Визит в Плендерс состоялся только после Рождества. А после той сентябрьской встречи я часто виделся с Фэнни, тратил на нее кой-какие деньги, терпеливо сопровождал ее от галереи к галерее, рассказал ей значительную часть своей биографии и в результате оказался почти на том же месте, откуда мы начали. Это походило на сумасшедшие гонки Алисы и Красной Королевы. Если бежать со всех ног, то ухитряешься оставаться на месте; будь я чуть менее увлеченным, выбыл бы из этих гонок окончательно.

То Рождество выдалось бесснежным, и я ехал в Плендерс по сельской местности с мокрыми палыми листьями, залитыми водой пастбищами и мрачным дымом из труб, уносимым сильным ветром почти под прямым углом. Небо было затянуто тучами, но я, как обычно, думал о Фэнни и почти не замечал пейзажа за окном вагона. Припоминал все, что узнал об этой женщине за три месяца знакомства. Она была необычной, как пьеса Бернарда Шоу, и яркой, как свет. Походила на огонь, греться возле которого можно, но касаться опасно. Родных у нее не было, зато друзей не счесть. На жизнь Фэнни зарабатывала разными способами. Трудилась на Грэма, позировала для поразительного набора посеребренных фотографий юному Норману Брайди, работы которого в этой сфере и в цветной фотографии потрясали город; ее лицо с насмешливыми зелеными глазами, с опущенным на сплетенные пальцы подбородком смотрело на вас из-под фантастических, непомерно дорогих шляпок с рекламных листов самых дорогих журналов мод. Фэнни подвизалась манекенщицей в загородных домах, пела в кабаре Лондона и Парижа. Ей словно было безразлично, куда ты ее ведешь; она могла приспособиться к любому окружению, и в итоге ты знал о ней так же мало, как при первой встрече. Я даже не мог понять, какая у нее репутация. Лал, наверное, была права: возможно, Фэнни авантюристка, спокойно обделывавшая свои делишки, получала то, что удавалось, выходила из игры, когда не видела выгоды, переходила от одного эксперимента к другому. Обычно я предоставлял ей выбирать клубы, где мы танцевали, кабаре, где смотрели эстрадные выступления. Ее всегда почтительно узнавали, официанты вытягивались в струнку, метрдотели подходили и бормотали льстивые слова, пока я просматривал карту вин. Скорее всего Фэнни получала комиссионные за каждый мой заказ. Мне сообщили, что она бывала профессиональной партнершей на платных танцах, когда ей требовалось. Это могло означать что угодно. Я признавал, что Фэнни способна на все это. Если бы мне сказали, что она шельмует в карточной игре и ей это сходит с рук, я бы поверил. Если бы заявили, что Фэнни отбывала строк за кражи в магазинах, я бы усомнился — но лишь потому, что не мог представить ее попавшейся. Она, ведя такую опасную жизнь, в разговорах бывала осмотрительной. Я никогда не знал, известен ли ей тот или иной человек, слышала ли она уже о нем. Порой бывал почти уверен, что у Фэнни есть любовники, но она не давала мне возможности проверить свои подозрения.

Я был влюблен в нее, и это выводило меня из себя. Я смутно подумывал о женитьбе и хотел найти какую-нибудь непритязательную женщину лет сорока, любящую домашний уют. Считал, что скитаний и приключений мне хватит на всю жизнь. Но дело обстоит так, что невозможно годами вести такую жизнь, какую вел я — и Фэнни, — а потом уныло забиться в какую-то дыру и оставаться там до смерти. Если механизм заведен, то он работает, и его не остановить. И я не считал, что мне нужно особенно беспокоиться о Фэнни. Она была одной из немногих известных мне людей, создававших впечатление, будто могут обмануть судьбу. Тогда я не понимал, что это и ее слабость.

Мне выпал шанс оценить, насколько Фэнни надежна в профессиональном смысле. Однажды вечером мы шли по Рочестер-роу, окна темных магазинов светились, над ними поднимались бастионы мглы. Лимонного цвета небо обрамляло крыши, придавая мрачный вид даже проезжающим машинам. Фэнни, невосприимчивая к природной красоте, оживленно говорила. Вскоре мы остановились у яркой магазинной витрины.

— Здесь иногда бывают очень неплохие вещи, — сказала Фэнни, указав на пару нефритовых браслетов старинной китайской работы.

Я прижался носом к стеклу.

— Они подлинные? — спросил я.

Она пожала плечами:

— Сквозь стекло не разобрать.

— Давай войдем.

Мы вошли. Появился высокий мрачный человек, взял с витрины браслеты и молча положил перед нами. Мы взяли по одному и стали рассматривать. Торговец наблюдал за нами, бесстрастный, как судьба.

— Они превосходные, — негромко сказал я, бросив взгляд на Фэнни.

Она держалась так, словно меня там не было. Не знаю, к каким проверкам Фэнни прибегала, но вскоре обратилась к тому человеку:

— Очень искусные, правда? Но не настоящие.

На его пергаментном лице появилась невольная восхищенная улыбка.

— Очень искусные, — согласился он, — но, как вы говорите, не подлинные.

Интерес Фэнни исчез. Она положила браслеты.

— Саймон, я готова.

Я взял свои перчатки и пошел следом за ней из магазина. Остановился у прилавка.

— Много таких вещей продается?

— Точно таких? — Торговец взял браслеты и стал укладывать их снова в футляр. — Сомневаюсь. Их явно делали вручную. Если они и не подлинные, то очень ценные.

— Но с подлинными несравнимые?

— Да, сэр.

Он повернулся к витрине. Интересовала его только Фэнни.

— Ты много знаешь, — сказал я с легкой завистью, присоединясь к ней на тротуаре. — Я бы мог обмануться.

— Это моя работа, — равнодушно произнесла Фэнни.

Желтое зарево на небе погасло, улица была темной, безлюдной. Я спросил Фэнни, чего ей хочется.

— Посмотреть «Нерво и Нокса» в «Палладиуме», — ответила она.

Мы отправились в кино, а потом заглянули в ресторан на Дин-стрит, где можно недорого получить превосходную еду и потанцевать. За весь вечер Фэнни ни разу не вспомнила о браслетах.

Я оставался в таком же недоумении, как и прежде. Даже если бы Лал оказалась права, я защищал бы Фэнни от всего мира. Она могла бы получить мое последнее слово и последнее пенни. Фэнни была кокеткой, ведьмой, очаровательницей. Она вошла мне в душу солнечным светом, и я понимал, что уже не выйдет. А Фэнни, видимо, не вспоминала о моем существовании, когда меня с ней не было.

Я ехал в Плендерс с двумя другими приглашенными. Один из них — Норман Брайди, фотограф, о котором уже упоминал, приятный мужчина, лет тридцати, с мрачным, чисто выбритым лицом, крупным носом, высокой переносицей и пухлыми губами. У него были темные, очень глубоко посаженные глаза и черные волосы, поднимающиеся над высоким лбом. Пытаться представить, что происходит у него в тайниках сознания, было все равно, что читать текст на санскрите.

Девушка тоже была мрачной, маленькой и бледной, с пристальным взглядом. Она казалась очень юной, но потом я узнал, что ей двадцать шесть лет. Было ясно, что она влюблена в Брайди, однако, как и в случае с Фэнни, догадаться, как он относится к этому, было невозможно.

— Ты видел уже это место? — спросил меня Брайди. — О, его следует посмотреть. Это просто чудо. Я еду туда с профессиональной целью. Рубинштейн позволил мне сделать в галерее несколько цветных фотографий. Я давно мечтал о подобной возможности.

Девушка, звали ее Роуз Пейджет, неожиданно сказала:

— Не нравится мне эта галерея. Хорошо, что жить рядом с этими фигурами приходится мистеру Рубинштейну, а не мне. Я бы пугалась.

— Они же сделаны из воска, — усмехнулся Брайди.

— При определенном освещении они выглядят живыми. — Роуз повернулась ко мне. — Рубинштейн заказал восковые фигуры почти для всех халатов, свадебных, церемониальных, погребальных, и они стоят группами. Смотрят на тебя, негодуют. — Она поежилась. — Помните рассказ мистера Честертона о человеке, который исчез? У него был механический слуга, и люди думали, будто этот слуга убил его? В галерее я всегда вспоминаю этот рассказ, кажется, вот-вот толпа из другой эпохи и цивилизации, ненавидящих нас за то, что выставили их напоказ, набросится на зрителей.

— Роуз, твое воображение делает тебе честь, — сухо заметил Брайди.

— Ты не испытываешь этого. Но Лал тоже терпеть не может галерею. Видимо, нужно быть профессионалом, чтобы высоко ценить это место. Одна я ни за что не поднялась бы туда.

— Думаешь, эти фигуры разгневаются на меня за то, что я имею наглость фотографировать их, а потом показывать? Полагаю, ты ошибаешься.

Брайди засмеялся и предложил ей сигарету. Беря ее, Роуз улыбнулась, но я заметил, что ее глаза были по-прежнему очень серьезны.

Плендерс — усадьба времен Тюдоров, которую Рубинштейн превратил в нечто похожее на уютный загородный дом. Летом он проводил там много времени, а Лал принимала подруг в большом холле и в огромной двойной гостиной с обшитыми панелями стенами и паркетным полом, но в дополнение к своим причудам вскоре решила, что это место унылое, и приезжала туда неохотно. Рубинштейн изредка выбирался туда один. Общительная по натуре Лал не могла понять страсти, которой одиночество нужно по той же причине, что человечеству воздух — чтобы не умереть от удушья, — и тут же заподозрила какую-то интрижку. Подозрения Лал всегда были настолько безосновательны, что такой умный человек, как Рубинштейн, мог лишь отмахиваться от них, поэтому ее брак, который с любым другим мужчиной давно бы рухнул, сохранялся, несмотря на бури, создаваемые ее безумной ревностью.

Когда мы подошли к двери, я ощутил внезапную слабость. Услышал, как мужской голос произнес: «Фэнни», и та ответила холодным, бодрым, спокойным тоном. Зная навязчивую идею Лал, я не думал встретить Фэнни здесь, и решительно поспешил вперед. Ее собеседником оказался высокий молодой человек с копной вьющихся золотистых длинных волос и приятным, веселым лицом. Впоследствии я выяснил, что он был на войне, но, подобно Роуз Пейджет, выглядел значительно моложе своих лет.

— Не ожидал найти тебя тут, — бестактно заметил я Фэнни. — Я приехала с профессиональной целью, — сказала она, подавая мне руку. — Как Норман. Он — фотографировать, а я — любоваться. — Фэнни оглянулась, когда Рубинштейн, отойдя от Роуз Пейджет, приблизился к нам. — Сэмми, у тебя много новых вещей. Мне не терпится их увидеть. С тех пор как я была здесь, прошло больше года.

— И, если б это от меня зависело, прошло бы сто лет, — доверительно шепнула мне Лал. — Это дом Сэмми, и он приглашает, кого хочет. Но в мою лондонскую квартиру она не войдет, пусть не надеется. Сэмми не разбирается ни в чем, кроме китайского искусства и антиквариата. Думает, она здесь, потому что интересуется тем, что он ей покажет. Она тут для того, чтобы завладеть тем, что может. А на сей раз ей нужен Норман Брайди.

Я взглянул на этого молодого человека, тот хмуро смотрел на хозяина, сунув руку в карман. Он не походил на мужчину, которого даже такая женщина, как Фэнни, может обвести вокруг пальца, как бы ни старалась.

— И он нужен ей не навсегда, — продолжила Лал. — У него недостаточно денег или влияния, но у нее, у этой девки, склад ума подлый. Стоит ей увидеть что-нибудь нужное кому-то, так она старается это отхватить. Знает, что Роуз Пейджет помолвлена с Норманом. Если бы она не совалась, они, может, поженились бы в эти выходные. Но ей это испортило бы настроение. За Норманом сейчас гоняются, вот она и решила быть самой быстрой сучкой в стае. Ты, наверное, видел ее фотографии, которые сделал он. Сущая рисовка, вот что это такое. Мисс Фэнни Прайс в вуали, с венком из весенних цветов, прислоняется к хрустальному обручу. О чем ей нужно подумать, так это о своих делах с Грэмом. Тот не любит делить свой обед с кем бы то ни было.

Ее скабрезная вульгарность раздражала. Я не мог не заметить оживленности и радости Фэнни, когда Брайди подошел к ней. Они были замечательной парой, и у меня мелькнула мысль, что, вероятно, это единственный человек, какого я пока встретил, который может оказаться ее любовником. Это заставило меня относиться к нему с уважением, но симпатии не прибавило.

— Грэм здесь? — воскликнул я.

— Напросился, — досадливо произнес Рубинштейн. — Естественно, я не мог ему отказать. Он по-настоящему любит эти мои вещи, и если бы они не стоили денег, приобретал бы их сам. Если бы он мог украсть их, то ухватился бы за такую возможность, потом бы увидел предлагаемое вознаграждение и разрывался бы надвое, не зная, как поступить.

— Какой ты дурак, Сэмми! — крикнула его жена. — Приписываешь всем наилучшие мотивы. Грэм здесь из-за Фэнни. Она работает на него, и тот не хочет, чтобы Фэнни раздавала товары в его отсутствие.

— Когда-нибудь я попаду из-за тебя под суд по обвинению в оскорбительной клевете, — добродушно произнес Рубинштейн. — Грэм даже не знал, что здесь будет Фэнни. И они не обменялись и десятком слов.

— Потому что она уже начала соблазнять Руперта. Раньше она его не знала, для нее он более привлекателен. А поскольку ты здесь, — добавила она, обращаясь ко мне, — у нее будет просто замечательный отдых.

— Руперт Паркинсон — удачная находка Лал, — объяснил Рубинштейн. — Он невесть откуда взялся. Она считает его безупречным.

— Ты сам говорил, что лучшего секретаря не хотел бы! — вспыхнула Лал.

— Да, секретарь он хороший, — согласился он. — И тактичный. Знает, когда отойти в сторону. Но у Лал все метлы чисто метут.

Рубинштейн, сильно любивший вспыльчивую жену, ласково накрыл ладонью ее руку.

— Ты не держал бы его девять месяцев, если не считал, что от него есть толк, — упорствовала она.

Но Рубинштейн засмеялся и произнес:

— Да, он справляется со своими обязанностями. Знающий парень.

После этого мы поднялись в свои комнаты, чтобы отдохнуть, а когда снова спустились вниз, слуги зажигали лампы и расставляли их по холлу.

— Со светом что-то случилось, — раздраженно сказал Рубинштейн. — Руперт только что звонил в деревню, но монтера до утра не будет. Придется потерпеть сельские неудобства.

— Они согласны работать здесь в воскресенье? — удивился Грэм.

— Они представят это одолжением. Что ж, очень жаль. Халат у нас здесь, и я хотел, чтобы вы осмотрели галерею сегодня вечером. Однако придется подождать до завтра.

Вечером ветер стих, но ночью усилился, и дождь барабанил по окнам. Это напомнило мне обо всех вечерах, какие я был вынужден проводить под открытым небом, ночах в условиях позиционной войны, редких ночевках на ничейной земле, даже ночах в своей стране, когда в незнакомой местности, сбившись с дороги, я прятался под живой изгородью до рассвета. Тем приятнее было сидеть у камина в тепле, в золотистом свете ламп. Роуз выразила то, что многие из нас чувствовали, негромко сказав:

— Должно быть, ужасно спать в такую ночь на набережной Виктории. — И поежилась.

— Если там кто спит, то по собственному желанию, — заметил Норман Брайди. — Для паломников к могиле Кристины Россетти и для нищих коек в приюте достаточно.

Тем вечером мы играли в бридж. Фэнни была на высоте; я поймал себя на мысли: «Господи, хоть бы она проигрывала». Моей партнершей оказалась Лал, и ее внимание было так пристально сосредоточено на Фэнни, что она дважды объявляла ренонс, и мы проиграли восемь шиллингов и шесть пенсов. Брайди стал партнером Фэнни, а за соседним столом Грэм, Рубинштейн, Паркинсон и Роуз Пейджет вели гораздо более спокойную и вдумчивую игру. Субботний вечер закончился приятно, с перспективой осмотра галереи на другой день, а проснувшись, мы увидели ясное небо и бледный солнечный свет. Над плоским ландшафтом стелилась легкая дымка, и после завтрака Брайди, меня и обеих женщин повезли играть в гольф. Рубинштейн, очевидно, полагал, что мы жаждем осмотреть галерею, и хотя его сокровищами можно было любоваться при дневном свете, красоту их и производимое ими впечатление значительно усиливал искусственный свет. То утреннее хождение по полю для гольфа, на сей раз в партнерстве с Фэнни, стало у меня единственным светлым воспоминанием о тех днях.

После обеда Рубинштейн дал нам возможность поспать, а потом повел нас наверх, с видом человека, приближающегося к святая святых. Его расположение духа было таким заразительным, что мне казалось — меня попросят надеть шлепанцы, как в Потсдамском дворце, чтобы гвозди в сапогах не царапали натертые полы. Но когда мы увидели выставку, я понял, что любое его отношение к ней было оправданным. Она была больше, чем впечатляющей, она казалась, как выразилась Роуз Пейджет, тревожной. Большинство халатов было надето на восковые фигуры, однако несколько висело на стенах. Сама бесстрастность этих восковых фигур, презирающих нашу цивилизацию, создавала неописуемый эффект. Их чары подействовали на Рубинштейна сразу же. Он медленно ходил от группы к группе, погружаясь в задумчивость. Брайди зорко осматривался, отмечая расположение ламп. Грэм кружил по галерее, будто стервятник над падалью, приближался к цели, насколько смел, склонял лысеющую голову, чтобы прочесть надпись, разглядеть какую-то резную вещицу или вышивку. Кроме этих фигур там находились застекленные ящики с орнаментами, маленькими, изукрашенными резьбой ножами и кинжалами, расшитыми шарфами и церемониальными поясами. Зрители, глядя на расцветки, раскрывали от изумления рот. Сама галерея представляла собой длинную комнату, тянущуюся от фасада к задней части дома. Передние окна были опечатаны и завешены гобеленами. В дальнем конце окна открывались на лужайки, переходящие в террасы разного уровня, они спускались к густому лесу и плодовому саду, под густой зеленью деревьев журчал невидимый сверху ручей.

Я подошел к ящикам и неожиданно с удивлением увидел знакомую пару браслетов.

— Вот оригиналы тех запястий с Рочестер-роу, — сказал я Фэнни.

— Конечно, они у Сэмми! — воскликнула она. — Знаешь, там были очень хорошие копии.

— Они ввели меня в заблуждение, — признался я. — Завидую уверенности знатоков. Думаю, Рубинштейн никогда не ошибается.

Бесцеремонная Фэнни крикнула:

— Сэмми, Саймон хочет знать, ошибаешься ли ты когда-нибудь?

— Если сможешь показать мне хоть одну подделку в моей коллекции, — заявил Рубинштейн, — даю тебе тысячу фунтов.

Грэм вскинул голову.

— Как ты искушаешь богов, мой дорогой Рубинштейн, — усмехнулся он.

Тот уже застыдился своего предложения. Повинен в этой внезапной вспышке был восточный темперамент, которому он, как правило, не давал воли.

— Я не боюсь завершить этот день более бедным, чем начал, — произнес он.

Фэнни взяла меня за локоть.

— Смотри, — прошептала она, и ее взгляд стал настороженным, — Грэм ходит, будто роющаяся в мусорном ящике собака, в тщетной надежде выиграть эту тысячу фунтов.

И действительно, Грэм, слегка раскрасневшийся, что придавало его лицу сходство с раскрашенным пергаментом, склонялся над каждым ящиком, над каждым одеянием в безумной надежде отыскать какой-нибудь изъян.

Лал устала и села в кресло возле двери, наблюдая, как Брайди устанавливает свой аппарат. Роуз Пейджет, знавшая о китайском искусстве примерно столько же, сколько о методах Брайди, стояла возле него. Красота и таинственность окружающего, халаты и оружие, носимые на церемониях тысячелетней давности, значили для нее не больше, чем маскарадные костюмы в магазине Селфриджа. Роуз не сводила взгляда с Брайди, и я увидел в глазах Лал странное выражение, словно она тоже находила гораздо больше ценности в живых людях, чем в старинных, вызывающих благоговение вещах.

Она поймала мой взгляд, когда Фэнни пошла посмотреть, чем занят Брайди.

— Я замерзла, — пожаловалась она. — Нам не нужно оставаться здесь. Чай, наверное, готов.

Она открыла дверь галереи, и я вышел следом за ней. Остальные даже не взглянули в нашу сторону. Грэм все пытался заработать тысячу фунтов. Фэнни и Роуз наблюдали за Брайди. Паркинсон внизу занимался повседневными секретарскими делами. Чуть поколебавшись, я закрыл дверь, и мы с Лал стали спускаться по лестнице.

Она не скрывала своего настроения. Просто кипела от злости.

— Ну и мерзавка! — воскликнула Лал. — Это отвратительно. Он, конечно же, нужен ей. Роуз Пейджет для нее ничто.

— Брайди тоже, — заметил я.

Лал стремительно повернулась и схватила меня за руку.

— Ты прав, Саймон. Совершенно прав. Она хочет поймать в свои сети Сэмми, всегда хотела. Как же, будет Фэнни постоянно интересоваться небогатым человеком! Кроме того, Брайди честен, а для нее это слово ненавистно. Она будет торчать наверху, провоцировать Сэмми говорить о своих сокровищах, пока все не уйдут, и они останутся вдвоем. Этой молодой особе нужно действовать очень поспешно. Знает, что когда мы вернемся в Лондон, она не сможет встретиться с Сэмми под его крышей.

Я понимал: доводы, уговоры, смех сейчас бессильны. Нужно ждать, когда Лал успокоится. Я попытался завести легкую беседу, когда мы вошли в большой холл, где никакое освещение не могло рассеять атмосферу подавленности. Там было множество углов, где люди могли бы прятаться, и массивная красивая антикварная мебель заслоняла свисающие с потолка люстры.

Стараясь отвлечь Лал от мужа и Фэнни, я заговорил о стоявшей у стены старой монашеской скамье с высокой спинкой. Она была сильно опалена огнем и исцарапана, но резьба на ней была превосходной.

— Старые монастыри существовали не напрасно! — воскликнул я. — Они представляли собой кладезь мастерства и образовательные центры. Ты видела когда-нибудь что-либо более красивое, чем эта панель?

— Да не пытайся ты копировать Сэмми, — раздраженно поморщилась Лал. — Это просто старая скамья. Она не становится ценнее из-за того, что на ней когда-то сидели паршивые монахи. Сэмми считает ее антиквариатом и возмущается, что я не понимаю этого. Вот чем Фэнни восхищает его. Она всегда знает, что сказать ему о вещах, которые он покупает. Дело в том, — она оглядела величественные пропорции холла, которые, вполне естественно, принижали людей, сидевших у камина, — что, выходя замуж, я не собиралась обставлять свой дом подержанными вещами из магазина.

