не на уровне ушей, к тому же в таком случае Маргарите и Дэвиду пришлось бы и вовсе сесть на пол, чтобы голова монарха по-прежнему оставалась выше их голов.

А возможно, Генрих просто хотел постоять. Он явно нервничал, а его движения, обычно неторопливые, стали резкими. Неестественность и напряженность витали в воздухе, потрескивая, как горящие поленья в камине.

— Ты, должно быть, догадываешься, что нас регулярно информировали о твоих передвижениях с тех самых пор, как ты покинул берега Франции, — бросил он Дэвиду через плечо, затем подошел к единственному окну и повернулся лицом к присутствующим. — И о передвижениях леди Маргариты тоже, с тех самых пор, как она выехала за ворота Бресфорда.

— Да, сир, я так и думал. — Дэвид стыдливо опустил густые золотистые ресницы, скрывая свое истинное отношение к ситуации.

— Однако, возможно, для тебя не столь очевиден тот факт, что суженый, от коего ты с такой легкостью спас даму, был не более чем уловкой.

— Уловкой? — ошеломленно повторила Маргарита.

На лице короля не дрогнул ни один мускул.

— К сожалению, она была совершенно необходима.

— Нисколько не сомневаюсь, что причина тому очень веская. — Хотя Дэвид не произнес ни единого грубого слова, эта фраза разрезала воздух, словно острый нож.

— Она была приманкой, ни больше ни меньше, — заявил Генрих и бросил на рыцаря недовольный взгляд.

— Приманкой для меня, чтобы я вернулся в Англию.

— Ответь ты на наши многочисленные письма, в которых тебе предлагалось явиться пред наши очи, встреться ты с гонцом, отправленным к тебе с приглашением, — и в страхе за благополучие леди Маргариты (да, впрочем, и во всей этой шараде) просто не возникло бы нужды.

— В страхе за леди Маргариту? Вы хотите сказать, что ей о вашей уловке ничего не было известно?

Хотя Дэвид говорил с королем, его мрачный взгляд был направлен на Маргариту. Ожидая ответа Генриха, она затаила дыхание.

— Леди Маргарита умнее многих и многих, но у нас нет привычки делиться государственными заботами с женщинами.

Услышав этот сомнительный комплимент, Маргарита дерзко вздернула подбородок. Принять тот факт, что ее спасение от нежеланного жениха было «государственной заботой», было ничуть не легче, чем смириться с тем, что никакой брак, оказывается, вовсе не планировался.

— Значит, в этом участвовали люди Галливела? Или Бресфорда?

— Мы рассматривали такую возможность, дабы предотвратить кровопролитие, но в конце концов решили оставить все на твое усмотрение. Мы сочли неразумным поощрять Галливела на самостоятельные действия. В последнее время он выказывал уж слишком горячее желание заключить этот брак.

— Неужели? — делано мягким тоном осведомился Дэвид. — Достаточно горячее, чтобы помешать спасению леди Мильтон?

На лицо Генриха легла тень надменной холодности.

— О чем ты?

— В Кале я обратил внимание на незнакомца, настойчиво интересовавшегося моим маршрутом.

— Несомненно, то был наш человек. — Король пожал плечами. — Если он привлек твое внимание, то мы задействуем ни на что не годных слуг, а значит, должны подыскать им замену.

— Вы хотели сказать — негодных шпионов, сир, — уточнил Дэвид.

— А как бы поступил ты? Если у каждой коронованной особы в Европе есть собственная сеть агентов, то она обязательно должна быть и у нас, иначе мы окажемся беззащитными, ибо не будем знать, что происходит.

— В том числе и у ваших подданных, не так ли, сир? — преднамеренно дерзко вмешалась в разговор Маргарита.

Король ответил на ее остроумную реплику хмурой улыбкой.

— От оскорбления монарха, леди Маргарита, недалеко и до подстрекательства к мятежу.

Дэвид переводил задумчивый взгляд с дамы сердца на короля и обратно.

— Галливел никогда не был участником вашей уловки.

— Как скажешь.

— Он не искал ее руки.

Для Маргариты это объяснило удивительное здоровье лорда. Раз он не пытался бросить вызов проклятию Граций, значит, оно ему никогда и не угрожало.

— Следовательно, эта помолвка была не более чем маскарадом, — произнесла она, намереваясь окончательно во всем разобраться. — О браке речь вообще не шла.

— Лорд Галливел не стал возражать, когда я предложил ему сочетаться браком с вами, и, разумеется, он получит компенсацию за досаду, которую, возможно, испытывает теперь, когда помолвка расторгнута. Конечно, если бы Золотой рыцарь не вмешался…

Маргарита поджала губы: она поняла, куда клонит Генрих. В таком случае он отдал бы ее замуж за лорда Галливела, не испытывая ни малейших угрызений совести, отбросил прочь, как приманку, так и не привлекшую внимание ястреба.

— Не понимаю, почему вы решили, что сей рыцарь озаботится моим благополучием.

— Способность трех Граций притягивать мужчин была уже не раз доказана. Мы полагались на нее.

— И все же, откуда вы могли знать, что у него есть на то причины, что нас что-то связывало раньше и связывает до сих пор?

Король молча смотрел на нее. В ней вскипел гнев, как только она поняла, что она для него — всего лишь одна из подданных, за которой, как и за остальными, нужен глаз да глаз.

Дэвид вздохнул и посмотрел на монарха.

— Значит, у вас во всех лагерях были шпионы, и вы, воспользовавшись полученными от них сведениями, направились сюда, как только дама была спасена. Но зачем покрывать такие расстояния? Что вам от меня нужно?

— Что ж, у тебя есть право на этот вопрос. — Генрих задумчиво подергал нижнюю губу, словно размышляя: что именно открыть Дэвиду и как это сделать?

Напряженная атмосфера в домике еще больше сгустилась. Маргарита, прекрасно это ощущавшая, неожиданно испугалась. Она вздрогнула, когда Генрих резко опустил руку и повернулся к Дэвиду, похоже, приняв, наконец, решение.

— Во время путешествий по Европе тебе приходилось слышать о некоем Перкине Уорбеке?

— О претенденте на корону со стороны Йорков? Мы с ним раз или два встречались, в Бургундии.

— Как он тебе показался? Что о нем думаешь?

Правление Генриха никак нельзя назвать мирным периодом, подумалось Маргарите. Не успел он утвердиться в своей роли нового короля, как уже появился первый претендент на престол. Юный Ламберт Симнел, едва достигший возраста двенадцати лет, был представлен почтенной публике как младший сын Эдуарда IV, чудесным образом избежавший смерти в Тауэре. Те, кто отстаивали его право на корону, потерпели поражение под Стоуком, после чего было доказано, что отцом мальчика был какой-то плотник-ирландец. За прошедшие с тех пор годы можно отметить вражду с королем Франции, Карлом VIII, а также другие, не такие серьезные, стычки в континентальной Европе. А теперь появился новый фантом — этот Перкин Уорбек.

Уорбек волновал народ по меньшей мере лет шесть, переезжая от одного двора к другому, чтобы получить поддержку и набрать людей в свое войско. Он представлял собой куда более серьезного противника, нежели Симнел, хотя бы потому, что был старше того годами и самоувереннее. У него была характерная для всех Плантагенетов внешность — светлые волосы и голубые глаза, а еще в высшей степени уверенность в себе, граничащая с надменностью. Кроме того, поговаривали, что он знает куда больше о своих предполагаемых родственниках, начиная с самого великого — старого тирана Жоффруа Анжуйского, чем можно ожидать от человека, не имеющего отношения к этому роду.

То ли искренне поверив в высокое происхождение претендента, то ли ввиду политической целесообразности, но Яков IV Шотландский поддержал Уорбека, отдав ему в жены свою родственницу; Герцогиня Бургундская, предположительно, тетушка Уорбека (поскольку приходилась сестрой Эдуарду IV), благословила его и пообещала ему целую армию наемников. Карл VIII, король Франции, также весьма любезно принял Уорбека в своей вотчине, поскольку любые события, способные пошатнуть положение Англии, считались полезными для французского королевства.

— Мне понравилось то, что я увидел, — с деланым спокойствием ответил Дэвид.

Генрих поморщился.

— Привлекательная внешность еще не делает его принцем Плантагенетом. Ты говорил с ним? Не возникло ли у тебя подозрение, что, возможно, он действительно является тем, кем объявил себя?

То, что Генрих считал такой вариант вероятным, говорило о многом. Кое-кто утверждал, что новый король приказал умертвить в Тауэре принцев, сыновей Эдуарда IV, перед тем как вторгся в Англию и заявил права на корону. На первый взгляд это казалось неблагоразумным. Но если бы у него были веские доказательства того, что Уорбек и Симнел — лжецаревичи, он ведь уже предъявил бы их?

— Возможно все, сир. Говорил он хорошо, да и вел себя по-королевски, однако же есть те, кто мог бы и позаботиться о том, чтобы претендент разбирался в подобных вещах и производил должное впечатление.

— Да, такое тоже возможно, — согласился Генрих, задумчиво потирая подбородок. — Нас не воспитывали как наследников трона, но мы быстро всему научились. Что касается его внешности…

Дэвид сардонически усмехнулся.

— Всем известно, что Господь наградил Эдуарда множеством сыновей, правда, рождены они были в союзах, не освященных Церковью.

— И до, и после его тайного брака с Елизаветой Вудвилл, — согласился с ним Генрих. — Его интрижки с женщинами, особенно с той несчастной дамой, которой он был обещан до вступления на трон, одобрения не вызывают. Некоторых внебрачных детей он признал…

— А некоторых — нет, — сухо закончил за него Дэвид. — Ходили слухи, что моя мать, возможно, была с ним близко знакома и знакомство это ничем хорошим для нее не закончилось.

— Мы тоже слышали нечто подобное, — не выказывая ни малейшего удивления, заметил Генрих.

Услышав страшное обвинение, Маргарита почувствовала острую боль в груди. Ее старшая сестра Изабелла как-то упомянула, что Дэвид ей кого-то напоминает, и стала вслух размышлять о его происхождении и о том, как так вышло, что его воспитали монахини. Маргарита тогда не обратила внимания на слова сестры. Дэвид был для нее просто Дэвидом, самим по себе, и больше ее совершенно ничего не интересовало. Было странно то, что он говорит об этом теперь: в юности он ни разу не дал ей понять, что интересуется, кто же приходился ему отцом.

— Простите, ваше величество, — с наигранным смирением вмешалась она в разговор, — но я не понимаю цели этой мистификации.

— Мы сейчас проясним ее, леди Маргарита. Вообще-то именно тайна рождения и представляет для нас основной интерес.

— Мое внешнее сходство с Уорбеком, — сделал вывод Дэвид, настороженно прищурившись. — Ведь так?

Ледяная улыбка скользнула по губам Генриха, которые когда-то были чувственными, а теперь стали тонкими.

— Или скорее с человеком, который, возможно, был его отцом.

— Эдуардом IV.

— Вот мы и дошли до сути. Мы живем в подлые времена, и они требуют от нас подлых поступков. К той уловке, в которой, согласно нашему плану, приняла участие леди Маргарита, мы добавим еще одну.

— Сир… — В ее голове стал смутно вырисовываться план Генриха, и откуда-то из глубин ее существа поднялся липкий страх.

— И какую же? — спросил Дэвид тихо, как бы в задумчивости.

— Мы создадим другого претендента-йоркиста.

Стремительно, как топор палача, упала тишина. Стал слышен треск горящего торфа в камине. В кронах деревьев, обступавших хижину, шумел ветер. За бревенчатыми стенами были слышны низкие голоса всадников, иногда — топот копыт и фырканье лошадей.

Дэвид распрямил плечи. Когда он заговорил, его голос был глубоким и ровным.

— Другой претендент, сир? В дополнение к Уорбеку?

— Уорбек — серьезная угроза, намного серьезнее, чем молодой Симнел десять лет тому назад, — вздохнув, сказал Генрих. — Он достаточно взрослый, чтобы не только занимать трон, но и раздавать приказы, и он уже собрал внушительное количество сторонников, как здесь, так и в Европе. Число его последователей растет не по дням, а по часам, и среди них самые могущественные люди Европы. Что нам требуется — так это уменьшить его привлекательность, посеять сомнения среди его сторонников, заставить часть из них переметнуться под иные знамена, не дать новым силам присоединиться к бунту, который он провоцирует.

— Вы полагаете, он действительно вторгнется сюда?

— О да! В прошлом году поддерживающие его шотландцы совершили набег, надеясь застать нас врасплох. Те, кто идет за ним, предпримут попытку еще раз, уже этим летом.

— И вы хотите смешать ему карты, выпустив второго претендента на престол — еще одного человека, утверждающего, что он — один из принцев, которые исчезли из Тауэра.

— Именно так. — Улыбка Генриха VII оставалась ледяной.

— И ваш выбор пал на меня.

— Нет! — прошептала Маргарита, однако не удивилась, когда ни один из мужчин не удостоил ее и взглядом.

— У тебя подходящие внешность и манера поведения. Новости о твоих победах в турнирах и на поле брани разошлись повсюду. Мало кто удивится, узнав о том, что в твоих жилах течет королевская кровь. Они сочтут твою славу доказательством этого.

Дэвид издал короткий смешок.

— Так значит, я должен стать законнорожденным.

— Уорбек называет себя Ричардом, вторым сыном Эдуарда. Ты поступишь так же? Или предпочтешь взять себе имя первого сына?

— Нет! — Маргарита вскочила на ноги. — Дэвид, сир… это безумие!

— Имя Эдуард превосходно подойдет мне, — заявил Дэвид, — конечно же, если я соглашусь участвовать в вашем плане.

— Ты не должен соглашаться! — нетерпеливо воскликнула Маргарита, повернувшись к нему. — Только подумай, к чему это может привести!

— Я понимаю, — сказал он, встретившись с ней взглядом лишь на долю секунды.

— Да? Серьезно? Йоркисты, приверженцы Уорбека, не будут сидеть сложа руки, наблюдая за тем, как ты расстраиваешь их планы. Они удалят тебя с игрового поля, а если сумеют, убьют без колебаний, чтобы добиться своего. Ланкастерцы, верные Генриху, тоже увидят в тебе угрозу, поскольку никому нельзя будет открыть, что ты просто играешь роль, подчиняясь королевской воле. Каждый меч будет направлен на тебя! Если тебя схватят, то осудят как предателя. Тебя распнут на дыбе и четвертуют, а голову выставят на всеобщее обозрение, и она будет служить кормом воронам.

— Она права, разумеется, — равнодушно бросил Генрих.

— Но тогда возникает вопрос: зачем мне идти на такой риск? — заметил Дэвид.

— Может, ради награды? — Глаза короля сузились, превратившись в две щелки. — Чего ты хочешь? Леди Маргариту и ее земли в приданое?

— Сир! — От предложения короля у нее перехватило дух, так что протест прозвучал чуть слышно, как стон.

Губы Дэвида изогнулись в кривой усмешке.

— Но ведь весьма незначительна вероятность того, что я смогу насладиться своей наградой. Нет. Я требую большей благосклонности.

Лицо Генриха окаменело, хотя он никак не проявил своего недовольства.

— И чего же ты хочешь?

— Я требую ваших гарантий, что леди Маргариту больше никогда не отдадут замуж насильно. Я хочу получить от вас письменные заверения в том, что ей дозволено жить там, где она пожелает, что она сохранит за собой собственность, принадлежащую ей по праву наследования от отца и отчима, и будет получать все доходы от нее без каких-либо помех.

— Дэвид! — прошептала она, уставившись на него, чувствуя, как ее глаза наполняются влагой по мере того, как до нее доходил смысл его требований.

Он хотел обеспечить ей безопасность существования и ничего более, ничего для себя самого, хотя ему придется рисковать собственной жизнью. Он хотел быть уверен, что ее больше не принудят вступать в брак, никогда и ни с кем.

— Я требую, — продолжал Дэвид, повернув голову и выдерживая ее пристальный взгляд, и она видела, как потемнели его синие глаза, — чтобы вы взяли ее под свою защиту, оберегали ее ото всех, кто вздумает посягнуть на нее, всех, кто мог бы попрать ее гордость ради обладания ею и ее собственностью.

— И это все? — уточнил донельзя удивленный Генрих.

— Этого достаточно.

— Да будет так, — сказал король и протянул Дэвиду руку, скрепляя договор.

— Да будет так, — отозвался Дэвид, принимая клятву короля.

— Да будет так, — глухим эхом отозвалась Маргарита и подумала, что трижды произнесенные слова прозвучали, словно похоронный звон.

Дэвид распорядился, чтобы королевскую свиту накормили горячим и сытным обедом, и позвал Астрид в хижину, чтобы она приготовила Генриху поесть. Король со свитой совершили довольно утомительную поездку, чтобы добраться до лагерной стоянки, и все вскоре снова сядут в седла и направятся обратно в замок. Сам Дэвид и пять десятков его людей присоединятся к королевской свите, как и леди Маргарита и ее маленькая служанка. Генрих намеревался обсудить подробности представления народу второго претендента — по крайней мере, такое у Дэвида создалось впечатление. Осмотрительный он человек, этот Генрих VII, и очень много внимания уделяет деталям. Несомненно, успеха он добился во многом благодаря этим качествам.

У Дэвида были свои соображения относительно планов короля, но он хотел сначала узнать, чего именно хочет от него Генрих, а потом уже высказывать их и обсуждать все детали. За исключением ситуации, когда иного выхода не существует, очень глупо бодаться с человеком, который носит корону.

Об основных пунктах плана он узнал, когда они с Генрихом неторопливо прогуливались по лесной дороге, на значительном расстоянии от остальных, чтобы исключить возможность подслушивания. Маргарита видела, как они уходят, но даже не попыталась присоединиться к ним. Конечно, Генрих и не собирался ее приглашать, а Дэвид подозревал, что она все равно отказалась бы. Она сердилась на них обоих, и он знал: она наверняка пророчит опасному предприятию одни лишь неудачи.

Она всегда отличалась проницательностью, насколько он помнил. И в этом отношении она осталась прежней.

Но во многом она изменилась. Она меньше улыбалась. Она стала более откровенной в речах, более независимой в мыслях и поступках. Округлости ее фигуры стали очевиднее, а в глазах поселился ум. Правда, когда он оставил ее, она была почти девочкой, индивидуальность ее тогда еще не сформировалась, черты и выражение лица были мягче, а рост — ниже. Нет, она не стала чересчур высокой, конечно же. И она по-прежнему производила впечатление хрупкой, отчего ему хотелось укутать ее плащом и прижать к себе, защищая от всех невзгод.

Ему много чего хотелось от леди Маргариты, но ни одно из этих желаний, скорее всего, не осуществится. Он давно уже оставил надежду на это, а потому не мог рассчитывать ни на что и сейчас. Да и не станет он нарушать данную давным-давно клятву ради того, чтобы получить желаемое. Нет, он не может так поступить, каким бы сильным ни было искушение.

А искушений его ждало еще очень и очень много. Как только они укроются в нынешнем пристанище Генриха, ее задачей станет обучать Дэвида всем премудростям. Она поможет ему взрастить в себе качества, которые ему понадобятся, если он действительно наденет на себя маску Эдуарда, принца дома Йорков, когда-то провозглашенного Эдуардом V. Такое близкое общение могло стать болезненной проверкой его решимости, и да помогут ему небеса не поддаться соблазну.

Прошлой ночью он чуть не овладел ею. Перед сном она сняла покрывало, и он увидел ее волосы. Толстая коса мерцала, как переплетенные шелковые ленты, а выбившиеся из нее завитки вспыхивали искорками при каждом ее вздохе.

Он мысленно перенесся в тот летний день, когда они бегали по густой луговой траве под Бресфордом. Она споткнулась и упала, он рухнул на землю рядом с ней, и они зашлись счастливым и глупым смехом, свойственным только юным. Узел ее полотняного убора ослабел, и ее волосы сбежали из заключения. Она села, наклонилась над ним, лежащим на спине среди клевера, маргариток и других полевых цветов. Ее великолепные локоны окружили его шелковистым занавесом. Солнечный свет, пробивающийся сквозь них, пускал крошечные радуги по светящимся косам, и они сияли десятком ярких оттенков вместо обычного каштанового — золотыми, и красновато-коричневыми, и темно-рыжими, и нежными кораллово-коричневыми, цвета буковых листьев осенью. От волшебства момента у него перехватило дыхание, и все его естество охватил священный ужас. Он до сих пор ощущал очарование того момента.

— Ты слушаешь меня, сэр Дэвид?

— Да, сир. — Это не была стопроцентная ложь.

— Ну так что же?

Дэвид откашлялся перед тем, как ответить.

— Я должен присоединиться к вашему предполагаемому охотничьему отряду и, по сути, удалиться в замок, который на сегодняшний день является вашим оплотом. Следующие несколько недель меня будут обучать правилам поведения, манерам и формам обращения, которые будущий монарх должен знать с рождения. Меня снабдят всем необходимым для успешного выполнения моей роли, а также небольшим вооруженным отрядом.

— Вместе с твоими собственными людьми это воинское подразделение станет ядром армии, которую ты соберешь вокруг себя, — согласно кивнул Генрих. — После того как их обучат в соответствии с твоими требованиями, они смогут стать прекрасной демонстрацией силы, когда ты начнешь появляться в сельской местности, — таким образом создастся впечатление, что под твои знамена стекаются люди. Да, кстати, о знамени. Полагаю, для него изображение феникса, символа возрождения из пепла, будет вполне подходящим, с учетом давних слухов о смерти принца.

— Прошу прощения, сир, но у меня уже есть символ.

— Мы знаем. Корона из терновника или еще какой растительности. Это вряд ли подойдет для нашего предприятия.

— Корона есть корона, — с неожиданным упрямством возразил Дэвид. — Я сам ее придумал и сам нарисовал. Она хорошо мне послужила. Я не хотел бы отказываться от нее.

— Если ты хочешь, чтобы тебя приняли как принца Эдуарда, сына Эдуарда IV, тебе придется продемонстрировать что-нибудь более воинственное. Возможно, даже золотых львов Плантагенетов.

Дэвид остановился, подбоченился и повернулся лицом к Генриху.

— Это почему же? Я проявил себя на поле брани должным образом, будучи уже достаточно взрослым. Так что я хотел бы выбрать что-то свое, личное, даже если бы я и вправду был Эдуардом.

Генрих долго неодобрительно смотрел на него. Наконец он спросил:

— Это для тебя очень важно?

— Очень, — решительно и с едва сдерживаемым волнением признался Дэвид.

Знак на штандарте символизировал корону, возложенную на него в тот самый жаркий летний день, в поле, когда он лежал на спине, пристроив голову на коленях Маргариты. Он смотрел, как она делала ту корону из клевера, сосредоточенно хмуря брови, а в ее карих глазах светилась вся нежность мира, и его сердце пронзила боль безнадежной тоски, у которой, казалось, не было ни начала, ни конца.

Она водрузила корону ему на голову — небрежно, криво, — и он почувствовал себя настоящим монархом. Он до сих пор возил остатки того пожухлого венка из клевера, завернув их в пергамент и шелк, в кошеле, засунутом в один из запасных сапог для пущей сохранности.

Как давно это было, как давно…

Король наклонил голову.

— Ты можешь сражаться под своим штандартом, если настаиваешь, но у тебя должен быть и второй — со львами Плантагенетов. И когда ты станешь собирать людей под свои знамена, поднимай оба.

— Как прикажете.

Генрих был слишком мудрым человеком, чтобы демонстрировать удовлетворение. Снова двинувшись вперед, он продолжил давать инструкции, которые считал обязательными к исполнению для успеха их предприятия.

Дэвид снова остановился.

— Хотел бы отметить, сир, что у меня есть вполне сносное оправдание любым ошибкам в манерах или воспоминаниях. Если вы настаиваете на том, что Эдуард отсутствовал в Англии долгие годы ради собственной безопасности, то вполне естественно, что он о многом позабыл, включая и то, что касается родственных связей семейства Плантагенетов. И вот что хочу отметить: я знаком с несколькими принцами; поведение большинства из них вряд ли можно считать королевским.

— Но ведь они не собираются заявлять о своих правах на престол, полагаю, — возразил Генрих. — Тебя будут судить все, и знакомые, и незнакомые люди. Иначе и быть не может. И потому детали, которые могут выдать тебя, лучше прояснить заранее, чтобы не делать промахов, уже когда ты появишься на людях.

Дэвид невольно отметил про себя, что гораздо лучше знает придворный этикет, чем, похоже, считали Генрих и леди Маргарита. Он сражался бок о бок с королем и называл его своим другом, обедал с королями и принцами, говорил с ними на аудиенциях и находился рядом, когда они разговаривали с другими.

Он отпустил ситуацию. Он не хотел, чтобы неожиданно всплыло, что он чего-то не знает или не умеет. Кроме того, возможность проводить целые дни с леди Маргаритой, которая будет помогать ему оттачивать воистину королевские манеры, не следует презрительно отвергать.

Что же касается исполнения роли принца, у него были определенные сомнения. Тропа, по которой ему предстоит пройти, очень и очень узкая. И опасности, подстерегающие его на этом пути, очевидны для него не менее, чем для леди Маргариты. Он не должен позволить йоркистам или ланкастерцам захватить его, пока не получит достаточную поддержку, чтобы бросить вызов Перкину Уорбеку. Это значит, что ему предстоит много ездить верхом, метаться то туда, то сюда, выступать с речами на ярмарках и в дворянских собраниях, редко задерживаясь в одном месте больше чем на несколько часов, всегда опережать тех, кто захочет уничтожить то, что он стремится построить. Да и его заодно.

Он не собирался ни избегать опасности любыми средствами, ни недооценивать ее.

Однако существовала еще одна угроза, о которой умолчала леди Маргарита. Поступила дама так из соображений дипломатии или оттого, что это не показалось ей подозрительным? Здесь возможен любой ответ, хотя, конечно, она просто могла счесть его шансы на успех слишком низкими, чтобы поднимать подобные вопросы.

Если говорить просто, то привлечение слишком большого числа последователей может таить в себе серьезную опасность. Как поступит Генрих, если силы, собравшиеся под новым штандартом Плантагенета, окажутся достаточно могущественными, чтобы пошатнуть его трон?

Он принес клятву верности Генриху VII, но король-то ему ни в чем не клялся!

— Позвольте спросить, сир, — нарочито небрежно начал Дэвид.

— Спрашивай.

— Что случится после того, как восстание будет подавлено, а Уорбек схвачен или убит? Признаетесь ли вы, на какую уловку мы пошли, или осудите меня за участие в этом предприятии и вышвырнете на другую сторону пролива?

Король задумчиво сдвинул брови.

— Мы не заглядывали столь далеко вперед, и, следует признать, напрасно.

— Прежде чем до этого дойдет, я могу обнаружить доказательства того, что я незаконнорожденный, и просто исчезну, сняв все свои претензии. — Произнося эту фразу, Дэвид вдруг подумал: «А может, Генрих не стал рассматривать упомянутую им возможность лишь потому, что не ожидал, что новый ложный претендент доживет до момента, когда это станет злободневным?»

— Неплохой вариант, — милостиво согласился Генрих.

— Но от него будет отдавать трусостью, если я сниму претензии слишком поздно. — Дэвид покачал головой. — Я бы предпочел сохранить за собой право бороться на вашей стороне, если такая необходимость возникнет.

— И для меня было бы честью, если бы ты снова сражался бок о бок со мной. — Генрих хлопнул вассала по плечу. — Так значит, когда события станут развиваться, как нам нужно, когда мы побьем претендента, мы обязательно расскажем обо всех оказанных тобой услугах.

Дэвиду очень хотелось попросить его королевское величество поклясться в этом. Может, Генрих даже не отказал бы ему — но как бы он поступил, если бы король все же отклонил такую просьбу?

Уже через час после прибытия монарха объединенная кавалькада — всадники Дэвида и королевская свита — покинула лесное убежище. Куда именно они направлялись, Маргарита не имела ни малейшего представления. Ее верховую лошадь и выделенного Астрид пони привел к двери хижины темноволосый мужчина, представившийся оруженосцем Дэвида, хотя он был одного возраста с последним. Он передал привет от своего командира и просьбу присоединиться к отряду. Несколько минут спустя Маргарита и Астрид влились в несущееся галопом войско.

Маргарита думала, что через какое-то время Дэвид, возможно, отстанет от своих людей и поедет рядом с ней, поведает о том, что они с королем обсуждали во время приватной беседы. Ее терзали сомнения относительно сделанного королем предложения, страхи и тысяча вопросов, которые она хотела выплеснуть на Дэвида. Конечно, у него хватает обязанностей, и она не станет просить его пренебрегать ими ради нее, но ведь он мог бы улучить минутку и сообщить ей, куда они направляются и что станут делать, когда доберутся до места?

Он не появлялся. Похоже, он полностью переложил заботы о дамах на своего оруженосца.

Мужчина представился им как Орландо Сиенский, хотя англичане звали его Оливером. Он был очаровательным негодником: копна непослушных черных вьющихся волос, горящие темные глаза, лукавая улыбка сатира. Хотя фигура у него была скорее коренастая, ростом он не вышел, а держался с большим апломбом. По его словам, он сопровождал Дэвида в походах вот уже шесть лет или даже больше — после своего пленения на турнире. Не имея ни денег для выкупа, ни родственников, которые могли бы заплатить за его освобождение, он уже думал, что лишится всей своей собственности: лошади и конского снаряжения, доспехов, щита и меча. Когда Дэвид предложил ему должность оруженосца, он свернул флаг своего древнего рода, снял рыцарский плюмаж с шлема и с благодарностью согласился. Поскольку Дэвид не любил излишних формальностей, двое мужчин стали товарищами по турнирам и сражались бок о бок на поле битвы. Более того, они стали друзьями.

Астрид итальянец не очень-то понравился. Он, процедила она сквозь зубы, во-первых, слишком очарователен, а во-вторых, ведет себя недостаточно уважительно. Она сердито щурилась на него и презрительно фыркала, когда он осыпал ее любезностями. Она также изо всех сил старалась держать своего пони между его лошадью и кобылой ее госпожи, но этот процесс немного походил на попытки щенка отпугнуть мастифа. И тот факт, что в ответ на ее презрение оруженосец лишь довольно поглаживал свои усики, только заставлял ее кипятиться еще больше.

Маргарита, возможно, и не обратила бы внимания на то, как относится ее маленькая служанка к Оливеру, если бы не знала, что Астрид провела с Дэвидом и его мужчинами несколько недель. Возможно, у карлицы были веские причины для такой неприязни.

— Вам известна цель нашего путешествия, сэр? — Раз уж нельзя задать вопрос самому Дэвиду, решила Маргарита, то следует воспользоваться тем, что его оруженосец — весьма многообещающий источник информации. Однако спросила она с нарочитой небрежностью, как бы вскользь, словно ответ не имел для нее совершенно никакого значения.

Оливер Сиенский слегка пожал плечами.

— Среди людей короля только и разговоров, что об охоте. Они говорят, ваш Генрих обожает охотиться. Большинство считает, что эта вылазка устроена ради того, чтобы поднять оленя или секача, а встреча с нашим отрядом — простая случайность. И поскольку обнаружить обилие дичи в этих местах не удалось, они возвращаются туда, откуда пришли.

Значит, вот какую версию предложил Генрих! Следует признать, выглядит это вполне натурально.

— Они не упоминали, где это место?

— Какой-то замок, принадлежащий мелкому дворянину, который выставит на стол все свои припасы, чтобы накормить гостей. Замок, судя по всему, просто груда камней, затерянная в ужасно густом лесу, от которой до ближайшего поселения скакать целый день. Повар, правда, заслуживает всяческих похвал, но добрая супруга хозяина — дама сурового нрава, а у служанок дурная привычка пронзительно вопить, если их зажать в темном углу.

— Могу себе представить! — сухо отозвалась Маргарита.

— Неужели? — Его глаза сверкнули, словно он пытался оценить ее опыт в подобных делах.

— Для этого особого ума не надо, учитывая природу солдат. — Она с делано скучающим видом перевела взгляд на колонну впереди, пытаясь разглядеть широкие плечи Дэвида. То, что ее опыт сводился к утешению рыдающих служанок, оскорбленных действиями мужчин, совершенно его не касалось.

— Пожалейте бедных дуралеев, ведь такими их создал Господь! — возразил итальянец: — Или скорее такими Он сделал нас, ведь я не считаю, что чем-то отличаюсь от обычного мужчины. Несомненно, это у Него такие шутки.

Услышав, что Оливер и на себя распространяет довольно пренебрежительную оценку мужчин, она снова повернулась к нему.

— Или, возможно, это Его проверка мужчин на предмет самообладания?

— Увы, немногие достойно выйдут из такого испытания. Впрочем, есть еще Дэвид.

Она невольно прищурилась, спросив себя, что ему известно о клятве, которую ей дал Дэвид.

— А что Дэвид?

— Ему, конечно, помогает тот факт, что ни с одной женщиной ему не приходится сдерживаться.

— Очевидно, вы правы, — холодно согласилась она.

Похоже, Оливеру известно все. И какой вывод она должна сделать? А впрочем, какой еще, кроме того, что клятва Дэвида целомудренного служения ей стала просто разновидностью шутки, причудой, касавшейся только ее.

Мысль эта причинила ей невыносимую боль, хотя и рассердила тоже. Она-то думала — ну, не дура ли! — что он принадлежит ей, всегда будет принадлежать только ей, несмотря на отсутствие близости между ними. Она-то полагала, что душевная близость, отличавшая их взаимоотношения, — это все, что ему нужно от незамужней девушки.

Как оказалось, она ошибалась. Ему всегда было нужно нечто большее. Другие женщины могут познать его поцелуи, прикосновения, могучий напор и обладание за балдахином, но не она. Она — никогда.

— Ну, куда ж ему деваться-то? — жизнерадостно продолжал Оливер. — Дамочки ему буквально под ноги ложатся, понимаете, ведь он всегда побеждает на турнирах, он — знаменитый Золотой рыцарь. Наступать на них было бы жестоко. А если через какую он и переступит, то ведь за ней идут другая, третья. Это так утомительно…

Астрид поучаствовала в беседе, громко фыркнув.

— Полагаю, ему трудно сделать выбор из самых прекрасных. Без сомнения, вы ему в этом помогаете, — не удержавшись, сказала она.

Оливер хихикнул и, наклонившись, пощекотал ее под подбородком.

— А для чего же еще нужны друзья?

Маргарита молчала, пытаясь совместить свое восприятие Дэвида с неожиданными сторонами его славы. Это оказалось нелегко, ведь он был таким обходительным, даже почтительным в те давно минувшие дни в Бресфорде. Как же далеко он продвинулся с тех пор, какие великие подвиги он, должно быть, совершил, чтобы так вознестись! Какого величия он достиг, если его дела, внешность и галантные манеры, а также умение обращаться с дамами воспевались тысячами менестрелей и трубадуров в песнях о деяниях!

Как сильно он изменился. Какая жалость!

Астрид хлопнула итальянца по руке, ее личико сморщилось, выражая подозрительность.

— Как-то странно, что вам просто не терпится сообщить моей госпоже обо всех этих победах. С чего бы, интересно знать? Вам хочется похвалиться своим участием в них? Или хотите убедиться, что моей госпоже о них известно?

— Какой изворотливый у вас ум, сага, и такой работящий! — В голосе оруженосца слышалась обида — очевидно, язвительное замечание карлицы достигло цели.

— Лучше уж такой, чем то отхожее место, которым можешь похвалиться ты, чурбан неотесанный! Впрочем, тебе не удастся отвратить мою госпожу от сэра Дэвида, поскольку она знает, как воспринимать твои слова.

— И очень жаль, ведь она, пожалуй, еще убьет его.

— Сэр! — начала было Астрид.

— Такого намерения у меня никогда не было, — мгновенно вмешалась Маргарита.

Она бы с радостью отвергла обвинение, но в нем было слишком много правды. Как она могла убедить Оливера, что этого никогда не случится, если она не могла убедить в этом саму себя?

— Намерения мало что значат, когда человек получает петлю на шею. Что именно произошло между Дэвидом и Генрихом Английским, касающееся вас, миледи, мне неизвестно. Однако плох тот день, когда обычных людей втягивают в дела монархов.

— Да, — лаконично согласилась она.

— Власть ваша над ним необычайно могущественна. Я никогда прежде не видел его в таком состоянии, как во время нашей поездки, когда он стремился добраться до вас как можно скорее. Но ведь было очевидно — так же очевидно, как бородавка на заднице свиньи, — что это спасение — ловушка. И боюсь, что мы вляпаемся так, что не будет никакой надежды на спасение.

— Ваша забота о нем делает вам честь, — заметила Маргарита, с трудом выдерживая ровный тон.

— Он слишком хороший человек, чтобы умереть по глупости. Но не стоит думать обо мне так хорошо, миледи. Просто, поскольку он мой командир, заботясь о нем, я забочусь о собственной шкуре.

Она повернулась и внимательно посмотрела на него. Изучила форму губ под тонкими усиками, наклон головы, мрачный взгляд его черных глаз. Увидела в них цинизм — впрочем, как и ожидала. Но за цинизмом чувствовалась легкая нервозность — свидетельство того, что он действительно беспокоится о друге. И она невольно изменила мнение о нем в лучшую сторону.

— А что, по-вашему, он должен сделать? — спокойно спросила она. — Немедленно развернуться и помчаться в ближайший порт?

— Если бы верил, что это возможно.

— Вы должны понимать: уже слишком поздно.

Он повернулся и посмотрел на нее; его лицо исказил гнев.

— Я не уверен, совсем не уверен. И в результате я с радостью ввязываюсь в то, что, возможно, обернется бойней. Насколько я могу судить, это все делается ради вас, леди Маргарита. Как, по вашему мнению, я должен поступить? Следует ли мне присоединиться к вашему благородному делу или лучше стукнуть хорошенько нашего доброго Дэвида и, пока он будет в беспамятстве, вырвать его из тисков короля? И ваших.

Этот вариант был настолько абсурден, что Маргарита невольно вздрогнула, отчего ее кобыла шарахнулась в сторону. Успокоив лошадь и вернув ее обратно на дорогу, она бросила через плечо:

— Решение за вами, сэр.

— Вот как, значит, — пробормотал он, заставляя своего коня отойти от кобылы леди, двигавшейся в одном темпе со всей колонной. — Вот оно как.

Маргарита нахмурилась, глядя, как итальянец снова пустил коня галопом. Возможно, его нежелание участвовать в этом предприятии отражало настроение людей Дэвида. Мысль ей совершенно не понравилась, поскольку, если она права, то вряд ли можно будет всецело положиться на них. Впрочем, об этом пусть беспокоится Дэвид, он ведь их командир. Хотя она в какой-то степени тоже чувствовала ответственность за его людей. Если бы не она, они бы здесь и не появились.

Возня с Уорбеком, похоже, усилит конфронтацию между Йорком и Ланкастером. Кое-кто утверждал, что вечная борьба между белой розой Йорка и красной розой Ланкастера, прозванная некоторыми войной Алой и Белой розы, закончилась битвой при Босворте, в результате которой сел на трон Генрих Тюдор. С тех самых пор он и управлял государством. Но все равно попытки не мытьем, так катаньем получить это «теплое местечко» и окончательное превосходство над соперниками никогда не прекращались. И создавалось впечатление, что никогда и не прекратятся, по крайней мере до тех пор, пока не прольется кровь последнего претендента на престол из рода Плантагенетов, после чего он или будет выслан за пределы страны, или умрет.

И вот в такой ситуации Дэвид, по воле Генриха, собирался объявить себя новым претендентом на корону. Чтобы успешно расколоть армию Йорков, он должен привлечь под свои знамена значительные силы. Но если это удастся сделать, что дальше? В присутствии короля Маргарита не смела даже думать об этом, однако больше всего она опасалась как раз того, что кампания Дэвида как конкурента главе дома Йорков окажется слишком уж удачной. Он мог стать настолько опасным для Генриха, что его будут вынуждены устранить. Если так случится, она этого не переживет.

Дэвид слишком хороший человек, чтобы умереть так глупо. Хоть в этом она была согласна с Оливером.

Громкий стук копыт вырвал ее из болезненной задумчивости. К ней наконец-то направлялся Дэвид, и отблески солнца вспыхивали на его кольчуге — в окружении друзей он не носил ни шлема, ни доспехов, — и на богато украшенной сбруе могучего коня. Подъехав ближе, он сверкнул ослепительной белозубой улыбкой, осветившей на миг его бронзовое от постоянного пребывания на солнце лицо. Ее сердце встрепенулось и забилось так сильно, что у нее перехватило дух.

— Откуда такая мрачность, леди? Оливер известен своими комплиментами, конечно, но вы ведь не могли так быстро соскучиться по нему.

Астрид возмущенно фыркнула.

— По этому василиску? Никогда!

— Нет? — Он развернул коня и придержал его, чтобы ехать вровень с дамами. — Я был уверен, что в его присутствии поездка покажется вам более приятной.

Дэвид обращался к Астрид, но Маргарите показалось, что смотрит он на нее.

— У него язык хорошо подвешен, — осторожно заметила она.

— Правда? Он много ночей приводил в восторг моих людей, развлекая их песнями не то о Роланде, не то о Ричарде Львиное Сердце.

— Он, случайно, не о вас сложил эти песни?

Дэвид отвел взгляд, но легкий румянец выдал его смущение.

— Ну, может, одну или две, но только в шутку.

— В тех, которые мне довелось услышать, смешного было мало, зато безрассудства — с избытком.

— В них все слишком преувеличено. Надеюсь, вы ни в чем не нуждаетесь? — спросил он, решительно меняя тему разговора. — Кобыла не устала? Может, заменить ее или дать вам возможность немного отдохнуть?

— Мы совершенно не устали. — Маргарита решила, что лучше не затрагивать тему его известности, раз он так смущается.

Он посмотрел на Астрид, затем снова перевел взгляд на Маргариту.

— Оливер не досаждал вам? Я хочу сказать, что он блистает в обществе дам, но может иногда позволить себе лишнее.

— Нисколько, — ответила Маргарита. Этот человек — друг Дэвида. Как бы она ни относилась к Оливеру, это не должно было привести к вражде между друзьями.

— Самодовольный павиан, — проворчала Астрид чуть слышно.

— Если он посмел…

Маргарита не смогла сдержать улыбку.

— Я бы знала, как поступить, уверяю вас.

Дэвид резко кивнул.

— Вам совершенно не стоит опасаться его, несмотря на обольстительные речи. Он, видите ли, ничего такого вовсе не имеет в виду, понимаете?

— Конечно. — Она ни секунды не сомневалась в том, что именно мог бы иметь в виду Оливер, окажись он рядом со служанкой или распутной девкой из таверны, — но ведь ни той ни другой здесь не было.

Однако ее заинтриговало то, что Дэвид пытался заставить ее держаться подальше от оруженосца. В этом не было никакой нужды, но Дэвиду не стоило об этом знать.

Он еще ненадолго задержал на ней свой внимательный взгляд, а затем заговорил о том, когда и где они сделают привал и что у них будет на обед. С этой темы они перескочили на многочисленные перемены, случившиеся в Бресфорде после того, как Дэвид ушел, немного поболтали о здоровье Мадлен — дочурке Рэнда и Изабеллы, усыновленной ими по воле короля, и о других детях сих славных супругов. Поговорили также о замке, в котором теперь обитали Кейт и Росс вместе со своими четырьмя детьми, родившимися за время их брака.

Маргарита отвечала на вопросы, улыбалась и рассказывала о разных событиях, случившихся в ее семье, но ее внимание было рассеянным. Ее взгляд то и дело останавливался на Дэвиде. Юношей он был прекрасен и лицом и телом. За прошедшие годы он вытянулся и прибавил в весе. Его широкие плечи, чьи мышцы эффектно подчеркивала металлическая кольчуга, вызывали в ней нестерпимое желание провести по ним ладонью. От взгляда на его чувственные, но такой мужественной формы губы у нее зарождался жар внизу живота. Густо-синие глаза Дэвида таинственно мерцали, не выдавая его мыслей. Восседая на своем боевом коне — могучая фигура, закованная в броню ума, сдержанности и решимости, — он производил впечатление человека, которого ничто не может глубоко тронуть.

Казалось невозможным, что она когда-то считала, будто знает его, как и то, что он откликнулся на ее призыв из-за одной только давней дружбы.

Но если не по этой причине он примчался к ней, то по какой же тогда? По какой?

Размышляя об этом, она не замечала, как их отряд покрывает милю за милей. И уже поздним вечером, когда небо приобрело фиолетово-синий оттенок, где-то закричали грачи и сгустился мрак, вылезший из глубин векового леса, стоящего стеной по обе стороны дороги, они наконец прибыли в замок, где Генрих VII хотел сделать из Дэвида принца королевской крови.

Дэвид витиевато и с чувством выругался. Он многое мог сделать с легкостью. Он был в состоянии победить большинство мужчин в борьбе на мечах, на турнире выбить противника из седла девять раз из десяти подходов, пустить стрелу дальше, чем любой из его знакомых, и перепить кого угодно, за исключением разве что обладателей самых крепких голов. Он сам решал свои личные проблемы, мог видеть истинные мотивы поступков окружающих. Но чего он никак не мог — это запомнить, что поклоны мужчин следует воспринимать как нечто само собой разумеющееся и отвечать на них простым кивком; что он должен идти во главе любой процессии; что любую беседу тоже должен начинать именно он. Он то и дело забывал есть медленно, чтобы никто не остался голодным, поскольку другие должны перестать набивать брюхо в то самое мгновение, когда он, Дэвид, отодвинет тарелку, и что ходить тоже следует неспешно, потому что иначе предназначенные ему поклоны и реверансы становятся похожи на судорожные движения кое-как сделанных марионеток.

Это было невыносимо.

Тем не менее обучение королевским манерам и протоколу продолжалось днем и ночью. В качестве учителей большей частью выступали один-два придворных, приближенных короля, и происходило все в тайне. Естественно, пока дело не дошло до танцев. Очевидно, считалось, что любой принц в состоянии непринужденно скакать.

Но раз уж он вынужден страдать от такой смехотворной опеки, то пусть его опекуном будет не какой-нибудь стареющий музыкант с веретенообразно изогнутыми ножками и беззубым ртом, каким бы знающим и рассудительным этот учитель ни был. Дэвид потребовал, чтобы танцам его учила леди Маргарита.

— Где вы были? — возмутился он, подбоченившись и глядя, как она идет к нему по длинной галерее — грациозная фигура в бледно-зеленом шелковом платье, украшенном вышитым орнаментом из зеленых виноградных лоз, придававшим ей столь же провокационный, как и призрачный вид лесной нимфы. — С тех пор как мы приехали сюда, я вас почти не вижу, если не считать обедов.

— Поскольку в замке поселилась вся охотничья компания короля, супруга хозяина леди Джоанна считает благоразумным не выходить из своих покоев. Ее дочери и я уделяем ей как можно больше внимания. Замечу, что она грубовата, а рука у нее тяжелая, как у капитана вашего отряда. — В ее карих глазах искрился смех. — Вы не поверите, сколько времени у нас уходит на вышивку гобелена, который леди желает повесить в главном зале. Гобелен должен стать своеобразным отчетом о визите монарха, хотя на головах оленей растут древесные корни, а кролики больше напоминают мышей.

Дэвид не сдержался и улыбнулся. Ее шутки всегда повышали ему настроение, даже когда она поддразнивала его. Более того, один ее вид радовал его сердце. Он не помнил, чтобы раньше ее фигура имела такие соблазнительные изгибы, чтобы она двигалась с таким изяществом и была настолько очаровательна, но она стала именно такой, и это приводило его в восторг. А если его своенравное тело отреагирует чересчур остро, по крайней мере, его камзол не настолько короткий, чтобы это стало очевидным.

— Бедная леди Маргарита! Шитье никогда не было вашим любимым занятием. Я, кажется, припоминаю, как помогал вам распарывать половину сделанных стежков.

— И с вашей стороны было весьма любезно оказать мне помощь в этом деле, — отозвалась она, останавливаясь перед ним. — Теперь я несколько лучше орудую иглой, но, смею надеяться, это не тот навык, который вам сейчас пригодился бы.

Он сказал ей, чего именно он от нее хочет, и стал ждать, что она на это ответит.

— Научить вас танцевать? — переспросила она удивленно и нахмурилась. — По приказу Генриха?

— И никого другого.

— Я понимаю, что вам рано или поздно придется выйти в центр зала, чтобы стать во главе веселящихся, но, конечно…

— Так вы согласны? — перебил он ее, совершенно не желая слушать возражения. — Вы знаете все движения, какие сейчас в моде?

— Да, но…

— Превосходно. Приступаем немедленно!

Она бросила на него недовольный взгляд из-под опущенных ресниц, заставив его задуматься: не слишком ли деспотично он повел себя? Однако возражать она не стала. Испытав огромное облегчение, он повернулся и подал знак слуге, стоявшему у ширмы в дальнем конце абсолютно лишенной мебели галереи. Несколько мгновений спустя из-за ширмы донеслись звуки музыки — живенькая мелодия, энергично исполняемая на фиделе, лютне, трубе и рожке.

— Очень удобно, — заметила она, беря его под руку и идя с ним в центр зала. — Но скажите: музыканты скрыты по какой-то причине?

— Я должен оставаться инкогнито во время подготовки.

В ее темно-карих глазах промелькнул скептицизм.

— Однако же им любопытно!

— Полагаю, им заплатили, чтобы они не испытывали любопытства.

— Ах вот как…

Длительное время после этого обмена репликами он делал шаг вперед и шаг назад, поворачивался и ставил ногу, как ему показывала она, двигался так, словно находился в ряду других танцоров. Ее рука, которую он держал в своей руке, была такой тонкой, с длинными пальцами и красивой формы ногтями. Когда он сжимал ее руку, сердце у него начинало биться быстрее. Легкое касание ее юбок к его ногам жалило его, словно сотня пчел. Он с трудом удерживался от искушения бросить взгляд на холмы ее нежных грудей, выпирающих из-под корсажа, а тонкий аромат полевых цветов и разгоряченного тела женщины, разливавшийся между ними, когда она приближалась, пьянил его ничуть не меньше, чем малиновку перебродившие ягоды.

Еще будучи неоперившимся юнцом, когда его легко было поразить, он считал леди Маргариту выдающейся дамой. С тех пор ничего не изменилось: она оставалась для него воплощением красоты и элегантности, к тому же она была удивительно доброй девушкой. Он также когда-то считал, романтический идиот, что сохранить ее невинность — единственно достойное применение его умений. Как так могло случиться, что он никогда и не задумывался над тем, что другие могут увидеть в ней то же, что и он, но не мучиться подобными сомнениями?

Когда они приблизились друг к другу, а их поднятые руки образовали арку, позволяющую воображаемым танцорам пройти под ней, Маргарита недовольно скривилась.

— Учиться было бы легче, будь здесь побольше танцоров. Разве король не мог это устроить?

— Возможно, и мог бы, но выставлять напоказ мои неуклюжие попытки подражать тем, кто танцует лучше меня, — разве это достойно короля?

Она наградила его хмурым взглядом — возможно, рассердившись за его не слишком высокое мнение о собственных способностях.

— Но они ведь не узнают, что вы якобы Эдуард. Для них вы будете только Золотым рыцарем.

— Конечно, но позже кое-кто из них обязательно вспомнит мою неуклюжесть.

Она разглядывала его, да так пристально, что он почувствовал, как заливается краской шея, а также и другие части тела. Он видел свое отражение в зеркале ее бархатных, как корица, глаз, видел тени на ее щеках, отбрасываемые длинными ресницами. Он спрашивал себя: какой она будет на пике страсти, разделит ли она свой восторг или скроет его за опущенными веками?

— Вы уверены, что хотите это сделать, Дэвид? Вы не обязаны, знаете ли, тем более если поступаете так исключительно ради меня.

Его имя сорвалось с ее губ, словно мелодия, которую он мог слушать долгие-долгие часы. Этот звук так отвлек его внимание, что ему пришлось приложить усилие и мысленно повторить фразу Маргариты, чтобы понять, что она сказала.

— Я уверен, — твердо заявил он, — и не стану никоим образом менять условия соглашения.

Однако он ее, похоже, не убедил.

— Вы могли бы покинуть замок уже сегодня вечером. Если никто не знает, зачем вы здесь, у охраны на воротах не может быть никаких причин, никаких приказов остановить вас.

— Я дал слово, миледи.

Ее открытый взгляд на мгновение встретился с его, и она вздохнула.

— Именно так.

— То, что вы беспокоитесь о моей безопасности, для меня большая честь, — очень тихо прошептал он в ее накидку, двигаясь рядом в такт музыке; ее правая рука лежала в его руке, а левой он слегка касался ее спины. Он чувствовал ее тепло через одежду, ощущал шелковистую гладкость кожи, заставлявшую его мысли уноситься в область догадок о степени шелковистости кожи на других частях ее тела.

— Я не просто беспокоюсь, — сказала она, сверкнув глазами и отбрасывая в сторону сбившуюся накидку, — я боюсь за вас. Я чувствую: что-то здесь не так. Все очень плохо закончится.

— У вас нехорошие предчувствия?

Из трех сестер у нее была самая сильная интуиция; две другие предпочитали искать символы и знамения. Он бы с радостью проигнорировал такие вещи, если бы не видел сам, что они слишком часто оправдывались. Кроме того, он не стал бы рисковать вызвать ее неудовольствие проявлением неверия.

— Можно и так сказать, поскольку я вижу проблемы всюду, на что ни обращу взор. Этот Уорбек потратил долгие годы на то, чтобы создать костяк приверженцев, и потому намного опережает вас в умении привлекать сторонников своего дела. Как вы сможете с ним конкурировать? И как вы сможете двигаться вперед, учитывая, кто именно станет препятствовать вам? Шпионы повсюду, предатели скрываются за каждой портьерой, а информаторы — за каждым кустом. Если вас не убьют в первую же неделю после того, как вы заявите о себе как о новом претенденте на трон, это будет самое настоящее чудо.

Сердце у него отчаянно колотилось о грудную клетку. Но чем сильнее оно стучало, тем мягче становился его голос.

— На меня и прежде охотились, леди Маргарита.

— Но ведь не так рьяно!

Мускулы его руки, касавшейся ее спины, походили на железо, а внизу некий орган с такой силой упирался в ткань штанов, что у Дэвида даже возникло опасение, как бы они не треснули. Его поразило то, что Маргарита, похоже, даже не догадывалась о производимом ею эффекте. Но он рассудил, что, возможно, сейчас она ничуть не менее невинна, чем когда он оставил ее — много лет тому назад.

— Враги разнолики, — тонко намекнул он. — Вы, должно быть, и сами это уже давно поняли.

— О чем вы говорите? — Ее взгляд омрачился, она отстранилась от него, подчиняясь правилам танца, изящно обогнула воображаемую пару танцоров и снова вернулась к Дэвиду.

— Вам ведь, несомненно, проходу не давали при дворе? К вам не станет тянуть разве что слепца!

— Не забывайте и о моей части наследства отца, — едко заметила она. — Она, безусловно, притягивала ко мне женихов куда сильнее, чем моя внешность.

— И тем не менее вы до сих пор не замужем. Неужели вам так и не встретился мужчина, к которому бы вас тянуло, ни один, кто сумел бы заставить вас покинуть сестер — или, по крайней мере, вкусить запретный плод в темном углу?

Теперь она смотрела на него подозрительно.

— Вы забываете о проклятии Граций, а тем более об охране, предоставленной мне внушающими ужас господами, за которых моим сестрам посчастливилось выйти замуж.

— Так значит, никакого смелого флирта? Никаких полуночных свиданий? Ничего такого, о чем можно сожалеть?

Она пожала плечами.

— Достаточно отчаянные, чтобы всерьез ухаживать за мной, страдали от сифилиса, болей в суставах или были убелены сединами — вот они-то могли бы рискнуть укоротить себе жизнь ради более полного кошелька. Что же касается остальных, то мне совершенно не хотелось стать для них очередной игрушкой.

— Вы очень несправедливы к себе, — немедленно возразил Дэвид. — Они наверняка интересовались вами не только поэтому.

— Но их интерес оказался недостаточным для того, чтобы соблазнить меня, — просто и искренне пояснила она.

Так значит, она невинна, другого вывода сделать нельзя! От такого чудесного открытия у него захватило дух. А еще его пронзила отчаянная радость и желание защитить. Может, эти чувства были глупыми и недостойными, и уж точно не благородными, но он ничего не мог с этим поделать. Она невинна и останется такой навсегда, если у него будет право голоса. Если он не может быть с ней, то пусть она не достанется другому мужчине!

— Вы явно человек опытный, — заметила она, бросив на него взгляд из-под ресниц. — Я о танцах. Полагаю, вы вовсе не столь неумелы, чтобы бояться вести танец.

— Вы серьезно? — Он совершенно забыл о роли новичка, которую играл перед ней: все его мысли занимала новость о ее невинности. Он, конечно, мог бы притвориться, что запутался в подоле ее платья, но сомневался, что она не раскроет его уловку.

— Теперь, когда я об этом подумала, мне все кажется логичным. Ведь иначе вы вряд ли смогли бы произвести хоть мало-мальски приятное впечатление на двор французского короля.

— Если, конечно, я стремился произвести такое впечатление. — Он покружил ее на месте в конце зала и повел в обратную сторону.

— А почему бы и нет? — делано удивилась она, и в голосе ее прозвучало легкое презрение. — Если учесть, какое количество французских дам были готовы доставить вам удовольствие.

Он чуть не рассмеялся, но тут же сдержал накрывшую его волной радость, поняв, что она не могла иметь в виду то, что он подумал. Такого недостатка, как ревность, у нее никогда не было. Однако он все равно покрепче сжал ее руку, а его взгляд устремился на красиво изогнутые полные губы. Он почувствовал, как его рот наполнился слюной, — так сильна оказалась потребность вкусить ее сладость, потянуться к ее источнику.

В том месте, где его рука касалась ее спины, Маргариту пробирала дрожь, и он уловил ее, ощутил с такой силой, словно в него вонзили кол. Он опустил взгляд и погрузился в нежные карие глубины ее глаз. В них кружилась такая восхитительная смесь неуверенности и понимания, искренности и бессознательного призыва, что он наклонил голову к ней. Замер. Наклонил еще ниже.

Она нервно сглотнула, и кончик ее языка, розовый и мокрый, слегка коснулся нижней губы, оставив на ней влажный блестящий след. Внезапный жар и нестерпимая боль в чреслах были такими порочными, что у него защипало в глазах. Она невинна, но прекрасно понимает животные потребности мужчин, решил он. Она знала, что его стоит остерегаться, когда играют желваки на его скулах, когда кровь приливает к его лицу. Господи, что это он собрался ей демонстрировать?

Он слишком привык реагировать на женские чары, привык встречать теплый прием, способный утолить его неистовые желания. Но это не тот случай, и лучше ему не забывать об этом. Реакции тела следует сдерживать железной волей.

Резко остановившись и вынудив ее сделать то же, он выпрямился, убрал руку с ее талии и встал прямо перед ней. Когда он заговорил, то постарался, чтобы сказанное прозвучало как можно небрежнее.

— Возможно, я просто быстро учусь. Вы думали об этом, леди Маргарита?

— Возможно, вы просто ловкий обманщик или же наблюдали за танцующими с необычайным вниманием с тех самых пор, как мы прибыли сюда. — Она смотрела на него снизу вверх, изучая его лицо, его глаза, словно не совсем поверив в отсутствие его вины в том, что только что произошло между ними.

— О да, вы угадали, — немедленно согласился он. — Я, видите ли, и правда наблюдал за вами, и с чрезвычайным вниманием.

Румянец, окрасивший ее щеки, явно был вызван не одними только танцевальными движениями.

— Именно по этой причине вы и попросили Генриха дозволить мне учить вас?

— А кого еще я должен был выбрать? — Он улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, и сердце его пронзила боль оттого, что ответ был слишком правдив. — Вы — дама, которую я знаю лучше всех, хозяйка моего сердца с юности и настоящий друг. Никому другому я бы не смог так доверять.

— Вы негодяй, — с притворной серьезностью заявила она, — но также мой настоящий друг. Теперь мы можем снова танцевать?

Радость и теплота от сознания, что она доверяет ему, переполнили его грудь, и ему захотелось громко рассмеяться, прижать ее к себе и кружиться, пока у нее не затуманится голова или они оба не упадут. Он уже когда-то так делал, пару раз, много лет тому назад, в безмятежные дни в Бресфорде. Он мог удивительно ясно вспомнить тяжесть ее тела в своих руках, давление крепкой молодой груди на его грудь и то, как идеально она подходила ему, — невольно казалось, что она была рождена для его объятий.

Невозможно.

Невозможно тогда, невозможно сейчас, и он просто глупец, что позволил таким мыслям хоть на мгновение мелькнуть в голове.

Дэвид ее друг. Да, разумеется.

Именно это он имел в виду, когда сказал, что она ему небезразлична. Как она не догадалась сразу?

Вообще-то догадалась, призналась себе Маргарита ближе к вечеру, когда стояла у окошка замка и смотрела, как король и его гости — среди которых не было ни одной женщины — в сумерках выезжают поохотиться. Он оттолкнул ее и не собирался что-либо менять. Его уважение к ней всегда бросалось в глаза, даже когда он поддразнивал ее, как мог бы дразнить сестру, и когда она ввела его в Бресфорде в круг семьи ее сестры Изабеллы, в который она и ее муж Рэнд приняли Маргариту. Только на одно краткое мгновение, несколько дней назад, ей показалось, что, возможно, его чувства изменились.

Надо было подумать об этом раньше. Потому что теперь она все равно оказалась один на один с этой ситуацией, вот только у нее почему-то возникло ощущение, что обретенное понимание лишило ее чего-то важного.

Ну почему он всегда так настаивал на том, чтобы их отношения оставались платоническими? Может, она сама в этом виновата — ведь ее передернуло, когда он обнял ее за талию. Но ведь она не специально так сделала; это получилось невольно, когда она заметила, как он на нее смотрит — хищным взглядом голодного волка, разглядывающего будущий обед. Может, именно поэтому он поспешил заверить ее, что она в безопасности и что он по-прежнему считает ее своей госпожой?

Но ведь это означает, что, по его мнению, ее пугают его мужские реакции! Он ошибается. Тогда ее охватило возбуждение, именно оно потрясло ее — раскаленное до белизны, непреодолимое, властное.

Раньше они с Дэвидом прекрасно понимали друг друга, ведь оба они сироты: его подкинули в женский монастырь, у нее же рано умер отец, а мать повторно вступила в брак, но тоже умерла, оставив своих дочерей на милость отчима. Однако она быстро позабыла о страданиях того периода, как только познакомилась с Дэвидом, — хотя прошлое продолжало сказываться на ее жизни. У нее были сестры, но все равно ей не хватало ощущения своей семьи. Тот факт, что Дэвид еще более одинок, и пробудил у нее любовь к нему.

Подумав об этом, она нахмурилась. В прошлом она испытывала к Дэвиду разные чувства, но никогда не ощущала ничего похожего на болезненное осознание его мощи, когда они танцевали, а также его запах, состоящий из ароматов высохшего на солнце полотна, кожи и сильного зрелого мужчины. Он был ей слугой, охранником и кем-то вроде молочного брата, когда они были юными, а Рэнд, барон Бресфорд, подробно инструктировал его об обязанностях защитника, когда она выезжала из замка. Выполнять такую задачу было ниже его достоинства, поскольку он считал себя оруженосцем, однако же он никогда не жаловался и всегда действовал так, словно приказ совпадал с его собственным желанием. Они стали неотделимыми.

Впрочем, эти товарищеские отношения были странными, учитывая глубокую пропасть между ними по положению в обществе: она — обладательница богатого приданого в виде нескольких замков и деревень; он — безымянный ублюдок. Единственное, на что он мог рассчитывать, пробиваясь наверх, — на свой ум и свои мускулы. Он так умело держался в тени, что она редко думала о нем как о почти взрослом мужчине, никогда не рассматривала его как будущего мужа. Ее воспитали так, что она считала вполне естественным, что опекун мужского пола, коим позднее стал король, сделает за нее выбор супруга — выдаст ее замуж за лорда, облеченного властью и занимающего высокое положение в обществе; вероятно, супруг будет намного старше ее. Обдумывать любые другие варианты было просто бессмысленно.

Как странно было теперь смотреть вслед Дэвиду, удаляющемуся от замка, и видеть его в совершенно в ином свете.

— Скажи мне кое-что, Астрид, — бросила она через плечо.

— Слушаю, миледи.

Маргарита обернулась к своей служанке.

— Чего именно мужчина хочет от женщины?

— Но, миледи, вы знаете это не хуже меня.

Ее маленькая служанка оторвалась от работы — она разглаживала руками постиранное и высушенное постельное белье и складывала его в дорожный сундук. В ее глазах читалось непонимание.

— Нет, я хочу знать: чего он на самом деле хочет.

— Господь поставил Адама над миром и всем, что в нем было, но Адам только сидел и вздыхал, — пропела Астрид своим мелодичным голосом. — Тогда Он создал голую женщину, и Адам улыбнулся.

— Значит, мужчины хотят голую женщину?

— Большинство из них. Вот Оливер, сын шлюхи, несомненно, захочет двух сразу.

Маргарита усмехнулась.

— Он тебе, похоже, не нравится.

— Он бы совокуплялся с самим собой, если б мог, — настолько ему нравятся его «мужественные черты».

— Ох, Астрид…

— Ну ладно, может, и не стал бы, но не сомневайтесь, он скорее предпочел бы погрузить свой фитиль, чем поесть.

— Погрузить свой…

— Телесно познать женщину.

— Я поняла, что ты имела в виду! — Маргарита покраснела, представив, как фитиль свечи погружается в теплый воск или масло и поднимается обратно. Или не фитиль… Снова, и снова, и снова.

— Конечно, — сухо бросила Астрид.

— Но он не может быть плохим человеком, ведь Дэвид хорошо к нему относится.

Миниатюрная служанка покачала головой, очевидно не соглашаясь с хозяйкой, но не желая сказать это напрямик.

