Когда Рейчел пригласила меня, я опрометчиво согласилась. Идея показалась мне симпатичной: на свое сорокалетие она созывает сорок друзей. Конечно, лететь пришлось за свой счет, но это не страшно. Уикенд в Париже, вдали от надоедливых клиентов и повседневных забот — разве от такого откажешься?

Она живет в Одиннадцатом округе, одном из моих любимых кварталов, на четвертом этаже старого дома, окна которого, как обычно в таких домах, выходят во внутренний дворик, похожий на маленькую деревушку. Одинокая, многократно разведенная, вечно окруженная армией женихов — бывших, действующих и потенциальных. Каждый раз, когда я ее вижу, задаюсь вопросом: почему у меня никогда не было столько поклонников? Пусть не сейчас, хотя для своих сорока я еще ничего, но даже когда мы учились в колледже. Один мой бывший утверждает, что со мной нелегко, потому что я «особенная». Уж не знаю, что он имеет в виду, по-моему, просто издевается.

День рождения сегодня, но праздновать мы будем завтра. Программа включает в себя: поход на рынок, поедание безумного количества устриц за ресторанным столиком на улице Барон, поездку в Бельвиль и бесконечные разговоры.

Я обожаю ее акцент. Рейчел говорит на прекрасном «franglé»[1], потому что, хотя и живет во Франции уже пятнадцать лет, быть американкой не перестанет никогда — во всем, кроме разве что одного: она не расстается с сигаретой — так много курят только французы. Париж — настоящий рай для курильщиков: никаких запретов на табак, а устрашающие надписи на пачках европейских сигарет в глазах парижан — просто шутка, хоть и мрачноватая.

— Как поживает Джеффри? — спрашиваю я.

— Хорошо, очень хорошо! Он замечательный room-mate[2]. Уходит-приходит, никогда не берет мой дорогущий крем от морщин. Всегда вовремя вносит свою часть квартплаты и даже иногда приглашает меня поужинать в бистро.

— Ну да, неплохо.

Отвечаю на автомате, потому что мысли мои уже далеко. Вспоминаю, как два года назад по уши влюбилась в Джеффа, а в прошлом октябре, на кухне все той же двухкомнатной парижской квартиры, призналась ему в этом. Его любезный ответ меня просто уничтожил: «Ну, я не знаю… Может быть… Но вот так сразу не могу… Ты только не обижайся! Ты — чудо, и я не хочу тебя потерять», как и последовавший за ним далеко не братский поцелуй в шею. На следующий вечер я поняла, что мне придется объяснить Рейчел, из-за чего у меня красные глаза и я второй день лью слезы — такое не спишешь на конъюнктивит.

Двух бутылок «Сансер» оказалось достаточно, чтобы излить душу.

Я рассказала ей все, даже то, о чем никогда бы не осмелилась заговорить с ним, и она проявила себя как настоящая подруга. Подруга, ради которой не жалко за трое суток совершить два межконтинентальных перелета в эконом-классе, даже если только и успеешь, что спеть ей «Happy Birthday».

— Он завтра тоже будет, только попозже. Уехал за город со своей очередной девушкой, ее детьми, родителями, бабушкой и собаками. Ты же знаешь, Джефф всегда питал слабость к многолюдным семействам.

Я не успею прийти в себя после перелета, завтра мне опять лететь, а значит, все воскресенье я проведу в коматозном состоянии, почти не вставая. Рейчел запретила мне готовить для party[3] что-нибудь из еды: «Французы не едят. Они пьют и курят, c'est tout! Alors chérie, reste ici et fais dodo»[4].

К девяти начинают собираться гости, почти каждый предварительно звонит, чтобы узнать буквенно-цифровой код двери подъезда. Что за идиотский обычай? Конечно, имя и кнопка «вызов», как в Рочестере, — это слишком просто для проклятых пожирателей улиток! (Фу, какая гадость!)

Я никого не знаю, но все очень приветливы со мной.

— А ты, должно быть, та самая Сара! Потрясающе, ты прилетела в такую даль ради Рейчел!

— Наконец-то мы встретились, Рейчел мне столько о тебе рассказывала!

— Сара! Как я рада тебя видеть!

Никто ни о чем меня не спрашивает, но все ведут себя так, будто мы всю жизнь знакомы. Какие все милые! И какой же я была дурой, когда забивала себе голову антифранцузскими стереотипами из бульварных журнальчиков вроде «Europe trip», которые громоздятся на подоконнике в ванной комнате моих родителей. Маме самой стыдно, но пройти мимо них в супермаркете она не может. Обязательно остановится и полистает. И каждый раз кассирша ловит ее за этим занятием, так что мама чувствует себя «обязанной» купить очередной журнал.

Около полуночи появляется Джеффри.

Ему бы быть актером: у него настоящий дар сценического присутствия. Он еще ни слова не произнес, а все уже толпятся вокруг, как будто мечтают получить автограф. Я почувствовала, что он пришел еще до того, как открылась дверь. У нас с ним всегда так. Между нами существует что-то вроде телепатической связи, такой сильной, что иногда страшно делается: например, мы можем одновременно думать об одном и том же, находясь на расстоянии десяти тысяч километров друг от друга. Однажды у нас даже зубы заболели одновременно, у меня в Миннесоте, а у него в Японии. Жаль, что на этом чудеса заканчиваются.

Я уже вижу, как Джефф сидит на диване. Он в центре внимания. Все смотрят ему в рот. Мужчины сознают, что проигрывают в сравнении с ним: он обладает сногсшибательной харизмой. Женщины его обожают, потому что он красив, загадочен и любезен. А еще он демократичен: для каждой найдется нежный жест и понимающий взгляд.

И вот он здесь.

Краем глаза он замечает, что я листаю журнал в углу, приносит мне вина и садится на корточки у моих ног.

Обнимает меня, кладет руку мне на колено:

— Как дела? Все хорошо? Веселишься?

— Да, спасибо!

— Я рад, что ты здесь. Может, встретимся завтра перед твоим отъездом? Только ты и я.

Он поднимается, не дожидаясь ответа, и дарит мне один из своих бархатных взглядов.

Черт! Опять попалась! Ну почему этот человек всегда так на меня действует?

Выпивка закончилась. На полу на кухне выстроилось не меньше шести десятков бутылок из-под шампанского, виски, вина и валяются сотни окурков. Еще не очень поздно, но Рейчел устала. Гости начинают расходиться, Джефф уступает мне свою комнату, а сам отправляется ночевать в гостиницу. Нас остается всего четыре или пять человек — только близкие подруги именинницы. «Я именно такой тебя себе и представляла, — говорит мне Вероника, — ведь мы о тебе ВСЕ знаем». Я не обращаю на это внимания, хотя звучит странно. На самом деле, хоть некоторые и считают меня болтушкой, я почти все время молчала, а тут мне показалось, будто все меня насквозь видят.

— Сядь, Рейчел, и успокойся! — сказала Нора. — Тебе нельзя волноваться. Может, это у тебя от антибиотиков? Поверь мне, уж я-то в этом кое-что понимаю.

— Да ты просто дура! — вступила Симона. — Надо было предохраняться! Год назад мы с ним тоже крутили любовь… Чего мы только ни вытворяли! Но всегда — с презервативом!

— Когда он приходит ко мне, первым делом лезет в верхний ящик тумбочки — знает, что у меня там запас, — заявила Мария, плюхаясь в кресло.

— Я на него понадеялась. Все началось в октябре. Сначала мы просто общались (да что вы говорите?! Рейчел, королева минета, использует рот еще и для общения?), тогда я его здорово поддержала, особенно когда объяснила, что его произведения не должны быть такими жесткими, бесчувственными, в них надо вкладывать больше страсти (это же МОИ слова!!!!). Я убедила его в том, что он гений, но ему просто надо поверить в свои силы и не бояться показать свои истинные чувства (Господи! Я чувствую себя Сирано де Бержераком!). Я сказала ему, что хочу заняться с ним любовью (у меня дежавю: я, пьяная, сквозь слезы произношу эту фразу, Рейчел спрашивает меня: «Ты ему это сказала?» — я рыдаю и трясу головой.). Он был от меня без ума, даже когда я не подпускала его к себе, и «естественный» секс стал прямым следствием охватившей нас страсти. Поверь мне, Сара, тебе повезло, что он тебя не захотел. Мне кажется, это потому, что ты такая… такая… наивная, ты же понимаешь, о чем я. Когда ты влюблена, у тебя это на лице написано, а… а мужчинам это не нравится! Даже когда нам было по восемнадцать, рядом с тобой никто не задерживался больше чем на две недели! Я это знаю, потому что потом все они искали утешения у меня. Так вот, если уж говорить о нем, говнюка хуже я не встречала.