Я засмеялся; удержаться было свыше моих сил. Лал постоянно употребляла это принижающее выражение о месте, куда американцы мчались, едва сойдя с судна, в надежде приобрести антикварную вещь, которая без всякого ярлыка была подлинной.

— Ну а чем еще это может быть? — усмехнулась Лал. — Да, Бенсон, мы будем пить чай. Остальные, наблюдая за этим молодым человеком, говорят ерунду. Они выбьют его из колеи.

— Сомневаюсь, что кто-нибудь способен это сделать, — сухо заметил я.

— Тогда сделают еще более тщеславным. Все они просто невыносимые.

К счастью, появился Паркинсон, и Лал сразу же обратилась к нему:

— Руперт, позови всех вниз. Они разгуливают по галерее, будто это один из тех храмов, где сорок раз пробормочешь молитву и избавишь себя от сорока лет чистилища. Сэмми помешан на этом.

— Сейчас позову, — кивнул Паркинсон, державший в руках бумаги. — Только положу письма на подпись мистеру Рубинштейну.

Он вошел в библиотеку, а Лал вновь принялась обсуждать Фэнни:

— Она здесь лишь для того, чтобы шпионить. Знаешь, я не удивлюсь, если в Скотленд-Ярде есть отпечатки ее пальцев.

— Ты могла бы признать за ней кое-какой ум, — произнес я, и Лал, к моему удивлению, побледнела.

— Ты имеешь в виду, она слишком умна, чтобы попасться?

— Попадаются только неловкие, — напомнил я.

Внезапно мне представилась Фэнни, прячущая в рукав брошки с бриллиантами, кладущая в карман булавки для галстука, видя в этом рискованную, щекочущую нервы игру. Точно так же она поставила бы все до последнего пенни и даже себя на один бросок при игре в кости. Но я не мог вообразить себе Фэнни действующей так неумело, что ее уведут в подвал и станут допрашивать как подозреваемую.

Разговор наш прервало появление Роуз Пейджет, Брайди и Грэма.

— Прошу прощения, — улыбнулась Роуз. — Это было очень невежливо, но я забыла о времени… Поразилась, когда мистер Паркинсон сообщил, который час. Мы с таким интересом смотрели, чем занимается Норман.

Брайди нахмурился.

— Я не совсем удовлетворен. Мне хотелось бы сделать еще один снимок.

Он взял бутерброд и съел его, похоже, не поняв, что это такое.

— Почему вы не взяли с собой Фэнни? — спросила Лал.

— Она разговаривала с мистером Рубинштейном, — простодушно ответила Роуз.

Лал открыла рот, собираясь заговорить, но тут вернулся Паркинсон. Это был замечательный молодой человек; через несколько минут атмосфера стала умиротворенной, веселой, искрящейся. Не помню, чтобы он говорил о чем-то, кроме погоды, местного поля для гольфа, намеченного на вечер концерта по радио. Но сразу же представилось нелепым раздражаться из-за того, что Фэнни проведет несколько минут наедине с Рубинштейном, или хотя бы вообразить, будто она хочет отбить Брайди у девушки, которая не сводила с него глаз, если он отходил хотя бы к камину, чтобы стряхнуть пепел с сигареты.

Фэнни и Рубинштейн не спустились к чаю. Остальные покончили с чаепитием и занялись своими делами. Лал пробормотала что-то невразумительное и ушла. Роуз сказала: «Утром мне нужно уезжать чуть свет; пожалуй, пойду собираться», — и я только тут понял, как подействовали на нее эти выходные. Я остался у камина; Грэм направился в столовую и принялся рассматривать ее. Брайди молча ушел, а Паркинсон вернулся в библиотеку. Я остался в холле один.

Я находился там довольно долго, глядя на угли и размышляя о Фэнни, когда услышал откуда-то сверху ее голос. Над залом располагалась площадка между пролетами лестницы, там был глубокий альков с окном, выходящим на тот ландшафт, что был виден из галереи. В тусклом освещении дома — Плендерс, в частности, запомнился мне огромными помещениями с маленькими лампочками — можно было ходить по лестнице, не замечая людей в алькове.

Фэнни сказала: «Таковы мои условия, Норман», — а он ответил твердым тоном: «Фэнни, я отказываюсь их рассматривать».

— Тогда это тупик, — заявила она.

— Не думай, что больше об этом не услышишь, — заверил Норман.

Над площадкой послышались шаги, и из-за поворота появилась Лал.

— В галерее никого из них нет! — сообщила она, задыхаясь от ярости. — Не знаю, где они. Ужас. В этом доме…

— На месте Рубинштейна, — сказал я, — я либо добился бы раздельного жительства с тобой по решению суда, либо отделал бы тебя палкой. Ты несносна, Лал. Не знаю, где твой муж, но Фэнни разговаривает с юным Брайди. Можешь взглянуть на огоньки их сигарет.

Я указал вверх, и в темноте, заполнявшей дом, она увидела две тлеющие красные точки.

— Если нет пирожного, ешь хлеб с маслом, — злобно перефразировала Лал Марию Антуанетту. — Саймон, почему ты сам ничего не сделаешь с ней, раз уж решил быть жертвой? Роуз, бедное дитя, плачет наверху, а Норман Брайди весь день не мог связать двух слов. Разумеется, она играет наверняка. Живет за счет Грэма, а тот человек богатый. Если хочешь знать мое мнение, то он приехал сюда следить за Фэнни.

С площадки послышался какой-то звук, и Брайди спустился к нам. Мне показалось, у него такой вид, словно он только что получил неприятное известие и скорее умрет, чем признается в этом. Фэнни, очевидно, отправилась наверх. У нас завязался разговор, как обычно бывает в таких случаях, а потом Лал, сказав что-то о Роуз, ушла, и мы остались вдвоем. Думаю, единственный общий интерес для нас представляла Фэнни, но говорить о ней нам было неловко. Через минуту Брайди двинулся в курительную, вход туда открывался из холла, я последовал за ним.

— Ночь будет отвратительная, — заметил Брайди, подойдя к окну и выглянув наружу. — Поднимается туман.

Отойдя от окна, он рассказал о случае с туманом в море, которому был очевидцем; рассказывал хорошо, немногословно, с неповторимым своеобразием, присущим его работе и жестам.

— Я пробовал фотографировать в тумане, — сказал он. — Можно получить впечатляющие результаты. Ограду из полудюжины жердей перед одним из тех высоких стандартных домов, какие можно встретить повсюду в Лондоне, жерди очень толстые, свет за ними представляет собой тонкую, еле видимую завесу, люди движутся, словно тени…

Из холла донесся голос Паркинсона, в нем звучало удивление:

— Как, ты уезжаешь? Что случилось?

— Мне позвонили по телефону, — объяснила Фэнни. — Я должна вернуться сегодня вечером.

И сразу же показалось, будто вся жизнь, все возбуждение и романтика покидают этот дом. Члены нашей компании стали такими же неотличимыми друг от друга, как листья одного дерева. Яркость и живость мира уйдут в непроглядную ночь вместе с Фэнни. Но сейчас она стояла в холле возле камина и застегивала пальто. Шляпу держала в руке.

— Сегодня вечером уехать нельзя, — возразил Брайди. — Видела, какая погода?

— Сэмми отвезет меня, — сказала Фэнни, казалось, растерявшая все крупицы совести, какие у нее были.

— Это рискованно, — заметил Брайди.

Паркинсон пожал плечами и направился в библиотеку. Не ему было спорить с причудами работодателя. Я подошел к овальному столу, за которым мы пили чай, и остановился. В ту минуту главной моей эмоцией был гнев. Лал, Брайди, Роуз, да и я, разумеется, нервничали, а Фэнни было наплевать. Она даже не ставила себе целью вывести нас из себя. Просто делала то, что ей нужно.

— Найти работу наперсника Лал — большая удача? — пренебрежительно спросила она, натягивая толстую перчатку с крагами.

— Ты совершенно бесцеремонна, Фэнни! — воскликнул я.

Фэнни не обиделась, лишь пожала плечами.

— Почему ты хочешь испортить отношения между Брайди и Роуз Пейджет? — продолжил я. — Ты ведь не собираешься за него замуж?

— Нет, — подтвердила Фэнни.

— Тогда ради соблюдения приличий могла бы оставить их в покое. Но приличия тебя никогда не заботили. Будь ты моей женой, Фэнни, я бы избил тебя. Кстати, ты согласишься? Я имею в виду — стать моей женой?

Эти слова не могли удивить Фэнни больше, чем меня самого. Их не было у меня ни на уме, ни в воображении. Ничто не могло быть дальше от того типа жены, какую я хотел бы иметь, если только женюсь, чем эта будоражащая, ненадежная, недосягаемая Фэнни. Мужчинам в сорок восемь лет нужно немного покоя; женитьба на ней походила бы на бурю в обнесенном стеной саду. Это все равно, что жениться на электрическом угре. Не успела Фэнни ответить, как я произнес:

— Разумеется, я шучу. Тебе хотелось бы этого не больше, чем мне.

Фэнни наклонилась, чтобы прикурить сигарету, и наши взгляды встретились.

— «Не следует играть с чужими душами. Важно спасать свою», — процитировала она. — А если б я сразу же ответила «да»?

— Я поймал бы тебя на слове, — улыбнулся я, — и по крайней мере заслужил бы сочувствие большинства людей в этом доме. А ты не поехала бы обратно в город вечером.

Фэнни засмеялась.

— Я не собираюсь замуж, — заявила она. — Я давно уже спланировала свою жизнь.

— И мне в этом плане места нет?

— Ни малейшего, дорогой Саймон. Сэмми заставляет себя ждать.

— Рубинштейн повезет тебя в город? — воскликнул я. — Он сломает себе шею. Видела, какая ночь?

— Он довезет меня только до Кингс-Бенион. В шесть двадцать восемь оттуда отходит поезд.

— На который тебе не успеть, — угрюмо предупредил я.

— Очевидно, ты ни разу не ездил с Сэмми. Для него умеренная скорость — около восьмидесяти миль в час. Однако если не поторопится, ему придется развивать девяносто.

— А что скажет Лал?

— Видимо, будет довольна мной впервые за время нашего знакомства.

Вернулся Паркинсон и сообщил:

— Лал спускается сюда. Ты уверена, что поступаешь разумно?

Он опасливо взглянул на Фэнни.

— Ничуть. Но у всякого игрока свои пределы риска.

Фэнни улыбнулась. Я восхищался тем, как она ухитряется не выдать нам совершенно ничего. Я не знал, действительно ли ей звонили или нет. Во всяком случае, желания вдаваться в подробные объяснения у нее не было.

Тут вошла Лал.

— Фэнни, что это значит? — спросила она. — Руперт говорит, сегодня вечером ты едешь в город?

— Мне позвонили по телефону, — ответила та равнодушно. — Нужно ехать.

Лицо Лал застыло.

— Мне очень жаль. Я не могла этого предвидеть и дала Уинтону на этот вечер выходной.

— Ничего. Сэмми отвезет меня в Кингс-Бенион. Он сказал, мы успеем к поезду, отходящему в шесть двадцать восемь.

— Только с риском для жизни. Вам на него никак не успеть.

— Тогда можно ехать медленно и успеть на восемь ноль три. Поезд этот неудобный, надо делать пересадку в Мидморе, но придется ехать на нем, раз нет выбора.

Фэнни была поистине несносной, но и Лал не лучше. Она стояла у стола, и глаза ее пылали яростью. — Сэмми не повезет тебя, — заявила она. — В такую ночь я не позволю ему даже пойти в деревню. Рискованно отправлять человека в такую погоду. И он никогда не умел водить машину в темноте. Если тебе нужно ехать, то тебя отвезет Руперт.

Паркинсон сразу выразил согласие. В холл торопливо вошел Рубинштейн в двубортном пальто и кепке. Увидев Лал, он воскликнул:

— О, ты здесь! Я думал, ты у себя в комнате. Твоя горничная Рита сказала. Послушай, Лал, нужно срочно вернуться в город, и я отвезу Фэнни к поезду в шесть двадцать восемь. Вернусь к ужину.

— Ты не поедешь, — сказала Лал. — Сам знаешь, что не можешь водить машину в темноте. Чего доброго, угробишь ее и себя. Если ей надо ехать, пусть ее везет Руперт.

Рубинштейн был все еще в хорошем настроении; он покачал головой и нагнулся за чемоданом Фэнни. При всех своих деньгах в душе он был простым человеком и даже решал те проблемы, для выполнения которых у него были наняты люди.

— Сэмми, поставь чемодан! — крикнула Лал, и мы все обернулись на ее голос. Она походила на женщину в маске: лицо было белым, как мел, глаза горели. Была непреклонна, как одна из троянок в театральных постановках. — Ты никуда не повезешь Фэнни.

Сделать худшего хода Лал не могла. Лицо Рубинштейна побледнело, во взгляде мелькнул гнев.

— Мы едем немедленно, — сказал он и поднял чемодан. — Иначе я наверняка опоздаю к ужину. Придется торчать в Кингс-Бенион до восьми часов.

— Фэнни будет этим довольна, — мягко промолвила Лал.

Сцена эта была прямо-таки фантастичной; мы просто не верили своим глазам и ушам. Однажды я видел, как пламя поднялось в кустарнике с неожиданностью фокусов Маскелайна и Деванта. Несколько минут я стоял и смотрел на него, потом до меня дошло, что эта реальность — трагичная. И тем вечером я стоял, переводя взгляд с одной женщины на другую, воспринимая происходящее не всерьез, скорее, как человек, смотрящий мелодраму из партера и ждущий развязки. Она не заставила себя долго ждать и оказалась до нелепости неожиданной. Казалось, даже Рубинштейн не сразу ее понял.

— Сэмми, если повезешь Фэнни на станцию, можешь не возвращаться. Возможно, ты и не собираешься. О, я знаю, у тебя нет багажа, но в данных обстоятельствах тебе это не помешает.

Фэнни стояла в холодном молчании. Казалось, она играла роль театрального зрителя, как и я. Мне вспомнилось, что однажды сказал один американский торговец: «В бизнесе ни в коем случае не позволяй себе оскорбляться. Пусть другой говорит все, что хочет, а когда выплеснет свою злобу, принимайся за дело. Тебе нужны не комплименты из его уст, а деньги из его кармана».

Рубинштейн бросил взгляд через плечо:

— Руперт, машина готова? Отлично. Тогда мы едем.

Он взял Фэнни за локоть. Лал бросилась вперед и схватила Фэнни за руку. Несколько секунд длилась борьба, потом, впервые в жизни применив силу против жены, Рубинштейн оттолкнул ее и вышел вместе с Фэнни.

Я мельком увидел лицо Лал и начал подниматься по лестнице. Эта сцена сама по себе была скверной; последствия будут невыносимыми. Обогнув поворот лестницы, я наклонился, чтобы поднять недокуренную сигарету, может, ту, что Фэнни курила, когда разговаривала с Брайди, и услышал, как Лал произнесла:

— Он уехал, уехал насовсем.

— Он вернется до ужина, — сказал Паркинсон. — Принести таблицы для бриджа?

И занялся поиском карт и таблиц для подсчета очков.

Тот вечер стал для меня одним из самых тревожных и беспокойных. К игрокам в бридж я не присоединился, сказал, что мне нужно писать письма. Услышал, что Грэм произнес ту же отговорку. Около семи часов я спустился вниз и увидел Паркинсона, Брайди и Роуз Пейджет, играющих в бридж. Атмосфера оставалась все такой же напряженной, и когда я появился в холле, они положили карты.

— Который час? — спросил Брайди.

— Семь часов, — ответил я. — Рубинштейн должен скоро вернуться.

От Плендерс было всего полчаса езды до Кингс-Бенион, это означало, что если Фэнни села на поезд в шесть двадцать восемь, а Рубинштейн и она, судя по выражению их лиц, ставили себе такую цель, то он должен был появиться с минуты на минуту. С любым другим водителем нужно было бы сделать поправки на погоду, но Рубинштейн в таком состоянии забывал об осторожности и здравом смысле. Игроки, положив карты, встали с облегченным видом.

— Наверное, почти пора одеваться к ужину, — сказала Роуз. — Где миссис Рубинштейн?

— У себя в комнате, — резко ответил Паркинсон. — Вместе с горничной. Горничная живет ради подобных сцен. Для нее они не только хлеб, но и мед. Она испанка и презирает Рубинштейна за то, что он не только неверующий, но еще и еврей. — Он глубоко вздохнул. — Ох уж эти две женщины, — пробормотал Паркинсон, кивнул нам и вышел.

— Думаю, — спокойно произнес Брайди, — если Рубинштейн в здравом уме, то не попытается вернуться этим вечером.

— Из-за того, что Лал сказала ему? — спросил я.

— Нет, из-за погоды.

Он подошел к окну и отдернул штору. С моря пришел туман и затянул небо, на котором уже не было звезд. Мы сошлись во мнении, что водительских навыков Рубинштейна недостаточно для лавирования на скользких от грязи дорогах и опасных поворотах. Я очень надеялся, что он догадается не ехать по дороге над обрывом; эта дорога считалась кратчайшим путем, но из-за оползней во время недавних штормов представляла собой кратчайший путь на тот свет даже для хорошего водителя. А назвать Рубинштейна хорошим было нельзя.

Я оставил Брайди у окна и поднялся наверх; услышал звук, похожий на кошачьи шаги, и мельком увидел Грэма, входящего в один из коридоров. У себя в комнате я распахнул окно и выглянул из него. Почти ничего не было видно. Послышался шум машины, но она проехала мимо в темноте. Вскоре я услышал треск мотоцикла. Спустился я за несколько минут до восьми часов и увидел Паркинсона, сбивающего коктейли. Волосы его были взъерошены, на плече лежал палый лист.

— Лал очень беспокоится, — сказал он. — Я спускался к воротам, прислушивался, не раздастся ли шум мотора. Она уже думает, что Рубинштейн мог разбиться. Что, — угрюмо добавил Паркинсон, — не исключено.

— Какая-то машина только что проехала, — произнес я.

— Знаю. Я разговаривал с водителем. Американский турист заблудился в тумане. Наверняка замерз. — Он налил в бокал коктейль и протянул мне. — Я не посмел пригласить его выпить. Лал говорит, ждать не будем. И да поможет Бог тому, кто первым упомянет о Рубинштейне. Это имение уже на полпути к тому, чтобы стать сумасшедшим домом, а если к утру оно не превратится в морг, будем считать, что нам повезло.

Дом казался мне похожим на мавзолей. Отчасти из-за отсутствия Фэнни — для меня она была бы ярким светом в загробном мире, — но отчасти из-за беспокойства, вызванного нашим положением гостей человека, который скрылся в ночи, и возвращение его казалось сомнительным. Я поймал себя на мысли, что Фэнни как солнце. Жить без него можно, но, Боже, как по нему тоскуешь.

Грэм спустился, нервно поправляя галстук, посмотрел на нас с Паркинсоном и торопливо заговорил:

— Где Рубинштейн? Еще не вернулся? Господи, надеюсь, с ним ничего не случилось. Сумасшедшая ночь. Но все-таки он мог бы позвонить. Да, конечно, ему следовало бы позвонить. Совершенно не считается с другими.

Он взял коктейль и стоял, недоверчиво глядя на него.

— У него могла случиться какая-то поломка, — заметил Паркинсон, подавая мне второй бокал с коктейлем.

— Или он ловит Лал на слове, — вставил я.

Паркинсон покачал головой.

— Думаю, он не сделал бы этого, ведь у него в доме гости. Если бы вы приехали по приглашению Лал, другое дело. И все-таки, — он поднял свой бокал, — кто знает. У них что здесь, что в Лондоне словно бы вечный день Гая Фокса [1]. Неизвестно, когда взорвется очередная ракета.

Вскоре спустился Брайди, выглядел он бойким, деловитым и обеспокоенным отсутствием хозяина не больше, чем бродячий кот. Взяв коктейль, он посмотрел на лестницу и спросил:

— Миссис Рубинштейн спускается? Или мы ждем Рубинштейна? О, ну, конечно же, он не станет возвращаться в такую погоду. — Потом, не дав никому из нас возможности ответить, оживленно продолжил: — Можно ли будет завтра утром сделать несколько снимков до отъезда? Сегодняшним экспериментом я не особенно доволен. Но мне нужно успеть на какой-то из ранних поездов.

Паркинсон сухо предупредил его:

— Придется ждать разрешения Рубинштейна. В ту комнату никто не входит без его ведома. Да и все равно, ключей у меня нет. Существует только один набор, он носит его с собой.

Брайди согласился и взялся решать кроссворд, составитель которого подписывался псевдонимом «Торквемада». Роуз Пейджет спустилась и спросила:

— Он вернулся?

Паркинсон предложил ей коктейль.

— Нет, спасибо, я терпеть их не могу, — ответила она.

Грэм раздраженно отвернулся от окна:

— Готов держать пари на все свое состояние, что Рубинштейн поймал на слове свою жену и ужинает вместе с Фэнни.

— Не в таком поезде, какой выходит из Кингс-Бенион воскресным вечером в январе, — возразил я. — Им повезет, если они найдут открытый буфет и получат пару бутербродов с ветчиной.

Грэму было безразлично, что они едят; казалось, он мучительно представляет их в интимном общении. Уверен, в ту минуту ему хотелось схватить Рубинштейна за горло.

Паркинсон подошел ко мне и сказал:

— Лал сейчас спускается. Ради Бога, постарайся отвлечь ее за едой от разговоров о муже. Она считает, что он поймал ее на слове и, вероятно, лежит где-нибудь под своей машиной в кювете.

— Что он преднамеренно устроил аварию? — спросил я. — Лал наверняка знает, что ее муж на это не способен.

— Может, она права, — угрюмо произнес Паркинсон. — Я не поблагодарил бы тебя за возможность вести машину самому в такую ночь. И прошу, — он огляделся по сторонам и понизил голос, — постарайся как-то отвлечь ее. Настроение у нее становится все хуже и хуже. В чем дело, не знаю, но, кажется, она вот-вот обезумеет.

В двадцать минут девятого, на двадцать минут позже, чем обычно, Лал появилась в великолепном платье из белого бархата. В волосах у нее сверкали бриллианты, на туфлях были пряжки тоже с бриллиантами. Выглядела она так, словно собиралась к королевскому двору.

— Ждать Сэмми не станем, — объявила она. — Если он в своем уме, то ехать обратно не попытается.