— В любом случае я не имела в виду нечто столь очевидное. Что еще мужчинам нравится в женщинах?

— Прекрасная пара…

— Грудей?

— Я собиралась сказать «ног» и то, что находится в их основании, но и это тоже.

— Конечно, они думают о чем-то еще, — не отступала Маргарита.

— Что-то не замечала. Ах да, кое-кто может быть таким, как наш Дэвид. Однако же он мужчина во всех остальных смыслах, ведь его люди несутся выполнять его приказы так, словно он — помесь самого ужасного людоеда и недавно коронованного монарха.

Маргарита уставилась на служанку, спрашивая себе, что именно та имела в виду на этот раз. Сплетничая, прислуга бывает удивительно прозорливой, а Астрид умела слышать даже то, что для ее ушей вовсе не предназначалось. Однако ее личико оставалось спокойным, и она вернулась к своей работе.

— Я не думаю, что он людоед.

— Я тоже так не думаю. Но он вожак, и по праву.

— Да, — задумчиво произнесла Маргарита. Но достаточно ли этого, чтобы он мог до конца выполнить задачу, поставленную перед ним Генрихом? Сохранят ли его невредимым сила и отвага, приобретенные им за то время, что он был Золотым рыцарем?

Когда Дэвид ушел от них в первый раз, она мечтала о том, как триумфально он вернется. Он не раз до того, как ушел на войну, говорил ей о своем желании получить рыцарские шпоры, а позже — участвовать в турнирах, чтобы добиться благосостояния. Это был один из немногих путей, открытых для бедного оруженосца без роду без племени. Другие уже прошли этим путем, так почему бы не последовать их примеру? Рыцарство он получил после битвы при Стоуке.

Остальные его мечты тоже осуществятся — по крайней мере, она в это верила.

Теперь он вернулся, вернулся куда более триумфально, чем можно было себе представить. Он вернулся, но все пошло не так.

Каждый раз, когда она просыпалась, ее охватывал страх за него из-за того, что он ввязался в это предприятие, что он согласился выполнить волю Генриха. Ей становилось невыносимо при мысли о том, что Дэвид пошел на это ради нее. Мысль о том, что его схватят, замучают или убьют, внушала ужас, который не отпускал ее ни днем, ни ночью.

— Астрид, скажи: если бы женщина захотела помешать мужчине что-то сделать, как ей следовало бы поступить?

— Зависит от женщины. Ну, и от того, что такое это «что-то».

— Если говорить в общем, просто порассуждать, — сделала неопределенный жест рукой Маргарита. — Как ты считаешь, он прислушался бы к женщине выше его по положению или… близкой ему?

Астрид перестала складывать полотенца.

— Насколько близкой?

— Например, к любовнице.

— Случается иногда, хотя обычно это касается мелочей.

— А если она понесет от него?

— В браке или нет? — Служанка решительно подбоченилась, что, несмотря на малый рост, придало ей внушительности.

— Хоть так, хоть этак. — Маргарита помолчала. — В браке, если мужчину можно склонить к нему.

— Некоторые мужчины сочтут, что это вообще не имеет никакого значения, другие — что разница колоссальна. О чем это вы думаете, миледи? Надеюсь, вы не станете делать глупости?

Станет или нет? Маргарита рассеянно нащупала уголок полотна, прикрывающего волосы, и стала задумчиво грызть его. Она уже предложила Дэвиду брак в качестве выхода, но тот не согласился. Действительно ли он поступил так из благородных побуждений, из-за того, что она до сих пор недосягаема для него? Или он просто не испытывает ни малейшего желания стать ее супругом? Передумает ли он, если ей удастся убедить его, что это единственный способ обеспечить ее безопасность?

И кстати: а сама она сможет позабыть о гордости и еще раз сделать ему такое предложение? Поможет ли ей добиться своего такой поступок? Или понадобится нечто большее?

Возможно, если ее скомпрометируют так, как она только что предположила, это сыграет решающую роль. И все же такая идея была еще более сомнительной. Ведь у Дэвида потрясающая сила воли. Чего ей будет стоить убедить его отказаться от своих принципов и возлечь с ней? Позволит ли он себе поддаться соблазну?

Какой бы целомудренной ни была Маргарита, она стала свидетельницей множества интрижек между солдатами и служанками и вполне представляла, как происходит совокупление. И все же она никогда не могла найти в себе сил помыслить о подобных занятиях с лордом Галливелом, запирала свой ум и не пускала в него такие размышления.

Но это совсем другой случай. Ее груди вздымались под тканью платья, их вершины покалывало, когда она представляла Дэвида, касающегося ее губ, раздевающего ее, ласкающего. Низ живота сладостно ныл от мыслей о его объятиях, о том, как ее нежные холмы прижмутся к его твердой груди, как он всем своим весом навалится на нее, вдавливая в матрац, как станет приспосабливать свое жесткое тело к ее мягким изгибам, как они сольются в одно целое. Желание узнать, каково это, горело в ней жарким пламенем священного кельтского костра.

Такое рискованное предприятие нужно было хорошенько обдумать, и не раз. Но не сейчас. Нет, не сейчас.

— А больше нет способов заставить мужчину сделать что-то против его желания?

Астрид поджала губы.

— Есть вино и пиво, но его нужно много. Если его не хватит, вам срочно понадобятся несколько сильных мужчин с дубинками.

— Что, правда?

— Нет, миледи! Просто неудачная шутка. Перестаньте думать об этом способе. Это не поможет, только сделаете еще хуже.

— Да, я уверена, что ты права, я знаю, что права. Но неужели я должна отступить и сидеть сложа руки, когда столь многое поставлено на карту?

— Ваш рыцарь, сдается мне, привык к опасностям, — кисло заметила горничная.

— А хоть бы и так! — Маргарита отвернулась к окну и стала задумчиво рассматривать удаляющуюся фигуру всадника.

Она бесконечно долго чувствовала на себе хмурый взгляд Астрид. Наконец маленькая служанка покачала головой и, бормоча что-то себе под нос, возобновила возню с полотенцами.

Постороннему или просто человеку, никогда не командовавшему мужчинами, несомненно, показалось бы, что Генриха VII не заботило ничего, кроме деревенских удовольствий. Однако Дэвида это впечатление не обмануло. Он-то знал, что король работает далеко за полночь: принимает гонцов, читает бесчисленные депеши и аккуратно пишет ответы. Принимал он посетителей, входивших через задние ворота без объявления и уходивших тем же путем. Дэвид знал все это, потому что часто сидел в передней, ожидая, пока Генрих сможет выслушать его доклад о том, что он освоил за день, что узнал об управлении государством, о своих предполагаемых родственниках-йорках, их привычках, о своих предках. Он знал все о занятиях короля, потому что жил по тому же расписанию, что и он.

Но он не только упорно учился. Каждый вечер он должен был танцевать с леди Маргаритой в королевских палатах, демонстрируя растущее умение двигаться красиво и грациозно. Когда Дэвид быстро овладел этой частью науки, Генрих уволил всех предыдущих наставников. По просьбе Дэвида он освободил леди Маргариту от опеки хозяйки замка, поручив ей отточить его придворные манеры до блеска. Соответственно, он должен был демонстрировать свое умение поднимать даму из глубокого реверанса, принимать поклоны ее благородного отца, брата или дяди и вести беседу, не затрагивая серьезных тем.

Эту игру Маргарита знала очень хорошо. Дэвид же, со всем присущим ему пылом, старался соответствовать ей. Мнение Генриха его не особо заботило, но он очень ценил улыбки своей учительницы, которыми она его награждала за особо удачные па.

Если бы Дэвид не знал короля так хорошо, он, возможно, заподозрил бы его королевское величество в желании сблизить двоих своих подданных. Но ему многое было известно о монархе, а потому он предположил, что это еще одна проверка — Генрих желал посмотреть, насколько Дэвиду удастся держать себя в руках, подвергаясь искушению. Мужчина, способный устоять перед очарованием леди Маргариты, запыхавшейся и раскрасневшейся от танца или же упрашивающей собеседника обратиться к паре овец так, словно это были герцог и герцогиня, бесспорно, сумеет удержаться от соблазна заполучить корону.

— Какая жалость! — пробормотал Оливер. Он подошел к Дэвиду и тоже стал у колонны большого зала, откуда вынесли всю мебель ввиду предстоящего развлечения. — А вы знаете, что наблюдали за леди половину вечера, да еще и с отвратительным выражением лица?

— Вот как? — удивился Дэвид, не сводя глаз с оживленной леди Маргариты, игравшей в какую-то игру с кубком и мячом в компании леди Джоанны и ее дочерей.

Это было такое невинное занятие, что он невольно вспомнил о вечерах в Бресфорд-холле, когда он сидел в углу и смотрел, как Маргарита с сестрами дразнили и смешили друг друга.

— Вы действительно считаете, что она этого не замечает? Какая она кокетка — косится в вашу сторону украдкой, чтобы проверить, смотрите вы на нее или нет. Странно, что она до сих пор не вышла замуж.

— Проклятие Граций, — машинально произнес Дэвид. Неужели Маргарита действительно заметила его интерес?

— Любой мужчина, предложивший ей брак без любви, умрет? — Оливер рассмеялся. — Какова байка!

— Я был свидетелем тому, что в случае ее сестер все так и было.

— Но тогда, получается, ни один мужчина не полюбил вашу леди Маргариту? Она достаточно миловидна, чтобы вызвать неслыханную вспышку страсти.

— Кто говорит, что ее никто не любил? Просто такой мужчина еще должен иметь право назвать себя ее мужем, а это не так просто.

Оливер наклонился к нему.

— Гм, ну тогда у меня другой вопрос. Если ее так хорошо защищает проклятие, то зачем ей понадобилась ваша помощь?

— Возможно, я просто стал инструментом проклятия, — ответил Дэвид и посмотрел на друга в упор.

— Инструмент, выбранный, чтобы исполнить предназначение? Будьте осторожны, мой друг. Произнесите такую ересь не перед тем человеком, и вас могут обвинить в том, что вы верите в черную магию.

Усмехнувшись, Дэвид оттолкнулся от стены и двинулся туда, где сидела леди Маргарита. Он небрежно бросил через плечо:

— А с чего ты взял, что я не верю в нее?

Мячик, с которым играли дамы, выскочил из кубка, когда тот находился в руках Маргариты, упал на пол и покатился к Дэвиду. Рыцарь подхватил мячик и неспешно направился к леди Мильтон. Передавая ей деревянную игрушку, он провел кончиками пальцев по ее ладони.

Она вздрогнула, подняла на него глаза — и они распахнулись, а зрачки так потемнели, что глаза стали казаться черными. Гусиная кожа, покрыв ее руку, двинулась под рукав платья.

Дэвид мгновенно напрягся и с трудом сдержал проклятие, готовое сорваться с языка. Он не мог отвести взгляд от той части ее платья, где под вышитым шелком возвышались холмы ее грудей. Он не хотел ставить ее в неловкое положение, но ему казалось, что абсолютно все присутствующие, обернувшись, смотрят на них. Может, у него просто разыгралось воображение или гул беседы действительно утих, а невольные свидетели этой сценки оживились? Возможно ли, что рассказ о том, как он ее похитил, и о том, как король вернул ее, уже облетел двор, и теперь придворные просто ждали, чем все закончится?

Господи, ну конечно же ждали! Как могло быть иначе, когда столь многие видели, как все начиналось? Мужчины могут сколько угодно укорять женщин за склонность к сплетням, но сами они не менее ретиво будут распускать слухи, особенно если дело пахнет скандалом.

Лучшее, что он мог сейчас сделать, — это оставить леди Маргариту. Поклонившись, он вернулся к Оливеру, который уже успел плюхнуться на скамью рядом с товарищами по оружию.

Ему казалось, что Маргарита смотрит ему вслед. Он был готов отдать свои украшенные золотом доспехи, лишь бы узнать, радуется она или печалится.

Внезапная суета у дверей привлекла внимание присутствующих. Дэвид повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как худой седовласый мужчина решительно вошел в зал. То, что он важная персона, было ясно по его роскошному плащу и вооруженной охране у него за спиной. Рядом с ним шагал мужчина помоложе: тонкий, словно лезвие ножа, нос, и высокомерно вздернутый подбородок прямо-таки кричали, что он приходится старику близким родственником, скорее всего сыном. Ни отец, ни сын не отличались особенно высоким ростом, хотя горделивая осанка создавала именно такое впечатление. У них забрали мечи, прежде чем допустить к королю, но они все равно держали руки на пустых ножнах с таким видом, какой бывает у человека, беспрестанно пробующего языком дырку на месте удаленного зуба.

Мужчины остановились и стали разглядывать придворных. Где-то нервно хихикнула женщина. За спиной Дэвида, с правой стороны зала, какой-то лорд приглушенно и взволнованно произнес:

— Господи, это ведь…

— Да-да, именно он, — откликнулся его сосед и осторожно кашлянул.

— Что ему здесь надо? Все полагали, что он сгорит со стыда, осмелившись показаться здесь.

— Держу пари, ищет свою потерявшуюся наследницу. — Мужчина гоготнул. — Ну, или пытается возместить ее потерю. Этот человек и из камня молоко выжмет, вот он каков, лорд Галливел.

— Под стать нашему Генриху, — отозвался первый, ткнув товарища локтем под ребра.

Так значит, вот за кого Маргарита должна была выйти замуж! Дэвид смотрел, как лорд прокладывает себе дорогу в толпе, и все больше мрачнел. Аристократ от седой макушки до кончиков пальцев на ногах, каждое движение которого буквально кричало о том, что он знает себе цену. На вид ему было лет семьдесят — возраст, когда только самовлюбленный идиот будет считать, что достоин невесты, годящейся ему во внучки. При мысли о том, что у старикашки не так давно была возможность заграбастать Маргариту своими костлявыми, в пигментных пятнах руками, Дэвид так заскрипел зубами, что у него заболели челюсти.

Однако же он хорошо понимал этого мужчину: разве можно было не озлиться, утратив столь желанный приз? Нечасто мужчине удается обрести красоту и благосостояние в одной женщине.

Галливел направился к скамье, где сидела Маргарита. Дэвид заметил, что толпа достаточно рассеялась, чтобы дама смогла увидеть вновь прибывшего. Ее лицо стало смертельно бледным, похожим на восковую маску. Ее качнуло, но она выпрямилась и сцепила в замок руки на коленях.

Ее бывший суженый приблизился и остановился прямо перед ней. Пергаментная кожа на его лице смялась в презрительной усмешке. Он поприветствовал ее таким неглубоким поклоном, что это граничило с оскорблением, а потом негромко заговорил. Сопровождавший его мужчина молча наблюдал за происходящим. Через мгновение лорд Галливел продолжил путь по залу, явно направляясь к возвышению в дальнем его конце.

Дэвид поспешно шагнул к Маргарите, но тут же остановился и шепотом выругался. Если он сейчас подойдет к ней, то лишь привлечет к ней ненужное внимание. Он практически ничего не сможет предпринять, он не в состоянии защитить ее: она находится под опекой Генриха, а значит, почетная обязанность оберегать ее теперь принадлежит королю.

Похоже, Галливел желал побеседовать с Генрихом VII: он вполголоса, но довольно требовательным тоном обратился к конюшему. Тот поднялся на возвышение и зашептал что-то Генриху на ухо. Король небрежно взмахнул рукой, и Галливела провели к нему. Сын попытался проследовать за отцом, но ему преградили путь. Лорд Галливел опустился на колено и с видимым трудом встал, когда ему это позволили. На лице короля читались усталость и едва сдерживаемое нетерпение, когда он задал положенный вопрос, позволяющий лорду заговорить. Генрих прикрыл глаза, скрывая их выражение, когда на него полилась пылкая речь просителя.

Генрих был наделен даром дипломатии; он развил этот дар за годы зависимости от прихотей правителей Бретани и Франции, дававших ему пристанище. Эдуард IV, а после него его брат Ричард III обещали огромные суммы тому, кто выдаст им последнего наследника трона из рода Ланкастеров. Если бы Генриха выдали, голова слетела бы с его плеч в мгновение ока. Постоянные попытки выторговать себе жизнь учат человека коварству.

Слухи о скаредности Генриха были абсолютной правдой. Как шепнули в свое время Дэвиду, это качество возникло не на пустом месте: король, сев на трон, получил королевство, обнищавшее вследствие десятилетней междоусобной войны и беззастенчивого пользования казной королевы Эдуарда: эта дама существенно обогатила свою семью за счет короны. И что бы ни обещал Генрих Галливелу за его участие в этом деле, маловероятно, что он согласится увеличить сумму.

В каком положении окажется теперь леди Маргарита, Дэвиду было страшно даже представить. У него было слово Генриха, что ее больше никогда не станут принуждать к браку, но можно ли верить слову короля? Что, если Галливел по-прежнему хочет получить ее в жены? Сможет ли Генрих отклонить просьбу старика, особенно если это будет означать утрату поддержки Галливела, а возможно, появление нового сторонника в лагере йоркистов?

Почувствовав, как кто-то дернул за его камзол, Дэвид опустил взгляд. Рядом с ним стояла Астрид, ее пикантное личико исказилось от гнева. Она резко мотнула головой, веля ему нагнуться и выслушать ее. Когда он подчинился, она схватила его за рукав и заставила еще больше согнуться, после чего зашептала ему на ухо:

— Моя госпожа желает, чтобы вы примчались к ней как можно быстрее. Лорд Галливел хочет с ней побеседовать, а возможно, и чего-то большего. Он только что заявил, что разберется с ней после того, как поговорит с королем. Вероятно, вам любопытно будет узнать, что намеревается сообщить моей госпоже старый стервятник.

Этого Дэвид хотел больше всего на свете, но он не мог считаться только со своими желаниями.

— Разве мое присутствие не ухудшит ситуацию?

— Каким образом? — Астрид развела свои короткие ручки. — По крайней мере, он не сможет забрать ее с собой, если вы будете рядом.

Дэвид снова выпрямился, чтобы видеть, как протекает беседа стареющего пэра и короля.

— Леди Маргарита опасается, что он может пойти на это?

— Вы не видели его лица, — вздрогнув, произнесла карлица. — Вы не слышали, что он сказал. Он заявил, что помолвка остается в силе и что он свое получит.

— Так и сказал? — Тон Дэвида был обманчиво мягок: в нем зрела решимость, непробиваемая, как стена из железа. Астрид распахнула глаза и отступила на шаг. Он принужденно улыбнулся и протянул ей руку. — Веди меня, малышка! Никто не заберет твою госпожу отсюда, обещаю.

Ему просто повезло, что леди. Маргарита была так близко: Генрих, похоже, быстро свернул импровизированную аудиенцию, и лорд Галливел, чьи глаза сверкали от еле сдерживаемого гнева, уже сходил с возвышения. Сын двинулся ему навстречу, и они, остановившись, стали шептаться о чем-то. Затем оба развернулись и двинулись в сторону леди Маргариты.

Дэвид ускорил шаг. Он достиг цели первым, и леди Мильтон вскочила и протянула ему руку.

— Спасибо, — тихо, но с чувством произнесла она. — Я не стала бы снова впутывать вас в это, но…

— Я с радостью помогу вам. — Ее пальцы были холодны как лед, и она время от времени вздрагивала. Он немного сжал ее руку, чтобы согреть ее, и стал молча смотреть на Маргариту, пытаясь оценить глубину ее страха. Наконец он решил, что она скорее расстроена неожиданным поворотом событий, а не раздавлена ужасом. — Крепитесь. Галливел ничем не сможет навредить вам здесь, в окружении людей короля.

Больше он не успел ничего сказать. К ним подошел пэр с сыном.

Галливел обнажил желтые зубы в жестокой усмешке.

— Тот самый Золотой рыцарь, я полагаю, — произнес он, обращаясь к леди Маргарите, угрожающе растягивая гласные, — ваш храбрый спаситель.

От волнения у нее заалели щеки, но она взяла себя в руки.

— Позвольте представить вам лорда Галливела, Дэвид. Милорд, это Дэвид, известный всем под тем именем, которое вы только что назвали.

— И только под ним, полагаю, ведь у него нет даже собственной фамилии. — Галливел смерил Дэвида таким уничижительным взглядом, какого рыцарю не доводилось ощущать на себе с тех самых пор, как он покинул берега Англии. — Без сомнения, это объясняет, почему вы не помолвлены с ним. Интересно было бы знать, какую награду он потребовал за то, что расстроил наш брак.

Ее поза стала скованной.

— Уверяю вас, никакую награду не требовали и не давали.

— Вы простите меня, но я позволю себе усомниться в правдивости ваших слов.

— Нет, она не простит, — заявил Дэвид, в чьем сердце пылал огонь, а в голосе звенел металл, — и я тоже. Леди Маргарита говорит только правду.

Узкое лицо лорда Галливела повернулось к нему со стремительностью нападающей змеи.

— Но чего стоит слово безымянного рыцаря?

Дэвид медленно, угрожающе улыбнулся.

— Вы утверждаете, что я лгу, лорд Галливел?

Маргарита еще сильнее побледнела.

— Сэр Дэвид всячески защищал мою честь, милорд. Он спал на пороге моей… моих покоев всю ночь, когда меня похитили. Это подтвердит любой из его воинов.

При мысли об этом Дэвид вспыхнул. Однако он не успел открыть рот, как позади него раздался какой-то шорох.

— И каким же жалким зрелищем это было для его людей, которые считали его любимцем женщин! — Оливер подошел и встал рядом с Дэвидом. — Не говоря уже о том, что он — великий воин, известный во всей Европе своим смертоносным искусством обращения с мечом, копьем, луком и любым другим оружием, которое вы можете назвать.

За нарочито приветливым тоном итальянца слышалась недвусмысленная угроза. Дэвид мог только надеяться, что у разгневанного пэра хватит рассудительности учесть это.

Астрид, несомненно, учла. Она, задрав голову, одобрительно посмотрела на Оливера и решительно кивнула:

— Добрый человек.

Леди Маргарита слабо улыбнулась, но больше никак не отреагировала.

— С той ночи, — продолжила она, — я, разумеется, нахожусь под защитой короля.

— Который, судя по тому, что я слышал, норовит свести вас с вашим рыцарем при каждой возможности. Невольно закрадывается мысль, что вы в конце концов все же являетесь определенной наградой.

— Глупец! — восторженно прошептала Астрид.

Дэвид шагнул вперед. В некоторых случаях он охотно пользовался своими внушительными размерами, чтобы запугать противника.

— Ваши измышления оскорбительны, сэр.

Галливел шарахнулся назад, толкнув сына. И этот джентльмен, уже далеко не юноша, поскольку приближался к пятидесятилетнему рубежу, схватился за пустые ножны. Отец остановил его повелительным жестом.

— Полагаю, мне позволительны желчные высказывания, поскольку меня лишили невесты, — мрачно посетовал он. — Но речь не об этом. Мне обещали не только саму леди Маргариту, но и ее земли. На меньшее я не согласен.

— В результате вы обретете лишь смерть, — вздернув подбородок, заявила леди Маргарита. — Вспомните о проклятии трех Граций.

— Чушь! Когда вы станете моей женой, я покажу вам, как болтать подобную ерунду!

— Я так понял, — заметил Дэвид, по-прежнему не повышая голоса, чтобы окружающие не могли его услышать, — что помолвка была обманом и вы прекрасно об этом знали. К чему отрицать очевидное, когда дело зашло так далеко?

— Я практически не был знаком с леди Мильтон и даже не представлял, какова ценность приза, которого меня лишили. Но теперь осознал размеры своей потери. Меня обманули, уговорив отказаться от нее за такие гроши.

Астрид тряхнула головой:

— Полагаю, это было нетрудно.

Галливел бросил быстрый взгляд на карлицу и снова перевел его на Маргариту.

— Закройте рот вашей жабе или я сделаю это сам.

— Вот уж нет! — неожиданно вмешался Оливер. Из ножен, спрятанных в складках камзола, он достал кинжал с обтянутой кожей рукоятью — но так, что заметить оружие могли лишь участники конфликта. — Ия буду вам весьма благодарен, если вы больше не станете называть нашу храбрую крошку жабой.

Астрид, раскрыв рот, смотрела на него во все глаза, которые у нее подозрительно блестели. Впервые ей нечего было сказать.

— Оливер, — попытался успокоить оруженосца Дэвид, заметив, что сын Галливела, выругавшись, нащупывает обеденный нож, свисающий с пояса.

— Довольно!

Суровый приказ долетел до них с возвышения. Генрих встал и подошел к его краю.

На зал, словно удушающий покров, опустилась тишина. Взоры всех присутствующих обратились к королю. Он медленно окинул придворных взглядом стальных глаз и, недобро прищурившись, перевел его на живописную картину в конце зала.

— Милорд Галливел, — с нажимом произнес Генрих VII, — ты и твои люди, должно быть, устали после путешествия. Можешь оставить нас и предаться отдыху.

Это был приказ, облеченный в форму любезности. Судя по шепоту, облетевшему зал, никого ввести в заблуждение не удалось.

Стареющий пэр неуклюже поклонился — мешала едва сдерживаемая ярость. Наградив свирепым взглядом Оливера, Маргариту и Дэвида, он резко дернул головой, давая знак своему сыну, и, пятясь, стал двигаться к дверям.

— И вы, леди Маргарита, — продолжал Генрих, — мы дозволяем и вам удалиться.

Она вспыхнула, но покорно склонилась в изящном реверансе.

— Благодарю, ваше величество. Мы с Астрид желаем вам приятно провести вечер.

Дэвид не мог допустить, чтобы она шла одна по сумрачным коридорам замка, освещенным только факелами.

— Если позволите, сир, — произнес он, — я провожу леди к месту отдыха.

— И я, — подхватил вконец обнаглевший Оливер.

По лицу монарха мелькнуло нечто среднее между раздражением и весельем. Он щелкнул пальцами и бросил:

— Как пожелаете.

Леди Маргарита положила руку на предплечье Дэвида и повернулась, собираясь выйти из зала вместе с ним. Мышцы его руки напряглись, когда он почувствовал через рукав холод ее пальцев. Он накрыл их ладонью, молча предлагая поддержку. Когда они выходили из зала, он чувствовал, как в спину ему вонзаются взгляды, словно кинжальные уколы. Единственным человеком, нарушившим молчание, оказалась Астрид, семенившая возле Оливера, придерживая юбки своими крошечными ручками.

— Пусть простит меня Господь, — воскликнула она, тяжело дыша, так как делала три шага, когда остальные делали один, — но было бы замечательно, если бы проклятие подействовало на старого черта.

Дэвид не мог не согласиться с ней, но рассчитывать на такой исход не стоило. С лорда Галливела нельзя было спускать глаз. Он об этом позаботится.

У дверей опочивальни леди Маргарита пропустила Астрид вперед. Когда она повернулась к Дэвиду и улыбнулась, он заметил, что ее губы дрожат.

— Я буду вечно благодарна вам за то, что вы пришли мне на помощь. Как бы мне ни хотелось отрицать это, но лорд Галливел нервирует меня.

— Вам не стоит его бояться, — тихо, но уверенно заявил Дэвид.

— Он, похоже, способен на все, на все что угодно. Его уязвленная гордость вынудит его искать возможности отомстить.

Оливер, стоявший поблизости, фыркнул.

— Скорее опустошенный кошелек.

Дэвид повернул голову и впился в итальянца тяжелым взглядом. Когда оруженосец, пожав плечами, отошел настолько, что уже не мог слышать их разговор, Дэвид снова повернулся к даме.

— Вы постараетесь не становиться у него на пути?

— Разумеется! — с жаром ответила она.

— И пошлете за мной, если он хоть как-то потревожит вас?

Улыбка на ее губах расцветала медленно, но была уже более теплой и отразилась в ее глазах.

— О да, непременно.

Именно доверие, прозвучавшее в этом кратком ответе, свело на нет его добрые намерения — доверие и то, как свет факелов, горевших дальше по коридору, тускло мерцал на ее нежном лице и выпуклостях грудей, выпиравших в квадратный, отделанный тесьмой вырез платья. Осторожно оторвав ее пальцы от своей руки, он поднес их к губам.

Он услышал, что у нее перехватило дыхание. Тихий звук проник ему в самую душу, его сердце сжалось. Испугавшись того, что она может прочитать по его лицу, он поклонился и отпустил ее.

— Добрых снов, — произнес он, но слова бессмысленно прогрохотали в его груди.

— И вам того же, — откликнулась она.

Ее юбки что-то прошептали, когда она отступила назад и вошла в комнату. Но он неподвижно стоял до тех пор, пока закрывшаяся дверь полностью не отгородила от него леди Мильтон.

— Та-ак, — протянул Оливер, как только Дэвид присоединился к нему. — Что нам теперь делать? Как вы считаете, Генрих уступит разочарованному жениху?

— Он не может так поступить — это будет нарушением нашего соглашения. В настоящее время я могу принести ему больше пользы.

— А когда вы перестанете быть ему полезным?

— Понятия не имею, — не скрывая раздражения, признался Дэвид. — И никто не имеет. Таковы издержки общения с королем.

Оливер, шагая рядом с ним, покосился на его мрачное лицо.

— Я не понимаю, почему вы просто не взяли леди, когда вам представилась такая возможность, и ее земли вместе с ней.

— Я знаю, что ты не понимаешь. — Шаги Дэвида стали еще более широкими, словно он пытался побыстрее оставить позади столь заманчивое предложение.

— Или почему вы не поступите так сейчас.

— Мы с Генрихом заключили соглашение. Это для меня важнее.

— Значит, вы дали клятву, когда были молоды, но тогда все было иначе. У нее истек срок годности.

Дэвид бросил на друга мрачный взгляд. Решение открыть душу итальянцу, поведать ему о клятве рыцарской верности Маргарите, которую Дэвид дал одинокой ночью, полагая, что больше никогда не увидит берега Англии, несомненно, было ошибкой.

— Не истек.

— Просто вы цепляетесь за нее, вот и все. Если уж вам так важно действовать в рамках законов галантности, попросите даму освободить вас от данной клятвы. Это ведь возможно.

— Тебе лучше знать.

Оливер выругался и с такой яростью взъерошил свои и без того торчащие во все стороны волосы, словно собирался вырвать их с корнем.

— Да вы упрямее поповского мула! Вы ведь уже на себя не похожи. Наверное, мне стоит обратиться за помощью к леди Маргарите. Или к ее карлице.

Дэвид резко остановился, словно врезался в каменную стену. Он набросился на Оливера, схватил его за грудки и приподнял, заставив встать на цыпочки.

— Ты не станешь обращаться к леди Маргарите. Ты будешь говорить с ней, только когда она сама к тебе обратится, — как если бы в ее жилах текла королевская кровь. Ты будешь воплощением почтения или станешь держать ответ передо мной.

— Господи, Дэвид! Она всего лишь женщина!

— Нет. Вот в чем ты неправ. — Грубо и презрительно оттолкнув итальянца, Дэвид отвернулся и пошел прочь.

— Si, всего лишь женщина. Да, и тебе стоит возблагодарить за это Бога, болван! — крикнул ему вслед Оливер. — Ты ей только хуже делаешь, превращая ее в святую, в неприкосновенного ангела. Возможно, тебе нужно кому-то поклоняться, но как же она сама? Чего она сама хочет, что нужно ей?

Дэвид молча шагал вперед. Выйдя из замка, он взобрался на внешнюю стену, где долго стоял, задумчиво глядя на покачивающиеся верхушки деревьев в окружающем замок лесу. «Оливер — приземленный ублюдок», — уговаривал себя Дэвид, решительно скрестив на груди руки. Стоит какой-то женщине, любой степени привлекательности, просто пройти мимо него, и он тут же сорвется с места и помчится за ней. Им управляет страсть. Он не имеет ни малейшего представления о том, что такое стойкость. Ему никогда не понять, как безвестный юноша может быть бесстрастно преданным прекрасной юной деве. Ему никогда не понять, как способен мужчина обожать женщину, ради которой он и стал тем, кем стал, потому что своих целей он добивался, чтобы быть достойным ее.

Оливеру не дано испытать чувства, близкого к благоговению, которое он лелеял десять бесконечно долгих лет. О да, даже этого, что уж говорить о другом.

Да, леди Маргарита стала старше, теперь она двадцатишестилетняя женщина — пожалуй, ее даже можно считать старой девой. Но что с того? На самом деле ничего не изменилось.

Или изменилось?

Он резко и глубоко вдохнул и со стоном выдохнул, положил руки на парапет перед собой и низко опустил голову.

Что ж, кое-что и правда изменилось. Он уже не столь бесстрастен, как раньше, когда смотрит на нее теперь, и уже не может игнорировать исходящий от нее аромат, сладкую пытку ее прикосновений, бессознательную соблазнительность ее улыбок.

Но это не важно. Она никогда об этом не узнает.

«Попросите освободить вас от клятвы», — сказал ему Оливер, словно это так же легко, как попросить прощения. То, что итальянец вообще мог предложить подобное, только доказывало, что он совершенно ничего не понимает.

Что он должен был сказать? Простите, миледи, но я передумал и хотел бы забрать назад слова торжественной клятвы, которую дал вам так давно. Служение вашей прелестной милости с целомудрием, приличествующим рыцарю в отношении дамы сердца, как записано в правилах куртуазности, стало чертовски неудобным. Я намерен затащить вас в постель для хорошего, качественного совокупления, после чего скоропостижно жениться на вас. Мне просто нужно, чтобы вы освободили меня от клятвы, тогда я смогу немедленно приступить к осуществлению своего плана.

Дэвид презрительно фыркнул. Да Маргарита рассмеется ему в лицо! Или, по крайней мере, окинет его одним из тех надменных взглядов, которые она приберегала для случаев, когда чувствовала себя оскорбленной, и больше никогда не заговорит с ним. Впрочем, винить ее он бы не стал. Отречься от клятвы означает нанести смертельное оскорбление. Ведь тогда получилось бы, что он на самом деле с самого начала ничего серьезного в свою клятву не вкладывал.

А он вкладывал, вкладывал всю душу. И до сих пор вкладывает.

Да, но что, если она решит освободить его по собственной воле, без уговоров или даже просьбы с его стороны? Что тогда?

Он поднял голову и невидяще уставился в ночь. Сердце ухало в груди, а мозг, словно превратившийся в тлеющий уголек, неожиданно разгорелся вновь, и этот огонь полыхал прямо в черепе. Да, что тогда?

Он почти что поцеловал ее на первом же уроке танцев. Его губы оказались так близко к ее губам, что он вдохнул ее сладкое дыхание, ощутил на своих губах его тепло, как благословение, и мгновенно совершенно отчетливо понял, как именно она прижмется к нему всем телом. Он желал ее с такой яростной, мучительной жаждой, что отказ оглушил и ослепил его на столь долгое время, что он и знать не хотел, сколько это продолжалось. Как долго он сумеет терпеть ее близость, ее прикосновения, не подчиняясь власти безумного желания?

Если он получит ее согласие — допустимо ли позволить себе приблизиться к ней, как к любой другой женщине? Допустимо ли вкусить ее, прижать к своему изнемогающему телу, провести по ее нежным изгибам своими мозолистыми руками? Посмеет ли он?

Она была единственным человеком, и вообще единственным, чего он боялся. Конечно, она не представляла собой никакой реальной угрозы, но она одна обладала властью уничтожить его. Она могла совершить это, лишив его нежной части души, в которую он не пускал никого и никогда.

Гм! Но ведь если ему не суждено утолить ее женские желания, то кому суждено? При одной мысли о том, что Галливел или любой другой мужчина приобщит ее к любовным тайнам, в нем поднималась такая волна ярости, что сводило живот. Грубое, эгоистичное обладание оскорбит ее, превратит в сломанную куклу, заставит страшиться любого мужского прикосновения.

Боже, только не это!

За ней нужно ухаживать — нежно и неторопливо, с заботой и умением, чтобы она открылась как некий прекрасный экзотический цветок, умоляющий, чтобы его, наконец, сорвали.

Кто мог сделать это для нее — кто, кроме него?

Больше никто. А раз так, он это сделает, если на то будет воля небес.

Внезапно его охватил страх, что эта необходимость — не более чем оправдание, позволяющее спустить с поводка желание, которое он так отчаянно сдерживал. Возможно, это просто дьявольское искушение, насланное на него для того, чтобы заставить его отречься от клятвы, отдаться страсти, забыв об истинной заботе о Маргарите.

Ах, если бы только он мог получить ее согласие, он бы немедленно на ней женился. Тогда ей больше не угрожал бы брак с Галливелом. И никакой другой мужчина уже не смог бы вынудить ее пойти с ним к алтарю, чтобы завладеть ее приданым — землями и замками или даже просто ради ее милого лица и сладостных изгибов тела. А его священной обязанностью и правом станет охранять и защищать ее — всегда.

И это будет честью для него. Навечно.

Он должен придумать, как освободиться от клятвы. Ее нужно убедить в правильности этого поступка, и так, чтобы она произнесла необходимые слова без подсказок или просьб с его стороны. Другого пути нет.

Да, но можно ли ее в этом убедить? И если да, то как это следует осуществить?

Маргарита услышала пронзительный крик еще до того, как успела добраться до ворот в каменной стене, выходящих на сушильный двор. Ее сердце отчаянно забилось. Подхватив юбки, она сорвалась на бег. Голос, в котором звучали панический ужас и гнев, принадлежал Астрид.

Маргарита уже какое-то время разыскивала свою маленькую служанку и успела обыскать весь замок, прежде чем вспомнила о дворе, где вывешивали на просушку белье. Она даже заглянула в конюшню — на тот случай, если Оливер уговорил Астрид отправиться с ним на прогулку. За последние несколько дней эти двое стали притираться друг к другу. Они болтались без дела в обеденное время, поскольку Маргарите и Дэвиду было велено обедать наедине с королем.

Во время этих трапез Генрих демонстрировал великодушие суверена, показывая Дэвиду, как именно следует угощать фаворитов, распределяя пищу, огромной грудой сложенную на его серебряном блюде. Ее роль сводилась к тому, что она принимала от Дэвида изрядную порцию того или иного блюда, когда он подражал монарху, улыбалась и должным образом благодарила его. В общем, питалась Маргарита более чем хорошо.

Ворвавшись в сушильный двор, она резко остановилась. Оливер держал Астрид, перекинув ее через свою руку вниз головой. Он смеялся как сумасшедший над ее воплями и попытками освободиться и задирал ее юбки и сорочки.

— Прекрати! Прекрати немедленно! — Маргарита бросилась к итальянцу, вкладывая в каждый шаг всю пылающую в ней ярость. — Как ты смеешь поднимать на нее руку?

— Но миледи!

Темное, как у всех жителей Средиземноморья, лицо Оливера залила краска. Испуганно распахнув глаза, он торопливо привел в порядок платье Астрид и посадил ее себе на руку, словно недоразвитого ребенка. Карлица закачалась, пытаясь удержать равновесие на импровизированной жердочке, и невольно обхватила наглеца за шею.

— Что ты задумал? Я требую объяснений!

— Миледи, вы все не так поняли, клянусь вам! — В голосе итальянца зазвучало отчаяние. Он взмолился, глядя на напряженное личико Астрид: — Сжалься, скажи ей, пока она не вызвала охрану!

— Он настоящий дьявол, — процедила Астрид сквозь зубы. — Он заслуживает того, чтобы его заперли.

Маргарита задумалась. Несмотря на видимое негодование карлицы, она, похоже, была цела и невредима.

— Что здесь происходит? Я все равно узнаю правду.

— Дело было так, — начал Оливер.

— Не слушайте сладкие речи этого человека!

— Я смотрел, как бедная маленькая Астрид развешивает на веревке белье, и, из лучших побуждений, поднял ее, дабы облегчить ей задачу…

— Я тебе покажу «бедную маленькую Астрид»! — завизжала сидящая у него на руке женщина и ударила его ладонью по лицу. — Поставь меня. Поставь немедленно!

— Ну что ты, пампушечка моя, — хихикнув, урезонил ее Оливер и легко перехватил ее ручку. Карлица немедленно принялась дергаться и лягаться, пытаясь освободиться, обрушивая на него град проклятий.

— Астрид! — как можно суровее произнесла Маргарита.

Пикантное личико служанки недовольно сморщилось, но она затихла. Лишь на мгновение она встретилась взглядом с Маргаритой и тут же опустила глаза.

— Я жду. — Маргарита скрестила на груди руки.

— Ну, я вешала белье, все верно, а этот здоровый идиот сказал… он сказал…

— Я только сказал, что ее нижнее белье, наверное, ничуть не больше детского, — сделав совершенно невинное лицо, объяснил Оливер. — Это ведь правда, разве нет?

Астрид метнула на него свирепый взгляд.

— А я сказала, что ему этого никогда не узнать, и он…

— У него возникло непреодолимое желание убедиться в этом, — со вздохом закончила за нее Маргарита. — Милая Астрид, неужели ты не догадывалась, к чему приведут твои слова?

Личико служанки покраснело еще больше. Она протянула ручку к Оливеру и провела тонкими пальчиками по красному пятну на его щеке — там, куда пришелся ее удар.

— Ну, откуда ж мне было знать, что ему это действительно интересно и что он захочет посмотреть?

Молчание стоявших в сушильном дворе внезапно стало почти невыносимым. Слышны были легкое хлопанье развевающихся на ветру простыней, шелест ветвей деревьев, нависающих над стенами, выкрики мужчин, упражняющихся в борьбе на деревянных мечах во внутреннем дворе замка, и щебет птиц под свесом крыши склада в конце открытой площадки.

Оливер нарушил тишину, тихо выругавшись.

— Астрид, cara mia, ты столь же прекрасна и идеальна, как воробушек. Неужто крошечной птичке пристало переживать из-за того, что она не столь неуклюжа или велика, как гусь? Ну кому не захочется увидеть разницу? Si, и по правде сказать, я бы хотел увидеть гораздо больше, чем твое белье, если ты только позволишь.

Астрид смотрела на него во все глаза, похожие на две черных ягоды на отполированном серебряном блюде. Ее губы шевелились, но какое-то время с них не срывалось ни звука. Наконец она каркнула:

— Поставь меня!

Оливер повиновался: он опустил ее на землю так осторожно, словно она была сделана из драгоценного стекла. Астрид отряхнула юбки, поправила на волосах накидку размером не больше носового платка. Откинув голову, она уставилась на Оливера с таким торжествующим видом, словно была способна проникнуть взглядом в глубины его души. Маргарита, глядя на нее, внезапно почувствовала, как сердце пронзила боль, а горло сжал спазм.

Неожиданно Астрид резко рассмеялась, отвела назад свою крошечную ножку и пнула итальянца по голени. Проворно развернувшись, она со всей возможной прытью понеслась прочь с сушильного двора.

— Ой-ой-ой! — орал Оливер, прыгая на одной ноге и потирая ушибленное место.

Правда, он прыгал, пока Астрид не скрылась из поля зрения. Тогда он выпрямился и покачал головой. В его темных глазах искрился смех, но взгляд выражал глубокую нежность. Виновато склонив голову, он сказал:

— Мне очень жаль, миледи. Я не хотел никого обидеть, клянусь. Это была просто…

— Просто шутка. Я понимаю.

Уголки его полных губ дрогнули.

— Шутка, которая вышла из-под контроля.

— Да. Но приносить извинения нужно не мне.

— Я знаю. — Из его груди вырвался тяжелый вздох. — Подумать только, я ведь давал советы нашему Дэвиду — как следует обращаться с недоступными женщинами!

Маргарита растерянно заморгала. В душе у нее зашевелилось пока еще смутное подозрение.

— Что ты делал?

— Ничего-ничего! — Итальянец одарил ее самой чарующей улыбкой из своего арсенала, поклонился и стал пятиться. — Но если вам это действительно интересно, лучше спросите его сами.

Спросить Дэвида. «Да, конечно», — подумала она, стоя в центре сушильного двора, — неподвижная, словно деревянная статуя святого. Вот только она сомневалась, что ей так уж нужен правдивый ответ.

Астрид она догнала только на лестничной площадке, там, где лестница, идущая от большого зала, выходила к многочисленным покоям, чьи двери занимали все четыре стены. Карлица, услышав шаги хозяйки, лукаво улыбнулась, обернулась к ней, а потом пошла рядом.

— Ну, вы сказали пару ласковых этому мужлану? — спросила она своим писклявым голоском.

— По-моему, ты и сама неплохо справилась, — заметила Маргарита, внимательно глядя на хитренькое личико служанки.

— Да, ваша правда, — самодовольно кивнула та.

— Так значит, ничего страшного не случилось? — Маргарита всмотрелась в лицо Астрид, боясь, что та расстроилась куда сильнее, чем хочет показать.

— Абсолютно. — На ее всегда оживленное личико легла тень. — Что он сказал вам обо мне, когда я ушла? Я знаю, он вам что-то сказал!

— Только что хочет принести извинения.

— Если так, я с удовольствием его выслушаю.

— Он также дал мне повод кое о чем задуматься.

— Бьюсь об заклад, с ним это впервые! — с привычным пренебрежением заявила Астрид. — И о чем же?

Маргарита нахмурилась, размышляя, какой ответ дать. Похоже, если она хочет поговорить на интересующую ее тему, правды не избежать.

— Он намекнул, что Дэвид считает меня недоступной.

— Он что, буквально так и сказал? — Астрид недоуменно уставилась на хозяйку, сдвинув брови-ниточки.

— Конечно же нет, хотя именно это он подразумевал.

— Ну а разве не так и должно быть, учитывая, что у вас очень высокое положение в обществе, в отличие от него? Да и разве вы не знали с самого начала, что он именно так и считает? Разве не в этом суть клятвы, которую он дал?

Маргарита вздохнула и отвела глаза.

— Полагаю, да.

— Но вам это не нравится.

— Я иногда жалею, что ничего нельзя изменить.

— Вы бы хотели, чтобы он смотрел на вас так же, как на других женщин — как на кого-то, кто создан для взаимных удовольствий. Вам бы не хотелось, чтобы он видел в вас нечто исключительное, не хотелось бы стоять над ним, как непорочная Богородица в своей нише.

Боль в голосе Астрид сказала Маргарите, что она очень хорошо знает, каково это — быть не такой, как другие женщины. Брошенная родителями в младенчестве, она попала к цыганам. Позже ее взяли в труппу странствующих актеров, которые иногда выступали и в благородных домах. Едва научившись говорить, она должна была вести себя как забавный, маленький, женственный шут. И хотя к тому моменту, как ей исполнилось двадцать лет, она получила место личного шута королевы, она научилась не ждать от жизни ничего лучшего. Она была уверена: мужчины могут иногда проявлять любопытство в отношении устройства ее тела, но, скорее всего, станут смеяться над ней, а не любить. Хуже всех вели себя придворные: пресыщенные, циничные, постоянно ищущие новых ощущений. Она была до слез благодарна судьбе за то, что оказалась рядом с Маргаритой, и, попав в замкнутый мирок Бресфорда, буквально расцвела.

— Да, — чуть слышно произнесла Маргарита.

— Вы действительно всего этого хотите? — не унималась Астрид.

— Но разве это плохо?

— О нет, миледи. Это делает вас такой же женщиной, как и все.

— В любом случае это нелепо. Я не идеальна, как наверняка известно Дэвиду. У меня тяжелый характер, волосы непонятного цвета, а бедра по форме напоминают лиру.

— Я заметила, что своей чистоты вы не отрицаете, — лукаво улыбнувшись, сказала Астрид.

— Едва в этом есть моя вина, не так ли? Я изменила бы это, если бы мне позволили.

— Вы ведь могли выйти замуж за Галливела.

— Вот спасибо! Да я лучше умру старой девой!

Астрид пожала плечиками.

— Возможно, ею и умрете, если все будет происходить согласно плану Генриха и Дэвида. То есть если вы не встретите воина, который будет красив, благоразумен, храбр и любезен.

Маргарита изумленно уставилась на нее.

— Что?!

— Красив — для вашего удовольствия, благоразумен — для вашей репутации, храбр — чтобы не бояться последствий, и любезен — в том смысле, что он желает нравиться.

— Я поняла, спасибо!

— Я просто рассуждаю — возможно, моя идея пригодится вам, когда вы, наконец, станете хозяйкой собственного замка. Хотя, разумеется, этот идеал не должен слишком боготворить вас.

— Дерзкая девчонка, зачем дразнишь меня такой перспективой?

Пока Астрид описывала своего воина, Маргарита пыталась представить его — это был Дэвид. Что это говорит о ней самой? Да и каковы у нее шансы на то, чтобы убедить его: она вовсе не столь чиста помыслами, как он себе напридумывал. Возможно ли вообще убедить его отказаться от данной ей некогда клятвы рыцарской верности?

— О какой перспективе идет речь?

Вопрос прозвучал за их спинами. Волосы на голове Маргариты встали дыбом: она узнала этот резкий голос и манеру растягивать слова. Обернувшись так быстро, что взметнулись ее юбки, она оказалась лицом к лицу с лордом Галливелом. Еще при первой встрече она подумала, что его вытянутый, узкий череп напоминает голову змеи. И его внезапное, совершенно беззвучное появление только подтвердило первое впечатление.

Как долго он уже стоит здесь, у них за спиной? Что он успел подслушать?

— Вы напутали меня, сэр! — не очень любезно произнесла она.

— Прошу пардону, леди Маргарита. Похоже, вы и ваша служанка были поглощены удивительно интересной беседой. Следует ли мне удалиться и дать вам возможность вернуться к обсуждению?

Маргарите ничего так не хотелось, как этого, но она понимала: сказать так будет невежливо.

— Вы последовали за нами с какой-то целью?

— С той же самой, о которой я уже говорил вам, — с кислой ухмылкой ответил он и подошел еще ближе. — Здесь, наедине — или почти наедине, насколько это возможно в подобном месте, — вы, надеюсь, будете ко мне более благосклонны и, выслушав меня, узнаете о моих целях.

На лестничной площадке было тихо. Из покоев, двери которых выходили на нее, не проникало ни единого звука. Астрид прекрасно справлялась с ролью компаньонки, но ее габариты вряд ли позволили бы ей оказать действенную помощь хозяйке в случае необходимости. Похоже, благоразумнее было выслушать бывшего жениха, не вступая в пререкания, которые могут перейти в откровенные угрозы.

— Как вам будет угодно, — равнодушно бросила Маргарита. — Но я тороплюсь.

— На то, чтобы сообщить вам это, много времени не нужно. Вопреки тому, что вам, возможно, говорили, я чрезвычайно заинтересован в заключении брака с вами. Я использую все свое немалое влияние, чтобы гарантировать положительный исход дела. Конечно, если вы не сможете привести мне разумные причины, по каким Генрих позволил этому так называемому Золотому рыцарю помешать вам приехать к жениху, дать мне некое объяснение того, почему король возвел его в ранг своего закадычного друга.

Маргарита лихорадочно искала подходящий ответ. Вопрос Галливела был вполне естественным на первый взгляд, но алчный блеск его глаз настораживал ее. Кое-кто был готов щедро заплатить за сведения о том, что именно произошло между Генрихом и Дэвидом.

Лорд Бресфорд, когда только всплыл вопрос о помолвке с Галливелом, сказал, что тот известен прихотливой сменой своих политических взглядов: он перебегал от Йорка к Ланкастеру и обратно, в зависимости от того, у кого было больше шансов на корону. Возможно ли, что потеря богатой наследницы побудит его оставить лагерь приверженцев Генриха и переметнуться на сторону Перкина Уорбека?

— Я польщена вашим предположением, что мне известны намерения короля, милорд, — уклончиво ответила она. — И все же я ничего не могу сообщить вам по данному вопросу.

— Вы удивляете меня, леди Маргарита. Мне сказали, Генрих внимателен к вашим нуждам благодаря чрезвычайным услугам, оказанным вами короне.

Она стыдливо опустила ресницы.

— Это было бы для меня слишком большой честью. Если мы и оказались полезны его величеству, это произошло случайно.

Его ухмылка стала сардонической.

— И отчего же я вам не верю?

Он намекал на оказанные Генриху услуги, о которых не принято было распространяться. Это было уже слишком!

— Не могу знать, сэр. Прошу простить, но мне пора. — Она отвернулась от него и двинулась к Астрид, уже успевшей сделать несколько осторожных шагов по направлению к ней.

Галливел сделал выпад, схватил ее за руку и резко развернул к себе, при этом его пальцы больно впились в ее плоть.

— Разговор не окончен, леди Маргарита. Вы можете сколько угодно заверять меня в обратном, но я знаю: происходит что-то странное. И я позабочусь о том, чтобы это «что-то» пресечь и вернуть вас, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни. И когда мы поженимся и вы будете лежать обнаженной на моей кровати, вы пожалеете о том дне, когда посмели пререкаться со мной.

У Маргариты в груди словно появился холодный камень.

— Осторожнее, лорд Галливел! Вы, возможно, заметили, что я нахожусь под защитой Золотого рыцаря.

— Вы имеете в виду одного из ублюдков Эдуарда? Он весьма скоро забудет вас, если хоть чем-то похож на отца. На слово нашего Эдуарда нельзя было положиться, он никогда не мог удовлетвориться одной женщиной и потому залезал под каждую юбку, которую видел. Ах, если бы он не умер! Он, несмотря на свою распущенность, был лучшим королем, чем набожный Генрих Тюдор.

— Вы восхищаетесь распущенностью? — презрительно бросила она. — Как-то это не особо рекомендует вас как супруга. — По большей части она воспылала гневом из-за инсинуаций, направленных против Дэвида, хотя не оставила без внимания и выпады лорда по отношению к нынешнему монарху.

— Но вы все равно на это не сумеете повлиять, не так ли? — сказал он, откровенно насмехаясь над ней.

Она вырвала руку, которую он все еще сжимал, и снова отстранилась от него.

— Посмотрим, сэр.

— Обязательно посмотрим! — крикнул он вслед удаляющимся дамам, и в его голосе звучала ужасающая уверенность. — Конечно же посмотрим!

День тянулся дальше. Его монотонность не нарушил и урок с Дэвидом — король объявил перерыв в занятиях. Послеобеденное время должны были оживить соревнования между собранными в замке воинами: теми, кто прибыл с Дэвидом из Франции, кто приехал с Галливелом, контингентом замка и людьми Генриха. Не предполагалось ничего особенного: никакой помпы, палаток со снедью или дам, вручающих своим рыцарям сувениры на удачу. Это были просто упражнения, должные поддержать боевую форму мужчин.

По крайней мере, такие сведения Астрид принесла от замковой охраны.

Однако новость эта вселяла тревогу. Подобные соревнования не были такими невинными, как могло показаться. Это были отчаянные, хоть и кратковременные, сражения с заточенным оружием, которое могло искалечить или даже убить участников.

Дэвид, естественно, определит себе место в гуще событий.

Маргарита бродила по замку, перемещаясь от одного наблюдательного пункта к другому. Однако ни с одного из них не открывался достаточно хороший вид на ту площадку, где планировалось проводить состязания. Маргарита не находила себе места от беспокойства. Вдобавок ко всему Дэвид не мог подойти к ней и объяснить, кому вообще пришла в голову эта идея. Она отправила ему записку с Астрид, но та вернулась ни с чем и заявила, что в покоях Дэвида пусто и передать записку было некому. Создавалось впечатление, что все мужчины, оказавшиеся в замке, вышли за его стены и собрались на открытой площадке по ту сторону ворот.

Такие учебные бои устраивались и в доме зятя Маргариты. С пугающей ясностью она вспомнила, как наблюдала за подобными тренировками Дэвида и Рэнда: они прыгали по высокой траве, уклоняясь от большого сверкающего лезвия меча соперника или же, напротив, бесстрашно атакуя. Тогда сердце у нее заходилось от страха.

И вот опять эти стычки. У нее возникло плохое предчувствие на этот счет.

Господи боже мой, ну почему мужчинам так необходимо бросаться в подобный водоворот пота и крови? Что влечет их, какая мозговая лихорадка побуждает их рубить и резать друг друга, словно жизнь ничего не стоит? Как они могут считать нанесенные повреждения пустячными царапинами и относиться к жалким призам, которыми награждают победителей, как к достойным таких усилий и жертв?

Отдаленные вопли преследовали Маргариту всюду, куда бы она ни направилась. Никакое занятие, за которое она хваталась, не могло отвлечь ее. Она открыла книгу в расписанной под мрамор обложке, взятую взаймы у хозяйки замка, но вскоре ее закрыла. Она сделала несколько стежков на вышивке, привезенной с собою, — это был капор для ребенка ее сестры Кейт, который должен был родиться зимой, — и отложила работу в сторону. Она послала Астрид за горячим травяным напитком, приправленным медом, но так и не притронулась к нему, и он остыл. Она накричала на свою миниатюрную служанку за то, что та слишком громко прихлебывала напиток, а затем извинилась за нанесенную обиду. Маргариту не отпускало ощущение, что под кожей у нее ползают муравьи, ей казалось, что над замком зависли грозовые тучи, с каждой минутой становящиеся все более устрашающими, но так и не проливающиеся дождем.

Барабанная дробь и громкий перестук мечей о щиты стали сигналом окончания первого дня турнира. Заслышав этот шум, Маргарита опустилась на скамью в большом зале и, откинув голову, прислонилась затылком к стене.

Наконец-то все закончилось! Вздохнув, она закрыла глаза и прошептала благодарственную молитву.

Уже через мгновение она почувствовала прилив сил и вскочила со скамьи. Она должна отыскать леди Джоанну и предложить ей свою помощь. Теперь пришло время заняться ранеными, а слуги будут сбиваться с ног, относя пиво и вино измученным жаждой воинам, возвращающимся в замок.

Только подойдя к двери, она услышала крики:

— Он пал!

— Золотой рыцарь… удар кинжала…

— Мразь… напал как трус!

Затем раздался беспорядочный топот, зазвучали приказы и выкрики, что-то с грохотом упало на пол, и в зал ворвались мужчины с какой-то ношей. Это был Дэвид: он лежал на длинном щите, который несли четверо его людей. Бледный как смерть, глаза закрыты, а голова безвольно свешивается со щита, покачиваясь в такт шагам носильщиков, волосы, местами слипшиеся от крови, падают на пол золотыми каскадами. Его невероятная мощь исчезла, испарилась.

Ужас окатил Маргариту ледяной волной, и она задрожала всем телом. Ее сердце пропустило несколько ударов. Она не могла вдохнуть.

Один из тех, кто нес щит, поскользнулся и дернулся, пытаясь устоять на ногах. Дэвид застонал и сделал усилие, чтобы поднять голову.

Он не погиб. Он жив. Он еще жив.

Испытав невероятное облегчение, Маргарита ринулась вперед. Она внезапно успокоилась, мысли стали удивительно четкими. Повернувшись к столу, еще не убранному после трапезы, она смахнула с него пивные кружки и тарелки.

Они упали на пол вокруг нее, издав громкий металлический звон и облив все вокруг пивом, но она едва ли это заметила. Ее взгляд был прикован к Дэвиду, к его почти незаметно поднимающейся и опускающейся груди, к большой кровоточащей шишке, набухшей на его бледном виске, и к крови, пропитавшей его рубаху и сочившейся из-под его руки.

— Сюда! — крикнула она. — Кладите его сюда!

Мужчины свернули к ней, подняли Дэвида на стол, как она велела. Они грубо скатили его со щита, и он упал на доски стола. При этом он не издал ни звука и теперь лежал, опустив ресницы в тени под глазами, безвольно раскинув руки ладонями вверх.

Он истекал кровью: потихоньку сочась, она уже образовала лужу на столе. Кровотечение нужно было остановить, и немедленно.

— Тряпки! — крикнула Маргарита, ища взглядом Астрид. — Быстро, ради Христа!

То, чего она потребовала, появилось мгновенно, или так ей почудилось: длинные полосы старых чистых простыней. В тот же миг маленькая служанка вложила в руку Маргариты нож, затем крепко стянула рубаху Дэвида прямо над сердцем и кивнула своей госпоже. Маргарита, не колеблясь, начала срезать с него пропитанную кровью одежду.

К ней подошла леди Джоанна, хозяйка замка, — бледная, но решительная.

— Дорогая, я немного умею обращаться с ранами. Может быть, мне…

— Нет, благодарю вас, — бросила через плечо Маргарита. — Нет, он мой.

В ее заявлении не было ни неловкости, ни двойного дна — ничего, кроме чистой, естественной правды. И никто не возразил ей, что было просто превосходно. Она, возможно, не смогла бы обуздать свой характер, если бы ей посмели возразить.

Главную рану, похоже, нанесли ножом или мечом. Клинок вошел под мышку под странным углом. Если бы он вошел прямо…

Но этого не произошло. Дэвид, наверное, что-то услышал, что-то почувствовал и увернулся от удара, тем самым изменив его направление, и лезвие скользнуло по ребрам, прежде чем выйти с другой стороны. Но он все равно потерял много крови и продолжал терять ее с каждым мгновением.

Оливер суетился тут же: лоб нахмурен, в глазах уныние. Он был одним из тех, кто внес Дэвида в зал, отстраненно вспомнила Маргарита. Теперь он сходил с ума от беспокойства, готовый прийти на помощь.

— Что случилось? — требовательно и сердито спросила она оруженосца Дэвида, складывая полоску ткани в несколько раз и прижимая ее к ране, ожидая, когда Астрид подготовит следующий тампон. — Кто так поступил с ним?

— Он уже ушел с поля боя, — стал рассказывать Оливер, беспомощно взмахнув рукой. — Там поставили шатер, где можно было надеть доспехи, но на Дэвиде была только кольчуга. Он вошел туда и, наверное, поднял руки, чтобы стащить кольчугу через голову, и потому не видел, что ему собрались нанести удар. Он отшатнулся от нападающего и стукнулся головой о столб шатра. Или, возможно, это случилось уже потом, когда они боролись, — я не знаю.

— Ты не знаешь? Разве тебя там не было?

— Не с самого начала. Я не сразу услышал возню. Когда я заскочил в шатер, нападавший был мертв, а Дэвид сжимал в руке кинжал, которого я у него прежде не видел. Похоже, он перерезал тому типу горло его же собственным оружием.

Маргарита закрыла глаза, пытаясь сдержать тошноту, но тут же открыла их.

— Хорошо, — напряженно, храбрясь, произнесла она, — это хорошо. — Она на секунду замолчала и приказала: — Держи тампон!

Оливер повиновался. Несколько мгновений спустя они уже обвязали туловище Дэвида полосками полотна — обвязали достаточно плотно, чтобы надежно прижать к ране тампон. Через повязку просочилось немного крови, но и только. Кровотечение замедлилось, если не остановилось полностью. Но Дэвид по-прежнему лежал не двигаясь и не воспринимая происходящее, а голоса окружавших его людей становились то громче, то тише от волнения и гнева.

Неожиданно все разом замолчали, словно завидев фигуру палача.

Причиной молчания оказалось появление Генриха VII. Он прокладывал себе дорогу через толпу и силой личности, и властью короля. Мужчины отступали, кланяясь, образуя причудливые волны, и схлынули назад, оставив вокруг него пустое пространство. Он подошел к столу, остановился прямо перед ним и уставился на затихшую фигуру, растянувшуюся на досках.

Маргарита склонилась в изящном реверансе и стала ждать, когда к ней обратятся. Прошло несколько долгих мгновений, а лицо короля оставалось мрачным, нечитаемым. Когда он наконец поднял глаза, то посмотрел на нее так, словно в зале больше никого не было.

— Он будет жить? — спросил король. В его серо-голубых глазах читалась отчаянная попытка предугадать ответ.

Она кивнула как можно увереннее.

Генрих поджал губы.

— Если только рана не загноится, — сказал он.

Отрицать это не имело смысла.

— Да, ваше величество.

— У него будет лихорадка.

— Вполне вероятно. — И это было правдой: при таких ранениях температура поднималась очень часто. Более того, если рана будет затягиваться слишком медленно, жар может стать опасным.

— Бред?

— Возможно.

— Необходимо проследить, чтобы ему не стало еще хуже. Вы должны позаботиться об этом, леди Маргарита: вы станете ухаживать за нашим раненым рыцарем.

Любой, кто слышал его слова, решил, что он имеет в виду рану. Маргарита же, однако, не обманулась — возможно, потому, что король смотрел на нее в упор. Без сомнения, она должна была предотвратить любое нарушение планов Генриха, а также опасность того, что Дэвид в бреду, вызванном лихорадкой, наговорит лишнего. Она присела в реверансе, демонстрируя понимание и покорность.

— Как прикажете, сир.

— Велите отнести его в покои, — подумав, продолжал король. — Обустройте все там так, как считаете нужным, но учитывайте наше пожелание. Не отходите от него ни на шаг. Никто не должен входить в помещение или выходить из него без вашего позволения. У дверей его покоев будет постоянно дежурить доверенный человек, которого вы сами назначите. Мы не потерпим еще одного ранения.

Он окинул присутствующих суровым взглядом, словно желая удостовериться, что все вняли его предостережению. Никто не болтал. Никто не кашлял, не чихал и не шевелился. Даже собака, вычесывавшая блох в углу, оставила свое занятие и подняла морду.

Маргарита, проследив за взглядом монарха, заметила, что он остановился на двух господах, частично закрытых квадратной колонной. Галливел и его сын переступили с ноги на ногу под тяжелым взором Генриха и быстро переглянулись.

Генрих подозревал, что это нападение организовали они? Это было более чем вероятно. Напасть на врага, когда тот потеряет бдительность, всегда было излюбленным способом мести слабого человека, особенно если ему при этом не приходилось пачкать руки, самому совершая преступление.

Единственный вопрос заключался в следующем: достаточно ли глуп Галливел, чтобы напасть на человека, столь явно пользующегося благосклонностью короля?

Генрих отвел взгляд и моргнул. Он помолчал, снова посмотрел на Дэвида. Лицо раненого было каменным, глаза закрыты. Затем король поджал губы и резко отвернулся. Он покинул большой зал, не глядя ни вправо, ни влево, помещение снова заполнили волны поклонов, а за спиной у монарха опять зазвучали голоса.

Покои Дэвида были едва ли больше монашеской кельи. У одной каменной стены находилась низкая и узкая кровать, очевидно, собранная из нескольких досок и прикрытая соломенным матрацем. Рядом с ней стоял грубый стол, на нем — бронзовый таз и горшок с маслом, служивший лампой. У столика расположился комод для одежды и доспехов. Глубокая ниша узкого, закрытого ставнями окна служила скамьей, единственным местом в комнате, помимо кровати, где можно было сидеть.