У меня кружится голова, меня тошнит, и вино здесь ни при чем. Это все Джефф и вся эта компания. Ухмыляясь, они смакуют МОЮ жизнь, вместо аперитива в прокуренном баре.

Милые мои подружки! Да чтоб вас всех… Черт вас побери!

Я бегу к себе в комнату, сваливаю вещи в сумку. Ни на секунду больше здесь не останусь! А они даже не замечают моего исчезновения.

Торможу такси на авеню де ла Репюблик.

— Charles De Gaulle, s'il vous plaît.

— Oui, madame[5].

Сейчас четыре. Мой рейс в десять. По крайней мере, мне не придется стоять в очереди на регистрацию.

Насыщенный аромат и полноценный вкус — результат влияния многочисленных факторов, способствующих созданию особого букета. Кусты ежевики, растущие рядом с виноградником, солоновато-горький воздух, приносимый с моря ветром, сладкая от сахарной свеклы земля. Можно употреблять в любых обстоятельствах — прекрасно сочетается с чем угодно и, в зависимости от сопровождения, меняет свой вкус, приобретая характеристики блюда, с которым подается. Прекрасно подходит для одноразового применения, но не заслуживает продолжительного внимания.

Все кончено, я так и знала. А может, ничего и не начиналось? Так и есть, ничего не было. Обычно количество и качество секса является единственным признаком существования или несуществования любовных отношений. По крайней мере, для подруг и мужа, хотя, как нетрудно догадаться, реагируют они на это по-разному.

Первые, услышав, что до постели дело не дошло, советуют не терять времени даром, второй, облегченно вздохнув, возвращается к своим делам. У меня/у нас этого не было, хотя в какой-то момент казалось, что вот-вот между нами начнется роман с большой буквы. Я наслаждалась этим ощущением, думала, что торопиться некуда, что время у нас есть — столько, сколько мы захотим. Но все вышло не так. Может, он потерял ко мне интерес, может, струсил, а может, и то и другое. Или просто не захотел ничего менять в своей жизни: «Опять влюбляться? Да ну… Опять ухаживать… А в результате всегда одно и то же».

Однажды за ужином я прочла эти его мудрые мысли. Возможно, то была цитата из книги «Как превратиться из принца в лягушку за двенадцать секунд» (страница 42), бестселлера, который мог бы написать любой мужчина, если бы повышенное содержание тестостерона в крови особей мужского пола не убивало в них самоиронию.

Думаю, тогда-то я все и решила.

Сама его цена завораживает. Она не всегда соответствует качеству и ничего не гарантирует, но обладает собственной привлекательностью, а значит, ее можно принять во внимание. Такое дорогое вино покупают в тех случаях, когда хочется во что бы то ни стало удовлетворить свою прихоть, даже если цена слишком высока. Но тот, кто способен заплатить огромную сумму, не задумываясь о том, можно ли то же самое купить дешевле или обойтись чем-нибудь менее эксклюзивным, делает себе бесценный подарок: позволяет почувствовать опьянение собственного величия, новое, безумно дорогое, неповторимое.

«Если он придет один, я ему дам, если нет — тем хуже».

Я сижу на диване, ем крекеры и красную рыбу, до конца не вынув ее из грязной пластиковой упаковки. На тумбочке стоит банка пива. Если бы в этот момент он увидел меня, подумал бы, что я некрасивая, а может, и нет, может, он просто рассмеялся бы. Хотя мы недавно познакомились, я знаю, что он умеет меня удивить, высказав вслух то, о чем я думаю, но о чем никогда не осмелилась бы заговорить сама, потому что вечно хочу всем нравиться. Всем без разбора. У меня складки на животе!!! Как у Скарлетт Йоханссон в «Трудностях перевода». Только она симпатичная, привлекательная, и животик ее не портит. Если я НЕМЕДЛЕННО прекращу есть, завтра за обедом буду выглядеть лучше. Я убираю остатки рыбы и крошки, беру тетрадь, ручку, итальянско-английский словарь и начинаю писать. Нам с Гектором приходится общаться по-английски, потому что ни один из нас не знает родного языка другого. Это оказалось настоящей проблемой, когда мы исчерпали тему погоды и я заговорила о чувствах.

Темный, выдержанный, с привычным ароматом, как будто ты всегда его знала. Когда он рядом, атмосфера теплеет. Сдержанный, но с ярко выраженной индивидуальностью. В моменты, когда все кажется скучным и серым, он вдруг удивит тебя чем-то неожиданным: гениальной идеей, фразой, шуткой, взглядом. И тогда ты понимаешь, что готова заказать еще бутылку, а потом еще, еще и еще.

В первый раз оказавшись на Идре, я подумала, что хотела бы умереть здесь. Потому что верю в то, что жить надо именно там, где тебе хотелось бы умереть. Тогда я впервые на неделю поехала в отпуск одна, без мужа и детей. Остров выбрала наугад, ничего о нем не зная, кроме того, что до него час плыть на ракете из Пирея. Я поселилась на втором этаже уютной гостиницы, в которой была продумана каждая мелочь, но в то же время не было никаких излишеств, в комнате с чудесной маленькой террасой, выходящей во внутренний дворик, где я любила сидеть и писать по утрам. Кажется, я сразу поняла, что это МОЙ остров, а может, это я принадлежала ему всегда и, наконец, нашла здесь свои корни. Я всегда чувствовала себя бездомной, может, потому, что мои родители развелись слишком рано, а я, наивно грезившая об идеальной семье, не смогла создать даже более или менее нормальную. Девушки семидесятых, такие, как я, в юности боролись с общественными устоями, навязанными родителями, а потом пытались воплотить в жизнь свои мечты: выходили замуж, разводились, снова выходили замуж и снова разводились, не желая признать, что семьи без подчинения не бывает и что «идеальная семья» должна состоять из любовников, друзей и детей. Одновременно.

В соломенной шляпе, с бутылкой воды в сумке, я исследовала холмы и безымянные переулки в самое невыносимое время суток, около двух часов дня, когда в тени сорок градусов. Я искала дом, который должен был стать «моим» и фотографировала все подряд: полуразрушенные стены, на которых красной краской было написано «Продается» и указан номер телефона, таблички и колокольчики на дверях домов, казавшихся заброшенными. На Идре нет агентств недвижимости, и мне повезло, что во время одной из прогулок я встретила Андреаса — пожилого, но весьма энергичного мужчину с длинными густыми усами. Если он не возился с мастерком и цементом, то постоянно перебирал в руках четки, коболои, — традиционную греческую игрушку, которую носят с собой в основном мужчины. Он-то и показал мне Дом. Дом пребывал в плохом состоянии, зато цена оказалась доступной, хотя ради него мне и пришлось кое-чем пожертвовать. Все, даже ты, пытались отговорить меня: «Греция далеко, к тому же это остров. Что тебе там делать? Надолго тебя хватит? А мальчики? Вечно ты витаешь в облаках! Пора бы спуститься на землю». Я тянула время, но не уступала. Я ждала, старалась держать себя в руках, потому что знала, что рано или поздно вернусь сюда. Так и случилось. Дом понемножку приводили в порядок. Мне помогали все: Андреас, Хрисула, Христос, Матина. Мы приехали сюда отдыхать, потом я стала оставаться с каждым разом все дольше. В октябре неожиданно разразился сильный шторм, и я задержалась больше, чем на месяц.

С тех пор я живу здесь.

Некоторые дорогие для меня люди так ни разу ко мне и не приехали. Потому что они боятся островов. «Ты так далеко, посреди моря, отрезана от мира. А если с тобой что-то случится?»