За едой все молчали. После ужина Лал сразу же пошла к себе в комнату вместе с горничной, чтобы та сидела с ней и, угрюмо подумал я, доводила ее до истерики. Это была сильная, смуглолицая брюнетка. По словам Лал, способная нагнать жуткого страху на слуг-мужчин и на торговцев. Для меня лично любезничать с ней было бы то же самое, что с ядовитой змеей, но, должен признать, она могла быть очень успешной в делах такого рода. Я выдумал предлог, чтобы подняться наверх. Объяснил, что мне нужно писать письма. Роуз была более честной. Она сказала: «У меня ужасно болит голова, и я лягу в постель». Брайди, Паркинсон и Грэм отправились в бильярдную. Я слышал стук шаров, но вскоре около моей двери раздались шаги. Я узнал эту крадущуюся, кошачью походку. Грэм шел к себе в комнату, чтобы вновь изводить себя мыслями о вероломной, бессердечной Фэнни. Вскоре ко мне зашел Паркинсон. Сообщил, что оставил Брайди катать шары в одиночестве.

— Похоже, эта история действует всем на нервы, — сказал он. — Брайди обезумел, а ведь он совершенно бесчувственный. Знаешь, странно, что Рубинштейн не позвонил. Похоже…

— Что он поймал Лал на слове? — предположил я.

— Нет. Хотелось бы верить, что это так. Меня гораздо больше тревожит мысль, что он лежит раздавленный где-то в темноте. Искать его бессмысленно; он мог выбрать одну из многих дорог. На шоссе, если бы там произошла авария, его бы кто-нибудь нашел, фамилия его написана повсюду. Я видел, как Лал пришивала ему нашивки к брюкам. Не знаю, что для нее было бы лучшим объяснением. Она вполне способна убить его, если он уехал в Лондон вместе с Фэнни, и покончить с собой, если Рубинштейн погиб на дороге. Что за несносное существо эта дамочка!

Я не мог сказать ни слова в защиту Фэнни. К этому времени я был уже полностью на стороне людей, которых она оставила в тревоге. Внизу часы пробили одиннадцать. Паркинсон сказал:

— Пойду сделаю обход вместе с Бенсоном; запру ворота. Рубинштейн вряд ли вернется в это время. Сам посижу еще немного. Лал помешана на мысли, что в лесу полно головорезов, только и ждущих, когда она заснет, чтобы разрядить в нее свои пистолеты. Хотя запоров здесь столько, что можно хранить королевские регалии.

Я положил ручку и сказал:

— Согласен с тобой. Очень странно.

Однако мое замечание осталось без ответа. Паркинсон кивнул и отправился выполнять свою работу. Встав у окна, я едва видел тень с фонарем в руке, огибающую круглую клумбу на подъездной аллее по пути к передним воротам. Она постояла там, светя в разные стороны, хотя почти ничего не было видно. Примерно через минуту тень повернула обратно. Это был Паркинсон, все еще не оставлявший надежды, что Рубинштейн все-таки появится.

Когда он вернулся в дом, я спустился выпить виски с содовой. Услышав наши голоса, Брайди вышел из бильярдной и присоединился к нам.

— Как миссис Рубинштейн? — поинтересовался он.

— Хорошо, если к утру ей не потребуется смирительная рубашка, — вздохнул Паркинсон. — Я поднялся к ней спросить, не позвонить ли в полицейский участок и в больницы, справиться относительно несчастного случая. Она была словно пьяная. Сама открыла мне дверь. Эта служанка изводила ее весь вечер. Зловредная чертовка, готовая на все, чтобы разрушить их брак. Рубинштейн терпеть ее не может, но Лал твердит, будто ей необходима компаньонка. Когда Лал слушала меня, лицо ее ничего не выражало. Похоже, после ужина она непрерывно курила. Платье ее было серым от табачного пепла; ковер был усыпан им. Она сказала — не нужно. Сэмми, мол, не дурак и не поблагодарит нас за то, что мы выставим его дураком. Если станет известно, что он уехал в ночь с женщиной, полицейские сделают его посмешищем на всю страну; а если произошел несчастный случай, нас бы известили. Она хотела позвонить в отели в Кингс-Бенион, но сомневалась, что в этом есть смысл. Будь Сэмми там, он наверняка дал бы нам знать.

— Может, он отправил телеграмму из города, — предположил Брайди, — а мы ее не получили?

— В таком случае мы не получим ее этой ночью. Почтовое отделение нас не обслуживает, а ближайшая телеграфная станция находится в Кингс-Бенион.

— Неужели не передали бы телеграмму?

— В это время — нет. Она открывается всего на два-три часа. Можно надеяться лишь на какое-то сообщение. Мне не нравится Лал в новой роли лотовой жены. Я нервничаю, как мисс Пейджет.

Внезапно раздался голос Грэма:

— Никаких новостей?

Мы заверили его, что нет.

— Это вина Фэнни, — произнес Грэм дрожащим голосом. — Она стерва. Мне ли не знать.

Брайди стряхнул пепел с сигареты.

— Разве она не поступает с вами справедливо, сэр? — вкрадчиво осведомился он.

— Если да, то лишь потому, что знает свою выгоду.

Брайди покачал головой:

— Не только. Тут еще кое-что, истинно художественный порыв — бог весть, откуда он у нее…

«Господи! — подумал я. — Тщеславные идиоты. Фэнни солгала бы архангелу, будь ей это на руку». Поставил стакан и отправился наверх. Проходя мимо комнаты Лал, увидел, что свет там все еще горит. Остановившись, чтобы зажечь спичку, я услышал, как она ходит, словно пантера или дьявол из Священного Писания, от двери к стене и обратно. Думаю, так продолжалось почти до утра.

Утром Паркинсон позвонил мне из Лондона. Лал уехала из Плендерс ранним вечером в понедельник, никаких вестей о Рубинштейне по-прежнему не было, и Паркинсон занимался большим коммерческим предприятием, в котором участвовал Рубинштейн.

— Если он не вылезет из своего укрытия через несколько часов, то окажется гораздо беднее, чем ожидает, — добавил он. — Люди начинают нервничать из-за богачей, исчезающих в критические минуты. Я не хочу, чтобы акции упали примерно на дюжину пунктов, однако это наверняка произойдет. Мне кажется, следует обратиться в полицию.

Я спросил, как Лал.

— О, приняла худшее из возможных решений. Рубинштейн мертв, и она только ждет, чтобы ее об этом известили. Она вдова, это ясно. Можно сказать, облачилась в траур, и удивительно, как она может заказывать заупокойную мессу по его душе, Рубинштейну это не понравилось бы, пусть он и не ортодоксальный еврей, но к ее вере определенно не присоединялся. Убеждать ее бессмысленно, однако я был бы признателен, если бы ты сделал попытку.

— Каким станет очередной шаг?

— Обращением в полицию. Больше откладывать нельзя. Мне жаль, потому что страх усилится. Но существуют времена, когда нужно подумать о себе. Если в конце концов где-нибудь обнаружат гниющий труп Рубинштейна, я не хочу портить себе карьеру предположением, что утаивал его исчезновение до последней минуты.

— Что ты сам думаешь? — спросил я, и он без промедления ответил:

— Все это подозрительно, и рад возможности переложить на кого-то ответственность. Вестей о Фэнни, очевидно, нет?

Я ответил: «Нет», — повесил трубку и подумал — как странно, что двое весьма значительных людей могли бесследно исчезнуть. Мне казалось, что Фэнни, куда бы ни отправилась, должна была оставить за собой сверкающий след, уведомляющий мир о ее местопребывании. Однако же она скрылась, и никто из нас не знал куда. Разумеется, в ее случае обращение в полицию было неоправданно, но полицейские должны были вскоре начать ее поиски. Фэнни станет первой, кого они захотят допросить.

Естественно, полицейские не рассматривали это дело как уголовное; это было очередное исчезновение человека из дома. Они выслушали показания Паркинсона и принялись опрашивать Лал. Та обострила их интерес, мелодраматично заявив, что уверена в его смерти, вероятно, самоубийстве. Она уже изображала трагическую убийцу. Человек, руководивший ведением данного дела, невысокий, коренастый мужчина по фамилии Берджесс, выбритый до синевы и похожий на спаниеля, только не с такими длинными ушами, счел ее истеричкой и громко выразил удивление, что Рубинштейн давно не запланировал бегства. Узнав, что Фэнни исчезла тоже, он сообразил, что к чему, и сделал блистательный вывод. Несколько дней исчезновение Рубинштейна никто не воспринимал всерьез. Навели справки в местных больницах и полицейских участках, опросили кое-кого из местных, но никого из нас не беспокоили вопросами, и газеты не поднимали шум. Местный начальник станции сказал, что знает Рубинштейна в лицо, и уверен, что он не брал билета в воскресенье вечером; проводник и контролер подтвердили его показания. Как правило, поезд, выходящий в шесть двадцать восемь из Кингс-Бенион, по воскресным вечерам бывает полон, но погода в те выходные загнала людей в города. Все трое были уверены, что узнали бы Рубинштейна, если бы увидели. Потом на четвертый день в дело вмешалась Би-би-си и объявила: «Перед началом вечерних новостей передаем сообщение полиции: «С воскресенья не появлялся дома…»». Компания Рубинштейна перенесла сильное потрясение, и акции ее значительно упали. Поднялась паника, но все же никто не предполагал чего-то ужасного, кроме потери памяти. Лишь несколько неприятных личностей злобно твердили, что дело темное и нужно поставить в известность полицию других стран. Тем временем я не терял из поля зрения Лал. Она ударилась в религию, к которой до сих пор относилась безразлично. Они с Ритой постоянно ходили на мессу и на исповедь; говели и учредили девятидневное моление по Рубинштейну. Я узнал об этом от Паркинсона. Тот едва не сходил с ума от их глупостей.

— Господи, хоть бы Рубинштейн дал нам знак, где находится, или полиция добилась каких-то результатов! — воскликнул он. — Я вынужден бездельничать. Есть вещи, срочно требующие внимания Рубинштейна, а он даже не подумал передать Филпоттсу, своему адвокату, доверенность на ведение дел, так что мне остается лишь сидеть и смотреть, как уплывают его деньги. Я вижу по крайней мере три важных капиталовложения, которые он изменил бы, находясь здесь, но, кажется, никто не вправе сделать за него какой-то шаг. Это убеждает меня, что произошло нечто серьезное. Если бы Рубинштейн просто уехал с Фэнни, то передал бы по телеграфу инструкции. Он не из тех, для кого женщина, даже если это мисс Прайс, дороже ценных бумаг.

Между тем полиция выясняла, не произошло ли несчастного случая. Не нашлось никого, кто помнил бы, что видел эту машину, хотя двое или трое водителей заметили несколько автомобилей неустановленной марки на дороге, по которой Рубинштейн ехал в ту ночь. Вероятность того, что он мог сделать попытку вернуться по опасной дороге вдоль обрыва, тоже обсуждалась, но там были такие сильные оползни, что никаких следов не было видно, поэтому сочли чересчур опрометчивым рисковать жизнью человека, проводя осмотр с верха обрыва. Черный Джек — суровый обрыв, нависающий над камнями, почти недоступными даже в хорошую погоду и совершенно недосягаемыми во время штормов, бушевавших всю неделю. Мало кто мог припомнить такой период бурь; в парках валило деревья, и машины едва не сдувало с дорог. Неподалеку от Ричмонда двух человек снесло с пешеходных дорожек в реку, и оба утонули. Произошла серьезная авиакатастрофа, три человека были убиты падающим шифером. На одном заводе в Ист-Энде рухнула большая труба, к счастью, ночью, когда никого поблизости не было, но потом у множества людей рабочий день несколько недель был сокращенным. В открытом море случались разные невзгоды; один траулер вместе со всей командой пошел ко дну. Страховые компании только и занимались тем, что оплачивали полисы. А на восьмой день в загадке Рубинштейна появился первый просвет.

Полицейские, к тому времени встревоженные продолжительным молчанием Рубинштейна, нетерпеливо ждали благоприятного случая. Они допустили возможность того, что автомобиль, несшийся с высокой скоростью вдоль обрыва в такую погоду, мог либо съехать за край, либо попасть в оползень. В предыдущие недели опасных оползней там было много, и жителей того района предупредили об опасности приближаться к краю. Однако Рубинштейн, редко бывавший там, вполне мог не знать этого. И если автомобиль рухнул с обрыва в ту ночь, последующие осыпи мела и известняка уничтожили бы все следы катастрофы. Обрывы в том месте нависают над камнями, словно насупленные брови. В общем, расследование требовалось вести с моря. В первую неделю попытка отплыть от берега была бы самоубийством, поэтому Лал и все заинтересованные лица провели несколько дней в мучительной неопределенности, гадая — вдруг по какой-то ужасной случайности под тоннами упавшей земли лежит все, что осталось от Сэмпсона Рубинштейна.

На восьмой день ветер прекратился, сгустились тучи, несшиеся по свинцовому небу, но даже эта перемена была приятной. Любая погода лучше разрушительных ветров. Полицейские отправились в лодке на разведку, и того, что смогли обнаружить, глядя из океана, было достаточно для начала работ у подножия обрыва. Там лежали обломки легковой машины. Откапывать их было опасно, но полицейские взялись за дело. Вызванный специалист сказал, что больше оползней не будет, пока нет штормов; и после долгих рискованных раскопок полицейские обнаружили автомобиль, в котором Рубинштейн уехал из дома вечером в воскресенье шестого января. Машина была разбита вдребезги, однако номерной знак остался цел.

Я спросил Паркинсона, удалось ли найти какой-то след Рубинштейна.

— Мучительно думать об этом бедняге, лежавшем столько дней раздавленным под такой тяжестью земли, — сказал я. — Еще мучительнее то, что нельзя быть уверенным, что его смерть была мгновенной. Вероятно, он лежал там до утра и слышал грохот приближающегося обвала. Жутко представить.

— Не нашли ничего, — произнес Паркинсон. — Однако продолжают копать. Они еще не отрыли всей машины. И, само собой, Рубинштейн мог выпрыгнуть, почувствовав, что автомобиль валится. Только он все равно бы упал вместе с оползнем вниз. Ужасно, правда?

— Как там Лал?

— Ни разу не видел, чтобы женщина производила на полицейских худшего впечатления. Она закатила истерику, раскричалась о своих чувствах к бедняге. Берджесс выглядел так, будто вот-вот его вырвет, а уж он определенно повидал всякого.

— Может кто-нибудь предположить, почему он в такую погоду возвращался вдоль обрыва?

— Думаю, это форменное сумасбродство. Долгая дорога в такую ночь не особенно приятна. А когда Рубинштейн приходит в неистовство, его не удержать. Я помню случаи, когда он срывал злость, делая совершенно неоправданные риски в игре на бирже. Лал ведь выводила его из себя, а он был к ней очень привязан. Люди удивлялись почему, но у Рубинштейна в полной мере были развиты еврейские семейные чувства, и женился он поздно по той причине, которая заставляет людей вступать в брак в двадцать с небольшим. По-моему, он слабо разбирался в женщинах, — добавил Паркинсон. — Видимо, надеялся, что со временем Лал станет соответствовать его представлению о жене. А она, разумеется, не могла полностью разделять его взгляды. Беда в том, что Лал любила его по-настоящему, но выбрала такой странный способ демонстрировать свои чувства.

— Будь это и вся загадка, она была бы довольно скверной, — заметил я, — но тут есть еще кое-что. Я до сих пор не могу определить место Фэнни в этой истории. Почему она скрылась? Сначала я решил, что раз машина не вернулась, то они оба могли погибнуть, но мы знаем, что в понедельник утром Фэнни была жива. В случае аварии у нее хватило бы ловкости выпрыгнуть, но не могу поверить, что она исчезла бы невесть куда и предоставила нам разгадывать эту загадку в меру наших способностей. Но Фэнни невозможно оставить в стороне. Какую-то роль в этой истории она играет.

Паркинсон задумался.

— Вероятно, она сильно поссорилась с Рубинштейном, а потом, когда они попали в аварию, испугалась обвинения в убийстве. Хотя нет, это я зря. Фэнни может совершить много сомнительных поступков, но не таких. Да, ты прав, она у нас — недостающее звено. Филпоттс говорит, мы не добьемся презумпции смерти, пока у нас нет хотя бы частички трупа, и не можем действовать, пока не получим разрешения суда, а делается это не в один день. Лал мечтает вернуться в свою любимую Испанию, где сможет разгуливать в полном трауре и совершать покаяние до конца своих дней. Кажется, она не понимает, когда я предупреждаю ее, что уже не будет такой богатой. Эта женщина не знает цены деньгам. В общем, нам остается только ждать. Полицейские теперь старательно ищут Фэнни.

Может, искали они старательно, но найти ее не сумели. Рубинштейна тоже. Через четыре дня бережного копания, которому помешал, несмотря на мнение специалиста, еще один оползень, полицейским удалось обнаружить разбитую машину. Извлечь ее полностью было невозможно, поэтому сделали фотографии автомобиля под всевозможными ракурсами и поверхности обрыва с моря и с камней. Полицейские предприняли опасные попытки осмотреть его поверхность на тот случай, если Рубинштейн выпрыгнул и тело его осталось на каком-то выступе, но, конечно же, ничего не нашли. Если бы он выпрыгнул, труп снесло бы вниз последующими оползнями.

— Рубинштейн скорее всего выпрыгнул бы, если бы почувствовал, что машина покачнулась. Головы он никогда не терял. Но подобной возможности ему, видимо, не представилось, а то, что осталось от него после падения на камни, — Паркинсон содрогнулся, — давным-давно унесло в море. При таких обстоятельствах неизвестно, когда вы обнаружите тело, а если и обнаружите, много ли для вас будет в этом проку. Какова надежда, что кто-то сумеет опознать его после удара о камни и долгого пребывания в воде? Я уж не говорю об отвратительных морских тварях.

Тем временем, разумеется, вести расследование было невозможно, и Паркинсона сковывали по рукам и ногам приводящие в бешенство юридические ограничения. Он не мог найти другую работу, было множество возмутительных осложнений из-за таких пустяков, как выплата ему жалованья, проводившаяся четырнадцатого числа, и оплата домашних счетов. — Я пытаюсь выяснить у Филпоттса, когда можно будет добиться презумпции смерти, — признался он. — Из-за промедления мои дела идут прахом. Человек, уезжающий менее, чем через месяц, в Америку, предлагает мне отличную работу, но я не могу ожидать, что он будет бесконечно держать для меня эту вакансию, и не хочу оставлять Лал в затруднительном положении. Она была очень добра ко мне.

Я спросил, есть ли у нее какие-то планы, и Паркинсон ответил:

— О, Лал вернется в свою любимую Испанию, если получится. Она требовала от Рубинштейна уехать из Лондона с тех пор, как они поженились.

— Значит, придется продавать квартиру и Плендерс. Ты ведь можешь предоставить это Филпоттсу? Адвокаты для того и существуют.

— Продать квартиру будет легко. Плендерс — другое дело. К тому же я не знаю, что делать с мебелью. Среди нее много ценных вещей, а Лал продала бы все любому старьевщику, лишь бы от нее избавиться. Она всегда была недовольна тем, что муж занимается бизнесом. Не понимаю, почему Грэму или другим стервятникам его породы не скупить все за бесценок, а потом продать заокеанским миллионерам с прибылью в сто пятьдесят процентов. И потом еще Китайская комната. Я не хочу видеть эту коллекцию разошедшейся по частям.

— Рубинштейн не оставил в завещании указаний относительно нее?

— Завещания я не видел. Оно у Филпоттса, а он и пальцем не шевельнет, пока не получит определенного вердикта. Ждет, чтобы первый ход сделали полицейские. Он воображает, будто Рубинштейн скрывается где-то в Западном Кенсингтоне или в Клапам-Коммон и чертовски радуется этому скандалу.

Паркинсон, как и я, уже не верил, что Рубинштейн жив.

— А от Фэнни по-прежнему ничего нет? — спросил он.

Я лишь развел руками.

— Такая же большая загадка, — продолжил Паркинсон, нахмурясь. — Конечно, может, она больна.

Он произнес это таким тоном, каким говорят: «Конечно, может, эта птичка высиживает птенцов».

— Фэнни не покинула бы квартиру, если бы заболела, — заметил я.

— Да. И можно не сомневаться, у нее имелась какая-то причина. Фэнни исчезла со сцены так же бесследно, как в дни моего детства леди в зале Святого Георгия. В определенном смысле она представляет собой чуть ли не большую загадку, чем Рубинштейн. Очевидно, он, бедняга, погребен так глубоко под всей этой свалившейся грязью, что его пока просто не удалось откопать. Кстати, вчера вечером был еще один оползень, довольно сильный. Рыть землю сейчас, вне всякого сомнения, опасно, и потом, — он пожал плечами, и лицо его было бледным, — сомневаюсь, что его будет возможно опознать через столько дней. Одна куча изломанных, окровавленных костей, должно быть, почти не отличается от другой.

Паркинсон отвернулся и сгорбился, прижавшись к каминной полке, плечи его касались гравированного оленя и молодых женщин в ночных сорочках, резвящихся среди завитков. Братья Адамс создали все это для лучших людей, чем те, которые сейчас не обращали внимания на их труды.

Помимо прочих трудов Паркинсон всеми силами старался положить конец настойчивым слухам, будто Рубинштейн устроил собственное исчезновение, желая избежать ответственности за мошенничество в связи с горной компанией, где был директором и крупным держателем акций. Подтверждений этому не существовало, и Паркинсон ломал голову, как опровергнуть надуманные обвинения, пока не произошел случай, заткнувший рты всем охваченным паникой болтунам. На скалы неподалеку от Черного Джека волной выбросило ботинок, и его доставили в полицию, поскольку он, возможно, был как-то связан с загадкой Рубинштейна. Ботинок пропитался водой, потерял форму, но все-таки было хорошо видно, что он маленький, искусно стачанный вручную и явно был по ноге тому, кто его некогда носил. Внутри была отпечатана фамилия изготовителя — Расселл. И тот признал в ботинке один из пары, изготовленной несколько месяцев назад для Рубинштейна.

— Думаю, теперь стало все ясно, — произнес, облегченно вздохнув, Паркинсон. Я тоже испытывал облегчение, такое сильное, что говорить о нем было неловко. — Эти болтуны никак не смогут утверждать, будто ботинок сошел с обрыва сам по себе. Надеюсь, теперь смолкнет брань в адрес бедняги, продолжавшаяся в течение двух недель. И Лал вскоре уедет. Она покончила с ролью безутешной вдовы, и пребывание убийцей по небрежности оказалось не таким уж развлекательным; поэтому теперь она femme fatal [2], женщина, перед которой не могут устоять мужчины. Что ж, пусть играет эту роль в Испании. Там она подойдет ей больше.