У многих вызывало удивление то, что Дэвиду выделили отдельные покои, а не положили его бок о бок с остальными воинами в большом зале. Несомненно, причина подобной привилегии лежала в том, что ему в планах Генриха отводилась особая роль. Маргарита благословила эту привилегию, ей не было дел до причин. Она находилась в таком состоянии, что ей совершенно не хотелось глазеть по сторонам и цокать языком от восторга.

Оливеру поручили проследить за тем, чтобы Дэвида осторожно подняли из большого зала в его покои по лестнице. Маргарита вместе с Астрид опередила их, чтобы подготовить помещение: открыть ставни и впустить внутрь свет и свежий воздух, застелить простыней матрац, наполнить таз водой и найти тряпки для купания. Как только их подопечного уложили на кровать, они осторожно раздели его: сняли изрезанные и изодранные остатки его рубахи, стянули штаны из грубого полотна, которые он носил под кольчугой и которые доставали ему до колена, и оставили рыцаря в одном белье.

Маргарита опустилась на колени возле кровати. Она взяла наполненный водой таз, который протянула ей Астрид, и, опуская в воду чистую тряпицу, стала осторожно и нежно смывать пот и кровь с лица Дэвида. Она не сводила глаз с его лица, стараясь не обращать внимания на широкую грудь, покрытую золотистыми завитками, выбивавшимися из-под повязки.

И тем не менее она видела горные хребты твердых мускулов на его груди, а также отметила, что похожая формой на щит поросль лоснящихся волос на груди постепенно спускалась золотым шнуром по плоской поверхности его живота, исчезая за краем штанов. Даже сквозь ткань платья она чувствовала жар его тела. Кончики ее пальцев стало покалывать, когда она неосторожно провела ими по его коже, обтирая ее тряпицей. Она знала, что он могуч, но осознала насколько только теперь, когда оказалась так близко к нему: склонялась над ним, тянулась как можно дальше, чтобы везде вытереть засохшую кровь. Ее сердце глухо билось о грудную клетку, и она никак не могла выровнять дыхание. Ее грудь, когда она склонилась над раненым, чтобы смыть кровь с его шеи, прижалась к витому канату мышц его плеча. Коснувшись твердой пылающей плоти, ее сосок напрягся до боли.

Она опустилась на всю стопу и стала недоуменно разглядывать обездвиженное тело Дэвида. Что ее беспокоило? Он едва ли осознавал происходящее и все же взволновал ее так, словно потянулся к ней. Неужели она настолько испорчена?

Локоть его покрывали многочисленные полоски засохшей крови, сбегавшей туда с плеча. Кожа вокруг этих красных полос сморщилась и стянулась и была очень неприятна на вид. Если бы удалось перевернуть его на бок, то она избавилась бы от этого отталкивающего зрелища.

Оливер стоял снаружи — охранял вход. Маргарита уже открыла рот, собираясь позвать его, но неожиданно передумала. Покосившись на Астрид, она сказала:

— Поможешь мне?

Астрид отложила старую простыню, которую рвала на полосы. Поняв, чего именно хочет от нее хозяйка, она подошла к ней и принялась с усилием толкать тело Дэвида, недовольно ворча, пока, наконец, им не удалось повернуть его лицом к стене, открыв спину. Одной рукой отжав тряпицу, Маргарита стала стирать красные ручейки, запачкавшие бок рыцаря. Она провела тряпкой по его плечу, где красовалось размытое темно-красное пятно, доходившее почти до того места, где кожа была бронзовой от загара — несомненно, оно образовалось в результате постоянных упражнений с мечом под средиземноморским солнцем.

Из-под засохшей крови постепенно проявилось какое-то клеймо. Маргарита слегка наклонила голову и стала действовать с еще большей осторожностью. Деталь за деталью открывался любопытный рисунок, въевшийся в кожу. Все изображение было размером не больше трех квадратных дюймов. Маленькое, но очень четкое, оно не походило ни на что, когда-либо виденное Маргаритой, и представляло собой ряд небольших колец, расположенных вплотную к внутреннему кольцу, еще меньшего размера, и уходящей вниз прямой палке. Края колец были гладкими и шелковистыми, почти вровень с кожей, словно находились на ней уже долгие годы.

«Очень похоже на настоящее клеймо», — подумала растерявшаяся Маргарита. Если так, его, наверное, поставили очень давно, возможно, когда Дэвид был еще ребенком. Однако она никогда прежде не видела его, ни единого раза за все годы, проведенные в Бресфорд-холле. Она бы запомнила.

Конечно, запомнила бы, если бы ей было позволено увидеть Дэвида на таком близком расстоянии без рубахи.

Но подобная вольность ей, разумеется, даже в голову не приходила.

Естественно, она ни разу не видела его без штанов, скрывающих мускулы его бедер и икр, прячущих заросли более темных, чем на груди, но тоже блестящих золотистых волос. Конечно, вязаная одежда, которую носило большинство мужчин, оставляла мало места воображению, и, естественно, все было совсем иначе, когда ничто не мешало разглядывать совершенные мужские формы. И как жаль, что полотняное белье, скрывающее чресла, не сняли вместе с остальной одеждой — а ведь многие из тех, кто носил длинные штаны с камзолом, белье вообще не надевали. Белье давало дополнительную защиту во время сражений или турниров, таких, как сегодняшний, но мешало разглядеть все подробно.

— Миледи! — ахнула Астрид, вглядевшись в старый шрам.

Маргарита, все еще хмурясь, подняла глаза.

— Что?

Карлица на мгновение встретилась с ней взглядом, но тут же, тряхнув головой, опустила глаза.

— Мне показалось… нет, не думаю…

— Что тебе показалось?

— Глупость, наверное. Вы… вы закончили?

Маргарита кивнула, вздохнула и опустила тряпку в таз с водой. Действуя сообща, они опять положили Дэвида на спину. Она на секунду задумалась: не лучше ли ему лежать на животе? Но матрац слишком сильно провисал на поддерживающих его веревках, чтобы такая поза была удобной. В любом случае надо было смыть кровь с его главной раны, подсыхавшую в волосах у виска.

Одной рукой она выжала воду из куска полотна, обернулась и протянула руку к лицу Дэвида, собираясь убрать белокурую прядь с большого синяка, доходившего до линии волос.

Неожиданно Дэвид поднял руку. Запястье Маргариты оказалось сжатым так сильно, что чуть не сломалась кость. Встретившись взглядом с Дэвидом, она ахнула. Ее сердце затрепетало от ярости и обвинения, читавшихся в голубых с металлическим блеском глазах рыцаря.

Тряпка выпала из ее обессилевших пальцев и, хлюпнув, приземлилась на грудь раненого.

— Вы только посмотрите, что вы наделали! — раздраженно воскликнула она, глядя, как под повязку просачивается вода.

Его хватка немного ослабела. Его лицо теперь выражало замешательство, вытеснившее недовольство и гнев.

— Миледи?

Маргарита рывком высвободила руку и подняла тряпицу. Она замерла на месте: облегчение окатило ее мощной волной, заставляя сжаться каждый мускул. Дэвид жив, он пришел в себя! Она так боялась, что этого никогда не произойдет! Какой сильный страх ее снедал, она осознала только теперь, освободившись от него.

— Миледи, — едва слышно повторил Дэвид, — что вы делаете?

— А вы как думаете? — отозвалась она.

Вместо ответа он огляделся, и глаза его изумленно распахнулись.

— Вы в моих покоях!

— Я ухаживаю за вами по приказу Генриха. Вам нанесли удар кинжалом, если помните. — Момент был неподходящим, чтобы сообщить ему, в каком отчаянии она находилась, как боялась, что ее задача состоит в бдении у постели умирающего.

Он встретился с ней взглядом, и в его глазах вспыхнуло понимание. Они мгновенно потемнели, стали более синими, более яркими, а взгляд — более встревоженным.

— Вы? Одна? — наконец уточнил он.

Она резко кивнула.

— Для вас это, наверное, непривычно — оказаться оставленным на чью-то милость.

— Не так уж и непривычно, — возразил он, внимательно разглядывая ее, — если речь идет о вашей милости.

Она не смогла сдержаться и улыбнулась.

— А вы против?

— Я мог придумать судьбу и похуже. — Он облизнул губы, словно они пересохли.

— Я тоже, — согласилась она, и ее улыбка испарилась при мысли о том, что он мог умереть. Она не сводила взгляда с его глаз, отмечая серебристое сияние, похожее на блеск тысячи крошечных лезвий, вокруг его зрачков, проплывающие по ним тени, нечто в самой глубине, напоминающее нерешительность. — Вам… вам что-нибудь нужно?

— А как насчет пива? — хрипло спросил он, и в его голосе прозвучала надежда. — Меня мучает дьявольская жажда, а голова…

— Подозреваю, что она болит, и сильно, — сказала она, когда он замолчал.

Маргарита кивнула Астрид, и та мгновенно выскочила из комнаты, чтобы принести требуемое. Маргарита не сомневалась: поскольку голова у малышки варит, она принесет не только пиво, но и воду.

— От самой макушки и до подошв все внутри пульсирует. — Он закрыл глаза, и на его скулах заходили желваки. — Кроме того, я вижу вас в двойном количестве. Две Маргариты, обе прекрасные, но я только одну сейчас могу порадовать.

— Вы ни одну не можете порадовать, — поправила она, желая заставить его продолжать говорить.

— Вы так думаете? — Он не открывал глаз, но уголки его губ дрогнули.

— О да!

— Прекрасная клятва. Сохраните ее в памяти до подходящего момента.

У него, похоже, путались мысли. Но он еще не мог бредить, слишком рано. Или мог?

— Который в данных обстоятельствах не настанет никогда, если потрудитесь вспомнить.

— Разве я мог забыть?

На это ей ответить было нечего, тем более что в его тоне она уловила горечь. Но где же Астрид? Она выскочила из комнаты целую вечность тому назад.

— Я голый?

Вопрос резко переключил ее внимание на пациента.

— Нет… не совсем, — с легкой дрожью в голосе ответила она.

Его глаза оставались закрытыми, но она не позволила своему взгляду снова скользнуть по его могучему телу, как это было уже много раз. Да, именно не позволила.

Один глаз больного открылся, но медленно, словно с большим усилием.

— Очень жаль.

— Дэвид! — Он не понимал, что говорил. Конечно не понимал.

— Кто меня раздел?

Она громко сглотнула.

— Астрид и я, — ответила она, трусливо поставив имя своей служанки первым.

Его глаз снова закрылся. Раненый молчал, словно впитывая полученные сведения.

— Мне жаль, что я это пропустил.

Жар поднялся в ее теле удушливой волной, затопил ее всю, стек к низу живота.

— Это было необходимо, — торопливо, едва дыша, заверила она его. — Я бы не хотела, чтобы вы подумали…

— Слишком поздно. — Его губы дрогнули в улыбке.

— Вы хотите сказать…

— Я уже подумал об этом.

— Дэвид…

— Ну, говоря по правде, я уже сотню раз об этом думал, — глухо и как-то бессвязно произнес он. — Я представлял себе вас здесь, со мной, и мы оба были обнажены. Вы были со мной и в шатрах, и во дворцах, и в сотне бань, и у тысячи походных костров. Я закрываю глаза, и вы приходите ко мне, безо всякой одежды, а ваши волосы сияют и развеваются…

Она бессознательно протянула руку, собираясь прижать кончики пальцев к его губам, чтобы остановить поток волнующего признания. А когда он улыбнулся ей из-под пальцев, она задрожала.

— Маргарита!

— Что? — Почему голос у нее внезапно охрип? Он назвал ее без титула — без «леди». Возможно, она не настолько возвышенна в его мыслях или даже в его мечтах.

— Вы одеты?

— Разумеется. — Она отдернула руку от его губ: ее нестерпимо будоражили движения его губ под чувствительными кончиками ее пальцев, щекотка от его теплого дыхания.

— А вы бы…

— Нет, — сказала она, прежде чем он успел произнести свою тихую просьбу.

— Я боялся, что вы скажете «нет». — Он вздохнул — этот долгий свистящий звук был свидетельством поражения. Он замотал головой, словно не мог терпеть боль. — Тогда поцелуйте меня.

Поцеловать вас. — Эти слова она прошептала едва слышно.

— Поцелуйте — и боль уйдет. Поцелуйте — и все будет хорошо. Такая малость, конечно же, допустима.

— Просто… поцеловать вас, — повторила Маргарита.

Дэвид уловил в ее голосе нотки любопытства, которое она попыталась скрыть, — а значит, она тоже об этом думала. От таких мыслей голова у него стала болеть в два раза сильнее, ему даже начало казаться, что с каждым ударом сердца мозг бьется о верхушку черепа. И разве он не заслужил такую муку?

Да он просто глупец, раз решился дразнить ее! Впрочем, сопротивляться такому желанию было невозможно, тем более что она, очевидно, считала, что он бредит. Может, и бредит, только совсем немного, раз ему удалось так далеко зайти. Он хотел получить этот поцелуй больше всего на свете, хотел прикоснуться губами к ее губам — хотел сильнее чего бы то ни было за последние несколько лет, возможно, сильнее чего бы то ни было вообще за всю свою жизнь.

Но, конечно же, не собирался на этом останавливаться. Коснуться ее, насладиться ее вкусом и открыть ей кое-что из того, что происходит между мужчиной и женщиной, — все это могло стать первым набегом в задуманной кампании, предназначенной убедить ее, что освободить его от клятвы означает совершить добрый и необходимый поступок. В дело должно идти все, что поможет превратить ее реакцию в реакцию любовницы, а не друга. В кампании соблазнения ничто не помогает так хорошо, как желания самой женщины. По крайней мере, так ему довольно часто говорили Оливер, да и другие мужчины тоже.

Он никогда не начинал игру в соблазнение, если не испытывал никакого интереса, хотя и принимал предлагаемые дары, если дама отличалась миловидностью. Сказать по правде, он намного легче сдавался на милость опытных соблазнительниц, когда они хоть чем-то, хоть немного напоминали ему леди Маргариту. Он был безнадежен. По крайней мере до сего момента, когда она оказалась так близко, как никогда прежде.

— Моя голова, — прошептал он и вздрогнул — следует отметить, не совсем притворно, — он, конечно, утишит головную боль.

В ее глазах мелькнула тень беспокойства, но и любопытство, прежде чем она опустила ресницы.

— Правда?

— Да, — с трудом каркнул он.

Она пошевелилась, заставив зашуршать свое платье. Он почувствовал, как ее грудь мягко прижалась к его руке, и чуть не застонал от этого сладостного, сводящего с ума прикосновения. Он обратил к даме свое лицо, но не сумел бы произнести ни слова, даже если бы от этого зависела его жизнь. Каждый дюйм его кожи окаменел от нетерпения, а губы покалывало от жгучего желания.

— Ну, если вы уверены… — протянула она.

Край ее покрывала скользнул по его обнаженной коже ниже повязки. Это прикосновение так походило на ласку, что он вздрогнул. Он уловил сладкий, свежий аромат, характерный лишь для нее, когда она еще ближе придвинулась к нему и наклонилась, не вставая с колен. Она коснулась его лица кончиками пальцев, и они обожгли его челюсть нежным огнем, легонько потрогали щетину, уже успевшую вырасти, хотя он брился сегодня утром. Ее дыхание щекотало ему подбородок.

Ее лицо было совсем близко, а глаза так потемнели, что казались почти черными. У него все плыло перед глазами и раздваивалось: он видел два лба, два носа, два нежных, но упрямых подбородка, четыре ласковых глаза. Он опустил веки: у него снова закружилась голова.

И в это мгновение ее губы коснулись его губ. Касание было легким, едва ощутимым. Но тут ее губы прижались плотнее, так, что они в точности повторили форму его губ: стык в стык, край в край, уголок к сладкому уголку.

Мир вокруг них исчез. Дэвид сдержал стон, то ли опасаясь, что Маргарита пошевелится, то ли страшась, что не пошевелится. Он не дышал, перестал думать, каждая частичка его тела замерла, когда кончик ее язычка проложил горячую влажную дорожку по гладкой поверхности его губ, вкушая его с такой невинной жадностью, что у него кровь закипела в жилах.

Он почувствовал, как Маргариту пробирала дрожь, как она внезапно вцепилась в волоски у него на груди, когда он разомкнул губы, позволив ее язычку скользнуть внутрь. Он двинулся вперед, но остановился. Однако она не отстранилась, как он почти ожидал, а задержала свой язычок на влажной и жаркой внутренней поверхности его губ, словно изучая их особенности. Он хотел заставить ее пойти дальше, но принудил себя сохранить неподвижность.

Она коснулась гладких краев его зубов, натолкнулась на шероховатую поверхность его языка и игриво провела по его краешку.

Его снова пронзила боль, даже более сильная, чем во время удара кинжалом в бок. Он позабыл все поцелуи, которые когда-либо получал от женщин, утонув в восхитительном аромате этой встречи губ и дыханий. Дэвид хотел, чтобы это длилось целую вечность. Он бы позволил ей любые эксперименты, предоставил доступ ко всему, чем он был или намеревался быть. Не помня себя от желания, он поднял руку и, просунув ее под покрывало, положил ладонь ей на затылок, пытаясь удержать ее голову в таком положении.

Господь милосердный! Как же он хотел ее, ему не было нужно ничего, кроме обладания ею.

Она была единственной слабостью его души, и он очень хорошо это осознал, когда кровь рванулась по венам жаркой волной, накрывающей разум. Она была намного опаснее любого врага, но его это не беспокоило. Она принадлежала ему, всегда принадлежала, если только ему удастся убедить ее в этом.

— Дэвид…

То, что его имя она произнесла хрипло, с такой мольбой, заставило его забыть обо всех своих добрых намерениях. Он не планировал воспользоваться тем, что ее губы разошлись, произнося единственное слово, но ринулся между ними прежде, чем понял, что именно делает. Ее сладость пролилась на его язык напитком из вина и опия, и это делало его неистовым. Он смаковал ее, пил ее, открывал ее атласные тайны, а его грудь вздымалась от сдерживаемого дыхания, от переполнившего его ощущения глубокого единения душ.

Гладкий бархат ее языка, скользкие и острые края ее зубов, ее теплота, и влажность, и мягкость были бесконечно искушающими. Она туманила ему разум, заполняла безумные, головокружительные мысли одной лишь собой, а еще — жаждой, которую она поддерживала в нем. Нужно остановиться, пока он не напугал ее, остановиться, пока пульсирующая боль в голове не потянет его с собой в черноту или пока бурлящая кровь не хлынет наружу из раны, заливая повязку. Но он не мог так поступить, ему не хватало силы воли, чтобы отпустить ее.

Он почувствовал, как она задрожала, и эта дрожь пронзила его до глубины души. Стон, сорвавшийся с ее губ, в котором прозвучало его имя, хриплый, отчаянный, был созвучен терзавшему его голоду, и он наконец понял это. Так неохотно и так мучительно медленно, что от этого сводило мышцы, он заставил себя разжать пальцы, позволил Маргарите оторваться от его губ.

— Спасибо, — произнес он таким низким голосом, что это больше походило на сдавленный рык.

Она резко вдохнула, словно только что очнулась ото сна.

— Не… — начала она. Замолчала. Попробовала еще раз: — Не стоит благодарности.

— С моей точки зрения, это очень даже стоит благодарности. — Он внимательно разглядывал ее лицо — она уже достаточно отодвинулась от него, чтобы опять смотреть на него сверху вниз.

Какие у нее черные глаза, как бесконечно глубоки они! Внезапно ему показалось, что она стала частью его, а он — частью ее. Конечно, их разделяли одежда, и положение в обществе, и пространство, но казалось, что их разумы, как и тела, суть одно.

— Я не хотела… — Она мельком взглянула на свою руку — ее пальцы все еще сжимали волосы на его груди. Поспешно убрав руку, она снова посмотрела на Дэвида — испуганно, напряженно. — Оказать такую услугу для вас — право же, пустяк.

— А если я снова попрошу об услуге?

Что бы она ни собиралась ответить, он этого не узнал. Дверь комнаты, громко заскрипев петлями, распахнулась. В помещение ворвалась Астрид с кружкой пива, расплескавшегося на подносе, и с кубком воды.

Хотя еще недавно Дэвида отчаянно мучила жажда, сейчас он был готов навсегда отказаться от питья ради возможности наслаждаться губами Маргариты. Но он получил неплохую компенсацию: Маргарита, поддерживая его за плечи, помогла ему сесть в постели, чтобы он мог попить. Вполне вероятно, он бы справился и без ее помощи — по крайней мере, так он считал, — но ему было гораздо приятнее чувствовать, как леди Маргарита обнимает его одной рукой за плечи, а другой подносит воду к его губам. Когда он полностью утолил жажду, она взяла с подноса крепкий, возвращающий силы эль, и вылила в его раскаленное горло.

Потом он лежал на спине и смотрел, как она и ее маленькая служанка приводят комнату в порядок. Он лениво отметил окровавленные тряпки и металлический таз с водой красного цвета, которые они передали стоявшему за дверьми Оливеру, поручив ему избавиться и от тряпок, и от воды. Его глаза недобро прищурились, когда он посмотрел на руки своей госпожи и заметил, что край рукава ее платья запачкан кровью.

Где-то в отдаленном уголке сознания теплилась мысль о том, как он наслаждался ее прикосновениями, нежными и успокаивающими, как ее ласка отвлекала его от боли. Именно это ощущение подняло его из темноты на свет, к ее теплу и мягкости, когда она находилась рядом. Ему пришлось приложить колоссальные усилия, но оно того стоило. Действительно стоило. Полуприкрыв глаза, он уплыл в сон наяву.

Дверь распахнулась. Мгновенно проснувшись, Дэвид уставился на вошедшего. Но это оказался всего лишь Оливер: он стоял в дверях, и в его темных глазах читался вопрос, Угрюмость сошла с его лица, оно озарилось такой широкой улыбкой, что от нее дрогнули кончики усов — несомненно, он был очень рад тому, что Дэвид жив и в сознании. Он довольно кивнул, после чего повернулся к Маргарите.

— Прошу прощения, миледи, но я подумал, что вам, возможно, еще понадобится таз. — Он помахал упомянутым предметом так, что луч света, попавший в окно, отразился от поверхности таза бронзовой вспышкой. — Я вылил воду в уборную и туда же бросил тряпки: я подумал, что будет лучше, если они никому не попадутся на глаза.

— Ты поступил правильно, — сказала она, покосившись на Астрид, которая, неуклюже переваливаясь, направилась к итальянцу, чтобы забрать у него таз. — Будет лучше, если никто не догадается о том, насколько серьезной оказалась рана.

— Я тоже так подумал. — Оливер снова помрачнел и покосился на Дэвида. — Мне бы очень не хотелось, чтобы какой-то болван решил, что покончить с ним — плевое дело.

Тонкие брови леди Маргариты сошлись на переносице.

— Твоя обязанность заключается именно в том, чтобы не допустить этого. Кстати, раз уж об этом зашла речь…

— Bene, я возвращаюсь на свой пост. Возможно, король вскоре пошлет к вам кого-нибудь узнать, как поживает наш Золотой рыцарь. Что мне передать его сенешалю — что никто не должен тревожить ни ваш покой, ни покой сэра Дэвида?

— Никто не станет тревожить покой леди Маргариты, поскольку она будет отдыхать в собственных покоях, — возмутился Дэвид: его вывела из себя как фамильярность Оливера, так и манера говорить о нем так, будто его тут и нет вовсе. — Генриху можешь передать, что я крепкий орешек и убить меня не так-то просто. Кто бы ни предпринял эту попытку, ему придется попробовать еще раз.

— Не говорите так! — воскликнула Маргарита.

— В таком случае полагаю, в моих услугах вы не нуждаетесь, — одновременно с ней произнес Оливер. — И прекрасно, поскольку я с удовольствием воспользуюсь мягкой постелью и еще более мягкой…

— Не смей! — угрожающе бросил Дэвид.

— Подушкой, — закончил фразу Оливер, усмехнувшись.

— Не глупите! — Леди Маргарита бросила сердитый взгляд на Дэвида, а потом и на итальянца. — Вы стоите на страже в соответствии с приказом короля и не смейте покидать пост. И хотя сэру Дэвиду, возможно, больно признавать это, я уверена: он благодарен вам за быструю реакцию — ваши действия предотвратили смертельную потерю крови.

— Так это ты нашел меня? — невежливо перебил ее Дэвид. — Ты меня сюда принес?

Оливер пожал плечами.

— И весьма своевременно, хотя вы все равно успели потерять столько крови, словно были боровом, которому перерезали глотку.

— Но почему же тогда не ты раздел меня?

— Меня поставили охранять вход, а эту обязанность — ужасно тягостную и неблагодарную — взяли на себя дамы.

— Дьявольское отродье! — проворчала Астрид и пронзила Оливера взглядом, обещавшим скорую расплату.

Итальянец улыбнулся, глядя на нее сверху вниз, словно благодаря за комплимент, и продолжил:

— Сказать по правде, переубедить их мне не удалось.

— Тебе за это благодарны, — возразил Дэвид, и уголки его рта невольно поползли вверх. По крайней мере, уж он-то точно был благодарен оруженосцу.

— Не смог я их убедить и позволить мне помыть вас.

— Ах ты ж кобылий зад! — воскликнула Астрид. — Да ты и слова сказать не мог, у тебя коленки затряслись при виде такого количества крови.

Дэвид слушал их перебранку вполуха. Так значит, он действительно чувствовал прохладные, нежные руки леди Маргариты, он это не придумал. Даже не будь этих смутных воспоминаний, густой румянец, заливший ее лицо и шею, служил достаточным тому подтверждением. Он сожалел, что воспоминания были весьма смутными. Однако, если ему повезет, он сможет найти способ иметь новые воспоминания, уже более яркие.

— Астрид права, — посуровев, заявила Оливеру леди Маргарита. — Вы, сэр, просто воплощение Сатаны.

— Но необходимое воплощение, правда? По крайней мере, до тех пор, пока нужен охранник, который уж точно не переметнется к врагу в самый неподходящий момент. Да, и способный выяснить, не известно ли людям короля, кто именно напал на сэра Дэвида.

Дэвид понимал: Оливер прав. Он не узнал нападавшего. Это был наемник, один из многих, сражающихся на стороне тех, кто больше платит. Скорее всего убийца был одним из тех, кто находился в замке, учитывая, насколько трудно проникнуть сюда, когда король находится здесь. И очень жаль, что Дэвиду пришлось его убить. Иначе, возможно, ему бы удалось убедить наемника назвать заказчика, заплатившего за столь специфическую работу.

Если им повезет, они сумеют выяснить, не видели ли кого-то из обитателей замка, беседующего с наемником. Важность этого нельзя недооценивать, поскольку высока вероятность того, что нападение связано с планом, придуманным королем.

Или нет?

— Ты ничего не видел? Никто не болтался поблизости, когда ты нашел меня?

Оливер закрыл дверь. Затем прислонился к ней спиной и скрестил на груди руки.

— Вы думаете о Галливеле?

— Моя смерть его бы не расстроила. Если похищение суженой не слишком разгневало Галливела, это наверняка удалось сделать унизительной ссоре в большом зале замка. Мужчины идут и на худшие поступки, лишь бы ублажить попранную гордость.

Маргарита жестом выразила свое несогласие. Когда Дэвид посмотрел на нее, то заметил, что на ее лицо легла тень беспокойства, как будто именно она была во всем виновата. Прежде чем Дэвид успел разуверить ее в этом, снова заговорил Оливер.

— Это мог быть его сын, учитывая, с каким рвением он поддерживает отца во всех начинаниях, — предположил оруженосец. — К сожалению, оба они находились в первых рядах во время соревнования.

— Точно, — задумчиво произнес Дэвид. Он вспомнил, что видел их в самом начале, хотя позже потерял обоих из виду.

— Это не означает, что они тут совершенно ни при чем.

— Согласен. Но убийцу мог нанять кто угодно. Это ведь несложно сделать.

Дэвид неожиданно обрадовался, что уговорил Маргариту поцеловать его. Чем скорее она будет защищена от очередных идей Галливела в отношении брака, тем лучше. Кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем Генрих решит осуществить свой план со вторым претендентом. Возможно, у них есть только эти несколько дней, пока Дэвид выздоравливает после ранения.

Он уже понял, что был неправ, предложив ей ночевать в своей комнате. Чем больше времени они станут проводить вместе, тем больше возможностей он найдет, чтобы соблазнить ее. Существует несметное число всяческих уловок. Столь изысканные удовольствия, несомненно, до такой степени растревожат ее чувства, что освобождение его от клятвы станет самым естественным решением в мире.

Но был один нюанс, который его очень и очень беспокоил: лихорадочное ожидание, которое поднималось в нем. Действительно ли им движет исключительно забота о благе дамы или это просто оправдание его необузданной страстности? И кстати, сумеет ли он остановиться на легких прикосновениях и нежных ласках, которые он представлял себе? Он считал, что способен контролировать себя, но разве можно быть в этом уверенным, если в отношении этой конкретной женщины он еще эту способность ни разу не проверял?

Маргарита лишь смутно улавливала тему беседы мужчин: они с Астрид заканчивали приводить комнату в божеский вид. Она была рада неожиданному вторжению Оливера, пусть он и сделал это без разрешения. Он отвлек на себя внимание Дэвида, дав ей время собраться с мыслями.

Как простой поцелуй мог так ее взволновать? Она до сих пор чувствовала его последствия: в венах бурлила кровь, губы почти болезненно покалывало. В животе словно образовалась дыра, а странная слабость в членах заставляла ее мечтать о том, чтобы лечь, закрыть глаза и предаться воспоминаниям.

Его губы оказались такими гладкими и теплыми — о, какими теплыми! Она почему-то считала, что они будут шершавыми и требовательными, а не соблазнительными, что щетина будет колоться. Ее язык проскользнул в его рот, и он, похоже, ожидал этого, даже наслаждался этим. Странно. Она хотела увеличить список своих открытий, проникнуть еще глубже, исследовать каждую складочку, вкусить его больше, еще больше.

Может, это и есть соблазнение — потребность приблизиться к другому человеку настолько, что твое тело и его становятся одним? Возможно, это и есть насущное стремление найти себе пару? Она испытывала томление, которое казалось столь же естественным, как смена времен года.

Она сурово и торжественно напомнила себе, что ее цель состоит вовсе не в том, чтобы находить поводы для восторга. Сегодняшнее нападение доказывало опасность соглашения, заключенного между Дэвидом и Генрихом. Дэвид не должен думать, что ему нужно понравиться королю, чтобы иметь возможность защитить ее. Нет, вовсе нет. Намного лучшей гарантией безопасности будет брак, как она и думала с самого начала: ей нужен муж, который будет уважать и лелеять ее, но оставаться неуязвимым для проклятия, нависшего над ней, как над последней из трех Граций.

Какая же это суета — все эти клятвы, и залоги, и вопросы чести у мужчин! Неприятности, к которым они приводят, просто неисчислимы. Однако насколько же подлее и порочнее была бы жизнь без них!

Но что она может сделать, чтобы поколебать решимость Дэвида никогда не обладать ею? Больше поцелуев — первое, что пришло ей в голову, но, конечно, есть что-то еще. А что, если она пробежит пальцами по его груди, скользнет ладонью по плоской твердой поверхности его живота, а затем двинется еще ниже, за край штанов, скрывающих пикантную тайну? От таких мыслей ладонь у нее зачесалась, а мышцы живота сладко затрепетали. Понравится ли ему? Позволит ли он ей это?

Следовало поступить так, когда была возможность, пока он лежал, оставленный на ее милость. Вот, пожалуйста: Оливер уже взял покрывало, лежавшее в ногах кровати, и укрывал им рыцаря — от груди и до кончиков пальцев на ногах. В следующий раз это уже не будет так просто сделать.

В следующий раз. Какая же она распутница, если думает о таких вещах в подобной ситуации!

— Леди Маргарита! Вы слышали?

Она так быстро обернулась, что юбки пошли волнами. Встретив выжидающий взгляд Дэвида, она осмелилась спросить:

— Вы что-то сказали?

— По поводу того, где вы будете спать этой ночью… — начал он.

— Я намерена остаться здесь.

Его взгляд по-прежнему буравил ее.

— Ваша репутация пострадает.

Ей уже ничто не поможет, — заявила она, решительно вздернув подбородок. — Генрих озвучил приказ, согласно которому я должна была ухаживать за вами, пока вы лежали в большом зале. Если кто-то из присутствующих подозревал ранее, что между нами что-то есть, то теперь, после того как вы похитили меня, после того как мы провели столько времени вместе, в одном помещении, за закрытыми дверями, эти люди убедились в справедливости своих подозрений.

— О чем он вообще думал? — произнес Дэвид. Растерянность и мрачность в его голосе никак не сочетались с болью, плескавшейся в его глазах. — Неужели он настолько уверен, что вы не выйдете замуж, что совершенно не заботится о слухах, которые могут о вас ходить? Или за этим скрывается что-то другое?

Она на мгновение встретилась с ним взглядом, но быстро отвела глаза.

— Я не совсем понимаю, о чем вы.

— Да я тоже не все понимаю. Разве что… но в этом нет никакого смысла. — Он помолчал. — Единственное, в чем я абсолютно уверен, — это в том, что у Генриха есть причина так себя вести.

— Не тревожьтесь об этом сейчас, — попыталась успокоить его Маргарита. — Постарайтесь поспать.

— Если вы велите принести сюда тюфяк, я переберусь на него, а вы устроитесь здесь. — И он указал на узкую кровать, на которой лежал.

— Я велю принести два: один для себя, а второй — для Астрид.

— Нет, леди Маргарита. Будет лучше, если я…

— Почему бы вам не звать меня просто Маргаритой? — раздраженно спросила она. — Так глупо придерживаться формальностей при том, что мы сейчас обсуждаем, как именно будем спать вместе.

Его лицо потемнело. Оно теперь было полностью открыто — она убрала за уши его влажные волосы, когда смыла с них кровь.

— Мы не будем спать вместе.

— Не вижу никакой разницы.

— По воле короля.

Она безрадостно улыбнулась.

— Полагаю, я не должна допустить, чтобы произнесенные вами в бреду слова достигли посторонних ушей.

— И не допустить каких-то поступков с моей стороны.

Судя по жару, который она почувствовала, ее лицо снова залила краска стыда.

— Именно так.

— Святый Боже! — пробормотал он, поморщившись от боли, и закрыл глаза. — Тогда, миледи, делайте то, что должно.

Она вздернула бровь.

— Миледи?

— Маргарита, — исправился он и слабо улыбнулся, однако глаза не открыл.

После этих слов она поручила Астрид отыскать что-то вроде тюфяков для спанья, а Оливеру — принести их в «келью» Дэвида.

Оливер буркнул что-то непонятное, что вполне можно было трактовать и как проявление отвращения, и как одобрение.

— Очень хорошо, — после паузы сказал он, — но как же я?

— Олух! — бросила Астрид, прежде чем Маргарита успела ответить на вопрос. — Теперь твоя очередь спать у порога.

Он вздохнул и принял удрученный вид потерявшегося ребенка.

— Si, но это будет долгая ночь.

— Да уж, — согласилась карлица. — Ты тоже можешь взять себе тюфяк. Ну что, доволен?

— Bene, но я тут подумал — мне бы не помешала грелка для ног. Ты такая коротышка, что вполне могла бы уместиться в ногах моей постели.

— Нахал! — подбоченившись, выпалила Астрид. — Можно подумать, я бы согласилась спать на ней с тобой… А впрочем, ты и сам не очень-то высокого роста.

— Достаточно высокого, — возразил он, пошевелив бровями.

— Хвастливый пес! — воскликнула она. — Теперь иди и сам себе ищи постель, я не стану помогать тебе.

Он рассмеялся и последовал за ней, чтобы выполнить поставленную перед ними задачу.

Маргарита хмуро смотрела вслед итальянцу. Что он задумал, зачем постоянно дразнит Астрид? Она очень боялась, что ее крошечная компаньонка обидится, но, с другой стороны, на нее почти никто не обращает внимания… Возможно, следовало бы положить этому конец, пока ситуация не вышла из-под контроля. Она бы уже это сделала, вот только оба, похоже, получали от перебранок истинное удовольствие.

Так вышло, что ночью никто не сомкнул глаз. К вечеру рана Дэвида воспалилась. Час шел за часом, а состояние рыцаря все ухудшалось. Оливер постоянно таскал воду из бочки в большом зале, куда она поступала с емкости на крыше. Он также помог удержать Дэвида, когда тот попытался подняться с постели, чтобы, пристегнув меч, отправиться сражаться, и даже убедил его проглотить горькое варево из трав и вина, приготовленное Астрид. Маргарита выкручивала тряпку за тряпкой и с бесконечной нежностью обтирала кожу Дэвида, чтобы ослабить жар и успокоить его.

А она-то воображала, как прикоснется к его телу ниже повязки! Не так она себе это представляла, совсем не так.

Ближе к рассвету лихорадка немного спала, и пациент провалился в беспокойный сон. Оливер вернулся на свой пост за дверью. Астрид вытянулась на тюфяке у дальней стены и скоро уже спала крепким сном, больше похожим на оцепенение. Маргарита рухнула на свою соломенную постель, лежавшую под прямым углом к изголовью кровати Дэвида. Прислонившись спиной к раме кровати у его подушки, она закрыла глаза, намереваясь подремать несколько минуток.

Порыв холодного, свежего воздуха вырвал ее из сна. В комнату вошел Генрих VII, по пятам за ним следовал сенешаль, а за их спинами маячил Оливер. Король подошел вплотную к кровати и посмотрел на Дэвида.

— Мы сожалеем, что потревожили вас, леди Маргарита, — сказал король, бросив на нее самый кроткий взгляд из своего арсенала, — хотя мы довольны, что вы столь самоотверженно ухаживаете за сэром Дэвидом. Нет, не надо вставать. Мы сочтем ваш реверанс, как и всегда, чрезвычайно изящным.

— Ваше величество… — пробормотала она растерянно.

Маргарита еще не окончательно проснулась, но ей показалось, что в голосе короля прозвучало удовлетворение, имеющее, однако, мало общего с одобрением ее действий по выполнению высочайшего приказа. У нее мелькнула догадка о возможной причине такой реакции короля, но монарх продолжил говорить, и догадка, раз мелькнув, тут же исчезла.

— Нам сообщили, что ночью у него была лихорадка.

Она подтвердила это и рассказала, как все происходило.

Король холодно посмотрел на Дэвида.

— Мы должны молиться о его скорейшем выздоровлении: от этого слишком многое зависит.

— Да, сир.

Генрих немного помолчал. Потом задумчиво произнес:

— Золотой рыцарь. Воистину, он похож на Плантагенета.

— Так все говорят.

— Полагаю, вы слишком молоды, чтобы помнить Эдуарда и Ричарда.

— Увы, сир.

— Они были грозными мужами, хоть и каждый по-своему, но это вообще свойственно роду.

Это было напоминание — впрочем, его не требовалось — о том, что, хотя отец Генриха и был валлийцем по имени Оуэн Тюдор, мать его принадлежала к роду Плантагенетов. И он сам, и те короли, которые правили непосредственно перед ним, — братья Эдуард IV и Ричард III, — были потомками Эдуарда III. То, что Генрих получил трон в результате войны кузенов, было удивительной причудой судьбы, ведь другие были намного ближе к трону по праву рождения. Путь ему расчистили тридцать лет кровопролитий. И тем не менее понадобилось вооруженное вторжение, великая битва и еще больше смертей, чтобы он наконец завладел короной. Так разве удивительно, что он столь отчаянно цеплялся за нее, был готов на все, лишь бы ее удержать?

Маргарита облизнула губы.

— Я мало знаю Плантагенетов, это верно, но Дэвид — тоже выдающийся муж.

— Мы от этого зависим, вот почему мы так встревожены. Он упоминал об ухудшении зрения?

Покрывала у нее за спиной зашевелились, туго натянулись: Дэвид с трудом приподнялся, опираясь на локоть.

— Зрение уже не так подводит меня, ваше величество.

— Мы рады это слышать, — отозвался король, но в его блуждающем взгляде не было той уверенности, что прозвучала в его словах.

— Всему виной удар по голове, вызвавший сильную головную боль, — нарочито ровным тоном пояснила Маргарита. — Астрид называет эту болезнь сотрясением.

— Весьма обычное явление, учитывая обстоятельства, — добавил Дэвид.

Его голос звучал вполовину прежней силы, отметила про себя Маргарита. Король тоже обратил на это внимание и недовольно нахмурился. Она обрадовалась его проницательности, поскольку ей очень не хотелось указывать на слабость Дэвида.

— Мы тоже так полагаем, — согласился с ним Генрих, — однако вам не следует перенапрягаться или переохлаждаться. Ваше благополучие слишком ценно для нас, чтобы рисковать им. — Монарх обратил свой взгляд на Маргариту. — У вас есть все, что нужно ему, все, что требуется вам?

— Абсолютно, сир.

— Мы бы отправили к вам своего персонального лекаря, но мы вышли из Вестминстера без него, поскольку собирались немного поохотиться и вернуться.

Ее удивило желание Генриха прояснить ситуацию, но отсутствие лекаря ее совершенно не расстроило. Этот человек слишком любил пользоваться ланцетом: он утверждал, что хорошее кровопускание вылечивает все болезни. А это, судя по всему, последнее средство, которое в данном случае следует применять.

— Вы очень добры, сир, но мы обойдемся и навыками Астрид.

— Она много времени провела с цыганами, как я припоминаю. Познания о снадобьях она получила от них?

— Она путешествовала с ними, прежде чем оказаться при дворе вашего величества, полагаю, но никогда не была членом их племени. Она родилась в хорошей семье, но ее отдали чужим людям, поскольку она была обузой для родственников.

Генрих наклонил голову.

— Ах да, мы помним ее рассказ о тех временах, когда она принадлежала нашей королеве. Пути Господни неисповедимы. — Он помолчал. — Мы пока положимся на ее знания, но, может быть, все же пошлем за нашим лекарем. Если он понадобится, сообщите нам. Возможно изменение состояния раненого.

Это был скорее приказ, чем просьба, и, несомненно, имелось в виду изменение к худшему. Маргарита прикрыла глаза и в надлежащей форме выразила свое согласие.

— Превосходно. — Генрих отвернулся от нее и снова встретился взглядом с Дэвидом. — Мы помолимся за то, чтобы ты скоро поправился и снова смог приступить к своим обязанностям.

— Сир. — Постельное белье опять зашуршало: это Дэвид изобразил некое подобие неглубокого поклона.

— Когда позволит здоровье, ты продолжишь выполнять программу подготовки.

— Как прикажете.

— Мы заглянем к тебе вновь, чтобы узнать, как идет процесс выздоровления.

Король резко развернулся, взметнув полы шерстяного одеяния, обшитого по краям шнурами. Затем он вышел. Шаги монарха и его сенешаля, гулко отдаваясь от каменных стен коридора, постепенно затихли. Оливер последовал за ними и плотно закрыл за собой дверь.

Маргарита прикрыла глаза и откинулась назад, положив голову на соломенный матрац. По какой-то совершенно непонятной причине на глаза ей навернулись горячие слезы, задрожали на пушистых ресницах. Она тихонько шмыгнула носом и попыталась проглотить ком в горле. Не открывая глаз, она нащупала кончик покрывала и осторожно промокнула влагу.

И тут она неожиданно почувствовала, как Дэвид прикоснулся к ее лицу, нежно провел пальцем по щеке, под глазом. Собрал им соленую влагу. Когда она немного отодвинулась и повернула голову, то увидела, что он поднес палец к губам.

— Что вы делаете? — внезапно охрипшим голосом спросила она.

— Разговляюсь слезами ангела.

Она засмеялась, но это был смех сквозь слезы.

— Боюсь, вас это не очень удовлетворит.

— Зависит от того, что вы имеете в виду.

— Я имею в виду, что вам необходимо поесть. — Если он опять решил поклоняться ей, то восторга это у нее не вызвало.

— Да, пожалуй, — сухо согласился он.

Это был обнадеживающий знак — и у нее снова навернулись на глаза слезы.

— Да, — кивнула она, встала и решительно смахнула с ресниц остатки глупой влаги, — я бы тоже поела.

Режим следующего дня распространился на всю оставшуюся неделю. Дэвид ел, спал и осторожно разминал поврежденный бок. В перерывах он наблюдал за Маргаритой, прикасался к ней, осторожно вступая на территорию близких отношений, и редко позволял ей отлучаться. Каждый вечер у него поднималась температура, достигая пика с приходом ночи, а спадала только, после полуночи. Медленно, но верно к нему возвращались силы, и он снова становился самим собой.

Маргарита, помня приказ короля, начала оттачивать изящество речи Дэвида, как только он стал меньше спать. Задача оказалась не из сложных, ведь он давным-давно перенял манеру разговора обитателей Бресфорда. Все, что требовалось, — это убрать некоторую прямолинейность, свойственную военным, и небольшой акцент. Она также продолжала тренировать его в использовании титулов и правил старшинства: кланялась и приседала перед ним в реверансах, когда он, хмурый и сосредоточенный лежал в постели, и называла себя тем или иным герцогом или графом, герцогиней, простой женщиной или церковником высокого или низкого ранга. Она начала обращать внимание на то, как он пьет вино и ест мясо, но ошибок обнаружить не смогла. Более того, Дэвид проявлял определенную щепетильность, которую, решила Маргарита, многим английским дворянам стоило бы перенять у него.

Так проходили дни. Они смеялись, обменивались шутками, кормили друг друга. Маргарита читала ему «Смерть Артура» и другие легенды и рыцарские романы. Она с большой осторожностью меняла ему повязку, давала больше красного мяса, уступая его требованиям, и вместе с Оливером поддерживала его, когда он неуверенно поднимался или спускался по лестнице. Однако Маргарита никогда не могла сказать наверняка, о чем Дэвид думает или чего он хочет.

Одним прекрасным утром, спустя неделю после нападения, когда Астрид отправилась за хлебом, мясом и элем и попросила Оливера помочь ей принести все необходимое, что-то изменилось. Дэвид больше ни минуты не желал оставаться в постели. Он встал и сам побрился, не прибегая к помощи Оливера. Обуваться не захотел, но надел штаны, рубаху и простой камзол из синего бархата. К поясу прицепил обеденный нож — еще один подарок короля Франции Карла VIII, с прекрасной рукоятью из черного дерева, украшенной золотом.

Он стоял возле узкого окна с открытыми, с самого утра ставнями, поставив затянутую в чулок ногу на подоконник, находившийся на высоте обычной скамьи, и положив ладонь на колено. Его задумчивый взгляд был устремлен на тренирующихся во дворе воинов — до окна долетали крики, и проклятия, и приказы. День был пасмурным, серо-стальной свет имел легкий желтоватый оттенок. Слабые солнечные лучи делали резкими черты лица Дэвида, акцентируя запавшие щеки и болезненную бледность кожи. Но даже такое невыгодное освещение не могло скрыть его рвущуюся наружу жизненную силу — силу, которую нельзя уничтожить простым ударом ножа, поскольку она зависела от крепости духа, а не мышц и сухожилий.

— Нет! — запротестовала Маргарита. — Я не думаю, что вы уже готовы участвовать в том, что происходит внизу.

Он грустно улыбнулся.

— Опять читаете мои мысли?

— Это не трудно, когда у вас вид мальчика, которому запретили играть.

— Я не мальчик. — Он снова уставился в окно.

Нет, такое сравнение ему не подходило. Мальчик, каким он когда-то был, исчез навсегда. Она почему-то оплакивала того нежного веселого паренька, хотя и знала: он до конца дней останется жить в ее памяти.

— Я никогда не говорила, что вы мальчик, — заметила она, подходя к нему.

— Не говорили. — Он помолчал. — Полагаю, вы находите забавным, что я сижу здесь взаперти.

— Почему вы так считаете?

Во взгляде, который он бросил на нее, читалась ирония.

— Вы, как правило, практически всегда сидите взаперти, так как дама может приходить и уходить, только когда ей это разрешат.

От его понимания этой простой истины Маргарите стало легко и тепло, но она постаралась, чтобы ее слова прозвучали беспечно:

— Такова женская доля. В юности я считала это жестокой шуткой, но теперь редко об этом задумываюсь.

— По крайней мере, когда все закончится, вам больше не придется спрашивать разрешения у мужчины.

Она посмотрела через окно на серые тучи, собирающиеся над зелеными дальними лугами и синими холмами. В небеса, испуская радостные трели, взмывал жаворонок, и она любовалась его полетом, а ее губы кривились в усмешке.

— Я не думала об этом в таком свете.

— То есть, конечно, если вы не вернетесь в Бресфорд-холл. Там вы сможете общаться со своей сестрой, Изабеллой, но вам придется принять защиту Бресфорда, а следовательно, подчиняться ему.

— Он — прекрасный человек, — тут же заметила она, — и весьма разумный. Теми же качествами обладает супруг Кейт Данбар. Однако я предпочитаю жить независимо.

— Я так и думал.

Она повернулась к нему и окинула его внимательным взглядом: вид у него был мрачный и задумчивый.

— Так вы поэтому заключили сделку с Генрихом?

— Я уверен, он выполнит все условия. Когда придет время, вам нужно будет только попросить его распространить свою защиту на один из полученных вами в наследство от благородного отца замков, чтобы вы могли туда удалиться.

Он прекрасно знал о том, что три сестры унаследовали значительное состояние после смерти отца, погибшего, когда Маргарита была еще младенцем. Ее мать вышла замуж повторно, но прожила только несколько лет. Затем умер ее второй супруг, а вскоре и его единственный наследник. В результате Маргарита и ее сестры унаследовали и это состояние. Теперь у Маргариты был широкий выбор мест, где она могла бы поселиться.

— Я с радостью удалюсь от света.

Он слегка наклонил голову, соглашаясь с ее словами.

— Но справедливый ли это обмен — свобода и одиночество в вашем собственном доме вместо семьи и безопасности у Бресфорда?

— А почему вы считаете, что я буду одинока? — спросила она, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно небрежнее.

— Вы собираетесь найти себе мужа? — Он бросил на нее мимолетный взгляд.

— И передать ему все то, что принадлежит мне, чтобы он вел жизнь придворного или спустил все доходы на игры, безделушки и других женщин? Подобная перспектива меня нисколько не прельщает. — Она настороженно покосилась на него. — Астрид предложила мне завести любовника.

— Любовника, — напряженно повторил Дэвид.

— Она имела в виду какого-нибудь воина, который не стал бы претендовать на роль супруга.

— Не будьте глупой! — презрительно произнес он. — Любой мужчина, которого вы пустите в свою постель, начнет думать о том, что еще он может получить.

— Вы так считаете? — В ее тоне сквозил ледяной холод. — Ну да, полагаю, одной только постели будет недостаточно, чтобы его удержать.

— Нет, Маргарита. Постель неминуемо внушит ему мысль о том, что нужно что-то сделать, чтобы навеки закрепить за собой подобную привилегию.

От его тихого голоса у нее в животе возникло странное ощущение, как и от мысли, что мужчине может настолько понравиться обладать ею. Ей стоило больших усилий, чтобы голос не выдал ее волнения.

— Теперь подобное предприятие кажется мне чересчур опасным. Возможно, именно поэтому вы пытаетесь отговорить меня.

— А если и так?

— В таком случае, как я уже говорила, очевидное решение — жениться на мне самому. Тогда вам не придется переживать, что какой-то мужчина захочет получить больше преимуществ, чем я решу ему дать.

— Вы неосмотрительны, — сказал он, покосившись на жаворонка вдалеке. — Очень многие ухватились бы за такое предложение.

— Но вы не такой.

— Вы знаете…

— Я помню, что вы уже отказались стать моим супругом. Но мы не обсуждали вопрос физической любви, целомудренная она или нецеломудренная.

— Маргарита…

— Я уверена, Генриху это понравится, поскольку он явно стремится соединить нас. Возможно, он считает себя прекрасным сватом, ведь он так удачно устроил брак моих сестер.

— А возможно, это просто подарок гладиатору.

Она вспыхнула при мысли о том, что ее предлагают Дэвиду, как в былые времена, как награду за то, что он пойдет на смертельный риск, выполняя волю своего сюзерена.

— Непохоже.

— Совсем непохоже.

Боль в его глазах подстегнула ее, хотя она и не знала наверняка, что эту боль вызывало.

— Забудьте все, что я сказала, — решила закончить этот разговор Маргарита. — Я вообще не понимаю, почему мы это обсуждаем.

Он повернулся к ней лицом, сунул большие пальцы за пояс, оперся спиной о каменный край оконного проема.

— Я спрашивал вас о планах на будущее.

— Я не понимаю, как это касается вас, раз уж вы не намерены ничего делать, чтобы изменить их.

— Если позволите, я мог бы познакомить вас с совершенно иным взглядом на задачи супруга.

— О чем вы? — Она вгляделась в его суровые, словно высеченные из камня черты. — Возможно, я что-то неправильно понимаю, но я могла бы поклясться, что вы проехали верхом не одну лигу и рискнули вызвать гнев короля, лишь бы спасти меня от притязаний ненавистного жениха.

— Точнее, от вступления в брак по воле Генриха без вашего на то согласия, — напомнил он. — Вам лучше выйти замуж, если вы не желаете уйти в монастырь. Нет более бесспорной защиты, чем сильный супруг, внушающий страх всем мужам.

— А от него меня кто защитит?

— В этом не будет необходимости, если вы выберете его сами, на свой вкус, но супруга, а не просто любовника. И тогда в первую брачную ночь вы не только покоритесь ему, а, вполне вероятно, получите удовольствие от его объятий.

— Дэвид… — начала Маргарита, но у нее неожиданно с такой силой сжалось горло, что продолжить она не смогла.

— Вы мне не верите, но я, если вы позволите, мог бы показать вам кое-что. Я долго находился вдали от Бресфорда и от вас. Полагаю, редкий мужчина добровольно отказался бы от того, чтобы использовать определенные возможности в своих интересах, если уж они сами плывут в руки. Я уезжал мальчиком, вернулся мужчиной, а в промежутке…

— Я понимаю, — коротко кивнула она.

На сей раз в его взгляде читалось сомнение.

— Правда?

— Оливер был достаточно любезен, чтобы просветить меня.

Выражение лица Дэвида мгновенно стало угрюмым.

— И что он рассказал?

— Женщин влечет к вам, и у вас нет причин сопротивляться их натиску. — В ее словах улавливалось раздражение, чего она, конечно, не хотела. Она просто не желала представлять его себе с другими женщинами: такой новый его образ оскорблял идеал, в глубине души лелеемый ею, и причинял боль, как неожиданно полученный удар.

— Что ж, ясно.

— О чем вы? Мы уже выяснили, что ваша клятва не касается… других женщин.

— Но в результате я получил больше знаний о том, что происходит между мужчиной и женщиной, чем за весь период жизни в Бресфорде.

— Я не сомневаюсь, что это поможет вам в будущих поисках, но…

— Услышьте меня, Маргарита!

Железный лязг приказа, прозвучавший в его голосе, был для нее чем-то новым: она не только никогда ранее не слышала ничего подобного, но и не представляла, что таким тоном могут обратиться к ней. Она гордо вскинула голову и резко отвернулась, тем самым отстраняясь от него.

С его губ сорвалось тихое проклятие. Он грубо схватил Маргариту за руку и развернул ее лицом к себе. Одновременно он другой рукой обхватил ее за талию и привлек к себе. Отпустил ее руку, провел ладонью по ее спине, завел руку под скрывающее волосы полотно и зарылся пальцами в толстую, свободно заплетенную косу. Полуприкрыв глаза, он пожирал взглядом ее лицо, ее губы, уже разомкнувшиеся, готовые страстно прошептать повеление о ее освобождении. Его глаза смотрели на нее в упор, и она удивилась, увидев, что они потемнели и стали грозными — словно надвигалась буря.

— Способы, которыми мужчина может доставить удовольствие женщине, многочисленны, Маргарита, и они не имеют никакого отношения к обладанию. Большинство из них мне ведомы, ведь я днями и ночами изучал их и это доставляло мне наслаждение. Я намерен продемонстрировать их вам, чтобы вы лучше понимали, захотите однажды стать мужнею женой или же нет.

Неужели от удара по голове Дэвид повредился умом? Или, возможно, такая реакция — последствие ее недавней робкой попытки соблазнить его? Воспоминания о том случае не дают ему покоя и потому он возжелал большего?

Но у Маргариты не оказалось времени на то, чтобы в этом разобраться. От его могучего тела исходил такой жар, что дыхание у нее перехватило, а мысли затуманились. Оказавшись в его железных объятиях, она задрожала. Ее сердце глухо забухало в груди, когда она увидела, как его взгляд пожирает ее губы, а он медленно опустил голову.

Она не могла пошевелиться — не потому, что обессилела, но потому, что враз лишилась воли. Медленно, словно впереди у него была уйма времени, он коснулся ее губ, так же медленно обвел их кончиком языка, попробовал на вкус их жаркую поверхность и остро очерченные уголки, собирая ее аромат, словно драгоценнейший нектар. Рука Дэвида, лежавшая на талии Маргариты, скользнула вниз и еще крепче прижала ее к себе — его тело немного расслабилось, и он стал неторопливо, уверенными движениями тереться о низ ее живота.

Она ахнула, испытывая нестерпимую жажду прикосновений, и близости, и всех тех невероятных вещей, которые он ей обещал. Ее губы разомкнулись, словно сами по себе. Она коснулась губами его губ, робко надеясь на слияние дыханий и языков, которое она уже познала с ним. Он вздрогнул, и дрожь эта волной прошлась по его телу. Она издала гортанный, низкий звук, выражающий жажду и голод. Положила ладони на его бархатный камзол — такой теплый, пробуждающий чувственность. Провела ладонями вверх по камзолу, пока не дошла до плеч Дэвида, и впилась в них пальцами, зарываясь в складки роскошной ткани. Она таяла внутри, размягчалась, готовясь принять его неистовый жар. Лишившись силы воли, почти утратив способность мыслить, она прильнула к нему.

Он хрипло прошептал ее имя и стал мять пальцами ее талию, словно пытаясь обхватить ее одной рукой. Затем его ладонь переместилась выше, на ее ребра, и еще выше. Он обхватил ее мягкую, полную, напоминающую чашу грудь, и та как раз поместилась в его руке. Провел большим пальцем, огрубевшим от постоянных упражнений с мечом, по тонкой ткани ее платья и скользнул вниз. Опять, и опять, и опять. Когда ее сосок напрягся и затвердел, Дэвид взял его двумя пальцами и принялся нежно и осторожно перекатывать, словно спелую ягоду.

Из ее полуоткрытых губ вырвался горловой звук. Она испугалась и отстранилась.

— Что… — начала она.

— Ш-ш, — прошептал он. — Все хорошо. — Жаль, что ты… будь ты обнажена, я бы… а впрочем, я все равно…

Он едва ли лучше нее осознавал, что делает. Поняв это, она успокоилась. Она наслаждалась ощущением его сильных рук, ставших, как ей показалось, еще крепче, стояла, закрыв глаза, а он целовал ее в подбородок, в шею, в изгиб плеча. Когда он опустил голову к ее груди, она задрожала от нахлынувшей жажды — но чего именно жаждала, не знала. То есть, пока жаркие влажные губы не сомкнулись на вершине холма ее груди.

Страстное желание медленно раскручивалось внизу живота Маргариты, и тут Дэвид осторожно прикусил ее затвердевший под тканью платья сосок. Новое ощущение потрясло ее, и она оказалась неспособна пошевелиться — она могла только пылать, когда он осторожно втянул сосок в рот, смочив слюной ткань, затем нежно подул на него, остужая, и снова втянул ее плоть в глубину своего жаркого рта.

Она задрожала, обхватила его рукой за шею, а на задворках ее сознания возникла мысль и стала отчаянно пробиваться на поверхность. Он не собирался взять ее, он только хотел показать ей, что происходит вначале. Что, если… что, если ей удастся обмануть его, поколебать его железную волю, вынудить взять ее? Как только это произойдет, кодекс чести заставит его жениться на ней. Вот она, желанная возможность, которой может больше не появиться.

Он хотел ее, в этом сомнений не было. Доказательством этого было нечто, напоминающее меч, прижимающееся к ее животу. Она медленно и осторожно шевельнула бедрами, одновременно проведя рукой по его груди, пытаясь нащупать сосок под мягкой тканью камзола. Она нашла его — напряженный узелок, мало чем отличающийся от ее собственного. Осторожно, не вполне осознавая, что делает, она взяла сосок большим и указательным пальцем и сжала.

Звук, который он издал, не походил ни на стон, ни на хрип, но на что-то среднее между ними. Дэвид отшатнулся, схватил Маргариту за руки и отстранил от себя. На лбу у него блестели бисеринки пота, дышал он прерывисто и с таким трудом, что был вынужден приоткрыть рот.

Маргариту охватило раскаяние, ее била болезненная дрожь.

— Вам больно? Вы поэтому остановились?

Он резко помотал головой.

— Нет, я… Вы…

— Мне нельзя прикасаться к вам?

— Нет! Я придумал это для вас, не для себя. Вы не можете так себя вести и ожидать, что я…

— Что? — требовательно переспросила она. Ее голос звучал напряженно из-за разочарования, к тому же она была заинтригована.

— Буду хранить верность клятве.

Это весьма важное известие, подумала она, право же, весьма важное. Она провела кончиками пальцев по его щеке — большего он не позволил бы, — не сводя с него пристального взгляда, чтобы увидеть его реакцию. Зрачки Дэвида расширились. Его хватка ослабла.

С его губ сорвалось еле слышное проклятие, а лицо приобрело подозрительное выражение.

— Маргарита… — начал он и затрясся в приступе смеха. — Так мне и надо!

Он подхватил ее на руки и бросил на кровать. На одно ужасающее и одновременно восхитительное мгновение ей показалось, что он сейчас присоединится к ней. Однако он отошел на шаг и взъерошил волосы. Его взгляд скользнул по ней, задержавшись на ее влажных открытых губах, на мокром пятне на ткани, обтянувшей ее напрягшийся сосок, на быстро поднимающейся и опускающейся груди. Выругавшись еще раз, он шарахнулся прочь и, спотыкаясь, выскочил из комнаты.

Выскочил как был, босиком. Откинувшись на шелестящий соломенный матрац и закрыв глаза, она спросила себя: сколько времени пройдет, прежде чем он поймет, что босой?

— Дэвид! Постойте!

Это был Оливер. Дэвид услышал его, но смутно, как обычно слышат гудение комара, а потому не остановился. Как бы быстро он ни шел, насколько бы ни удалялся от комнаты, где осталась Маргарита, — этого казалось недостаточно. Если бы он замедлил шаг, а тем более остановился, то мог бы вернуться. Если бы он вернулся, то мог бы снять с ее волос накидку, распустить заплетенные в косу волосы так, чтобы они накрыли ее плотной пеленой. Он мог бы ослабить шнуровку на ее корсете, провести руками по ее телу, замереть от удовольствия. Он недостаточно себе доверял, а потому не был уверен, что сумеет устоять перед соблазном и не станет искать горячее влажное местечко на ее теле, не скользнет в ее жаркие глубины, не овладеет ею.

Господи, он слишком часто делал это в мечтах! Чтобы перейти от фантазий к действительности, достаточно одного шажка.

— Черт возьми, дружище, у тебя что, пожар в штанах? Или ты узнал, кто тебя ранил, и решил поквитаться с ним немедленно?

Оливер уже нагнал его и попытался схватить за плечо, однако это движение лишило рыцаря равновесия. Дэвид споткнулся и упал, ударившись о ближайшую стену. Неожиданно почувствовав себя разодранной куклой для тренировок, из которой сыплется песок, он развернулся и сел, оперевшись спиной о стену. Закрыл глаза и сделал несколько судорожных вдохов.

— Простите, — сказал Оливер, — я не хотел грубить. Вы хорошо себя чувствуете?

Дэвид кивнул.

— Что случилось? Куда вы шли?

— Прочь.

— Прочь — от чего? Позвольте отгадаю?

Приоткрыв глаза, Дэвид уставился на друга.

— Не отгадаешь. Не в этой жизни.

— Нет? Насколько я понимаю, так сильно расстроить вас может только одно. Что она вам наговорила?

— Ничего.

Дело было вовсе не в том, что она сказала, а в том, что сделала. Леди, дочь графа, не должна быть такой пылкой. Предполагалось, что она не позволит к себе прикоснуться, постарается уклониться даже от такой близости, как поцелуй. Предполагалось, что она никогда не станет разжигать его страсть.

Возможно, у него и правда пожар в штанах. По крайней мере, определенные части его тела действительно раскалились.

— Что она сделала? — хмуро спросил Оливер, проведя по усам указательным и большим пальцем.

Дэвид сердито уставился на своего друга и оруженосца, чувствуя, что правда, должно быть, написана у него на лбу. Потребность защитить Маргариту, а также предотвратить опошление того, что они только что разделили, придала резкость его тону.

— Ничего. Вообще ничего.

— Но все же что-то случилось! — настаивал итальянец, вопросительно наклонив голову набок. — Тогда что сделали вы?

Дело было не совсем в том, что он сделал, а скорее, в контрасте между его поступками и намерениями. Его план был настолько прост, что казался абсолютно надежным. Он собирался организовать длительную осаду, которая постепенно подорвала бы обороноспособность дамы. Он намеревался начать с убеждений позволить ему еще один невинный поцелуй, подобный тому, к которому он обманом склонил ее в тот вечер, когда получил ранение. Он был уверен: не один день уйдет на то, чтобы у него вышло скользнуть языком в ее рот, и еще больше времени на то, чтобы прикоснуться к ней в другом месте.

Она не должна была отвечать с такой сладостной страстью. У него даже закружилась голова от столь сильной жажды, и он напрочь лишился способности контролировать себя. Дэвид намеревался убедить ее освободить его от клятвы, а не воспылать к нему такой страстью, что оковы клятвы разлетелись при первом же ударе, как плохой меч.