Да, вы правы, все именно так.

Теперь я сознаю то, что поначалу только интуитивно чувствовала. Я люблю остров, потому что здесь другие люди, которые дороги мне не меньше тебя, не могут внезапно, без предупреждения, вторгнуться в мою жизнь.

Море объединяет и разделяет. Корабли видны издалека, можно успеть подготовиться, они гудят, возвещая, что заходят в порт. Только так можно играть с судьбой: два раза в день, раз в неделю, раз в две недели через среду; сидеть в кафе «Порто Фино» у причала и выискивать среди сходящих с корабля знакомый силуэт, твой силуэт. А убедившись, что ты опять не приехал, возвращаться домой и не чувствовать себя несчастной.

Потому что знаешь, что до завтра можно жить спокойно и не ждать. Сирена больше не загудит. По крайней мере сегодня.

Часто мы покупаем или получаем в подарок бутылку особенного вина. Чтобы открыть ее, нужен особый повод. Если такая бутылка одна-единственная, то, чем больше времени проходит, тем труднее ее открыть. Иногда достаточно просто взять ее в руки, протереть этикетку, ощутить во рту насыщенный вкус вина и… решить, что оно должно подождать до следующего раза. Однажды вино прокисает и превращается в уксус — его не вернуть. Но даже тогда приятно время от времени снова спуститься в погреб, протереть этикетку, представить себе тонкий аромат и великолепный вкус. Это всего лишь уксус, но, может быть, на сей раз все не так, как кажется. Просто не надо открывать бутылку.

Я толстая. А значит, некрасивая. Я поняла это по тому, как на меня смотрели мальчишки, а точнее, потому что они вообще на меня не смотрели. Мне все стало ясно лет в четырнадцать. «Синьора, вам стоит отвести дочку в отдел больших размеров!» Это еще хуже, чем услышать, что у тебя мозги как у жирной гусеницы (как будто тощие гусеницы умнее). Моя мама худенькая, она говорит, что я такая только потому, что у меня нет силы воли, потому, что я лентяйка и обжора (такой аппетит до добра не доведет). В общем, сама виновата. «Если ты чего-то очень захочешь — обязательно добьешься! Все дело в характере!» Гимнастика, диеты, постоянный подсчет калорий. В семнадцать лет мне удалось похудеть до пятидесяти двух килограммов, потом у меня полгода не было месячных, я принимала слабительное и рвотное. Лет через двадцать сказали бы, что у меня булимия и что я — жертва сверхтребовательной матери и отца, которому на меня наплевать, а теперь просто говорят, что я слишком толстая, стрейтч для таких, как я, до сих пор не изобрели, а единственные джинсы, которые можно найти в продаже, Wrangler или Levi's, те, что потрясающе смотрятся на молодых, на мне сидят просто чудовищно: если удастся их натянуть на ляжки и на бедра, то в талии они такие широкие что внутрь легко можно сунуть горшок с геранью. Сейчас в моде узкие рубашки, а на мне они не сходятся, хоть убей (лифчики я ношу пятого размера). Старушка Мангано стала милой и ХУДЕНЬКОЙ, то же можно сказать о Твигги, Джин Шримптон, Джейн Биркин. Разве за ними угонишься! Я нравлюсь только друзьям отца и сантехникам. Я вижу это по их масленым взглядам. «Пышнотелая» — еще одно слово, которое следовало бы исключить из словаря, потому что именно оно в 1975 году стало причиной серии самоубийств «бесхарактерных» подростков, таких, как я.

Я знала, как выгляжу, и решила сделать ставку на внутренний мир, старалась стать умной и милой, понимая, что о сексапильности мне нечего и мечтать. Утешала друзей, брошенных их худенькими подружками-кретинками (нет в жизни справедливости), а с тех пор, как поступила в университет, стараюсь и вовсе быть незаметной. Учусь, без особых усилий сдаю экзамены, друзей у меня нет (особенно среди парней). А потом появился Capo, друг приятеля, с которым мы познакомились прошлым летом на Сицилии. Свобода под бдительным присмотром: я ездила туда с родителями и их друзьями, супружеской четой из Катании.

Эта пара из тех, кто терроризирует детей с самого рождения. Само собой разумеется, что Розалии и Агате, их дочерям, нельзя носить короткие стрижки, краситься, брить ноги, а одеваются они исключительно в гениальные творения своей мамаши, портнихи-любительницы. Их даже не надо запирать дома или запрещать встречаться с парнями, потому что только сумасшедшая может отважиться выйти на улицу в таких тряпках.

Capo тоже сицилиец (Capo — это сокращение от Росарио), но живет в Милане уже довольно давно. Его отец нотариус, мать может позволить себе не работать, еще у него есть старшая сестра-лесбиянка и младший брат, которого никогда не бывает дома. Capo на год старше меня, он учится на юриста и мечтает получить диплом, приложив к этому как можно меньше усилий. У него куча хвостов, поэтому, когда мы сидели в кафе на корсо Буэнос-Айрес, пили молочный коктейль и он, посмотрев в мою зачетку, увидел, что у меня тоже не сдано конституционное право, предложил готовиться к экзамену вместе. Теперь два или три раза в неделю после лекций я прихожу к нему домой (у его родителей собственная вилла). Мать больше не ходит за мной по пятам. Не то чтобы она стала мне доверять, конечно нет, но она уверена, что я не могу найти себе мальчика в тайне от нее, ведь, во-первых, я все еще «пышнотелая», а значит, никто за мной ухаживать не будет, а во-вторых, меня не выпускают из дома после ужина (а это, как известно, единственное время, когда можно поддаться соблазну).

Дома у Capo никого нет. Ставни прикрыты, чтобы обои не выцвели от уже жаркого майского солнца. Комнаты с высокими потолками обставлены старинной мебелью. На втором этаже, где находится комната Capo, на полу светло-коричневый ковролин. Мы готовимся так: сначала он переписывает у меня конспекты, потом мы читаем учебник, пересказываем по очереди, задаем друг другу вопросы. Каждый раз примерно одно и то же, экзамен уже скоро, в середине июня, поэтому надо заниматься как следует, чтобы не провалиться. В прошлый понедельник во время традиционного списывания (пишет он левой рукой) правой он начал гладить меня по колену, потом перешел на живот, грудь (на мой взгляд, слишком большую). Я ему нравлюсь? Быть того не может! Может, у него это на нервной почве.

Что и требовалось доказать. На следующий день мы сидели друг напротив друга и, зевая от скуки, читали запутанный параграф о конституционном суде.

— Есть хочешь?

— Да, я не обедала, спасибо.

— Пойдем вниз на кухню, что-нибудь приготовим.

Он берет хлеб, ветчину и майонез. Я наклоняюсь над большим мраморным столом и начинаю делать бутерброды. Capo стоит у меня за спиной. Он кладет подбородок мне на плечо, начинает покусывать мочку уха, а его руки обнимают меня и блуждают по всему моему телу, то вниз, то вверх, не пропуская ни одного квадратного сантиметра.

— Эй! Что ты делаешь? — удивляюсь я, весело улыбаясь, а он вместо ответа разворачивает меня лицом к себе и целует. Мои губы приоткрыты, так, что он может просунуть язык. Он целуется со знанием дела, хотя, может, это мне так кажется, сравнивать-то не с кем. Трудно сказать, нравится ли мне Capo, но то, что он делает, мне определенно нравится.

— Я хочу тебя трахнуть. Что скажешь?

— Я? Ну, я никогда этим не занималась.

Это мое признание еще больше его возбуждает. Он берет меня за руку, и мы возвращаемся в комнату. Устраиваемся на кровати, он начинает раздевать меня и раздевается сам с необыкновенной ловкостью.

— Ты такая красивая!

Он что, псих? Или обкурился перед моим приходом? Меня и симпатичной-то не назовешь!

— Я обожаю твои большие груди, твою задницу, твой живот.

Это не нормально, этого не может быть, хотя какая разница? Я тоже начинаю исследовать его тело, и вскоре у меня в руках оказывается его огромный член (интересно, они все такие?). Увлеченные поцелуями, укусами, ласками, мы скатываемся на пол, и он входит в меня. Мне больно и вообще ощущение странное: мое тело наслаждается, а мозг отказывается верить в то, что происходит. Не может быть, чтобы это происходило с тобой! Ты же ТОЛСТАЯ, парни думают, что ты умная, милая, но хотеть тебя они просто не могут.