Говорил он с неоправданной грубостью, и я внезапно увидел еще один аспект данного дела. Лал была как раз из тех женщин, изображающих жену Потифара. Я согласился с Паркинсоном, что чем скорее он избавится от нее, тем лучше.

Однако Филпоттс продолжал колебаться до шестнадцатого дня со времени находки машины. Тогда мы получили то, что представлялось последним звеном в цепи доказательств. Полицейские явились к Паркинсону примерно в сто сороковой раз и сообщили, что в миле от Черного Джека на берег выброшен труп. Он сильно изуродован, но его сложение соответствует комплекции исчезнувшего человека. Действие приливов и отливов в то штормовое время и бесконечное биение тела о камни придали ему такой ужасный вид, какой я только видел на поле боя. Все решили, что показывать его Лал нельзя. Обычные методы опознания применять было невозможно. Исследовать зубы, хотя эксперт сказал, что у покойного, очевидно, были вставные, мы не могли, они исчезли изо рта. Собственно, и большая часть рта отсутствовала. Лицо представляло собой жуткое зрелище, расплывшиеся черты были распухшими, гнилыми. В настоящее время, увы, нельзя идентифицировать лицо по черепу, хотя со временем, надеюсь, такой метод появится. А обычные родинки, по которым можно безошибочно опознать человека, были так повреждены долгим пребыванием в бурном море, что просто не существовали. Одной ступни не было, ее оторвало воздействием воды, череп был проломлен, как определил полицейский врач, после смерти. Причиной этого вполне могли стать камни. Или труп прибило к бакену.

— Насколько нам известно, это может быть кто угодно, — произнес Паркинсон. — Правда, уцелевшая ступня примерно того же размера, что у Рубинштейна, но таким образом человека не опознать.

Вода сорвала с утопленника одежду, вероятность, что ее выбросит на берег, была ничтожной, и, основываясь на этой совершенно неудовлетворительной физической улике, местный коронер, Уолпол, совещался с семерыми присяжными, стараясь установить личность покойного и причину его смерти. О том, что век чудес миновал, говорят много, но чего, кроме чуда, ждал этот коронер от своих семи местных присяжных, не представляю.

Ту ночь я проводил в Кингс-Бенион, не столько потому, что был лично озабочен смертью Рубинштейна — полицейские даже не допрашивали меня, — сколько по просьбе Лал.

— Я не могла пойти, — прошептала она, — да и Руперт говорит, что это было бы дурно. Но ты знаешь, чего ждать от людей. Для них все найденные утопленники одинаковы. И бедный Руперт очень устал. Ему хотелось бы, чтобы там кто-нибудь находился.

Паркинсон должен был приехать утром, а вечером часов в шесть накануне коронерского расследования я получил телеграмму от Брайди. Он сообщил, что тоже хочет присутствовать и приедет к ужину в восемь часов.

— Ты, видимо, недоумеваешь, почему мой интерес к данному делу неожиданно возобновился, — угрюмо заметил Брайди. Тени вокруг его глаз были черны, как сажа, лицо обросло щетиной. — Только на сей раз Фэнни не скрыться. Ее непременно будут спрашивать вновь и вновь, почему она исчезла.

— Кому-нибудь это известно? — спросил я.

— Мне. Я получил от нее письмо на следующий день. До наступления вечера.

Я в изумлении воззрился на него:

— Ты все время знал это и молчал?

— Она не сообщила мне, что намерена делать.

— Но написала.

Брайди загасил сигарету.

— Знаешь, я сделал Фэнни предложение, а она отказалась. Не объяснила почему. Относится ко мне хорошо — но отказалась. На сожительство она бы согласилась, но подобные отношения никогда не привлекали меня. Я не считаю, что проще прогнать надоевшую тебе женщину, если ты не венчался с ней. Кроме того, Фэнни не надоела бы мне. Обратное могло бы произойти.

— Осталась бы она с надоевшим мужчиной, будь он ей мужем или нет?

— Фэнни — странное существо. Помню, мы обсуждали убийство в Кенте, которое совершил Эпплтон. Жена выдала его полиции. Обращался с ней он ужасно, и ей представилась возможность вырваться из его когтей. Это был совершенно убедительный довод, но Фэнни держалась иного мнения. Она сказала — что бы мужчина ни сделал, женщина должна быть на его стороне. Женщина могла уйти, но не имела права вставать на сторону общества против него. О, логика у Фэнни хромает, но в ней есть что-то неотразимое. Если сможешь склонить ее выйти за тебя замуж, она никогда тебя не предаст. Трудность в том, — он закурил еще одну сигарету, — чтобы склонить ее сделать первый шаг.

— И потому она скрылась?

— Из Плендерс? Думаю, да.

— Я имел в виду — из Лондона.

— Определенно она не говорит, просто пишет, что ненадолго уезжает.

— Не приводя никакой причины?

— В свете ее письма понимаешь поступок Фэнни.

— Тебя спросят, что содержалось в письме.

— Вспоминать подробности мне будет неловко. Я вот что скажу тебе, Кертис: письмо касалось только сугубо личных дел. Рубинштейн там не упоминается, оно никак не связано с ним. Я помалкивал о нем до последней минуты. И не стану упоминать о нем завтра в суде, если этого удастся избежать. Там будет около сорока репортеров и целая вереница любознательных, вытянувшаяся до пристани в три ряда. Американский гриф — спокойное, воспитанное существо по сравнению с людской толпой в таких ужасных случаях, как эти.

Подали котлеты, мы ели и болтали, но долго избежать разговора о Фэнни не смогли.

— Хотел бы я знать, где она, — признался Брайди. — Эта переделка может оказаться жестче, чем ей представляется.

— А я хотел бы, чтобы она сию минуту появилась здесь, — произнес я. — Я устроил бы ей допрос с пристрастием.

Отворилась дверь, и неожиданно вошла Фэнни. Это походило на сцену в пантомиме. Мы с Брайди поднялись и молча уставились на нее, словно увидев призрак. Вечер был бурным, дождливым, и золотистые волосы Фэнни блестели от дождя. Она сняла меховую шубу и бросила ее на стул.

— Саймон, купишь мне выпить? — обратилась Фэнни ко мне. — У меня совершенно нет денег.

Брайди нажал кнопку звонка и сделал заказ. Я все еще не мог прийти в себя от внезапного появления Фэнни. В первую минуту даже не задавал вопросов. Я принял Фэнни, радуясь одному ее присутствию. Не сознавал, каким блестящим существом она была даже в такой вечер и в такой ситуации.

Брайди, видимо, был потрясен не меньше меня, но не выказывал своих эмоций. Взяв для нее виски с горячей водой, он велел официанту, несмотря на возражения Фэнни, принести еще котлету и заметил с каким-то злобным восхищением:

— Ты любишь театральные эффекты, Фэнни! Скрывалась, пока не увидела свою фамилию во всех газетных заголовках, а потом вдруг появилась в последнюю минуту.

Она небрежно ответила, снимая мокрый берет:

— Я ничего не знала. Была больна.

— Так больна, что даже не слышала о смерти Рубинштейна?

— Он мертв? Я слышала, что он исчез и полиция обнаружила чей-то труп.

— Завтра в это время присяжные будут решать, его это тело или нет. До тех пор мы имеем полное право сомневаться. Надеюсь, ты не прячешь его в том таинственном месте, где скрывалась сама?

— Я находилась в Париже, — сказала Фэнни. — И даже ты при всем своем уме вряд ли можешь предположить, что найдешь Сэмми там. Хотя, думаю, Лал отпустила бы на эту тему блестящие шутки.

— Ты болела? — поспешно вмешался я, но Брайди не дал мне продолжить.

— Очень любезно с твоей стороны, что ты вообще появилась, — произнес он, — это избавляет меня от необходимости искать какое-то подходящее объяснение для суда твоему длительному отсутствию. Кстати, почему ты отправилась в Париж в такой сильный шторм, способный повалить судно на борт?

— Я отправилась в Париж, чтобы скрыться от тебя, — спокойно ответила Фэнни. — И из-за этого шторма у меня началась пневмония. Мне надо бы сейчас лежать в постели.

— Ляжешь, если у тебя действительно пневмония, — согласился Брайди. — Ты приехала для того, чтобы дать показания? Помочь суду? Правда?

— Да, — кивнула Фэнни. Она была худой, изможденной, но даже в таком состоянии свет ее незабываемой личности сверкал в ее бледном лице. — Кажется, я последняя, кто признает, что видела его. Вероятно, он встретил кого-нибудь на обратном пути из Кингс-Бенион, но никто не откликнулся, да и вообще, кто ходит гулять в тумане?

— И поэтому ты решила, что никуда не годный водитель повезет тебя по такой погоде за двадцать миль из-за твоей прихоти?

Голос Брайди был едким от злобы. Мне стало еще более любопытно, что говорилось в ее письме; я думал, что могу догадаться о многом. Нет, Лал была права. Эти двое никак не подходили друг другу. В душе у Брайди, как у многих художников, таилась суровая нетерпимость; очевидно, любить Фэнни он не перестал, но не переставал и возмущаться ею, а это не основа для счастья.

— Кертис, завтра наши фамилии появятся в новостях, — продолжил Брайди, повернувшись ко мне. — Надеюсь, у тебя есть хорошая, недавно сделанная фотография. Толпа прозовет нас фокусниками, достающими кролика из шляпы после того, как убедили всех, что она пуста. И, Господи, какого кролика!

Брайди осуждающе-злобно посмотрел на Фэнни. Он не мог простить ее за то, что она была такой, какая есть, и притом порабощала его так, что он не мог ее и забыть.

— Если кто-нибудь надеется, что я сумею помочь, то ошибается, — заметила Фэнни, потягивая виски с горячей водой. — Рубинштейн простился со мной у въезда в Кингс-Бенион. Знаете дорогу к рыночной площади со станцией в дальнем конце? Мы застряли там, произошла авария, я очень боялась опоздать на поезд, а Сэмми был в таком отвратительном настроении, что мне хотелось уйти от него. Он находился в таком же напряжении, как я; захлопнул дверцу машины, едва я успела вылезти, я спрыгнула с подножки и побежала, как заяц. Еле-еле успела на поезд.

— Тебя будут спрашивать, что он говорил тебе по пути. Не помышлял ли Рубинштейн о самоубийстве?

— Нет, разумеется. Кончают с собой только дураки и трусы. Сэмми не был ни тем, ни другим. Кроме того, он поистине души не чаял в Лал — неизвестно почему. Если бы я знала, что он исчез, то посоветовала бы полицейским искать у Черного Джека.

— Он говорил, что будет возвращаться этим путем?

— Он хотел везти меня этим путем. Я сказала, что скорее выскочу из машины с риском сломать ногу. Полагаю, в ту минуту он не предполагал о том, что весь выступ может рухнуть в море. Как, видимо, и произошло. Что думает об этом Лал?

— Она заявила полицейским, что повинна в его смерти… — начал я.

— Ну конечно! — воскликнула Фэнни. — И возможно, впервые за несколько лет сказала правду. Она ужасно вела себя по отношению к нему.

— Похоже, ему не особенно везло с женщинами, — заметил Брайди. — Кстати, если собираешься излагать какую-то подробную историю о том, почему отправилась в Париж, то, пожалуй, сначала введи в курс дела меня. Хорошо, когда благожелательный свидетель подтверждает твои слова.

— Я неожиданно получила приглашение от подруги и возможность получить работу, — сообщила Фэнни. — Это правда. Но спасибо, что предупредил. О, это моя котлета? — Она поднялась, и я придвинул ей стул.

— Полицейские могут предложить другие причины, — сказал Брайди.

— И могут их получить. К примеру, там был ты. И ты.

Она повернулась и взглянула на меня, словно большая рыжая кошка.

— Беспокоиться из-за меня тебе не нужно, — усмехнулся Брайди. — Лондон достаточно велик для нас двоих.

— А у меня иная точка зрения.

— И что привело тебя обратно?

— Весть о Сэмми. Мне сообщила девушка, которая ухаживала за мной. Он мертв?

— Я же сказал тебе, мы официально узнаем это на завтрашнем коронерском расследовании. Может, позвонишь в полицию?

— Зачем?

— Неужели собираешься появиться завтра на расследовании так же внезапно, как появилась здесь? Как-никак, ты главная свидетельница.

— Мы вызовем сюда Берджесса, — произнес я. — Фэнни не в состоянии идти в полицейский участок. Хозяин гостиницы предоставит нам номер.

— И будет рад такой возможности, — подхватил Брайди. — Фэнни, ты для него дар судьбы. Приятно сделать добро бедняге.

Берджесс появился через несколько минут после нашего звонка. Его общение с Фэнни было, в лучшем случае, корректным. Скрыть враждебного отношения он не пытался. И все спрашивал, почему она не уведомила полицию о том, где находится.

— Говорю вам, я была больна. И наверное, не вспомнила бы фамилию Рубинштейна, если бы услышала. Могу дать вам адрес врача — или, смотрите, — она полезла в свою плоскую сумочку из алой кожи, — вот его расписка в получении денег. Свяжитесь с ним. А это адрес дома, где я останавливалась; можете дать домовладелице телеграмму.

— А адрес вашей подруги?

Фэнни назвала и его. После этого Берджесс подверг ее долгому допросу относительно мотива поездки в Париж. Фэнни повторила ту же историю.

— У вас были обязательства в Лондоне, — сказал Берджесс, надеясь получить хоть крупицы сведений.

— Из Парижа можно вернуться за несколько часов, — заметила Фэнни. — Я не предполагала, что заболею пневмонией. И в Париже для меня было много работы, только вышло так, что я не работала. Поняла я, что случилась какая-то беда, когда подруга сказала мне: «Ты знаешь, что английская полиция ищет тебя по всей стране?» Принесла мне газеты. И я вернулась.

Берджесс продолжал допрашивать Фэнни, но больше ничего от нее не добился.

— Жаль, ты не была с ним более сдержанной, — сказал я после того, как Фэнни дала ему резкий отпор. — Этот человек может причинить тебе уйму неприятностей.

— Даже полиция не может выдумать несуществующего положения дел, — возразила она. — Сэмми чуть ли не единственный из знакомых мужчин, никогда не пытавшийся заняться со мной любовью. Только дура вроде Лал воображает, будто это возможно. Саймон, эта женщина сущая ведьма. Ты знал, что у Сэмми была любимая кошка? Лал заставила его избавиться от нее. Заявила — от животного дурно пахнет. Но дело заключалось в другом. Это была кошка, а не кот. Как в истории о женском монастыре и любимом ягненке, который был барашком, а не овечкой. До чего все это отвратительно!

Фэнни откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Теперь, когда она замерла, все ее сияние словно бы выключилось, как электрический ток при нажиме кнопки выключателя. Казалось, в кресле сидит ее восковая копия. Но я, хоть уверил себя, что сочувствую усталости Фэнни, не мог оставить ее одну. Брайди поднялся наверх, и как только дверь за ним закрылась, я неожиданно для нее и для себя произнес:

— Фэнни, скажи мне правду. Зачем ты уезжала в Париж?

Она открыла глаза.

— Потому что вы все мне надоели, — ответила Фэнни. — Надоели до смерти.

Больше вопросов я не задавал. Воспоминание о ее несчастном, волнующе-красивом лице сохранялось у меня на протяжении всей бессонной ночи.

Коронер был разумным человеком. Он не собирался допускать, чтобы расследование превратилось в рекламный трюк. Осадил одного из присяжных, казалось, собиравшегося предположить какие-то темные мотивы за смертью Рубинштейна.

— Это старая теория Честертона, — прошептал Паркинсон. — В жизни находишь то, что ожидаешь найти. Не ищешь ни змей в шкафу, ни убийц в форме почтальона. Машина Рубинштейна упала в море, следовательно, Рубинштейн упал вместе с ней. Море выбросило на берег тело, значит, это труп Рубинштейна.

Дело заняло гораздо меньше времени, чем кто-либо из нас ожидал, и с точки зрения газет оказалось разочаровывающим.

Были затребованы свидетельства, что Рубинштейн находился в безрассудном состоянии, когда выходил из дома, этим объяснялось его безумное решение возвращаться по дороге вдоль обрыва. Вызвали Фэнни, но вопроса о ее отсутствии лишь коснулись. Объяснение приняли сразу же, рассказ о поездке в Кингс-Бенион почти не вызвал вопросов. Результат был очевиден с самого начала. Рубинштейн совершил глупость и тяжко за нее поплатился. Коронер и присяжные не могли никого винить. Семейные ссоры не являлись подходящей темой для открытых дебатов, если не влекли за собой уголовного обвинения. Люди могли верить на слово Лал и считать ее морально виновной; могли косо смотреть на вновь ставшую румяной Фэнни, не выказывающую никаких эмоций. Но вынесенный вердикт гласил: «Найден утонувшим», без всякого намека на самоубийство. В легких была обнаружена вода, хотя состояние разложения не позволяло говорить с уверенностью о причине смерти. Уже одного падения с обрыва могло быть достаточно.

— Ну что ж, я рад за Паркинсона, — заметил Брайди, когда мы уходили. — Ему не хотелось бы торчать здесь из-за этого злополучного дела еще три месяца. И думаю, Рубинштейну будет безразлично, что кто-то, кого он, вероятно, в глаза не видел, лежит в его могиле.

— Что ты имеешь в виду? — воскликнул я. — Мы не можем ничего доказать.

— Мы не можем установить, кто этот бедняга. Но знаем, что не Рубинштейн. Ты обратил внимание на уцелевшую ступню? Уверяю тебя, она была распухшей, представляла собой не особенно приятное зрелище, но этот человек не заказывал обувь у Расселла. Он носил готовую и недорогую обувь. Ступня была деформированной, мозолистой, как почти у всех рабочих и бедняков. По себе это знаю. Что до головы и торса, я могу одеваться лучшим образом, но вот ступни становятся сдавленными, потертыми, искривленными — и обычно причина в обуви. Но как я говорю, это не имеет значения. Очевидно, Рубинштейн упал с обрыва и лежит там, где его не найдут, пока море не отдаст своих мертвецов.

Брайди и Фэнни уехали вместе. Я удивился ее решению, но она холодно отнеслась к моей попытке уберечь ее от неприятностей.

— Для Нормана я мираж, нечто такое, что он в течение краткого времени будто бы видел, но теперь считает иллюзией, — заявила Фэнни. — А через год совсем забудет меня, и когда удачно женится, станет морщиться, если кто-нибудь упомянет мое имя. Что до меня, то позаботиться о себе я могу.

Итак, они вместе уехали в город, а я ненадолго остался с Паркинсоном в Кингс-Бенион, где ему, бедняге, предстояло организовать уложение тронутых тлением останков в гроб и отправку их в Лондон. Лал хотела похоронить их на кладбище Кенсел-Грин со всеми подобающими обрядами.

По ее приглашению я приехал на похороны. Шел проливной дождь, и мы стояли среди надгробий, крестов, сломанных колонн, якорей, мраморных ангелов и лежащих херувимов, пока священник читал нараспев панихиду, а затем предали земле тело человека, имени которого до сих пор никто из нас не знает.

Я не поддался первому порыву — мчаться в тюрьму, где сидела Фэнни, предлагать помощь и яростно возмущаться ее положением. Знал, что впечатления на нее это не произведет, она даже в таких обстоятельствах не потеряет головы. Фэнни привели к судье, официально обвинили в преступлении, а она в своей спокойной деловой манере заявила, что невиновна, но сохраняет за собой право на защиту. Узнав об этом, я сразу отправился к своему другу Артуру Круку, адвокату с толстым брюхом, большим круглым лицом и хитрыми глазами. У него была похожая на крепость контора — но конторой он ее не называл, хоть она находилась в Темпле. Крук страдал подагрой и вынужден был ходить с тростью. Язык у него был язвительный, но голос бархатный.

— Кертис? — произнес он. — С чем пожаловал? Если с шантажом, то не трать ни пенни. Отправляйся в полицию. На кой черт мы ее содержим?

— Тут не шантаж, — сказал я, — а убийство.

— Не употребляй этого слова, — произнес Крук. — Несчастный случай, если угодно. Смерть, если необходимо. Только не убийство. Оно карается виселицей.

— Именно этого я и боюсь.

Крук поднял большие веснушчатые руки и плотно обхватил толстую шею, будто воротником.

— Ощущение не из приятных, — заметил он. — Оно тебе не понравится, Кертис. В действительности оно может длиться недолго, но в воображении не прекращается.

— Я беспокоюсь не о своей шее, — объяснил я. — О женщине.

На его лице отразилось сомнение.

— Не люблю я эти женские дела. Кто она?

— Ее арестовали за убийство Рубинштейна.

— Дерзкая особа, — усмехнулся Крук. — Какое отношение она имеет к тебе?

— Если она выпутается из этого дела, то, надеюсь, выйдет за меня замуж.

Он покачал головой.

— Мой дорогой мальчик, не надо жениться на таких!

— В конечном счете это дешевле, — цинично заметил я.

— Тебе виднее. Ладно, продолжим. Ты считаешь, что она невиновата? Или знаешь, что она совершила это убийство, и хочешь выручить ее из беды?

— Я уверен, что она не убивала его, — заявил я. — С какой стати?

— Об этом спроси у полицейских. Кстати, какая у них версия?

— Думаю, полицейские будут утверждать, что у них была интрижка.

— А она была? — спросил Крук, обрезав кончик сигары.

— Фэнни говорит, что нет. Мол, Рубинштейн один из немногих мужчин, никогда не хотевших заняться с ней любовью.

— Если она мой клиент, то, надеюсь, в суде этого не скажет. Это весьма опасное признание. Сразу же предоставляет мотив. По общественному мнению ничего, как тебе известно, не стоящему, ничто так не оскорбляет женщину, как невнимание. Что она представляет собой?

Я пытался объяснить ему, но через минуту он велел мне замолчать.

— Ты не безучастный свидетель, — сказал Крук. — Что думает о ней жена Рубинштейна?

— Она будет цитировать тебе фразы из Ветхого Завета.

— И возможно, это подтвердится. Ладно, ладно. Не спорь. Я должен сам повидать эту женщину и составить мнение о ней. Что-нибудь пропало? Деньги, например?

— Насколько мне известно, нет. Я, разумеется, не полицейский.

Потом он спросил меня, встречался ли я с Фэнни после ареста.

— Нет, — ответил я. — Вряд ли я был бы persona grata [4] в тюрьме. Слава Богу, волосы у меня не рыжие, иначе бы меня могли посадить в соседнюю камеру как сообщника.

— Даже тебе, — строго заметил Крук, — следует помнить, что в этой стране, служащей для всего мира символом нравственности, мы не сажаем в соседние камеры мужчин и женщин. С какой стати полицейские ополчились на тебя?

— Потому, что с их нынешним вердиктом я не согласен.

— Можешь предложить альтернативу?