Но он хотел, чтобы они разлетелись! Сильнее всего он сожалел о том, что они вообще существовали. И это было его самым большим позором.

— Ну?

— Что? — Дэвид растерянно посмотрел на Оливера.

— Вы ведь что-то сделали, верно? — прищурившись, заявил тот. — Скажите мне, что вы не… О, да вы это сделали! Сделали же?

Маргарита откликнулась на его ласки так, словно занималась этим всю свою жизнь, внезапно осознал Дэвид. От подобных мыслей у него опять пошла голова кругом. Но почему? Почему? Она ведь должна быть застенчивой и невинной, должна страшиться последствий близости с мужчиной. Вместо этого она, похоже, просто жаждала поддаться обольщению.

Неужели? Неужели именно этого она желала?

Или она намеревалась обольстить его? Возможно, именно это он увидел в ее глазах, почувствовал в ее прикосновениях?

— Я похож на полного дурака? — требовательно спросил он, с опозданием поняв, что сказал Оливер. Да, конечно, он это почти сделал. Почти.

— Вы похожи на человека, у которого мир перевернулся с ног на голову. Что произошло потом? Она снова попросила вас жениться на ней? Она попросила вас, и вы сказали «да». Вот и все. Я прав?

— Не будь идиотом. Леди Маргарита не для таких, как я.

Она уже предлагала ему жениться на ней, все верно, но лишь затем, чтобы не дать кому-то другому попытаться заключить с ней брак. Ну и еще, возможно, потому, что не хотела увидеть, как его засасывает в политические игры Генриха. Не то чтобы он думал, что она тревожится именно о нем. Нет. Она просто не хотела, чтобы на ее совести было ранение или смерть какого-то человека, кого конкретно — неважно.

— Генрих так не считает. Он отдал бы ее вам, не будь вы столь благородны и самоотверженны.

Дэвид почувствовал, как его охватывает оцепенение, как его члены становятся твердыми, словно камень.

— Кто тебе это сказал?

— Вы сами, друг мой. — В черных глазах Оливера мелькнула жалость. — Когда у вас была лихорадка, вы бредили. Разве коротышка этого не говорила?

Бредил. При одной мысли об этом у Дэвида внутри все похолодело.

— Не говорила, нет, если ты имеешь в виду Астрид. Леди Маргарита тоже все слышала?

— Она спала, поскольку ухаживала за вами почти без отдыха три дня и три ночи. Когда мы решили, что лихорадка уже миновала, мы с Астрид сменили леди. Мы ошибались.

— Я благодарен тебе за заботу. — Он говорил абсолютную правду, хотя куда большую благодарность он испытывал за то, что Маргарита не услышала его бормотаний. Или услышала? — Это случилось лишь однажды?.

— Насколько мне известно, да.

Дэвид кивнул. Что ж, придется довольствоваться таким ответом: ведь он понятия не имел, что именно тогда сказал. При одной только мысли о снах, в которых она приходила к нему, его прошибал пот.

— Дело в том, что только неуместное смирение мешает вам взять ее, — продолжал Оливер, — смирение и то, что долгие годы вы считали ее столь же недосягаемой, как звезды. Вы должны взять ее и покончить с этим, и тогда мы сможем вернуться во Францию.

— Только смирение и данное мной слово. — Он не признается, что подобные мысли уже начали посещать его. Судьба обычно наказывает тех, кто смеет мечтать о слишком многом.

— Слово, данное в то время, когда вы были зеленым юнцом и считали, что мир прост, что женщины чисты, мужчины храбры, а честь священна. И что с того?

— Я, возможно, изменился, но клятва осталась нерушимой. И леди заслуживает лучшего, чем оказаться использованной и брошенной, словно она не ценнее хорошего обеда с дополнительной порцией сладкого вина.

— Я ведь говорил вам, что в этом случае можно сделать.

— Что? — Гневный взгляд Дэвида внушал ужас.

— Попросите ее освободить вас от клятвы.

— Невозможно. Законы рыцарской чести этого не позволяют.

— Дэвид, Дэвид! — Сокрушенно покачав головой, Оливер вздохнул. — Возможно, вы последний хороший человек на земле.

— Если так, то Маргарита — последняя чистая леди.

— И каковы шансы, что вы развратите друг друга? — пожав плечами, спросил Оливер.

«Именно этот страх и не отпускает меня, — подумал Дэвид, — и мешает мне осуществлять задуманное!» Но разве он может отказаться от своего плана, особенно после того, что случилось сегодня? Он не вынесет мыслей о том, что какой-то другой мужчина станет вкушать чистый мед и солнечный свет, зовущийся Маргаритой. Так или иначе, он должен найти в себе силы устоять перед соблазном перейти границы дозволенного.

Он должен. У него нет другого выхода.

Он скупо улыбнулся Оливеру. Силы вернулись к нему, и он оттолкнулся от стены и повернулся к большому залу.

— На твоем месте я не стал бы держать пари на это. Пойдем поищем эля?

— Конечно, — согласился итальянец. — А вы знаете, что вышли из комнаты босиком?

Дэвид посмотрел на свои ноги, и с губ его слетело краткое, но крепкое ругательство. Впрочем, он все равно не мог вернуться в свою комнату. Не сейчас. Еще нет.

— Принеси мне мою обувку. Но сначала постучи в дверь.

— Я всегда стучусь!

Дэвид свирепо уставился на него.

— Просто не забудь.

Оливер больше ничего не сказал, но, повернувшись кругом, чтобы выполнить приказ, он улыбнулся — и улыбка его была поистине дьявольской.

Через час буря, угрожающе подбиравшаяся к замку, наконец разразилась. Ветер выл у ворот, словно демон, не имеющий возможности войти, срывал куски крыши и с грохотом швырял их во внутреннюю стену замка. Он горстями бросал дождь в закрытые ставнями окна, и потоки бежали по стенам.

Внутри большого зала было темно, как в полночь. Огонь в открытых плошках то тух, то вспыхивал, они чадили, а дым от них поднимался в верхние слои мрака, скрывавшие потолок. Флаги, свисавшие над помостом, колебались, словно их шевелили невидимые руки, а вышитые всадники, разбросанные по гобелену, который покрывал заднюю стену, казалось, мчались галопом — так сильно он шевелился. Мужчины и женщины, сбившиеся в кучу в темноте, старались перекричать раскаты грома и барабанную дробь дождя, а их лица призрачно светились во время вспышек молний, свет от которых проникал в щели по краям ставен.

Дэвид, обхватив ладонью кубок разбавленного водой вина, с каждой минутой испытывал все большую неловкость. Буря сама по себе мало его беспокоила, но он тревожился за Маргариту и Астрид, сидящих в одиночестве в верхних покоях замка. В полумраке, да еще когда рев бури перекрывает любые звуки, произойти может все что угодно.

Король утром на охоту не отправился, и знать, придворные и воины из его отряда болтались без дела, не говоря уже о тех, кто прибыл с Галливелом или относился к гарнизону замка. Люди Дэвида обычно не переходили границ дозволенного из страха быть наказанными, но сейчас он ранен, а значит, полностью полагаться на это нельзя. Все эти мающиеся от скуки похотливые мужчины могли свободно бродить по замку, и, хотя большинство из них, зная, что король рядом, будут вести себя как полагается, оставались еще те, которые ощущали себя здесь особами привилегированными, выше правил, применимых к людям, стоявшим на более низкой ступени иерархии.

И есть, по крайней мере, один человек, наверняка уверенный в том, что его поступки не будут иметь серьезных последствий. В конце концов, этот человек заплатил наемнику за смерть другого человека, и его так и не поймали. По крайней мере, до сих пор не поймали.

Дэвид только открыл рот, чтобы попросить Оливера привести Маргариту и Астрид в большой зал, когда увидел их. Они словно испускали таинственное сияние, перемещаясь в пространстве легко, как по волшебству. Такое впечатление создавалось исключительно из-за сине-белых вспышек молний у них за спинами и, возможно, поблескивающих глаз Маргариты.

Плечи и руки Дэвида покрылись гусиной кожей. Он почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом, а сердце в груди замерло на мгновение, после чего отчаянно забилось. Желание схватить ее на руки и унести прочь от всех мужчин, сворачивавших шеи, чтобы поглазеть на нее, опалило его, оно было яростнее любой бури. Он хотел полностью раздеть ее, наспех сорвать с себя одежду и упасть с ней в постель под аккомпанемент бушующих небес и стука дождя по крыше. И если бы он поступил так, если бы она оказалась в его руках, то ему было бы все равно, даже если рай Господень взорвется, а весь мир вокруг них зальет новый потоп.

— Si, она грациозна и прекрасна, ваша леди, — хрипловато произнес Оливер.

«Это просто чудо небесное, — отстраненно подумал Дэвид, — что я не вырвал дерзкому оруженосцу язык». Вместо этого он наградил друга взглядом куда более холодным, чем сквозняк, обдувавший им ноги.

— Вина, — потребовал он, и в его тоне слышался звон лезвия меча. — Отыщи служанку из здешних и вели принести вина и фруктов, если они еще остались. А потом постарайся вспомнить, как следует себя вести в присутствии дамы.

Последняя фраза была, конечно, излишней. Оливер, со свойственным ему темпераментом, проявил чрезмерное почтение, когда Маргарита и Астрид присоединились к ним. Он также был очарователен, льстил и восхищался, говорил все, что женщина хочет услышать. Он приносил и уносил разные мелочи, словно прислуживать им для него было величайшим удовольствием, и успевал поддерживать светскую беседу — в его исполнении это были непристойные сплетни с постоянным приуменьшением красоты платьев, накидок, поясов и драгоценностей дам, а также великолепия шляп, копий и штанов господ. Он привлекал внимание к своему собственному одеянию, состоящему из тюрбана из куска ткани, который можно было переделывать в капюшон, полосатого камзола и пестрых штанов — одна штанина была красной, другая — желтой. Тот факт, что на его фоне серо-синий камзол и синие, но более темного оттенка, штаны Дэвида казались унылыми, значения не имел: каждый должен нести свой крест.

— Вот же ж лошадиный зад! — проворчала себе под нос Астрид после особенно колкого замечания о том, как тяжело мужчине заботиться о волосах, если он носит такие роскошные черные локоны, которые приходится прижимать металлической шапочкой во время похода.

Дэвид, осознававший, насколько неприглядна его пропитанная потом грива, не мытая с тех пор, как его ранили (а то и дольше), был вынужден согласиться.

Но зато дамы совершенно позабыли о буре.

— Миледи, сага mia, — пел итальянец, беря Маргариту за руку, лежавшую на столе, вокруг которого устроились все четверо, и игриво перебирая ее пальчики, — будьте любезны, объясните нам еще раз, почему вы не замужем. Нет-нет, не говорите о проклятии Граций, поскольку это чрезвычайно глупо. Мы хотели бы знать: возможно, вы считаете недостойным играть роль жены, матери сыновей какого-либо мужчины? Si, и не является ли причиной этого поселившийся в вашем сердце необъяснимый страх перед желаниями мужчины, или же причина лежит исключительно в том факте, что все мужчины, встречавшиеся вам до сего дня, просто недоразвиты и потому не могут оценить вас?

Дэвид прекрасно понимал, что вопрос этот чересчур личный. Он должен был прекратить это безобразие, причем мог сделать это, произнеся одно-единственное слово. Однако он промолчал, надеясь услышать интересный и полезный для себя ответ.

— Да вы нахал, сэр! — холодно отозвалась Маргарита.

— Согласен с вами, но все же? Тот, кто ничего не спрашивает, ничего и не узнает.

— Страха я не испытываю.

Это Дэвид и сам мог сообщить своему другу. Маргарита ничего не боялась, ей это вообще не было свойственно.

— Но и доверия тоже не испытываете — по крайней мере, такое создается впечатление, — небрежно заметил итальянец.

Маргарита недобро прищурилась.

— Я доверяю, но доверие следует заслужить.

— Как в случае с нашим добрым Дэвидом. — Оливер напустил на себя задумчивый вид. — Но кому еще? Вашим зятьям, возможно, — Бресфорду и этому шотландцу?

— Данбару, мужу моей сестры Кейт. Да, и им тоже.

— И нашему доброму королю Генриху?

— Естественно.

Она задержалась с ответом, но настолько, что заметил это только Дэвид — или, по крайней мере, он на это надеялся. Но внутри у него все сжалось.

— Естественно! — тут же подхватил Оливер и кивнул. — Как же их мало! Заметьте, себя я в этот список не включаю.

Он помолчал, давая ей возможность возразить, но этой возможностью Маргарита не воспользовалась.

— Почему же, скажите? — вместо этого спросила она.

— Я чувствую это здесь. — Он прижал ладонь к сердцу. — Ваше суждение обо мне, подозреваю, сформировалось под влиянием маленькой фурии, которая служит вам, хотя что такого я натворил, чтобы вызвать у нее неприязнь, ума не приложу.

Астрид скрестила на груди руки и дернула крошечной ножкой, не достающей до пола.

— Помимо того, что оскорблял меня и использовал для забавы?

— Но я не игнорирую вас, — удивительно нежно возразил Оливер, — и не смотрю сквозь вас.

Астрид покраснела и резко отвернулась, демонстрируя ему спину.

— Как я уже сказал, их очень мало, — продолжал Оливер, снова обращаясь к Маргарите. — И ни один из них не может стать вам супругом. Если вы захотите выйти замуж, вам придется закидывать сеть с большими ячейками.

— А кто говорит, что мне нужен муж?

— Вот это и есть главный вопрос, не так ли? Но женщинам нужны дети, большинству из них, по крайней мере, а мир так устроен, что возможности женщины обзавестись детьми немногочисленны — собственно, она только и может, что выйти замуж за мужчину, который даст их ей. Ну, если бы вы не принадлежали к знати…

— То что? Я могла бы родить столько детей, сколько вздумаю, от того, от кого вздумаю?

Дэвид, не сводя с нее глаз, шумно выдохнул через нос. Хотя он и уважал ее право выбора, от этой мысли волосы у него на загривке встали дыбом, как у собаки.

— Ну, не совсем так, — уклонился от прямого ответа Оливер.

— Да нет, именно так, — подхватила Маргарита. — Тогда в чем разница между тем, чтобы находиться под покровительством короля, и тем, чтобы быть дочерью простого йомена, который продаст свою дочь за хорошее пастбище? Невелика, когда закрывается полог балдахина.

Образ, созданный Маргаритой, смутил Оливера. Дэвида же насторожила горечь в ее голосе. Истинность того, что она сказала, была очевидна, но он и не подозревал, что она столь остро воспринимает такое положение вещей.

— Она тебя подловила, — сдержав улыбку, поддразнил он оруженосца.

Он также отметил, что на Маргариту улыбки итальянца совершенно не действуют, как и ласковые прикосновения к ее руке. Отсутствие у нее реакции на выходки Оливера оказалось для Дэвида источником тайной забавы, тайного удовольствия.

И все же ему очень хотелось отрезать другу руку по запястье.

Он протянул руку и завладел пальцами Маргариты. Они оказались прохладными и тонкими, даже хрупкими, когда он окружил их теплом своих ладоней.

— Возможно, — вздохнув, согласился Оливер, но тут же снова воспрянул духом. — Но тем больше причин оглядеться вокруг и поискать мужчину, который вам подойдет, миледи. Вам повезло, вы можете сначала выбрать его, а затем так вскружить ему голову, что в ней не останется никаких мыслей, кроме одной: как поскорее стать вашим супругом.

Астрид повернулась к нему, не вставая со скамьи.

— И, полагаю, вы в точности знаете, как именно ей следует кружить ему голову.

— Да, — простодушно ответил итальянец.

— Нахал.

— Ах, моя маленькая лапочка! — пропел Оливер. — Ты уже начала повторяться в своих оскорблениях. Значит, у меня все же есть надежда.

Астрид повернулась к своей хозяйке.

— И вы послушаетесь его? Послушаетесь?

Маргарита вздернула бровь.

— Ты считаешь, мне стоит послушаться? Или, наоборот, чувствуешь, что лучше не надо?

— Ха! Вам любопытно, я же вижу. — Карлица опять обернулась к оруженосцу Дэвида и яростно замахала ручками. — Очень хорошо, пролейте же на нас вашу мудрость, о бог соблазнения!

Он склонился к ней и, понизив голос до шепота, сказал:

— Для мужчины нет большего соблазна, нежели ничем не приукрашенная прелестница с роскошными формами.

— Голая женщина! Так вот ты о чем! — пронзительно завопила Астрид. — Я так и знала, что ты это скажешь! Я знала!

Оливер раскинул в стороны руки. Выражение его лица представляло собой образчик мужской правдивости, хотя кончик одного уса был немного выше кончика другого.

— А что еще?

Господи, надо было остановить его в самом начале!

Но думать об этом теперь было уже слишком поздно. Пальцы Дэвида сомкнулись вокруг руки Маргариты, когда в его мыслях расцвел образ миледи, прикрытой одной лишь мерцающей, золотисто-каштановой завесой волос. Само воплощение искушения, она явилась ему одному, изящно ступая сквозь бурю и тьму, красивая не поддающейся описанию красотой, и преднамеренно великолепно обнаженная, таящая загадочную и многообещающую улыбку в темных омутах своих глаз.

Будь проклят итальянец за этот столь яркий и четкий образ!

Будь он тысячу раз проклят за то, что он абсолютно прав!

Обнаженная…

«Если обнаженная женщина — действительно то, перед чем мужчине устоять сложнее всего, — подумала Маргарита, — то, возможно, стоит попробовать». Конечно, если бы она могла поверить, что Дэвида так легко собьет с пути истинного вид обнаженной женской плоти.

Интересно, если бы сегодня утром она была в чем мать родила, оттолкнул бы он ее, бросил бы одну в комнате? Желание проверить это оказалось непреодолимым.

У него железная воля. Пройдет ли он подобное испытание?

Оливер, похоже, считал, что любому мужчине сгодится любая голая женщина, ибо все, что имеет значение, — это податливая плоть и то, что он может с ней делать. Но как же лицо, ум, душа женщины? Неужели это вообще не имеет значения? Неужели все дело в том, чтобы запихивать одну часть тела в другую, пока один из двоих — обычно мужчина, судя по тому, что ей удалось узнать, — не будет удовлетворен? Или же правы те, кто говорит, что соитие пробуждает в мужчине нежные чувства? Какое странное и жестокое правило придумал Создатель: женщина должна получить любовь, прежде чем согласиться на близость, тогда как мужчина должен получить близость, прежде чем он сможет испытать любовь.

— Сдается мне, у обнаженной женщины куда больше шансов заиметь ребенка, так и не обретя мужа, — заявила Астрид, и ее презрительный писк ворвался в мысли Маргариты, — поскольку какой же мужчина свяжет себя навсегда с женщиной, согласной отдаться и без этого?

— Si, — согласился Оливер, и глаза его дьявольски сверкнули, — но согласно существующим правилам мужчине приходится связывать себя с женщиной, не зная, какова она обнаженная, а также понравится ли она ему в постели.

— О да! — тут же согласилась с ним маленькая служанка. — Но только вы забываете, что как раз мужчин устраивает такой вариант, ведь правила создают они!

— Вообще-то священники, — возразил Дэвид, подавив смешок.

— Мужчины, которые никогда не женятся, — со страдальческим видом подхватил Оливер.

Маргарита присоединилась к тихому смеху, в котором звучало и сожаление, но все-таки запрятала мысль подальше, на случай, если такой вариант покажется ей стоящим.

Гром и молния грохотали все севернее, но дождь продолжал идти. Холод и сырость проникали всюду, и огонь, ярко пылавший в большом очаге, казался настоящим благословением. Астрид, из-за небольшого роста находившаяся ближе к полу, где постоянно ходили сквозняки, пожаловалась, что замерзла. Оливер предложил сопроводить ее в комнату на втором этаже, чтобы забрать оттуда плащ, и они двинулись наверх. Когда они ушли, Дэвид предложил Маргарите прогуляться по залу, чтобы разогнать кровь. Поскольку ничего не было хуже, чем сидеть и молчать, она встала и оперлась на предложенную им руку.

Они оказались не единственными, кто испытывал потребность прогуляться. Дэвид поклонился одному человеку, затем другому, и Маргарита приветствовала встречавшихся вслед за ним. Несколько слов этому, несколько — тому, отрывки новостей, и сплетни, и комментарии по поводу отсутствия короля в зале. Скорее всего, Генрих заперся у себя и изучал депеши, полученные из Лондона. Их принес гонец. Несколько дней назад с этим же гонцом прибыл посланник высокого ранга. Его свита вместе с вооруженным эскортом и добрым десятком наемников со всех концов Европы заполнили зал до отказа.

И только когда Маргарита и Дэвид обошли уже три четверти периметра зала, толпа поредела и у них появилась возможность спокойно побеседовать. Маргарита отчаянно пыталась придумать какую-нибудь тему для разговора, но поняла, что они с Дэвидом уже все обсудили за время его выздоровления. Бресфорд-холл, ее сестры, их мужья, ее племянницы и племянники — всем было уделено достаточно внимания, она поведала обо всех интригующих или захватывающих историях своей семьи. Ей оставалось лишь интересоваться самочувствием своего подопечного. Рана уже практически не тревожила его, и он даже обошелся без перевязки; головная боль и проблемы со зрением также пропали, хотя силы восстановились еще не полностью.

— Вы бы предпочли вернуться в свои покои? — спросила она, бросив быстрый взгляд на его хмурое лицо. — Вы уже довольно долго на ногах.

— Я чувствую себя намного лучше, когда двигаюсь. А помимо того мне вовсе не хочется принуждать вас опять оказаться в заключении вместе со мной.

Она заметила, что он весьма рассеян: похоже, не только ей есть о чем подумать.

— Это едва ли имеет значение, поскольку никаких других обязанностей у меня все равно нет.

— Но ведь, разумеется, есть что-то, чем бы вам хотелось заняться?

— Чем? Рукоделием? Света недостаточно. Кроме того, мы уже выяснили, как я отношусь к такому времяпрепровождению.

По его губам скользнула улыбка.

— Да, выяснили. — Он поднял ее левую руку и, раскрыв ладонь, принялся вращать кисть туда-сюда.

— Что вы делаете?

— Ищу следы уколов, — ответил он, прикрыв глаза, чтобы не выдать своего волнения. — Ага, вот они.

Укол нашелся на кончике ее среднего пальца — она укололась, когда шила Дэвиду новую рубаху — взамен той, которую пришлось выбросить после нападения. Дэвид поднес ее палец к губам и поцеловал крошечное пятнышко, после чего неожиданно лизнул его.

Она отдернула руку, словно ужаленная. Он немедленно погрузил кончик ее пальца во влагу и жар своего рта и стал посасывать его.

Нежная, но шершавая поверхность его языка, двигавшаяся по чувствительному кончику пальца, послала трепет восторга вверх по руке. Ощущение захватило Маргариту, как опьянение от крепкого вина, придав ей легкомысленности. Она шла вперед почти машинально, практически не осознавая, куда именно движется и кто ее окружает. Зал с тем же успехом мог быть пуст, за исключением ее самой и мужчины, в чьем теплом плену она пребывала.

Так продолжалось до тех пор, пока в нескольких шагах от них кто-то не воскликнул, очаровательно грассируя:

— Сэр Дэвид! Я слышала, что вы в зале, но уже оставила надежду увидеть вас сегодня вечером!

Этот голосок, высокий и по-ребячески восторженный, принадлежал миниатюрной блондинке. Одетая в великолепное платье самого бледного оттенка морской волны, какой только можно себе представить, идеально подчеркивающее синеву ее глаз, она сверкала от обилия драгоценных камней в массивной золотой оправе; особенно много камней было на кушаке, охватывавшем ее бедра — тонкие, как у гончих Генриха. Она порхнула вперед: ее покрывало из тончайшего шелка извивалось у нее за спиной, а руки раскинулись так, словно она непременно взлетит, если ее немедленно не поймают.

Дэвид вовремя отпустил Маргариту и взял незнакомку за обе руки. Он широко развел их, хотя для какой именно цели — чтобы не дать женщине вцепиться в него или чтобы должным образом оценить ее очарование, — сказать было решительно невозможно.

— Графиня, — торжественно произнес он, — я восхищен. Я думал, что вы навсегда присоединились ко двору Карла.

Блондинка скорчила гримаску отвращения.

— Мой дорогой супруг, граф, поддался уговорам выступить в качестве посредника между нашим Карлом и вашим королем Генрихом. Естественно, я не могла позволить ему совершить эту поездку в одиночестве.

— Естественно.

Неужели в голосе Дэвида прозвучала ирония? Маргарита не могла сказать наверняка. Отведя взгляд от графини, она увидела круглолицего и весьма напыщенного мужчину с редеющей каштановой шевелюрой. Его кругленькое тело едва умещалось в короткий камзол, обильно украшенный золотыми галунами во французском стиле. Он издали поклонился ей, но не выказал намерения присоединиться к ним.

— Мы прибыли в Лондон, но обнаружили, что ваш Генрих уехал на охоту — это очень важное событие. Поскольку мы с графом обожаем подобные развлечения, voila, мы здесь. Но вы, cher. Вы же твердо решили никогда не ступать на английскую землю! — Француженка притянула к себе руки Дэвида и прижала их к грудям, розовыми холмами вздымавшимся над тесным лифом.

Маргарита, молча наблюдавшая за этой сценой, неожиданно испытала сильное отвращение к легковозбудимой и усыпанной драгоценностями графине. Как странно. Она обычно куда более снисходительна к тем, кто вызывает у нее антипатию.

— Ситуация изменилась, — ответил Дэвид, высвобождая свои руки из рук графини, и обернулся, чтобы представить свою спутницу. — Леди Маргарита, позвольте мне представить вам мою давнишнюю знакомую Селестину, графиню де Нев. Мы встретились в Париже: она, граф и я, при дворе молодого Карла VIII.

Маргарита произнесла все, что приличествовало случаю, но ничуть не удивилась, когда графиня практически никак не отреагировала на ее слова. И конечно же, она не могла не задуматься: а не входит ли графиня в число француженок, научивших Дэвида заниматься любовью с женщиной, даря ей те многочисленные удовольствия, о которых он упоминал. Плутоватые взгляды, которые графиня время от времени бросала на него из-под ресниц, подтверждали это предположение.

— La, каким удовольствиям мы предавались вместе! — воскликнула Селестина, касаясь руки Дэвида, а затем и смыкая вокруг нее пальцы. — При воспоминании об этом моя душа расплывается в улыбке. Танцы, веселье, праздники, ярость турниров… Ну, скажите же, что вы все это помните!

— Да, конечно.

Дэвид был достаточно вежлив, но не более того. И тем не менее Маргарита не могла не представить себе это веселье при ярком и богатом французском дворе. Видел ли Дэвид изящную графиню обнаженной? Видел?

— И вот первое, что я слышу, прибыв вместе с графом в эту далекую и дикую страну, — новости о страшной ране, полученной Золотым рыцарем. Мои глаза уверяют меня, что это было большим преувеличением, и все же до сих пор вы не появлялись. Вы уже совершенно поправились? Вы поучаствуете в охоте, обещанной на завтрашний день?

Маргарите почудилось, что в выражении лица дамы, формой похожего на сердце, читался вызов. На что рассчитывала француженка, оставалось неясным, но Маргарите очень хотелось резко ответить на ее быстрые, веселые вопросы.

— Я здоров, как видите, — серьезно произнес Дэвид, — и, естественно, присоединюсь к королю, если он того пожелает.

— Превосходно. Я жажду этой охоты, мне очень хочется снова скакать рядом с вами — ведь в этой большой груде камней других удовольствий не предвидится. — Графиня повернулась к Маргарите. — А вы, cherie? Вы к нам присоединитесь?

Это было последнее, чего хотелось Маргарите, тем более что дождь продолжал стучать по высокой крыше холла, стекая с карниза во внутренний сад. Если дождь не утихнет, на охоте будет холодно, сыро, грязно и невыносимо.

— Почему бы и нет? — сказала она, улыбнувшись своей самой приветливой улыбкой.

— Маргарита, я не думаю, что… — начал Дэвид.

— Я, несомненно, столь же здорова, как и вы.

Он ничего не успел произнести в ответ на последнюю реплику, поскольку к ним снова присоединился Оливер. Его лицо было мрачным, а во взгляде, брошенном на графиню, читалась настороженность. Леди, в свою очередь, ответила на его поклон резким кивком, годящимся разве что для слуги.

— Леди Маргарита, — сказал Оливер, поворачиваясь к ней, — Астрид просила меня передать вам, что она все еще мерзнет, а потому намеревается лечь спать раньше обычного. Она в комнате сэра Дэвида и просит вас не торопиться присоединиться к ней.

Брови графини поползли на ее низкий лоб чуть ли не к линии волос. Она переводила взгляд с Маргариты на Дэвида и обратно, и взгляд ее светло-голубых глаз стал подозрительным.

— Тысячу раз прошу прощения, если я неправильно поняла, — нервно улыбнувшись, сказала она. — Но я ничего не слышала о браке…

— Нет, — перебил ее Дэвид.

— Нет, — одновременно с ним произнесла Маргарита. — Это временно, по приказу короля.

— Весьма и весьма интригующе!

— Леди ухаживает за ним после ранения, — вставил Оливер; это прозвучало весьма небрежно, но с такими полутонами, что вполне можно было понять, что Маргарита — любовница Дэвида. — Вы слышали о его ранении?

— Мы как раз об этом беседовали, — едко заметила графиня.

— Подлый удар кинжалом, — продолжал итальянец. — Неслыханная удача, настоящее чудо, что он вообще выжил. Более слабый муж, несомненно, скончался бы.

— Оливер! — угрожающе произнес Дэвид.

— Истинную правду говорю. — Итальянец снова повернулся к графине. — И как долго вы уже в замке?

— О, несколько дней. Мы прибыли вскоре после того, как начался турнир, в котором вас, сэр Дэвид, должно быть, и ранили. Хотя я уверена, что турниры здесь не могут быть столь же великолепны, как во Франции, мне, тем не менее, жаль, что я пропустила это развлечение.

Маргарита мало что могла сказать женщине, считавшей турниры простым развлечением. В континентальной Европе подобные жестокие игрища устраивались куда чаще, чем в Англии. Тридцатилетняя война Алой и Белой розы так опустошила благородные семьи Англии, что люди потеряли всякий интерес к бессмысленным сражениям, бессмысленному кровопролитию.

— Я был изумлен, не увидев вас во время оного, — сказал Оливер графине.

— О, во время путешествия из Лондона я подхватила лихорадку, и, как только мы прибыли сюда, я оказалась в постели. — Селестина звонко рассмеялась. — Вы только представьте: я очень страдала и была больна не менее серьезно, чем сэр Дэвид, клянусь вам. Граф даже стал опасаться за мою жизнь. Но хозяйка дома, леди Джоанна, стала для меня настоящей опорой, пожалуй, даже буквально. Она такая высокая, не правда ли? А теперь, как изволите видеть, я вполне здорова.

— Вас, несомненно, можно с этим поздравить, — отметила Маргарита. — А теперь прошу извинить меня: мне нужно навестить мою служанку. Боюсь, Астрид переоценила свои силы: последние несколько дней ей пришлось напряженно трудиться. А может, лихорадка, которую вы привезли, перекинулась на нас.

Она полагала, что Дэвид присоединится к ней, но ошиблась. Вообще-то с его стороны было бы проявлением невежливости покинуть даму, которая только что нашла его. Оливер, похоже, вернулся к своим обязанностям охранника Дэвида, поскольку он стоял рядом с рыцарем, настороженный и готовый броситься в бой, и даже не подумал предложить Маргарите сопроводить ее. Она оставила компанию и направилась в комнату Дэвида в сопровождении только лишь собственных мыслей.

Она сказала себе, что одиночество подарит ей настоящее облегчение. Она не нуждается в охране ни одного мужчины, ни другого. Расстояние до покоев не так уж и велико: ей нужно было лишь пересечь холл, подняться по широкой каменной лестнице и пройти по коридору. Вернее, по двум коридорам. Оказаться одной, получить возможность расслабиться — редкая роскошь. Она откровенно призналась себе, что к тому же смертельно устала и лелеет мысли о собственном ложе.

Уже почти дойдя до лестницы, она краем глаза заметила лорда Галливела. Еще несколько шагов — и она могла бы завернуть за угол, прежде чем он увидел бы ее. Однако теперь она не была уверена, что сумеет ускользнуть от него, и последнее, чего ей хотелось, — это оказаться наедине с ним в полумраке лестничной площадки или в коридоре, освещенном одним-единственным коптящим факелом. Она продолжила идти вперед в том же темпе.

— Моя дорогая леди Маргарита! — окликнул ее дворянин. — Какое счастье снова видеть вас после столь долгих дней разлуки! Куда вы так поспешно направляетесь? Или вас ждет не дождется Золотой рыцарь?

В его тоне слышалась неприкрытая насмешка, а его глаза алчно ощупывали Маргариту. Мышцы ее живота сжались, и она стиснула кулаки. Если лорд Галливел не догадывается, что Дэвида нет поблизости, то разумнее не указывать ему на ошибку.

— Меня скорее ожидает моя служанка, — ровным тоном произнесла она и попыталась обойти лорда. — Боюсь, она заболела, и я должна справиться о ее здоровье.

Его цепкие пальцы сомкнулись на ее локте.

— Постойте. Я так ждал возможности поговорить с вами!

— С какой целью, сэр? Я сожалею, что вы испытали разочарование в связи с разрывом нашей помолвки, но вы должны понять, что пытаться все вернуть бесполезно.

— Если только Генрих не передумает.

— Это кажется маловероятным.

— Но отчего же? Что вы такое знаете, чего не знаю я?

Она покачала головой. Край покрывала коснулся ее щеки, и она отбросила полотно назад, едва удержавшись от того, чтобы сунуть уголок ткани в рот для успокоения нервов.

— Совершенно ничего, уверяю вас.

— Готов поклясться, вы от меня что-то скрываете, и я непременно выясню, что именно, а до того я вас не отпущу. Нечего делать из меня дурака.

Ей даже стало его немного жаль. Они оба были пешками в игре, которую затеял Генрих. Однако она знала, что Галливел согласился исполнить свою роль, и его щедро вознаградили. Изменить ситуацию ввиду своего неудовольствия он не может, и рассчитывать на ее благосклонность с его стороны неразумно.

— Никто никого из вас не делает, милорд.

— Я считаю иначе, тем более что, оказывается, женщине известно больше о серьезных делах, чем мне. Для чего здесь нужен этот Дэвид Бресфордский? В чем, вообще, дело? Почему нельзя было поручить его роль мне, в чем бы она ни состояла?

Ей стало просто смешно при мысли о том, что этот эгоцентричный, морщинистый, седобородый старик, обладающий мерзким характером, мог бы сыграть роль золотого принца Плантагенета. Она не смогла сдержать улыбку, и утолок ее губ дернулся.

— Вы смеете насмехаться надо мной? — в бешенстве воскликнул он, и его пальцы впились ей в руку, словно орлиные когти. — Я предупреждал вас, что с вами станет, когда вы будете моей.

— И что вы сделаете, чтобы это осуществилось? — дерзко спросила она, не справившись со вспышкой гнева. — Вы пожертвуете честью ради ублажения попранной гордости? Вы обратитесь к наемнику, потребуете, чтобы он застал меня врасплох, как поступили с сэром Дэвидом? Вы попытаетесь убить меня, если у вас не получится добиться своего иными методами?

Его хватка ослабла, а лицо неожиданно перестало выражать негодование.

— Я не понимаю, что вы тут лепечете.

— Ради вашего же блага, надеюсь, это правда. — Она вырвала свою руку и поспешила к лестнице. — Дэвид уже практически здоров. И мне будет искренне жаль вас, если он убедится в том, что вы лжете.

Дэвид, затаив дыхание, смотрел, как Маргарита отбросила руку лорда Галливела, вцепившегося в ее локоть, и взбежала по лестнице, оставив дворянина, изумленно разинувшего рот, стоять столбом. Дэвид чуть было не бросился ей на помощь. Когда он понял, что в этом нет никакой нужды, у него возникло смешанное чувство гордости и досады: гордости за нее ввиду того, что она посмела бросить вызов мужчине, а досады — из-за того, что его вмешательства не потребовалось.

Он хотел, чтобы она нуждалась в нем. И разве не ирония судьбы то, что его поступки, вполне вероятно, приведут к тому, что она никогда не будет нуждаться в нем?

Он ступил на опасный путь, пробуждая ее желание и любопытство о происходящем на брачном ложе. Какие у него гарантии, что она в ближайшем будущем освободит его от клятвы? Что, если появится другой мужчина и пожнет плоды его трудов?

Времени для соблазнения оставалось все меньше. В любой день Генрих мог очнуться и отдать приказ возвращаться в Лондон. И в тот же миг Дэвид может приступить к выполнению плана, объявив себя претендентом на престол. Невозможно предугадать, отправится Маргарита в Вестминстер с королем или же в другое место — но в любом случае их почти наверняка разлучат.

Ускорить события, сделать так, чтобы они стали более близки, — похоже, этого необходимо добиться как можно скорее. Однако граница между «достаточно» и «слишком» очень тонка. Он не намерен пересекать ее, но как усмирить бушующие в его душе страсти? Она столь невероятно мила и безыскусна, столь невинно-чувственна! Он знал, что может обладать ею. Все, что от него требуется, — позабыть о чести.

Отец небесный, оказывается, высокие принципы могут быть сродни проклятию!

Освободиться от Селестины, графини де Нев, с ее бесконечными воспоминаниями о Париже оказалось делом не из легких. Когда-то она была его любовницей, точнее он был ее любовником. Эта интрижка продлилась не больше недели.

Графине нравилось приходить к нему тайком, в одежде служанки. Она могла похвастаться большим опытом по части снятия доспехов с мужчины. Селестина утверждала, что ее невероятно волнует запах лошади и пота на крепких мускулах от тяжелой работы, и в подтверждение этому она терлась о его торс своим обнаженным телом, пока они оба не начинали пахнуть одинаково. Она любила скакать на нем не меньше, а то и больше, чем лежать под ним. Ей нравилось резкое и быстрое соитие, к тому же более грубое, чем ему хотелось. Когда она ушла от него к другому, он ничего не имел против.

Очевидно, она хотела возобновить их отношения с того самого момента, на котором они закончились. Он, проявив максимум дипломатии, дал ей понять, что его интересует одна Маргарита. Графиня, явно не убитая горем, пожала плечами и тут же начала осторожно флиртовать с каким-то крупным воином.

Когда Дэвид наконец добрался до своих покоев, дождь по-прежнему стучал о ставни узкого окна. Внутри было темно и стало еще темнее, когда он закрыл за собой дверь. Он ступал с величайшей осторожностью в надежде, что тюфяки, на которых спали Астрид и Маргарита, остались на тех же местах. Наверное, так и было, поскольку он спокойно добрался до своей низкой кровати с пеньками вместо ножек.

Натолкнувшись на раму кровати, Дэвид проворно разделся и опустился на тюфяк. Шелест соломы и скрип веревок, на которых лежал тюфяк, разорвали тишину. Он поморщился и замер, надеясь, что не разбудил никого, особенно — Маргариту: ее тюфяк лежал у ближайшей стены, под прямым углом к кровати, у ее изголовья. Однако было тихо, и он постепенно расслабился.

Шли минуты. Дэвид лежал, прислушиваясь к негромкому похрапыванию Астрид и стуку капель о ставни. Он радовался, что не лежит в холодной, пронизывающей сырости по другую сторону ставень. Он много ночей провел в походных условиях и, вероятно, еще много проведет в будущем. Он знал, что план Генриха не удастся провернуть, не мотаясь между далеко отстоящими одно от другого местами собраний, убеждая йоменов и их сыновей в справедливости его притязаний на корону.

Его притязания. Ради всего святого, что он делает?

При этой мысли по телу Дэвида побежали мурашки, отчего клеймо на плече зачесалось. Он протянул руку и успокоил зуд, как поступал уже тысячу раз. Клеймо было гладким на ощупь, но немного выступающим, так что он легко проводил по узору кончиками пальцев, очерчивая переплетенные крути. Маргарита спрашивала его о клейме, но он мало что мог ей рассказать. Он не помнил, как ставили клеймо, не мог даже вспомнить то время, когда клеймо еще не появилось на его плече. Оно было частью его тела, точно так же, как, к примеру, у некоторых людей родинки. Однако это было не родимое пятно, возникшее само по себе, а клеймо, выжженное каленым железом, причем так давно, что превратилось в бледный шрам на загорелой коже на плече.

Хотя, разумеется, сам он никогда его не видел. Его видели другие: женщины, приходившие к нему, мужчины, с которыми он сражался на тренировках, и в первую очередь Оливер. Но никто не заставил его так заинтересоваться происхождением клейма, как Маргарита. Он до сих пор чувствовал, как нежно она проводит по шрамам пальцами — или так ему казалось, до сих пор чувствовал ее губы на этом месте.

Разумеется, что-то из перечисленного могло просто ему присниться. Скорее всего, именно так и было.

Он резко перевернулся на бок и свесил руку с кровати, так что пальцы коснулись каменного пола. Вернее, не пола: он почувствовал под ними что-то легкое и нежное. Он отдернул руку, но тут же понял, что это волосы, волосы Маргариты. Обычно она заплетала их в косу перед сном. Похоже, на этот раз она оставила их распущенными — возможно, потому что Астрид уже спала, когда леди Мильтон вошла в комнату, и потому не могла заплести хозяйке косу. Наверное, она повернулась во сне, и волосы окутали ее тело.

Они были мягкими и шелковистыми, как крылья ангела. Желание зарыться в них пальцами оказалось таким сильным, что Дэвид не смог с ним совладать. В локонах задержалось тепло. Создавалось впечатление, что они живут собственной жизнью: тонкие волоски цеплялись за его суставы, мозоли и неровные края зарубцевавшихся ран. Будь у него богатое воображение, он бы решил, что они влекут его к себе, убеждают спуститься на пол, поближе к их владелице. Как же он хотел этого! Хотел с такой силой, что кровь вскипала у него в жилах, сердцу становилось тесно в груди, а тело уподоблялось закаленной стали.

Ему отчаянно хотелось вытянуться во весь рост рядом с Маргаритой на ее тюфяке, привлечь ее к себе: изгиб к изгибу, дыхание к дыханию. Он хотел разбудить ее нежнейшим из поцелуев, легчайшей из ласк, и вызвать в ней тысячу ощущений, которые заставят ее сладостно задрожать и сдаться. Сколько раз он обладал ею в своем пылком воображении! Сколько лет он, провалившись в сон, видел эту обжигающую картину!

Он подошел так близко, как никогда ранее, так близко, насколько только мог.

Волосы ее были теплыми потому, что под их шелковым покрывалом лежала ее рука. Он понял это, случайно наткнувшись на нее, и осторожно провел по ней пальцем, до самого запястья. Маргарита, наверное, частично скатилась с тюфяка, а ее рука упала на каменный пол, словно пытаясь дотянуться до кровати.

С его губ чуть не сорвалось проклятие, когда он спросил себя, не замерзла ли она, прикрыто ли ее тело покрывалом и что нужно предпринять, чтобы ей было удобнее. Он не мог просто повернуться на другой бок и снова заснуть: его слишком беспокоили мысли о том, что она, возможно, к утру отлежит себе что-нибудь, или замерзнет, или даже заболеет.

Астрид спала, что называется, как мертвая. Он мог бы разбудить ее и велеть позаботиться о хозяйке, но при этом он неизбежно побеспокоит Маргариту. Дэвид этого совершенно не хотел: отчасти потому, что ей и так приходилось часто вскакивать среди ночи, но также и потому, что ему не хотелось открывать ей, как он ласкал ее в темноте.

Оставался только один выход из положения.

Мысленно осыпая себя солдатскими проклятиями на разных языках, Дэвид осторожно слез с кровати и опустился на колено у тюфяка Маргариты. Используя только чувствительные кончики пальцев, слепо глядя в черноту над ее головой, он провел руками по ее телу, прикрытому тонким летним покрывалом, пытаясь понять, где изгиб ее бедра, а где — колена. Как он и подозревал, она лежала скорее на полу, чем на тюфяке, перевернувшись во сне на живот.

Он провел рукой выше, коснулся ее плеча, прикрытого тонкими прядями. Неожиданно у него перехватило дыхание.

Ее плечо не было прикрыто ничем, кроме волос.

Ее плечо было полностью, совершенно голым.

Несколько бесконечно долгих мгновений его мозг отказывался работать. Когда Дэвид немного пришел в себя, у него пронеслись одна за другой с десяток мыслей. Многие спят обнаженными, особенно летом. Да, многие, конечно, именно так.

За все время, проведенное в его комнате, Маргарита ни единого раза не ложилась спать обнаженной. Она спала в одежде, да еще и заворачивалась в покрывало, словно заключая себя в броню.

Что означает такая перемена в привычках? Можно ли рассматривать это как приглашение? Может, он должен был вернуться гораздо раньше и обнаружить ее раздетой? Она ждала его в таком виде?

Означает ли это что-нибудь вообще? Или она слишком устала от заточения в одежду ночами?

Как бы то ни было, он не мог оставить ее лежать на холодном сыром полу. Она непременно простудится, если он ничего не предпримет.

Проводя пальцами по ее волосам, он добрался до ее головы, а затем нашел лоб. Кожа на лбу была прохладной, нежной и атласно-гладкой, в отличие от его грубых, мозолистых пальцев.

Лучше ему побыстрее довести до конца начатое, пока он не совершил ничего, о чем потом пожалеет.

Наклонившись, он хотел просунуть руки под ее спину и бедра так, чтобы не слишком сильно сдвинуть с нее покрывало. Вот только покрывала на ней не оказалось. Его пальцы наткнулись на теплую обнаженную кожу. Одна рука безошибочно легла на сладкую, нежную сферу ее груди, другая распласталась по мягкой, плоской поверхности ее живота.

По позвоночнику поползли капельки пота, собираясь в лужицу между лопатками. Ладони у него горели. Рот наполнился слюной от отчаянного желания вкусить гладкую теплую плоть. Внизу живота все сжалось, а штаны неожиданно оказались ему тесны — так распухла эта часть его тела.

Да поможет ему Господь и все святые!

Сцепив зубы, он поднял ее и начал осторожно опускать на тюфяк. Она пошевелилась, пробормотала что-то и повернулась к нему. Внезапно она резко вдохнула и окаменела в его руках.

— Не кричите, — прошептал он, склонившись над ней и стараясь не думать о том, где сейчас находятся его руки. — Это не то, что вы думаете.

Она снова задышала, положила ладонь ему на предплечье и осторожно села. Ее дивные изгибы выскользнули из его рук. Он разочарованно вздохнул по такой потере, не сумев сдержаться.

Ее пальцы на его руке напряглись.

— Вы уверены, что это не то, что я думаю? — спросила она так тихо, словно, вздохнула.

Она уснула. Да как она могла уснуть?!

Маргарита твердо решила дождаться Дэвида и, как только он войдет в комнату, сесть в постели, безыскусно демонстрируя ему свою наготу. И Астрид, и Оливер утверждали, что мужчинам тяжело устоять против такого соблазна, не так ли? Почему Дэвид должен быть исключением?

Время шло, и от шороха дождя ее стало клонить в сон. Фитиль в маленькой лампе сгорел до конца, оставив ее в темноте. Ей казалось, что, если она на секундочку закроет глаза, сон не сморит ее.

Если бы она не спала, когда он в первый раз коснулся ее, то она, возможно, притворилась бы спящей, чтобы узнать, как он поступит дальше. Но теперь, когда она сама отстранилась от него, ей придется остаться в неведении. Маргарите хотелось заплакать. Если бы она не заснула, она бы сообразила, как именно начать соблазнение. Приятное покалывание в тех местах, которых касались его руки, заставляло ее думать, что, возможно, она, к тому же, получила бы немалое удовольствие.

Она продемонстрировала свою готовность пойти дальше. Теперь все зависит от него. Она ждала, и сердце в ее груди трепетало от нетерпения.

— Вы частично лежали на полу, и… и я подумал, что вы простынете, — тихо проскрипел он. — Я просто хотел, чтобы вам было удобнее.

— Вы прикоснулись ко мне.

— Но я не знал…

— Не знали, что я сняла одежду. Я понимаю. — Она помолчала, пытаясь придать голосу ровное звучание. — Полагаю, я совершила ошибку, поскольку ночи сырые и прохладные, и… и одного покрывала недостаточно, чтобы согреть меня.

— Вы не понимаете, о чем говорите, — прошептал он.

— Неужели? А может, вы просто не желаете этого слышать?

— О, я желаю, но…

— Я много слышала о вашем искусстве обращения с дамами, но видеть мне довелось весьма немногое. — Она не понимала, откуда у нее взялась смелость произносить такие речи. Ей казалось, что, пока она спала, ею овладел некий смелый дух.

— Вы слышали… ах, Оливер! Я ему за это шею сверну.

— Но почему?

— Он лезет не в свое дело.

Она тоже так пару раз подумала.

— Но почему он так поступает?

— Просто он чересчур назойлив и к тому же считает, что он лучше меня самого знает, чего я хочу. Он думает, что знает, какой я… Господи, Маргарита, я просто мужчина, и я так хотел…

— Чего? — Слово само сорвалось с ее губ.

— Касаться вас и в других местах. — Действуя вслепую, он положил ладонь ей на талию, затем осторожно сунул руку ей под спину и приподнял ее, так что она встала на колени. Он привлек ее к себе, и она, подчинившись его воле, прильнула к его могучей груди. — Я не могу взять вас и никогда так не поступлю, — продолжал он, касаясь губами ее волос, — но я могу показать вам кое-какие удовольствия, если позволите.

Лицо Дэвида было так близко, что она чувствовала его теплое дыхание на своем виске. И потянулась к этому источнику тепла, словно к источнику жизни. В ней разливалось сильное желание.

— Я бы ни за что не отказалась.

Он наклонил голову, и ее губ коснулись его губы, такие твердые, и жаждущие, и невероятно чувственные, гладкие, нежные. Притянув Маргариту к себе, Дэвид медленно провел кончиком языка по ее губам. Он наслаждался их вкусом. Ее губы распухли от страстного желания слиться в более требовательном, более глубоком поцелуе. Жар его кожи она остро ощущала своим прохладным телом. Она задрожала и еще сильнее прильнула к нему. Глыба льда у нее в душе поддалась, начала таять. Маргарита расслабилась и что-то бессвязно пробормотала, пытаясь выразить вспыхнувшие в ней желание и радость.

Он гладил ее по спине круговыми движениями, постепенно опускаясь, пока не наткнулся на изгиб ее бедра. Она вздрогнула от неожиданности и удовольствия и прижалась к нему животом — таким нежным, таким податливым. Новые ощущения оказались настолько потрясающими, что она стала исследовать его твердое мужественное тело, с каждым маленьким открытием испытывая жаркие, кружащие голову ощущения. Оно было таким сильным и непоколебимым, закаленным в огне боев, но одновременно немыслимо чистым и приятным на ощупь. Мышцы, выпирающие из-под кожи, привели ее в восторг, и она положила ладони ему на грудь и стала гладить, мять, изучать его прочное, как железо, тело. Ей казалось настоящим чудом, что, сжимая ее в объятиях, он удерживал в узде безграничную мощь своего тела, полностью подчинив его своей воле. Все же ей не терпелось впитать его в себя, ощутить его внутри собственного тела.

Услышав ее слабый, но требовательный стон, Дэвид продолжил знакомство их губ, ворвался в податливый рот, провел языком по нежным внутренним поверхностям щек, скользнул по зубам. Он легонько потянул ее за язык, погладил хрупкую нижнюю его сторону и полностью втянул его в свой рот.

С неожиданной смелостью Маргарита скопировала его движения и засосала его язык, который тут же вырвался и снова проник в ее рот — жаркий, требовательный. Ее окатила волна неистового удовольствия, все чувства взбунтовались, когда рука Дэвида накрыла ее грудь, а пальцы стали ритмично сжимать сосок.

Маргарита полностью лишилась воли и дрожала, испытывая такой сильный голод, что ей стало страшно. Ее кровь с первобытной мощью шумно неслась по венам. Ей казалось, что она падает, чуть ли не теряет сознание, пока она не поняла, что Дэвид опускает ее обратно на тюфяк. Он устроился подле нее, положив ладонь ей на живот, словно в знак обладания. Согнул пальцы, помассировал мягкую плоть, спустился ниже, еще ниже. Она напряглась и сжала бедра, когда он сунул руку ей между ног, раздвинул пальцами шелковые завитки и сжал ее холм.

— Что… — начала она.

— Ш-ш, — прошептал он, слегка касаясь губами ее груди, — я не сделаю ничего плохого.

Она и сама это прекрасно знала. Однако до сих пор, насколько она помнила, еще никто не касался ее там. В ней проснулся инстинкт, требующий защитить самую уязвимую часть ее тела, и потому ей оказалось трудно открыться мужчине. Возможно, это заняло бы больше времени, но она отвлеклась: Дэвид лизнул ее напряженный сосок, подул на него, отчего тот еще сильнее затвердел, провел языком по ореолу, пощекотал языком сосок, вызвав легкое жжение.

Ее охватило отчаянное желание. Она хотела прильнуть к нему, хотела, чтобы он навис над ней, прижался к ней своим крепким телом, лег на нее сверху. Она нуждалась в его силе — но как именно она могла ее получить, оставалось для нее загадкой.

Она потянулась к нему, провела рукой по грубому полотну его штанов, пришла в восторг от твердой выпуклости под тканью. Когда она сомкнула пальцы вокруг этого возвышения, его жар поразил ее.

Он перехватил ее руку и положил ее на твердые пальцы своей левой руки.

— Нет, милая. Нет, я хочу научить тебя.

Он не тонул в страсти и истоме, как тонула она. Он был отстранен, сосредоточен на ее удовольствии. И он доставлял ей удовольствие с удивительной настойчивостью: его длинные пальцы осторожно исследовали, раздвигали ее нежные складочки, проникали в нее, пока большой палец кружился по такому чувствительному месту, что Маргарита парила между удовольствием и болью.

Ах, но он не был абсолютно спокоен! Она чувствовала пленку влаги там, где его торс касался ее кожи, чувствовала, как тяжело бухает его сердце о клетку ребер.

Он сменил позу и, прижав одно колено Маргариты ногой, стал раздвигать ей бедра. Она уже собиралась возмутиться и попытаться высвободиться, но тут он нагнул голову и взял в рот ее напряженный сосок.

Способность думать немедленно покинула ее, когда он принялся мять языком, теребить и сосать грудь. Она почувствовала, как язык Дэвида оставляет влажную дорожку, спускаясь по роскошному холму в ложбинку между грудями. Он покрыл теплыми поцелуями ее живот, опускаясь все ниже, пока не зарылся носом в мягкие завитки там, где соединялись ее ноги. Он поерзал и заменил ласковый большой палец жаром и влагой своего рта.

Она разлетелась на части, как драгоценное стекло, упавшее на каменный пол, и ее частички рассеялись под его решительным напором. Она сдержала всхлип, выражавший отчасти безумный восторг, отчасти сожаление о том, что она одна испытывает его. Задрожав, она выгнулась ему навстречу, нуждаясь в его объятиях, чтобы ее душа не покинула тело.

Он обнял ее и стал тихонько качать, что-то шепча, касаясь губами ее волос. Он гладил ее, успокаивал, усмирял бушующее в ней пламя. Она почувствовала себя защищенной, словно оказалась там, где всегда хотела быть, где всегда ее ждали. Усталость опутала ее члены, размыла грань между сном и явью.

Дэвид все еще прижимался к ней — такой немыслимо твердый, немыслимо сильный. Она понимала, что это неправильно, но ничего не могла с этим поделать. Он смог себя контролировать, не потерял голову ни на мгновение, его стойкость перед лицом искушения оказалась достойной высших похвал. Он ни на йоту не отступил от кодекса рыцарской чести.

Да, это придавало ей уверенности, даже радовало, но вместе с тем и приводило в бешенство. И если ее обижала такая его способность отказаться разделять с ней наслаждение, она никогда в этом не признается, даже самой себе.

Дэвид баюкал Маргариту в своих объятиях, отчаянно желая, чтобы сердце билось не так быстро, а тело расслабилось. Это оказалось нелегко, во всяком случае, пока в его венах кипели удивление и восторг от того, что он прижимал к себе ее теплое обнаженное тело. Ее волосы щекотали его, проникая в самые укромные местечки его тела, а их аромат, аромат света и маргариток, кружил ему голову. Ее теплое дыхание у него на груди, ее нежная кожа под его ладонями утоляли печаль, о существовании которой он и не подозревал. Он хотел не шевелиться как можно дольше. Впервые за много лет он почувствовал себя так, словно когда-то потерялся, а теперь нашелся.

Но сколько же в ней отваги, если она позволила ему вот так прийти к ней! Ее храбрость и доверие потрясли его. Он получил от нее такой подарок, о котором не смел и мечтать, — возможность доставить ей удовольствие. Хотя он жаждал получить нечто большее: вонзиться в нее на пике страсти и ощутить, как она сжимается вокруг него, проникать в ее мягкие влажные глубины, пока не почувствует биения ее сердца, — он довольствовался и тем, что мог просто лежать рядом с ней, и вспоминать, и радоваться. Что произойдет на следующий день, на следующей неделе, в следующем месяце, он не знал, но, по крайней мере, у него навсегда останется сегодняшняя ночь.

Астрид тихонько сопела в своем углу, все еще погруженная в сон, и слава богу. Ливень закончился, сменившись легкой моросью, хотя и она стекала с крыши во внутренний двор замка. Сырость и холод просачивались через ставни, и по разгоряченной коже Дэвида поползли мурашки. Но он по-прежнему не шевелился.

Уже скоро он выпустит Маргариту из своих объятий, отползет в сторону, нежно укутает ее покрывалом. Потом он вернется в свою холодную и пустую постель и приложит максимум усилий, чтобы уснуть. Впрочем, маловероятно, что ему это удастся: его губы все еще хранили ее вкус, руки помнили шелковистое прикосновение ее кожи, и все произошедшее бесконечно прокручивалось у него в голове. По правде сказать, ему не хотелось спать — так приятно было предаваться воспоминаниям. Возможно, он больше никогда не уснет.

В конце концов он все же провалился в легкую дремоту, когда утренний свет начал просовывать розовые пальцы в щели ставен и петух приветствовал умытый дождем рассвет. Не прошло и часа, как в комнату шумно влетел Оливер и разбудил его.

— Подъем, сэр! — проворчал оруженосец, сунув ему в руку кружку эля. — Король требует вашего присутствия в большом зале. Вам оказана честь завтракать вместе с королем.

Когда Оливер торжественно объявил о неожиданной привилегии, усы у него печально повисли. Дэвид не сомневался, что у него на лице тоже появилось кислое выражение. Они оба знали, что король должен пить эль и есть хлеб и мясо в своих покоях, готовясь к обещанной охоте. Тот факт, что вместо этого он отдает приказ, замаскированный под официальное приглашение, нельзя было считать добрым предзнаменованием.

— А как же леди Маргарита?

Быстрого взгляда в сторону хватило, чтобы увидеть: ее тюфяк аккуратно убран. Ни ее, ни Астрид в комнате не было. Ему следовало догадаться. Будь дамы здесь, Оливер не ворвался бы так бесцеремонно.

— Позавтракала в зале и присоединилась к леди Джоанне в ожидании предстоящего дня в седле.

Ему очень хотелось бы увидеть ее до того, как она оденется, посмотреть, как она встает — сонная, растрепанная, соблазнительно-нагая, закутанная в пробуждающийся свет, омытая водопадом волос. Возможно, ему удалось бы похитить поцелуй или даже насладиться ее грудью: обхватить ладонью, погладить, любоваться ее нежными очертаниями, вместо того чтобы изучать в темноте.

Он многое мог бы сделать, если бы люди рождались равными, а жизнь была справедливой.

— Как там Астрид? — грубовато поинтересовался он. — Ты ведь ее видел? Она хорошо себя чувствует?

— Ничуть не хуже, чем обычно, и, как всегда, не в духе. — По веселому лицу оруженосца скользнула сардоническая улыбка. — Бедная крошка вчера вечером просто немного переутомилась.

— Если бы она тебя сейчас слышала, то показала бы тебе, какая она «бедная крошка».

— О да! — Оливер внимательно посмотрел на него. — А вы? Вы достаточно окрепли, чтобы провести верхом целый день?

Дэвид фыркнул.

— Мне все равно придется поехать, не так ли?

— Я бы мог извиниться за вас и сказать, что у вас опять лихорадка. Пусть остальные бродят по колено в грязи, а вы могли бы остаться в постели, снова стать предметом заботы леди Маргариты.

Искушением было таким сильным, что у Дэвида закружилась голова. Не то чтобы у него не хватало физических или моральных сил, чтобы не отставать от короля. Однако как сладко будет лежать в постели с Маргаритой, завернувшись в теплое одеяло, когда все уйдут, а по крыше снова застучит дождь. Ради такого незапланированного отдыха он легко мог забыть о верности королю, забыть о короне, и заговоре, и чести.

Но самое важное — забыть о чести.

Дэвид вполголоса выругался и сильно потер ладонями лицо, затем взъерошил волосы. Вскочив с кровати, он быстро оделся, натянул обувь и пошел узнавать, чего на этот раз хочет от него Генрих.

Король был в задумчивом настроении, но принял рыцаря весьма любезно. После того как Дэвид поприветствовал его должным образом, он дал ему знак сесть рядом и навалил ему на тарелку говядины с королевского блюда. Дождался, когда подадут эль, а слуга уйдет, и лишь тогда заговорил.

— Мы заметили, что ты был вчера вечером в зале. Нам очень приятно снова видеть тебя в здравии.

Дэвид ответил, как приличествовало случаю, и стал ждать, что будет дальше. За последние несколько дней, проведенные королем на охоте, разгладилось его напряженное лицо, отметил Дэвид, но этим утром в серо-голубых глазах монарха сверкала решимость.

— Леди Маргарита — отличная целительница, судя по всему. Ты сможешь сесть на коня?

Дэвид понимал: никто не верит, что силы к нему вернулись полностью, и в этом виноват он сам. Он преднамеренно затянул процесс выздоровления. Отчасти — из-за удовольствия от близости Маргариты, отчасти — испытывая желание защитить ее. Ей не могло угрожать назойливое внимание Галливела, пока она сидела в четырех стенах комнаты Дэвида, ее не беспокоили любопытные взгляды и издевки придворных. В конце концов, ему просто нравилось лежать и смотреть на нее, когда она читала ему или аккуратно штопала одежду.

— Как прикажете, сир, — ответил он.

— Вы и леди поладили?

Он слегка наклонил голову набок. Они, бесспорно, поладили, особенно прошлой ночью, хотя это короля совершенно не касалось.

Или касалось?

Возможно, Генрих предугадал, как будут строиться отношения между рыцарем и его дамой, и именно потому задает подобные вопросы? Лишь на мимолетное мгновение Дэвид позволил себе заподозрить, что именно с этой целью Маргарите и велели ухаживать за раненым — Генрих хотел так или иначе поженить их. Ведь в результате того, что Маргарита провела столько времени в одном помещении с мужчиной, ее доброе имя могло быть запятнано. Чувство вины за такой исход дела вполне могло вынудить его пойти к алтарю. Тем не менее он не мог понять, какую пользу государству может принести такой брак.

А что польза быть должна, Дэвид нисколько не сомневался. Ему нравился Генрих, он одобрял его стиль правления, сочетавший строгость и терпимость, но он прекрасно знал, что король весьма и весьма скрытен. Человек не мог провести полтора десятилетия, сталкиваясь с обманом и кознями своих кузенов королевской крови, Эдуарда IV и Ричарда III, и не научиться у них хитрости.

— Хочешь, она поедет на охоту вместе с нами? Ей можно подыскать другое пристанище, но мы хотели бы услышать сначала твое мнение, прежде чем отдавать приказ.

Другое пристанище? — Не сводя глаз с тарелки, Дэвид запихнул в рот кусок мяса.

— Она могла бы остаться здесь, с леди Джоанной. Или мы поручим ее заботам монашек — мы будем проезжать мимо женского монастыря.

Идея отдать Маргариту в монастырь была не нова, но все в нем восстало против такого выхода из ситуации. Он медленно жевал, сохраняя задумчивый вид, и размышлял о том, как не допустить подобного поворота событий и одновременно не совершить действий, запрещенных ему клятвой.

Генрих сделал нетерпеливый жест.

Или мы можем выбрать ей другого мужа, если ты не хочешь такого вознаграждения за услуги короне.

— Нет, — немедленно заявил он и, спохватившись, добавил: — сир.

— Мы так и думали. Но что тогда?

Дэвид внимательно посмотрел на строгое лицо Генриха, и тут факты и выводы сложились в его голове в мозаику, не имевшую никакого отношения к Маргарите.

— Вы готовы действовать согласно плану, чтобы ослабить позиции йоркистов?

Лето подходит к концу, группировка Уорбека становится все более могущественной. В донесениях говорится, что его сторонники собираются на границе Шотландии. Если мы хотим, чтобы наша уловка сработала, надо начинать действовать как можно скорее. Но здесь это невозможно.

Это невозможно и в том случае, если я останусь рядом с вами, сир. У вас есть план относительно того, когда и где я должен оставить вас?

Разрыв должен быть публичным. Следует позаботиться о предлоге.

Дэвид кивнул, соглашаясь, хотя сердце у него тоскливо сжалось. Разрыв с Генрихом, по сути, означает измену короне. Подобное преступление карается смертью.

— А что потом? Я хочу сказать, куда мне следует направиться, с кем я должен связаться, что я должен делать далее?

— У тебя нет никаких мыслей на сей счет?

— Прошу прощения, сир, но я мало думал о том, как буду поднимать восстание против вас.

— Похоже, ты один такой, — мрачно пошутил Генрих. — Что касается ложного восстания, мы уже все подготовили.

Он повернулся и дал знак сенешалю, стоявшему за его спиной. Тот вышел вперед и, сняв с пояса кожаный мешочек, протянул его королю. Генрих взял мешочек и раскрыл его, продемонстрировав свитки пергамента, после чего передал все это Дэвиду.