Его оргазм заставляет меня забыть эти мысли. Все закончилось. Мы встаем и с ужасом обнаруживаем на безупречно чистом ковре красное пятно.

— Че-о-о-рт! Если мать увидит, она меня убьет!

А я и не знала, что он поэт!

Я одеваюсь, меня разбирает смех. Нахожу в ящике губку, моющее средство и оттираю пятно, пока оно почти не сливается цветом с ковром, может, только чуть темнее.

— Когда высохнет, ничего не будет видно, — говорю я, убирая губку на место.

Я собираюсь уходить, закрываю книги, но Capo сажает меня рядом с собой и достает фотоальбом.

— Подожди, я хочу кое-что тебе показать. Я помолвлен с одной девушкой, ее зовут Кармела, она живет в Катании.

А как же я? Я пребываю в эйфории, и меня нисколько не задевает эта новость. Bay! Я в первый раз в жизни занималась сексом, не могу сказать, что это было великолепно, но и ничего ужасного. Кто-то нашел мое тело привлекательным: этого достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой ближайшие полгода.

— А, — говорю я не слишком уверенно.

— Вот она, — он показывает на фотографию наверху справа.

Подхожу, чтобы рассмотреть ее: наверно, косая уродина с усиками и длинной косой.

Но нет!!! Блин! Голубоглазая блондинка в белой рубашке и шарфике от Gucci, к тому же она ХУДАЯ, безумно ХУДАЯ!!!!

— Она тебе не нравится?

— Да нет… И вообще, это твое личное дело.

Он вздыхает с облегчением, смотрит на меня и расплывается в широкой улыбке:

— Мы завтра увидимся?

— Еще бы! До экзамена всего две недели. Думаю, нам надо заниматься каждый день. Даже по воскресеньям!

Целыми днями мы занимались сексом.

На экзамене я набрала только двадцать один балл, Capo — и того меньше, всего двадцать.

Зато мы научились много чему другому.

Иногда бокал вина значит намного больше, чем просто бокал вина. Как лакмусовая бумажка, которая — лишь индикатор. Вино может менять вкус еды так, что даже незамысловатое блюдо, которое ты не заказывал и которое едва ли не случайно попало к тебе на стол, кажется восхитительным, и ужин доставляет невообразимое удовольствие. Вино действительно может творить чудеса, и НЕ все они одинаковы. Иногда самое первое и есть самое лучшее, но точно этого знать нельзя. Все станет ясно только потом, когда будет с чем сравнивать.

Мой рейс в 17.00, значит, из центра Парижа мне надо выехать около 15.30: у меня целое утро! Я плохо знаю этот район на левом берегу Сены, карты с собой нет, поэтому можно сделать то, что я так люблю, — потеряться. Я обожаю теряться, бесцельно бродить по городу, доверяясь мимолетным эмоциям, будто в поисках некоего знака, неожиданного открытия, чего-то, что наполнит смыслом проделанный путь. Мне кажется, что такие прогулки олицетворяют собой всю мою жизнь.

Ты сказал, что рядом с бульваром есть блошиный рынок, на котором продают разные старинные и антикварные вещи (мы оба сходим по ним с ума), и я почти в шутку спросила, что тебе купить.

— Золотой перстень, большой, как я люблю.

— Ладно. Схожу на разведку, посмотрю, что у них есть хорошего.

Ты работаешь, хотя сегодня и воскресенье. А я — нет, я закончила вчера и теперь чувствую себя подростком, гуляя по любимому городу, наполненному ослепительным светом июньского утра. Сегодня очень жарко, и я так счастлива! Я пребываю в согласии с собой, чего не случалось уже давно. Через три часа я снова буду дома, снова буду пытаться собрать воедино обломки огромного здания, которое зовется мною, но здесь и сейчас мне кажется, что все на своих местах. Я думаю о детях, Марчелло и Валерии, и улыбаюсь. Думаю о муже, Паоло, и хочу найти ту редкую книгу, которая нужна ему для одного из исследований, а еще мне нужно купить что-то Альберту, который замыкает круг моих привязанностей.

Париж — едва ли не единственное место на Земле, где я чувствую себя красивой. В Париже мужчины смотрят на меня, улыбаются мне, останавливаются, делают комплименты. Причем очень мило, а вовсе не вызывающе. Любезно. Они приглашают меня что-нибудь выпить, сопровождают какую-то часть пути. Как-то раз в метро парень, явно до тридцати, перестал грызть кукурузу и сказал мне:

— Знаешь, ты очень красивая!

— Спасибо! — ответила я.

— Надеюсь, я увижу тебя еще раз!

И это в многомиллионном городе! Так же и сегодня: со мной здороваются, желают хорошего дня à une belle fille[7]. Я смотрю на свое отражение в витрине магазина и понимаю, что они правы: сегодня действительно будет хороший день, а я чувствую себя красивой девушкой.

Лотки стоят в ряд на бульваре, засаженном деревьями, и занимают несколько боковых улиц. Одежда и белье начала прошлого века. Мебель пятидесятых годов, книги, зеркала (мне бы не помешало такое в ванной для гостей, но боюсь разбить его при перевозке; я не суеверная, но всякое бывает). Книги, стулья, ковры, виниловые пластинки, украшения. Подхожу к лотку, но колец здесь нет, а уж тем более мужских. Перехожу улицу: разное оборудование, детали для электроприборов, которые уже не выпускают. Старые книги, причем есть и дешевые издания. Может, здесь найдется книга, которая нужна Паоло? Библиофилом, в узком смысле этого слова, его не назовешь, нельзя сказать, что он любит книги как таковые, он не гоняется за роскошными изданиями. Его интересует содержание, потрепанные тома с пометами на полях нравятся ему даже больше. Сегодня мне везет: я нашла нужную книгу. Плачу и убираю ее в свою сумку из желтой антилопы. Ярко-желтый сегодня — это цвет моего настроения.

А вот еще лоток с украшениями: подхожу и в закрытой на ключ витрине вижу его. Перстень, элегантный, но не очень большой. Желтое золото, однако благодаря времени, которое оставило на нем свой отпечаток, блестит вовсе не вызывающе. В центре две буквы «I» и «L». «И», «Эль» — я не знаю никого с такими инициалами, но с инициалами Альберта — «А» или «Эм» — здесь ничего нет. Продавщица видит мою заинтересованность, открывает витрину и показывает мне этот перстень XIX века, маленький, но такой изысканный. Я беру его в руки, он мне нравится, и размер должен подойти. С ума сойти, перстень с какими-то непонятными буквами кажется мне все более великолепным, и в итоге я его покупаю. Еще один подарочный пакетик отправляется в желтую сумку к книге Паоло, белому кружевному топику Валерии и красноармейской фуражке Марчелло.

Дарит свежесть даже в самые жаркие дни, когда июньское солнце согревает кожу и обжигает щеки. Сильный, но сдержанный. Проявляет свою индивидуальность с осторожностью. Естественная смесь нежности и очарования. Создан для того, чтобы им медленно наслаждались. Не подходит для ежедневного потребления, потому что незабываемые впечатления от общения с ним и сладкие воспоминания о нем усиливаются лишь длительным ожиданием. Превратить его в нечто привычное было бы преступлением. Он может просто исчезнуть.

Теперь я понимаю, что Дзиккарди безумно похожа на Марию Каллас. Те же большие руки, высокий рост, царственный вид. Крепкая, худая, но не тщедушная, с гордым взглядом и всегда прямой спиной. Она всем внушала робость и не переносила слабостей. Уж не знаю почему. Виной тому ее упертость или просто глупость, но она никогда ни в чем не сомневалась. Она преподавала итальянскую литературу в классическом лицее, проверяла домашние задания, как гестаповец на допросе, и читала Данте по памяти с таким волнением и в таком экстазе, что сразу становилось понятно: под строгой внешностью старой девы бьется сердце никому неизвестных мрачных страстей. «Любовь, любить велящая любимым»[9], а потом добавляла: «Ах, если бы это было правдой…» — поднимая взгляд к потолку и провоцируя целую серию острот со стороны моих товарищей. Глядя на нее, даже представить себе невозможно, что две недели назад она, эта убежденная девственница, стала моим брачным консультантом.