— По-моему, в доме было с полдюжины людей, имевших для убийства более сильные мотивы, чем Фэнни. Мы все видели, как она уходила, и раз шесть слышали ее вполне убедительный рассказ о своих передвижениях. Я думал, ты мог бы поехать, повидаться с ней.

Крук пыхнул сигарой.

— Мне нет смысла туда ехать, пока не наведу справки, не ознакомлюсь с положением дел. Дай мне сутки. Возле дома не видели никаких подозрительных незнакомцев?

— В тот вечер поблизости проехали две машины. Туман был такой густой, что человек мог бы подойти к парадной двери незаметно.

— И ему было бы еще проще подойти к боковой двери, куда его впустил бы сообщник. Как твоя прелестная Фэнни объясняет ту пуговицу?

— Она говорит, что объяснить не может. По моей версии, это часть подстроенного дела.

— На ней было это пальто, когда она уходила?

— Да.

— И она больше не вернулась в Плендерс?

— Нет.

— Во время коронерского дознания на ней было это пальто?

— Нет, меховая шуба.

— Куда же делось зеленое пальто?

— Придется тебе спросить у нее.

— Ей будет достаточно объяснить, каким образом эта пуговица оказалась в руке у покойного, если она не возвращалась в Китайскую комнату после того, как вышла из парадной двери. Как-никак, дом до следующего дня был закрыт. — Крук задумался. — Вот еще одно соображение. Знаешь, не следует отбрасывать версию полицейских. Может, Фэнни виновна в том смысле, что знала об убийстве Рубинштейна, что являлась невольной в нем соучастницей. Полиция, очевидно, утверждает, что Рубинштейн не ездил в Кингс-Бенион. Он вышел из машины и вернулся в дом через боковую дверь. Судя по тому, что я слышал, этого не мог видеть никто. Вероятно, он поднялся в Китайскую комнату, где его и убили. Может, обнаружил, что кто-то покушается на его сокровища…

— Нет, — возразил я. — Ключи были только у него, уходя из галереи, он всегда запирал ее. Без него туда никто не входил, а выходил оттуда он всегда последним. Да и на днях, когда мы поднялись туда, пришлось ждать слесаря, чтобы тот отпер дверь.

— Двери не единственные входы в комнату, — заметил Крук. — Там нет окон?

— Есть высокие, от пола до потолка, выходящие в сад.

— Думаю, ловкий человек мог бы влезть в них. Как они запираются?

— На замок с внутренней стороны, — угрюмо ответил я. — Открыть их снаружи невозможно.

— А стекла? Бывали случаи, когда их вынимали.

— Сколько на это ушло бы времени?

— Время тут значения не имеет. Этот человек знал, что ночь туманная, его невозможно увидеть, ему никто не помешает — разве что сам Рубинштейн. Войти туда не мог больше никто.

— Да, — вынужден был признать я. — И проникнуть в сад нетрудно.

— Мог бы человек подняться к этим окнам?

— Галерея находится над верандой. По этим столбам мог бы взобраться ребенок. С веранды есть вход в бильярдную, но, как я случайно обратил внимание в тот вечер, там темные шторы и очень толстые портьеры, которые отодвигают утром. Вряд ли в бильярдной был слышен какой-то звук.

— В таком случае вот одна линия защиты. Преступник влезает в галерею с целью поживиться вещами, которые наверняка сможет продать — думаю, не в этой стране — но Англия не весь мир, несмотря на то что нам преподавали в Итоне лет тридцать назад. Его застает Рубинштейн, естественно, намеренный поднять тревогу. Преступник наносит удар ножом, например, с целью самозащиты, а твоя молодая женщина, устав ждать и понимая, что не успевает на поезд, взбегает по лестнице, врывается в галерею и обнаруживает убитого Рубинштейна и стоящего над ним убийцу.

— Почему она не поднимает тревоги?

— Поднял бы ты тревогу, когда в грудь тебе упирается нож? Она совершенно беспомощна. Вынуждена либо согласиться на условия убийцы, либо тоже стать трупом. Преступник в полной безопасности. Никто не знает его личности, никто не знает, что он находился в том доме, он может уйти тем же путем, что вошел, через окно, или выскользнуть через заднюю дверь. Скорее всего он вылезает через окно.

— И Фэнни выходит в дверь, направляется к машине, прихватив с собой обувь — в этот час никто из слуг не может ее увидеть, — спускает машину с обрыва и идет пешком в Кингс-Бенион?

— Какое там расстояние? Может она успеть к следующему поезду?

— Вполне. Конечно, Фэнни могли принудить поступить так, но не думаю, чтобы она стала молчать об этом.

— Не будь дураком, — грубо сказал Крук. — Как теперь ей говорить правду? Она стала в лучшем случае недоносительницей. И какая у нее гарантия, что кто-то поверит ее словам? Этот человек скрылся, она не знает ни его имени, ни где его искать. Самая правдоподобная версия для изложения полицейским, так ведь? Они многое знают об исчезающих убийцах. Он связал ее, как курицу, и она это понимает. Проявляет здравомыслие, заявляя, что сохраняет за собой право на защиту.

— И это объяснит, почему Фэнни внезапно исчезла, — признал я. — Конечно, с ее точки зрения, чем позже будет обнаружен труп, тем лучше. Через несколько недель никто не вспомнит свои передвижения с точностью до минуты.

— Полицейские сразу прижали бы того, кто вспомнил, — кивнул Крук. — Ну вот, это одно объяснение. Существуют и другие. — Могу их озвучить, — предложил я, поскольку подробно изучал эту тему. — Рубинштейна убили не в шесть часов, а между семью и восемью. Он незаметно вернулся и поставил машину на дорожке. Уинтон в тот вечер получил выходной, а он единственный, кто мог бы пойти по той дорожке. В доме находились трое слуг и Рита, горничная Лал. Рубинштейн поднимается к себе в комнату, понимает, что у него есть несколько минут, и идет, чтобы успокоиться или под влиянием настроения в Китайскую галерею. Там его обнаруживает жена и поднимает скандал из-за Фэнни. Кричит, чтобы он убирался. Рубинштейн возмущается, Лал приходит в ярость, и заметь, в нервозном состоянии она невменяема. Вспыхивает ссора. Лал хватает кинжал и кричит: «Либо ты клянешься оставить Фэнни, либо я прикончу тебя». Понимаю, звучит мелодраматично, но ты не присутствовал при их скандалах. Лал запускала в мужа всем, что попадалось под руку, обзывала такими словечками, от которых покраснел бы древний пророк. Женщина она физически сильная, и, разумеется, ярость придала бы ей еще сил. Достаточно безумная, чтобы совершить нечто подобное, не отдавая отчета в своих действиях. Она терпеть не могла все его увлечения, ревновала его даже к Китайской галерее. Если бы вспыхнул пожар и уничтожил ее, я бы не сомневался, кто поджег пролитый струйкой бензин.

— Ей бы потребовался сообщник, — заметил Крук.

— У Лал была сообщница: горничная Рита. Она ненавидела Рубинштейна. И, что еще важнее, обожает Лал. Жителей Англии, особенно английских евреев, не считает настоящими людьми. Я могу представить ее стоящей над телом бедняги Рубинштейна, обсуждая, как от него избавиться. Уверен, что идею одеть его, словно куклу, подала она.

— Рана была заткнута ватой, — сказал Крук. — Откуда она взялась?

— Полицейские нашли рулон в комнате Рубинштейна. Это еще один довод виновности Лал. Никто из гостей не знал, где искать вату.

— Запаниковав, она могла забежать в первую попавшуюся комнату. Чью, например?

— Рубинштейна. Он спал рядом с галереей.

— С той же целью, что верный раб на пороге комнаты своего господина?

— Не думаю. Правда, Паркинсон сказал мне, что когда Рубинштейн не мог заснуть, а последние два-три года он страдал от бессонницы, то тихо входил в галерею и оставался там до утра.

— Что ж, chacun a son gout [5]. Я бы не хотел проводить так ночь. Однако речь идет не о моем трупе. Вернемся к вопросу о вате. Не бросился бы убийца машинально в ближайшую комнату?

— Скорее остановил бы кровь своим носовым платком, а потом бы сжег его, как поступают девяносто девять процентов преступников в детективных романах. Однако если преступление совершила женщина, ее платочек будет мал для этой цели.

На лице Крука появилось уважительное выражение.

— Это мысль, — произнес он, — хотя, уверен, обвинение разнесет ее в пух и прах. Но все-таки следует иметь в виду. Кто столкнул автомобиль с обрыва?

— Рита, конечно. И вот еще что. Паркинсон пошел наверх спросить Лал — это было часов в десять — не попытаться ли связаться с какой-то из больниц — думаю, больница там только одна — на случай аварии, и она сама подошла к двери своей комнаты. А Бенсон заявил потом, что Рита провела весь вечер в комнате Лал. Тогда почему она не пошла на стук Паркинсона?

— Не могу сказать. Она умеет водить машину?

— Не знаю, — пришлось признаться мне, — но выясню. У нее есть и смелость, и сила.

— Могла Рита незаметно уйти и вернуться?

— В тот вечер никто не видел ее в доме. Она ухаживала за Лал. Коридором, в который открывается потайная дверь, пользуются только слуги. Ей требовалось немного подождать, а потом выскользнуть из дома. Освещение в том коридоре скверное, дверь открывается бесшумно, поэтому никто не знает, когда Рубинштейн вышел. Из-за жены ему приходилось часто ходить этим путем. Тем вечером по ту сторону дома никого не было; было бы легко завести мотор машины и уехать. Рита сильна, как лошадь. Нравственность у нее примерно такая же, как у кота. Если б ее увидели крадущейся в темноте, никто не придал бы этому значения. Если бы ее туфли утром оказались в засохшей грязи, никто не удивился бы. Думаю, они чаще бывают грязными, чем чистыми. Она могла войти в боковую дверь и направиться прямо в комнату Лал, не приближаясь к главной части дома. Если бы Рита встретила кого-нибудь, то объяснила бы, что подходила к воротам посмотреть, не едет ли Рубинштейн.

— Правдоподобно, — согласился Крук. — Думаю, ты понимаешь, что нравственные качества Риты сомнительные. Если ее тогда видели выходящей поздно вечером, она вполне может сказать, будто встречалась с любовником. И ей не составит труда представить любовника, если понадобится. Будь она из тех женщин, кто боится тумана, ее выход в туман помог бы нам гораздо больше.

— Будь она такой, то Лал бы ее не держала, или она бы не оставалась с Лал, и ей явно не хватило бы смелости вести машину к Черному Джеку. Все знают, что это опасно.

— Я не говорю, что это объяснение не является возможным, — произнес Крук. — Но не знаю, что решит полиция.

— Вот тебе еще одно объяснение: Рубинштейн вернулся, зашел в галерею, Паркинсон увидел его там и убил.

— Зачем?

— Потому что Паркинсон совершал махинации с его счетами — подделывал его подпись на чеках, — завел интрижку с Лал — не знаю. Рубинштейн прознал об этом, и любой поступок из этих трех он бы не простил. Кстати, Филпоттс подскажет нам. Паркинсон знал бы, где искать вату; ему бы пришла мысль обрядить тело в халат; в тот вечер у него была возможность отвести автомобиль в безопасное место, когда он подходил к воротам и разговаривал с заблудившимся автомобилистом-американцем; он мог спустить машину с обрыва среди ночи, выйдя в незапирающуюся боковую дверь. Рубинштейн мог возвращаться в позднее время и не хотел будить весь дом. Паркинсон человек бедный и весьма честолюбивый.

— Он счел нужным оставаться в этой стране, пока труп не обнаружат.

— Блеф, чистейший блеф. Можно откровенно блефовать, как только вздумается, и в половине случаев быть правым.

— А внезапный религиозный пыл миссис Рубинштейн? Тебе он не кажется подозрительным?

— Нет. Лал из тех женщин, которые рады были бы встать на рыночной площади и каяться в грехах. Однако если Паркинсон тебя не устраивает, то что скажешь о Грэме? Он безумно завидует коллекции Рубинштейна.

— Он прокрался в Китайскую комнату и заколол Рубинштейна… Зачем?

— Ради возможности выкупить эти вещи за десятую часть номинальной стоимости и сколотить огромное состояние. Разумеется, я ничего не утверждаю, но если бы Грэм увидел, как Рубинштейн радуется и, вероятно, дразнит его… Произошла бы ссора. Рубинштейн несколько лет пытался откупить у него Фэнни, но ни он, ни она не поддались. Да, вражда между ними существовала. Вопрос в том, если Грэм виновен, кто его сообщник?

— Твоя распрекрасная мисс Прайс, — усмехнулся Крук.

— В этом деле ты упускаешь один момент, — заметил я. — Как Грэм проник в галерею? Я не представляю его влезающим по столбу веранды.

— Значит, Грэм, видимо, исключается.

Я нахмурился.

— Кто бы ни был в этом замешан, я утверждаю, что действовали там двое. Если в окно влез незнакомец, значит, кто-то отпер окно изнутри. Полиция сумеет выяснить, кто именно.

— Она не станет этим заниматься, — возразил Крук. — У полицейских своя версия. Твоя Фэнни побудила старого Рубинштейна подняться в Китайскую комнату, двинулась следом за ним, завладела его вниманием, ее сообщник вошел и совершил убийство. Между прочим, чем она объясняет свой отъезд в такой вечер, когда у водителя был выходной? Кстати, она знала об этом?

— Думаю, да, — вынужден был признать я. — Лал что-то сказала об этом еще днем. Фэнни, кажется, была там.

— Еще один довод в пользу полицейской версии. В конце концов, не очень разумно ехать в такой вечер с хозяином дома, заведомо скверным водителем, если нет какой-либо важной причины. Как Фэнни объясняет свой отъезд?

— Говорит, ей позвонили по телефону.

— Из Лондона? Полиция это проверит.

— О, я не верил ей с самого начала. Дело в том, что… — я заколебался, — она хотела скрыться от человека, находившегося в доме.

— Это ей ничего не даст, — усмехнулся Крук. — Обвинение будет доказывать, что она могла уехать рано утром и лечь в постель, сославшись на головную боль, если ей так не хотелось видеть того человека. Но я подозреваю, что лежать в постели в восемь часов не слишком приятно этой молодой женщине. Насколько я понимаю, ее единственная надежда — доказать, что в девять часов воскресного вечера она находилась в городе. Это решит исход дела, потому что Фэнни не могла участвовать в убийстве Соломона и успеть на поезд в шесть двадцать восемь. В противном случае да поможет ей небо!

— Через тебя, — угрюмо напомнил я.

— «Пути Господни неисповедимы» — так мы пели в воскресной школе. А что говорит она сама?

Не знаю, но уверен, и она ничего не может доказать.

— Ты проанализировал почти все, — одобрительно произнес Крук. — Но кое-что упустил. Рыжий волос. Водитель, случайно, не рыжий?

— Темноволосый, как итальянец. Кроме того, на Рубинштейне было запахивающееся пальто. В машине этот волос не пристал бы к нему.

— Значит, проблема с волосом зашла в тупик. Нужно вернуться к твоему таинственному незнакомцу. Надеюсь, ты выяснишь, кто он. А пуговица? Это очень важно.

— Вероятно, она оторвалась в автомобиле. Рубинштейн нашел ее и вошел в галерею, держа в руке, — неуверенно предположил я.

Крук подался вперед и похлопал меня по плечу.

— Твои чувства делают тебе честь, мой дорогой, — сказал он, — только не говори в суде подобной ерунды. Вспомни, пуговица была оторвана «с мясом». Нет, я предпочитаю нашу изначальную версию, как ни трудно будет найти этого человека. Необходимо тщательно осмотреть столбы веранды и рамы окон, хотя после таких дождей вряд ли что-либо обнаружим. На следы ног, естественно, нет никакой надежды, но толку от них было бы мало. Теперь умный преступник не идет на дело в собственной обуви. Он надевает веревочные шлепанцы или покупает примечательные ботинки, следы которых бросаются в глаза, и, как только выполнит свою задачу, избавляется от них.

— Нужно обойти соседей. Выяснить, не видел ли кто поблизости рыжеволосого мужчину.

— Если хочешь, побеседуй с ними. Но имей в виду, что это сделают полицейские. Никогда не берись за работу, которую может выполнить специалист. Во всяком случае, они скорее раздобудут факты.

— А если я найду того человека?

— Они предположат, что ты его выдумал. Однако желаю удачи. Я поработаю день над этим делом, а потом мы с тобой отправимся повидать эту молодую леди.

Крук оказался прав. В результате своего визита я не узнал ничего нового, хотя сначала подумал, что мне улыбнулась удача. Я зашел в пивную и спросил, не видел ли кто рыжеволосого мужчину, который предположительно прикончил еврея. Происходило это в Кингс-Бенион, где у меня нет знакомых, и я не боялся, что меня могут узнать. Правда, я оставался там на время дознания, но жил не в этой гостинице, а один человек внешне мало чем отличается от другого. Зато о рыжих мужчинах они знали много. Несколько рыжеволосых жили поблизости, а когда люди узнали об убийстве, те перестали заходить в «Карету и упряжку». Признанный местный остряк вставал, указывал пивной кружкой на рыжего и громко спрашивал: «Как, тебя еще не забрали?», а другой шутник торжественно подносил ко рту оловянную кружку и говорил: «Это пиво находится там, где по справедливости место тебе, Генри Фостер, за крепкими стенами». Бедняга Фостер густо краснел, потому что действительно был на подозрении несколько дней, после того как стало известно, что его видели у того дома незадолго до убийства Рубинштейна. Но в конце концов он сконфуженно признался, что его привлекала Рита, ради встреч с ней научился лгать и обманывать свою крикливую черноволосую жену. Рита на допросе, не стесняясь, подтвердила его показания. Фостер был у нее одним из многих. То, что у него есть семья и маленькие дети, которых ему приходится кормить на скромную зарплату сельскохозяйственного рабочего, ее ничуть не заботило. Там у нее было много кавалеров, но все остальные, потирая потные руки, благодарили богов, что волосы у них не рыжие.

Крук предупредил меня, что бессмысленно запрашивать разрешение осмотреть Плендерс снаружи или внутри. Для этого он найдет частного детектива — и рекомендовал одного из них по фамилии Маркс. Но прежде всего он хотел выслушать версию Фэнни.

Мы встретились неподалеку от тюрьмы в Робертстауне, где Фэнни содержали до суда, и по пути Крук интересовался, можно ли устроить ей перевод в Центральный уголовный суд, если дело зайдет так далеко.

— Скорее всего власти предержащие сочтут, что у нас недостаточно оснований, и, пожалуй, так оно и есть. Но мне нужен Центральный суд. Я спас там немало убийц. Тамошняя атмосфера меня устраивает, — беспечно сказал он.

— Кого ты думаешь пригласить на роль главного адвоката? — спросил я. — Полагаю, обвинителями будут Рубенс или О’Мэлли.

— И хочешь для защиты кого-нибудь того же калибра? Знаешь, это будет стоить немалых денег. Если на то пошло, я и сам чертовски дорогой.

— А какие у тебя первые впечатления от данного дела?

— Пока никаких. Подожди, пока я не увижусь с этой женщиной. Все будет зависеть от ее показаний. Учти, я думаю, что она может быть вовлеченной — преступно вовлеченной в дело. По опыту знаю, что женщины такого типа почти всегда ненадежны.

— Нельзя так говорить, пока ты не познакомился с ней, — заявил я.

— И вот еще что — скрывай от суда свою заинтересованность. Кто ты? Просто гость в том доме. Имей это в виду.

— Можешь на меня положиться.

После окончания школы я побывал в стольких дипломатических затруднениях, говорил столько потрясающей лжи, выпутывался из стольких компрометирующих ситуаций, что возмутился его предположением, будто могу сдуру испортить все дело.

— Как долго ты ее знаешь? Четыре месяца? Срок небольшой. Кстати, между нами, на тот случай, если тебя спросят — какие у вас отношения?

— Насколько это касается меня, она кандидатка в весталки.

Крук усмехнулся.

— Мой друг, у тебя есть истинно поэтическая жилка, — заметил он. — Однако чья это заслуга? Ну вот мы и пришли.

Фэнни, как всегда, выглядела одетой с иголочки: в черном платье, с прической. Я представил ей Крука, и она протянула ему руку для пожатия.

— Рада вас видеть, — сказала она. — Мне нужен профессиональный совет.

— Раньше прийти не мог, — непринужденно произнес Крук. — Нужно было ознакомиться с версией полиции. Бессмысленно тратить время на пустые разговоры, пока я не узнал, от чего нам защищаться. А теперь, дорогая моя, давайте выслушаем вашу версию. Скажу сразу, я знаю, какие показания вы дали полиции. Хотите что-нибудь добавить или убрать?

— Нет, — спокойно ответила Фэнни. — Там все правда.

— Все, что там содержится, — кивнул Крук. — Но вы уверены, что ничто больше не может нам помочь?

— Нет.

— В таком случае давайте заполним несколько пробелов, — вкрадчиво проговорил Крук. — Начнем с письма, которое вы написали Брайди. Что там было такое, о чем он не мог сразу сказать?

— Он не мог сказать о том, чего там не было, и это ни в кой мере не могло пролить свет на данную загадку. Это было личное письмо.

— Брайди помог бы установить истину.

— Хорошо. — Смутить Фэнни было очень трудно. — Он предложил мне выйти за него замуж. Саймон это знает. — Она бросила на меня взгляд. — Я не могла. Во-первых, у нас не получилось бы семьи, во-вторых, я не та женщина, на какой ему следует жениться. Я слишком… опытна. Не знаю, многое ли из моей прошлой жизни всплывет в суде, но если все, что происходило со мной с шестнадцатилетнего возраста, станет известно, то заранее повешусь. Я пробивала себе путь в жизни четырнадцать лет, с тех пор как мне осточертело подавать мороженое с содовой первокурсникам из Принстона. Вела нелегкую жизнь и добивалась своего. Нужно сразу же ставить себе цель. Я стремилась к обеспеченности — да, Саймон, это так, и тот, кто начинал, как я, делал бы то же самое, если он не слабоумный. Ты, — она повернулась ко мне, — однажды назвал меня авантюристкой.

— Не нужно рассказывать это в суде, — заметил Крук. — Ну и что? Вы думали, этот молодой человек — как его фамилия? Брайди? — рыцарь Галахад?

— Дело не в этом. Важно было то, что я хотела бы выйти за него замуж — и, естественно, не могла. Написала ему письмо, изложила свою историю — разумеется, в смягченном виде — и отправила. Мне следовало скрыться к тому времени, когда он его получит, я считала, что это важно.

Она вела свой рассказ, не пытаясь ничего объяснять, и мы принимали его за чистую монету. Но я видел, что Круку не нравится эта история.