— Это… — начал тот.

— Здесь указано место, где ты будешь базироваться, приведены списки тех, кто станет поддерживать тебя, места сбора и так далее. Изучи все хорошенько. Мы будем обсуждать детали по мере необходимости.

Дэвид дал понять королю, что ему все ясно и возражений он не имеет. Мгновение спустя ему в голову пришла интересная мысль.

— Если леди Маргарита поедет со мной, сир, она сможет и впредь помогать мне улучшать мои манеры как будущего монарха — или, по крайней мере, претендента на трон.

Генрих стал пощипывать нижнюю губу, а в его глазах поселилось задумчивое выражение. Наконец он щелкнул пальцами.

— С нашей точки зрения твои манеры уже сейчас вполне королевские, ты научился вести себя согласно протоколу и делаешь это не хуже нас, когда мы взошли на престол. Как тебе известно, нам не внушали, что корона будет нашей, но в результате она досталась именно нам, а те, другие, возможно, даже лучшие претенденты, скончались.

— Вы очень добры ко мне. — «Да, разумеется, именно скончались», — подумал Дэвид, дав вежливый ответ королю.

Они погибли от меча и топора, стали несчастными жертвами бесконечной войны между Йорком и Ланкастером. Кое-кто утверждал, что война Алой и Белой розы закончилась на Босвортском поле, в результате этого сражения Генрих получил корону. Однако теперешнее восстание Уорбека уж очень напоминало продолжение войны.

— Как бы то ни было, мне кажется, что ты хотел бы оставить леди Маргариту подле себя. Действительно ли таково твое желание?

— Таково. — Дэвид ждал ответа монарха, затаив дыхание.

Король откинулся на спинку стула, и его сосредоточенное лицо на мгновение осветила довольная улыбка.

— Превосходно. В течение часа мы выедем.

Дэвид так отчаянно надеялся получить разрешение взять Маргариту с собой, что далеко не сразу понял, что именно имел в виду Генрих.

— Выедем на охоту?

— Ни в коем случае, сэр Дэвид, — хитро улыбнувшись, сказал Генрих VII. — Время охоты закончилось. Мы возвращаемся в Лондон и в наш дворец в Вестминстере.

Однако прошло почти два часа, прежде чем хаос, воцарившийся после приказа короля, удалось упорядочить, и всадники и груженые телеги выстроились у ворот в колонну. Хозяин замка и его добрая супруга, леди Джоанна, стояли на зубчатых стенах и махали на прощание, а кавалькада, посыпаемая мелким дождем, направлялась в сторону столицы. Если прощальные возгласы владельцев замка и казались какими-то лихорадочными, это, без сомнения, было от радости, что король уехал прежде, чем продовольственные припасы окончательно истощились.

Дэвид до самого полудня скакал взад-вперед вдоль колонны, улаживая проблемы, перемещая более медленно двигающиеся телеги и фургоны в хвост каравана, подгоняя отставших и закрывая дыры в рядах. Он с радостью отметил, что его людям удалось влиться в дружину короля, они даже превзошли королевских охранников в дисциплине и сверкании доспехов.

И уж совсем им проигрывали воины, прибывшие вместе с лордом Галливелом. Они, похоже, совершенно не умели ходить строем, отнюдь не отличались свойственной военным четкостью исполнения приказов. Небрежно развалившись в седлах, словно с похмелья после вчерашнего пира, они проклинали грязь и сырость, хромых лошадей и приказ, вырвавший их из сладкого сна. Они хвастались своими победами над служанками замка и сыпали такими шутками, которые заставили бы покраснеть самого необтесанного матроса. Галливел и его сын не только не поставили на место своих солдат, но и всячески поощряли их.

Дэвид отчаянно мечтал о том, чтобы хотя бы на день заставить разношерстную компанию соблюдать дисциплину. Но поскольку это не входило в его обязанности и правами его тоже никто не наделял, он пустил все на самотек. Однако он настолько привык все контролировать, что неусыпно наблюдал за всеми участниками похода.

Частично из-за присутствия Галливела, но также и просто ради своего душевного спокойствия Дэвид наблюдал и за Маргаритой, ехавшей с Астрид. Они находились именно там, куда он их определил: в безопасном центре длинной, неуклюжей кавалькады. На Астрид, завернувшуюся в плащ и натянувшую капюшон чуть не до самого носа, было жалко смотреть. Маргарита же держалась в седле весьма непринужденно и горделиво. Ее лицо, обрамленное бархатной оторочкой капюшона, было влажным от мороси.

Страстное желание посадить даму перед собой на коня, укрыть плащом, прижать к своему изнывающему телу, одновременно убирая поцелуями дождевые капли, бусинками висевшие на ее ресницах, птицей трепетало у него в груди. Это так сильно отвлекало Дэвида, что ему пришлось отказать себе в удовольствии ехать рядом с Маргаритой, позволяя себе подобную роскошь лишь на несколько минут. И эти минуты были для него как глоток крепкого вина, одновременно успокаивающего и бодрящего.

Разумеется, его предупредительность по отношению к Маргарите не осталась незамеченной. За спиной у него раздавались смешки и колкие замечания, стихавшие, однако, стоило ему повернуться к наглецам лицом. Время от времени всадники подъезжали к Маргарите ближе, чем допускали приличия. Однако эти поползновения прекратились, как только он дал ей эскорт из числа своих людей, и теперь они ехали впереди и позади нее.

Случилось именно то, чего он боялся. Приказ Генриха ухаживать за раненым лишил ее того уважения, которое ей приличествовало. Ее репутация была принесена в жертву ради интриг короля. Такой проступок бросал тень на самого монарха, а Дэвида это не могло не злить.

Оливер большую часть пути ехал рядом с Дэвидом, хотя иногда также присоединялся к дамам. Когда он в очередной раз вернулся, Дэвид наградил его суровым взглядом, а когда заговорил, его голос походил скорее на рычание:

— Если тебя переполняет энергия, можешь присоединиться к авангарду и докладывать мне, что нас ожидает впереди.

— Бьюсь об заклад, все та же распутица, — радостно отозвался Оливер, — и больше ничего.

— Даже если впереди нет ничего, кроме овечьих троп, я хочу это знать.

Итальянец удивленно выгнул бровь.

— Bene, но с чего вы так разволновались? Рана опять болит?

— Вовсе нет.

— Так значит, вы переутомились и вас бесит необходимость сменить удобную кровать на седло.

— Нет.

— Возможно, дело в присутствии неких графа и графини и внезапно охватившей их радости по поводу возможности провести время в приятном обществе лорда Галливела?

— Не валяй дурака. — Дэвид уже и сам заметил, что между Галливелом и французской парой установились приятельские отношения, хотя и не понимал, кто стал инициатором. Стареющий лорд, похоже, увлекся графиней, а вот Селестине, скорее всего, просто стало скучно. Раз уж она лишилась возможности получить кровавое развлечение во время охоты, то непременно найдет его в другом месте. Хотя, если она намерена получить желаемое от него или от графа, ее ждет разочарование. Ее супруг слишком уж привык к ее попыткам вызвать у него ревность, а Дэвиду было абсолютно все равно, кого она возьмет в свою постель и почему.

— Non, bene. Так значит, причина кроется в расставании с сиделкой. Я могу поклясться, что прошлой ночью слышал сладкие стоны. Не говорите мне, пожалуйста, что вы не имеете к этому никакого отношения.

Затылку Дэвида под железным шлемом неожиданно стало жарко.

— Что я сделал или не сделал, тебя совершенно не касается.

— Нет-нет, но дождливая ночь и дама на расстоянии вытянутой руки после нескольких дней уединения… Конечно же, вы не идиот и не упустили такой шанс! На вашем месте я бы вцепился в него — или во что-то более конкретное — обеими руками.

— Но ты не на моем месте, — холодно заметил Дэвид, и в его голосе прозвучала угроза, — хотя, похоже, хотел бы на нем очутиться.

— Разумеется, ведь у меня в жилах течет горячая кровь, и в подобных делах я обычно не медлю. Эта дама интригует, она задерживается в мыслях намного дольше тех, кто просто миловиден. Она само совершенство, к тому же еще и умна. А ее страстность…

— Не для тебя, — перебил его Дэвид, и в его голосе лязгнула сталь.

— Но для вас ли она, друг мой? Каждый мужчина в этой плетущейся по грязи колонне считает, что да, и даже король. О вас двоих и так уже ходят слухи, так почему бы не оправдать их и не получить удовольствие?

Дэвид коротко рассмеялся.

— Не так давно ты говорил, что мне не стоит связываться с леди.

— Это было до того, как я узнал о ее добродетелях, до того, как она срезала с вас рубаху и остановила кровотечение, не дав вам умереть наглой смертью. Если вы позволите такому истинно храброму и верному сердцу остаться одиноким, то дважды окажетесь в дураках — и за себя, и за нее.

Произнеся эту тираду, Оливер резко развернул своего коня и пустил его галопом к голове колонны. Дэвид смотрел ему вслед, с такой силой сцепив зубы, что у него заболели челюсти.

Той ночью они отдыхали в монастыре, сыром и мрачном здании, где хлеб был несвежим, вино кислым, а мясом назывались несколько волокон, плавающих в жидком бульоне. Выехали они с рассветом. Вторая ночь спустилась на них вблизи недавно построенного дома мелкого дворянина, который никогда бы не получил титул графа, если бы его род не пожертвовал стольким в недавней войне. Он так великолепно принял короля и его сопровождение, что это даже смущало, хотя, разумеется, авангард уведомил его о прибытии монарха за несколько часов. Пока он опустошал свой погреб, его добрая супруга — рыжеволосая, кругленькая и приятная лицом — подгоняла кухарку, и та приготовила поистине удивительное угощение. Гости невольно признали, что это достойное вознаграждение за скудный ужин накануне.

Наконец небо очистилось, но зато стало немилосердно палить солнце и подул жаркий ветер, мгновенно превративший грязь в мелкую пыль под ногами. Мужчин мучила жажда, а вино было крепким. Чем быстрее оно лилось в глотки, тем развязнее вели себя участники похода. К тому времени, как подали сыр и фрукты, шум в прекрасном доме графа превратился в рев.

Дэвид слишком устал и теперь страдал от возвратившейся боли от раны. Маргарита тоже устала — она клевала носом, как заметил он, в то время как Астрид просто растянулась на скамье возле хозяйки и уснула.

Карлица устроилась, положив голову Маргарите на колени. Дэвид почувствовал, как его сердце застучало о ребра при мысли о том, что на месте служанки мог бы лежать он сам. Только он бы не спал: как можно спать, когда твое лицо и губы находятся в такой близи от теплого сокровища?

Результат подобных размышлений не замедлил сказаться. Мало того, что некая часть его тела мгновенно отвердела, отчего у Дэвида перехватило дух, — во рту у него все пересохло от желания вкусить губы Маргариты. Выругавшись, он встал, переступил через скамью и двинулся туда, где сидела леди Мильтон.

— Прошу прощения, миледи, — хрипло произнес он, — не хотите ли подышать воздухом, прежде чем удалиться на покой?

В ее глубоких карих глазах вспыхнуло предвкушение, но она тут же спрятала взгляд за завесой ресниц.

— Я только об этом и думаю, но что же делать с моей маленькой? — Она указала на Астрид.

— Оливер отнесет ее в комнату, которую вам выделили на ночь. — Он огляделся в поисках оруженосца. — Такой вариант вас устроит?

— Целиком и полностью. Правда, мы делим комнату с юными дочерьми нашего хозяина. Их горничная проводит Оливера.

Через пару минут все было устроено. Дэвид протянул Маргарите руку, помогая ей встать со скамьи, а затем положил ее ладонь на свое запястье. Лавируя между столами, он провел свою спутницу через уже охрипшую от криков толпу, и, наконец, они вышли наружу.

Дом был построен согласно последним требованиям моды: из красного кирпича, с огромным количеством сводчатых окон; украшением служила тонкая резьба по камню над дверью, способной выдержать любое нападение. Перед фасадом лежал просторный мощеный двор, окруженный стенами, у входа в который стояла будка охраны. Однако стены были не настоящие замковые, не наблюдалось и крепостного рва с подъемным мостом.

По всей внешней стене были установлены горящие факелы, отбрасывающие тени, которые танцевали по каменному выступу в верхней части стены. На ступенях сидела серая полосатая кошка, оберегавшая погреба и склады от мышей. Как только влюбленные подошли к ступеням, кошка встала и последовала за ними, крутясь у ног Маргариты. Когда они дошли до будки охраны, стражники из эскорта самого короля поприветствовали их и позволили пройти.

За стенами усадьбы бледной нитью в слабом свете луны тянулся тракт. На нем шевелились черные тени веток деревьев, раскачивавшихся от легкого ветерка. Дэвид двинулся к деревьям, движимый целью столь же неотложной, сколь и недостойной. Пытаясь скрыть свои отнюдь не благородные намерения, он озвучил первое, что пришло в голову:

— Бы, должно быть, устали после долгой скачки. Я не стану вас слишком задерживать, лишать ночного отдыха.

— Не беспокойтесь об этом, — сказала она.

Они прошли немного вперед, прежде чем он снова обрел дар речи.

— Во время поездки ничего не случилось? Никто вас не оскорблял, не…

— Нет.

Дэвид не обратил внимания на то, что ее ответ слишком краток, да и не поверил в его правдивость.

— Мне очень жаль, что вы стали объектом шуток и сплетен. Это совершенно не входило в мои планы.

— Я знаю.

— Я бы все изменил, если б только мог.

— Вы абсолютно ни в чем не виноваты, — решительно тряхнув головой, заявила Маргарита. — Вы не примчались бы в Англию, не пошли я вам весточку. Я не послала бы ее, если бы Генрих не устроил мою помолвку. Мы не оказались бы здесь, если бы Генрих не обманул нас. Генрих не стал бы начинать свою опасную игру, если бы не Перкин Уорбек. Уорбек не смог бы претендовать на трон, если бы сыновья Эдуарда IV не исчезли из Тауэра. Так кто же крайний?

— Да, но…

Маргарита остановилась, схватила его за руку, и он замолчал на полуслове. Она полуобернулась и посмотрела назад через плечо.

— Что такое? — настороженно спросил ее Дэвид.

— Я не уверена. Мне показалось, я что-то слышала.

— Это, скорее всего, кот.

— Она здесь, возле меня.

— Она?

— Если это кот, то он чересчур толстый, — насмешливо пояснила она.

— Вы так считаете?

Дэвид постарался придать голосу легкомысленный тон, а сам внимательно вглядывался в темноту, подступающую к стенам усадьбы. Он не увидел ничего, что могло бы вызвать тревогу, но в интуиции Маргариты не сомневался. Однако звук мог быть произведен кем или чем угодно: птицей, слугой, выбрасывающим мусор, бродячим псом, надеющимся попировать в куче мусора, или человеком, облегчающимся после чрезмерных возлияний — гостеприимный хозяин вина не жалел.

Через минуту Дэвид снова пошел вперед. Маргарита, бросив очередной взгляд через плечо, двинулась за рыцарем.

Они испытывали неописуемую радость, оказавшись наконец вдали от неумолчного шума, производимого гостями. Воздух был свежим, ночной ветерок приятно холодил кожу. Звуки шагов поглощала песчаная дорога. Трава, которой они мимоходом касались, была влажной от росы. Листья дубов, росших вдоль дороги, блестели в лунном свете, а их тени накрывали путников, словно темно-серое одеяло.

Дэвид преднамеренно углублялся во мрак, пока они не поравнялись с огромным дубом с толстым стволом. Тогда рыцарь остановился, обхватил Маргариту за талию и прижал ее к жесткой коре.

— Дэвид, — прошептала она.

— Я сожалею, что прибег к уловке, но я должен…

Он поцеловал ее, потому что она влекла его, как пчелу влечет нектар. Он поцеловал ее, потому что минуло уже два бесконечных дня с тех пор, как он вкушал ее губы. Он поцеловал ее, потому что Оливер подгонял его, потому что был дураком без силы воли, а еще — потому что хотел ее так мучительно, что умер бы, если бы хотя бы не прикоснулся к ней. Он поцеловал ее, потому что, кроме как скользнуть языком в ее влажный жаркий рот, он больше ничего не мог себе позволить. Он поцеловал ее, потому что не мог иначе.

Боже праведный! Поцелуй был сладок и восхитителен, Дэвиду казалось, что все это происходит во сне. Но поцелуя было недостаточно и никогда не будет достаточно.

Он задрожал, когда Маргарита снизу вверх провела руками по его камзолу и обвила ими его шею. Отчаянно стараясь сдерживать себя, он вздохнул и придвинулся еще ближе, прижал к ней свою горячую твердую плоть, средоточие его мук, освободил одну руку и нащупал холм ее груди. Напряженный сладкий узелок ее соска ткнулся ему в ладонь, и Дэвид стал гладить грудь круговыми движениями, теряя голову от восторга. И все это время он языком изучал глубины ее рта, крутился вокруг ее языка, показывал ей пантомиму о том, что жаждал сделать, если только ему разрешат.

Его предупредила кошка.

Она внезапно зашипела и испуганно подпрыгнула, врезавшись ему в икры. Не успев даже попытаться осознать, что происходит, он оторвался от Маргариты и резко развернулся, защищая ее своим телом. Одновременно он достал единственное оружие, которое было при нем, — обеденный нож.

Они выскочили на него из темноты — двое мужчин, вооруженные мечами, лезвия которых отбрасывали блики лунного света. Не имея времени на изящные выпады, Дэвид просто перехватил нож поудобнее и метнул его твердой рукой. Еще не раздался глухой удар попавшего в цель ножа, как Дэвид уклонился от лезвия меча, нацеленного ему в голову и со свистом рассекшего воздух. В то же мгновение рыцарь нанес удар ногой в колено нападавшего. Когда противник взвыл от боли, Дэвид обхватил его запястье обеими руками и резко крутанул. Через секунду он уже стоял над поверженным убийцей, сжимая рукоять меча, который он вырвал из ослабевших пальцев неизвестного, и тяжело дышал, а второй наемник, спотыкаясь, улепетывал в темноту. Одна рука у него висела плетью. Неожиданно Дэвид увидел, как от тени рядом с ним отделилась еще одна тень и понеслась за раненым нападавшим.

Он мог бы броситься в погоню и призвать негодяев к ответу, но тогда ему пришлось бы оставить Маргариту одну, без защиты. Что ж, он понимал, почему его пытались убить и что попытку непременно повторят.

Прятавшаяся у него за спиной Маргарита так шумно вздохнула, словно все это время стояла, затаив дыхание. Медленно, ощущая себя в ожившем кошмаре, она подошла к Дэвиду. Она ничего не сказала, лишь обвила его руками, и он почувствовал, что она дрожит, как в лихорадке. Дэвид обнял ее в ответ и, закрыв глаза, сжал веки с такой силой, что ресницы укололи нежную кожу под глазами. Он попытался не думать, что могло бы случиться с ней, если бы он погиб.

Маргарита положила голову ему на грудь и обняла его еще крепче.

И он не воспротивился. Не воспротивился.

— Убийство! Убийство!

Крики усилились, когда тело убитого внесли в зал и положили на пол. Ахи, приглушенный говор поднялись до самого украшенного лепниной потолка. Мужчины столпились у трупа, бесцеремонно разглядывая его. Из груди несчастного все еще торчал нож — обеденный нож Дэвида с рукоятью из черного дерева, украшенной золотом.

Маргарита подошла к мертвецу вместе со всеми. Она вернулась в зал с Дэвидом, хотя он и поручил ее заботам рыжеволосой хозяйки дома, а сам собрал мужчин, чтобы внести мертвого наемника внутрь. Когда зеваки разошлись, Маргарита наконец увидела в мерцающем свете ламп безжизненное, серое лицо погибшего, его пустые глаза, с удивлением глядевшие в потолок.

Она покачнулась, когда ее затопила волна изумления и ужаса: она признала его.

Галливел.

Тот, кто пытался убить Дэвида, оказался человеком, за которого она чуть не вышла замуж. Он бросил вызов проклятию, объявив о своем намерении силой привести ее к алтарю. И проклятие лишило его жизни.

Его сын считал иначе.

— Мой отец был подло убит! — воскликнул он. — И вот тот человек, который это сделал. Все знают, что это его нож!

Он указал на Дэвида, стоявшего с противоположной стороны тела. Дэвид окинул присутствующих внимательным взглядом, в котором читались выдержка и настороженность. Его светлые волосы мерцали, как золотые нити, в неверном свете ламп. Он не произнес ни слова в свою защиту.

Холодный ужас пополз по спине Маргариты.

— Нет! — воскликнула она, проталкиваясь вперед. — Лорд Галливел и еще один человек напали на нас из темноты. Дэвид нанес удар, защищаясь от мужчин, вооруженных мечами. Если бы не его сила и превосходное умение метать ножи, именно он лежал бы сейчас здесь мертвый.

Сын Галливела набросился на нее:

— Ты порочишь имя моего отца! Он никогда не опустился бы до такого низкого поступка.

— Его смерть свидетельствует о другом, — дерзко вздернув подбородок, возразила она.

— Это утверждает распутница, недостойная титула леди. Чем ты занималась там, в темноте, с Золотым рыцарем? Отвечай мне! Каким волшебством ты владеешь, что оно заставляет мужчин бежать за тобой, подобно покорным псам?

— Сэр!

— Галливел! — В голосе Дэвида звучала неприкрытая угроза.

Но сына Галливела это не остановило, он продолжал:

— С моим отцом случилось то же самое, он стал одержимым безо всякой видимой причины. Ему обещали тебя, но затем забрали, а он хотел получить обещанное, получить тебя любой ценой. Ты, должно быть, служительница Сатаны, раз смогла его околдовать!

Когда Маргарита услышала это обвинение, ее охватил ужас, а затем ярость. Использование черной магии, чтобы околдовать мужчину, было очень серьезным обвинением. Она слышала ропот осуждения, видела, как окружающие потихоньку отходят от нее. Среди последних оказалась и графиня Селестина: ее глаза алчно горели на бледном лице. Она наклонилась к мужу и зашептала ему что-то на ухо, а тот отшатнулся от супруги с выражением гадливости и отвращения на лице.

Маргарита всегда осознавала подобную опасность проклятия Граций, знала, что ее и сестер могут обвинить в смертях, приписанных проклятию. Однако столько лет миновало с тех пор, как Изабелла впервые призвала его защитить себя — лет пятнадцать или даже больше. Маргарита уже стала считать, что худшее так никогда и не произойдет.

Она ошибалась.

Маргарита перевела взгляд на Дэвида. В его глазах синим пламенем горел гнев, а сам он прокладывал дорогу к ней. То, что он намеревался поддержать ее, придало ей храбрости.

— Вина лежит на вашем отце, лорде, — возразила она, повернувшись к сыну Галливела. — Он проявил безрассудство, требуя, чтобы я вышла за него.

Узкое лицо мужчины побагровело.

— Ты при всех объявила, что мой отец умрет, и вот он умер! Ты ведьма, из-за тебя его убили. За это тебя нужно сжечь!

Вокруг раздались вопли и визг, окрашенные безумием от предвкушения расправы над ведьмой. К Маргарите потянулись руки, ее хватали за руки, за одежду… Ее щипали, толкали, тянули в разные стороны, так что она споткнулась, зацепившись за шлейф платья.

Внезапно рядом с ней появилась Астрид. Маленькая служанка визжала и орала, отпихивала тех, кто посмел прикоснуться к ее госпоже, набрасывалась на них, колотила по ним кулачками.

— Держитесь!

Это крикнул Дэвид. За криком последовал лязг железа, когда он выхватил нож с пояса ближайшего к нему мужчины. За Дэвидом следовал Оливер, сжимавший в руке кинжал.

Гвалт становился громче, зазвучали проклятия и угрозы. Маргарита почувствовала, что еще немного — и ей вырвут руки. Какой-то мужчина схватил ее сзади и, прижав к себе, стал тереться о нее своим твердым стержнем. Глядя в промежутки между столпившимися вокруг нее, она увидела, что воины Галливела собираются позади сына павшего пэра, теперь уже лорда Галливела.

— Тишина! Остановитесь и замолчите, именем короля!

Громкий приказ, произнесенный звонким голосом сенешаля Генриха, заставил присутствующих замереть, словно они ощутили дуновение ветра смерти. Мужчины и женщины разом обернулись на голос. Кто-то негромко ахнул. Тишину наполнил шелест одежды и скрип коленных суставов: собравшиеся поспешно отвешивали поклоны и приседали в реверансах, приветствуя быстро приближавшегося сюзерена.

— Освободите леди Маргариту! — потребовал Генрих VII, и его голос эхом отразился от стен зала.

— Но ваше величество! — запротестовал новоявленный лорд Галливел.

— Леди находится под нашей опекой, а следовательно, и под нашей защитой. Что касается ее судьбы, решение будем принимать мы. — Генрих придал лицу суровое выражение и стал ждать, пока, наконец, обвинители не оставили Маргариту в покое и отступили от нее. Тогда король повернулся к Дэвиду, и стоявшие между ними мгновенно разошлись, образуя коридор. — Итак, сэр. У вас есть что сказать в свою защиту?

— Все произошло именно так, как описала леди Маргарита, ваше величество.

— Нападение из темноты, результат ссоры по поводу ее помолвки.

— Двое мужчин, вооруженных мечами, накинулись на нас, когда мы вышли подышать воздухом. Я убил одного и забрал его меч. Другой убежал. Третий, наблюдавший за происходящим, скрылся в том же направлении.

— Нет, сир! — выкрикнул Галливел. — Это все женщина! Она своими злыми чарами завлекла моего отца, обрекая его на смерть, она и ее пособник.

— Пособник? — удивленно вздернул бровь Генрих.

— Ее кошка. Всем известно, что Сатана сопровождает ведьм в образе кошки. Она была черной и шла рядом с женщиной.

Ропот пронесся по комнате. Те, кто стоял недалеко от Маргариты, осеняли себя крестным знамением. Она чуть не поступила точно так же, когда ужас сосулькой скользнул по ее позвоночнику. Ведь кошка была там. На самом деле была…

— Вы были там! — воскликнула она, неожиданно все поняв, и обернулась к Галливелу. — Вы видели кошку в темноте и решили, что она черная. Это вы были тем третьим человеком, иначе откуда вам знать?

— Кошка была серой! Вот она, смотрите! — пронзительно и триумфально крикнула Астрид.

Карлица наклонилась и подхватила животное, последовавшее за ними в зал и тершееся сейчас о короткие ножки служанки. Что-то буркнув, Астрид подняла беременную кошку так, чтобы ее все видели.

Сын Галливела побледнел.

— Я клянусь… — начал он.

— Оставь нас, — убийственно холодным тоном велел ему Генрих.

— Но сир!

— Забирай тело своего отца и уходи. Возвращайся в поместье, отныне принадлежащее тебе, и оставайся там до высочайшего соизволения снова прибыть к нам. Мы рассматриваем твою потерю отца и нашей милости как справедливое наказание, но оно может показаться нам недостаточным, если нас вынудят выслушивать очередные дикие обвинения. А теперь ступай, пока я тебе дозволяю.

Галливел побледнел, у него задрожали губы. Ему явно не хватало высокомерия и уверенности отца, поскольку он не произнес больше ни единого слова. Поклонившись и кивком велев своим людям следовать за ним, он, пятясь, двинулся к дверям. Он, не остановившись, вышел из помещения и его поглотила темнота.

Король окинул суровым взглядом тех, кто окружал Маргариту. Они все расступились, включая графа и графиню, дав дорогу Дэвиду, который немедленно подошел к Маргарите и встал рядом с ней, тем самым взяв ее под свою защиту. Она почувствовала исходящую от него силу, а также уверенность, что ей больше ничего не угрожает. Однако она не могла разделить эту уверенность, поскольку считала, что конфликт не исчерпан.

Она не ошиблась.

Генрих подошел к Дэвиду. На узком лице короля читалась решимость. Мужчины обменялись оценивающими взглядами, а стоявшие вокруг них замолкли, и в большом зале снова воцарилась тишина. Воздух дрожал от напряжения, которое усиливалось с каждым вздохом, сделанным королем и Дэвидом.

— Мы должны спросить еще раз, — недовольно произнес король, — было ли причиной нападения нечто большее, нежели отмена помолвки леди Маргариты.

— Я не могу вообразить никакой иной причины, — ответил Дэвид.

Выражение лица Генриха не изменялось.

— Ни одной?

Дэвид окинул сюзерена долгим и внимательным взглядом, расправил плечи и повторил:

— Ни одной, сир.

— Сир, — начала было Маргарита, но прикусила язык.

Она чуть не заговорила без дозволения, чуть не выразила протест против кое-чего, что нельзя было обнародовать. То, что фразы, которыми обменялись король и Дэвид, содержали некий подтекст, внушило ей страх, и он отравой потек по ее венам.

Король угрожающе посмотрел на нее, но снова обратился к Дэвиду:

— Мы принимаем твою оценку. И все же Галливел был хорошим и верным подданным до недавнего случая. Его смерть не может остаться безнаказанной.

Толпа зароптала — все обменивались предположениями. Мужчины теперь придвинулись ближе, чтобы лучше слышать. Дэвид стоял, высоко подняв голову, на окаменевшем лице ярко пылали синие глаза.

— Я должен был позволить ему убить меня, сир?

— Ты мог бы вложить в удар меньше силы и избежать смертельного исхода.

Явно что-то происходило, набирало обороты с каждым произнесенным королем словом. Грудь Маргариты болела от напряжения — она не могла позволить себе дышать свободно. Ее глаза горели, когда она переводила взгляд с одного мужчины на другого.

— Мог бы, будь у меня время оценить обстановку, — согласился Дэвид. — И еще гарантии, что дама, которую я сопровождал, не пострадала бы; если бы я потерпел неудачу.

— Довольно! — прогремел Генрих. — У тебя есть свидетель, подтверждающий, что ты защищался, а значит, мы снимаем с тебя обвинение в убийстве. Однако мы не можем допускать разногласий среди наших сторонников, мы не одобряем их, потому что подобные разногласия зачастую переходят во вражду. Поскольку сын человека, которого ты убил, удален с наших глаз, точно так же следует поступить и с тобой, Дэвид Бресфорд.

— Вы считаете, что вражду разжег я.

Дэвид принял вызов короля, расправив плечи и широко расставив ноги, словно готовясь к битве.

Но зачем он так себя ведет? Генрих ведь понимает, что это невозможно, если только… У Маргариты скрутило живот от страха — ее охватило недоброе предчувствие.

От улыбки Генриха пахнуло холодом.

— Мы считаем, что ты слишком любишь драться, а следовательно, вполне мог спровоцировать нападение на тебя.

— Зачем — чтобы заманить Галливела в ловушку и убить? Я, разумеется, мог бы так поступить, будь я уверен, что прежде он заплатил за мою смерть.

— Наши источники говорят, что он гак и сделал — как, очевидно, и твои. Однако мы не можем позволить тебе узурпировать наше королевское право вершить суд. Более того, мы подумали и решили, что ты чересчур уж похож на Плантагенета, чтобы мы могли спать спокойно.

Дэвид уставился на короля. Кожа вокруг его рта побелела.

— Вы обвиняете меня в измене, сир?

Святый Боже! Вот он, тот самый момент, ради которого проводились все эти уроки, все приготовления. Он настал раньше, чем ожидалось. Однако со стороны короля было весьма разумно воспользоваться смертью Галливела, чтобы приступить к осуществлению плана.

Холодно… Маргарита ощутила смертельный холод, как только к ней пришло понимание. Мельком она отметила, что графиня стоит у нее за спиной. Француженка ахнула, а затем возбужденно зашептала что-то супругу.

— Плантагенет всегда остается йоркистом, — твердо заявил Генрих. — Все, что ему требуется, — это подходящие обстоятельства, и тогда правда вылезает наружу.

— Это ошибка.

— Что ж, время покажет. Ступай! Уходи немедленно, пока мы не приказали заковать тебя в цепи до конца нашего путешествия и не бросили в Тауэр по его окончании.

— А как же леди Маргарита?

Она внутренне сжалась, когда на нее снова воззрились все присутствующие в зале. В горле она ощутила ком. Столь многое зависело теперь от ответа на вопрос, столь многое…

Генрих был мрачным, его взгляд — обвиняющим.

— Похоже, она сделала свой выбор за прошедшие дни, как и сегодня вечером. Забирай ее. Возможно, тебе и удастся приручить ведьму, если она все же окажется таковой.

Дэвид устремил на нее жаркий взгляд. Она посмотрела на него и прочитала в его глазах страх, и предупреждение, и мольбу. Медленно, словно сомневаясь в ее ответе, он протянул ей руку.

Она могла пойти с ним, но могла и остаться. Какой бы путь она сейчас ни избрала, ее жизнь никогда больше не будет прежней. Генрих сказал, что она уже сделала свой выбор, но он ошибался. Выбор ей пришлось делать сейчас, в это самое мгновение.

Двигаясь словно во сне, Маргарита протянула руку и вложила ее в сильную, теплую ладонь Дэвида. Его пальцы решительно сомкнулись. Он привлек даму к себе, и они бок о бок двинулись к дверям.

— Стойте, миледи! Подождите меня!

Кричала Астрид: она толкалась, скользила, ползла между ног тех, кто загораживал ей путь. Полотно на ее волосах едва держалось, лицо раскраснелось, в глазах стояли слезы разочарования, гнева и чего-то еще, пожалуй, невыносимого горя. Задыхаясь от быстрого бега, она подскочила к Маргарите и повернулась лицом к остальным: нижняя губка оттопырена, ручки крепко сжаты в крошечные кулачки.

Маргарита опустила руку на плечо Астрид. Она внезапно почувствовала себя менее одинокой, и собственное положение показалось ей не таким уж безвыходным. Втроем они снова двинулись к дверям, но леди беспрестанно разглядывала толпу, ища в ней кого-то одного — Оливера. Разумеется, он не позволит Дэвиду уйти без него, не так ли?

Он исчез. Снова и снова окидывая толпу взглядом, она так и не заметила его распутного, лукавого лица.

Вот они уже подошли к дверям. Внезапно Дэвид остановился. Он развернулся, и его взгляд скрестился с взглядом Генриха VII, стоявшего на противоположном конце зала, заполненного огнем ламп и вечерними тенями.

— Вы пожалеете о своем решении, сир, — сказал Дэвид, и его голос прозвенел в напряженной тишине. — Я бы служил вам верой и правдой до конца своих дней. Теперь, раз вы отправляете меня в изгнание, я объявляю о своем праве по рождению.

— Какое еще право по рождению? — с издевкой спросил его Генрих. — Всем известно, что ты ублюдок.

— Вовсе нет. Я — Эдуард V, некогда — будущий король, хотя меня лишили короны и бросили в застенки Тауэра. Я — Эдуард, и вы захватили то, что принадлежит мне. Ни вы, ни претендент, утверждающий, что является моим братом, не сможете запретить мне занять свое место. Я — Эдуард, законный наследник трона, законный король Англии!

Астрид ахнула и что-то пробормотала, но ее слова утонули в испуганном перешептывании. Гул нарастал, заполняя большой сводчатый зал, а мужчины стали лихорадочно переглядываться. Потрясенная возникшим хаосом, Маргарита повернула голову и посмотрела на человека, который стоял так близко к ней и крепко держал ее за руку. Сердце у нее отчаянно колотилось, в горле стоял ком, а глаза жгли непролитые слезы.

Эдуард Плантагенет, наследник трона Англии, или Дэвид?

Он стоял — такой высокий и прекрасный, в золотом ореоле от пламени факелов, словно притягивая к себе каждый слабый луч в просторном помещении. Он высоко поднял голову, расправил широкие плечи, и его ясные голубые глаза излучали гордость — естественную, как дыхание. Он казался неукротимым, неодолимым, неподвластным смерти или страху перед ней.

Каждый дюйм его тела говорил, что перед Маргаритой — истинный принц, обладающий Богом данным правом быть королем.

Ужас, подобного которому она не ведала, пронзил ее сердце, как копье. Дэвид объявил себя претендентом на трон под именем Эдуарда V, и теперь каждый человек в королевстве будет против него. Генрих и Ланкастер, получивший власть благодаря тому, что Генрих взошел на трон, не могли позволить ему остаться в живых. Уорбек тоже станет искать его смерти, как и те, кто поддерживал претендента. На Дэвида будет объявлена охота на всей территории Англии. Нигде он не будет считать себя в безопасности. Каждый наемник в пределах тысячи миль станет оспаривать право получить награду за его голову. Он никого не сможет считать другом, никому не сможет полностью доверять.

Как же ему выжить?

Она скорее почувствовала, чем увидела, что он глубоко вздохнул. Затем выпустил ее руку, хотя и не отстранился. Подняв правую руку в приветствии и с вызовом, он обратился к тем, кто стоял перед ним.

— Я — Эдуард, законный король Англии! Кто со мной? Я — Эдуард Английский! Следуйте за мной!

Словно очнувшись от оцепенения, люди из его отряда, около пяти десятков сильных мужчин, вышли вперед. К ним присоединилось немалое количество людей короля. Крича и смеясь, они окружили Дэвида и Маргариту, идя вместе с ними. Они лавиной спустились по широкой каменной лестнице дома, вылились во внутренний двор.

Когда они побежали дальше, со стороны конюшен, невидимых во мраке, к ним подскакал всадник. Он вел в поводу двух лошадей и пони.

Оливер! Это был Оливер.

Итальянец резко натянул поводья, останавливая коня, и спрыгнул на землю. Подхватив Астрид под мышки, он забросил ее в седло пони. Тем временем Дэвид помог Маргарите сесть на лошадь, после чего одним плавным движением взлетел в седло своего боевого коня. За спиной у них возникла жуткая суматоха: его только что обретенные сторонники заполонили конюшни. Оливер, должно быть, предупредил конюхов, поскольку многие лошади уже были оседланы.

Уже через пару минут все были на конях, вылетели за ворота и помчались по тракту, ровной линией лежавшему перед ними. Они ехали в ночь, Маргарита не знала куда и не могла предположить, сколько им придется ехать. Но это для нее было неважно. Для нее теперь вообще ничего не имело значения — кроме того, что Дэвид рядом с ней.

Из глубины ее души на волю рванулось что-то дикое и свободное: именно оно теперь заставляло быстрее биться ее сердце, воспламеняло ее ум. Хотя слезы жгли ей глаза и стекали назад, увлажняя волосы и полотно, она отказывалась думать о том, что будет завтра, или послезавтра, или в любой последующий день. Она была свободна, и до нее не мог дотянуться ни один мужчина в мире.

Она сделала свой выбор и будет верна ему, а там — будь что будет. Что произойдет, когда все закончится, она не знала. Но этот вечер, этот миг принадлежали ей, и ничто не могло этого у нее отнять.

Эйфория длилась недолго.

По мере того как утомительные мили следовали одна за другой, а темнота уходила, сменяясь утренним светом, мысли Маргариты все чаще возвращались к тому, что случилось в большом зале. Она не сомневалась, что ссора между Дэвидом и Генрихом была спланирована, хоть и произошла без подготовки, и представляла собой часть маневра, направленного на то, чтобы помешать Уорбеку выиграть состязание за корону. В чем еще могла быть причина?

Подтверждение этого предположения успокоило бы ее, но она его так и не получила. Такой вопрос нельзя было громко задать Дэвиду во время бешеной скачки, а его озабоченность походными делами помешала ей подойти к нему во время кратковременных остановок на отдых. Пару раз она видела, как он разжигает огонь, пользуясь коробочкой с трутом, и подносит к нему листы пергамента, которые он доставал из мешочка на поясе. То, что ей удалось разглядеть, очень походило на карту с пометками и цифрами. Права она была или нет, но ей показалось, что каждый раз, когда он клал пергамент на место, у него был довольный вид.

Если они все верят, что Дэвиду удастся роль очередного претендента на трон, они должны были подготовить надежное место, нечто вроде цитадели, где можно будет укрыться. Если у этой цитадели есть башни и каменные стены, то отряд Дэвида сумел бы удержать ее, кто бы на них ни нападал, разве что удар будет массированным. Возможно, именно туда они теперь и направляются.

Маловероятно, что Дэвид мог сам позаботиться о подобном месте. А следовательно, убежище ему подготовил король. Но тогда возникает закономерный вопрос: насколько оно безопасно на самом деле?

Чем дольше они ехали, тем больше Маргарита размышляла, а чем больше размышляла, тем глубже в ее душе укоренялся ужас. Это просто безумие — позволить впутать себя в войну амбиций Ланкастера и Йорка. Дэвиду придется удерживать равновесие на лезвии ножа: он должен достаточно преуспеть, чтобы не дать претенденту Йорка достичь своей цели, но при этом его успехи ни в коем случае не должны угрожать стабильности правления Генриха. Он должен казаться достойным кандидатом на престол, истинным Плантагенетом, но простой люд ни в коем случае не должен считать его единственно достойным претендентом, ибо в таком случае он уже не сумеет отказаться от своих притязаний.

Ей пришлось отложить такие размышления на потом, поскольку к ней приблизилась Астрид, неловко подпрыгивающая на своем пони, — служанка вернулась после отправления естественных потребностей.

— Миледи! — звонко обратилась она к хозяйке, не успев перевести дух. — Вы видели, кто с нами едет?

Маргарита, отметив, что личико ее миниатюрной служанки раскраснелось от негодования, почувствовала, как напряглись ее нервы.

— И кто же?

— Тот французский граф со своей графиней. Можете себе такое представить?

— О боже! — вполголоса воскликнула Маргарита. Граф и графиня де Нев. Это уже чересчур, только этого им и не хватало!

— Какая муха их укусила, что им взбрело в голову сыграть в кости на стороне нашего Дэвида? — проворчала Астрид. — Неужели эта злобная кошка так сильно его хочет или тут дело в чем-то другом?

Маргарита повернулась в седле, чтобы посмотреть назад. Но она так и не увидела супругов, а это означало, что они ехали в хвосте колонны. Дэвид знал, что они там?

Ну конечно, как же иначе! Он ведь с самого начала ездил вдоль колонны, туда-сюда.

Астрид ударила пони пятками по бокам, заставив его еще ближе подойти к лошади Маргариты, и заметила, понизив голос:

— Как вы считаете, они верят тому, что сказал сэр Дэвид?

— О чем ты?

Карлица одарила ее язвительным взглядом.

— Ну вы же поняли!

Конечно, она поняла: слишком много уроков видела Астрид за прошедшие недели, чтобы не уразуметь, что к чему. Избегать разговора на эту тему было проявлением трусости, хотя именно так она и поступала.

— Должно быть, верят, иначе они остались бы с Генрихом. А ты, что ты думаешь?

— Мне не нравится, что они здесь, и мне вообще весь этот заговор не по душе. — Мрачное лицо Астрид еще больше исказил гнев. — Мужчины, которые хотят сесть на трон, умирают чаще, чем добиваются цели, особенно когда у них нет внушительной армии.

— А иногда они умирают, даже добившись цели, — резко кивнув, добавила Маргарита.

— Да. Выглядеть, как король, недостаточно. Возможно, недостаточно даже иметь королевскую кровь.

Это замечание было слишком верным, чтобы обсуждать его. Право, не подкрепленное силой, мало что значит.

Хотя после самопровозглашения Дэвида прошли считанные часы, Маргарита не могла не задаться вопросом: насколько вероятно, что Дэвид действительно является Эдуардом V? Да, он похож на короля и ведет себя соответственно. Это правда.

Могло ли случиться так, что он каким-то образом, позабыл о том, что его похитили из Тауэра и передали в женский монастырь, послуживший ему убежищем? Или же рассказ о том, что его воспитали монахини, — всего лишь удобная ложь?

— Было бы очень интересно посмотреть на Дэвида и этого Уорбека, стоящих рядом, — задумчиво произнесла Астрид.

— Согласна, хотя это ничего бы не доказало, за исключением того, что оба могут быть незаконнорожденными сыновьями Эдуарда IV.

Карлица склонила головку набок, как любопытный воробей.

— Вы так говорите, словно вас это обрадовало бы. Неужели вы не желаете увидеть, как наш Дэвид станет королем?

Нет, она не желала. Одно дело — представлять себе это, но совсем другое — считать, что возможен такой поворот событий. Она отказывалась верить в это, ведь тогда в будущем Дэвида не ждало бы ничего хорошего. Подавляющее большинство тех, кто заявлял о таких правах, умирали страшной смертью.

Кроме того, если его провозгласят законным королем, у него появятся королевские обязанности, которые навсегда заберут его у нее. Он будет занимать самое высокое положение в обществе, намного выше, чем она. Подходящей супругой для него сможет стать только принцесса королевской крови.

Она хотела, чтобы он принадлежал только ей. Он был ей нужен, потому что она любила его, любила еще с тех пор, когда они были парнем и девушкой и сидели рядышком на клеверном поле, с того самого момента, когда он опустился перед ней на колено и дал ей клятву — клятву настоящего рыцаря, отправляющегося в поход. Она любила его не за сходство с покойным монархом, а за железную силу воли, за то, что он превыше всего ставит честь, сверкавшую так ярко, за нежную привязанность, которую он прятал от всех, кроме нее одной. Она любила его, потому что он примчался ей на помощь, несмотря ни на что, не задумываясь об опасностях, потому что его сюзерен уважал его и доверял ему, и она знала — он это заслужил. Она любила его и хотела, чтобы его ценили так, как он того достоин, а не просто воспользовались им, а затем выбросили за ненадобностью.

Матерь Божия, она должна остановить это безумие, немедленно! Но перекроет ли ее желание волю короля? Если бы ей удалось убедить Дэвида отречься от клятвы, пусть и только сейчас, заберет ли он ее во Францию, где Йорк и Ланкастер не смогут дотянуться до них? Как она жаждала этого, как надеялась вернуть их прежние безмятежные дни, где не было места опасностям и страху.

Она боялась за него, так боялась! Она должна убедить его свернуть с этого пути, пусть при этом пострадает его честь. Должен же быть способ лишить его способности жестко контролировать себя, благодаря чему он держал свои желания в узде, обойти его стальную волю и заставить его взять ее. Все, что ей нужно сделать, — это найти такую возможность. Она обязана отыскать лазейку, пока не поздно.

День заявил о своих правах в полную силу: солнечный, ясный, ни единого облачка в небе. Птицы пели и порхали, радуясь летнему теплу, листья на деревьях шептали над трактом, по которому следовала колонна, а солнечные лучи так отражались от доспехов воинов, что казалось, будто они смазаны маслом. В канавах цвел шиповник вместе с колокольчиками, фиалками и дикой геранью. Но больше всего радовал глаз насыщенный зеленый цвет утёсника, чьи желто-золотые цветки походили на капли чистейшего света.

Ведя лошадь в поводу, чтобы сберечь ей силы, и разглядывая цветочки, Маргарита неожиданно уловила в них что-то знакомое, намек на что-то, но она не могла понять, на что. О, ну конечно же, они ей знакомы, разве она не видела их с младенческих лет? Однако с ними было связано нечто важное, и это не давало ей покоя, зудело у нее в голове. Но она не успела ухватиться за ускользающую мысль — ее окликнула Астрид, указывая ей на низко летящего сокола, и Маргарита тут же забыла, о чем думала.

На следующий день только к вечеру они, наконец, подошли к убежищу. Его явно строили норманны, подумалось Маргарите. Они давным-давно затянули на насыпной холм большие, грубо обтесанные серые камни. Квадратное и массивное, здание обещало мало удобств и еще меньше изящества, но было надежно и вечно, словно гора.

Если кого-то и послали сюда, чтобы предупредить об их появлении, к этому явно не готовились. У внутренней стены замка были свалены груды мусора, в большом зале воняло отсыревшим пеплом, гниющим тростником и прогорклым жиром, а покрывало на кровати в хозяйских покоях явно не меняли уже очень давно. Немногочисленные слуги, вышедшие во двор поприветствовать прибывших, были или очень старыми, или неопрятными, или и то и другое.

Маргарита посмотрела на Астрид. Карлица поджала губы, а ее глаза воинственно загорелись. Она волчком крутнулась вокруг своей оси, высматривая Оливера. Ее властный жест заставил оруженосца подойти к дамам, и троица тут же закатала рукава.

К тому времени, когда опустилась ночь, в центральном очаге зала пылал огонь, каменный пол был чисто подметен, старый тростник, собачьи кости и потроха выброшены и ароматы жарящегося мяса и пекущегося хлеба сменили кислую вонь.

— Клянусь Богом, — довольно протянул Дэвид, подойдя к Маргарите после того, как позаботился о лошадях и распределил помещения между своими приверженцами, — я ни минуты не сомневался, что надо взять вас с собой.

Маргарита едва взглянула на него, поскольку была слишком занята: она следила за тем, как трудится служанка, которая, судя по всему, никогда не брала в руки камень, чтобы вычистить стол.

— Вода для купания уже нагрета. Можете помыться сейчас или после обеда.

— Я не сомневаюсь, что пахну, как возбужденный хряк, но сначала я бы поел, если позволите.

Вежливый — он всегда был таким вежливым! «Ну, может, и не всегда», — подумала Маргарита, вспомнив кое-что из того, что он делал в темноте, когда она лежала на своем тюфяке. Однако почему она сейчас вспомнила об этом, было для нее загадкой. Если только, конечно, дело не в великолепном теле и мускусном запахе этого мужчины, стоящего в двух шагах от нее. Ну, или в том, что он скоро увидит, что она подготовила для него хозяйские покои, находившиеся сразу за большим залом, и собиралась разделить их с ним, отправив Астрид ночевать к другим служанкам.

— Как вам угодно, — ответила она и почувствовала, что румянец залил ей щеки.

— Что мне угодно… — начал было он, но замолчал, увидев что-то за ее плечом.

Маргарита повернула голову, чтобы проследить за его взглядом. У нее за спиной за стол усаживались граф и графиня де Нев, причем графиня визгливо высказывала неудовольствие.

— Господи, что они здесь делают? — вполголоса спросила Маргарита, отвернувшись от супругов. — Графиня сказала, что ее муж приехал в Англию, чтобы служить связным звеном между французским королем и Генрихом. Вряд ли он сумеет выполнить свою миссию, следуя за вами.

Дэвид усмехнулся и насмешливо произнес:

— Если только граф не надеется, что я займу место Генриха.

— Несомненно, это было бы высокой оценкой, — сказала Маргарита. Они с Астрид пришли к подобному заключению, но это не означало, что они правы.

— Нет, это просто свидетельство того, что монархи из рода Йорков никогда не умели вести дела с французами. И потом, все, что может ослабить позицию Генриха, может быть выгодно Карлу VIII.

— Я думала, что они с Генрихом неплохо ладят.

— Они просто заключили перемирие, основанное на взаимной выгоде, но ситуация может измениться за одну ночь. Карл — честолюбивый человек, и храбрости ему не занимать. Хотя его внимание в настоящее время сосредоточено на более слабых государствах Европы, он не стал бы возражать против нового объединения Англии и Франции.

Она удивленно поглядела на Дэвида. Было странно думать о нем как о человеке, которому известны планы короля Франции, а также ее поразила его информированность о событиях за пределами Англии. Ей следует поменять свое представление об этом рыцаре.

— И потому он может предпочесть, чтобы трон заняли вы, — сказала она, пытаясь внести ясность.

— Или Уорбек. Да вообще кто угодно.

Она сунула в рот уголок полотна и стала задумчиво грызть его.

— Значит, граф и графиня непременно сообщат о происходящем французскому монарху.

— Не сомневаюсь. — Он вытащил из ее руки полотно и вернул его на место — за ее плечо, а потом провел пальцем по ее щеке.

— И вы позволите им? — спросила она, и ее голос слегка дрогнул. Ее кожа в том месте, где к ней прикоснулись его пальцы, покалывала, а ноги подкашивались.

— Мне бы очень повезло, если бы я получил помощь и поддержку Карла Французского.

— Графиня…

— Что?

— Она хорошенькая, привлекательная… и ее влечет к вам.

Дэвид задумчиво посмотрел на нее сверху вниз.

— Вы хотите сказать, что, по вашему мнению, она здесь исключительно ради меня?

— Возможно. — Настроение у Маргариты начало улучшаться, отчего в глазах тут же зажглись лукавые огоньки, и она поспешила добавить, будто сердясь: — Я не ревную. Просто осторожничаю.

— Как и я. Мне отослать ее?

— А вы бы смогли так поступить?

— Скажите, что вы не желаете ее видеть, и она исчезнет. Без графини я могу обойтись. А без вас — нет.

Она поняла, что он не шутит, когда заглянула в глубины его темно-синих глаз, но очень скоро почувствовала, что больше не в силах выносить их жар.

— Пусть остаются, если они могут принести вам пользу, — заключила она, ощутив неожиданный прилив великодушия.

— Как пожелаете.

Она слабо улыбнулась и снова заговорила:

— Я должна вам кое-что сообщить, Дэвид…

— Позже, — отмахнулся он. — Нам еще очень многое предстоит сделать, прежде чем мы сможем позволить себе отдых.

«И правда, лучше позже», — подумала Маргарита: в эту ночь она намеревалась возобновить попытки соблазнить рыцаря. То есть, конечно, лишь после того, как они сделают все необходимое, поедят и смоют въевшуюся грязь и усталость после долгого путешествия. При мысли об этом она внутренне содрогнулась, хотя кровь быстрее понеслась по ее венам.

И только после полуночи Дэвид наконец присоединился к ней в хозяйских покоях, предназначенных для них двоих. Маргарита искупалась и приказала снова наполнить горячей водой бадью, выстеленную полотном. Она не сомневалась, что вода уже остыла, поскольку дневное тепло, прогревшее каменные стены, давно исчезло, а угли, тлевшие в жаровне, превратились в золу. Масло в плошке около бадьи почти полностью выгорело; огонек, дрожавший на фитиле, бросал неровные тени на стены, а также на каменную скамью под закрытым ставнями окном, и на шитье, которое Маргарита там оставила.

Дэвид замер в дверях, его взгляд невольно притягивала кровать с раскрытым балдахином. Затем его взгляд остановился на фигуре Маргариты, лежавшей под одеялом, — она заметила это из-под полуприкрытых век. Дэвид шепотом выругался. Двигаясь с большой осторожностью, он беззвучно закрыл за собой дверь и направился к бадье.

Рядом с бадьей стоял табурет. Дэвид сел на него и стал стягивать обувь. Затем встал, расстегнул камзол и отбросил его в сторону.

«Какие у него широкие плечи! — мысленно ахнув, подумала Маргарита. — Ему совершенно не нужно подкладывать что-нибудь под рубаху, как иногда поступают мужчины». Ткань рубахи натянулась на его спине, подчеркивая мускулы, когда он поставил ногу на табурет и нагнулся, чтобы снять чулки. Стройность его бедер стала куда более очевидна теперь, когда их не скрывали полы камзола. Лампа у него за спиной придавала ему такой роскошный вид, который еще никогда не открывался взору Маргариты.

Глядя, как он одним плавным движением снял рубаху, Маргарита почувствовала, что во рту у нее пересохло. Она быстро закрыла глаза и судорожно сглотнула. Когда она снова открыла их, Дэвид уже залезал в бадью.

Небесная Мать, какой же он красивый мужчина! Тело у него даже более совершенное, чем у обнаженных святых, корчившихся в муках в церковных нишах. Однако если она рассчитывала увидеть его мужское достоинство, ее ждало разочарование. Дэвид стоял спиной к ней и медленно опускался, садясь в бадью.

Намылив себя всего, включая голову, он тихонько плескался, смывая пену. Затем он оперся спиной о бадью, выстеленную полотном, которое защищало купальщика от заноз, и положил руки на края бадьи. Вздохнув, он погрузился в воду поглубже, пока сверху не остались только его затылок и верхний край широких плеч.

Огонек в лампе ярко вспыхнул, и в этом свете стало четко видно клеймо на задней части правого плеча рыцаря. Пламя окрасило сцепленные круги в золотисто-желтый цвет.

Маргарита неожиданно резко вдохнула. Ее глаза распахнулись, и она изумленно уставилась на позолоченный пламенем шрам.

Она села на кровати и отбросила одеяло. Ее сердце качало кровь с мощностью кузнечных мехов. Соскользнув с перины так быстро, что ее ноги громко стукнулись об пол, она подскочила к Дэвиду.

— Я думал, вы спите, — сказал он, обернувшись и глядя на нее. Его глаза тоже удивленно расширились: он увидел, что она снова легла спать обнаженной, не надев даже рубашку, чтобы защититься от холода. Его лицо потемнело, и он тут же отвел взгляд и стал смотреть на воду, омывавшую его колени. — Что-то не так?

— Да… нет. Я не знаю, — неуверенно произнесла она. Дойдя до бадьи, она опустилась возле нее на колени и осторожно, кончиками пальцев коснулась плеча Дэвида. — Вы когда-нибудь видели это ваше клеймо? Я имею в виду, вы когда-нибудь брали в руки кусок полированного железа или ручное зеркало, чтобы посмотреть на него?

— Несколько раз, еще в юности, — пожав плечами, ответил он. — Я мало что разглядел.

— Не могу не согласиться. — Она провела пальцами по маленьким кольцам изображения. — Так значит, вы никогда не задумывались о том, на что это похоже, что это означает?

Его плечо дернулось под ее рукой — это сократились мышцы, отреагировав на ее прикосновение. Когда он ответил, голос его звучал хрипло:

— Я думал, что это идея какого-то фанатика, который вот так помечал брошенных детей, оказавшихся в монастыре, или след проведенного странного обряда, который я не смог запомнить из-за чересчур юного возраста.

Она наклонилась и посмотрела ему в глаза.

— А вам никогда не приходило в голову, что это, возможно, цветок?

— Цветок, — произнес он презрительно — вполне естественная мужская реакция на такие женские штучки.

— Его придумали использовать для клеймения.

— Клеймения? Как клеймят воров?

— Не совсем. Это похоже на цветок утёсника, исполненный в металле, который использовали, скорее всего, для опознания.

Он хмурился, хотя догадка вспыхивала в его глазах богатого синего цвета.

— Именно утёсника?

— Точно. Обычный цветок, так его называют селяне, поскольку он растет повсюду, даже на камнях, а на латыни он называется planta genita. Жоффруа Анжу, предок Генриха VI, Эдуарда III, Эдуарда IV, Ричарда III и многих других, обычно цеплял такие цветки на свою шляпу, поэтому он и получил свое прозвище. Теперь же этот цветок стал…

— Символом Плантагенетов, — закончил за нее Дэвид, едва сдерживая гнев. — Нет, Маргарита.

— Это что, настолько невозможно? Вы очень похожи на них, Дэвид. Даже Генрих отметил это, а кому знать, как не ему?

— Что бы я ни говорил тогда перед всеми, я не Эдуард V. Я не тот бедный парень, каким вы или любой другой хотели бы меня считать.

— Вы уверены?

— Я не рождался в замке, меня не заточали в Тауэр, — решительно тряхнув головой, заявил он. — Я помню женский монастырь с очень раннего возраста, слишком хорошо помню монахинь, скудный рацион, березовые прутья для наказания и постоянный звон колоколов, призывающий к молитве.

— Но как же клеймо? Кто так мог поступить с ребенком? Конечно же, это должно быть нечто большее, чем простая прихоть, это какой-то знак…

— Какой, Маргарита? И для кого? И зачем?

— Я не знаю, но…

— Это только старый шрам — возможно, я порезался, или упал в огонь, или прислонился к раскаленному металлу, когда был еще малышом. То, что шрам на что-то похож, — чистой воды случайность.

Она не верила ему. Он не мог разглядеть шрам так, как она, никогда не видел его вблизи, детально.

Такие отметины никто случайно не получает. Нет, это невозможно. Это изображение преднамеренно впечатали в кожу так, чтобы оно получилось четким. Отметина была гладкой и бледной на фоне потемневшей от солнца кожи его плеча, так что он получил ее практически сразу после рождения.

От ужаса у нее сжалось сердце, а на краях ресниц повисли слезинки. Как он, должно быть, кричал от боли, бедный брошенный ребенок, оставшийся без матери и отца, которые могли бы защитить его! Опустив голову, Маргарита прижалась губами к крошечному изображению цветка.

Ее губы стало покалывать, когда она коснулась неправдоподобно горячей кожи Дэвида, и внутри у нее тут же взорвалось желание. Дэвид вздрогнул, и на его плечах появились пупырышки гусиной кожи, которые Маргарита почувствовала губами. Она тут же провела по ним ладонями, словно пытаясь успокоить его.

— Маргарита…

— Что?

— Вы… Вы не должны…

— Так уж и не должна? — Ее голос стал низким и немного сдавленным. — Идемте со мной в постель, покажите мне, чего еще я не должна делать. Идемте в постель, вам нужно отдохнуть.

— Если я пойду с вами и окажусь в опасной близости к кровати, — угрожающе прорычал Дэвид, — то отдых — это последнее, чем я там займусь.

— О! — Только это она и смогла произнести, поскольку обещание необузданного удовольствия, прозвучавшее в его словах, лишило ее возможности дышать.

— Я не могу лежать рядом с вами, когда на вас нет ничего, кроме волос, переливающихся оттенками меда, и сена, и эля, и молодых каштанов, не прикасаясь к вам. Но если я прикоснусь…

— То что? — спросила она, когда он запнулся.

— Я буду еще менее склонен спать.

— Вы хотите, чтобы я спала здесь в одиночестве? — пробормотала она, снова проводя ладонью по изгибу его чистого плеча, трогая мышцы, поднимавшиеся над плечом крутыми уступами.

— Я устроюсь на полу. Этой епитимьи будет достаточно, чтобы я отвлекся от мыслей о вас.

— Там холодно. И жестко.

— Вот и хорошо.

Он стал на ноги, и вода взметнулась за ним каскадами, а пена начала сползать с его тела в бадью. Кончики пальцев Маргариты скользнули вниз по его спине. Они горели, когда она провела ими по мышцам спины до напряженного изгиба ягодиц.

Воздух свистящим шепотом вырвался из его легких. Он быстро обернулся и, схватив за руку, так резко поднял ее, что Маргарита упала на него. Ее лицо на миг прижалось к плоской, влажной поверхности его живота, а его твердый жезл укрылся в ложбинке между ее грудями. Она ахнула и закашлялась, ощутив прикосновение горячей твердой плоти. Он выругался и потянул ее вверх, обхватил рукой за бедра и, приподняв, прижал к своей груди. Несколько широких шагов, сопровождаемых плеском лившейся на пол воды — и Дэвид бросил пленницу на кровать. Он последовал за ней и буквально свалился на нее.

Она торжествовала. На сей раз им никто не помешает, и он не остановится. Она познает все ласки, какие только он может подарить женщине, познает любовь, которую он бездумно тратил на француженок. Она лежала, почти не шевелясь, разбросав волосы, быстро и неглубоко дышала и слушала, как сильно бьется ее сердце, колыхая грудь.

Он перенес тяжесть своего тела на локоть, но не стал убирать ногу с ее колен, прижимавшую ее к кровати. Окинув неспешным взглядом ее волосы, он перевел его на округлые холмы ее грудей, а потом на подрагивающий живот. Не торопясь, он взял ее за руку, завел ее за голову и перехватил другой рукой. Поймал другую руку и сделал с ней то же самое.

Она была совершенно беззащитна перед ним. Она отдалась на его милость, хотя сомневалась, будет ли он добр с ней. Несмотря на то что она предвкушала это, хотела этого, знала, что это необходимо, в ней все равно поднимался страх. Она наблюдала за ним, и ее веки задрожали, когда он наклонился к ней.

Его радужка была цвета лазури, но сейчас ее почти закрыли расширяющиеся черные круги зрачков. Она видела в них свое отражение, обрамленное красно-золотой каймой света лампы. Вид у нее был распутный и смелый, совершенно не соответствующий царившему в душе смятению.

Он коснулся ее волос, убрал шелковистый локон, упавший ей на губы, провел по нему пальцами, пока они не стали частью золотого мотка пряжи, лежавшего на одной груди. Его взгляд опустился на эту ширму и напряженный сосок под ней. Он еще сильнее нагнул голову, пока его теплое дыхание не зашептало по чувствительной плоти. Пока Маргарита не выгнула спину, предлагая себя ему.

Дэвид принял дар, сомкнув губы на спелой ягодке соска. Его ощущения усиливало трение ее волос о кожу. Он провел языком по соску, вокруг него, бесконечно поддразнивая. Казалось, что он хочет получить ее реакцию, терпеливо ждет, пытается вызвать ее хитростью. Он обхватил ее за талию своими длинными и твердыми пальцами фехтовальщика, приподнял ее, привлек к себе.

Все ее ощущения сосредоточились там, где он ласкал и посасывал ее. Ей казалось, что ее натягивают, словно тетиву лука, все сильнее и сильнее, но что Дэвид по-прежнему все держит под контролем — благодаря своей силе, своему невероятному мужеству. Однако его хватка была осторожной, его мощь выжидала. Он не сделает ничего, что она отвергнет. Но это впечатление было обманчивым: он обладал достаточными навыками и терпением, чтобы склонить ее к чему угодно.

Его мужское могущество окружило ее, неумолимо давило на нее. Маргарита осознала это, когда ощутила на себе его могучие мускулы, тугую поверхность живота, раздувшийся орган, лежавший у ее бедра. Его самоконтроль был абсолютным, но он мог отказаться от него в любое мгновение, мог использовать его, чтобы забрать у нее то, что пожелает, и так, как пожелает.

Это было захватывающе, но и пугающе. Маргарита тихо пискнула, а мышцы ее живота вздрогнули, и дрожь прошла по всему ее телу, до кончиков пальцев. Он замер, затем поднял голову и снова встретился с ней взглядом.

— Чего бы вам хотелось, миледи? — напряженно и требовательно спросил он. — Неужели вам ничего не хочется у меня попросить?

Она понятия не имела, на что он намекает, и не могла думать из-за чувственного тумана, заполонившего ее разум.

— Всего, — ответила она, найдя в себе силы лишь на одно слово.

— Всего? — Дэвид опустил голову, словно намереваясь впиться поцелуем в ее губы, но неожиданно отстранился.

Она наблюдала за ним сквозь дрожащие ресницы.