— Ты должна его бросить! Ты же больше не любишь своего мужа, ты любишь другого. Нельзя усидеть одновременно на двух стульях! Ты должна от него уйти!

И я это сделала. Я побросала в сумку уйму ненужных вещей и уже закрывала за собой дверь, совершенно не зная, куда мне теперь податься, когда увидела Арианну. Она-то и предложила мне пожить в ее летнем доме весь июль.

— Поезжай на Эльбу. Мы с Руди в этом году решили прокатиться на мотоциклах по Греции.

И вот я здесь.

Взволнованная, потерянная, нерешительная. Нет больше точек отсчета, я знаю только, кем я была, но не знаю, кто я есть, и уж тем более не могу вообразить, кем стану.

Единственное, что я точно знаю, — это то, что влюблена в него.

Он мой преподаватель в аспирантуре (наверное, именно это совпадение привело Дзиккарди в телячий восторг). Очаровательный, дурашливый, соблазнительный. Разрывается между постоянными любовницами, случайными связями и женой, которая может попасть в Книгу рекордов Гиннесса за великую способность противостоять нашествию вражеского нижнего белья на супружеское ложе.

Когда появилась я, нас стало четверо: он, она, еще одна и ваша покорная слуга. Для меня это была «внезапная страсть», для него — рядовое событие.

Я старалась попадаться ему на глаза, он начал обращать на меня внимание, мы начали встречаться. Непередаваемое ощущение: первый поцелуй в вагоне поезда Милан — Болонья, от Центрального вокзала до Лоди (где мне выходить), а потом мы уже занимались любовью где только можно.

«Нельзя усидеть на двух стульях!» Ну не знаю… В любом случае, я здесь, на острове, одна, пока он с женой в круизе (это все равно что набирать баллы: определенное количество любовниц дает жене право на приз). Мне его не хватает, конечно, но не все время, и уж тем более я по нему не тоскую!

Мне двадцать шесть лет, но чувствую я себя на шестнадцать, я счастлива и свободна, весь мир у моих ног.

Квартира Арианны находится в старом доме на высоком мысе, окна выходят на запад. Солнце садится прямо в море (вот что я люблю больше всего на свете), и ясными вечерами видны огни Корсики. По тропинке, бегущей вдоль берега и поросшей по краям большими кустами ежевики, можно добраться до деревушки; там, по обе стороны причала для туристов, тянутся две длинные гряды ровных и гладких камней, на которых я готова проваляться весь день. Я думала, что никого тут не знаю, и мне это даже нравилось, но вчера утром ко мне подошла одна синьора.

— Я Нучча, подруга твоей мамы, помнишь меня?

— Ну да, конечно! Извините, я и не знала, что вы тоже проводите отпуск на Эльбе…

— Какое приятное совпадение! А твой муж?

— Его здесь нет, он…

— Конечно, конечно, работа прежде всего. Кстати, если хочешь, можешь как-нибудь покататься с нами на яхте. Что скажешь? Такая хорошая погода должна продержаться весь месяц!

— Почему бы и нет? С удовольствием.

— Завтра в десять утра у моего лежака. Договорились?

— Отлично.

Трудно представить себе что-нибудь более унылое, чем прогулка по морю на «утюге» с пятидесятилетним мужиком при деньгах, вечно окруженном друзьями-миланцами «пузо-не-помеха-молодиться», женами «крашеные-лохмы-грозди-драгоценностей», детьми «три-месяца-каникул-на-море-какая-скука».

Я стою рядом с причалом, выгляжу как рыбак, только что вернувшийся на берег после ночной ловли в открытом море, а не как будущая гостья Казановы: джинсовые шорты с дырками и в пятнах (от старости, а не по гениальной задумке какого-нибудь японского стилиста) и белая майка моего бывшего мужа (непонятно, каким образом она оказалась в моем чемодане: майка, не имеющая ничего общего с Дольче & Габбаной, вдохновленной врожденной элегантностью каменщиков Бергамо). Как обычно, я не соответствую тем, кто меня окружает: я не одна из них. Все то же чувство неудобства, которое я испытывала тысячи раз, сопровождаемое безнадежной попыткой приспособиться к окружающим. Для парней я всегда была «слишком» толстой, для мамы «слишком» живой, для отца просто «слишком», для бывшего «слишком» независимой, «слишком» великолепной, в общем — «слишком слишком».

А вон и они!!! Стайкой надвигаются барби: гарцуют на высоченных каблуках, все в масле, хоть сейчас на сковородку, все как на подбор: «купальник-парео-тюрбан-на-голове-солнечные-очки»… Гуччи, Диор, Кавалли.

Я этого не вынесу!

Они даже не здороваются (наверное, приняли меня за прислугу), сразу начинают навьючивать на меня термосы, ящики с вином, колбасы и тонны хлеба. Чувствую себя Оливером Твистом в порте Плимут. — Приве-е-е-ет… — Дружное блеяние отвлекает меня от суицидальных мыслей.

Вдруг все образцы пластической хирургии одновременно поворачиваются и бегут (если можно это так назвать) поздороваться с кем-то. Как им удается добиться таких мраморных задниц? Когда я бегу, моя пятая точка болтается как желе!

Они расступаются, и мне удается увидеть объект столь пристального внимания: длинные волосы, как у Гуччини, пятидневная щетина, джинсы и майка, заношенные (по-настоящему) и грязные (тоже по-настоящему).

Он подходит ко мне:

— Марко, очень приятно.

— Очень приятно. Эу.

Эу — это от Эусторгии, так меня назвали совершенно случайно (о, этот проклятый случай!), просто потому, что я родилась 6 июня. Все думали, что родится мальчик, и родители, совершенно сбитые с толку, не придумали ничего лучшего, чем выбрать имя по календарю. Для себя я решила, что Оргия в качестве сокращенного варианта имени создаст мне в жизни много ненужных проблем, так что я представляюсь просто «Эу» — в надежде, что все примут его за уменьшительное от Эуджении и не будут приставать с вопросами.

Марко ни о чем не спрашивает, пожимает мне руку с такой силой, что на какое-то мгновение я перестаю ее чувствовать, и начинает молча помогать мне.

Через час мы наконец перетаскиваем все вещи в шлюпку — изнурительная работенка! — которая должна доставить их на борт яхты, пришвартованной в открытом море, и наконец готовы к отплытию.

— А я вон на той поплыву, — говорит он, указывая на двухмачтовое суденышко довольно плачевного вида. — Хочешь со мной?

— С удовольствием! — Я иду за ним по трапу, даже не пытаясь скрыть свою бурную радость.

Во время плавания он не произносит ни слова. Курит сигареты без фильтра и отдает мне приказания, которые я просто не в состоянии выполнить, потому что никогда не плавала на парусной лодке. Я не знаю, что такое бизань, и ко всему прочему я неуклюжа как тюлень.

Мы заплываем в пустынную бухту: она напоминает рекламу тура «всё включено», в том числе и мечты. Но если я закрою глаза, то банальный набор «голубое небо, синее море, огромная лодка и красивые женщины» исчезнет, чтобы освободить место для поэтической реальности. Слабый ветер с солоновато-горьким привкусом, волны, мягко разбивающиеся о борт корабля, чайки, соленая и влажная кожа.

Мы плыли не тем же маршрутом, как все остальные, и потому прибыли на место встречи первыми. Ложимся на палубе спиной к солнцу.

— Я преподаю статистику в Римском университете. Взял отпуск, потому что женщина, с который я прожил девять лет, бросила меня. До сих пор не могу в себя прийти.

— А я недавно ушла от мужа. — (И, кажется, влюблена в женатого мужчину.)

Он пододвигается, убирает рукой мои волосы и начинает целовать меня в шею. Он нежен, пахнет табаком и морской солью. Стягивает трусики от купальника, обнажая меня. Потом медленно раздевается сам, я слышу это, но не вижу, потому что до сих пор лежу на животе. Я не поворачиваюсь, он ложится сверху и входит в меня с вожделением, печалью, тоской, благодарностью. Я просто принимаю его: мое участие не требуется, не нужно ничего делать.