— Конечно, существовала вероятность, что он больше не захочет вас видеть, — грубовато сказал Крук, — и это было бы мучительно. Я знаю, каково сидеть, глядя в окно, и чувствовать, что уши у тебя вырастают такими длинными, как нос у принцессы в сказке, прислушиваться, не раздадутся ли шаги почтальона, а затем обнаружить, что в почтовом ящике опять реклама.

Фэнни слабо улыбнулась.

— Да. Вы не нуждаетесь в моих объяснениях. А потом существует еще Роуз Пейджет. Она действительно любит Брайди, стала бы для него хорошей женой. Право, во взглядах Нормана есть нечто восточное. Ему нужна не жена-товарищ, а просто женщина. Понимаете, что я имею в виду? Роуз это вполне устроило бы. И я решила уехать. В Париже у меня есть друзья, я нашла бы там работу. Деньги можно занять где угодно. Нового адреса я не оставляла, не хотела, чтобы мисс Верити писала мне о том, кто звонил, а кто нет. Не желала знать, насколько заинтересован Норман и заинтересован ли вообще. Полицейским я сказала правду, что заболела пневмонией, это не входило в мои планы, я лежала, ничего не зная о Сэмми, пока Дорис не сообщила мне.

— У вас, конечно, есть доказательства?

— Да, в полиции.

— Они должны будут предоставить его в суде. Теперь расскажите, что произошло тем вечером, когда вы и Рубинштейн вышли из дома.

— Мы помчались в Кингс-Бенион. Боялись опоздать к поезду. Сэмми был багровым от ярости; в таком состоянии ему не следовало садиться за руль. Я постоянно держалась за ручку дверцы, чтобы выскочить в случае опасности. Он отчаянно гнал машину. Мы не обменялись и десятком слов. Сэмми только спросил, не боюсь ли я езды по Черному Джеку. В хорошую погоду так можно сэкономить целых десять минут, а я не хотела оказаться в Кингс-Бенион в шесть тридцать пять и полтора часа дожидаться следующего поезда в обществе одного Сэмми. Но все-таки предпочла этот вариант насильственной смерти в той же компании. Сэмми не стал спорить. Сказал: «Думаю, там очень опасно в такую погоду», — и мы понеслись дальше. Может, нам встретилось несколько автомобилей, но я их не заметила. Помните того водителя, который спросил у своего друга, мимо какого кладбища они проезжают, там было много памятников, и услышал в ответ, что это каменные столбы с указанием расстояния в милях? Мне вспомнилась эта история. Когда мы въехали в Кингс-Бенион, произошла небольшая авария, и рыночная площадь была закрыта. Станция находится прямо за ней. Я сказала Сэмми, чтобы он не беспокоился обо мне, и выскочила из машины. На поезд едва успела. В такую туманную погоду пассажиров было меньше, чем обычно; в моем вагоне сидели две женщины и мужчина в шляпе-котелке. Я не смогу узнать никого из них, и, уверена, они не узнают меня. Мы сидели по углам, одна женщина подняла ноги на сиденье; но в суде об этом не рассказывают. На вокзал поезд пришел с опозданием. Мы должны были прибыть туда в восемь двадцать, а прибыли около девяти. Мне очень хотелось есть, а в квартире у меня не было никакой еды. Я зашла в закусочную «Парнас» и там поела. Об этом тоже сообщила полицейским. Они спросили, помню ли, в каком из двух залов я сидела. Я ответила — в переднем. Там было много посетителей. За столиком я сидела одна. Заказала шотландского вальдшнепа и кружку светлого пива. Как выглядел официант, не обратила внимания. И не замечала времени.

— Полицейские ожидали всех этих подробностей?

— Очевидно. Еще их насторожило, что я, выйдя из вагона, не заметила на вокзале ничего странного. Я сказала, что вокзал выглядел как всегда темным, серым, унылым, и самые непривлекательные на свете люди встречали знакомых или ждали поездов. Берджесс уговаривал меня вспомнить какое-нибудь необычное происшествие, но я ответила, что ничего не случилось. Кстати, было там что-то?

— Кажется, один парень путешествовал с обезьянкой, зверек освободился от своей цепочки и принялся носиться по станции. Там был газетный фотограф, собралась толпа, чтобы посмотреть на это зрелище. Подобное обычно замечают, — сухо произнес Крук.

— Если бы я и увидела обезьяну, думаю, для меня она не особенно отличалась бы от прочих двуногих на вокзале в туманный воскресный вечер. Но я не видела ее. И она не могла находиться одновременно на всех четырнадцати платформах.

— К какой платформе прибыл поезд?

— Не помню. Я не обращаю внимания на номера.

— И вы отправились прямо в закусочную?

— Да. Она расположена рядом с кинотеатром.

— Тогда, наверное, вы вышли на пятнадцатую платформу?

— Вероятно, — рассеянно ответила Фэнни. — Это имеет значение?

— Это может оказаться очень важным. Не хочу создавать у вас предвзятое мнение, и не мое дело освежать вашу память, но если бы вы вспомнили, что вышли на платформу номер двенадцать, это бы нам очень помогло.

— Почему?

— Потому что поезд в шесть двадцать восемь пришел на двенадцатую платформу, а в восемь три — на пятнадцатую. Хорошо, продолжим. Выйдя из «Парнаса», вы отправились домой?

— Нет, в кинотеатр «Принц Эдуард» на Воксхолл-Бридж-роуд. Показывали фильм «Всего лишь ребенок» — очень сентиментальный. Там снималась эта восходящая звезда Топси Баррет — меня тошнит от нее. В общем, я не хотела возвращаться в квартиру. Понимала, что это невозможно, но мне казалось, что Норман может позвонить. А если не он, то другие. Поэтому оставалась в темноте. Кинотеатр — хорошее место для случайного знакомства, а в ту ночь я была бы рада любой компании, лишь бы отвлечься от мыслей о Нормане.

— Вы познакомились с кем-нибудь? — спросил Крук.

— Да. С неотесанным типом из пригорода — одним из тех, кто считает себя ловеласом, если возьмет девушку у стойки бутербродов с требухой за восемь пенсов. Он заговорил со мной, как только зажегся свет. О, это был мелкий крысенок, но что из того? Он сказал: «Как насчет того, чтобы поужинать?» Ужин в его представлении состоял из двух бутербродов с колбасой и чашки кофе. За это мне пришлось выслушивать, что он был женат, но разошелся с женой, поскольку она холодная женщина. Я долго не задерживалась. Вернулась домой до двенадцати.

— Двенадцать часов — время, не имеющее особого значения, — заметил Крук. — Если, как обвинение будет утверждать, вы выехали не в шесть двадцать восемь, а в восемь три, к двенадцати вы вполне могли быть дома. Поезд должен был прийти в десять пятьдесят, но опоздал на сорок минут. Кстати, что за паршивая станция Мидмор?

— Паршивая? — удивилась Фэнни. — Я ни разу не выходила там.

— Берджесс задавал вам этот вопрос?

— Он старался запутать меня. Потом мог бы спросить: «Если не делали там пересадку, то откуда знаете что-то о ней?»

— Могли бы ответить, что проезжали ее год назад.

— Год назад эта станция не была открыта. Она находится на одной из новых веток.

Крук кивнул.

— Так, и после того, как простились со своим другом — надеюсь, вы не сменили адреса? Фэнни покачала головой.

— Он спросил у меня адрес, но я ответила, что утром уезжаю из города. Добиралась домой я на такси. Если бы села в автобус, он мог бы поехать со мной, а я не хотела приводить этого типа к себе в квартиру.

— Узнали бы его, увидев снова?

Фэнни хохотнула.

— Вы отличите одну вошь от другой?

Но Крук не знал, как выглядят вши. Это было заметно по выражению его лица.

— Если он прочтет это сообщение в газете, то может объявиться.

— Об осторожности можно сказать многое, — насмешливо произнесла Фэнни. — Но у него было достаточно времени это обдумать.

— Когда дело будет широко обсуждаться, заголовок в газете привлечет много свидетелей, — предупредил Крук. — На свете полно тщеславных психопатов, мечтающих об известности. Десятки мужчин, которых вы в глаза не видели, явятся показать под присягой, что в тот вечер угощали вас яичницей с беконом во всех гостиницах от «Баркли» до «Звезды» в Ист-Энде.

— На присяжных это произведет сильное впечатление, — презрительно сказала Фэнни. — Они сразу же спросят, почему свидетелю запомнился какой-то конкретный вечер? Из-за тумана? Так в январе у нас половина вечеров либо туманная, либо дождливая. И сочтут, что вы с Саймоном сунули ему пять фунтов.

— Отправляйте всех этих заявителей ко мне, — пробормотал Крук. — Я буду внимательно изучать их. Если окажется такой, что поможет нам, он заслужит свои пять фунтов. Ну как?

— Сказать вам мне больше нечего. Утром я позвонила мисс Верити и сообщила, что получила письмо. Это правда. Мне пришло письмо из Франции с предложением приехать.

— Вы его сохранили?

— Берегла до Парижа, потому что в нем был адрес, где можно дешево снять комнату. Вероятно, оно среди моих бумаг. Бумаги у меня в чемодане.

— Ты могла бы выставить свидетелем автора письма, — предложил я.

— Это далеко не так ценно, как само письмо, — возразил Крук. — Итак, это ваша версия происходящего?

— Если вы не собираетесь натаскать меня, — спокойно ответила Фэнни. — Я пока даже не знаю, в чем проблема, разумеется, кроме пуговицы.

— Давайте помогу вам. Прежде всего — авария на дороге в Кингс-Бенион, задержавшая, по вашим словам, машину Рубинштейна. Местные полицейские показали под присягой, как и очевидцы-свидетели, что авария произошла только в шесть тридцать, так что если вы сели в поезд в шесть двадцать восемь, то не могли видеть разбитого автомобиля.

— То был не автомобиль, — возразила Фэнни, — а конный фургон. Говоря об аварии, я только имею в виду, что лошадь упала. Думаю, это не так впечаляюще, как две машины, но тоже преграждает дорогу.

— Вы продумали все, так ведь? — восхищенно воскликнул Крук. Я никак не мог понять, верит он ей или нет. — Сейчас ваша главная проблема — пуговица.

— Вы же здесь как раз для этого, разве нет? Я не знаю, как это объяснить, могу заметить лишь, что такие же пуговицы есть у других людей.

— К сожалению, тогда в доме больше не было никого с такими пуговицами. При обвинении в убийстве возможность — это практически все, а мотив остается на втором месте.

— Нелогично! — горячо запротестовал я.

— Ссылаюсь на дело «Рекс против Хирн», — объяснил Крук. — Обвинитель указал присяжным: раз они пришли к твердому выводу, что миссис Хирн умышленно подсыпала яд, приведший к смерти обеих жертв, это не обязывает их сомневаться, если не удалось установить мотив. Не существует мотива, который подтверждает факт убийства. Самое неприятное, — сухо добавил он, — что эта пуговица, мисс Прайс, была обнаружена в руке Рубинштейна. Постарайтесь припомнить, все ли пуговицы были на пальто, когда вы вышли из дома?

— Полицейские расспрашивали меня об этом, — ответила Фэнни. — Все пуговицы находились на месте.

— А я помню, что наблюдал за тобой, — вставил я.

— А когда пальто оказалось в руках у полицейских, они потребовали, чтобы я объяснил, как оторвалась пуговица. Кроме того, что мы с Сэмми сцепились в машине, я ничего придумать не смогла.

— Вы заметили в тот вечер, когда вернулись в свою квартиру, что пуговица отсутствует?

— Нет, я просто сняла пальто. И не думала о нем, пока не явилась полиция. Я брала пальто на палубу, но лишь набросила его поверх дорожного костюма. И понятия не имела, что там нет одной пуговицы, пока полицейские не указали.

— Как проходил допрос?

— О! — воскликнула Фэнни. — Они делали все, что полагается. Как комические детективы на сцене. «Должен предупредить, все, что вы скажете…» Я словно смотрела пьесу. Мне никогда не верилось, что полицейские действительно такие. Они сказали, что будут рассматривать любое объяснение, какое я смогу дать, но застали меня врасплох, и я ничего не сумела придумать.

— А дальше?

— Я лишь развела руками. Что еще оставалось делать? Господи! Хоть бы мне разрешили курить.

Крук нахмурился.

— Это вам почти ничего не даст, — заметил он. — Не можете придумать что-нибудь получше?

— Я вообще ничего не могу придумать, — ответила Фэнни. — Будь у меня готовы убедительные ответы на все неожиданные вопросы, разве это не усилило бы их подозрения? Не следует объяснять все уличающие обстоятельства, это делают адвокаты, защищая тебя. Такая у них работа. Если не можете предложить никакого совета, то даете своему подзащитному хороший шанс. Он не должен ничего объяснять немедленно. А если лжете, найдется кто-то достаточно умный, чтобы уличить вас. Во всяком случае, когда на карту поставлена моя жизнь, я хочу быть защищенной от опасности.

Крук с восхищением посмотрел на нее.

— Сейчас считаете себя защищенной?

— Когда мне нужно платье, я не покупаю выкройку за шесть пенсов, потом кладу ткань на пол, вырезаю по краям, затем сшиваю и надеюсь, что оно будет выглядеть как от Виктора Штибеля. Я иду к портному и делаю заказ. Здесь то же самое.

— Только идете к портному со своим материалом, — заметил Крук.

— Я рассказала вам обо всем, — произнесла Фэнни.

Я понимал, что Крук не знает, верить ей или нет.

— Из этого выйдет лишь купальник, притом укороченный, — предупредил он, — если мы не сможем найти еще материала. Что скажете о письме Брайди, которое писали в поезде? Почему отправили его только в двенадцатом часу, если приехали в город в девять?

— Потому что не хотела, чтобы Норман получил его, пока я не покину страну. Он не должен был получить его до полудня, а я собиралась успеть на согласованный с пароходным расписанием поезд в одиннадцать с минутами.

— Это похоже на игру моего детства: мы ходим, ходим, ходим вокруг тутового дерева и никуда не приходим. У вас есть ответы на все, и ни с одним из ответов мы не продвигаемся ни на шаг. Но если вы собирались ехать в Париж, почему вспомнили о письме в понедельник утром?

— Я получила письмо в понедельник утром.

— Но не оно подвигло вас уехать.

— В нем был адрес, где можно остановиться.

— Что содержалось в письме? То есть можно убедить присяжных, что оно представляло собой соблазн?

— Я сказала вам, что, кажется, не уничтожила письмо. Там говорилось: «Если у тебя нет ничего особенного в твоем городе, почему не приехать в наш? Тут всегда есть шанс подзаработать».

— И все?

— Почти все, что я помню.

— Не особенно настойчивое приглашение?

— Дорис не настаивает. Просто сообщает что-нибудь, а ты поступай как хочешь.

— Что значит «подзаработать»?

— На стороне, — объяснила Фэнни, но ни Крук, ни я ничего не поняли. — В Лондоне можно заработать те же деньги, что и в Париже, — продолжила она, — только там зарабатываешь их элегантнее.

Крук махнул рукой.

— Не имеет никакого отношения к нашему делу, — заметил он. — В общем, вы признаете, что все равно собирались за границу. Для присяжных это прозвучит не очень убедительно.

— Присяжные станут утверждать, что будь у меня совесть чиста, я бы с места не двинулась, — возразила Фэнни. — Внезапный отъезд — признание вины.

— Разумеется, — кивнул Крук. — Только не думайте, что они сочтут, будто у вас достаточно ума, чтобы сознавать это.

— Не будь у меня ума, как бы я дожила до тридцати лет? — усмехнулась Фэнни.

— Задайте этот вопрос присяжным, — сердито сказал Крук, недовольный, что с ним обращаются как с недоумком. — Ответ их не затруднит.

— Ну и ладно. — Фэнни была благодушной, как всегда. — Судить меня станут за нарушение только шестой заповеди.

— Помните это, и помните еще, что окажетесь не в исповедальне, а на скамье подсудимых. Вам следует взывать к сердцам присяжных, а не к их разуму. Нужно добиться, чтобы они сказали: «Такая женщина не могла убить Рубинштейна». Вот ваша задача.

Фэнни покачала головой.

— Моя задача отвечать на вопросы. Вызволить меня — работа моего адвоката.

— Знаете, — заметил Крук, — этот адвокат, кто бы он ни был, вполне заслужит свой гонорар. Теперь слушайте. Вы изложили одну версию, полицейские будут излагать другую. Я предлагаю третью.

И с множеством подробностей выдвинул тот вариант, что ранее озвучил мне: Фэнни стала невольной сообщницей преступления.

Она покачала головой.

— Я могу солгать так, что мне поверят, — заявила она. — Но не хочу лгать на протяжении четырех-пяти дней, когда никто не будет подсказывать мне ответы, если меня прижмут. Никогда не знаешь, какую новую каверзу они могут устроить, и у меня не может быть заготовленных объяснений. Лучше стану держаться тех фактов, которые знаю. Это не так сбивает с толку.

— Как хотите, — сказал Крук, слегка раздраженный. — Я здесь лишь для того, чтобы получать указания. Я не могу написать для вас все ответы, чтобы вы заучили их наизусть. Но надеюсь спасти вас от петли, если удастся.

— Ясно, — кивнула Фэнни. — Но вряд ли я помогу себе, представляясь сообщницей человека, которого не могу или не желаю выдать. Кстати, первое или второе?

— Это будет зависеть от ваших показаний.

Крук выглядел добившимся наконец победы, но Фэнни словно не замечала этого. Она спокойно продолжила:

— Хорошо, допустим, я изложила вашу версию. Теперь слушайте версию присяжных: в смерти Сэмми нет ничего случайного. Я заманила его в машину, подготовив сцену с Лал, чтобы подозрение пало на нее. Потом напомнила ему, что он не запер галерею. Рубинштейн вернулся. Преступник поджидал его и заколол. Я поднялась следом — мы обрядили труп в халат… Как, по-вашему, какая версия будет более приемлемой? О, тут не нужно колебаться. Это одна из тех совершенно надежных ставок, где невозможно проиграть.

Крук задумчиво кивнул. Его большие, сильные пальцы поглаживали синий от бритья подбородок.

— Соображаете вы отлично, — признал он. — Только вам нужно иметь в виду, что бремя доказательств лежит на обвинении. Обвинители могут не поверить вашей версии; но я не представляю, как они сумеют опровергнуть ее…

— Не забывайте о моем сообщнике. Он может не согласиться на повешение лишь ради того, чтобы вызволить меня из тюрьмы. На сей раз это повод для торжества моралистов. Убедитесь, что ваш грех найдет вас. Если будете одеты первоклассными портными, счета которых не можете оплатить, вас может выдать даже пуговица. Если бы я покупала одежду в Кенсингтоне, в отделе уцененных товаров, меня бы никто не сумел выследить.

— Вы отвергли мои идеи, — вздохнул Крук. — Можете предложить что-нибудь новое?

— Буду держаться своей первоначальной версии. Она представляет собой часть обмана. Нет, не просите меня объяснить, как моя пуговица оказалась в руке Сэмми. Это часть вашей работы — объяснить так, чтобы меня не повесили. Это даст простор вашей фантазии. Вам просто нужно будет придумать еще одну правдоподобную версию, и присяжные оправдают меня за недостаточностью улик. Я не читаю детективов, но помешана на преступлениях.

— Если она убийца, — задумчиво сказал мне Крук, когда мы вышли из тюрьмы, — то заслуживает того, чтобы избежать наказания. Жаль, что не хочет слушать советов. Наивно полагать, будто кто-то оторвал пуговицу с ее пальто и спрятал в Китайской комнате, чтобы бросить на нее подозрение. Каков был ее мотив? Не говори, что деньги. Такая женщина может иметь много денег, не совершая ради них убийства. Я не вижу никакого просвета. Послушай, насколько хорошо ты ее знаешь? Кто из той компании имеет над ней какую-то власть?

— Я выясню, — ответил я.

— Каким образом?

— Обычным. Наводя справки.

— Для этого можно нанять частного детектива, — заметил Крук.

— У меня это получится лучше. Не думай, что я буду неловко действовать или упускать возможности. В свое время я совершил много сомнительных поступков. И к твоему сведению, служил в управлении связи — то есть фактически был шпионом во время войны.

— Действуй, — сказал Крук. — Когда выяснишь что-нибудь, дай мне знать. Думаю, — добавил он, когда мы зашли в пивную, — ты понимаешь, что наш главный враг в этом деле не полицейские, не настоящий убийца, даже не пуговица, которая потребует множества объяснений. Это сама молодая женщина. Против нее все — манеры, внешность, способ, каким она зарабатывает на жизнь. Такие независимые женщины всегда на подозрении у достопочтенных обывателей, из которых набирают пустоголовых присяжных — и ее уверенность, и то, что она повинна в непристойном преступлении — разлучении мужа с женой. Я люблю подобных клиентов. — он положил ладонь мне на руку и доверительно продолжил: — которые ничего не скрывают; и не оценивают меня должным образом. Так что можешь понять, как это дело меня заинтересовало. Повторяю: клиенты, которые мне нравятся, — это дрожащие бедняги, не смеющие скрыть ни одной мелочи. А эта женщина может попытаться одурачить не только меня, но и судью.

— И избежать наказания?

— Вероятно. В этой стране пристрастно относятся к человеческим типам, а суд будет полон людей, начитавшихся детективных романов и знающих, что тот, кто не закатывает истерики на скамье подсудимых, — виновен. Все старые гарантии уничтожены, — добавил он, приканчивая пиво. — Не смей смотреть человеку в глаза, иметь алиби или быть сильным и молчаливым — сейчас время ноющих крыс и хорьков. Пса, верного британского надежного пса, просто нигде нет.

И Крук заказал еще пива.

Крук сказал, что наймет частного детектива — бесценного Маркса, если удастся, — чтобы тщательно обследовать дом внутри и снаружи.

— Только, — предупредил он, — это просто формальность. Полиция не упускает ничего.

Кроме того, Марксу предстояло зайти в «Парнас», закусочную, где, по словам Фэнни, ее неважно угощал безымянный крысенок.

— И это вопрос удачи, — заметил Крук. — Никогда не знаешь, повезет тебе или нет.

Будучи игроком, он так считал и надеялся обнаружить там нечто важное. Я сказал, что буду проверять свои подозрения, и он лукаво улыбнулся, отчего я почувствовал себя дилетантом, хорошо знакомым любителям кино, который в промежутках между ведением бизнеса, содержанием дома, поддержкой парламента и соперничества с поэтом-лауреатом в лучших еженедельниках умудряется выслеживать изворотливых и умных преступников.

— Зачем? — усмехнулся он. — Это не наша забота. Нам нужно только возбудить достаточно сомнений, чтобы твою прелестную Фэнни признали невиновной. Ты не должен предъявлять готовое дело против лица или лиц, в настоящее время неизвестных. Зачем выполнять за полицейских их работу? Кстати, скорее всего они ее сделают гораздо лучше.