— Я хочу вас… хочу всего того, что вы попросите у меня.

— Я ничего не могу просить у вас, — резко рассмеявшись, возразил он, — в то время как вы…

О чем он сейчас думал: о королевствах, или титулах, или о чем-то материальном?

— Я ничего не стану просить, никогда.

Ответ, похоже, ему не понравился. Его хватка усилилась — он высвободил свою мощь.

Дэвид соединился с ней губами, ворвался в ее рот и стал беззастенчиво грабить его, забирая каждый вздох. Он похитил ее мысли, ее ответы, и ее захватил водоворот его желания. Она принимала его, пила его, тихо бормоча какие-то глупости, а ее суть поднималась на волнах потопа, наливалась теплом и тяжестью быстрин ее тоски, ломалась о скалы его воли и стремилась выше, все выше.

Руки Дэвида на ее теле сжались, впились в ее бедра и раздвинули их, а его нога поднялась с ее колен и ввинтилась между ними. Он нашел ее влажный, жаркий центр, обхватил его рукой, сжал и стал тереть его нижней частью ладони. Раскрыл нежные, чрезвычайно чувствительные складки, сунул в нее один палец, затем другой, усилил атаку и резко отступил, в потом вошел глубже.

Когда он коснулся ее девственной плевы, в нее словно вонзилось раскаленное жало, и она протестующе застонала.

Он успокоил ее, но руку не убрал. Вместо этого он стал ласкать ее, проникая не так глубоко, сосредоточившись на единственной, удивительно чувствительной точке. Волны чувственности нахлынули на нее, вырастая с каждым мгновением.

Маргарита хотела коснуться Дэвида, обнять его и привлечь к себе, но он ей этого не позволил. Она хотела возмутиться, но ей не хватало слов, она даже не могла как следует вдохнуть из-за сладострастного напряжения, пленившего ее. Она жаждала получить больше его жара, больше его силы, всю его мощь, но при этом чувствовала себя странно одинокой и покинутой.

Буря внутри нее неожиданно излилась мощным потоком. Она закричала, осознав эту потерю, но Дэвид проглотил ее крик, выпил весь звук. Маргарита билась под ним в конвульсиях, отчаянно желая ощутить прикосновение его кожи, почувствовать на себе его тяжесть, а в себе — его твердую плоть. Но в то же мгновение, когда все ее существо сжималось и ритмично пульсировало, отчего ее затопило жаром и блаженством, она почувствовала, как на глаза опять наворачиваются слезы.

Его воля осталась несломленной.

Она потерпела неудачу.

Она не могла спасти его, не могла спасти даже себя.

Ее дыхание замедлилось. Холод стал обволакивать ее тело. Ее руки дернулись, и Дэвид отпустил ее. Она ощущала на себе тяжесть его тела. Он все еще пылал. Она осторожно выползла из-под него, повернулась на бок, свернулась клубочком и потянула на себя одеяло.

Дэвид протянул руку, вытащил из-под плеча Маргариты ее локон и положил его вдоль спины. Она не двигалась, не дала знать, что почувствовала это. Услышала, как он вздохнул и перевернулся на спину. Вскоре фитиль догорел до конца, огонек мигнул и потух. Со временем — возможно час спустя, а может, и два, — дыхание Дэвида успокоилось, и он уснул.

Маргарита лежала и смотрела в темноту. Наконец, когда пальцы рассвета стали просовываться в щели между ставнями, она закрыла глаза.

— Вам придется выйти за меня замуж, — сказал Дэвид.

Он заявил это сразу после того, как Астрид вышла из комнаты, поставив принесенный поднос хозяйке на колени. Именно с этой целью Дэвид и проследовал за миниатюрной служанкой. Он уже позавтракал, уже показался в большом зале, чтобы поприветствовать мужчин, которые теперь стали ядром его кампании. Но у него осталась еще одна задача, и его переполняла решимость выполнить ее прежде, чем уехать на целый день.

Маргарита набросила на плечи короткую накидку, чтобы защититься от утренней прохлады. Дэвид, конечно, предпочел бы, чтобы ее прикрывали только волосы, но не имел никакого права настаивать — пока еще не имел. Однако скоро у него такое право появится, даже если другими правами он не воспользуется.

Его мысли вернулись к прошедшей ночи, нарисовав ему яркую картину того, как Маргарита выглядела, когда он коснулся ее, как осела в его руках, спрятала лицо у него на груди. Ее губы были красными, как розы, и опухшими от его поцелуев, и ее груди — тоже. Хотя он и не взял ее, она все же принадлежала ему, пусть и несколько кратких мгновений.

Этого было почти достаточно. Почти.

— Что вы говорите? — В ее глазах цвета золотистого бренди появилась настороженность. — Я думала, что брак между нами невозможен.

— Настоящий брак невозможен. А то, что предлагаю я, — формальный союз, необходимый для вашей защиты. Я не Генрих, я не могу пресечь любое поползновение королевским приказом и заявлением о своих правах опекуна. Любой мужчина может оскорбить вас или и того хуже, пока я буду отсутствовать по делам его величества. Я хочу предотвратить это.

— Брак с вами мало что мне даст, если я все равно останусь одна. — Она подняла бокал с вином и отхлебнула из него, не прикасаясь к хлебу.

— Это даст мне право преследовать и убить любого, кто обидит вас.

Уголки ее губ дрогнули.

— Сильное средство устрашения, полагаю.

— И веский аргумент.

— Но это не был бы нормальный брак. — В ее напряженном голосе звучало что-то, весьма похожее на отчаяние.

— Это будет обмен клятвами перед дверьми церкви. Не стоит переживать из-за формальной стороны дела.

Она поставила кубок обратно на поднос.

— Но что тогда делает его менее настоящим?

Именно в этом и была загвоздка, именно этот момент он хотел бы обойти. Как только он все озвучит, ходу назад не будет.

— Вы это прекрасно знаете. С тех пор ничего не изменилось.

Маргарита посмотрела на него, ее взгляд был опустошенным. Кончики ее пальцев побледнели, когда она сжала руки на коленях. Она облизнула губы, поджала их и наконец сказала:

— И я должна понять, что ничего не изменится. Вы предлагаете брак, чтобы вас меньше мучили угрызения совести, когда вы будете действовать согласно плану Генриха.

— Скорее чтобы вы могли ничего не бояться, когда я буду выполнять этот план, — возразил Дэвид, и тревога из-за очевидности ее горя добавила резкости его тону.

— Брак не аннулирует условие, которое вы навязали королю? То, что мне будет позволено остаться незамужней?

«Это для нее что-то означает», — подумал Дэвид, но не мог понять, что именно, из-за гнева и боли, прозвучавших в ее словах.

— Вас назвали распутницей, хотя вы ни в чем не виноваты, и еще — ведьмой, — угрюмо напомнил ей он. — Дурная слава может навлечь на вас неприятности. Первый же мужчина, который случайно увидит вас, может нанести вам жестокую обиду. Неужели вы охотнее согласитесь на оскорбления или и того хуже, чем примете защиту, став моей женой?

— Я предпочитаю живого мужа мертвому! — воскликнула она. Маргарита с пылающим взором подалась вперед, и простыня, прикрывавшая ее, спустилась, открыв сливочные изгибы ее груди. — Женившись на мне, вы окажете Генриху услуги бесплатно. Вы сами уничтожите причину, по которой согласились играть роль претендента на престол. Продолжать игру не будет никакого смысла.

— За исключением того, что я дал слово, — упрямо напомнил он. — За исключением того, что вы станете моей женой.

— Для какой такой цели я вам нужна, если вы по-прежнему отказываетесь прикасаться ко мне?

Взгляд, которым он пронзил ее, содержал жаркие и многочисленные воспоминания.

— Не совсем отказываюсь.

Лицо Маргариты расцвело розами. Краска залила и ее шею и плечи — вымпел, объявляющий о приближении желания. Пламенное воспоминание всплыло из глубин ее глаз, наряду со смущением, увидев которое, Дэвид испытал боль. Однако надо всем этим висело обвинение.

— Но я буду чем-то меньшим, чем жена, касательно полноты супружеских обязанностей, — ровно произнесла она.

Он и не знал, что она понимает значение этого выражения. Уши у него пылали, когда он спросил себя, что еще она понимает. Боже, но она была такой нежной, и теплой, и покорной, так легко возбуждалась… Он приходил в восторг от того, как она отвечала на его поцелуи и хищные движения его рук. Ее груди были бледные и восхитительные, такие сладкие, круглые, с прелестными розовыми навершиями. Они наполняли его рот медовой сладостью, и мед этот был такой лакомый, что Дэвид с трудом сдерживался, чтобы не сорвать одеяло, спрятавшее их, и не наброситься на них снова, в то же мгновение.

Но время для этого наступит позже, он еще успеет ею насладиться. Как только они поженятся, он научит ее испытывать одну только радость от своих реакций на его прикосновения и на что-либо, чем они займутся вместе. Он объяснит ей, чего конкретно желает получить от нее и сколько. Когда она произнесет слова, которые он жаждал услышать, он наконец-то сможет показать ей тысячу сокровищ и взять у нее все, что она может дать. А пока ему нужно ее согласие, без споров или задержек.

— Я очень серьезен, Маргарита. Дело слишком срочное, чтобы переносить его на потом.

— Правда?

— Вы же когда-то сами этого хотели, вы сами мне это предложили. К чему эти игры?

— Вы отказываетесь дать мне детей. — Произнеся эту фразу, она натянула одеяло повыше и для надежности прижала его к груди руками.

Глядя на этот инстинктивный защитный жест, он испытал полнейшее разочарование. Все же он едва ли мог сказать ей, что хочет, чтобы она настолько привыкла к его взгляду, его касанию, его власти, что отбросила бы всякий стыд. Он также не мог сказать, что она может родить столько детей, сколько захочет, если только освободит его от клятвы. Подобная фраза отдавала бы подкупом, в лучшем случае, и вымогательством — в худшем, и была абсолютно беспринципной.

Сцепив зубы, он отвел на мгновение взгляд и лишь затем заговорил:

— Отношения между нами с самого начала и до самого конца должны быть именно такими.

— Но это ваше решение. Я не припоминаю, чтобы вы поинтересовались моим мнением.

Он решительно тряхнул головой.

— Если бы вы стали монахиней, вы бы тоже не познали материнства.

— Я давным-давно оставила мысли о постриге. Мои цели теперь противоположны.

— И что же это за цели? — спросил он, отчаянно пытаясь быть терпеливым. Его люди ждали его во внутреннем дворе замка. Он сегодня должен проехать много миль и провести много встреч.

— Ничего великого: просто любовь и семья, дом и очаг, которые я смогу назвать собственными.

У него никогда не было того, что она перечислила, — если не считать нескольких ярких месяцев в Бресфорде, и он давно уже оставил надежду это получить.

— Мы не всегда получаем то, что хотим.

— Не всегда, — согласилась она, в свою очередь отведя взгляд.

— Я дам вам все, что только смогу, — как можно искренне пообещал ей Дэвид. — Я знаю, это, возможно, вовсе не то, чего бы вы хотели, но вам практически не будет о чем жалеть.

— Вы не понимаете, — прошептала она.

Она глубоко заблуждалась, но у него не было времени вдаваться в детали.

— По крайней мере, подумайте о том, что я вам сказал. Мы снова обсудим это, когда я вернусь.

Она резко повернулась к нему.

— Куда вы направляетесь?

— На встречу с баронами, которые, возможно, присоединятся ко мне — или, по крайней мере, притворятся, что перешли на мою сторону, чтобы другие могли поступить так же.

— Притворятся?

— По просьбе Генриха, чтобы мое заявление о себе как об Эдуарде V выглядело как можно более правдоподобным.

— Похоже, это очень опасная игра, — тоненьким голоском заметила Маргарита. — Откуда вам знать, что они не схватят вас и не убьют, чтобы вы не могли угрожать Йорку?

Он дернул плечом.

— А я и не знаю. Я только полагаюсь на слово Генриха VII.

Ее это совершенно не обрадовало.

— Он, похоже, не теряет времени даром, осуществляя свой план.

— Вам виднее.

— Кто едет с вами?

— Мои воины. Оливер. Граф де Нев.

— А графиня?

— Это предприятие не для женщин.

— В этом вы правы. И все же… вы будете осторожны?

Он изумленно уставился на нее. Ее вопрос так озадачил его, что он заговорил, не подумав.

— А вы… вы можете… так вы меня ревнуете, в конце концов?

— Не будьте идиотом! — бросила она и одарила его взглядом не менее колким, чем ее Слова.

Она ревнует, хоть и отрицает это. В этой леди, которую он долгие годы почитал как ангела, было слишком много человеческого. Более того, она ревновала его, хотя он не был достоин этого и вряд ли будет достоин когда-нибудь.

— Не буду, — мягко сказал он.

— Я просто боюсь того, что с вами может случиться нечто ужасное.

— Хорошо. — Его голос охрип после такого свидетельства ее беспокойства.

И теперь он не смог сдержаться: он набросился на нее и так быстро впился в ее губы, что она не успела возмутиться. Ощущая на губах вкус поцелуя, он наконец вышел из комнаты. Дэвид поспешил оставить Маргариту, иначе он решил бы, что Генрих может и потерять корону, если взамен удастся целый день провести в постели с Маргаритой.

Встреча с баронами прошла в весьма напряженной обстановке, поскольку участники то и дело проявляли высокомерие, подозрительность, говорили напыщенно. Встреча могла бы пройти с большим толком и меньшим количеством взаимных обвинений, если бы на ней присутствовал сам Генрих, но, тем не менее, результат был более или менее удовлетворительным. Когда Дэвид вернулся в норманнскую крепость, он устал как собака, испытывал отвращение к поставленной перед ним задаче, а его терпение было сродни изъеденным молью стягам, висевшим над возвышением в большом зале.

Настроение у него ничуть не улучшилось, когда он обнаружил, что Маргариты нет в хозяйских покоях, которые он с ней делил. Не то чтобы он надеялся обнаружить ее там обнаженной, как и перед его отъездом, но думал он об этом постоянно. Ее не было в зале, в кухне, в кладовых и на конюшне. Она не проезжала через ворота верхом, хотя стража не могла наверняка сказать, не проскользнула ли она мимо них пешком. Никто не видел ее по крайней мере час, а возможно, и дольше, и никто не мог сказать, где ее видели в последний раз.

Дэвиду оставалось только взобраться на зубчатые стены и окинуть внимательным взглядом лесистые окрестности. Дэвид бежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, а по пятам за ним несся страх. Он перебирал множество вариантов того, что могло случиться с Маргаритой, и каждый последующий был хуже предыдущего. Нужно было предупредить стражей у ворот, что дама ни в коем случае не должна покидать территорию крепости, нужно было обеспечить ее надежной охраной, как он поступил, когда они ехали сюда, нужно было взять ее с собой, нужно было рассказать ей, как он станет горевать, если с ней что-то случится. Нужно было признаться, что он ее любит, и заставить поверить этому.

К тому времени, как он добрался до самого верха лестницы, его сердце кричало, живот скрутился в узел, а мозг свернулся от кислоты сожаления. Дэвиду отчаянно хотелось глянуть вниз с высоты, на которую он забрался, но он очень боялся того, что мог увидеть. Он замедлил шаг, замер на мгновение на самом верху, прижимая ладонь к зажившей ране на боку, которая все еще ныла после целого дня в седле, и попытался отдышаться.

Он сначала услышал ее — переливы ее голоса, напоминавшие мелодию, донес до него легкий ветерок, обдувавший зубцы стены. Звук долетел до него с противоположного конца стены, из-за большой и плоской крыши. Облегчение проползло по его хребту, обхватило его грудь и сильно сжало ее. Он быстро двинулся туда, откуда прилетел голос, но замер, услышав еще один голос: его обладательница — а это была женщина, — очевидно, отвечала на какой-то вопрос Маргариты.

Селестина, графиня де Нев. Этот томный и хриплый голос был ему слишком хорошо знаком. Она здесь, на стене, вместе с Маргаритой.

Все прошедшие дни Селестина игнорировала существование Маргариты, если не считать нескольких негодующих взглядов, брошенных ею на леди Мильтон. Маргарита отвечала ей тем же. Но что же могло их примирить?

Будучи дамой легкомысленной, Селестина обожала интриги. Те несколько коротких дней, в течение которых длилась его связь с ней в Париже, были отмечены ее восторгом от игр в прятки, сопровождавших процесс наставления рогов супругу. Она приходила в экстаз при мысли о том, что платит мужу за все его многочисленные интрижки той же монетой. Графиня также была более чем знакома с Карлом VIII и рьяно отстаивала все, что могло пойти на пользу ее коронованному любовнику. Должность дипломата, конечно, французский монарх даровал графу, хотя именно графиня время от времени уединялась с Карлом.

Но все это, скорее всего, никак не было связано с беседой между Селестиной и Маргаритой. С другой стороны, связь могла существовать, причем прямая. В любом случае Дэвид не мог упустить возможность выяснить, что именно задумала графиня.

Стараясь ступать как можно тише, он двинулся вдоль крыши, направляясь туда, откуда ветер принес женские голоса. Дэвид решил, что они стоят на стене в задней части замка, выходящей на поросшую особенно густым лесом местность. Когда Дэвид уже смог слышать произносимые дамами слова, он остановился и оперся спиной о стену, вдоль которой шел, прислонившись к нагретому солнцем камню.

— Бывший распорядитель пиров у вашего Генриха? Нет, та chere. Как вы могли подумать, что я знаю этого Леона д’Амбуаза?

— Мне всегда казалось, что он не просто музыкант или распорядитель развлечений, — небрежно возразила Маргарита. — Мы с сестрами были просто уверены, что он находится на службе у Карла VIII. Это было несколько лет назад, конечно.

— C’est vrai? — Безразличие француженки не могло быть более искренним. — Я никогда не слышала его имени.

— Он был удивительно красив, и потому я подумала, что, возможно, вы его заметили.

Дэвид тоже помнил Леона, хотя и не считал того особенно красивым. Его сестра была любовницей Генриха, когда тот еще не женился, и родила ребенка, маленькую Мадлен, которую Изабелла и Бресфорд воспитывали как свою собственную дочь, после того как мать ребенка погибла. Леон исчез вскоре после этого события.

Если Леон и был шпионом французского короля, это так и не подтвердилось. Не встречал его Дэвид и во время своих приключений на континенте. Однако Маргарита вполне могла предположить, что Селестина его знает, поскольку и ей, и ему платила Франция.

Селестина звонко рассмеялась.

— Еще один золотой мальчик, такой же, как Дэвид?

— Скорее темный, но само совершенство.

— В постели, да? Ах, но я отказываюсь поверить, что он лучше Дэвида!

Повисла пауза, а когда Маргарита заговорила, ее голос звучал сдавленно.

— Вы хотите сказать…

— Нуда, наш Дэвид самый потрясающий любовник, просто ненасытный, клянусь вам. А какой огромный! Огромный во всех смыслах, ну, вы меня понимаете. Что ж, вы видели графа и можете понять мой восторг, правда?

Дэвид почувствовал, как между лопатками у него потекла струйка пота. Матерь Божья! Такая откровенность этой женщины всколыхнула в нем забытые воспоминания. Раскованная и требовательная, как кошка во время течки, графиня обучила его бесчисленным способам доставлять удовольствие женщине. Он был так занят размышлениями о том, какой способ больше всего придется по вкусу Маргарите, что чуть не пропустил ее ответ.

— Могу себе представить!

О да, она могла. Когда он об этом подумал, ему показалось, что он сейчас рухнет от солнечного удара.

— У него просто природный талант и такие умелые руки! — продолжала графиня. — Никогда мне не встречался мужчина, так поклоняющийся женскому телу. Он не просто хватал и врывался внутрь, как большинство мужчин, уверенные, что женщина, разумеется, будет удовлетворена, если они станут быстро-быстро вонзаться в ее тело, думая только о собственном удовольствии. Идиоты! Нет-нет, для него огромным удовольствием было доставить удовольствие партнерше. — Она вздохнула. — Я не встречала другого такого же заботливого, такого же самоотверженного.

— Он… он заканчивал акт? — спросила Маргарита, хотя в ее голосе, помимо любопытства, звучало отвращение.

— Ну конечно же, та cherie. Разве я не сказала вам, что он был огромен! Такая сила, такая выносливость, такой беспримерный самоконтроль, вплоть до последнего мгновения! У меня до сих пор душа переворачивается, когда я о нем вспоминаю.

— Я… я думаю!

— Простите меня, — поспешно произнесла Селестина покаянным тоном. — Вы едва сдерживаетесь, чтобы не выцарапать мне глаза, верно? Я не хотела так долго изливать на вас свои восторги. Вы не должны ревновать его.

— Ревновать? Почему все… то есть, почему вы так считаете?

Дэвид отметил, что теперь в голосе Маргариты звучала скука, в отличие от ее речей утром. Да что же здесь происходит, ради Христа?

— Стоит ли мне признаваться, что я хотела бы этого? — спросила Селестина. — Я была просто в отчаянии, когда увидела его с вами. Знаете, он же бросил меня, ушел, словно я для него ничего не значила, словно это не я научила его абсолютно всему, что он умеет как любовник.

— Дэвид бросил вас?

По мере того как он слушал, у него все сильнее горело лицо. Ему так хотелось прервать беседу, что он чуть было не выскочил к дамам. Удерживало его лишь осознание того, что уже слишком поздно что-то предпринимать.

— Он устал от меня и пошел своей дорогой, — призналась Селестина. — Меня так ни один мужчина не оскорбил.

— Я так понимаю, для вас было настоящим испытанием столкнуться с ним снова — здесь, в окружении Генриха.

Неужели в голосе Маргариты прозвучало сочувствие к француженке? Дэвид нахмурился, обдумывая такую возможность.

— О да! У женщины тоже есть гордость.

— Хотя, разумеется, вы часто виделись с ним во Франции. Он ведь был фаворитом Карла, в конце концов.

Селестина неестественно рассмеялась.

— Я позаботилась о том, чтобы наши пути редко пересекались.

— Но вы присоединились к нему, присоединились к нам, когда мы оставили Генриха. Зачем опять подвергать себя страданиям? Если, конечно, у вас нет надежды.

— На то, чтобы у него снова возник ко мне интерес? Я не настолько глупа. Я видела, как он на вас смотрит.

— Я не сомневаюсь, что вы ошибаетесь.

Маргарита произнесла это как-то неуверенно, словно хотела, чтобы ее принялись разубеждать. В другой ситуации Дэвид с удовольствием сделал бы это.

— Только не в этом, chere. Я слышала, он похитил вас, когда вы направлялись на собственную свадьбу, и увез на своем коне. Это так?

— Да, все именно так и произошло.

— Quelle horreur. Какой ужас вы, наверное, испытали при этом! А как разрушает душу осознание того, что ваша репутация вконец испорчена! После такой трагедии нелегко оправиться.

— Трагедии?

Селестина нервно рассмеялась.

— Так значит, пребывать в его власти было не так уж и плохо? Должна признаться, я бы не стала отчаянно сопротивляться его чарам. Но затем Генрих приказал вам ухаживать за ним, когда его ранили во время нападения. Мало того, что вы уже оказались в зависимости от его желаний, теперь всем продемонстрировали, что и ему, и королю абсолютно наплевать на ваше доброе имя.

У Дэвида так сдавило горло, что он не мог дышать. Замерев, он ждал ответа Маргариты. То, что он начал смутно понимать, к чему все идет, нисколько его не радовало.

— Такое случается, — ровным тоном ответила Маргарита. — Находясь под опекой короля, я должна делать то, что мне велят.

Вокруг Дэвида сгустилась тьма. Он-то думал, что Маргарита все делает с радостью, был уверен, что ее забота, ее улыбки и поддержка, когда его ранили, означали, что она испытывала то же, что и он. Он был уверен, что она предвкушает его поцелуи и пришла в восторг от того, что он пробудил в ней желание. Могло ли все это происходить лишь потому, что она приняла свою судьбу, или она, и того хуже, просто притворялась?

— Так значит, вы бы хотели сбежать от него? Или позаботиться о том, чтобы он не смог вас больше удерживать?

Маргарита молчала.

— Я уверена, это можно устроить, — продолжала Селестина своим обычным легкомысленным тоном, так не вязавшимся со смыслом того, что она говорила. — То есть, если бы вам удалось убедить его отправиться на небольшую прогулку в компании всего лишь нескольких человек, удалось бы привести его в определенное место, которое вам, возможно, укажут…

Сердце Дэвида билось так слабо, словно вот-вот могло остановиться. Ему было все равно, какой заговор готовит графиня, он даже не удивился тому, что она и граф, возможно, стремятся не допустить, чтобы он помешал Уорбеку в его борьбе за трон. Когда речь заходит о королях и коронах, о верности тут же забывают, и, кроме того, золото может кого угодно переманить на сторону вчерашнего противника. Нет, для него была важна исключительно реакция Маргариты.

Конечно, она понимает, что утренняя прогулка, предложенная таким небрежным тоном, скорее всего, закончится засадой. Она должна понять и то, что ей самой, согласно планам Селестины, нет спасения, если только его не возьмут в плен или не убьют.

Но если она действительно хочет избавиться от него, ей достаточно сказать ему об этом прямо!

Дэвид затаил дыхание, чтобы лучше услышать ее ответ.

Она довольно долго молчала, а он так хотел хоть одним глазком взглянуть на ее лицо, понять, что она думает и чувствует! Наконец она заговорила.

— Дэвид только и думает, что о своих, несомненно, важных для него делах. Я сомневаюсь, что он отложит их ради пикника.

— Я почему-то уверена, что вы сумеете убедить его послушать вас, — возразила Селестина, и в ее тоне зазвучал прозрачный намек.

— Предположим, я смогу…

— Да, cherie?

— О каком месте вы говорили?

Дэвид закрыл глаза, тяжело сглотнул и откинул голову назад, ударившись о каменную стену у себя за спиной. Маргарита согласилась, а теперь слушала Селестину, объяснявшую, что нужно делать. Он не мог в это поверить. Все, что он знал о Маргарите, все, что он когда-либо знал, говорило, что она никогда не опустится до подобного. Он ожидал, что она с негодованием отвергнет это предложение, не только из-за него, но и потому что ее сочли бессердечной и беспринципной.

Почему она согласилась? Почему?

Неужели она так изменилась за годы, прошедшие с тех пор, когда они были вместе в Бресфорде? Или эти изменения произошли уже после его возвращения? Может, все дело в ее желании избежать брака с ним любой ценой, а вовсе не в предательстве как таковом?

Оправдания, он ищет ей оправдания.

Она не доведет дело до конца. Не сможет. Он так был уверен в этом, что мог поставить на это свою жизнь.

Его жизнь на самом деле окажется под угрозой, поскольку он последует туда, куда она поведет его. Он поедет на эту прогулку с ней. Да, поедет, и будь что будет.

В этом не было совершенно никакой необходимости. Он мог бы остановить все, здесь и теперь, или вынудить ее сегодня вечером рассказать ему об этом плане. Последний вариант очень его привлекал. Он получит несказанное, немыслимое удовольствие от того, что станет допрашивать ее, когда она будет лежать, обнаженная, в постели.

Боже, нет, он не может так поступить! Он должен сначала вынудить ее открыть свои карты. Вот тогда он все и остановит, не отправится в пасть ко льву.

Или отправится? Раз уж для нее настолько важно освободиться от него.

Он ушел со стены крепости, удаляясь от мягкого и смертоносного плеска женских голосов. Вернувшись в большой зал, он потребовал себе вина. Угрюмый и нетерпеливый, он прогнал всех, кто пытался присоединиться к нему, и стал методично изгонять вином память о тех голосах, пока не свалился под стол.

— Вы должны сказать ему, — заявила Астрид, стоя на табурете и быстро и ловко заплетая Маргарите косу. — Это слишком опасно.

— Как я могу? Они с Селестиной были любовниками. Он никогда не поверит, что она замышляет недоброе против него. Он скажет, что я обвиняю ее из ревности.

— А это не так? — Астрид спрыгнула с табурета, взяла коричневую ленту, лежавшую на кровати, и закрепила ею длинную косу, чтобы та не мешала во время поездки.

— А то ты не знаешь!

— Если графиня так отточила его мастерство…

— Она хотела, чтобы я ревновала, но это совершенно другое дело, — решительно заявила Маргарита, заканчивая разговор.

Астрид выразительно посмотрела на нее, но ничего не сказала.

— Я, конечно, все ему открою в случае необходимости, — добавила Маргарита, прочитав неодобрение на лице Астрид.

— Но вы не дадите ему времени подготовиться.

Маргарита беспечно мотнула головой, хотя сомнение уже прожгло дырку в ее голове.

— Если он мне не поверит, то и готовиться не станет.

— Его могут убить, миледи.

— Я знаю! — вскричала она. — В противном случае я никогда не согласилась бы на эту проклятую поездку. Ему нужно показать истинное лицо графини. Ей нельзя позволить найти тех, кто согласится предать его.

— Лучше всего молитесь, чтобы он не узнал о том, как вы поступили с ним. До сих пор он демонстрировал вам только свои положительные стороны, но это не означает, что у него нет отрицательных.

По телу Маргариты прошла нервная дрожь. Действительно, Дэвид еще ни разу не обращал против нее свой гнев, но она видела, как сильные мужчины, на которых он его обрушивал, превращались в дрожащих хлюпиков. И ей совершенно не хотелось оказаться на их месте.

Вчера вечером, когда Дэвид вернулся, он сам на себя не был похож. Он казался твердым, неприступным, а в синеве его глаз, когда он обращал их на Маргариту, сквозил ледяной холод. Не было никаких улыбок, никаких поцелуев и ни одного упоминания о браке. Он даже поужинал вместе с Оливером. Дэвид согласился поехать с ней сегодня на прогулку, но не пришел к ней в постель накануне вечером.

Где он спал? Она подозревала, что в большом зале со своими людьми, но предпочла не спрашивать. Если он спал с другой женщиной, она не хотела этого знать.

Возможно, она выдвинула чересчур много условий, при соблюдении которых согласится выйти за него замуж, особенно после того, как сама не так давно сделала ему предложение. Ее сомнения его вовсе не обрадовали, и она это понимала. Однако почему он так удивился, узнав, что у нее возникли предчувствия, если сегодня он говорит, что они никогда не смогут пожениться, а завтра буквально требует выйти за него; объявляет, что сможет любить ее только целомудренно, а затем пытается превратить в распутницу?

Поскольку с ней Дэвид не мог утолить голод, возможно, он нашел себе более доступную женщину. Одна, например, находится буквально под рукой и, без сомнения, с радостью примет его, несмотря на весь свой гнев из-за бегства Дэвида из ее постели. Графиня, возможно, даже забудет о своих планах, если сможет снова оказаться в его объятиях. Похоже, ею двигала не только корысть, но и жажда мести.

Нет. Она не будет об этом думать. Не будет.

Дэвид ждал ее во внутреннем дворе замка, когда она сбежала по лестнице, сопровождаемая своей верной, хоть и неуклюжей Астрид. Он был не один: рядом с ним стоял Оливер. Увидев итальянца верхом на коне, полностью готового ехать, она испытала несказанное облегчение. Кто бы ни поджидал их в засаде, он дважды подумает, стоит ли нападать на их увеличившийся отряд.

Едва она уселась на свою лошадь, а Астрид — на пони, как к ним присоединились граф и графиня. Граф был раздраженным, видно, он еще не полностью проснулся, но Селестина горела желанием отправиться на прогулку. В зеленом, цвета листвы, платье для верховой езды и соответствующей шляпке, украшенной прекрасным пурпурным пером, подчеркивающим белизну ее локонов, француженка была настолько яркой, что заставила "Маргариту почувствовать себя серой мышкой в своем практичном платье из коричневой шерсти. Леди весело поприветствовала собравшихся и стала бойко болтать о прекрасном утре, своей лошади, лени служанки, не удосужившейся разбудить хозяйку заблаговременно, и превосходном вине, которое ей подали к завтраку. Она все еще болтала, когда они прогрохотали через ворота и ворвались в увлажненное росой утро.

По предложению графа они свернули с дороги на узкую тропу, которой вряд ли часто пользовались, вьющуюся по лесистой местности, прилегающей к задней части крепости. Француз возглавил компанию, и Оливер присоединился к нему. Сразу за ними ехали Дэвид и Селестина, а в хвосте кавалькады — Астрид и Маргарита. Маргарита не могла понять, почему они двигались именно в такой очередности, но она не переживала из-за этого, хотя и отметила про себя странность ситуации. Она никак не могла перемолвиться словом с Дэвидом наедине, разве что только пустить лошадь вперед и оттолкнуть графиню.

Она не считала, что неприятности могут начаться сразу. Нападение, скорее всего, произойдет достаточно далеко от крепости. Рано или поздно они остановятся, чтобы дать отдых лошадям и подкрепиться вином, сыром и хлебом, которые везла Астрид. Вот тогда она и найдет возможность предупредить Дэвида.

Вскоре она заметила пару больших луков за седлом Оливера, а также приличный запас стрел. Ее необычайно обрадовало это открытие, хотя вместе с тем и сильно удивило.

— Мы поохотимся во время прогулки? — крикнула она ехавшим впереди. — Мне надо быть настороже, высматривать дичь?

— Мясо для кладовой никогда не бывает лишним, — ответил ей Дэвид через плечо, — как и быть настороже.

Ей показалось или в его словах действительно прозвучало предупреждение? Она не могла сказать наверняка, но невольно вздрогнула, словно по руке у нее прополз паук.

— Да, мы ведь даже можем наткнуться на группу йоркистов! — весело и иронично откликнулась она. — Только подумайте, как нас это развлечет.

— Mon Dieu, вы меня пугаете! — театрально воскликнула Селестина и бросила на Маргариту сердитый взгляд через плечо.

— Никто не знает, где они могут оказаться, — упрямо поддержала тему Астрид.

— А я-то думала, что Уорбек сейчас в Шотландии, — сказала француженка, кладя затянутую в перчатку руку на предплечье Дэвида. — Умоляю, скажите мне, что вы не получали других вестей!

— Не получали, — коротко ответил Дэвид.

Сухость его тона понравилась Маргарите. По крайней мере, он суров не только с ней.

Присмотревшись, она заметила, что Дэвид мрачен, губы у него сжаты в тонкую линию, а глаза налились кровью. Однако он непринужденно сидел в седле и производил впечатление человека стойкого и сильного, к тому же он был возмутительно красив, а лучи утреннего солнца подсвечивали серебром застежки на его сине-зеленом камзоле. Взгляд у него был напряжен, и он, похоже, не пропускал ни одной детали из того, мимо чего они проезжали или что лежало впереди.

Камень на душе Маргариты стал немного легче, хотя она не ослабила бдительности.

Вскоре после того, как солнце осветило верхушки деревьев, они подняли оленя. Оливер, ехавший в авангарде, начал преследование. Они слышали, как он ломится через подлесок, и вскоре до них донесся приглушенный расстоянием крик — он подстрелил животное. Они оставили отметку, чтобы слуги могли забрать тушу оленя. Поскольку они все равно уже остановились, решили подкрепиться. Они устроились под большим раскидистым дубом, пили вино, разлитое из меха в металлические кубки, и отламывали кусочки от хлеба и сыра.

Маргарита бросила корку трем сойкам и резко встала. Держа в руке маленький кубок с вином, она неторопливо, словно прогуливаясь, направилась к тому месту, где сидел Дэвид, повернувшись спиной к толстому стволу дуба.

— Пора возвращаться? — спросила она, подойдя к нему.

— Возвращаться? Но мы только начали! — возмутилась Селестина.

— Мы ведь не хотим, чтобы добыча Оливера испортилась. — Маргарита слабо улыбнулась итальянцу. — Кроме того, мне кажется, Астрид нездоровится, хотя, разумеется, она не станет жаловаться. — Она ждала решения Дэвида, и у нее сильно заныло под ложечкой.

Он медленно встал и навис над ней. Посмотрел ей в глаза — его собственные были густого синего оттенка, взгляд мрачным и слишком пронзительным.

— Вы бледны, леди Маргарита. Вы уверены, что нездоровится не вам?

Они снова стали официально обращаться друг к другу и придерживаться правил приличия. Что-то явно изменилось в их отношениях.

— Это не то, что вы имеете в виду. Но… но вы, вероятно, помните, что у меня иногда возникают дурные предчувствия?

— Не глупите! — Взгляд, который Селестина бросила на Маргариту, был полон подозрения и ярости. — Да что с вами такое?

Дэвид не обратил внимания на графиню и даже не отвел взгляда от Маргариты. Кажется, он вздохнул глубже, чем обычно.

— И у вас они опять возникли?

— Думаю, да. Уверена.

Граф тоже встал. Его красное лицо блестело от пота, несмотря на утреннюю прохладу, а мясистые губы высокомерно кривились.

— Возвращаться? Сейчас? C’est ridicule[2]. Мы проехали столь скромное расстояние, что ради этого едва ли стоило покидать постель.

— Я, наверное, съела испорченную говядину, — сказала Астрид, прикладывая свою крошечную ладошку к животу.

Оливер ничего не сказал, а просто присел на корточки и стал задумчиво поглаживать усы.

— Мы можем выбрать другой день, — наконец, после длительных размышлений, решил Дэвид.

— Да. — Маргарита вздохнула с облегчением. — Другой день.

— Ну уж нет! — Графиня топнула ногой. — Я настаиваю на том, чтобы мы продолжили путь.

Отвечая ей, Дэвид по-прежнему смотрел в глаза Маргариты.

— Вы и граф можете продолжать, если вам так угодно. А мы с леди Маргаритой сопроводим Астрид обратно.

— Bene, — подхватил Оливер. — Я с вами.

Разговор продолжался еще какое-то время в том же духе, пока наконец графиня Селестина не вскинула руки:

— Очень хорошо! Я глубоко разочарована, но мы все возвращаемся.

Они сели на лошадей и вернулись на лесную тропу, но на сей раз впереди ехали Дэвид и Маргарита. За ними следовали граф и графиня, а замыкающими были Астрид и Оливер.

Внутри у Маргариты все пело от радости. С каждой остающейся позади милей она постепенно освобождалась от страха. Она едва сдерживалась, чтобы не пришпорить лошадь, заставив ее сорваться в галоп и помчаться по тропе назад, под укрытие крепости. Она привстала на единственном стремени дамского седла, вглядываясь вперед, надеясь увидеть каменные стены, возвышающиеся над деревьями, а над ними — трепещущий на ветру вымпел Дэвида, на котором изображена стилизованная зеленая корона на светло-голубом фоне.

Она покосилась на Дэвида, ехавшего рядом. Вид у него был настороженный и мрачный. Улыбка у нее получилась неуверенной, но сдержать ее она не могла, да и не пыталась. Давным-давно они скакали во весь опор по лугам и полям, через ручьи и леса, где опадавшая сотни лет листва приглушала стук копыт их коней. Какими же они были безрассудными и как радовались жизни! Это были замечательные воспоминания.

Дэвид повернул голову и встретился с ней взглядом. В его глазах читался осторожный вопрос.

— Кто первым доскачет до крепости! — крикнула она, бросая ему вызов, прозвучавший как перезвон колокольчиков.

Он хмыкнул, но, когда улыбнулся, его улыбка была такой же теплой, как когда-то.

— Согласен, — кивнул он и, пригнувшись к гриве коня, пришпорил его.

Его жеребец сорвался в галоп. Маргарита, не ожидавшая, что он так быстро согласится, замешкалась на несколько мгновений.

Стрела, просвистев, вонзилась в то место, где только что находился Дэвид. Ее иззубренный наконечник пробил плащ Маргариты, скользнул по ребрам и застрял в руке.

Она покачнулась, потеряв равновесие от сильного удара. От боли у нее перехватило дыхание. Шок и оглушающая нереальность оперенного древка, торчавшего из плаща, не дали крику боли сорваться с губ.

Другая стрела пролетела над ее головой и с громким щелчком впилась в ствол дерева возле нее. Новые стрелы летели перед ней и позади нее, разрезая листья и ветви. Кто-то закричал, а может быть, это заржала лошадь — Маргарита не могла сказать наверняка, так как ее лошадь, охваченная ужасом, встала на дыбы и забила передними ногами.

Раздался громкий, твердый приказ — это Дэвид, развернув коня, приближался под грохот копыт. Маргарита хотела уговорить его скакать в крепость, но не могла произнести и слова. Где-то позади нее зазвенела тетива лука Оливера, и он снова издал торжествующий вопль, как тогда, когда подстрелил оленя.

Перед ней мелькнул темный силуэт. Она вздрогнула, попыталась убрать лошадь с дороги, но рука ее не слушалась. Она уронила поводья и покачнулась в седле.

Внезапно ее талию обхватила стальная лента, и Маргариту выдернули из седла. Остатки воздуха вылетели из легких вмести со стоном, когда она врезалась в стену твердых мышц. Рука вспыхнула огнем и болью, через мгновение заболело плечо, потом — голова.

Даже плавая в море боли, она узнала аромат Дэвида. Его жар и сила окружили ее, хотя она не видела ничего, кроме красного тумана перед глазами. Когда жеребец сорвался с места, Маргарита погрузилась в темноту. Копыта других лошадей приглушенно грохотали вокруг, хотя было невозможно определить, кого они несли — друзей или врагов.

Маргарита ухватилась за Дэвида, вцепилась пальцами здоровой руки в толстую шерсть его камзола. Вцепилась с такой силой, словно не собиралась разжимать пальцы никогда.

Дэвид грязно ругался на нескольких языках, нависая над Маргаритой, защищая ее своим телом. Под камзолом у него была кольчуга, а у нее — нет. Он мог увернуться от пущенной в него стрелы, а она — нет.

Он считал, что опасность угрожает только ему, но ошибался. Он не знал, сколько мужчин прячется за деревьями, кто послал их и что они предпримут теперь. А он не мог думать, не мог предпринимать ответные меры, пока Маргарита не окажется в безопасности.

Дэвид подозревал, что стрела попала ей в плечо или руку, но уверенности у него не было, как и не было возможности проверить свое предположение. Может, стрела угодила ей в грудь, и теперь вместе с кровью из нее вытекает жизнь.

Он чувствовал теплую влагу на своем боку, и его охватило такое отчаяние, какого он никогда раньше не испытывал.

За ним следовал Оливер. Итальянец намотал на руку поводья пони Астрид и целился из лука во что-то позади них. Граф де Нев уже выбыл из игры: Дэвид видел, как он упал. Он понятия не имел, что случилось с графиней, но ему было на нее совершенно наплевать.

Засаду устроила она, или ее благородный супруг, или они вместе. Если Селестина сочла целесообразным присоединиться к нападавшим, что с того? Если она погибла, это даже лучше. Тогда ему не придется бросать обвинение в лицо ей или графу или объяснять, как он узнал, что они стоят за этим нападением. И, кстати, тогда ему не придется упоминать, какую роль во всем этом сыграла Маргарита.

Она пыталась предупредить его. Было ли причиной этому изменение взглядов или нечто большее, какой-то план или цель, которую он не мог определить? Но, что бы это ни было, она за все заплатила сполна. Он только молился, чтобы цена не оказалась слишком высокой.

Впереди замаячили очертания крепости. Дэвид влетел в ворота, намного опередив Астрид и Оливера. Остановив своего белого жеребца так резко, что огромное животное присело на задние ноги, Дэвид спрыгнул на землю. Он осторожно взял Маргариту на руки, а затем, спотыкаясь, начал подниматься по широким ступеням. Он не замедлил шаг в большом зале, не отреагировал на крики обступивших его мужчин, охваченных яростью и беспокойством. Не обращая внимания на то, с каким ревом кровь неслась по его венам, он гигантскими шагами направился в хозяйские покои и не остановился, пока не положил Маргариту на кровать.

Несколько долгих мгновений она лежала там, ужасно бледная и совершенно неподвижная. Наконец она медленно открыла глаза. Посмотрела на него, и в ее бархатных, темно-карих глаза засветились горе и боль. Дэвид не смог выдержать ее взгляда, боясь того, что еще он мог увидеть в нем или что она, возможно, обнаружит в его глазах.

Стрела, торчавшая в верхней части ее тела, натянув коричневую шерсть плаща, выглядела непристойно. Дэвид одним движением сбросил с себя латные рукавицы, вытащил из ножен обеденный нож и быстро разрезал ткань, начиная от дырки у стрелы. Затем рыцарь расстегнул тяжелый плащ и распахнул его.

Наконечник стрелы вонзился Маргарите в руку и пробил ее насквозь — зазубренный кончик выглядывал с противоположной стороны. Из раны текла кровь, впитываясь в рукав и лиф платья. На мгновение Дэвид закрыл глаза и сдержал тошноту, которой он не испытывал никогда, хотя ему довелось видеть не одну сотню ран, полученных во время боя.

Астрид подскочила к нему и ткнула его кулачком в бедро, словно пытаясь отодвинуть его в сторону. Она затараторила, засыпала его вопросами и приказами. Дэвид не обращал на нее внимания. Он снова посмотрел на Маргариту.

— Стрелу нужно извлечь, — сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сейчас. Немедленно. Вы позволите?

Маргарита вгляделась в его лицо, исследовала глубины его глаз, переводя взгляд с одного на другой. Должно быть, увиденное успокоило ее, поскольку из ее глаз хлынуло доверие, и она медленно кивнула.

Он поцеловал бы ее, если бы стрела ему не мешала. Вместо этого он коснулся ее нежной щеки, вытирая единственную слезу, стекавшую по прекрасной бледной коже. Сурово поджав губы, Дэвид срезал рукав платья. Все делая быстро, чтобы она не успела осознать, что именно он намерен предпринять, он обеими руками взялся за древко стрелы и отломил его над самой раной. Он услышал сдавленный стон Маргариты, но не позволил себе отвлечься. Взяв ее за локоть своими длинными пальцами, Дэвид приподнял руку и ухватился за наконечник стрелы. Сжав зубы и закрыв глаза, он потянул за то, что осталось от древка, вытаскивая стрелу.

Маргарита ахнула и закрыла глаза. На мгновение Дэвиду показалось, что она лишилась сознания. Он не удивился, поскольку видел, как закаленные солдаты падали в обморок при куда менее серьезных ранах.

Через мгновение слабая улыбка изогнула ее губы.

— Спасибо, — прошептала она.

Никакие почести не значили для него так много.

Жгучая боль собралась на задней стенке носа, стала давить на глаза, пока их не запекло, а на душе у него тяжелым камнем лежало сожаление. Потрясенный, он шагнул назад, сжимая в кулаке обломок стрелы, глядя на свои покрытые кровью Маргариты руки.

— Уйди, — велела ему Астрид, толкнув его обеими детскими ручками в бедро. — С дороги, болван, если не хочешь, чтобы из нее вся кровь вытекла!

— Астрид, милочка! — возмущенно пробормотал Оливер, который стоял здесь же, поднявшись в хозяйские покои вслед за рыцарем.

— Молчи, дурак! Если хочешь принести пользу, сходи на кухню и скажи, чтобы воду как следует прокипятили с горстью соли.

Оливер отправился выполнять ее поручение, Астрид же свернула из полотна толстые тампоны и плотно прижала их к ране с обеих сторон, чтобы замедлить кровотечение. Затем она стала тщательно промывать рану соленой водой, чтобы в ней не осталось ни кусочка ткани или другого мусора. Перевязав руку хозяйки чистым полотном, маленькая служанка заставила Маргариту выпить успокаивающий травяной настой. Она долго стояла возле госпожи, держа ее за руку и убирая волосы с ее лица. Когда Маргарита наконец уснула, Астрид села на трехногий табурет и стала ждать.

Дэвид переложил выполнение своих многочисленных обязанностей на Оливера. Подойдя к окну с открытыми ставнями, он стал смотреть в пространство перед собой, широко расставив ноги и скрестив на груди руки.

Через какое-то время он мягко спросил, не поворачивая головы:

— Что ты думаешь?

— Она выздоровеет, если рана не начнет гноиться.

— Если. — Он не был настроен оптимистично.

Он видел не раз, как незначительные раны воспалялись, — простые царапины, полученные на турнирах и в сражениях. Они убили больше закаленных солдат, чем любое когда-либо выкованное оружие.

Астрид бросила на него недовольный взгляд.

— Мы ухаживали за вами, мы обе, и вы быстро встали на ноги.

По его губам скользнула напряженная улыбка.

— Да, действительно.

— Вам нет нужды оставаться здесь, — сказала Астрид, сплетя пальцы и положив руки на колени. — Я присмотрю за ней.

— Я не могу уйти.

— Как вам будет угодно, сэр.

В помещении ненадолго воцарилась тишина, нарушаемая гулом голосов внизу, а также пением птиц и ленивым жужжанием пчел за окном. Залетавший в окно ветерок был теплым и насыщенным запахами цветущих растений. Он подумал, не замерзла ли Маргарита, но она спала, и, похоже, ей не было холодно. Или, по крайней мере, он думал, что она спит. Она была абсолютно недвижима, и он развернулся и подошел к кровати, не сводя с женщины глаз.

Да. Ее грудь поднималась и опадала. Все еще.

— Она не умрет, — сказала Астрид, и в ее тонком голоске прозвучало сострадание.

— Она могла умереть. Стрела прошла близко, так близко от сердца. Стрела, предназначенная…

— Вам? Благодарение Богу, вы уцелели. И Оливер.

Его грудь так резко и сильно сжала судорожная боль, что он едва мог вздохнуть. Он шагнул назад к окну и присел боком на нижнюю часть каменной амбразуры, такой глубокой, что она образовывала небольшую скамью со стороны помещения.

— Полагаю, вы бы предпочли, чтобы стрела досталась вам, — резко заметила Астрид. — Но она этого не допустила.

— Почему, ради Христа, она вообще поехала туда? Что заставило ее согласиться? Она знала, что нас ожидает засада. Она пыталась предупредить меня, ты же слышала. Но разве не этого она хотела?

— Да, этого. Что же касается вашего вопроса, почему она так поступила, то она не думала, что вы поверите в злонамеренность графини, что вы должны увидеть все своими глазами. Если бы вы не убедились, то эта леди и ее муж могли бы попытаться еще раз, когда уже никто не смог бы вас предупредить.

Дэвид не привык беспокоиться о своем благополучии. Он был настолько суров телом и душой, что ему никогда не приходило в голову, что Маргарита может так бояться за него. Также было трудно понять, почему она считала, что он не станет ее слушать или не поверит тому, что она ему сообщит. От этих мыслей грудь его опять сдавила боль.

Селестина стала проявлять к нему интерес вскоре после того, как его заметил Карл Французский. Как и многих придворных дам, ее привлекли его мастерство на поле боя, его сила и почести, оказываемые ему. Ему потребовалось немного времени на то, чтобы понять: в нем ее интересует только вышеперечисленное, и ничего более. Она была требовательной в постели, а снисходительности у нее было даже меньше, чему самой дешевой уличной девки. Интрижка, если это можно было так назвать, многому его научила, но отсутствие чувств не позволило Селестине удержать его на долгое время. Когда он оставил ее, она визжала и бросалась в него чем придется.

То, что она была так приветлива с ним, когда появилась при дворе Генриха, очень удивило Дэвида. Он должен был догадаться, что у нее на это есть причины.

Так значит, Селестина влила яд Маргарите через ухо, но леди Мильтон не только не была отравлена им, а воспользовалась ситуацией, чтобы раскрыть подлинные намерения француженки. Храбрая и умная Маргарита не понимала — а возможно, никогда и не поймет, — насколько он принадлежал ей и насколько хотел, чтобы она принадлежала ему.

Господи, но что он делает? Как он вообще согласился на коварный план Генриха? Зачем ему продолжать игру, если в результате он может потерять единственное, чего он хочет, и единственного человека, который что-то значит для него?

А впрочем, что он теперь может сделать? Он оказался в самом сердце противостояния Йорка и Ланкастера, и у него не было никакого другого выхода, кроме как избавиться от притязаний Генриха.

Избавление или смерть.

— От графини вестей не поступало?

Маргарита задала этот вопрос Дэвиду на третье утро после происшествия в лесу. Неизвестность не давала ей покоя уже какое-то время, но Астрид ничего не знала, а сама она спала, когда Дэвид приходил, или же он, в свою очередь, спал на полу у ее кровати, когда она просыпалась, а тревожить его ей не хотелось.

— Когда на нас напали в лесу, ее никто не видел, — ровным и несколько отстраненным тоном ответил он. — На том месте, где упал граф, обнаружили следы крови и больше ничего. Похоже, им обоим удалось скрыться вместе с людьми, которые в нас стреляли. Ну, или они погибли от рук своих сообщников. Как бы то ни было, они исчезли.

— Вас это, похоже, не очень-то тревожит, — рискнула заметить Маргарита.

— Абсолютно не тревожит. Граф и графиня чуть не убили вас. Их судьба меня не интересует.

Супруги могли вернуться к Генриху, который теперь, разумеется, уже в Лондоне, или же сели на судно, идущее во Францию, чтобы сообщить о последних событиях Карлу VIII. Страх перед возмездием, конечно, заставит их держаться как можно дальше от Дэвида, и эта мысль принесла Маргарите несказанное облегчение.

Она посмотрела на него — он все еще сидел в нише окна. Он, похоже, чувствовал себя здесь как дома, и такое впечатление возникало у нее каждый раз, когда она выныривала из забытья, находясь между сном и явью. Лучи утреннего солнца косо падали на его лицо, отчего оно казалось напряженным и даже изможденным. Солнце сияло в его волосах и отразилось в глубоком синем цвете его глаз, когда он устремил на нее взгляд.

Этот внимательный, изучающий взгляд она могла выдержать лишь несколько кратких мгновений. Опустив веки, она из-под ресниц смотрела на свои пальцы, мявшие одеяло, которым она была прикрыта.

— Астрид сказала, что объяснила вам… что вы понимаете, почему я так поступила.

Он слегка наклонил голову.

— Не думайте об этом больше. Я только сожалею, что все закончилось именно так, как закончилось.

— Какие цели они преследовали? Выполняли ли они поручение французского короля? Возможно, Карл каким-то образом узнал о ваших намерениях и был раздосадован тем, что позволил ускользнуть истинному наследнику трона Англии?

— Что? Вы думаете, что графиня должна была соблазнить меня и уговорить вернуться во Францию, или, в случае неудачи, связать меня и привезти туда силой?

— Полагаю, нечто в этом роде.

— Нет, миледи. Те люди в лесу пускали стрелы, пытаясь меня убить. Какую пользу я смог бы принести в качестве пешки в игре Карла против Англии, если бы меня доставили ему мертвым?

— Не надо! — резко воскликнула Маргарита.

— Простите меня, но факты упрямая вещь.

— К сожалению, — пробормотала она, не глядя на него. — Я бы, пожалуй, предпочла, чтобы вы были гостем французского короля, пусть и посаженным под замок, чем прикидывались Эдуардом V.

Он наградил ее хмурым взглядом.

— Неужели вы действительно думаете, что не имеет значения, в тюрьме я или на свободе? Что любой вариант — это лучше, чем иметь дело с Генрихом? Тогда должен вам сказать, что разницы не было бы никакой. Так в свое время случилось с Генрихом, который был тогда гостем Людовика XI. Для французского короля выгоднее всего было бы передать меня людям английского короля в обмен на определенные концессии.

— И Карл поступил бы так?

— Без долгих размышлений.

— Но вы были его другом! — В груди она ощутила боль, когда увидела, с каким спокойствием, почти фатализмом, Дэвид отнесся к этому обману. Он был так одинок, так одинок!

— Да, но я значу для него гораздо меньше, чем слава его короны. Он был бы горд стать королем, снова объединившим Англию и Францию в одно государство. То, как он достигнет этого, не имеет никакого значения, и даже меньше, чем никакого.

Сменить болезненную тему разговора показалось ей добрым делом.

— И тем не менее мы не знаем наверняка, представляла ли графиня интересы Карла.

Он сдвинул ноги, поставил их на подоконник и обхватил руками колени. Во взгляде, который он бросил на Маргариту, смешались интерес и сомнение.

— А чьи тогда?

Поскольку на волосах у нее не было накидки, край которой она обычно грызла, Маргарита сунула в рот уголок одеяла.

— Она — гордая женщина. Может, свои, из мести?

— Тщеславная женщина, — поправил ее Дэвид. — Но если в ее намерения входило отомстить за прошлое, почему она ждала так долго? Наша связь началась и закончилась много лет назад.

То, что он сразу же ответил на ее вопрос, доказывало, что он и сам об этом думал. Но если это и беспокоило его, голос его не выдал.

— Возможно, она одновременно преследовала несколько целей. Работала на кого-то еще.

— На йоркистов, полагаете? Или у нее были некие договоренности с наследником Галливела? Если так, я бы предположил, что ее убедило золото. Поддерживать высокий статус при французском дворе — задача не из дешевых.

Маргарита подумала, что он недооценивает ревность графини и проистекающий из этого гнев. Однако она ничего не сказала.

— Возможно, ее нанял Генрих. Предположим, он решил, что вы действительно настоящий наследник Плантагенетов.

— Тогда у него тоже имеется причина желать мне смерти? Я вижу, к чему вы клоните, — иронично заметил Дэвид.

— Это объяснило бы, почему он так внезапно решил устроить мою помолвку, хотя мог это сделать намного раньше, — настаивала она, дергая за уголок одеяла, говоря не задумываясь и почти не веря в то, что говорит. — Он давно пытался добраться до вас, но не мог, поскольку вы оставались во Франции. Насколько я помню, вы говорили, что он отправил вам несколько посланий, в которых просил вернуться в Англию, — посланий, которые вы проигнорировали. Он, возможно, оказался достаточно умен, чтобы понять: я обязательно пошлю вам призыв о помощи, если меня захотят выдать за столь ужасного человека, как Галливел.

— И что я откликнусь на него с такой же вероятностью, с какой после осени наступает зима, — согласился он и задумчиво посмотрел в окно. — Но нет. В таком случае Генрих никогда бы не рискнул сделать из меня еще одного претендента на трон. Более того, известно, что Карл VIII поддерживает Уорбека, и я подозреваю, что граф чувствовал, что моя смерть послужит французской короне лучше чего бы то ни было. Что касается того, какую выгоду получила бы Селестина, помогая супругу, то она оказалась в самом центре интриги — а возможно, даже была ее инициатором. Бесспорно, она понимала: заманить меня в ловушку будет легче всего, если ей удастся впутать в это вас.

— Похоже, вы правы. — Маргарита помолчала и шепотом добавила: — Мне жаль, невероятно жаль!

— Не надо ни о чем жалеть. — Он повернул голову и посмотрел на Маргариту. — Вас просто использовали, вот и все.

Уголки ее губ поползли вниз.

— Я позволила себя использовать.

— Из-за беспокойства, и страха, и тысячи других причин, которые больше не имеют значения.

— Вы слишком добры.

— А что, я должен кричать, ругаться и угрожать наказанием? Это было бы глупо, ведь я знал, что должно случиться, и не сделал ничего, чтобы предотвратить это.

Ей внезапно стало дурно.

— Вы знали? Но как?

— Я слышал ваш разговор с Селестиной на стене замка.

— Но тогда… — Она помолчала, и все же закончила фразу: — Почему вы поехали с нами?

— Я не мог поверить, что вы хотите навредить мне. — Он дернул плечом. — А если бы хотели, то что произойдет дальше, уже не имело значения.

— Вы доверяли мне. — Она не могла сейчас думать о его второй фразе, означавшей, что для него будет неважно, жив он или умер, если Маргарита предаст его.

Дэвид встал с подоконника и подошел к Маргарите. Опустился на колени возле кровати, взял ее руку в свою, стараясь не побеспокоить ее раненую руку.

— Я доверял вам, да, поскольку вы всегда доверяли мне. Единственное, чего мы никогда не делали, моя милая Маргарита, — не причиняли друг другу боль.

«Неправда, — подумала она, скрывая взгляд за опущенными ресницами, — по крайней мере, не совсем правда». Он причинил ей боль, предлагая брак, который не давал ей ничего, кроме его защиты и его имени. Он причинял ей боль каждый раз, когда ускользал из ее объятий, заставляя жаждать чего-то большего от их близости, желая получить такой финал, которого он и не даст ей, и не примет от нее. Впрочем, все это делалось непредумышленно, и потому нельзя придавать этому слишком большое значение. Более того, он искренне считал, что так будет лучше — для нее.

— Маргарита!

— Нет, мы не причиняли друг другу боли. По крайней мере, не нарочно. — Она на мгновение встретилась с ним взглядом, но тут же снова опустила глаза.

— Тем не менее вы получили стрелу, которая предназначалась мне. Молю простить меня за эту боль.

— В этом виновата я сама.

Он провел большим пальцем по ее ладони — это движение оказалось успокаивающим, но одновременно чрезвычайно волнительным.

— Мне не следовало соглашаться скакать с вами наперегонки, да я и не согласился бы, если бы не счел это прекрасным предлогом для того, чтобы как можно быстрее добраться до крепости.

Она криво улыбнулась.

— Я думала точно так же.

Его длинные пальцы коснулись ее пульса на запястье и слегка надавили на кожу. Она на мгновение представила себе, как они касаются ее в других местах и так же уверенно ласкают ее. Тянущее ощущение внизу живота заставило ее заерзать на кровати.

— Я также сожалею, что втянул вас в это дело, — продолжал Дэвид глухим, рокочущим голосом. — Кажется, вы были бы в большей безопасности с Генрихом, и все же я думал…

— Что? Что вы думали? — спросила она, когда он замолчал.

Дэвид встретился с ней взглядом — его синие глаза сияли.

— Я боялся, что вы станете мишенью упреков из-за моих действий, а возможно, даже заложницей.

— Заложницей.

— Если бы вы оказались во власти йоркистов, у меня были бы связаны руки. И у меня могли бы потребовать жизнь в обмен на вашу. — Он устало пожал плечами.

— Вы бы согласились? — спросила Маргарита, хотя слова вонзались в ее горло, словно ножи. — Обменяли бы свою жизнь на мою?

Он нагнул голову и провел губами по костяшкам ее пальцев, не отвечая на вопрос напрямую.

— Я думал, мне будет проще защищать вас, если вы будете рядом. Я ошибался.

— Или нет. Кто может сказать наверняка, что произошло бы, останься я с Генрихом?

— Сегодня вы были бы в безопасности в Вестминстере, а не лежали бы здесь, испытывая боль.

— Не так уж и больно.

— Вы лжете, — спокойно заметил Дэвид.

Свободной рукой она коснулась его лица там, где на коже топорщилась золотистая щетина. Прядь песочного цвета упала на висок, и она мягко убрала ее, заложив за ухо. Подобные прикосновения удовлетворяли какую-то глубинную потребность, от них внутри Маргариты все растапливало разливающееся тепло. Лоб Дэвида был широким, классических пропорций. Брови и ресницы были темнее волос, но на кончиках тоже светились золотом. В глубине его глаз она разглядела синие точки, становившиеся то более темными, то более светлыми.

Он был так нежен с ней, однако же она видела, каким твердым и несгибаемым он мог быть с другими. Его сила не проявлялась криком и вспышками гнева, она шла изнутри, из непоколебимой уверенности в себе. Он был воином, слишком жестким и опасным, чтобы перечить ему. Он действительно производил впечатление принца крови, человека, которому суждено стать королем.

У него были внешность, повадки и даже оригинальное клеймо Плантагенетов. Что, если он и правда настоящий сын Эдуарда IV, а не побочный результат кратковременной интрижки? Что, если он действительно один из тех исчезнувших мальчиков? Как же Генрих ошибся, решив с его помощью удержать трон — трон, по праву принадлежащий Дэвиду!

Если Уорбек утверждает, что он Ричард, второй сын Эдуарда IV, то тогда Дэвид — Эдуард, объявленный Эдуардом V в день смерти его отца, когда он только-только вышел из детского возраста. Другого варианта просто не существует.

Эта мысль преследовала Маргариту, маячила где-то в подсознании с того самого момента, как Дэвид, гордый и сильный, встал посреди зала и объявил себя Плантагенетом перед лицом Генриха. Ей не терпелось узнать: не больше ли в его словах правды, чем он считает? Должен же быть где-то хоть один человек, который знает правду! И должен существовать способ эту правду обнаружить.

Если ее подозрения подтвердятся, об этом следует сообщить Генриху — это вопрос верности и чести. После всего, что он сделал для нее и двух ее сестер, она не могла оставить его в неведении.

Но как он, скорее всего, поступит, если ему предоставят неоспоримые доказательства того, что Дэвид — истинный наследник престола? Трудно сказать. Как минимум он, конечно же, будет вынужден отказаться от своего плана использовать Дэвида, чтобы расколоть силы Йорков.

Это сделать просто необходимо. По собственной инициативе Дэвид никогда не бросит то, что ему поручили, на полпути. Он дал королю Генриху слово и не отступится от него — ей следует не забывать об этом.

Но если Дэвида освободит от данного слова сам король, то рыцарь мог бы смириться с таким поворотом событий, не испытывая неловкости и не считая себя обесчещенным. Он мог бы снова вернуться к своим делам, мог отправиться во Францию или остаться в Англии. И навсегда будет покончено с делами принцев и королей.

Однако прежде всего надо было выяснить тайну его рождения.

Придется начать с женского монастыря, где воспитывался Дэвид. Ведь монашки ордена, которому принадлежит этот монастырь, наверняка вели учет детей, оставленных на их попечение. Если нет, то, возможно, матушка настоятельница вспомнит обстоятельства дела. В любом случае от расспросов вреда не будет.

Она слала письма во все концы Европы, пытаясь вызвать Дэвида в Англию. Наверняка сделать нечто подобное в пределах страны будет проще. Ей даже не придется покидать крепость, и она никому не скажет о своих планах. Все, что ей нужно сделать, — это писать письма и, набравшись терпения, ждать ответов.

Она приступит к этому уже завтра. И вполне может оказаться, что Дэвид — наименее ложный из всех претендентов на английский престол, более настоящий король, чем человек, правящий страной сейчас.

Дэвид понял: Маргарита что-то замышляет. Ее взгляд был задумчивым, а в линии подбородка читалась решимость. Одной из причин, по которой его всегда влекло к ней, было то, что все мысли и чувства немедленно отражались на ее выразительном лице.