Закончив, он перекатывается на бок и натягивает джинсы. Потом он снова надевает на меня купальник, и я сажусь рядом с ним любоваться морем.

Через несколько минут вдалеке возникают очертания катера, приближающегося к нам. Число барби возросло, рядом с пятидесятилетним мужиком мелькают уже три или четыре красотки «плоский живот — пышная грудь». Отличный прыжок, достойный олимпийского чемпиона, и через четверть секунды они уже стоят на нашей лодке (Марко даже издали выглядит просто потрясно). А вот и мы, мы снова здесь! Как будто пластинку заело, опять и опять повторяется припев моей жизни. Богини загорают, причесываются, смеются, обступив мрачного красавца, который шутит, флиртует, оценивает. И я на этом фоне медленно выцветаю, как старая фотография, почти совсем исчезаю.

— Из Ри-и-и-ма? А я тоже живу в Риме, в Париоли.

— Какое совпадение! Ты знаешь Домитиллу? Мы с ней как сестры! Значит, ты тоже будешь на сентябрьской вечеринке…

— Дай затянуться!

Он подносит ей сигарету ко рту, пальцы слегка касаются губ, она медленно выдыхает, глядя ему в глаза; и если после этого между ними ничего не будет, можете повесить меня вон на той мачте!

— А где стоит твоя яхта?

— В Марчана Марина.

— Невероятно! А мы живем в Габбьяно Адзурро. Значит, сегодняшний вечер мы проведем у тебя!

Натуральный аромат, древняя сила, передаваемая из поколения в поколение. Вкус грубого благородства, из которого с таинственной медлительностью проистекают жесты и эмоции. Не познание друг друга, а скорее узнавание, потому что наши плоть и кровь уходят корнями в одну и ту же почву. Чувство тепла и благодарности, возникающее, когда жидкость разливается по всему телу, а одиночество отступает, на мгновение предоставляя возможность окунуться в другое одиночество.

Стоит адская жара, кондиционер в моей «ауди» не работает, и Лиза никак не может устроиться поудобнее на пассажирском сиденье. Мы провели в машине уже более пяти часов с момента последней остановки, и мне кажется, Лиза совсем измучилась.

Не знаю, почему я согласился на эту работу, сейчас все идет не так уж плохо, и мы должны еще думать о ребенке, который родится в октябре. Мы будем снимать ролик в одной деревушке во Франции, в том самом доме, где я гостил как-то раз лет десять назад, еще до того, как он попал на страницы журнала «Houses&Gardens».

Я смотрю на свою жену. Наверное, заснула. Щеки раскраснелись, светлые волосы прилипли к потному лицу. У нее совершенно усталый вид: я, конечно, просто сволочь, надо было послать туда Тео или кого-нибудь еще из моих сотрудников.

Еще один участок дороги, потом поворот, потом поле, потом лес и ничего кроме. На меня всегда производила впечатление деревенская природа Франции, эти ее луга, они всегда казались мне такими бесконечными, просто потому, что там, где я живу, все такое маленькое, стиснутое: кажется, что домам, прижатым вплотную друг к другу, нечем дышать.

Машина подпрыгивает на кочке.

— Дэдэ, прошу тебя, веди аккуратнее.

— Извини. Думаю, мы уже приехали. Это вон там, впереди, справа… Да, я почти уверен, вон та деревянная калитка… И грунтовка перед ней заканчивается…

Я останавливаю машину в тени под деревом.

— Подожди здесь, пойду посмотрю, туда ли мы приехали.

Я стучу в калитку; у меня ужасный вид: трехдневная щетина, грязная майка, мятые брюки; я похож на беженца. Я дергаю ручку, дверь не заперта.

Да, мы приехали.

Небольшая речушка, мост. Справа поле, настолько аккуратно возделанное, что навевает тоску, потом лес, кажется, я даже вижу между веток домик для детей (сейчас они, наверное, уже учатся в университете). Гравий (кто знает, когда последний раз по нему ходили), каменный дом. Подхожу к стеклянной двери: она прикрыта. Вхожу. Внутри темно, так что мне приходится снять солнечные очки. Боже! Как же здесь все изменилось. В последний раз я приезжал сюда в то памятное лето, еще студентом, когда работал в «Europe distraction tour». Наивный и смешной репортаж, который сейчас пресса превозносит как «пример ранней гениальности» только потому, что с его помощью я выбился в люди.

Мы гостили здесь с Лопесом, моим лучшим другом, во время наших первых каникул без родителей. Дешевые молодежные гостиницы оказались просто жуткими, мы не подцепили ни одной девчонки, и у нас было очень мало денег. Лопес подхватил дизентерию, перекусив в китайском фаст-фуде, и мы решили, что несколько дней можно пожить на халяву у друга моей матери, поправив таким образом и желудки, и кошельки.

Лоран был очень гостеприимен, как же иначе, но у него это выходило необычайно искренне, почти по-дружески. В его духе. Он показал отведенную нам комнату на первом этаже. Нас подселили к куклам и плюшевым игрушкам, вероятно, комната принадлежала кому-то из детей, скорее всего, дочке. Дом был огромен, и в нем творился жуткий беспорядок. Семья переехала совсем недавно, и все валялось вперемешку: игрушки, объедки, дети, животные, друзья.

— Ха! — сказал Лопес, разваливаясь на кровати. — Они прям как гребаная хиповская коммуна!

— Бедняги! — ответил я, растянувшись на ковре какого-то странного цвета. — Ну все-таки лучше уж так, никто к нам лезть не будет. Надеюсь, тут и пожрать дадут, а то до ближайшей забегаловки пилить восемнадцать километров.

— Мы в самой жопе мира.

— Ты чертовски прав, но зато за это не надо платить.

— Угу.

Ели мы, когда Лоран что-нибудь готовил.

В конце дня все куда-то исчезали. Мы бродили по деревне: я снимал на видео природу и рассуждал о всякой ерунде, а Лопес пародировал Гомера Симпсона. Я никак не мог понять, какие отношения связывают между собой всех этих людей; время от времени кто-то с нами здоровался: «Привет, я Агата, одна из подруг». (Кого? Да и мне-то какое дело до этого?) «Nice to meet you», не моргнув, отвечал я.

«Привет, я жена, я сын, я душитель из Бостона».

«Nice to meet you» (да пошел ты, придурок, я тебя больше никогда не встречу).

Я не был ни циничным, ни грубым — обыкновенный восемнадцатилетний засранец, и плевать я хотел на остальных. Вообще-то, мне и на себя было наплевать. Что уж тут говорить о других? Вечером, ближе к полуночи, накануне нашего отъезда в Париж, Лоран устроил что-то вроде кинотеатра под открытым небом и пригласил нас посмотреть третью часть «Властелина колец». Мы провели на улице три с лишним часа, пожираемые комарами… «Веди себя хорошо», — звенел в ушах мамин голос. Договорились, мама.

Мы досмотрели фильм до самого конца (и я, и Лопес видели его уже в ЧЕТВЕРТЫЙ раз), это было что-то вроде платы за проведенное тут время.

Молодой, крепкий, может показаться резковатым, но от более искушенных ценителей не укроется его настоящий характер — он виден сразу. Зачем ждать, выдерживать его прежде, чем выразить свое мнение или насладиться его жизненной силой? Он богат на обещания, но глупо прерывать дегустацию только для того, чтобы узнать, сдержит ли он их в конце концов. Почему будущее должно оправдывать прошлое? А если будущего не будет? Обещание — это вызов, заклинание, попытка предотвратить исчезновение чего-то или кого-то и растянуть настоящее до той грани, на которой «сейчас — это уже завтра».