— Хотелось бы мне знать, что скрывает Фэнни.

Крук засмеялся:

— Придется тебе полагаться на свою сообразительность. Это происходит ежедневно. Люди скупо рассказывают половину истории, думают, что могут ввести тебя в заблуждение и ложь будет лучше всего способствовать их делу. Твоя Фэнни одна из них. Заметь, я не утверждаю, что она не говорит правду; я лишь хочу сказать, что Фэнни не остановится перед ложью, если сочтет, что она ей выгодна. Это плохо, поскольку затягивает и затрудняет нашу работу. Нам нужно отсеять зерно от мякины перед тем, как сможем начать работу, а операция это тонкая и небыстрая.

Я сделал нетерпеливый жест, и Крук, увидев его, пояснил:

— Ты почти ничего не смыслишь в судебной процедуре. Предварительные действия — обычное дело, и мы даже удивляемся, когда в них нет нужды.

Однако ничто не могло убедить Фэнни добавить что-то к своим показаниям или хоть что-нибудь в них уточнить. Она ничего не знала. Поэтому, в сущности, ничего не знали и мы. Оттуда я и начал свои поиски.

Передо мной немедленно возникла проблема, с которой прежде всего столкнулась полиция. Все зависело от времени смерти Рубинштейна, а пока не было достаточно веских свидетельств, чтобы установить это время наверняка. Если его убили до семи часов, из этого следовало, что Фэнни, если и не принимала участия в убийстве, по крайней мере должна была знать о нем. Но если убийство произошло позже, после возвращения Рубинштейна из Кингс-Бенион, под подозрением оказывались почти все находившиеся в доме, и только Фэнни была непричастной к преступлению.

Я стал рассматривать вторую версию. Загвоздкой здесь являлась пуговица Фэнни. Невозможно было отмахнуться от факта, что она станет первой уликой, застрявшей в голове присяжного, и так и будет там сидеть. Нельзя сказать небрежным тоном, как я Круку, что на пуговицу могут не обратить особого внимания, потому что она не удовлетворит чувство справедливости присяжных. Я просмотрел список гостей и нашел лишь одно возможное объяснение: когда Лал тигрицей накинулась на Фэнни, спокойно ждущую, чтобы Рубинштейн взял ее чемодан и спустился к машине, оторвала это пуговицу, чего Фэнни не заметила. А Лал позднее обнаружила ее и воспользовалась для собственной цели. Данная версия определенно выставляла Лал убийцей, и существовало несколько фактов, подтверждающих это. Одним из них, хотя это вряд ли было бы доказуемо в суде, стал ее религиозный пыл после исчезновения Рубинштейна. Очевидно, таким образом Лал пускала всем пыль в глаза, а может, испытала настоящий ужас перед последствиями своего поступка. Я не верил, что это было предумышленное преступление. Мог представить, как Лал, возмущенная поведением Рубинштейна, ворвалась в галерею, увидев под дверью свет, обвиняла его в самых нелепых поступках в связи с Фэнни, довела мужа до приступа ярости, а потом схватила кинжал и вонзила ему в бок. Она физически сильная и хотя обычно медлительная, гнев мог довести ее до бешенства. У Рубинштейна была манера сосредоточиться на одном предмете своей коллекции, брать его в руки, даже нежно поглаживать. Видимо, злая судьба заставила его в тот вечер выбрать кинжал. Он вполне мог любоваться лежавшими рядом браслетами.

Разумеется, если Лал была замешана в преступлении, то Рита являлась ее сообщницей. Я представлял Лал потрясенную, подавленную, однако сохраняющую ясность ума, заметную почти у всех, совершивших насильственные деяния. Это осторожный, обычно нерешительный человек устраивает на месте преступления беспорядок; вспыльчивый преступник держится хвастливо до конца, от его преступлений почти всегда страдают только жертва и ее родные. А здесь две женщины склонялись над трупом, затыкали рану, снимали со стены халат, обряжали труп — и, наверное, Лал пришла блестящая идея относительно пуговицы. Рита предложила представить виновной другую женщину, и обе, думаю, были бы рады видеть Фэнни за решеткой. Возможно, Лал сказала о пуговице Рите, и той сразу же пришла в голову мысль о ее наилучшем использовании.

Весь вечер Лал была рассеянной; она поздно спустилась к ужину и, как только он закончился, вернулась в свою комнату вместе с Ритой. В ту ночь она больше не показывалась, но спать не могла. Отказалась навести справки в округе — она с самого начала предполагала, что Рубинштейн не вернется. Утром Лал заперла дом и отправилась в город. Я вспомнил слова Филпоттса, что Плендерс не национальная святыня, как бы ни хотелось вдове думать обратное. Но если Лал являлась убийцей, понять ее цель было нетрудно. Дом будет оставаться запертым как можно дольше, если ей удастся это устроить. Во всяком случае, достаточно долго, чтобы тело Рубинштейна превратилось в скелет и отдалило возможность ареста.

Лал могла даже вернуться в Испанию и оставить эту комнату постоянно запертой, если бы не пункт в завещании Рубинштейна относительно содержимого комнаты. Я не видел ни единого изъяна в версии о виновности этих двух женщин. Мне вспомнилось, что когда Паркинсон тем вечером пошел поговорить с Лал, дверь ему открыла она сама, а не горничная, Рита, как следовало ожидать. Риты не было в комнате. Тогда где она находилась? У меня была возможность спросить слуг, Бенсона и миссис Раттер, и если они не знали, можно было предположить, что Рита спускала с обрыва машину. Ее можно было бы оставить на обычном месте, на дорожке, примерно до одиннадцати часов, до возвращения Уинтона. Поэтому, решил я, автомобиль убрали именно в это время. Рита способна на все, к тому же обладает большой физической силой. Обратный путь от Черного Джека даже в густом тумане не испугал бы ее. Вряд ли ей присуща какая-то чувствительность, если не считать ненасытной животной страсти, которая нарушала покой многих людей.

Вот такой была моя версия. Я добавил к ней и стремление Лал признать неизвестного утопленника Рубинштейном и поскорее похоронить его, и ее желание вернуться в свою любимую Испанию, где в богатом вдовьем трауре она могла жить так, как хотела.

Теперь мне требовалось найти какое-то доказательство. Действуя напрямик, я не узнал бы ничего нового о передвижениях Лал. Нужно было попытаться подтвердить свою версию с помощью Риты. Я увиделся с Бенсоном, он был ужасно расстроен вестью о странной смерти Рубинштейна и хотел не меньше самой Лал, чтобы она отправилась в Испанию, или в Тимбукту, или в ад, если на то пошло, и предоставила ему возможность искать приличную, достойную службу. Он, миссис Раттер и весь штат прислуги, кроме Риты, являлись слугами Рубинштейна и теперь ждали перемен. Лал обходилась с ними не по-людски; она уволила бы всех без предупреждения, не заботясь, готовы они к этому или нет, если бы это ее устраивало и если бы дозволялось законом. Было нетрудно вызвать Бенсона на разговор о том роковом вечере.

— У нас, у слуг, возникло предчувствие чего-то плохого, — признался Бенсон. — Миссис Раттер вроде ясновидящей, и она сказала: «Если этим вечером не случится несчастья, то я удивлюсь».

— Но ведь подобные сцены происходили и раньше? — заметил я.

— Вот почему то, что сказала миссис Раттер, показалось таким странным, сэр. В тот вечер все мы в кухне очень беспокоились.

— И Рита тоже?

Бенсон скривил такую гримасу, будто откусил чего-то гнилого.

— Ее с нами не было. Весь вечер она находилась с миссис Рубинштейн.

— Вы ее совсем не видели?

— Только когда она спускалась за чем-нибудь.

Я поинтересовался, за чем спускалась Рита, и Бенсон ответил: — За чашкой чаю, за грелкой, за углями для камина, за горячим молоком. — Он замялся, а потом вдруг воскликнул: — И все это делалось не для миссис Рубинштейн. Рита просто играла роль. Она встречалась со своим дружком как всегда около одиннадцати часов.

У меня екнуло сердце. Наведение справок показало, что Уинтон вернулся в одиннадцать пятнадцать. Если Рита выдумала какой-то предлог, чтобы выйти в одиннадцать часов, похоже, моя версия окажется правильной.

— С кем же? — спросил я.

— Не могу сказать.

— Может, миссис Раттер знает?

— В темноте все кошки серые.

— Это очень важно, — произнес я.

Бенсон заупрямился.

— Не могу сказать, — повторил он. — Если на то пошло, Рита могла делать все, что угодно. Могла даже зарезать хозяина.

— У тебя нет доказательств, что она причастна к преступлению.

— Да, — угрюмо согласился Бенсон. — Она была слишком занята с этим деревенским парнем.

В конце концов я выпытал у Бенсона, кто он. Это был длинноногий, сероглазый, хитрый тип по фамилии Мастерс. Я нашел его дома. Он хмуро посмотрел на меня.

— Это мое дело, — заявил Мастерс.

— Если не ответишь сейчас, то отвечать придется в суде, — предостерег я.

— Когда?

— Когда Рите предложат отчитаться за тот вечер. Если она не была с тобой, как утверждает, допроса не избежать.

Ответ Мастерса разрушил мои надежды. Рита вышла тайком на встречу с ним в одиннадцать. Расстались они в час. И у нее, и у него было алиби на более позднее время. Рита украдкой шла в комнату своей госпожи; брат Мастерса не спал — это был больной человек, раздражительный и завистливый к возможностям других. Я очень тщательно проверил показания и ни к чему не смог придраться. С сожалением я отбросил эту версию и вернулся ко второй, неизбежно включавшей в себя Фэнни.

Данная версия касалась и кого-то еще из находившихся в доме. Человека, которого Фэнни не могла или не хотела выдать. Я просмотрел свой список подозреваемых. Она могла отказаться выдать Брайди, но тот, на мой взгляд, не мог быть убийцей. Во-первых, ни при каких условиях он не всадил бы кинжал в бок человеку, у которого находился в гостях. Во-вторых, если бы и сделал это, то сам бы поднял тревогу. В-третьих, даже если бы не поднял, то не допустил бы ареста Фэнни из-за своего молчания. В-четвертых, у Брайди не было мотива. С Паркинсоном она познакомилась только в тот выходной; таким образом, оставался лишь Грэм, а основания подозревать его имелись. Они знакомы с Фэнни несколько лет, хотя насколько близко, не известно. Не знал я и какая связь существует между ними, или располагал ли он сведениями, вынуждающими его молчать. Грэм безумно завидовал Рубинштейну, мог в критическую минуту потерять голову и выразить свою зависть самым неосторожным образом. Он вполне мог шантажом заставить Фэнни молчать, допустить ее арест и даже повешение, держась в стороне. Я с горечью осознал, что ничего не знаю о жизни Фэнни до знакомства с ней, однако работать в этом направлении следовало.

Разумеется, источником сведений была Лал, но она и слышать не захотела бы о Фэнни, поэтому я обратился к Паркинсону. Конечно, Грэм знал Фэнни гораздо дольше, но я видел в нем подозреваемого и решил пока не трогать его. К счастью для меня — потому что Паркинсон оказался полезнее, чем я поначалу думал, — человек, который хотел нанять его, Сэндман, отложил на несколько недель отъезд в Штаты, и Паркинсон находился рядом, готовый оказать помощь.

— Лал убеждена, что это Фэнни, — заявил он. — В тот день, когда полицейские ее арестовали, Лал заявила, что более успешного дела у них еще не было. Интересно, насколько она проницательна?

— Не настолько, чтобы понимать, как опасна может быть проницательность, — сказал я.

— Да, очевидно. Что ж, думаю, нам повезло, что Лал не назвала никого из нас. Кстати, ты представлял себя на скамье подсудимых?

— Нет, — ответил я. — Не представлял. У меня не было мотива для убийства.

— А Фэнни Прайс?

— Что, ревность? — Я уставился на него. — Вздор! Рубинштейн никогда не был любовником Фэнни.

— Я уверен в этом. Ты не ревновал. У тебя не было причины. Но доказать это очень трудно. — Он смахнул муху, севшую на край его тарелки. — Разумеется, я еще больше подвержен подозрениям, чем ты. Поэтому еще больше хочу, чтобы ты выяснил истину. С чего думаешь начать?

— Мне нужны кое-какие сведения о Фэнни. Как Рубинштейн познакомился с ней?

— Вероятно, Грэм мог бы тебе сказать, но если начнешь задавать вопросы, его хватит удар. Ему вдруг пришло в голову, что его могут подозревать, и он постоянно твердит, что ни в чем не виновен.

— Кстати, никто точно не знает, в котором часу убили Рубинштейна. Это только в детективных романах сыщик чертит план дома и аккуратно ставит точки, указывающие передвижения каждого члена компании в данную минуту.

— Позвони Грэму и скажи это, — попросил Паркинсон. — А то он все придумывает новые причины, по которым никто не должен его подозревать. Если телефонистки подслушивают, то, наверное, могут написать целую книгу. Никому не нужно бояться за свою шкуру, если он невиновен. Признаю, это кажется невероятным, но в преступлении возможно все. Думаю, поэтому авторы психологических романов, писавшие о брачных проблемах, теперь обратились к убийству и насилию. Когда можно сочетать одно с другим, писатели получают больше простора.

Я отправился к Грэму, жившему в доме с меблированными комнатами «Рейвенсвуд меншнс». Квартиры там были никудышные; я жил в таких, когда вернулся из Южной Африки, но Грэма всегда привлекали низкая квартплата и близость недорогих столовых.

Этот человек мне не нравился, а то, что я только что услышал о его стремлении спасти свою шкуру, усилило мою неприязнь, но я не мог позволить себе быть слишком разборчивым в источниках сведений, поэтому подавил свои чувства и поехал к нему. Увидев меня, Грэм подскочил на шесть дюймов и двинулся мне навстречу неуклюжим широким шагом. Его громадный нос выступал вперед, как скала, когда он протянул мне холодную руку.

— Привез новости? — выпалил Грэм. — Господи, Кертис, это скверное дело!

— Скверное для Фэнни Прайс, — заметил я. — Я пришел в связи с ней.

— Я не могу помочь тебе.

— Ты знал ее дольше, чем каждый из нас…

— Нельзя винить меня в том, что она сделала. Я не думал, что она на это способна. Знал, что Фэнни, как говорится, авантюристка, но убийство…

— Ее друзья считают, что она не убивала Рубинштейна.

— А полиция полагает, что убила.

— Лично я на стороне Фэнни.

— Хорошо, но чем, по-твоему, я могу тебе помочь?

— Ты мог бы рассказать о ней кое-что. Например, где ты познакомился с ней?

— Зачем тебе это? С тех пор прошли годы. Да и все равно, тот человек давно умер.

— Нет ли какого-нибудь члена семьи, который может помнить Фэнни, знать о ее прошлом?

— Ну, даже если она может — я говорю о миссис Хэммонд, — какое отношение это имеет к Рубинштейну?

— История убийства начинается не с преступления, — объяснил я. — Иногда она тянется из прошлого. Так может быть и в данном случае. Вот это я и хочу выяснить. Говоришь, ее фамилия Хэммонд?

— Да — эта женщина взяла девичью фамилию после смерти мужа. Он был наполовину китайцем — отец китаец, мать англичанка. Поразительный человек — очень умный. Но у людей бывают странности. Подруги убеждали Лейлу Хэммонд не выходить за него замуж, но она не послушалась. Детей у них не было. Однако Лейла отказалась от фамилии Ван и теперь снова живет под фамилией Хэммонд. Она занимается социальными вопросами, а китайская фамилия может произвести неблагоприятное впечатление. Правда, я не думаю, что она знает что-нибудь о Фэнни. Та никогда ей не нравилась.

— Откуда ее знала миссис Хэммонд?

— Фэнни была секретаршей Вана. Все, что она знает о Китае и китайском искусстве, а познания у нее обширны, Фэнни почерпнула у него. Ван писал книгу на эту тему; когда он умер, осталось множество записей. Вряд ли он когда-нибудь приводил их в порядок. Его слабостью была нетерпеливость. Когда он знал что-нибудь, то спешил перейти к чему-то, чего не знал. И не мог дождаться возможности рассказать об этом другим. Полагаю, его записи хранятся у миссис Хэммонд, но сомневаюсь, что кто-нибудь сумеет разобраться в них. Ван был еще и лектором. Фэнни обычно ездила с ним. Так я и познакомился с ней. При его жизни пользы от нее мне почти не было, он загружал ее работой. Но после смерти Вана около трех лет назад я встретился с ней снова — миссис Хэммонд продавала большинство его вещей, и я купил кое-что — Фэнни оказалась там, и с тех пор приносила мне много пользы. Фэнни — специалист в этой области, — неохотно добавил он. — Такая же, как Рубинштейн. Не помню, чтобы она хоть раз ошиблась. Эта способность врожденная; ее невозможно обнаружить, ее можно только развить.

Банальные размышления Грэма не интересовали меня, и я спросил у него адрес миссис Хэммонд. Он предупредил меня, что она могла переехать, он не поддерживал с ней отношений, но раньше миссис Хэммонд снимала квартиру в Хэмпстеде. Я навел его на разговор о том вечере, когда исчез Рубинштейн, но Грэм оказался несловоохотливым. Сказал только, что писал письма.

— Как ты помнишь, — добавил он.

— Я тоже писал письма, — заметил я. — Ручаться ни за кого из вас не могу.

Приехав в Хэмпстед по указанному адресу, я узнал, что миссис Хэммонд там больше не живет. Остаток дня я потратил на поиски ее нового адреса и когда наконец нашел нужный дом, она оказалась на собрании и должна была вернуться поздно. Я оставил ей записку с сообщением, что позвоню на следующее утро. Миссис Хэммонд сказала, что сможет уделить мне несколько минут. Я должен быть в доме ровно в одиннадцать тридцать. Приехал я в одиннадцать двадцать пять, и когда часы пробили полчаса, дверь открылась, и вошла миссис Хэммонд. Шляпка, украшенная птичьим пером, и волосы с проседью придавали ей очень официальный вид. Рукопожатие у нее было крепким, голос звонким. Она носила очки без оправы, глаза ее были карими. Миссис Хэммонд сразу же сказала, что ее время очень ограничено и она не может брать на себя какие-то новые обязательства или пожертвования. Подробно описала свою работу, требования, налагаемые на нее этой работой, и, истратив на это большую часть отведенного мне времени, стала ждать моих объяснений. Я назвал имя Фэнни, и она сразу же бросила на меня подозрительный взгляд.

— Я не видела мисс Прайс после смерти своего мужа, — произнесла она. — И в любом случае о ее личных делах ничего не знаю.

Годы общения с шантажистами, негодяями, беглыми мужьями и отцами внебрачных детей сделали ее замкнутой и недоверчивой.

— Мистер Грэм, живущий в «Рейвенсвуд меншнс», назвал мне вашу фамилию. Сказал, что, вероятно, вы мне поможете.

— Я понятия не имею, где она, — заявила миссис Хэммонд.

Я удивился. Подумал, не имею ли дело с сумасшедшей. Когда вопрос для тебя чрезвычайно важен, кажется невероятным, чтобы кто-то даже не подозревал об этом.

— Мисс Прайс в тюрьме, ожидает суда за убийство.

— Вот как? — Не могу передать холодный тон, каким это было сказано. — Ничего удивительного.

Для большинства людей весть о том, что твой знакомый обвиняется в преступлении, караемом смертной казнью, — потрясение, но миссис Хэммонд, очевидно, встречалась с женщинами-убийцами или подозреваемыми в убийстве постоянно.

— Я никогда не считала ее заслуживающей доверия, и, само собой, если ведешь себя вольно с мужчинами, рано или поздно попадешь в беду.

— С какими мужчинами? — спросил я.

— Она вечно встречалась со всякими мужчинами. Казалось, для нее не существовало никакого различия. То отправлялась в «Баркли» с человеком во фраке, то в дешевый танцзал с кем-то в повседневном костюме от дешевого портного. Была просто помешана на удовольствиях.

— Она долго работала у вашего мужа?

— Около двух с половиной лет.

— А почему ушла от него?

— Он умер.

— Иначе могла бы работать до сих пор?

— Наверное. Муж был высокого мнения о ее работе.

— В таком случае не думаете ли, что опасно называть ее не заслуживающей доверия?

— Я не имела в виду работу. Свое дело Фэнни знала. Но… я всегда замечала у нее склонность к авантюрам. Какое-то время такие особы живут блестяще, однако кончают жизнь плохо.

— Дело в том, — вежливо объяснил я, — что мы, ее друзья, не считаем, что она виновна.

— В таком случае зачем было приезжать ко мне? Помочь вам я не могу. Меня там не было. Об этом деле я ничего не знаю. Неужели вы ожидаете, что я приду в суд и скажу: «Я уверена в ее невиновности, потому что она два с половиной года была секретаршей моего мужа и она не из тех молодых женщин, что прибегают к насилию?» Если на то пошло, я уверена, что как раз из тех.

— Мы не хотим, чтобы вы приходили в суд и говорили это, — сухо заметил я. — Я прошу сообщить, где ваш муж встретил ее.

— Я не знаю фамилии этого человека. У нас с мужем были разные интересы, и мы их разграничивали. Ни он, ни я не заводили разговоры на профессиональные темы. У него были свои дела, а у меня свои. Я много работаю в социальной сфере и в комиссиях, а исследования мужа — накануне смерти он писал книгу о восточном искусстве — зачастую не давали ему спать до утра. Однажды он сказал мне, что в доме у одного друга познакомился с девушкой, из которой, казалось ему, получится хорошая секретарша. Она ничего не знала о его специфической теме, но он думал, что она изучит ее. Девушка владела стенографией, а он как будто был поражен ее умом. Да, бесспорно, она была умной. Если бы у меня попросили отзыв о ней, я бы сказала, что она хорошо справлялась со своей работой.

— Вашему мужу легко было угодить?

— Нет. Он сильно страдал от боли после несчастного случая в юности, был из-за этого раздражительным, требовательным.

— Но на Фэнни не жаловался?

— Нет, он всегда очень высоко отзывался о ней. Но я, разумеется, хорошо знаю по опыту, что женщина может быть очень хорошей работницей и очень скверным человеком.

— Вы руководствуетесь только интуицией, — возразил я.

— И знанием человеческой натуры, — самодовольно заявила миссис Хэммонд. — Имейте в виду, большую часть жизни я работала с людьми, в частности с молодыми женщинами.

Этот разговор не приносил никаких результатов. Я спросил, не может ли она сказать мне, где жила Фэнни, когда работала у ее мужа, и она назвала мне дом на Фосетт-стрит.