Он только жалел, что не знает наверняка, что она задумала, и не сумеет помешать ей осуществить свои планы. Он просто не переживет еще одного инцидента, как тот, в результате которого пострадала Маргарита.

Загвоздка заключалась в том, что он не мог остаться и все выяснить. Сейчас, когда она поправлялась, он должен был вернуться к выполнению задачи, поставленной перед ним Генрихом. Он отложил встречи чрезвычайной важности, встречи с теми, кто притворится его последователем и предоставит денежные средства, людей и оружие, чтобы его армия производила впечатление сильной и жизнеспособной. Встретиться с этими людьми необходимо как можно скорее, если он хочет поддерживать заданный темп.

Он уже приобрел нескольких сторонников — молодых людей, готовых к переменам, уставших от бесконечных махинаций прежних правителей, постоянной смены власти, в результате чего мирное будущее дворян и торговцев, богатых и бедных оказывалось под угрозой. Не может идти речь о процветании, когда приходится постоянно ожидать очередного вторжения, очередного ниспровержения Ланкастера Йорком или Йорка Ланкастером. Простые люди были сыты войной по горло, а потому были готовы поддержать любого, кто пообещал бы им покончить с военными конфликтами, когда вояки проходят по полям и выгонам, забирая у крестьян все припасы и насилуя их жен и дочерей.

Дэвид и сам хотел покончить с этим, он был еще ребенком, когда все началось. Насколько готов к миру Генрих?

Если Генрих переживет восстание Йорков, если он победит и сдержит свое слово, позволит Маргарите оставаться незамужней, то Дэвид сопроводит ее в одно из имений, доставшихся ей от отца. Там, если она позволит ему, он станет ее супругом — но только формально. Если же она не согласится, он станет ее сенешалем и начальником ее стражи. Он будет охранять ее до конца своих дней. А если она по собственной воле решит взять в супруги другого мужчину, то он оставит ее и вернется во Францию. Он оставит ее, потому что не сможет видеть, как она счастлива с другим, не сможет видеть, как она носит чужого ребенка.

Он вернется к турнирам и войнам, где он и добыл себе славу. Что произойдет дальше, для него не имело вообще никакого значения.

— Когда вы едете?

Вопрос Маргариты оказался столь созвучен его мыслям, что прошло какое-то время, прежде чем он понял: она хочет знать, когда он снова покинет крепость. Он посмотрел на нее, спрашивая себя, зачем ей это знать, и у него сжалось сердце, когда он заметил тени у нее под глазами, вызванные страданиями.

— Утром, — ответил он.

— Так скоро? Разве вы не можете подождать еще несколько дней?

— Я уже должен был уехать. Говорят, Уорбек готовит поход, отчасти и из опасений лишиться части последователей.

От нежного прикосновения ее пальцев кровь закипела у него в жилах, вызывая опять более сильное возбуждение, чем полная комната голых танцовщиц, что ему довелось видеть в Италии. Удовольствие от этого было таким сильным, что в его греховности Дэвид ни на секунду не усомнился.

— Вы хотите сказать, что они переходят под ваши знамена?

— Так мне говорят.

Маргарита попыталась улыбнуться, но у нее лишь дрогнул уголок губ.

— Наверное, приятно осознавать, что они готовы рискнуть.

— Было бы приятно, если бы это не было столь бесполезно. — Он перехватил ее руку — она гладила его по голове, отчего по затылку, шее и всему позвоночнику у него побежали мурашки. Сжав ее руку, он продолжил: — Я бы остался, если бы не знал наверняка, что лихорадка у вас спала, а рана начинает заживать.

— Я знаю, что остались бы, — прошептала она. — А когда вы вернетесь?

Он пожал плечами.

— Кто знает? Это зависит от того, сколько людей соберется под моими знаменами и какие известия я получу касательно того, сколько еще готовы присоединиться ко мне.

— Они будут разочарованы, все эти мужчины, когда вы откажетесь от своих притязаний на престол. Я надеюсь, что Генрих не будет слишком строг с ними из-за того, что они отреклись от него и последовали за вами.

Он слабо улыбнулся: как же это похоже на нее — думать о судьбах других, когда все закончится!

— У него будет достаточно забот: ему придется что-то делать с теми, кто останется с Уорбеком.

— Будем на это надеяться, — сказала она, скорчив недовольную гримаску: она понимала, что без кровопролития победа невозможна.

Женская мягкость — прекрасное противоядие мыслям о смерти. В него когтями вцепилось желание заключить ее в объятия, прижать к себе, ощутить жар ее тела. Ему не терпелось погрузиться в нее, он испытывал беспричинную уверенность в том, что ее прикосновения смягчат ужас стоящих перед ним задач, точно так же, как его прикосновения могут сделать ее здоровой и неуязвимой перед любыми испытаниями. Лежать подле нее на узкой кровати, обнаженная кожа к обнаженной коже, казалось земным раем, за который он мог отдать душу.

Какое сладкое проклятие! Все, что ему нужно сделать, чтобы мечты стали явью, — отречься от клятвы.

Только и всего.

— Кстати, о поездке, — произнес Дэвид, и слова застряли у него в горле, когда он отпустил Маргариту и встал, — мне лучше пойти посмотреть, все ли готово к ней.

— Да, разумеется. — Она внимательно посмотрела на него снизу вверх, и он в который раз отметил, как глубоки ее темно-карие глаза. — Вы ведь не забудете зайти ко мне попрощаться?

— Нет. Нет, я не забуду зайти к вам.

Вообще-то это было последнее, о чем он мог забыть. Прощания были идеальным оправданием очередных объятий и поцелуев. Ради этого он никогда не устанет искать ее. Нет, никогда, даже если это убьет его.

Спустившись по лестнице и войдя в большой зал, Дэвид окинул взглядом собравшихся мужчин, пытаясь обнаружить Оливера. Наконец он увидел своего оруженосца — тот играл в кости. Дэвид резко мотнул головой, и Оливер направился к нему.

— У вас такой хмурый вид, словно вы — аббатиса, в чьем подчинении находится только одна монахиня, — заметил Оливер, подойдя к нему. — Что-то случилось?

— То же самое я хотел спросить у тебя. Астрид упоминала о чем-то, что могло обеспокоить Маргариту?

— Кроме того, что ей пробило руку в двух местах, а вас и вовсе чуть не убило? Нет, ни о чем.

— Она совершенно не виновата в том, что меня чуть не убили. Виновата во всем моя собственная глупость, и только.

Оливер развел руками.

— Это вы сказали, не я.

Дэвид проигнорировал эту шпильку.

— Астрид не говорила ни о чем, что, возможно, планирует предпринять ее госпожа, когда окончательно выздоровеет?

— Мне спросить у нее об этом? Вы этого хотите?

— Если сможешь выяснить, не вызывая подозрений, — кивнул Дэвид. — И очень быстро, поскольку ответ мне нужен к утру.

— До того, как мы уедем, — внес ясность Оливер.

Дэвид снова кивнул, но когда оруженосец отвернулся, схватил его за локоть.

— Постой. Я думаю…

Оливер замер, не успев опустить ногу, и вопросительно поднял бровь.

— Ты останешься здесь. Что бы ни происходило, не позволяй Маргарите выходить за ворота одной, не выпускай ее из виду, никого не подпускай к ней.

Оливер прищурился.

— Вы думаете, что ей угрожает опасность, или дело в…

— Я не знаю. Но я не смогу сделать то, что должен, если буду переживать из-за того, что ее могут оскорбить или с ней что-то случится, пока меня нет рядом.

— Ладно. Я понял.

— Объясни это ей. Втолкуй, что она должна оставаться в крепости.

— Не волнуйтесь. Я позабочусь о ней.

Дэвид, недобро прищурившись, посмотрел на него.

— На расстоянии!

Оливер хмыкнул, и от уголков его глаз побежали лучики морщинок.

— О, это понятно!

— Хорошо, — тихо произнес Дэвид, хотя беспокойство не отпускало его и постоянно зудело, словно назойливый комар, на задворках его сознания. — Хорошо.

Первое из запланированных посланий Маргарита написала на следующий день после того, как Дэвид уехал. Задача оказалась не из легких. Чтобы удержать пергамент на месте, требовалось совершать определенное усилие левой рукой, отчего выше локтя начинала пульсировать боль. Она смогла написать всего лишь несколько строк, после чего была вынуждена сделать перерыв. Вернувшись к письму днем, она в конце концов закончила его. Причем в результате таких усилий боль от раны даже уменьшилась, что не могло не радовать. Возможно, очень скоро она сможет полностью владеть рукой.

Посыпав письмо песком, а затем ссыпав мелкие гранулы обратно в коробку, она посмотрела на Оливера, который сидел в амбразуре окна, подбирая мелодию на лютне. Подозвав его к себе (она сидела за узким столом, который велела принести в хозяйские покои специально для ведения переписки), она объяснила, что от него требуется.

— Тысяча извинений, миледи, — мрачно произнес он, глядя на лютню в своих руках так, словно никогда прежде не видел ее, — но я должен оставаться рядом с вами. Приказ сэра Дэвида.

Ответ озадачил Маргариту.

— Но почему? — При мысли, которая вдруг пришла ей в голову, она нахмурилась. — Ты ведь не пленник?

— Еще нет, миледи, но могу им стать, если подведу его.

— Подведешь его — в чем? — спросила она, и в ее голову стало закрадываться подозрение.

— Плохо заботясь о вас, миледи. Я отвечаю за вашу безопасность, и мне строго-настрого велено не спускать с вас глаз.

— Тогда пленница — я.

— Нет, миледи, нет! — встревоженно воскликнул Оливер. — Никто не запрещает вам выходить за ворота крепости, просто вам нельзя это делать в одиночестве.

— Ты — мой страж.

— Отчасти, как в то время, когда вас похитили. Но с тех пор, в общем-то, ничего не изменилось.

Она прокрутила в уме полученные сведения, но никакого подвоха не обнаружила.

— Давай проверим, правильно ли я поняла. Если бы мне нужно было отправиться в Лондон, в Вестминстер, ты был бы обязан поехать со мной.

Оливер расстроился.

— Миледи…

— Отвечай, нахал! — велела ему Астрид, поднимая голову от накидки, кончик которой Маргарита прогрызла до дыр. Она сидела у самого окна, где было светлее, и штопала накидку.

— Но это небезопасно! — Растерянный взгляд, брошенный им на карлицу, не давал понять, к кому он обращается: к ней или к ее хозяйке.

— Небезопасно отвечать на вопрос?

— Небезопасно туда ехать, — раздраженно сказал он, снова повернувшись к ней. — Я должен любой ценой оградить вас от опасности.

— Я заперта в крепости и за мной присматривает достаточное количество воинов, так?

— Половина отряда, который Дэвид привел с собой, — решительно кивнув, уточнил Оливер.

— Что еще мне необходимо для безопасности?

— Как бы то ни было, я должен оставаться с вами.

— Поскольку Дэвид так сказал. Понимаю. — Она забарабанила пальцами по столешнице. — Очень хорошо. Мне нужен заслуживающий доверия человек, который доставит это сообщение. Да, и еще два воина, которые поедут с ним на случай каких-либо неприятностей. Ты проследишь за этим?

— Трое? Трое мужчин для выполнения задания, которое сначала поручили мне одному… — Его возмущение было забавным, главным образом потому, что он явно испытывал облегчение.

— Ты ведь польщен? — Маргарита считала, что Оливеру вполне можно было дать такое поручение. Что же касается других, она могла только надеяться, что каждый из них не даст остальным забыть о срочности задания.

— Чрезвычайно. — Он глубоко вздохнул, выпятив грудь. — И я думаю, что знаю, кого именно лучше послать, миледи.

— Я не сомневалась, что знаешь. Имей в виду: они должны дождаться ответа и сразу же пуститься в обратный путь.

— Bene, все будет сделано.

— Проследи за этим, иначе в следующий раз я отправлю Астрид.

Итальянец хитро покосился в ту сторону, где с шитьем на коленях сидела горничная.

— Почему вы не отправляете ее сейчас, с охраной или без?

Маргарита не смогла сдержаться и рассмеялась.

— Я без нее не справлюсь. Должен же кто-то помогать мне одеться, у меня ведь рука не сгибается. — Она приподняла раненую руку. — Кроме того, ты же знаешь, что скучал бы по ней так, как по утреннему элю, если бы она уехала.

— Человек привыкает обходиться и без эля, — мужественно заметил он, снова покосившись в сторону окна.

— Негодяй! — буркнула Астрид, но без прежнего запала, завязала нитку узелком и перекусила ее, тихонько щелкнув острыми зубками. — Ты ведь знаешь, что любишь меня.

— Ничего подобного! — возмутился Оливер.

— Ха! О да, ты меня любишь! Ты хочешь моего тела. Ты хочешь посмотреть, как я устроена под юбками.

Он умоляюще посмотрел на Маргариту.

— Миледи, вы только послушайте ее!

— Знаешь, ты ведь сам это начал, — не испытывая никакого сочувствия к оруженосцу, заметила Маргарита. Отодвинув табурет, она встала и вышла из комнаты, оставив их препираться дальше.

Ответ, которого она ждала, пришел чуть ли не через две недели и оказался отрицательным. Матушка настоятельница женского монастыря около Вестминстера, из которого Дэвида отдали в ученики дубильщику, еще до его спасения Бресфордом, высказывала сожаление, что не может быть полезной. Она не помнила никакого голубоглазого и белокурого мальчика, который родился бы в женском монастыре бог знает когда и сразу после рождения был заклеймен, и соглашалась с тем, что подобный случай, несомненно, незабываем. Однако она занимала этот пост только последние пять лет, получив его после того, как прежняя аббатиса умерла от потовой лихорадки. Пытаясь разузнать необходимые сведения, она побеседовала с несколькими пожилыми монахинями, уже обитавшими в монастыре в то давнее время. Они хорошо помнили молодого человека по имени Дэвид, у которого было клеймо, описанное леди Маргаритой, но сказали, что он попал к ним уже большим мальчиком, а не младенцем. По странному недосмотру факт его появления не был зафиксирован в книге учета, и потому матушка настоятельница не могла сказать, когда именно он прибыл в монастырь Святой Терезы. Аббатиса выражала сожаление, что больше ничем помочь не может.

Маргарита была разочарована, но не обескуражена. Она с самого начала подозревала, что задача у нее не из легких. Снова сев за стол, она написала еще четыре письма и велела их отвезти в женские монастыри, находящиеся в пределах одного дня пути от Лондонского женского монастыря.

Прошло еще две с лишним недели, пока, наконец, троица посыльных — мужчин из Брюгге, сражавшихся бок о бок с Дэвидом и Оливером в течение многих лет, — вернулась. Они были запыленные, потные, смертельно уставшие, и лошади у них были не те, на которых они покидали стены крепости. Маргарита позволила им лишь опрокинуть по кубку эля, прежде чем призвать к себе старшего.

— У тебя есть ответ для меня? — нетерпеливо спросила она, как только он вошел.

— Да, миледи, четыре. — Он порылся в мешочке, свисавшем с его пояса, но достал оттуда только один, довольно измятый свиток пергамента с крошащейся восковой печатью.

— Что это? — спросила Маргарита, приняв послание.

Оливер, стоящий рядом с ней, шагнул вперед, увидев, что гонец осмелился сердито посмотреть на даму.

— Старые карги в первых трех монастырях дали нам понять, что у них есть дела поважнее, чем следить за каждым брошенным младенцем, оставленным на их пороге. Четвертая сказала то же самое. Когда мы уже собирались уезжать, нас догнала старая монахиня, косая на один глаз. Она сказала, что из одного женского монастыря до другого передаются слухи о том, что кто-то собирает сведения о неком младенце, рожденном много лет назад.

Такого Маргарита не ожидала. Хотя, конечно, должна была. Несомненно, нечто столь необычное, как конкретные вопросы о подкидыше, не могли не вызвать любопытства. Хотя жизнь в стенах женского монастыря была тихой и замкнутой, между монастырями одного ордена была налажена связь.

Она только надеялась на то, что спровоцированный ею интерес не выйдет за пределы узкого религиозного сообщества. Ей не хотелось думать о том, что может случиться, если новость выйдет за пределы государства.

— Эта женщина сообщила вам что-нибудь стоящее? — спросила Маргарита.

Гонец помотал головой, и с его волос во все стороны полетела пыль.

— Больше она ничего не сказала, только сунула мне в руку письмо и убежала так быстро, словно за ней гнался сам дьявол.

Пальцы у Маргариты дрожали, когда она сломала печать и развернула письмо, оказавшееся сморщенной пергаментной страницей, вырванной из какого-то религиозного трактата. Написано оно было такими бледными чернилами, что казалось нечитаемым. Но все изменилось, когда Маргарита подошла к окну и подняла письмо к свету.

Слова образовывались как-то необычно, орфография была весьма изобретательной, но смысл был достаточно ясен. Пожилая монахиня, некая сестра Беатриса, подружившаяся с автором письма, когда та была еще послушницей, поведала ей о необычном младенце, которого, возможно, сейчас разыскивают. Сестра Беатриса готова кое-что рассказать, поскольку из-за произошедшего ее мучает совесть. Тот, кто хочет услышать ее рассказ, должен безотлагательно приехать в монастырь, поскольку добрая сестра уже в годах и скоро оставит этот мир.

Маргарита отослала гонца, вручив щедрую награду за услуги и ему, и тем, кто ездил с ним. Когда он ушел, она еще какое-то время стояла, похлопывая пергаментом о ладонь. Впрочем, теперь, когда ей было ясно, что делать, размышлять было не о чем. Она должна туда поехать. Раненая рука уже свободно двигалась — и неудивительно, ведь прошел уже месяц с момента ранения. Иногда рука болела ночью, но Маргарита считала, что справится с поводьями. Гарнизон крепости может без особого ущерба выделить ей несколько вооруженных человек в качестве охраны.

Оливер, разумеется, поедет с ней, как и Астрид, поскольку ни один из них не согласится остаться. Они могут выехать уже завтра, на рассвете.

Дэвиду это бы не понравилось.

Конечно, но ведь Дэвида здесь нет! Если бы он был здесь, если бы он не занимался делами короля, то в поездке вообще не было бы никакой необходимости.

— Оливер, — начала она решительно, поворачиваясь к итальянцу.

— Нет, миледи. Я знаю, вам не терпится побеседовать с этой монахиней, которая передала письмо, но это невозможно.

— Не с ней, а с другой, которая может знать больше. — И она в нескольких фразах поведала ему о содержании письма.

— Ехать туда слишком опасно, миледи. Половина мужчин в стране взяла в руки оружие из-за всех этих дел с претендентами на престол, и вы понятия не имеете, с кем можете встретиться в пути. Если я позволю вам выйти за стены крепости, моя жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Дэвид меня убьет, клянусь вам.

— Позволишь? — своим самым аристократическим тоном переспросила она.

— Прошу прощения, миледи, но…

— Ты не можешь остановить меня. Сейчас я принадлежу сама себе, ведь у меня нет ни отца, ни брата, ни мужа, ни другого мужчины, который мог бы отдавать мне приказы. — Как приятно ей было произносить эти слова! У нее словно камень с души упал — камень, образовавшийся за целую жизнь ожиданий, запретов и подчинения диктату других. Что бы ни случилось дальше, она больше никогда не станет слепо исполнять желания мужчины.

— Но, леди Маргарита, только подумайте, в какое положение вы меня ставите! — простонал Оливер.

Подошла Астрид и встала рядом с Маргаритой. Она посмотрела, задрав голову, на свою хозяйку, и в ее глазах светилось понимание. Покосившись на Оливера, карлица заговорила своим писклявым голоском:

— Леди Маргарита может тебе посочувствовать, пустоголовый остолоп, но перед ней стоит очень важная задача. Она хочет заняться собственными делами, не имеющими ничего общего с делами мужчин.

— Король будет недоволен.

— Если уж на то пошло, мы тоже не очень-то им довольны, — решительно тряхнув головой, заявила Астрид. — Что он сделал, кроме как использовал нас в своих собственных целях? Давай, подсуетись, подготовь все, иначе мы с госпожой отправимся в путь без тебя.

Оливер увещевал, угрожал и даже рвал на голове волосы — и все зря. Собственно, всем было ясно, чем все закончится.

В изнурительное путешествие отправились на рассвете. Они сразу взяли темп, привычный для воинов, так что получилась не неспешная прогулка по сельским дорогам, а бешеная скачка, в результате которой они попали из северо-западной Англии, где в основном поддерживали Йорков, на юго-восток. Их путь был отмечен немалыми расходами и бесчисленными проклятиями. Частая смена лошадей, холодная пища и грубые скамьи у камина, служившие кроватями, — таков был их удел. К концу третьего дня Маргарита была вынуждена подвесить руку на перевязь, но, несмотря на это, при каждом новом ударе копыт о землю ее пронзала боль от кончиков пальцев раненой руки до позвоночника. Она уже была готова признать, что усилия оказались для нее чрезмерными, когда они, наконец, добрались до женского монастыря, где обитала сестра Беатриса.

Это был сонный анклав, здесь мирно паслись овцы, ревели коровы, а стены, построенные много веков назад для защиты от викингов, окружали кучку домиков, не отличавшихся ни красотой, ни комфортом. Здесь находилась норманнская церковь, чьи образовывающие квадрат стены возвышались в одном конце территории монастыря; длинные дормитории, построенные в виде четырехугольника, на одном из углов которого располагалась крытая галерея, где выращивали, помимо прочего, и целебные травы; несколько вспомогательных зданий, сооруженных здесь за прошедшие столетия для хозяйственных целей. На близлежащем болоте произрастал тростник, которым крыли двускатные крыши, и множество растений, помогающих поддерживать силы.

Матушка настоятельница оказалась дамой чрезвычайно практичной. Услышав, что гости желают побеседовать с одной пожилой монахиней, она очень быстро это устроила, не выказывая особого любопытства. Возможно, этому способствовало заявление Маргариты о том, что они якобы прибыли по «королевскому поручению», но, возможно, и то, что аббатиса была слишком занята, чтобы интересоваться воспоминаниями на смертном одре.

Маргариту вместе с Оливером и Астрид провели в квадратную келью. Она оказалась более просторной, чем обычно, но без каких-либо излишеств, если не считать таковыми аналой в углу и окно, выходившее в сад, где пчелы гудели в цветущих травах. Их сладкий и насыщенный аромат проникал в помещение, где умирала старая женщина, к которой приехала Маргарита со своими спутниками. Что ее ждало в ближайшем будущем, было ясно: в келье ощущались запахи старости и болезни, которые не мог перебить даже аромат цветов.

Женщина на кровати перебирала в скрюченных пальцах четки, словно в непрерывной молитве. У нее было приятное лицо с тонкой, хрупкой кожей, не имевшей морщин, за исключением складок с обеих сторон рта, возникших, очевидно, из-за необходимости терпеть сильную боль. Глаза глубоко запали и помутнели от старости. Сначала она раз волновалась и даже испугалась, но, узнав о цели их визита, успокоилась.

— Благодарение Богу, вы приехали! — произнесла она еле слышным шепотом. — Боль в боку становится нестерпимой, и скоро Господь заберет меня отсюда. Но теперь, поскольку вы здесь, я могу упокоиться с миром, зная, что правосудие восторжествует.

— Правосудие? — переспросила Маргарита, подступая ближе в кровати. Оливер и Астрид последовали ее примеру.

— Я долго ждала, так долго, что уже оставила надежду. Столько смертей, столько горя, и все зря. Я молилась, не останавливаясь…

— Правосудие — для чего? — Страх, что женщина просто бредит, что она ничего ценного не сможет сообщить, поскольку не понимает, что говорит, походил на тлеющий уголек в груди Маргариты.

— Для кого, вы хотите сказать. Для бедной леди Элеоноры, которая не заслуживала такого отношения, такого предательства. Отец Иосиф сказал, что на ней лежит грех прелюбодеяния, что именно по этой причине она пришла разродиться к нам. Я настолько осмелела, что спросила: как такое может быть, ведь у нее есть свидетельство о браке, а значит, этот брак благословлен церковью. Да и мужчина, от которого она понесла, был королем, а ему никакая женщина не посмеет отказать.

— Королем? Вы хотите сказать…

— Эдуард IV, вот кто это был, хотя он уже мертв, мертв много-много лет. Да и милая леди Элеонора тоже. Знаете, ее потом отослали прочь. Я слышала, ее отправили в женский монастырь в Норидже. Ах да, еще я слышала, что она умерла там от горя. — Невидящий взгляд пожилой монахини устремился к окну, а ее бледные, бескровные пальцы по-прежнему перебирали черные бусины, словно семена цветов. Тихие щелчки в убаюкивающей тишине походили на музыку. — Я иногда спрашиваю себя: а не помогли ли ей уйти из жизни?

— Вы хотите сказать, из-за брака? — Маргарита медленно и глубоко вздохнула, а за ее спиной Оливер и Астрид обменялись мрачным взглядом.

— И свидетельства о браке, да. Бедный агнец, суженый, склонил ее к неосмотрительному поступку, и в результате он бросил ее из-за страсти к этой женщине, Вудвилл. Тайным он был, его брак с той ведьмой, поскольку Эдуард боялся, что леди Элеонора громко возропщет. Как будто она хоть когда-то роптала. Она была слишком горда, понимаете ли. Даже если бы ее родных король не удостоил своей милостью за то, чтобы они позаботились о ее исчезновении, она бы молчала.

Астрид, стоявшая рядом с Маргаритой, смотрела на хозяйку, широко раскрыв глаза. Она, несомненно, помнила, при каких обстоятельствах Ричард III стал королем. Он тогда использовал эту историю для того, чтобы убедить парламент объявить детей Эдуарда от Елизаветы Вудвилл незаконнорожденными. Это был его первый шаг на пути к престолу, который он хотел отобрать у брата. Немногим позже его юных племянников, сыновей Эдуарда, видели играющими у ворот Тауэра, и с того момента об их судьбе ничего не известно.

Совершенно в духе предшествующих событий, леди Элеонора Батлер очень вовремя умерла в стенах женского монастыря. Но последнее событие не имело отношения к причине визита Маргариты.

— А ребенок? — спросила она, немного повышая голос, чтобы вернуть мысли монахини из прошлого в настоящее. — Это был мальчик? И если так, что с ним случилось?

— Мальчик, да, и такой красивый: мягкие золотистые локоны, синие глаза… Я присутствовала при его рождении. Я помогла ему прийти в этот мир, помогла сделать свой первый вдох, хотя и сомневаюсь, что это было благодеянием.

Лоб Маргариты перерезала морщина.

— Почему вы так считаете? — спросила она.

— Что? Ах, понимаете, его отец был там и видел, что родился сын. Он назвал его Эдуардом в честь самого себя. Затем он забрал мальчика и приказал поставить ему клеймо. Как же милое, невинное дитя плакало при этом, слушать его крики было ужасной мукой. Да и как ему не плакать, если, придя в этот мир, он сразу же испытал такую боль? И ведь этот ужасный ожог ему сделал его собственный отец, исключительно чтобы прославить себя.

Оливер шепотом выругался. Астрид зажала себе ладонью рот, пытаясь сдержать крик, а возможно, ее тошнило.

У Маргариты заболело сердце, когда она представила, как в кожу маленького Дэвида впечатывают раскаленное клеймо. Вместе с тем ее охватило лихорадочное возбуждение. Знак, поставленный по приказу короля Плантагенета. Она поступила правильно, пойдя по оставленному им следу. Она поступила правильно, приехав сюда.

— Это сделал Эдуард? — спросила она, с трудом ворочая языком. — Но почему? Почему?

Бусинки четок защелкали быстрее, свидетельствуя о волнении старушки.

— Ребенок был его сыном, понимаете? К тому времени Эдуард уже женился на Вудвилл, но она еще не понесла от него. Он хотел заклеймить сына, чтобы иметь возможность найти его потом, если бы у него не родилось других сыновей. Высокомерный, эгоистичный человек! Так использовать ребенка… Ему воздалось по заслугам: его сыновья, рожденные Елизаветой Вудвилл, ненадолго его пережили.

— Вы хотите сказать… Вы сейчас о принцах в Тауэре?

— А разве о них не думают все те, кто пережил эти ужасные времена? Жаль этих мальчиков, их жизни оборвались по такой низменной причине. — Слезы заблестели в добрых глазах старой монахини, потекли по ее щекам. — Что детям корона? Им нужно было позволить смеяться и беззаботно играть. Но нет! Сам факт их рождения сделал их пешками в чужой игре, их сгубили амбиции другого короля.

— А заклейменный младенец, что случилось с ним? — В ожидании ответа Маргарита затаила дыхание. Столь многое зависело от него, столь многое!

Лицо старушки скривилось, ее голова заметалась по подушке.

— Ах, бедный малыш! Через несколько лет его отослали прочь, но я не знаю куда. Говорят, в какое-то место недалеко от королевского дворца, откуда в случае необходимости его можно было быстро забрать и предъявить народу.

Женский монастырь, где Бресфорд обнаружил Дэвида, был в двух шагах от задних ворот Вестминстерского дворца. И правда, очень близко и чрезвычайно удобно.

Не успела Маргарита понять это, как Астрид дернула ее за рукав, вынудив наклониться, и горячо зашептала хозяйке на ухо.

Маргарита кивнула и снова выпрямилась, опустив сплетенные руки перед собой.

— Возможно, вы лечили упомянутый вами ожог, пока он не зажил? Вы видели, где он находится и как выглядит, его размер и форму?

Сестра Беатриса еще сильнее разволновалась.

— Был он размером с мою ладонь, и такой большой на крошечном плечике, чудовищно багровый на нежной коже. Как выглядел? Какой-то еретический символ: несколько колец, а внизу прямая полоска — как детский рисунок цветка. Я едва могла смотреть на эту печать дьявола. Кроме того, малыш успокаивался, лишь когда я брала его на руки и ходила туда-сюда.

— Dio! — ахнул Оливер. — Ах, Dio!

Маргарите очень хотелось так же ахнуть. Клеймо, только что описанное монахиней, в точности соответствовало клейму на плече Дэвида. Когда-то оно, возможно, было большим, но Дэвид вырос, и теперь оно занимало значительно меньше места. Однако рисунок с течением времени не изменился, он остался в точности таким же, каким был изначально.

Это также означало, что он не был Эдуардом V, которого все считали умершим в Тауэре. Он никогда не был тем исчезнувшим юным наследником.

Нет, все куда лучше! Если сыновья Эдуарда IV от Елизаветы Вудвилл были незаконнорожденными, как заявил его брат Ричард III, то в законности его брака с леди Элеонорой Тэлбот Батлер никаких сомнений не возникало. Ребенок от этого брака являлся единственным законным наследником Эдуарда. Таким образом, Дэвид был единственным законным наследником английского престола.

Маргарита откашлялась, пытаясь избавиться от кома в горле.

— Я рада, так рада, что сына Эдуарда утешали, когда он плакал!

Затуманенные глаза старой монахини снова заполнились слезами.

— Такой сладкий малыш, такой сладкий, — запинаясь, сказала она, а ее пальцы лихорадочно перебирали четки. — Я часто думала о том, что с ним случилось, выжил ли он, где он теперь. Если он жив, то стал уже совсем взрослым мужчиной и мог быть королем. Моя совесть часто грызет меня за то, что я ничего не сделала, когда его отец умер. Я должна была, я знаю, что должна была.

— Если бы Ричард III узнал о мальчике, то он, возможно, устранил бы его, как устранил других, — попыталась успокоить ее Маргарита.

Голова монахини снова заметалась по подушке.

— Я тоже себе так говорю, но ой ли? Сел ли он на трон из-за своих амбиций или потому, что считал себя вправе? Уже слишком поздно пытаться это узнать, слишком поздно.

Я допустила, чтобы этого милого ребенка спрятали и забыли. Эдуард IV умер, и его сыновья тоже умерли, вот и все. У малыша отняли его неотъемлемое право, а все потому, что я молчала.

— Если бы вы заговорили, то вас, возможно, тут же заставили бы замолчать.

— Да, и таким образом я позволила страху превратить меня в трусиху. А сейчас мне все равно — я умираю. Мы не должны жить в страхе перед смертью, ведь есть вещи намного хуже ее.

Что на это можно было сказать? Маргарита ничего не могла предложить старушке в утешение, кроме правды.

— Возможно, это не имеет никакого значения, — сказала она и, положив ладонь на пальцы, щелкающие бусинами четок, легонько сжала их. — Возможно, он не захотел бы стать королем.

Губы женщины дрогнули, и она слабо улыбнулась.

— Какой мужчина отказался бы от такого? Кто же откажется от короны, если все, что ему нужно сделать, — просто протянуть руку? Нет, нет, это я во всем виновата. Младенец был хорошим, милым мальчиком, но, возможно, оказался слишком слаб и не выжил. Но ему все равно нужно было дать шанс. Да, нужно было. — Она опустила веки, словно настолько утомилась, что ей трудно было держать глаза открытыми. — Я исповедалась в своем грехе и понесла за него епитимию. Он все еще камнем лежит на моей душе, но я готова к встрече с Создателем. Остальное я должна оставить вам.

Стоя у ложа монахини, Маргарита внезапно осознала, какая колоссальная ответственность легла на нее теперь, когда она все узнала. Люди умирали из-за подобного знания, их убивали в сражениях, они гибли под топором палача или их тихо душили среди ночи. Если бы правда всплыла сразу после смерти Эдуарда, то Дэвид, вполне возможно, оказался бы одной из жертв, как она и говорила.

Он все еще мог оказаться среди них.

Как он поступит, когда она сообщит ему все, что узнала здесь? Отмахнется ли он от ее слов, продолжит ли выполнять обязательства в соответствии с его договоренностью с Генрихом? Или использует силы, собирающиеся под его знамена уже сейчас, чтобы пойти против человека, узурпировавшего корону, которая по справедливости должна принадлежать ему?

Большинство мужчин выбрало бы последний вариант. И кто их осудит, если на кону целое королевство, власть и богатство?

Генрих Тюдор получил корону благодаря победе в битве при Босворте. Он рискнул всем, включая собственную жизнь, и не отдаст корону без борьбы. С его точки зрения, как короля из рода Ланкастеров, Эдуард IV был узурпатором, похитившим корону у его дяди Генриха VI. Кем являлся или мог являться сын Эдуарда, не имело значения, поскольку, по мнению Генриха, никакого права стать во главе страны у него не было. Вот какие рассуждения лежали за ужасными сражениями войны Алой и Белой розы, и рассуждения эти не поменялись.

Так как поступит Генрих, если внезапно узнает, что Дэвид — законный король из рода Плантагенетов? Откажется ли он от своего плана, в котором Дэвиду отведена роль ложного претендента на престол, позволит ли ему покинуть страну? Или просто отдаст приказ убить его и тем самым задавит угрозу в зародыше?

Что она натворила! Милостивый Боже, что она натворила!

Генрих — не единственный, кто должен будет сделать выбор между жизнью и смертью. Она тоже должна решить, как ей теперь поступить, решить немедленно.

Должна ли она сообщить Дэвиду о том, что узнала, и позволить ему самому решать, что делать? Или она должна забыть о том, что она вообще была в этом монастыре, и навсегда сохранить тайну его рождения?

Хранить ли ей верность Генриху VII, так много добра сделавшему для нее и ее сестер, открыть ли ему эти сведения, чтобы он мог действовать, как сочтет нужным? Или остаться верной Дэвиду, зная, что потеряет его, если он станет королем, ведь его закружит вихрь королевских обязанностей, и среди них — обязанность заключить династический брак с иностранной принцессой?

Какие решения ей предстоит принять! И каждое из них будет более ужасным, чем предыдущее!

Именно в келье старой умирающей монахини Маргарита поняла, что любит Дэвида больше жизни. Поняла, потому что самым сильным ее желанием было позволить этой горькой чаше минуть ее, то есть не делать вообще никакого выбора. Она страстно хотела, чтобы все было по-прежнему, чтобы она испытала счастье быть подле него в том качестве, какое позволит ей честь. Если его превращение в короля означает, что она никогда не сможет снова ощутить его поцелуй, растаять в его объятиях, видеть, как он улыбается, — то пусть лучше он останется обычным человеком.

— Миледи! Леди Маргарита!

Дрожь сотрясла ее тело, когда она стряхнула с себя видение холодного серого пейзажа, который нарисовало ей сердце. Она повернулась к Оливеру и вопросительно подняла бровь.

— Старуха уснула. Что будем делать теперь?

Надо возвращаться, — сказала она, — обратно в крепость.

— А когда вернемся?

— Идиот! — со слезами на глазах буркнула Астрид. — Откуда ей знать ответ на твой вопрос? А если и знает, как она может его произнести?

«А действительно, как?» — спросила себя Маргарита. Но впереди лежал долгий обратный путь, так что у нее будет время принять решение.

Маргариты в крепости не оказалось. Ее не было там уже много дней.

Дэвид, узнав новости от капитана, которого оставил главным в крепости, почувствовал, как леденеет кровь в его венах.

Леди Маргарита покинула крепость в сопровождении вооруженных всадников чуть менее двух недель назад. Никто не знал, куда она направилась. Никто не мог сказать, когда она вернется.

Никто не знал, намеревалась ли она вообще возвращаться.

Дэвид стоял в большом зале, а перед ним вытянулся бледный начальник гарнизона. Рыцарь нарочито медленно снял латные рукавицы и бросил их на стол, пытаясь сдержать охвативший его гнев. С трудом расцепив зубы, он задал вопрос, который беспокоил его больше всего:

— Кто с ней поехал?

— Ее служанка, ваш оруженосец и эскорт из шести тяжеловооруженных всадников.

— Только шестеро.

— Да, сэр.

Капитан, державшийся настороженно, закрыл рот, решив, что лучше больше ничего не говорить. И поступил совершенно правильно: в противном случае Дэвид вполне мог снести ему голову. То, что Оливер сопровождает Маргариту, должно было его успокоить, но итальянский оруженосец питал слабость и к самой даме, и к ее крошке служанке. На него можно было положиться в том смысле, что в случае необходимости он отдаст за них жизнь, но он также будет покорным рабом в любой безумной затее Маргариты.

— Больше ничего нового? — настаивал Дэвид. — От короля никто не приезжал с требованием отправить ее в Лондон? Никто не приезжал из Бресфорда?

— Ничего, сэр Дэвид.

— Она не принимала благородных посетителей? — Он сдвинул брови, внезапно встревожившись. — Сын лорда Галливела не появлялся?

— Никак нет, сэр.

Дэвид вполголоса выругался и бросился было к выходу, но, сделав пару шагов, остановился и резко развернулся.

— Что происходило в мое отсутствие?

— Простите, сэр?

— Чем моя леди… то есть, леди Маргарита занималась до того, как уехала? Она была больна? Она вышивала, гуляла на свежем воздухе, каталась верхом? Что она делала?

— Главным образом она писала письма, сэр, и отправляла их с гонцами.

От недоброго предчувствия волосы у него на затылке встали дыбом.

— Она получила ответы на свои послания?

— Да, сэр, один или два.

Наконец капитан понял, чего от него хотят, и вывалил на Дэвида все, что знал: кто был гонцом, что этот человек рассказал в большом зале о том, где он был и кого видел. Сердце Дэвида перестало отчаянно колотиться, когда он начал понимать, чем занималась Маргарита, но его гнев только разгорелся.

Он слишком долго отсутствовал. Подозревая, что это может случиться, он принял, какие мог, меры, чтобы не произошло чего-то подобного. Но меры оказались недостаточными.

Распоряжения насчет леди Маргариты, которые он дал Оливеру, заключались в том, что ей следует оставаться в крепости или, по крайней мере, не удаляться от нее. Маргарита проигнорировала его приказ. Сознательно нарушив его требования, выдвинутые ради ее же безопасности, она пошла на риск.

Святые небеса, какой демон вселился в нее и убедил ехать? Когда он уезжал, она все еще была слишком слаба для верховой езды. Зажила ли ее рана, пока он отсутствовал? Если нет, она могла воспалиться в дороге из-за грязи. Что, если она потеряла руку? Что, если она умерла?

Господь всемогущий!

В пути с ней могло случиться все что угодно, особенно сейчас, когда по дорогам передвигаются группы вооруженных мужчин: одни спешат присоединиться к Йорку, другие — к Ланкастеру, а третьих и вовсе не заботит никто и ничто, кроме их личной выгоды и удовольствия. Это уже могло случиться, и он не в состоянии что-либо предпринять. Возможно, она лежит где-то, избитая и изнасилованная. Или она уже мертва, и вороны выклевывают ее прекрасные карие глаза.

У Дэвида запекло под ложечкой. Он помотал головой, пытаясь выбросить оттуда страшные образы. Желание увидеть ее, прикоснуться к ней, обнять ее было таким болезненным, отчаянным, нестерпимым, что ему впору было обеспокоиться своим душевным здоровьем.

— Передай всем мой приказ: седлать коней! — хрипло и решительно произнес он.

— Простите, сэр?

В голосе капитана звучало сомнение. Люди Дэвида много дней не слезали с седел, не одну неделю собирая последователей новоявленного Эдуарда V, а вернее, Генриха. Они устали и проголодались, на зубах у них скрипела дорожная пыль, они пропахли лошадиным потом, дымом походных костров, запахом кислого эля, плохой пищи, а обувь и нижнее белье уже давным-давно нуждались в проветривании. Все до одного они мечтали о бадье с горячей водой, горячем обеде и возможности поспать от заката до рассвета.

Дэвиду хотелось того же, но также — чтобы рядом с ним была Маргарита.

Ничьи другие желания не имели значения.

— Ты меня слышал. — Он подхватил рукавицы и стал снова их натягивать. — Мы едем!

Не прошло и двух часов, как они отъехали от крепости, когда впереди показалось облако пыли.

Забравшись на вершину холма, с которого открывался вид на болота и долины, они увидели, что облако движется над извилистым трактом. Под ним виднелись фигуры всадников, скачущих во весь опор, а позади них — преследующий их отряд, в два раза превышающий их численностью. Вторая группа всадников сверкала доспехами и щетинилась копьями.

Дэвид остановился, за ним замерли и его воины. Он прищурился, вглядываясь во всадников, которые пытались оторваться от преследователей. Они слишком низко пригнулись к шеям лошадей, чтобы можно было что-то сказать наверняка, но Дэвиду показалось, что по крайней мере один сидит в дамском седле.

Стоявший рядом с ним человек коснулся его руки, не отрывая взгляда от головы кавалькады.

— Ваш вымпел, сэр.

Его вымпел?

Дэвид, разумеется, ездил под своим вымпелом — на синем фоне круг из листьев, символизирующий корону. Под этим вымпелом ездили он сам и его люди, и больше никто.

Никто, кроме разве что…

Дэвид громко отдал приказ, хотя что именно выкрикнул, сказать не смог бы. Он послал коня в галоп, с грохотом спускаясь с холма, умоляя коня вложить в рывок все свои силы. Его люди, лязгая доспехами и извергая проклятия, бросились за ним.

Его сердце отчаянно колотилось о ребра. Кожа под кольчугой пылала огнем. Он слышал резкий свист, вырывавшийся у него из груди при каждом выдохе, чувствовал невыносимую сухость в горле. От пыли и ветра, бьющего в лицо, у него слезились глаза, и он в конце концов почти ослеп. И хотя он знал, что расстояние между той маленькой группой и его отрядом быстро сокращается, ему казалось, что все вокруг замедлилось, что деревья, и обломки скал, и покрытые папоротником склоны уходят назад со скоростью хромого старика.

Каждый лист, каждый камень и каждый цветок он видел поразительно четко. Он замечал все препятствия и избегал их походя, почти бессознательно. Все его внимание сосредоточилось на леди, его леди, леди Маргарите, которая мчалась к нему с мрачной решимостью на лице и развевающимся покрывалом за спиной. Его леди, которая ехала под его вымпелом.

Еще один четкий приказ — и его отряд разделился надвое. Всадники скакали в два ряда — по левому краю тракта и по правому. Приближающаяся группа из девяти наездников, включая двух женщин, не замедлила темпа. Они мчались вперед: лица раскраснелись, губы сжаты в тонкую линию. Их лошади скакали из последних сил: белки глаз обнажились, с узды слетают хлопья пены. Они покрывали разделяющее их расстояние, все приближаясь, приближаясь, приближаясь.

И вот они уже скачут между двумя рядами воинов Дэвида: тела вытянуты в струну, из-под копыт лошадей летит грязь. Дэвид мельком увидел бледное лицо Маргариты, ее хлопающее на ветру покрывало, запыленное усатое лицо Оливера, лицо Астрид, искаженное страхом и гневом. Всадники помчались дальше.

Его люди сомкнули ряды. Маргарита и ее эскорт скакали вперед не замедляя хода, направляясь к крепости с такой скоростью, словно их преследовал сам дьявол.

Так и будет, и очень скоро. Дэвид выругался. Он лично станет наступать им на пятки.

— Стоять! — прокричал он, вскидывая руку.

Его люди заворчали, натягивая поводья, и загремели доспехами, резко останавливаясь позади него. Дэвид развернул своего боевого коня поперек дороги и достал меч. Поерзал в седле и, помрачнев, замер в ожидании. Хорошая стычка как нельзя лучше подходила под его настроение. Он нуждался в ней, хотел ее, умолял ниспослать ее.

Но не сложилось.

Приближавшиеся всадники придержали лошадей. Прозвучал приглушенный расстоянием приказ. Отряд резко развернулся и поскакал назад, туда, откуда явился.

Желание преследовать их полыхало в груди Дэвида. Ему так хотелось узнать, кто послал их в погоню, чего они хотели от леди Маргариты. Вместе с тем ему нужно было избавиться от гнева, который пульсировал в его голове, нужно было выплеснуть гнев на врага, способного сражаться, способного отвечать ударом на удар.

Он не мог преследовать их, поскольку его людей было не больше, чем противника. Если он потерпит поражение, если его убьют или возьмут в плен, преследователи могут отправиться дальше по тракту и захватить Маргариту Риск был слишком велик.

Дэвид поджал губы. Он резко развернул своего коня и поскакал к крепости, а его люди, сломав ряды, двинулись за ним.

Маргарита ждала его в большом зале. Он восхищался ее мужеством, но проклинал отсутствие здравого смысла. Было бы намного лучше, если бы она удалилась в хозяйские покои, сбросила одежду и ждала его, обнаженная, в постели. По крайней мере, это могло бы преобразовать его гнев в другую энергию. Когда же он увидел ее, утомленную скачкой, покрытую дорожной пылью, с шестью воинами за спиной, выполнявшими функции охранников, его гнев только сильнее разгорелся.

— Моя леди, — сказал он, идя к ней и на ходу сбрасывая плащ и шлем, тут же подхваченные слугой. — Как любезно с вашей стороны воссоединиться с нами! Конечно, вы привели с собой почти половину армии Уорбека, но что из того? Небольшая стычка перед ужином, несомненно, позволила бы нам нагулять аппетит.

Ее губы уже изогнулись в радостной улыбке, которая мгновенно увяла от резкого тона Дэвида. Маргарита гордо вздернула подбородок. Шок и негодование прогнали теплоту из ее глаз.

— Армия Уорбека? Так вот кто это был!

На мгновение Дэвиду стало жаль ее, жаль, что исчезла улыбка. Что ж, ничего не поделаешь! Она должна понять, что было поставлено на карту.

— И вы не остановились, чтобы познакомиться с ними? Мудро! Но я сомневаюсь, что вам понравилась бы их манера знакомиться с дамой. Пожалуй, они чересчур грубы для вас. Но вас это могло бы ожидать, поскольку вы не делаете то, что вам велят.

Она снова вздернула подбородок, а в глубине ее карих глаз вспыхнуло золотое пламя.

— Велит — кто, сэр? Я вам не подчиняюсь. Но, впрочем, это неважно. Я хотела выразить вам благодарность за столь своевременное возвращение. Я рада, что вам не пришлось прорываться с боем после нашего спасения.

— В благодарности не возникло бы нужды, если бы вы остались там, где вам и место, — резко, осуждающим тоном заявил он. — Это не игры, леди Маргарита! Это — кровавая война, здесь пощады не просят и здесь не щадят. Мужчины, пытавшиеся нагнать вас, не собирались целовать вам кончики пальцев. Они бы, не моргнув глазом, сбросили вас в канаву и оставили там лежать, истекающую кровью, с переломанными конечностями. Если вам не хватает разума понять это, вам нужен человек, которому вы будете подчиняться.

Астрид, до сих пор временами выглядывавшая из-за плаща хозяйки, нахмурилась и вышла вперед.

— Вы забываетесь, сэр Дэвид! Миледи утомлена, поскольку она долго находилась в пути, занимаясь вашими делами…

Оливер ахнул, тоже вышел вперед и закрыл Астрид собой.

— Астрид, моя милая коротышка, довольно! Неужели ты не видишь, что только усугубляешь ситуацию, что он вне себя из-за всех тех ужасов, которые могли случиться с ней?

Слова друга и оруженосца предназначались и ему тоже, и Дэвид это понял, но он уже не мог остановиться. Только он обрушил свой гнев на итальянца.

— Как ты мог позволить ей покинуть крепость? — в ярости прорычал Дэвид. — Или, если уж ты не мог остановить эту упрямицу, почему ты не сообщил мне через посланца, что она решила предпринять и куда направляется, чтобы я сам остановил ее?

Оливер безрадостно рассмеялся.

— Попробовали бы вы остановить ее!

— Оливер всячески пытался отговорить меня, — вмешалась Маргарита в их перепалку. — Не думаю, что это было необходимо, поскольку я вполне вменяемая. Просто есть нечто весьма важное.

— Да неужели? — неожиданно мягко спросил Дэвид. — И что же это, позвольте спросить?

Она не отвела глаз, пронзая его гордым, как у принцессы, взглядом, но более холодным и презрительным.

— Я смогу обсудить это с вами, когда увижу, что к вам вернулось благоразумие, — заявила она, и в голосе ее звенела закаленная сталь. — А пока позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Маргарита отвернулась. Она царским жестом отпустила его и явно намеревалась оставить стоять, как слугу, которым он и был в доме ее зятя. Она не хотела понять, что он уже совсем не тот паренек, не хотела признать, что он многого добился с тех пор, как они резвились вместе. Не задумываясь, он схватил ее за локоть и развернул к себе лицом.

Мучительный крик сорвался с ее губ, и она упала ему на грудь — воплощенная слабость и грация. Ужас от того, что он натворил — он тут же понял, что его твердые, мозолистые пальцы сжали ее раненую руку, — лишил его обычной сообразительности. Он резко отпустил ее, словно коснувшись открытого пламени. И не успел он опомниться и подхватить ее, как она уже лежала у его ног, опустившись в жуткой пародии на реверанс на колени, в луже плаща и юбок.

— Боже, Маргарита, нет! — прошептал он.

Астрид пронзительно закричала и стала бить его по бедру своими крошечными кулачками. Дэвид почти не чувствовал ударов. Не замечал он и свирепых взглядов, направленных на него во внезапно повисшей тишине. В потаенных, темных уголках сознания он ощутил стыд, но он обратил на него не больше внимания, чем на все остальное.

Согнувшись под грузом отчаяния, он завел одну руку за спину Маргариты, второй подхватил ее под колени, поднял и прижал к себе. Ее голова упала ему на грудь, и на краткое мгновение он прижался колючей щекой к ее лбу. Затем развернулся и быстро направился к лестнице, ведущей наверх, в хозяйские покои.

У него за спиной кто-то вполголоса произнес сальную шутку. Другой заржал. Дэвид резко развернулся и прорычал капитану охраны приказ, мгновенно стерший подлые улыбки со многих лиц.

Тишина приобрела иной тембр: теперь в ней ощущался страх, на котором основывалось уважение этих мужчин. Дэвид снова развернулся и поднялся по каменной лестнице, шагая тяжело и уверенно. Он не остановился, пока не добрался до хозяйских покоев и не закрыл за собой дверь.

И замер в нерешительности посреди комнаты. На самом деле у него не было выбора, как поступить, куда положить Маргариту.

Он не хотел этого делать. Она так удобно лежала у него на руках, так доверчиво прижималась к его груди, однако в ней по-прежнему чувствовалась врожденная сила, означавшая, что она ему пара — во всех смыслах, которые имели значение. Она всегда была его парой, еще в те дни, когда только-только вышла из детского возраста, и сейчас это ощущение лишь усилилось. Она была его подругой, родственной душой, а он, возможно, потерял ее.

В нем мгновенно проснулось дикое, необузданное желание, заставившее мускулы сжаться с такой силой, что их свело судорогой и на ощупь они стали тверже железа, а чресла так напряглись, что у Дэвида перехватило дыхание. Ее жаждала каждая частичка его души, его несчастное сердце каждым своим безумным глухим ударом.

— Поставьте меня, — велела она.

Ее голос был ровным, но Дэвид чувствовал, что ее сотрясает дрожь. Не сразу он осознал: дрожала Маргарита не от неудовлетворенного желания, страха или слабости, а от гнева, столь же грозного, как и его собственный еще несколько минут назад.

Он колебался не больше мгновения, прежде чем подойти к кровати. С величайшей осторожностью он положил Маргариту на одеяло и тут же отошел. Покорность судьбе и одновременно упрямство слышались в его голосе, когда он заговорил.

— Я не хотел причинять вам боль.

— Но причинили. — Она села, отползла к спинке кровати, оперлась на нее плечами. — Вы также унизили меня, обращаясь со мной так, словно мне не хватает мозгов и здравого смысла, чтобы правильно использовать их. Вы действительно считаете, что я не в состоянии представить, что могло произойти на дороге? Неужели вы не можете понять: точно так же, как вы уехали с определенной целью, именно важная причина заставила меня совершить эту поездку?

Она говорила так тихо, что это еще больше встревожило его. Он предпочел бы, чтобы она кричала на него, проклинала, бросила в него чем-то. Но он уловил в ее голосе и презрение и тут же недобро прищурился:

— И что же это за причина?

— Мне стало известно местонахождение женщины, которая присутствовала при вашем появлении на свет, женщины, которая знала вашу мать. Да и вашего отца тоже.

Дэвид замер — его охватило плохое предчувствие. Пытаясь не дать ей сообщить сведения, которые могли ему не понравиться, он сказал первое, что пришло в голову:

— С этой целью вы рассылали письма?

— А зачем еще? Или вы думали, что я готова предать вас? Или, возможно, вы считали, что я писала своей портнихе и торговцу шелком, прося их пополнить мой гардероб, словно какая-то придворная кокетка? Черт возьми, Дэвид, вы что, вообще меня не знаете?

При других обстоятельствах ругательство в ее устах, возможно, и позабавило бы его. Но сейчас он был не в том настроении.

— Откуда мне было знать, что именно вы задумали, если мне вы ничего не говорили об этом? Неужели вам ни разу за то время, пока вы рассылали гонцов по всей Англии, не пришло в голову отправить весточку и мне?

В ее глазах сверкнул гнев.

— Зачем? Чтобы в результате вы отдали приказ, запрещающий вашим людям выполнять мои распоряжения? Запретили бы мне покидать территорию крепости? Ну уж нет!

Чтобы поступать так или иначе, руководство мужчины мне не нужно. Как и его разрешение.

— Неужели вы не принимаете в расчет тот факт, что я несу ответственность за вас, за вашу жизнь? Что Генрих потребует от меня объяснений, если вас убьют в то время, когда вы находились под моей защитой?

— Под вашей защитой? О какой защите вы говорите? Ведь вас не было здесь, и я понятия не имела, когда вы возвратитесь. Вы могли умереть, и я бы об этом не узнала, вас могли убить, захватить в плен и казнить, замучить, искалечить, оставить умирать от голода в какой-нибудь яме в темнице.

Дэвид растерянно заморгал, мысленно признавая справедливость ее слов и то, что она, возможно, боялась за него точно так же, как он боялся за нее. Однако он не собирался оставлять все, как есть.

— Вам не следовало так торопиться туда, где вы обнаружили эту женщину, если вы были именно там. Вы могли бы дождаться моего возвращения.

— А вы бы поехали туда? Или вы отложили бы эту поездку до той поры, пока не будет подавлено восстание Уорбека? Разве не важно было узнать, что может сообщить эта монахиня? И это оказалось действительно важно, Дэвид. Очень важно.

— Вы о чем? Я говорил вам прежде и говорю вам опять: я не Эдуард V. Что бы я ни заявлял, уходя от Генриха, в моих жилах нет ни одной капли королевской крови.

— О, есть, и еще сколько! — мягко, но убежденно возразила она. — Да, есть.

Он недоуменно смотрел на нее, а покалывание в затылке переместилось на клеймо на плече, где возникло пульсирование в такт биению сердца. Он испытывал невыносимую боль, и чтобы она отпустила его, должно было оказаться правдой то, что он законнорожденный Плантагенет, а не брошенный бастард, побочный результат минутной королевской прихоти. Боль не имела никакого отношения к коронам или престолам: речь шла о знании, кто он такой и где его место.

— Это невозможно, — произнес он негромко, поскольку ком в горле мешал ему говорить.

— Возможно.

И она все ему рассказала. Она описала женский монастырь, келью, старуху и ее бессвязный рассказ. Она поведала об ужасе клеймения беспомощного младенца, о том, как от него избавились, спрятали и в конце концов потеряли.

— Вы же не… — начал он, но замолчал и попробовал начать иначе. — Как можно было упустить из виду нечто настолько важное? Это же был сын короля и наследник престола! Как можно было позволить этому случиться?

— Вас не упустили из виду, — сказала Маргарита. Ее лицо посерьезнело, когда она соскользнула с кровати и подошла к нему. — Скорее ваше появление на свет проигнорировали, как и законную помолвку вашей матери и заключенный между нею и вашим отцом брак, потому что Эдуард, тогда молодой и ветреный, решил, что ему нужна Елизавета Вудвилл, а она отказалась отдаться ему без брака. Он всегда был человеком, которым управляли желания. Но вас держали рядом с престолом, в женском монастыре около Вестминстера, на тот случай, если незаконная королева не родит сына. Если помните, первые три ребенка ее и короля были девочками. Он спрятал вас на тот случай, если у него так и не родятся сыновья, спрятал, но поставил на вас клеймо, как доказательство вашего происхождения. Но затем Вудвилл родила ему Эдуарда и Ричарда, и потому…

— И потому от меня отказались, — отрешенно произнес Дэвид.

— К тому времени леди Элеонора, ваша мать, уже умерла. Удобно, не правда ли? А монахиню, ухаживавшую за ней, когда вы родились, заперли в отдаленном монастыре, рассчитывая, что со временем она обо всем забудет, как это случилось со многими женщинами в тех стенах. Только они забыли, что женщины болтают даже в монастырях, тем самым поддерживая и оживляя память о себе и своей жизни.

— Нет, — заявил Дэвид, упрямо отказываясь верить. — Это, конечно же, ошибка, выдумка старухи, которая уже сама не понимает, где сон, а где явь. Моя мать была, скорее всего, просто очередной женщиной Эдуарда, которую отправили в монастырь, чтобы прикрыть позор.

Маргарита вцепилась в его латы и затрясла его.

— А как же клеймо? Зачем Эдуарду ставить свое клеймо на какого-то бастарда? Это не имеет никакого смысла, если только он не хотел узнать вас, узнать ребенка, названного Эдуардом в честь своего отца, когда настанет время.

— Вы не знаете, что он сделал, ведь все, на что вы можете положиться, — это слово старухи. Клеймо я мог получить в результате несчастного случая, как я уже говорил, и оно вообще никак не связано с Эдуардом IV.

— Вы на него похожи, Дэвид, — сказала она, решительно глядя ему в глаза, словно пытаясь убедить его поверить ей.

И он хотел ей верить. О да! Он никогда и ничего так не хотел. Но эта зарождающаяся в душе вера, какой бы слабой она ни казалась, открывала такие захватывающие возможности и приводила к таким грозным решениям, что у Дэвида голова шла кругом.

Вопрос, который был для него самым важным, состоял в следующем: известна ли эта история еще кому-нибудь, и если да, то считают ли они ее правдивой? Не в этом ли крылась причина происходящего? И если так, кто за этим стоит? Может, лидер восставших Перкин Уорбек? Или все-таки Генрих?

— Клянусь Богом, моя леди, — воинственно прошептал Дэвид, — вы открыли ящик Пандоры! Ну скажите, зачем?

Улыбка у нее получилась напряженной.

— Вы действительно думаете, что ситуация изменилась бы?

Превосходный вопрос. Если бы только он знал ответ…

— Дэвид, Дэвид, — сказала она и снова встряхнула его, — вы — король. Вы должны принять это. Принять, а затем решить, что делать дальше.

— Маргарита, король — Генрих. Он получил корону по праву оружия, в битве при Босворте.

— Он узурпатор.

— Да неужели? За эту чертову корону боролись в течение многих десятилетий, она так часто переходила из рук в руки, что ни один человек на земле не может сказать, кто же обладает истинным правом носить ее. Даже если я тот, кем вы меня считаете, что с того? Без доказательств ничего сделать нельзя.

В ее взгляде читалось удивление.

— Но доказательство есть. Разве я не сказала вам? Я привезла его с собой.

— Невозможно, — снова хрипло заявил он, но в этом слове был и протест против судьбы, и отрицание возможности.

Проигнорировав это заявление, она отстранилась от него и расстегнула плащ. Отбросив его в сторону, она сняла с пояса бархатный мешочек, стянутый шнурком. Потянула за шнурок, сунула в мешочек руку и достала из него пергаментный свиток, перевязанный лентой и скрепленный печатями. Взяв свиток обеими руками, она протянула его Дэвиду.

— Вот брачное свидетельство леди Элеоноры Тэлбот Батлер, родившей ребенка, которому вскоре после рождения поставили клеймо Плантагенетов, — нежно произнесла Маргарита. — Эти страницы — документальное подтверждение помолвки вашей матери, а также заключения законного брака с Эдуардом IV Английским.

Маргарита восторженно смотрела, как Дэвид, постояв в нерешительности, наконец принял из ее рук пергамент, развернул его и быстро, но внимательно пробежал взглядом латинские фразы. Она поняла, что он все же поверил, по тому, как распахнулись его глаза, а к лицу прилила кровь, схлынув в то же мгновение. И хотя она тщательно высматривала на его лице выражение триумфа, гордости или алчного нетерпения, они так и не появились. Резко развернувшись и не выпуская брачное свидетельство из рук, Дэвид подошел к окну и невидящим взглядом уставился в пространство.

— Что вы намеревались сделать с этим доказательством? — не оборачиваясь, спросил он.

— Помимо того, что вручить его вам? А что бы вы хотели, чтобы я сделала? — Она ждала его ответа, и сердце ее сжалось.

Он едко рассмеялся.

— Уничтожить его, если бы я следовал исключительно собственному желанию.

Она поняла, о чем он. Если раньше его жизнь подвергалась опасности, то сейчас опасность удесятерится, если он предъявит свои права как законного монарха.

— А если я откажусь?

— Тогда, несомненно, его следует передать Генриху.

— Генриху, — не до конца понимая его намерения, повторила Маргарита.

Он наклонил голову.

— Документ сводит на нет претензия Уорбека на трон, поскольку доказывает, что Ричард III был прав и Елизавета Вудвилл была любовницей Эдуарда, а не его королевой.

Он, конечно, имел в виду, что Уорбек, объявивший себя вторым сыном Эдуарда, Ричардом, не имеет вообще никаких законных прав на престол.

— Но воспользуется ли им Генрих? Ведь документ доказывает, что его королева незаконнорожденная.

— При обычных обстоятельствах не воспользуется. Но если придется спасать корону…

— Да, я понимаю, — сказала она, заставив себя говорить ровным тоном. — Но… но это не настоящая причина, не так ли?

— Не совсем.

Она посмотрела на его лицо, на котором не отражалось никаких эмоций. Дэвид стал отстраненным, холодным, немного рассеянным.

— Это — вопрос чести. Ведь так?

— Я не могу не сообщить ему сведения, настолько значимые для его благополучия.

— А как насчет вашего благополучия? — возмутилась она, сжимая руки в кулаки. — Что, если Генрих так рассердится, поняв, чем ему угрожает ваше возвышение до королевского достоинства, что немедленно прикажет схватить вас и обезглавить?

— Такую возможность не следует исключать, — помрачнев, согласился Дэвид. — Утром я отправлюсь к Генриху, чтобы вручить ему доказательства.

— Мы поедем вместе, если иначе никак нельзя.

Он покачал головой.

— Это я должен сделать один.

По его тону она поняла: решение, принятое им, окончательное. Его ничто не заставит отказаться от решения, которое он считал правильным, даже если оно означало бы для него смерть. Он не позволит ей отправиться с ним, поскольку не хочет, чтобы она видела, как он умирает.

До сего момента Маргарита думала, что будет вынуждена выбирать между своей любовью к Дэвиду и верностью Генриху. Она должна была догадаться сразу: Дэвид сделает выбор за нее. Все, что ей остается, — это смириться с неизбежностью, как она смирялась раньше, смирялась всю свою жизнь.

А почему бы и нет? Ведь, как сказал Дэвид, поступить так будет правильно. То, что поступить так еще и проще всего, не ставило правильность выбора под сомнение. Ей останется утешаться этим, если случится самое худшее и Дэвид предстанет перед королевским судом.

— Нет!

Вызов невольно сорвался с ее языка. Она тут же подошла к Дэвиду и положила ладонь на его руку.

— Отправьте брачное свидетельство Генриху, если вы считаете, что он должен знать о нем. Пока документ будет в пути, давайте уедем во Францию. Если вам не стать королем, то противостояние Генриха и Уорбека не имеет к вам никакого отношения. Пусть они убьют друг друга из-за куска металла, украшенного драгоценностями. Только пусть они это делают, когда мы уже будем далеко.

Он немного расслабился и медленно повернулся к ней.

— Вы бы поехали со мной?

— Да, если бы вы меня взяли.

Уголок его рта дрогнул.

— О, я бы вас взял, если бы считал, что вам так будет лучше. Но вы знаете, что это не так. Вы бы скучали по своим сестрам, по Бресфорду и шотландцу, за которого вышла Кейт, по всем племянникам и племянницам, которые уже родились и которым еще предстоит родиться. Вы бы скучали по Англии, которая так мила вам и которую вы зовете домом.