Я не дура. Уж в этом-то я точно уверена. У меня есть хорошая работа, я была замужем, а сейчас живу одна с двумя детьми и двумя собаками. Читаю газеты, интересуюсь политикой, участвую в благотворительных акциях, защищаю окружающую среду и привлекаю людей к участию в общественных и культурных проектах (даже если за это ничего не платят). Короче, я не какая-нибудь размалеванная пустышка, которая целыми днями смотрит дурацкие сериалы. Но когда дело касается любовных дел, тут я полный ноль. Я становлюсь настоящей занудой, принимаюсь читать гороскопы чуть ли не три раза в день, готова бежать к гадалкам, к кому попало, только бы мне сказали, что делать, как опять не влюбиться в неподходящего человека. Меня возмущают несправедливость, голод в Африке и повсеместная мужская вседозволенность, но в то же время я чувствую себя на седьмом небе от счастья, если «он» мне звонит, предлагает поужинать вместе, дает понять, что любит меня. А вот это, откровенно говоря, неприемлемо. Я «даже» читаю дурацкие женские романы, чтобы отдохнуть, но при этом пишу статьи в журнал об экономике, знаю, что такое индекс Доу Джонса, а когда моя дочь Костанца корпит над заданием по греческому, я в состоянии ей помочь.

Впрочем, сегодня все эти доводы бесполезны. Я еще в отпуске, только что приехала в деревенский дом под Варезе и ужасно нервничаю, потому что на следующей неделе Сильвестр возвращается из Гватемалы.

Удивительный тип, порой даже слишком, из тех людей, которые сразу берут быка за рога и на дух не переносят недосказанности. Мы очень быстро нашли с ним общий язык: общие политические взгляды, общая страсть к благотворительности. А еще мы любим посидеть в ресторане, хорошо поесть, выпить хорошего вина; любим включать рок на всю катушку в автомобиле. Особенно когда мы не совсем трезвые…

— Костанца! Макс! Где телефон?

Мы еще не успели распаковать все коробки, поэтому вещи, которые и в обычной-то ситуации НИКОГДА невозможно найти, сегодня исчезают именно в тот момент, когда они особенно необходимы; потом они появятся, но к этому времени ты успеешь купить ту же самую вещь (у нас уже есть восемь крестовых отверток одного диаметра!).

— Кто-нибудь может мне помочь?

Открывается дверь, и дочка протягивает мне телефон; она что-то оживленно обсуждает по сотовому с очередным бой-френдом (может, мне с ней посоветоваться?..).

Я набираю номер редакции:

— Алло!

— Здравствуй, Элена, как отпуск?

— О, привет, Стелла! Рада тебя слышать!

Это секретарша редакции, всегда любезная и надежная. Не знаю, что бы мы без нее делали.

— Я хочу знать заранее, что меня ждет в понедельник, когда я выйду на работу. Я думала забежать к вам, но тут такой кавардак…

— Хорошо, что позвонила. Главный поручил тебе провести журналистское расследование об эксплуатации детского труда, я уже назначила несколько встреч и телефонных интервью. Еще твой помощник вывихнул себе плечо, когда занимался виндсерфингом, так что я ищу нового, иначе тебе придется самой всю ночь расшифровывать магнитофонные записи. Кстати, не выбрасывай коробки: когда приедешь, тебе понадобится парочка, чтобы сложить туда письма, которые пришли за время твоего отсутствия. А еще…

— Когда ты успела стать садисткой? Вываливать на меня все это в последний день отпуска? Или ты мне завидуешь, потому что тебе пришлось выйти на работу на целую неделю раньше меня?

Я говорю это в шутку, и Стелла смеется.

Потом добавляет:

— Сильвестр вернулся, он сейчас у художников.

Я ошарашена, поэтому отвечаю не сразу:

— Разве он не должен был вернуться в следующий четверг?

— Да, но у него изменились планы. По-моему, он в понедельник уезжает в Кейптаун; должен освещать какую-то встречу. Кажется.

— Понятно. Передавай ему привет.

Я ненавижу сладкие вина, никогда их не покупаю, и в этом моя ошибка. Мускат, «Бракетто» или «Дзибиббо» высшего сорта могут возбудить чувства и сердце, как никакие другие вина. Аромат и сочетание винограда и меда напоминают свежий платок, которым вытираешь слезы; горячий чай, который ждет тебя на кухне после уборки снега; письмо с поздравлениями в день твоего рождения с другого конца земного шара.

Не нужно бояться сладости.

Я приехала только для того, чтобы сделать тебе приятное, а не для того, чтобы выяснять отношения. Я постоянно прячусь, но не от кого-то, а от самой себя. Та новая Ева, которой я давно уже стала, пытается спрятаться за прежней, которая все еще верит в то, что имеет право на существование.

У меня появились две морщинки в уголках рта, это все из-за того, что с годами губы сами складываются в привычную «горькую усмешку», и, обнаружив вчера вечером у себя эти морщины, я решила, что теперь буду смотреть на вещи не так, как раньше.

Никогда не довольствуйся тем, что есть! Даже самое плохое вино лучше газировки, и, если не можешь позволить себе шампанского, пей хотя бы шипучку. Заменители отравляют, развращают, плохо действуют на память и, в конце концов, разрушают мечты.

Да и, потом, разве мы имеем право довольствоваться малым? В смысле, не просто принимать других людей и вещи такими, какие они есть, а великодушно прощать им то, чего им не хватает?

Даже вино из пакета обладает чувством собственного достоинства. Как и человек.

Возможно, в Англии не празднуют День Всех Святых, но в любом случае речь не об этом. Суть в том, что в четыре пополудни у меня зазвонил мобильный (обычно, если я не работаю, то выключаю его), и это, конечно, был он. Усаживаю Катерину перед телевизором, мультфильмы — это просто спасение в дождливые дни, — и наслаждаюсь международным звонком целых 38 минут и 42 секунды. Обычные реплики о погоде, рассуждения о коротком отпуске в Испании, из которого он только что приехал, несколько слов о выставке, которую мы вместе организуем (она откроется на следующей неделе в Париже), и потом приглашение. По всем правилам. «Я бы хотел поужинать с тобой в следующую субботу, надеюсь, ты не против». Черт возьми! Если он звонит за неделю, чтобы пригласить меня, значит, для него это важно. В конце концов, он мог подождать до четверга, когда мы встретимся на оформлении выставки. Чувствую себя охваченной эйфорией, опьяненной и немного глупой. У меня двое детей, я разведена, работаю как сумасшедшая и не хочу никаких отношений. Я уже сполна за все заплатила. Но Эндрю такой милый и такой молоденький. К тому же решительный и о-о-очень галантный. А еще он одевается в такой немного эксцентричной манере — все эти сорочки в складочку, как у тореро, узкие жилетки с пуговицами до самого горла, дубленка, отороченная длинным мехом, и штаны в стиле милитари. Анните он кажется чересчур женственным, а я им просто восхищаюсь.

Вечером накануне отъезда мне нужно собрать чемоданы. Главная проблема — в чем пойти на ужин. Останавливаюсь на черном бархатном платье с круглым вырезом, в стиле ампир, я его не надевала с тех пор, как родилась Катерина. Примеряю, оно мне очень идет. Наверное, это добрый знак. Оно выше колена, но у меня ведь красивые ноги, я надену еще эти туфли на высоком каблуке, со шнуровкой, заточенные под баскетбольные кроссовки: блеск!

В пятницу мы работаем без передышки весь день, даже Жером, наш французский сотрудник, просто истощен, но выставка потрясающая. Место проведения поражает своей сногсшибательной красотой. Это бывшая резиденция патрициев начала прошлого века, экстравагантной фантазией одного из самых великих дизайнеров нашего времени преображенная в сказочный дворец. Огромная хрустальная люстра медленно вращается над нашими головами, а в центре всего этого великолепия мерцает маленький красный кристалл.

Кажется, кто-то сорвал с меня маску; эта люстра напоминает меня: это я со своей тайной, со своим пока еще небольшим чувством, которое, как обычно, слегка нервничает при взлете.

Традиционные прощания: «Увидимся завтра, сегодня вечером у меня еще встреча с клиентом»; «Не переживай, я просто очень устала».

Суббота — великий день. Столько людей, комплиментов… Выставка — ключевое событие недели. Настоящий успех. Эндрю ведет себя очень мило, улыбается мне, мы перекидываемся шутливыми замечаниями, работаем, флиртуем, все именно так, как мне нравится.

Выставка заканчивается в 19.00.