— Вы… вы так говорите; потому что вы скучали по ней, когда жили в Европе. — При одной мысли об этом ее сердце пронзила боль.

— О да, а ведь я покинул гораздо меньше того, что придется покинуть вам, если вы уедете. Но это было все, что я когда-либо знал.

— Мы… мы могли бы создать собственную семью.

Его улыбка стала жалкой.

— Могли бы. Карл Французский даровал мне земли, на которых стоит великолепный замок из молочно-белого камня, а также множество деревень. Замок мог бы стать нашим домом, в котором мы растили бы детей, толстели с годами, обленились бы и состарились вместе. Мы могли бы, если бы не одно маленькое «но».

— Карл вполне может похитить вас и использовать как пешку в своей игре, может выдать вас Генриху в обмен на различные уступки.

— Такая возможность существует, хотя дело не в этом.

О чем же он говорит? Она порылась в памяти и нашла там неизбежный ответ:

— Ваша клятва.

Он склонил голову.

— Моя клятва, данная, когда я считал вас намного выше меня, такой же недосягаемой, как звезды. Когда я был молод и невинен и готов был умереть за высокие идеалы.

— И когда вы боялись, что можете погибнуть, сражаясь за Генриха VII.

— И это тоже.

— Но вы не погибли, — напряженно произнесла она. — Вы просто меня бросили, точно так же, как собираетесь бросить сейчас.

— Не по собственной воле.

— Но результат один.

Он посмотрел на нее сверху вниз, и она заметила, что его глаза потемнели от тоски. Дэвид пробежал взглядом по ее лицу, остановился на губах. Маргарита чувствовала, как они покалывают и увеличиваются в объеме и как напряглись ее соски под повязкой, которую она использовала во время верховой езды. Она ощутила, как ее обволакивает запах конского пота и разгоряченного мужского тела. Ее веки отяжелели, их стало невозможно поднять. Она не могла отвести взгляд от его губ прекрасной формы, от бьющейся под нижней губой жилки.

Он хотел ее, и она хотела его, но какова вероятность того, что она все же сумеет убедить его сойти с пути строгого следования долгу, сможет найти место в огромном мире, где им ничто не будет угрожать и где они смогут быть вместе?

Это была ее единственная надежда.

Она подошла ближе, снова ухватилась за латы и привлекла Дэвида к себе. Он быстро и плавно поднялся и прижал Маргариту к каменной амбразуре окна. Она чувствовала твердые мышцы его бедер, горячий металл его кирасы, колоссальную силу его рук. Он поднял руку, сдвинул накидку, скрывавшую волосы дамы, пропустил пальцы под толстой косой в том месте, где она немного распустилась. Затем опустил голову и впился поцелуем в губы Маргариты.

Поцелуй этот не был первой, осторожной встречей губ, нет — это было заявление о полном праве обладания. Дэвид с жаром устремился вперед, выведя в авангард свой язык, властно требуя безоговорочной капитуляции. Маргарита сдалась на его милость, их языки сплелись, из ее горла вырывался стон. Они то касались друг друга, то снова отстранялись, устроив друг другу невыносимо сладостную проверку желаний. Маргарита хотела соблазнить своего рыцаря, побудить его познать еще большее обладание, и не могла удержать это намерение в тайне, подчиняясь пылающей страсти.

Он еще крепче обнял ее. Сознание Маргариты уступило место головокружительным чувствам, и она растаяла от его прикосновений. Маргарита скользнула ладонями по спине Дэвида, обняла его за шею, запуталась пальцами в его волосах, надавила ему на затылок, так что его губы еще сильнее впились в нее. Ей нужно было больше его сладости, его жара; ей хотелось, чтобы не только его язык погружался в ее глубины. Ей было больно от пустоты, от неслыханной нужды. Ей отчаянно хотелось ощутить его обнаженную кожу, тяжесть его тела.

Дэвид мял руками ее бедра, все сильнее прижимая ее к себе. Она чувствовала его горячий жезл у своего живота, который терся о нее, пульсируя от желания. Отчаяние приправило его поцелуй, когда Дэвид стал посасывать ее нижнюю губу, а потом нежно покусывать ее. Красный туман возбуждения изгнал все мысли Маргариты, и она, ослепшая, следовала за Дэвидом, предлагая ему все и беря от него тоже все.

Камень давил ей в спину, а от металла доспехов болела грудь. Она дышала неровно, будто задыхалась, в горле у нее клокотал отчаянный всхлип.

Дэвид вздохнул, и его мышцы превратились в сталь, поднимая восстание против железной воли. Через мгновение он отстранился.

Воздух так резко ворвался в легкие Маргариты, что у нее закружилась голова. Но не успела она прийти в себя, как Дэвид уже подхватил ее, поднес к кровати и опустил на нее. Затем снова отстранился, отвернулся, расстегнул кирасу и сбросил ее так небрежно, что она зазвенела, ударившись о столбик кровати. Когда он снял кольчугу и рубаху, то снова повернулся и посмотрел на свою даму. Его глаза горели, блуждая по ее телу, словно впечатывая в память каждую деталь: нежные окружности ее грудей, изгиб талии и крутизну бедер — каждую линию, каждую ямочку. Он отстегнул чулки от рубахи, снял обувь и чулки и предстал перед ней в неистовой, великолепной наготе.

Она рассматривала его, жадно отмечая мужественную грацию всех его движений, мощь его мускулов, так и ходивших под кожей, несгибаемую силу бедер, вспышки света на завитках, покрывавших его грудь и, сужаясь, спускавшихся к твердому жезлу. Маргарита должна была отвести взгляд, притвориться скромной, но она хотела видеть его, хотела запомнить каждый дюйм его кожи, впитать его силу и красоту — на тот случай, если больше она его таким не увидит.

Он приблизился к ней одним мощным рывком, подпрыгнул и приземлился рядом с ней, так что кровать затряслась. Не успела она и шевельнуться, как он привлек ее к себе и стал возиться с застежками ее платья. Она не сопротивлялась, а, положив ладони ему на грудь, впитывала жар, и запах металла, и мужскую энергию.

Он хотел ее, она это знала. Но чего именно он хотел? Что он возьмет, если она предложит ему все, что может дать женщина? Неужели его самоконтроль не менее силен, чем тело, а воля — чем желание? И что она может предпринять, чтобы склонить чашу весов в нужную сторону?

Он стал стягивать платье с ее плеч и дальше вниз, высвободил руки от рукавов. Потом настал черед пояса — тот соскользнул с кровати на пол. Дэвид нетерпеливо выкрикнул что-то, увидев плотную повязку, стягивающую грудь Маргариты, но размотал ее нежно и осторожно, приветствуя появлявшиеся изгибы; лизнул красные следы, оставленные повязкой, поочередно вкусил соски, когда они выпрыгнули из-под ткани. Когда холмы, наконец, оказались на свободе, Дэвид обхватил их ладонями и стал осторожно мять. А когда он нагнул голову и всосал твердый, как бусинка, кончик в свой жаркий рот, Маргарита задрожала и хрипло вскрикнула от избытка чувств.

Этот звук словно пришпорил Дэвида. Он замер и напрягся, не переставая сосать. Твердой, уверенной рукой он стал стаскивать с нее платье, стараясь не причинить боль раненой руке. Наконец он выдернул его из-под Маргариты и отбросил прочь. Вслед за платьем полетело плотное белье, благодаря которому седло не натирало нежные местечки на ее теле. Избавившись от преград, Дэвид положил ладонь на плоскую поверхности живота возлюбленной и стал двигать руку вниз, вниз, пока его длинные твердые пальцы не зарылись в ее мягкие складочки, раздвигая их, а его большой палец стал гладить нежный бутон в том месте, где они сходились.

Маргарита заерзала и, повинуясь настойчивому толчку, раздвинула ноги. Этот жест показался ей таким чувственным, таким освобождающим, особенно когда его палец проник в нее. Она раздвинула бедра шире, еще шире. Она хотела, чтобы он проник глубже, хотела испить его до дна.

И он исполнил ее желание: просунул второй палец — бережно и очень умело. Огонь пробежал от ее груди туда, где копошились его пальцы, и вернулся обратно. Ее дыхание становилось прерывистым, неглубоким, по мере того, как все у нее внутри взрывалось ослепительным блеском, выстреливая крошечными метеорами у нее в глазах. Она выгнулась навстречу Дэвиду, крепко зажмурилась, а ее внутренние мышцы сжимались и разжимались в безумном ритме.

— Прошу, — прошептала она, едва не касаясь губами его плеча, — прошу, войди в меня. Пожалуйста, люби меня…

Он погладил ее по спине, по бедрам, провел ладонью вдоль позвоночника и погрузил пальцы в ее волосы. Она чувствовала нервное биение его сердца, слышала неровное дыхание.

— Ты понимаешь, о чем просишь, милая моя Маргарита? — хрипло, с нетерпением спросил Дэвид. — Ты освобождаешь меня от клятвы?

— Да, да! — Она задыхалась, но в сознании успело промелькнуть изумление: он все-таки попросил ее об этом!

Однако эта мысль тут же ускользнула, ведь он поднялся, а потом вжал ее в подушки, накрыв своим телом. Упираясь руками в матрац, Дэвид посмотрел ей в лицо.

— Это твое желание, не мое?

Его руки дрожали от усилий сдержаться, мускулы словно окаменели. Могучие ноги раздвигали ей бедра, но и они были не такими твердыми, как железный прут, упершийся ей в живот. Она прижала ладони к его груди, упиваясь шелковистостью его волос, затем ее руки скользнули ниже, к животу, еще ниже, пока не обхватили его могучий пульсирующий орган.

— Мое, да, — отрывисто произнесла она. Маргарита пребывала в таком состоянии, что, пожалуй, не смогла бы определить, отвечает ли на его вопрос или заявляет о праве собственности на него. — Ну же, Дэвид. Ну же!

— Как пожелаете, миледи, — прошептал он, словно эхом повторяя слова, которые столько раз говорил ей — давным-давно. — И когда пожелаете.

Только теперь она посмотрела в его ярко-синие глаза и увидела, что они пылают триумфом — и чем-то большим, отчего сердце у нее замерло на мгновение, а затем забилось еще сильнее, еще отчаяннее. Не сводя с него глаз, она сдвинулась немного вверх и приставила навершие его жезла к входу в свою влажную пещерку. Набравшись смелости, она приподняла бедра, чтобы принять его, рукой развела в стороны складочки, чтобы обеспечить ему более легкий доступ, когда он качнулся к ней. Отпустив его шею, она обхватила его за талию и с силой привлекла к себе.

Дэвид издал сдавленный стон. Он скользнул вглубь, вышел, скользнул еще глубже. Она задрожала от этого изысканного наслаждения, от чувства наполненности. Ласки Дэвида заставили ее трепетать, раскрутили пружину удовольствия, послали тысячу маленьких молний во все уголки ее тела. Маргарита шире раздвинула ноги, заставила Дэвида войти глубже, прижалась к нему робким движением бедер.

Внутри запекло, загорелось, предупреждая о грядущей боли. Маргарита испустила низкий, сдавленный стон, но не попросила его остановиться. Она все сильнее прижималась к Дэвиду, но не могла разрушить последнюю твердыню, защищенную ее девственностью.

— Прости, любимая, — прошептал он.

Одним могучим толчком он погрузился в глубины пещерки и замер, пришпилив Маргариту к кровати.

Она вскрикнула, но крик еще не успел затихнуть, как она уже познала блаженство. Всхлипнув, она обняла Дэвида и прижала к себе, а из-под ее ресниц текли слезы. Она вытянулась во весь рост, крепко-крепко сжимая его могучий орган. Постепенно она расслаблялась, приспосабливаясь к размерам его копья, словно изначально была создана лишь для него одного. С этого мгновения Дэвид полностью принадлежал ей, даже если потом они расстанутся.

— Все хорошо? — прошептал он, касаясь губами ее волос.

— Идеально.

Он поцеловал ее в висок и глаза, слизнул соленую влагу с век, провел губами по носу. Затем впился поцелуем в ее губы и медленно, но непреклонно, так, что мускулы веревками зазмеились по его телу, отстранился — и скользнул вглубь. И снова, и снова, и снова.

Он медленно похищал ее чувства, грабил ее глубины, словно не хотел оставить неизученным и малейший уголок. Он взмывал, поднимал ее вместе с собой, придавал ее бедрам такое положение, чтобы она могла принять его в большей мере, всего, целиком и полностью. Маргарита купалась в бесконечном блаженстве, а Дэвид кружился над ней, дразня прикосновениями к ее набухшим вратам, прежде чем снова погрузиться в нее.

Все приводило ее в восторг: плавность его движений и сила мускулов, покрывающий кожу пот, исходящий от тела жар, естественная мощь и умение растягивать удовольствие.

Она продолжала исследовать его тело: ощупывала его бедра, проводила ладонями по спине, сжимала его плечи — и непрестанно двигалась: к нему… от него… снова к нему… Ее суть расширяла свои границы, обновлялась по мере того, как она стряхивала с себя годы томления и разочарования.

А Дэвид все двигался, неутомимый в своей мощи, ненасытный в своем желании. В его глазах сверкала страсть, его зубы скрипели — он упорно сдерживал себя. Он дарил ей свое внимание — целиком, безраздельно, — прислушиваясь к ее реакции, игнорируя собственную, побуждая ее подняться к пику наслаждения.

Ее захватила безжалостная буря, кровь закипела в венах. Что-то сломалось глубоко внутри нее, засосало ее в вихрь исконной ярости, центром которой был Дэвид. Маргарита потрясенно сомкнулась вокруг Него, увлекая в самые сокровенные свои глубины, лаская его мощными внутренними волнами. Она взяла его, как он взял ее, сдалась и одновременно одержала бесспорную победу. И в то же самое мгновение она ощутила его в полную силу, когда он вошел в нее в последний раз, восхваляя ее, словно хотел, чтобы они стали единым целым.

И он сделал это, ему удалось: пока кровь с ревом неслась по их венам, биение их сердец совпало и слились в одно, и они стали дышать в унисон. Дэвид поцеловал Маргариту, прошептал ее имя. Он взял будущее в узду, защитил любимую от всех «завтра», сделав эту ночь, это мгновение достаточно долгим, чтобы оно могло длиться целую жизнь.

Дэвид лежал на кровати, опершись на локоть и любуясь спящей Маргаритой. Из открытого окна в комнату сочился серый свет, предвещавший скорое наступление утра. Легкий ветерок пах древесным дымом, и лошадиным навозом, и зеленой травой. Он должен был встать и отправиться в путь, но никак не мог найти в себе силы подняться.

Он не хотел оставлять ее: ни теперь, ни когда-либо вообще.

Матерь Божья, какая же она отважная и заботливая, неимоверно умная, взвешенно-страстная! Ни одно из ее качеств не было слишком явным, или обдуманным, или направленным на то, чтобы понравиться, — и однако же его влекло к ней, словно в спину толкал ураганный ветер. Он знал более привлекательных женщин, но ни одной, которая бы так его заинтриговала. Ни одной, которую он бы мог любить вечно.

Он старался быть с ней как можно более нежным, но боялся, что слишком утомил ее. Он никак не мог ею насытиться. Они выкупались вместе, поели вместе, затем он взял ее во второй раз, в третий, в четвертый. В первые часы после полуночи он так погрузился в нее, так испугался, что больше никогда не сможет держать ее в объятиях, что его самоконтроль ослабел. Дэвид поморщился, вспоминая, каким требовательным был, как потерял голову от желания. Он был более грубым, чем хотел; более грубым, чем она заслуживала, более грубым, чем она могла бы простить.

Господи, казнь для него — слишком мягкое наказание.

И все же он поступил бы так снова. Прошедшая ночь, возможно, станет единственным, что он когда-либо сумеет получить от сладчайшей Грации из Грейдона, благородной дамы, которой он обещал свою жизнь много лет назад. Он некогда считал, что достаточно будет убедить ее освободить его от клятвы, и тогда он все устроит так, чтобы удовлетворить свои самые пылкие желания.

Он ошибался. Сведения, добытые Маргаритой, заставили его позабыть обо всех тщательно разработанных планах, разрушили долго лелеемую мечту.

Генрих, вполне вероятно, захочет его голову, и разве можно его осуждать за это? Король собирался свести на нет возможности успеха одного претендента, сотворив другого, в чьей неправомочности не возникало сомнений. Он и не догадывался, что своими руками создает угрозу стране, куда более серьезную. Он, несомненно, нанесет удар, пытаясь избавиться от этой угрозы, этого стоит ожидать. Генрих прагматик, он никогда не недооценивал своих врагов.

Маргарита короновала его венком из клевера, когда они были юны, как и мир вокруг них. Возможно, она все же была ведьмой, раз еще в те времена почувствовала в нем королевскую кровь. Теперь она снова короновала его, уже на самом деле, обнаружив и предъявив ему доказательство его высокого происхождения. Да, доказательство существовало, но он с готовностью обменял бы его на возможность снова пережить эту ночь.

У Дэвида не было никакого желания становиться королем. Он никогда к этому не стремился, и за последнее время в этом отношении ничего не изменилось. Ему было достаточно просто знать, что он не бастард, что мать зачала его в законном браке.

Эдуард, его окрестили Эдуардом, в конце концов. Так поступить мог только его высокородный отец — назвать обоих первенцев, хоть и рожденных разными матерями, в честь своего высокомерного величества.

Эдуард IV спрятал его, когда он был младенцем, и скрывал до тех пор, пока не исчезла в нем нужда. Когда родились другие сыновья, Эдуард позабыл о первенце. Какое отношение мог или желал иметь Дэвид к этому потребителю женщин, королю Эдуарду IV, который героически сражался на войне, но не был способен ни на что, кроме удовлетворения своей неистовой похоти, ни от кого не принимая отказа? Он не хотел иметь какого-либо отношения к короне Йорков, амбициозному желанию Йорков основать королевскую династию.

И он не мог ожидать, что Генрих поверит ему на слово. Чтобы действовать, исходя исключительно из этой веры, или хотя бы принять ее, нужно быть очень уверенным в себе королем.

Самая большая опасность, по мнению Дэвида, заключалась в том, что Генрих может счесть действия Маргариты изменой. Ему становилось страшно при мысли, что попытка спасти ее от нежелательного брака закончится заключением в тюрьму или монастырь. Этого ни в коем случае нельзя было допустить.

Он должен оставить ее здесь и отправиться на встречу с Генрихом один, а следовательно, нужно ехать немедленно, пока она спит. Ему придется покинуть ее, даже не попрощавшись. Он не мог поцеловать ее, поскольку боялся разбудить, не мог в последний раз ощутить ее вкус, овладеть ею.

За честь приходится платить высокую цену.

И все же он был рад тому, что она спала, изможденная и долгими часами скачки за последние несколько дней, и любовью, которую они разделили. Он не был уверен, что сумел бы сохранить свою хваленую честь, если бы решился попрощаться.

Осторожно встав с кровати, Дэвид быстро оделся в темноте. Затем разбудил Оливера и распорядился, чтобы тот передал его приказ воинам седлать коней и быть готовыми выступать к тому времени, когда он выкупается и переоденется в платье, подходящее для аудиенции у монарха. Когда рассвет окрасил небо на востоке в розовые и золотые оттенки, они уже были в пути.

Что ожидало их впереди, Дэвид сказать не мог. Все, что он знал, — это то, что Маргарита осталась в крепости в тепле и безопасности.

Маргарита резко открыла глаза, балансируя на грани яви и ужасного кошмара. Она уставилась на сводчатый потолок, стараясь успокоить отчаянно колотящееся сердце. Сон испарился, не оставив никаких воспоминаний, но она все равно чувствовала: что-то не так.

И наконец ее осенило, что именно не так: она лежала на кровати одна. Матрац возле нее был прохладен. Дэвид ушел.

Она резко села и оглядела комнату. Нигде не было его одежды и доспехов, обувь тоже исчезла. За окном разливался, рассказывая сказки, теплый и золотой свет. Утро уже вступило в свои права — с тех пор как рассвело, прошло как минимум два часа. Шум на первом этаже был приглушенным, да и доносился он нечасто — знак того, что воины Дэвида или еще не встали, или уже отправились в путь.

Дэвид исчез, исчезло и брачное свидетельство, которое они отложили в сторону накануне вечером. Дэвид поехал на встречу с королем, а ее оставил здесь.

— Астрид! — крикнула Маргарита, испытывая гнев и ужасное опустошение, от которого она чуть не онемела. Отбросив покрывало, она вскочила с кровати и начала собирать разбросанную одежду. — Астрид, где ты?

— Здесь, миледи! — Маленькая служанка распахнула дверь, но, заметив, что ее хозяйка не вполне одета, поспешно вошла в комнату и затворила дверь. — Что такое? Вам плохо? Рука болит?

— Когда уехал сэр Дэвид? Ты видела, как он ушел? Почему ты меня не разбудила?

Астрид нагнулась, подняла пояс Маргариты и положила его в ногах кровати.

— Он очень рано выехал, миледи, — сообщила карлица, не глядя на Маргариту. — Так мне сказали на кухне. Большая часть его отряда поехала с ним — те, кто не стоит на страже, охраняя крепость. Я в то время еще спала.

Маргарита шагнула к трехногому табурету и тяжело опустилась на него, сминая в руках платье и даже не пытаясь вытереть внезапно побежавшие из глаз слезы.

— Он уехал без меня, Астрид. Почему? Почему он бросил меня?

Астрид вздохнула, подошла к хозяйке и, пытаясь утешить, крепко обняла ее за плечи.

— Оливер тоже уехал.

— Да, конечно, — горько вздохнула Маргарита.

Дэвид предпочел взять с собой друга, но не ее, самого близкого ему человека, кровно заинтересованного в том, что произойдет дальше.

Она надеялась, что занятие любовью многое изменит в их отношениях, что он, возможно, решит покинуть Англию и оставить опасные королевские интриги. Да, конечно, она помнила его слова о том, что ему следует отправиться к Генриху, но она надеялась переубедить его.

Их близость, как оказалось, не имела никакого значения — по крайней мере, такое создавалось впечатление. Буря чувств, перевернувшая все естество Маргариты, проникшая в самые глубины ее души, его нисколько не затронула. Он отправился по делам своей мужской чести, даже не задумавшись, что она будет чувствовать и что может случиться с нею, если его убьют.

Милостивый Боже, но как она упивалась его ласками, его властью над ней! Он взял ее с такой нежностью, с такой заботой — а ведь он мог вести себя куда грубее. Он мог бы оседлать ее, вонзить копье в ее невинное тело, не испытывая ни капли раскаяния. Несмотря на жесточайший самоконтроль Дэвида, она поняла, как страстно он этого желает. Она, пожалуй, даже жалела, что он не выпустил на свободу всю свою мощь, не взял ее так, как взял бы женщину, не понаслышке знакомую с любовными утехами, в отличие от нее, неискушенной девственницы. Она понимала: когда он в последний раз разбудил ее, то вел себя почти так, как привык, — она даже почувствовала слабую боль, едва ощутимую, из-за изысканных удовольствий. И тем не менее в последний момент он сдержался.

Она не знала, смогла бы выдержать его натиск, если бы он перестал себя контролировать. При мысли о том, что она этого так и не узнает, ей стало больно.

Вполне вероятно, что она больше никогда его не увидит, никогда не познает его поцелуев, его прикосновений, радости просто лежать рядом с ним, засыпать под его надежной защитой. Он мог, отправившись на встречу с королем в Вестминстер, просто исчезнуть. Такое уже случалось. Королю не нужны причины, чтобы поступить так, он не обязан придерживаться правил. Достаточно одного его слова, даже жеста — и все будет кончено.

Дэвид тоже стал бы таким королем, если бы мир был справедлив, а все мужчины в нем — благородны. Возможно, он отправился в путь, чтобы устранить Генриха и занять свое законное место на троне? Мужчины решались и на более опасные предприятия, охваченные жаждой власти.

Что, если он не взял ее с собой, потому что, испытав, нашел, что она недостаточно хороша для него? Что, если он, удовлетворив свою похоть, уже позабыл о ней?

Что, если он решил, что его супругой может стать не меньше чем принцесса? Она ведь с самого начала так думала.

Да, именно так. А возможно, он просто очень хорошо понимал, как следует поступить в интересах короны и что именно этого от него потребуют и парламент, и народ, как от своего сюзерена. Они ведь не заключили брак, а он все-таки сын своего отца.

Он был сыном Эдуарда IV, который позволил своей законной жене родить их общего сына скрытно, поставил младенцу клеймо, подтверждающее его принадлежность к королевскому роду, а затем бросил и жену, и ребенка ради красивых улыбок и расчетливой капитуляции Елизаветы Вудвилл.

От невыносимой муки у Маргариты так сдавило грудь, что она не могла дышать. Предположим, что этой ночью она понесла. Велит ли ей Дэвид рожать в женском монастыре? Поставит ли клеймо на теле ребенка — на тот случай, если его династическая супруга не произведет на свет наследника трона?

Маргарита обхватила себя руками и стала раскачиваться взад-вперед, думая о будущем, испытывая муки от незнания, каковы истинные намерения Дэвида и что случится с ними обоими.

Астрид прижала ее к себе, касаясь щекой волос Маргариты. Не догадываясь о том, что происходит в душе хозяйки, она продолжила:

— Эти дураки поехали без нас потому, что считают это мужским делом. Они считают, что оказывают нам услугу, оставляя нас здесь, чтобы мы занимались шитьем, и следили за работой кухарок, и ждали со всем возможным терпением сведений о том, что с ними сталось.

— Они на самом-то деле не знают Генриха, — хриплым от слез голосом произнесла Маргарита. — Они же все испортят!

— Весьма вероятно, но что вы можете сделать? — Астрид наклонилась к ней и заглянула ей в глаза. — Они ведь давно выехали. Едва ли стоит пытаться догнать их. Кроме того…

— Что?

— Вы же знаете, что я хотела сказать, миледи. Вы поймете, если только подумаете об этом без страха, почему сэр Дэвид уехал, когда вы еще спали.

Она знает? Действительно знает?

Она не об этом предпочитала думать, но это ведь совсем другое. Или нет? Могло ли случиться так, что Дэвид просто пытается защитить ее? Неужели он взял на себя это ужасное решение, чтобы ей не пришлось нести за него ответственность?

Если это истинная причина его поступка, то сможет ли она себе простить, если останется здесь, приняв такую жертву?

Что, если уже слишком поздно пытаться предотвратить то, что может случиться? Дэвид может умереть до того, как она доберется до Вестминстера, его могут казнить, когда она все еще будет в пути. Что, если кошмар, приснившийся ей сегодня, — предостережение, предвестник?

Может, может, может… Произойти могло все что угодно. Она ничего на знала наверняка, да и не узнает, если и дальше будет сидеть на табурете и рвать на себе волосы.

Какова бы ни была ее судьба, сидя здесь, она этого не узнает.

— Астрид!

— Да, миледи.

— Мы едем в Вестминстер, на аудиенцию к королю. Вели охране готовиться в путь.

— Уже сделано, миледи. Я позаботилась об этом в тот же миг, как услышала, что сэр Дэвид уехал без вас.

Улыбка на мгновение осветила лицо Маргариты.

— Ты — жемчужина среди камней, хотя, подозреваю, ты поступила так потому, что хотела кинуться в погоню за Оливером.

— О да, этот фанфарон — предел моих мечтаний, — тряхнув головой, ядовито заметила карлица, но, произнося эту фразу, она улыбалась.

Вестминстер был многолюдным, шумным и зловонным из-за того, что слишком много людей испражнялись на слишком маленькой территории. Над крышами домов возвышался королевский дворец: мощные стены и башни, многочисленные ворота и шпили, церкви, монастыри и наполненный людом холл. Каждый, кого обгоняла кавалькада Маргариты, нес что-то для двора, или тащил на санях, или катил в тележке, или вез на подводе. А помимо этого овцы, свиньи и коровы двигались к дворцу своим ходом.

Все расступались, завидев вымпел Золотого рыцаря, реявший над зажженными факелами, поскольку на землю спустился вечер. Одни недовольно ворчали, другие выкрикивали оскорбления, но многие со страхом и восторгом шептали о втором и законном претенденте на трон. Это не удивляло Маргариту.

После суровости старой нормандской крепости, ставшей цитаделью Дэвида по милости короля, дворец показался роскошным, невообразимо богатым благодаря шелковым портьерам, обшитым деревом стенам и полам из полированного мрамора. Покои, куда провели Маргариту, были маленькими и мрачными, но даже они были больше, чем хозяйские покои в крепости.

Маргарита послала вперед гонца, чтобы предупредить Генриха о своем скором появлении и умолять о частной аудиенции. Когда она проезжала через ворота, об этом тут же сообщили королю. К тому времени, как она искупалась, утолила жажду и надела самое роскошное платье из своего приданого — сшитое из алого шелка и парчи, отделанное позументами, — за ней прислали эскорт, чтобы препроводить ее в королевские покои.

Она не успела отдохнуть за столь короткое время. Маргарита ужасно устала, у нее еще не зажили душевные раны и не восстановились силы после ночи, проведенной с Дэвидом. Она и подумать не могла, что это окажется столь утомительным и что мышцы и глубины, о которых она и не слыхивала, могут так болеть от напряжения. Покраснев, она подумала, что боль, пожалуй, мог бы облегчить особый вид внутреннего массажа. Однако она глубоко сомневалась в том, что ей когда-либо выпадет возможность проверить истинность данного предположения.

Когда она в сопровождении почетного эскорта из двух человек быстро шла по широкому коридору, освещенному толстыми свечами на напольных стойках, ей встретился Дэвид. Он подошел к ней, и она обратила внимание на то, что он по-королевски великолепен в новом дымчато-сером бархатном камзоле, отделанном золотым позументом, — настолько, что она сбилась с шага, а ее сердце пропустило один удар. Его чулки были тоже серыми, на один тон светлее камзола, а на широкие плечи был наброшен черный плащ с подкладкой из красновато-коричневого шелка. Дэвида тоже сопровождал королевский эскорт, хотя за ним Генрих отправил четырех человек. С некоторым беспокойством Маргарита отметила, что это были не простые стражи, а члены королевского совета.

И только теперь она обратила внимание на то, что коридоры, по которым они шли, были пустынны. Они проходили по задней части дворца, вдалеке от тех мест, где остальные придворные наслаждались отдыхом и предавались развлечениям. Визит Дэвида, разумеется, держали в тайне в интересах государства и для того, чтобы не возникло сомнений в истинности его роли как еще одного претендента на престол, но ведь и ее визит скрывали! Доброе это предзнаменование или же дурное, опять-таки, оставалось неясным.

Увидев Маргариту, Дэвид замедлил шаг. На его лицо легла мрачная тень. Покосившись на мужчин, идущих за ним по пятам, он пошел быстрее.

— Леди Маргарита, — заговорил он голосом резким, словно свист меча, — что привело вас сюда? Мне казалось, что, когда я оставил вас, вам было чем заняться.

— Воистину так, но столь приятная обязанность может занять меня лишь на какое-то время. — Она говорила очень ровно, слишком хорошо понимая, что у шестерых молчаливых и суровых сопровождающих дюжина ушей.

Она не остановилась, и Дэвид пошел рядом с ней. Два эскорта слились в один и теперь шесть человек следовали за ними.

Дэвид сурово посмотрел на нее.

— Что вы такое говорите? Зачем вы здесь?

Он решил, что она хочет выдать его Генриху? В его голосе звучала такая боль, что у Маргариты перехватило дыхание.

— Да ведь то же, что и вы, сэр Дэвид, — ответила она, немного придя в себя. — Что же еще?

— Если вы прибыли сюда, чтобы получить аудиенцию у Генриха…

— Это единственная причина, по которой я могла бы проделать столь долгий путь или войти в этот мрачный дворец летом. — Она робко улыбнулась. — Кроме того, мы давно знакомы — члены моей семьи и король. Я не сомневаюсь, что он внимательно выслушает мою просьбу.

— И о чем же вы его попросите, моя леди, за те сведения, которые привезли ему?

— Только о том, что составит мое счастье. Больше я ни в чем не нуждаюсь.

— Свобода? Избавление от очередного нежеланного супруга?

— По крайней мере.

Он наклонился к ней и торопливо заговорил, понимая, что они уже почти дошли до покоев короля:

— Если поступать так вас вынуждает гнев из-за того, что я оставил вас одну…

— Вы слишком высокого мнения о себе, сэр, — возразила она, одарив его самой холодной из своих улыбок. — С какой стати я могла рассчитывать, что вы возьмете меня с собой? В конце концов, я для вас ничто.

Дэвид смертельно побледнел, а сотня горящих свечей придала его коже цвет апельсинов, а может, золотых слитков. Он тяжело сглотнул, и адамово яблоко резко дернулось. Глаза у него потемнели, а губы сжались в тонкую линию. Он расправил плечи, и они показались Маргарите немыслимо широкими, способными выдержать любую тяжесть.

— Да будет так, — сказал он и кивнул начальнику эскорта, давая знать, что готов предстать перед королем.

Дэвид с большим трудом признал Маргариту в этой элегантной даме в алом платье, с алой же, почти прозрачной накидкой, с ожерельем из дорогого жемчуга. Или скорее признал, но отказался смириться с тем, что это она и есть. Ведь перед ним была леди Маргарита Мильтон, дочь лорда, одна из самых богатых наследниц в королевстве, леди, которую он в течение многих лет почитал как стоящую намного выше него. Казалось невозможным, что он сжимал ее в объятиях, заглушал поцелуями ее крики восторга, погружаясь в ее мягкие глубины. Она теперь мало походила на страстную сирену, которая была с ним вчера ночью и завлекла поцелуем, дрожа от желания.

Он думал, что понимает ту Маргариту, которую оставил в крепости, готов был поставить собственную жизнь на то, что знает, что она станет делать, а чего — не станет. Но эту величественную даму он не знал и не понимал. И не имело никакого значения, что его происхождение оказалось более благородным. Такая смена положения в обществе была просто невероятной. В душе он снова был сиротой, недостойным коснуться подола ее платья, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к самой даме.

Перед ними распахнули двери в покои короля. Маргарита и Дэвид прошли через пустой вестибюль, мимо стражей, стоящих навытяжку с ничего не выражающими лицами. Они ждали в тускло освещенной приемной, пропахшей свечным воском, пылью и потом, практически молча. Наконец сенешаль короля объявил об их приходе, и посетители предстали перед Генрихом VII.

Аудиенц-зал был длинным и узким, с рядом высоких арочных окон с толстыми стеклами, разделенными средниками. Стены украшали декоративные филенки «льняные складки», а свободное пространство между ними занимали картины, написанные драгоценными красками и неизменно приковывавшие к себе взоры посетителей. Потолок украшали росписи. Возвышение для трона находилось ниже уровня окон, благодаря чему лица просителей были ярко освещены, в то время как монарх оставался в тени. В данном случае толку от этой хитрости было мало, поскольку небо за окнами было черным, как глубокой ночью, а по стеклам ползли капли дождя.

— Признаемся, мы удивлены, увидев тебя здесь, — заметил Генрих VII, глядя на Дэвида, после того как позволил поклонившемуся рыцарю выпрямиться, а Маргарите — подняться из реверанса. — Мы думали, что ты занят нашим делом на севере.

— Так и было, ваше величество, — твердо произнес Дэвид. — Однако мне кое-что стало известно, и это…

Генрих поднял руку, останавливая поток слов.

— Наше дело продвигается, как планировалось?

— Лучше, чем ожидалось, сир.

— Мы также обратили внимание на усилившийся интерес к Золотому рыцарю. Ты хорошо поработал.

— Премного благодарен за такую оценку, — сказал Дэвид, — хотя радость ваша, должно быть, померкнет, когда вам станет известно то, что узнал я.

Генрих оперся локтем на подлокотник кресла, служившего ему троном в неофициальном аудиенц-зале, и положил подбородок на ладонь. Взгляд его серо-голубых глаз под ровными бровями был проницательным. В этот день его голову украшал золотой венец, удерживавший локоны пепельно-русых волос, которые доходили ему до плеч. Одет он был просто: украшенный вышивкой шерстяной камзол, темные чулки и сапоги до колена.

— И о чем пойдет речь? — поинтересовался король.

Дэвид помрачнел, его сердце отчаянно колотилось. Он достал из-под плаща мешочек из пропитанного маслом шелка. Оттуда он вынул брачное свидетельство, официальное подтверждение союза Эдуарда IV Английского и леди Элеоноры Тэлбот Батлер. Держа документ на открытых ладонях, Дэвид протянул его Генриху.

Сенешаль вышел вперед и взял пергамент, после чего вручил его королю. В зале воцарилась тишина: Генрих, все больше мрачнея, внимательно изучал документ.

— Феноменально! — наконец сказал он, поднимая голову. — Как сии страницы очутились у вас?

Маргарита тихонько кашлянула. Отвесив поклон, Дэвид отметил, что эта история по праву принадлежит ей. Она изложила случившееся удивительно кратко, но подробно остановилась на доказательствах истинности происхождения документа.

Генрих откинулся на спинку кресла.

— Вы понимаете, что это делает нашу супругу королеву незаконнорожденной?

— Понимаю, сир, — отозвалась Маргарита. — Весьма сожалею, но я думала, для вас было бы важно получить эти доказательства.

Генрих буркнул что-то неразборчивое, соглашаясь.

— А этот младенец, которого, как вы утверждаете, родила леди Элеонора и который был заклеймен Эдуардом в знак признания его своим сыном? Право ребенка на престол очевидно, оно более весомое, нежели у других претендентов из рода Йорков, включая братьев нашей Елизаветы. Что вам известно об этом младенце?

Дэвид сделал глубокий вдох и расправил плечи.

— Простите мне, сир, но тот младенец — я.

Генрих недобро прищурился.

— Ты?

— Воспитанный в женском монастыре, принимающем сирот, и отмеченный клеймом Плантагенетов.

— Мы хотим увидеть это клеймо.

Произнеся эту фразу, Генрих тут же сделал знак сенешалю. Тот вышел в коридор и вернулся с эскортом, ожидавшим снаружи. Люди короля окружили Дэвида. Через мгновение он уже стоял на коленях, плащ и камзол с него сорвали, а рубаху разорвали на плече, открывая клеймо.

— Сир! — воскликнула Маргарита, не в силах скрыть охвативший ее ужас. — Сэр Дэвид приехал к вам с этими новостями. А ведь он мог продолжать собирать людей под свои знамена, причем с вашего одобрения. Он мог бы обманывать вас, а как только набрал бы достаточно воинов, выступил бы против вас открыто.

«Если она хотела помочь, то нашла совершенно неподходящий способ», — в отчаянии подумал Дэвид. Последнее, что ему сейчас было нужно, — это заставить Генриха видеть в нем потенциального врага.

— И мы должны принять существование этого клейма на веру, леди Маргарита? — возмутился король. — Мы не должны осмотреть его, чтобы понять, старое оно или свежее, настоящее или подделка, клеймо или просто шрам?

— А зачем ему лгать? — в свою очередь возмутилась Маргарита. — Он вполне мог молчать о клейме, пока его не коронуют, если бы именно этого он хотел. Ведь его уже признали претендентом на престол, чудом спасшимся Эдуардом.

Король ничего на это не сказал, но жестом отпустил своих людей. Когда они вышли из зала, Дэвид несколько успокоился. По крайней мере, его не потащили в Тауэр. Он быстро поправил одежду, но остался стоять, опустившись на одно колено. Ему показалось, что лучше вести себя поскромнее, по крайней мере до поры до времени.

— Его признали благодаря моим наущениям и с моей помощью, — наконец заговорил король. — Ты должна нас понять: мы заподозрили, что нас водят за нос.

— Никогда, сир! — заявил Дэвид, стараясь изобразить как можно более искреннее негодование.

— Почему вы так решили? — спросила Маргарита. Она стояла напротив Генриха прямо, горделиво подняв голову, хотя ее сжатые в кулаки руки дрожали. — Сначала вы сами за ним послали. Когда он не приехал, вы придумали уловку, которая, как вы полагали, не могла не сработать. И вы не ошиблись: ввиду нежелательной помолвки я обратилась к нему за помощью и он примчался ко мне. Затем вы, именно вы, предложили Дэвиду сыграть роль претендента на престол. Ему простительно то, что он считал себя простофилей, думал, что его обманом выманили сюда, чтобы уничтожить.

— Маргарита! — ахнул Дэвид.

— Ты забываешься, леди Маргарита! — сурово произнес Генрих. — Мы не настолько безрассудны, чтобы предложить настоящему наследнику поднять против нас восстание.

— А Дэвид не настолько слабоумен, чтобы пойти против вас. Он согласился участвовать в вашей игре по одной-единственной причине: вы дали слово, что меня больше никогда не будут принуждать к замужеству. И если его успехи превысили ваши чаяния или ваши нужды, это произошло не из-за ошибочных действий Дэвида, а возможно, потому, что люди отметили королевское величие в его внешности и манерах. Где вы видите предательство или преступное намерение? Им руководила только честь, которая для него важнее жизни.

Судя по ее страстному выступлению, она все-таки поддерживает его, а не наоборот. Потрясенный Дэвид слушал ее, и в нем возрождалась надежда. Он не мигая смотрел на Маргариту, пытаясь отыскать подтверждение ее искренности. Ее лицо стало бледным, под глазами залегли темные круги отчаяния, а она не удостоила его и взглядом.

Генрих поерзал в кресле, на секунду сжал подлокотник, но тут же разжал пальцы и принялся барабанить ими.

— И мы должны позволить ему продолжать собирать людей против нас, пока его войско не станет больше войска Уорбека?

— Но ведь он…

— Нет, сир, — вмешался Дэвид, не обращая внимания на безмолвный протест Маргариты. — У меня нет никакого желания носить корону. Вы заслужили ее, сражаясь под Босвортом. Да обнаружь я в десять раз больше доказательств того, что я сын Эдуарда, я и тогда не стал бы претендовать на нее.

Генрих фыркнул.

— Легко сказать, но уже не раз случалось, что мужчинам внушали королевские амбиции те, кто хотел использовать их в собственных целях.

— Однако среди них не было ни одного с такой силой воли или таким нежеланием становиться королем, — поддержала Дэвида Маргарита.

— Не было, сир, — как можно искреннее поддакнул Дэвид. — Вы можете уничтожить свидетельство моего неотъемлемого права, если на то будет ваша воля. Я вырос, не считая себя достойным даже замка, не говоря уже о королевстве. Я никогда не жаждал ни высоких почестей, ни обязанностей, к ним прилагающихся. Все, что у меня есть, я заработал сам, благодаря своей силе и благосклонности небес. Я сам себе господин и никогда не обменял бы это на господство над всей Англией, в том числе и потому, что, по правде говоря, не думаю, что способен заботиться о благе всех подданных.

— Прекрасные слова и честные речи, — поджав губы, признал Генрих, — но разве они гарантия крепости нашего трона, благополучия нас, нашей королевы и наших наследников? Если мы ошибемся, мы потеряем все, поскольку ты не сможешь позволить нам жить, как и я не могу позволить жить тебе, как бы красиво ты ни говорил.

Это был смертный приговор, и доводы Генриха казались взвешенными и логичными. Дэвид едва слышал его из-за барабанного стука сердца — его страх усилился, так как он понимал, что под топор или на виселицу может пойти не один.

— Но, сир, — быстро шагнув вперед, хриплым от волнения голосом заговорила Маргарита, — если вы заберете жизнь Дэвида сейчас, это лишь подтвердит истинность истории его рождения, которая теперь известна всем. Его имя стало легендарным. Кто не знает Золотого рыцаря? Люди могут отвернуться от вас, узнав, что вы казнили его без суда и следствия. Позвольте напомнить: Уорбек все еще собирает силы, и, в отличие от Дэвида, он действительно жаждет получить корону.

Дэвид чувствовал жалящие уколы шерстяного ковра сквозь чулок, обтягивающий колено, ощущал запах горячего лампового масла, пыли и легкий аромат сандала, исходящий от одежды Генриха. Куда лучше сосредоточиться на таких вещах, чем на решении, которое Генрих примет через несколько мгновений. В повисшей тишине постукивание королевских пальцев о подлокотник кресла казалось неприлично громким. Неожиданно постукивание прекратилось.

— Кто еще знает эту историю, леди Маргарита, кроме тебя и сэра Дэвида? — задумчиво спросил Генрих.

Это была ловушка, и она видела ее широкий и глубокий зев. Взглянув на Маргариту, Дэвид почувствовал удар ледяного копья, пронзивший его до мозга костей.

— Маргарита… — начал он.

— Пожилая монахиня в женском монастыре, а также те, кто был со мной, когда она поведала мне эту историю, — суровым и ровным тоном произнесла она. — Кто еще, я сказать не могу, поскольку не знаю, сколько людей слушали излияния монахини.

Только теперь Дэвид понял, что не дышал, ожидая ее ответа. Если бы о праве Дэвида на престол знали только он и Маргарита, то их обоих, скорее всего, немедленно бросили бы в Тауэр. Маргарита не попала в расставленную королем ловушку, и ему не придется смотреть, как ее схватят вместе с ним.

— Более того, — продолжала Маргарита; ее лицо теперь было ясным, но все еще оставалось напряженным, — вы проявили мудрость, уничтожив Titulus Regius, которым парламент во времена Ричарда признал, что дети Эдуарда от Елизаветы Вудвилл рождены вне брака. Любовь народа к королеве как к самой старшей дочери Эдуарда и есть основа вашего правления. Как вы только что сами сказали, если станет известно о том, что она незаконнорожденная, это не пойдет вам на пользу.

Лицо Генриха окаменело.

— Наша королева любима народом, но наша власть не нуждается в ее поддержке, как и в поддержке ее отца.

— Нет-нет, я имела в виду…

— Мы знаем, что ты имела в виду, — решительно оборвал ее Генрих.

В помещении снова воцарилась тишина. Они зашли в тупик, балансировали над пропастью. И в этот момент Дэвид внезапно понял, как должен поступить. И он поступит именно так, хоть и не может быть уверенным, захочет ли того же Маргарита и как она воспримет это потом, даже если сейчас и согласится с его предложением. Он откашлялся и постарался придать своему голосу всю убедительность, на которую он в данный момент был способен.

— История моего рождения хранилась в тайне все эти годы. Для ее обнародования нет никаких причин. Цель, ради которой на сцену вышел ложный претендент на престол, достигнута: силы Уорбека уже ослабли. Из его лагеря мне сообщили, что он намерен предпринять решительные действия в ближайшие дни — то есть задолго до того, как мои сторонники смогут переметнуться к нему. Я расформирую свои отряды и откажусь от претензий на престол, как и планировалось с самого начала. Затем я объявлю себя самозванцем, не имеющим никакого кровного родства с Эдуардом IV, и останусь им до конца своих дней.

Генрих дураком не был.

— Щедрое предложение, сэр Дэвид. А что взамен?

В этом и состояла суть проблемы: вероятность заключения сделки, которую Генрих мог бы принять с большей готовностью, чем сложение полномочий исключительно из понятий чести, без требований какой-либо компенсации.

— Есть нечто, ради чего я не просто откажусь от короны, но сделаю это с удовольствием, и это единственное, что я хочу получить в качестве компенсации.

Дэвид услышал, как тихо ахнула Маргарита, почувствовал взгляд, который она устремила на него. Он посмотрел на нее снизу вверх, так что их глаза встретились на несколько долгих мгновений, и в ее темно-карих глубинах он увидел страх, сомнение и боль.

— И что это? — насмешливо поинтересовался Генрих.

Дэвид набрал в легкие как можно больше воздуха, неожиданно уверившись в том, что поступает совершенно правильно. Когда он заговорил, его голос звучал громко и уверенно.

— Рука вашей подопечной, леди Маргариты Мильтон. Я хочу, чтобы она стала моей леди и моей супругой.

Изумленная Маргарита ощутила лихорадочное волнение. Дэвид хотел получить уступку от Генриха, которая отвела бы от него подозрения, доказала бы его искренность. Он хотел отказаться от претензий на трон в обмен на ее руку.

Возможно ли, что проведенная вместе ночь все же что-то для него значила? Неужели страх, что он бросил ее, не имел под собой никаких оснований? Или это просто очередной пример его заботы о ее благополучии? Но также это было свидетельством того, что у него никогда не возникало желания стать королем, как он, собственно, и сказал.

Ответ на вопрос был непостижим. Однако она все равно надеялась.

— Мы думали, — подчеркнуто иронично произнес король, — что жениться ты не можешь. Мы четко помним, как, когда тебе в первый раз предложили руку этой леди, ты сказал, что дал обет безбрачия.

— Моя клятва касалась леди Маргариты и никого другого, сир. Это было проявлением юношеского идеализма, хотя и, несомненно, налагало на меня определенные обязательства.

— Клятва рыцаря в платонической любви, полагаю.

— Именно так, сир, и я был готов сдержать клятву, что бы ни случилось.

— Действительно, идеалистично.

— Или глупо. — Маргарита заметила, что губы Дэвида изогнулись в кривой улыбке, когда он решительно посмотрел Генриху в глаза и не опустил взгляда.

Генрих убрал руку из-под подбородка.

— А теперь?

— А теперь я больше не связан клятвой. Леди освободила меня по собственному желанию.

И Маргарита неожиданно поняла, что так все и произошло. Дэвид удостоверился в этом, задав вопрос, на который она ответила, испытывая ужасное нетерпение: Дэвид касался входа в ее пещерку своим жарким и твердым жезлом, а ее сознание так затуманило нестерпимое желание, что она и имени-то своего назвать не смогла бы. В тот момент она не могла не дать ему желанный ответ на вопрос, однако что с этим делать теперь, она пока не знала.

— Это правда, леди Маргарита?

Генрих смотрел на нее, ожидая ее ответа. Она слегка наклонила голову, подтверждая слова Дэвида, в то время как кровь так отчаянно пульсировала в ее венах, что у нее закружилась голова.

— И предложение сэра Дэвида не вызывает у тебя возражений?

Она встретила строгий взгляд короля, не в силах поверить, что он спрашивает ее согласия. Осознав, насколько официально задан вопрос, она задрожала от страха. Если она сейчас согласится, то уже не сможет передумать. Но ведь она станет женой Дэвида, если, конечно, им удастся выйти из столь затруднительного положения!

— Нет, сир, — с трудом сохраняя хладнокровие, ответила она.

Генрих снова повернулся к Дэвиду.

— В случае, если мы примем твое предложение, какие мы получим гарантии того, что позже ты не пожалеешь о своем решении? Какую гарантию ты можешь дать нам касательно того, что никогда не попытаешься аннулировать это соглашение?

— Мое слово, сир, — гордо ответил Дэвид.

Этого должно было хватить, но хватит ли? Может ли король положиться на одно только слово, когда столь многое поставлено на карту?

— И залог моего сердца, сир, — добавила Маргарита, вздернув подбородок. — Вы впервые узнали о нас с сестрами в связи с похищением ребенка, вашей дочери Мадлен. Теперь же я оказалась здесь из-за другого малыша, брошенного по приказу Эдуарда. И мне кажется справедливым, что юная жизнь станет гарантией выполнения обещания, которое было вам дано. Позвольте мне предложить вам принять в свою семью первого ребенка, рожденного мною в браке с сэром Дэвидом, как залог нашей верности и готовности служить и вам, и вашим наследникам.

— Маргарита… — прошептал Дэвид.

Она посмотрела на него — ее взгляд был ясным, хотя ее глаза затуманили слезы.

— Нашему ребенку ничто не будет угрожать, поскольку вы никогда не откажетесь от своего слова. Мне это хорошо известно.

— Нет, но если мы отдадим ребенка, это разобьет ваше сердце. И мое.

— Да. — Она нашла в себе силы улыбнуться. — Но потерять его отца прежде, чем он сможет родиться, — этого я уж точно не вынесла бы.

Изо всех углов длинной комнаты выползла тишина и повисла над ними. Пламя свечи затрепетало, на стенах задрожали тени. Легкий сквозняк пошевелил юбки Маргариты у самого пола.

Генрих резко поднял руку.

— Достойная жертва, леди Маргарита, хотя и слишком болезненная, чтобы ее принять.

— Но сир…

— Мы пока не станем давать окончательного ответа в связи с вашим предложением, оставим вопрос открытым на случай возможных опасностей в будущем.

Генрих был добрым человеком, но недоверчивым. Он не заберет ее ребенка, но оставит за собой право потребовать его при малейшем подозрении в измене. Это была лучшая сделка из всех возможных и уж точно лучший выход из создавшегося положения. Маргарита присела в смиренном реверансе.

— Благодарю вас, сир.

Король, полуприкрыв глаза, обернулся к Дэвиду:

— Где родится этот ребенок? Ты уже об этом подумал?

— Если вы спрашиваете, куда мы намерены направиться, то отвечу: куда прикажете, — хрипло ответил рыцарь. — У меня есть не особо ценная собственность во Франции. Если этот вариант не подходит, у леди Маргариты есть полученное в наследство от отца имение, куда мы сможем удалиться от дел.

Несколько секунд Генрих задумчиво рассматривал Дэвида. Наконец король согласно кивнул.

— Мы полагаем, что будет лучше, а возможно, и безопаснее для вас, если вы удалитесь на север Англии. У меня там есть замок, расположенный недалеко от земель, дарованных мужьям двух сестер леди Маргариты. Если ты готов обменять на него свою французскую собственность…

— Безусловно, сир.

Маргарита бросила на Дэвида быстрый и укоризненный взгляд. Он не видел этого замка Генриха. Король, как человек осторожный, вряд ли предложил бы равноценный обмен.

Дэвид, встретив ее взгляд, пожал плечами в знак смирения. Он был прав, она уже и сама это поняла. Выбор был невелик. К тому же все это вилами по воде писано. Король еще не принял окончательного решения, он продолжал говорить.

— Мы хотим уточнить, что выезжать за пределы этих земель и их окрестностей категорически запрещено до особого распоряжения. Являться ко двору дозволяется исключительно по нашему приглашению.

Дэвид согласно наклонил голову.

— А мои воины?

Генрих вздернул подбородок.

— Войско следует расформировать, как и было предложено тобой. Могут остаться некоторые вроде твоего оруженосца, друзья и преданные тебе люди.

Маргарита, внимавшая и невысказанное, а не только непосредственные распоряжения, почувствовала, что в ней постепенно крепнет надежда. Генрих, похоже, был намерен ограничить передвижения Дэвида таким образом, чтобы он никогда не смог представлять угрозу для него, но при этом удержать его в пределах Англии, чтобы за ним было легко наблюдать. Возможно, эти требования и суровы, но это, безусловно, куда лучше смертного приговора.

— Значит, можно считать, что моя миссия как претендента на трон выполнена, — подытожил Дэвид.

От улыбки Генриха повеяло холодом.

— Вне всякого сомнения. Неправомочность претендента будет обнародована, как и планировалось, и на этом все.

Лицо Дэвида помрачнело, а челюсти неожиданно сжались.

— А если Уорбек нанесет удар?

Снова воцарилась тишина, а Генрих опять откинулся на спинку кресла. Единственными звуками было постукивание пальцев о подлокотник и шорох насекомых, бьющихся о стекла над головами собравшихся.

Король поджал губы и стиснул кулаки. Затем он немного расслабился и глубоко вздохнул.

— Как-то раз, на поле битвы под Стоуком, ты спас нашу жизнь, рискуя собственной, сэр Дэвид, спас и наш вымпел. Мы не забыли ни о твоем героизме, ни о том, что обязаны тебе жизнью.

— Я выполнял свой долг, сир.

— Ты сделал куда больше, — возразил Генрих. — Скорее это была демонстрация высшей степени преданности, это повернуло ход сражения, и в результате победил Ланкастер. Мы не суеверны, но все же давно чувствовали, что в тот день ты прибыл как знак Божьего благословения нашего правления. Мы вызвали тебя к себе этим летом, вынудили приехать с помощью уловки, убежденные, что ты непременно должен быть здесь и поддержать нас в борьбе с Уорбеком.

— Вы действительно не знали тогда историю моего рождения, понятия не имели о том, кто я?

Генрих рассмеялся, но смех его больше походил на храп.

— Думаешь, мы бы стали интриговать, чтобы приманить в свое гнездо такую гадюку? В отличие от орла, который кормит змеями своих птенцов, мы не настолько высокомерны и самоуверенны. Однако мы гордимся тем, что признали ценности твоей крови и твое происхождение.

Это было напоминание, если оно требовалось, что Дэвид, как сын Эдуарда, приходился Генриху родственником, хотя и седьмой водой на киселе. И кто мог бы утверждать, что во время битвы под Стоуком кровь не почуяла кровь? Случались и более странные вещи.

Генрих устремил взгляд поверх головы Дэвида, и морщины на его лице углубились, словно увиденное камнем легло ему на душу.

— Мы также хотим добавить, что мы смертельно устали от бессмысленного кровопролития, и понимаем, что проявили бы вопиющую неблагодарность, если бы не приняли во внимание твои прошлые заслуги. Из-за всего этого, и поскольку отказ от притязаний, озвученный тобой, настолько редкое явление в истории короны, которую мы носим, мы не можем позволить себе уступить тебе в чести. Поднимись, сэр Дэвид, и знай, что я буду горд, если ты станешь сражаться со мной плечо к плечу, когда мне опять придется защищать свою корону.

Маргарита заметила, как покраснел Дэвид, как легко и проворно он встал из коленопреклоненного положения.

— Вы хотите сказать, сир…

— Мы пошлем за тобой в случае необходимости, клянусь. А пока можешь оставить нас. И возьми с собой леди, которая так умело выступила в твою защиту и обещала столь многое ради тебя, леди Маргариту, ради руки которой ты рисковал своей жизнью. Ступай, даем тебе разрешение на брак и наше благословение. — Губы короля снова растянулись в холодной улыбке. — Похоже, что мы и в третий раз прекрасно сыграли роль свата в отношении Граций из Грейдона, и гарантируем, что проклятие больше не будет действовать — если оно вообще когда-либо действовало. Но хотя вы оба приятны нашему взору, мы полагаем, что вы поймете наше желание обратить на вас внимание лишь через много месяцев.

— Прощайте, сир, — произнес Дэвид, склонившись в глубоком поклоне, однако же король заметил его широкую улыбку.

Маргарита сделала реверанс и начала пятиться к двери.

— Прощайте, ваше величество, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Правьте долго и справедливо, как и ваши дети после вас.

Лицо Генриха VII потеплело, и он изящным жестом благословил пару.

— Мы благодарим тебя, леди Маргарита. Передавай привет от нас и от нашей королевы своим сестрам.

Еще несколько шагов — и дверь аудиенц-зала открылась перед ними и тут же закрылась за их спинами. Эскорт присоединился к ним в приемной и двинулся за ними по коридору, ведущему к жилым помещениям. Там их оставили одних.

Дэвид взял руку Маргариты и положил ее на свою. Вместе они направились к отведенным ей покоям. Их шаги эхом отражались от мраморного пола коридора и разлетались на несколько ярдов. Когда на пятки им наступал эскорт, молчание было благоразумным, но теперь, когда они оказались одни, Маргарита не могла придумать, что сказать. Или, скорее, ее переполняли эмоции, но она не могла выразить их словами.

Дэвид повернул голову и внимательно посмотрел на ее напряженное лицо, бросил взгляд вперед, на пустой коридор, и снова перевел его на даму. Когда он заговорил, его голос звучал хрипло.

— Ты сердишься?

Сердится ли она? Возможно, ей следовало сердиться, поскольку ее никто не спросил, когда речь зашла о браке. Все же отнюдь не это чувство сейчас переполняло ее.

— Я испытываю облегчение. — Она выдержала его взгляд. — А ты?

— А что я?

— Ты сердишься на меня за то, что так вышло?

— Сержусь за то, что я жив? Едва ли.

— Я имела в виду потерю твоего права на престол.

— Знать имя своего отца и иметь возможность рассказать о нем детям — вот все, чего я когда-либо хотел, а то, что я получил, превзошло мои ожидания. Мне этого достаточно, даже если больше никто и никогда не узнает мою историю. Что касается короны, она не моя и никогда не была моей, милая, хотя мои родители и пребывали в законном браке. Эдуард отобрал ее у своего дяди Генриха VI и затем убил его, чтобы остаться на троне. Теперь ее забрал Генрих VII. Да будет так.

Она пристально посмотрела на него.

— Ты уверен? Теперь брачное свидетельство твоей матери находится у Генриха. Он, конечно, сожжет его, как сжег Titulus Regius, объявивший его королеву бастардом.

— Я уверен.

— Поскольку единственное доказательство твоего высокого положения оказалось в его руках, не было никакой необходимости говорить ему, что признание старой монахини слышали только Астрид и Оливер и что только они могут считаться свидетелями.

— Мы можем предоставить ему эту гарантию для облегчения его сердца позже, когда устроимся в замке, обещанном Генрихом. Но не пытайся отвлечь меня. Я спрашивал, как ты относишься к скорой свадьбе.

Она поджала губы, но ее сердце отчаянно билось, как птичка в клетке.

— Если цель этого брака состоит в том, чтобы дать мне защиту твоей фамилии, то теперь, когда ты получил от меня то, что хотел, я не уверена, что для меня это важно.

Он резко остановился и повернулся к ней лицом.

— Ты ведь так не думаешь.

— Почему? Ничего иного мне пока что не сказали. Все устроили, даже не соизволив узнать мое мнение на сей счет. Теперь мне придется отправиться на север, даже не собрав вещи…

— Конечно, ты будешь счастлива там, ведь ты сможешь постоянно навещать сестер, праздновать с ними Рождество и Пасху, да и обратиться к ним в случае нужды будет несложно.

— Да, ты прав. И Астрид, и Оливер будут рядом, и их дети, которые, конечно же, скоро у них родятся. Но дело не в этом.

— А в чем тогда? — раздраженно спросил он.

— Странно, что меня добивались и меня уговаривали ничуть не больше, чем когда выдавали замуж за Галливела.

— У нас просто не было ни времени, ни выбора. Мне нужно было предложить Генриху условие, иначе он бы просто не поверил…

Ее захлестнула волна такой ярости, какую она еще никогда не испытывала.

— А я, так уж случилось, оказалась рядом?

— Боже, нет, Маргарита! — Он схватил ее за руки, прижал их к своей груди, ладонями к громко бьющемуся сердцу. — Я предложил ему то, что мне совершенно не было нужно, в обмен на единственное, без чего не мог обойтись. Я променял корону на жену и вполне удовлетворен обменом.

— Что ж, впору петь тебе осанну. Но мне-то какая с этого выгода?

— Ничего особо ценного, только мое сердце, моя любовь, моя жизнь, хотя все это было у тебя уже десять лет, если не больше. Неужели ты думала, что я не хотел тебя, не хотел назвать своей так, как сделал это позапрошлой ночью? Боже, да я ненавидел эту чертову клятву, тысячу раз проклинал свою глупость! Ты не можешь знать, чего она мне стоила. Коснуться тебя было бы моим проклятием, ведь тогда я бы не сдержался, стал бы смотреть, и вкушать, и наслаждаться, пока мозг не закипел бы в черепе, а желание не завязало внутренности в узел. Я бы взял тебя и навсегда распрощался с мыслью о спасении своей души и всякой надеждой на рай.

Она внимательно смотрела в его пылающие синие глаза, затуманенные отчаянием.

— Но я приняла решение обольстить тебя, а ты все сопротивлялся. Ты… Ты касался меня, пока я не обезумела от желания, учил меня различным способам получать удовольствие, но ничего не принимал от меня.

— И это был обоюдоострый меч, моя леди, поскольку я не мог причинить тебе боль, не порезав себя на ремни.

— Ты все время меня хотел?

— Разве я не говорил тебе? Моя потребность в тебе была настолько сильной, что я пытался соблазнить тебя всеми способами, кроме конкретных действий, пытался вынудить тебя произнести слова, которые хотел услышать, должен был услышать прежде, чем мог сделать тебя своей.

— Что я освобождаю тебя от клятвы.

— Только это, не больше.

Маргарита тряхнула головой, отбрасывая жалкие оправдания, и, когда она заговорила, ее голос звучал сдавленно.

— Ты мог бы попросить. Я безо всякого принуждения освободила бы тебя от клятвы. По собственной воле.

— Попросить означало бы нарушить клятву, сделать ее ничего не стоящей в глазах Бога. Ты сама должна была освободить меня в знак того, что желаешь меня, испытываешь потребность во мне. Даже… даже в знак своей любви.

— Так было. О да, так и было, — прошептала она.

Он привлек ее к себе, закружил по коридору.

— Скажи это! — потребовал он, когда наконец остановился. — Скажи, что любишь меня.

— Да, — сказала она, и ее глаза жгли слезы, вызванные его ликующим счастьем, яркой надеждой и любовью, сиявшими на его лице. — Я люблю тебя, любила, еще когда мы были парнем и девушкой и сидели на поле клевера. Ты помнишь?

— Я помню, — ответил он, но его голос так охрип, что она с трудом поняла его.

Отпустив ее, он полез в мешочек, все еще висевший на поясе. Оттуда он достал лоскут шелка, которым был обернут пакетик из пергамента. Трясущимися руками Дэвид развернул упаковку и достал веночек, образующий корону из сухого крошащегося клевера.

— О Дэвид! — с любовью и болью протянула Маргарита.

Корона из клевера. Корона, которую она сделала ему так давно. С неожиданной ясностью она поняла: эта корона была изображена на его голубом вымпеле — та самая корона из листьев, символ того, кем и чем он был, и того, кем он стал благодаря собственным заслугам. — Ты хранил его все это время…

— Это — единственная корона, которая когда-либо имела для меня ценность, это все, чего я когда-либо хотел и в чем нуждался. — Так осторожно, словно это была драгоценная реликвия, Дэвид, взяв любимую за руку, положил веночек ей на ладонь. — Коронуйте меня еще раз, супруга моего сердца, моя тайная королева. Будьте моей женой.

— Как прикажете, ваше величество. — Она осторожно возложила венок из клевера на его склоненную голову и предложила ему свои губы, свое сердце, свою жизнь. — Как прикажете.

Лига — единица длины в Великобритании и США, равная 3 милям.

Это смешно (фр.).