Свидание назначено на 20.30 в «Пале-де-Токио».

Принимаю душ и надеваю черное платье. Немного косметики, как обычно. Смотрюсь в зеркало. А что, очень даже неплохо. Как говорится, на пределе собственных возможностей. Что-то вроде: «Я сделала все, что могла, чтобы выглядеть великолепно, а если у меня это не получилось, ну и что, ничего страшного». Беру сумочку… О боже!

Брать или не брать презервативы?

Ну, то есть презерватив, с незапамятных времен выжил один-единственный.

А если он выпадет из сумки и Эндрю невесть что подумает? Вообразит еще, что я нимфоманка.

А если, наоборот, все пойдет именно так, как я хочу, а у него при себе ни одного не окажется, а без него ни о чем таком и речи быть не может, так что же, ничего не выйдет?

Я беру этот презерватив и засовываю в такой малюсенький кармашек, что вытащить его оттуда будет непросто, конечно, если возникнет такая необходимость.

Недоверие к иностранцу обычно в любой стране, но часто несправедливо. На самом деле, добавление экзотической нотки к уже знакомым вкусу и запаху может привести к интересному результату. Иной оттенок неба, деревня, в которой витает аромат неизвестных трав, неожиданное меню рождественского обеда — все это создает абсолютно неотразимую смесь интимности и тайны. Но иногда чудеса, когда их слишком много, могут надоесть, и тогда вечер закончится жуткой головной болью. Лучше заранее запастись подходящим средством, например таблеткой болеутоляющего. В сумочках под вечернее платье для этого всегда есть маленький кармашек.

Звонит телефон. Куда опять подевалась трубка? Никогда нет на месте, вечно я забываю, где ее оставила. Уф! Я выскакиваю из кухни, и, пока бегаю из комнаты в комнату в поисках телефона, капли с мокрых рук падают на пол. Автоответчик молчит, я забыла его включить, но кто бы ни был там, на другом конце провода, он не собирается сдаваться так просто. Ну вот, наконец-то нашла.

— Алло.

— Привет, а я уж подумал, что тебя нет.

— Никак не могла найти телефон, я была на кухне. Завтра Рождество, и все, как обычно, придут ко мне. Где же мне еще быть, по-твоему?

— Здесь, перед жарким пламенем камина, в моих объятиях под одеялом.

И правда, почему я не там? На мгновение притворяюсь, что не знаю ответа на этот вопрос.

— Ты очень любезен.

— Я получил книгу. И уже прочитал. Мне очень понравилось.

— Точно?

— Точно. Даже несмотря на то…

— Даже несмотря на что?

— Даже несмотря на то, что я нашел там тебя, очень много тебя. Я нашел много из того, что ты мне рассказывала, но…

— Но?

— Но я не нашел нас. Точнее сказать, там нет меня.

— Ты ошибаешься, тебя там гораздо больше, чем тебе кажется.

— Там описаны только неприятные ситуации. Как будто ты помнишь только плохое. Неужели у нас не было ничего хорошего? Такого, о чем стоило бы рассказать?

— Не начинай. Я знала, что ты скажешь именно это. Вот почему я дала тебе прочесть книгу только после ее выхода.

— Я до сих пор не понял, почему ты ушла. Мы же безумно любили друг друга, для меня ничего не изменилось. А вот ты…

— Серджо, умоляю тебя, не начинай.

— Я узнал всех твоих любовников.

— Прошу тебя.

— И конечно же я узнал того подонка, из-за которого ты так отдалилась от меня, вся твоя чертова книга — это признание в любви к этому сукину сыну, который плевать на тебя хотел.

— Прекрати.

— Да ты просто шлюха! Хотя тебя послушать, так вы даже не трахались! Ты конченая шлюха. Что ты сделала хорошего в жизни? Единственное, в чем ты преуспела, так это разрушить мою жизнь! Ты любила меня, ты сбивала меня с ног своей энергией, ты убедила меня изменить мою жизнь, чтобы начать все заново с тобой, а ради чего?

— Серджо, мы прожили вместе не один день, двадцать лет не шутка. У нас трое детей, трое чудесных детей. Наши дороги постепенно разошлись в разные стороны. Но ты меня хорошо знаешь. Знаешь, как мне сделать больно. Хватит меня мучить.

— У меня есть другая.

— Я знаю.

— Она понимает меня с полуслова и просто боготворит.

— Рада это слышать.

— В отличие от тебя, ей нравятся мои ласки. Она не какая-нибудь фригидная дура, вечно витающая в облаках. Почему ты не рассказала, как мы занимались любовью все ночи напролет? Ты ведь себя описывала, так почему же ты не вложила в уста какой-нибудь из этих твоих глупых теток те слова, которые ты шептала мне? Почему? — Теперь он уже кричит. — Ты просто вычеркнула меня. Как будто я никогда не существовал. Ненавижу тебя, твою книгу, твою работу, твой успех. Ненавижу деньги, которые ты зарабатываешь, потому что они дают тебе право выбирать. Пока их не было, ты была со мной, а теперь можешь обойтись без меня. А я без тебя не могу.

— Это неправда. Ты всегда обходился без меня. Тебе не хватает не меня, а моей любви. Мне тоже ее не хватает. Это была та ось, вокруг которой вращалась моя жизнь долгие годы.

— А теперь? Зачем ты сделала все это? Ты ведь несчастна!

— Трудно быть счастливой, если смотришь на вещи трезво. Полное счастье невозможно, но и отчаиваться не надо.

— А! — саркастически усмехается. — И после этого ты говоришь, что я старик! От твоей былой пылкости ничего не осталось? Ты стала морщинистой высохшей монашкой, которая боится старости и маскирует свой страх дешевой демагогией. Ты! Королева переживаний, сентиментальная идеалистка!

— Ты не понимаешь. Я же не говорю, что перестала любить или надеяться. Я сказала, что время от времени мне нужно бросить якорь, взять карту, компас и секстант, остановиться и понять, где я нахожусь. Как я здесь оказалась и, если это возможно, куда я плыву. Мне нужно сказать самой себе: «Прибыли!» — даже если место, где я нахожусь в данный момент, мне совсем не нравится. Другой возможности найти в себе силы изменить что-либо я не знаю. Я ни от чего не отрекаюсь. Мне жаль только, что ты так страдаешь из-за меня.

— Думаю, ты страдала больше.

— Но мои страдания причиняют мне меньше боли, чем страдания других.

— А я ведь серьезно насчет одеяла и камина.

— Я знаю.

— К сожалению, все получается не так, как хотелось бы.

— Мы просто не были созданы друг для друга.

— Это точно. Счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества.

— Спасибо за подарок, хорошая получилась книга, возможно, самая лучшая.

— Спасибо. Знаешь, мне всегда было важно твое мнение. Пока.

— Лола? Кто звонил?

— Я тебя разбудила?

Я кладу телефонную трубку на полку и, заглянув в полумрак спальни, вижу, как Рауль потягивается на кровати. Между нами пятнадцать лет разницы, поэтому я не строю иллюзий, как долго продлятся наши отношения.

Но я не хочу мешать себе быть счастливой.

— Иду!

Надеюсь, у меня не будет времени написать рассказ о тебе, любовь моя.

Потому что пока история продолжается, ее невозможно рассказать.

В каком-нибудь уголке земного шара всегда найдется вино, которое ты еще не пробовал.

Так приятно знать, что жизнь может постоянно удивлять тебя, предлагая нечто такое, о существовании чего ты даже не подозревал.

Прививка, о которой еще никто не думал. Вкус и цвет, которые, возможно, уже где-то есть, но нам пока не посчастливилось с ними встретиться. Живешь и пробуешь, чувствуешь, пьешь и в конце концов впитываешь все до последней капли. Иногда все идет хорошо, иногда нет. Но как сказал Парацельс: «Тот, кто думает, что все фрукты созревают одновременно с клубникой, тот ничего не знает о винограде».

Спасибо Лауре и Мануэле, которые поверили во все это прежде меня. Спасибо Джованни, Освальдо и Паоле из «Энотеки Лонго» за их советы и самые лучшие бутылки. Они приобщили меня к миру вина и научили искусству его употребления.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.