— Разумеется, женщина, получавшая такие деньги, какие платил ей мой муж, не могла позволить себе квартиру в той части Лондона, если у нее не имелось других доходов. А я знаю, сколько времени Фэнни проводила с ним. Она не могла работать где-то еще.

Намек миссис Хэммонд был понятен.

— Вы не принимаете во внимание частные средства? — поинтересовался я.

— Пожалуй, мне следует сообщить вам еще кое-что, — продолжила она. — Пока мисс Прайс была здесь, произошел очень неприятный случай. У меня пропала драгоценность, застрахованная, разумеется. Мисс Прайс старательно помогала советами и наведением справок, однако драгоценность так и не нашлась.

— И вы хотите сказать, что Фэнни была причастна к ее… пропаже?

— Это было бы клеветой в устной форме. Но полицейские заявили, что похитил ее явно кто-то из находившихся в доме. А слуги работали у меня много лет. — Она взглянула на часы. — Прошу прощения, больше я ничем не могу вам помочь.

И миссис Хэммонд нажала кнопку звонка.

На этом мы расстались, и я отправился на Фосетт-стрит. Снова подумал, что у Фэнни хватает ума выбирать хороший адрес и мириться с посредственными удобствами. Фасад дома выглядел впечатляющим, даже красивым, но интерьер был убогим. Свисающие занавеси скрывали выпуклости стен, квартиры были дешевыми. Швейцара там не было, и когда я приехал, домоправительницы на месте не оказалось. Я поднялся к квартире номер восемь, где некогда жила Фэнни. Дверь открыла приветливая молодая женщина.

— Если вам нужен Билл, — сказала она, — то он пошел забрать из ремонта ботинки. Неожиданно получил утром несколько гиней и наконец может заплатить за новые подметки. Можете зайти, подождать его. Я как раз жарю рыбу.

Я объяснил, что Билл мне не нужен.

— Мне дали этот адрес, сказали, что года два назад здесь жила мисс Прайс.

— Эта красавица? Вы знали ее? Наверное, теперь не общаетесь?

Неосведомленность этой женщины изумила меня больше, чем незнание миссис Хэммонд.

— Она в тюрьме, — сообщил я.

— Неужели это она? Господи! Какие скверные в газетах фотографии. Плохо, что Билл не написал ее портрет. Знаете, Билл помешанный, — доверительно добавила она. — Мечтает о ней с тех пор, как увидел ее. Хотел написать портрет. Мы видели ее всего два раза. Эта квартира была передана в субаренду, а у нее имелись подсвечники, которые мы думали приобрести. Когда заговорили о цене, разумной из нас троих оставалась только я. Фэнни Прайс готова была согласиться на любую цену — сказала, что все равно терпеть их не может, — а Билл готов был дать ей, не торгуясь, сколько она запросит. Отдал бы ради этого в заклад все, кроме своего мольберта. Он был от нее без ума. Забросил все, пытался сделать ее зарисовки пастелью. Заходил разговор о портрете маслом, но ничего не вышло. Будь у него этот портрет, он мог бы теперь запросить за него любую цену.

— Вы не поддерживали отношений с ней?

— Мы были беднее ее. После того как она съехала, я делала уборку и нашла закладную. Бриллиантовая брошь — двадцать пять фунтов. Сами знаете, что за народ эти владельцы ломбардов. Если не можешь предъявить закладную, они присваивают твои вещи. Однажды я чуть не поставила одному такому фонарь под глазом, потому что он не хотел отдать мне из заклада единственный приличный костюм Билла. А Биллу нужно было идти на встречу с предполагаемым клиентом. Ну, я подумала о несчастной Фэнни Прайс, ищущей эту закладную и теряющей двадцать пять фунтов. Потому что если владелец ломбарда дает тебе за брошь такие деньги, она наверняка стоит раза в четыре дороже.

— Вы так и не смогли связаться с ней?

— Нет. Я спрашивала домоправительницу, интересовалась в конторе по сдаче жилья — эти квартиры снимаешь сроком на год, без мебели, — но там о ней больше не слышали. Что ж, может, она нашла мужчину, для которого бриллиантовая брошь и двадцать пять фунтов сущая мелочь.

— Что сталось с закладной?

— О, мы долго хранили ее в конверте, еще несколько месяцев после того, как истек срок, а потом, наверное, выбросили — она уже ничего не стоила.

Неожиданно лицо женщины покраснело.

— Вы думаете, мы выкупили эту брошь? Прежде всего у нас никогда не было двадцати пяти фунтов, да и все равно, — она засмеялась, — я всегда скажу, что не следует попадать в ад за такие деньги. Будь сумма шестизначной, еще можно соблазниться. Но двадцати пяти фунтов не хватит на оплату наших счетов, стоит ли губить душу ради платы кредиторам?

Эта женщина ничем больше не могла мне помочь, поэтому я спустился вниз и на сей раз оказался столь удачлив, что застал домоправительницу дома. Мне не понравилась эта история с брошью после рассказа миссис Хэммонд об украденной драгоценности. Одной из черт Фэнни, которые привлекали меня, являлась та склонность к авантюрам, о чем говорила миссис Хэммонд. Скажи мне Фэнни, смеясь и вскинув голову, что это похищение организовала она, я бы ей поверил. Я мог представить ее крадущей брошь и даже гордящейся тем, что сделала это умно и не попалась. Но убивающей Рубинштейна вообразить не мог.

Домоправительница была болезненной, озлобленной, утомленной, женщиной без всяких претензий на образованность, подгоняющей подчиненных и подгоняемой, в свою очередь, людьми, возможно, получающими очень неплохой доход с этих жалких квартир. Она сообщила, что помнит Фэнни. Молодая женщина жила в восьмой квартире и съехала неожиданно. Нет, она не может сказать почему, но не удивилась бы, узнав, что причиной тому был мужчина. К ней иногда приходил молодой человек с рыжеватой бородой. Однажды они устроили скандал. Нет, она не знает, кто он, но было ясно, что Фэнни живет за счет мужчин. Если путаешься с мужчинами, это может закончиться чем угодно. В общем, Фэнни быстро нашла другую квартиру, отдала свою мебель и скрылась. Куда? Не известно.

— Раз Фэнни переехала сюда, значит, жизнь у нее наладилась, — сказала моя собеседница. — Раньше она жила на Рейлтон-стрит. Ну, мы знаем, что это такое. В квартире одна жилая комната — спальня вместе с гостиной, — и говорят, в некоторых домах за ночь столько денег переходит из рук в руки, что не поверишь. Чего там только нет.

Я сумел узнать номер дома и поехал на Рейлтон-стрит. Она представляла собой ряд мрачных, обезображенных домов с шелушащимися портиками и убогими фасадами. В окнах висели грязные кружевные шторы, перед полуподвальным окном поднимал голову закопченный лавровый куст. Я насчитал девять кустов перед двенадцатью домами; остальным кустам даже не хватало предприимчивости создать горсточку покрытых сажей листьев и расщепляющийся ствол. Это был до того явный шаг вниз, что я удивился: как обладавший такой культурой Ван взял в секретарши девушку из этого района? Но вспомнил Фэнни и подумал, что она преобразила бы даже это невыносимое окружение. Домовладелица сказала сразу же: «Если вы пришли к ней, то ошиблись адресом» — и захлопнула бы дверь у меня перед носом, не сунь я ногу между дверью и косяком.

— Я навожу справки для полиции, — солгал я.

Дверь открылась пошире; сморщенное лицо домовладелицы выразило что-то похожее на любезность.

— И меня это не удивляет. Знала бы я, что это за девица, ни за что не позволила бы ей жить в моем доме. Никто не скажет, что я нетерпима, но когда доходит до шашней с желтокожими, это переходит всякие границы. — Она развела пухлыми руками, широкое обручальное кольцо глубоко врезалось в бледную плоть. — Я не хотела иметь с ней никаких дел после того, как она связалась с этим китаезой.

— Этот китаеза, как вы его называете, был очень известным человеком, — отчеканил я, напрягая голос, как напрягают ремни катапульты для придания выстрелу наибольшей силы. — Мисс Прайс работала у него секретаршей.

— По мне будь он хоть китайским принцем, — упрямо заявила эта особа. — Хочу только сказать, что есть достаточно белых мужчин, у которых девушка может найти работу. Я всегда терпеть не могла иностранцев. Когда он однажды пришел и сказал: «Я подожду у нее в комнате, раз ее нет дома» — я его сразу выпроводила. Заявила, что в комнатах у моих жильцов не бывает мужчин. Это приличный дом, и пока он принадлежит мне, он будет приличным. А когда она вернулась — в три часа ночи, можете поверить, — я сразу же сказала: «Если хочешь играть в свои грязные игры с желтокожими, то играй не в моем доме». И это был у нее не единственный китаеза. Я собственными глазами видела ее сидящей в кино с другим. Так вот, мне нужно зарабатывать на жизнь, заботиться о других постояльцах. «Убирайтесь отсюда, — сказала я ей. — И не думайте о плате за неделю. Если останетесь тут, я потеряю больше». — И она съехала? — спросил я, недоумевая, что могло привести мою красавицу Фэнни в этой мерзкий дом.

— Конечно. Я за этим проследила. Куда? Не знаю. Если ищете ее, я бы на вашем месте отправилась на Джермин-стрит в вечернее время.

Этот разговор не дал мне ничего, кроме портрета такой Фэнни, о существовании которой я и не подозревал. Однако же я утешался мыслью, что она поднялась по общественной лестнице, когда перебралась на Фосетт-стрит.

Теперь моей задачей было выяснить имя того рыжебородого, который явно вынудил Фэнни уехать с Фосетт-стрит, и время, когда он вошел в ее жизнь. Это могло стать простым совпадением, он мог не иметь ни малейшего отношения к Рубинштейну, но это была первая нить, какую я нашел. И почему у Фэнни с ним разразился скандал? На ее тактику это было совсем не похоже. Мне начинало казаться, что этот человек имел над ней какую-то власть. Я вернулся к своей линии расследования, как ищейка к трупу.

Миссис Хэммонд сказала, что не знает фамилии человека, в доме которого ее муж познакомился с Фэнни, но добавила, что тот был известным англичанином-китаеведом. Написал книгу о Китае для серии «Древние цивилизации». Я отправился в книжный клуб «Таймс» и навел там справки. Сотрудники выяснили, что данную книгу написал человек по фамилии Эллисон, и назвали издательство. Издатели, осторожные люди, обещали известить меня письмом. Через несколько дней я отправился в Брайтон расспрашивать этого человека в одном из тех прекрасных старых домов времен Регентства, где некогда обитали щеголи, видевшие в Брайтоне курорт, а с их исчезновением потускнело и очарование этого города. Я думал о них, с трудом шагая по набережной. Погода была плохой, набережную обдавало водяной пылью, и город казался населенным странными карликами, потому что прохожие пополам сгибались от ветра.

Эллисон находился дома и ждал меня. Это был худощавый, аскетичный, рассеянный человек. Он сказал, что хорошо помнит Фэнни.

— Очень интересная женщина, — заметил он. — Полагаю, в прошлом у нее было очень тяжелое время. Я слышал, мерзавец-муж. Или сожитель. Так или иначе, обращался он с ней отвратительно, бросил ее и тянул с нее деньги при любой возможности. Об этом она почти не говорила. Я узнал, что она пела — французские песенки в национальном французском костюме — в одном из ночных притонов Лондона. Замечательное создание; казалось, ей плевать на все это представление, непристойные слова и паршивую публику. Потом я пригласил ее к себе за столик — о, это было нетрудно в таком заведении; за бутылку шампанского к тебе подсела бы любая девушка. Она рассказала мне кое-что, упомянув, что умеет стенографировать. В общем, производила впечатление умной. Я знал, что моему другу Вану нужна секретарша, и решил помочь ей. Попросил ее приехать ко мне домой и устроил ей встречу с Ваном. Тот сразу же дал ей работу, и она работала у него, пока он не умер. В то время я иногда виделся с ней, но слишком редко, чтобы сблизиться. Да она и не была моим типом женщины. Я никогда не чувствовал себя с ней свободно. Таких женщин я просто не понимаю. Иногда я задавался вопросом о ее происхождении.

— Вы больше ничего не слышали о ее личной жизни?

— Ничего. Справок, естественно, не наводил, а Ван не стал бы интересоваться.

Мне казалось, что эти поиски ведут меня все дальше и дальше в прошлое. Этот муж или сожитель, видимо, играл в жизни Фэнни важную роль. Я начал задаваться вопросом, не из-за него ли она отвергла Брайди. Правды ему не сказала потому, что он цитировал ее письмо. Но я представлял этого негодяя, сидящего у Фэнни на шее, пока она не бросила второпях квартиру на Фосетт-стрит и перебралась на Армитидж-роуд, а затем в тот дом, где жила, когда я познакомился с ней. Мисс Верити тоже не помогла мне. Она снова напомнила, что это дом с современными квартирами, а не тюрьма, и заявила, что никто не следит за приходом и уходом жильцов. О рыжеголовом человеке она не помнила, хотя охотно добавила, что у мисс Прайс могло быть много таких друзей. Обращаться к Фэнни напрямик я пока не решался; это упрямое создание могло заупрямиться и поклясться, что у нее не было мужа.

Эллисон сказал мне, как называется кабаре, где он впервые увидел Фэнни. «Только, — добавил он, чуть покраснев, — не нужно упоминать там моей фамилии. Я зашел туда случайно».

Фамилия его мне была совершенно ни к чему, так что я охотно пообещал ему это; а в том ночном клубе — на самом деле это был ночной клуб — мне удалось получить адрес другой женщины, выступавшей на эстраде в одно время с Фэнни. Я стал следить за ней и выяснил, что теперь она выступает в мюзик-холлах в пригородах и в Хаммерсмите, Чизуике и в Хендон-парке. Я отправился на представление в Хаммерсмит, а потом терпеливо ждал в ее гардеробной. Этой заурядной, невысокой женщине было присуще простонародное обаяние и оживленность. Я пригласил ее поужинать и купил бутылку шампанского. Она охотнее пила бы имбирное пиво, но знала, что шампанское — хороший тон, поэтому выпила два бокала и стала очень болтливой. Навести ее на разговор о Фэнни оказалось нетрудно.

— Когда я развернула газету, — начала она, — у меня глаза на лоб полезли. Не скажу, что считала Фэн совершенно на это неспособной. Безрассудства ей не занимать. И конечно, этот человек был богачом. Да, мы все понимали, что она не останется неизвестной, как суждено нам. Стоит только посмотреть на нее — она всегда была другой. Даже мистер Полити, какой бы ни была его настоящая фамилия, обращался с ней по-особому.

Я спросил, хорошо ли она знала Фэнни, имела ли с ней какие-то дела за пределами ночного клуба.

— Я могу рассказать вам очень многое, — оживленно произнесла мисс Аллен. — Это я привела Фэнни в «Сдобный кекс». Мы снимали квартиры в одном доме, она работала в Юстоне, мыла посуду в столовой. Десять шиллингов в неделю, еда — что оставят клиенты. Сначала у нее была комната на Юстон-роуд, двери там без ключей, так что если хочешь, чтобы ночью никто не вошел, на всякий случай придвигай к двери туалетный столик. Во всяком случае, Фэнни всегда делала так. И совершенно правильно. Мужчины, каких встречаешь в меблирашках на Юстон-роуд, девушке ни к чему. Мне понравился ее вид, и я поговорила о ней с боссом — мы ведь с Фэнни иногда общались, — и он, то есть мистер Полити, послал за ней и сразу же принял ее на работу. «Будь осторожной, — предупредила я, видя, что у Фэнни это первая работа такого рода. — «Сдобный кекс» не церковь». Фэнни засмеялась. Думаю, о кабаре она знала больше, чем о церквах. Чего ей осторожничать? Она была создана для риска. Все мужчины стали увиваться за ней с первого вечера, когда она пела там. При желании она могла бы скромно обеспечить себя на всю жизнь, за первый же месяц работы. Но Фэнни метила высоко. Использовала многие шансы, от которых мы бы все отказались. Если джентльмен, который Фэнни нравился, приглашал ее на обед, она соглашалась. «Не боишься своего успеха?» — спросила я ее, а она засмеялась и ответила: «Кто знает, что такое успех? Сегодня он есть, завтра нет. Я больше боюсь остаться здесь на всю жизнь». И не осталась. Стала работать у китайца, очень представительного, женатого на белой женщине. Жила в шикарной квартире в Хэмпстеде. Я, конечно, не ездила к ней туда, но слух такой был. Никакой косы у китайца не было, и одевался как европеец. Ну что ж, в этом мире нужно заботиться о себе. Никто за тебя этого не сделает. Увидела я Фэнни только года через три. Она шла по улице с приличным джентльменом с рыжей бородкой. Знаете, это странно. Тут не веселый Париж, где бородки на каждом углу. Здесь они больше бросаются в глаза. Помню, там был тогда один из этих уличных фотографов, крутил свою маленькую ручку, и когда Фэнни прошла, я сказала ему: «Я знала эту леди и хотела бы иметь ее фотографию». Он оказался нахальным.

Я наполнил ее бокал, глаза мисс Аллен заблестели, и она продолжала:

— Что вы скажете об этой наглости? Он спросил: «Небось хочешь заработать легкие деньги?» Но фотографию я все равно получила. Хотя мне было безразлично, с кем Фэнни шла или что делала. Я ведь толком и не знала ее. Нет, конечно, я не пыталась заговорить с ней. Она всегда считала себя выше меня, даже когда мыла посуду, а к тому времени возвысилась вовсе.

— Ты, наверное, не сохранила ту фотографию?

— Она вам очень нужна? Так вот, сохранила. Наткнулась на нее только вчера, когда наводила порядок в коробке. Помню, я как-то показала ее своему другу. Он заметил: «Эта женщина родилась для чего-то высокого». «Может, ей уготована судьба королевы?» — засмеялась я, а он ответил: «Да. Или виселица. Заранее не угадаешь». Странно, правда?

Я поехал с этой женщиной к ней на квартиру, и она нашла для меня ту фотографию.

Фотография была пожелтевшей от времени, но я узнал бы Фэнни где угодно. У мужчины была бородка и очки в роговой оправе. Прежде я его никогда не видел.

Мы никак не могли разыскать рыжебородого, и Фэнни не помогала нам. Не могу сказать, что мы предоставили ей много возможностей — Крук позаботился об этом, — но она даже не пользовалась той свободой действий, которую мы оплатили. Когда я приехал к Круку с той малостью слухов и фактов, какие удалось собрать, он вздохнул и сказал:

— Будь у меня все дела такими, я бы уехал в деревню и стал выращивать картофель. Мы с первого дня проверяли все, что нам известно, и не продвинулись ни на шаг. Пытались найти того человека в кинотеатре, среди станционных служащих и получили то, что я предвидел — множество стремящихся к известности придурков, и никто из них не смог даже узнать ее по фотографии.

— Почему Фэнни сама не сказала нам об этом человеке? — спросил я.

— Потому, что он не имеет никакого отношения к убийству, а она не из тех молодых женщин, которые тратят твое время для забавы или из-за своей причастности к преступлению.

— Откуда она может знать?

— Например, потому, что связана с ним. Возможно, она его подельница с тех пор, как они поженились. Эта история с драгоценностью миссис Хэммонд… Я не удивлюсь, если Фэнни замешана в ней. Вместе с рыжим джентльменом.

— Может, спросить ее напрямик — я имею в виду о муже?

— Сейчас не имеет смысла расспрашивать Фэнни Прайс о ее сомнительном муже, — возразил Крук. — Если он виновен, то она, вне всякого сомнения, причастна к убийству, а наша задача доказать, что нет. Мы будем вести осторожную игру, и пусть эта леди делает как можно меньше признаний.

Я согласился, что не следует создавать у Фэнни впечатления, будто мы хотим втянуть в дело этого человека.

Крук покачал головой.

— Мы никого не втягиваем, — заявил он. — Но вероятность существует. Нам требуется только ее раскрыть. Кажется очевидным, что брак нашей прелестной Фэнни оставлял желать лучшего. Похоже, этот человек тянул с нее деньги при любой возможности.

— Я понятия не имел, что у нее был муж, — смущенно признался я.

— Вряд ли она относится к тем женщинам, которые рассказывают о себе все. Но вот отрывочные сведения об этом человеке из нескольких источников. — Крук начал делать какие-то записи. — Мисс Аллен видела их вместе в тридцать первом году. Та женщина на Фосетт-стрит говорит о рыжебородом мужчине в конце того года. Похоже, он нагнал страху на Фэнни. Она поспешила съехать, не оставив нового адреса. Помнишь ту закладную? Видимо, Фэнни сбежала из-за нее. Возможно, заложена была брошь миссис Хэммонд. Не знаю — и это не имеет никакого отношения к данному делу. Затем мы проследили ее до Армитидж-стрит. Либо он не нашел ее там, либо напал на другой источник содержания. В общем, после тридцать второго года мы не имеем о нем никаких сведений. Конечно, может, Фэнни посылала ему деньги, или ей удалось избавиться от него. Примечательно, что он не появился с какими-то предложениями, а она не упоминает о нем.

— Мы не знаем, почему она молчит.

— Да, — Крук ненадолго задумался, — и пока я не хочу их знать. Необходимо выяснить, кто он.

— Если не узнаешь этого у Фэнни.

— О, я просто загляну в тюрьму, увижусь с ней и скажу, мол, говорят, она замужем, и суд захочет узнать ее гражданское состояние по формальным причинам. Таким образом, я должен выяснить фамилию этого человека, и тогда мы сможем действовать.

— Тактичность, — пробормотал я, чувствуя себя так, будто вижу, как неопытный врач кромсает беспомощного пациента на операционном столе.

Но тактичности у Крука было не больше, чем у рака, который сначала хватает тебя клешней, а потом выясняет, кто ты. Я не поехал с ним в тюрьму, однако нетерпеливо ждал его возвращения.

— Фамилия этого человека Рэнделл, они поженились в двадцать седьмом или двадцать восьмом году — подробности неизвестны, — но мы легко сможем их разузнать. Фэнни не очень любезно отзывается о нем. Насколько я понял, они прожили вместе всего несколько месяцев, а потом она пряталась от него. О его нынешнем местопребывании нет никаких сведений.

У Маркса ушло немало времени, чтобы добыть эту информацию, и даже располагая его, мы по-прежнему оставались в начале своих поисков.

Фэнни вышла замуж за Рэнделла в двадцать седьмом году в Лондоне. Через три месяца они оказались в Париже, где, видимо, пробыли недолго, а потом вернулись в Лондон. Неизвестно, как они добывали средства к существованию, или Фэнни работала одна за двоих. Невозможно представить, чтобы какие-то обстоятельства сломили ее; даже плохого мужа она воспринимала бы спокойно. Рэнделл как будто именовал себя состоятельным человеком.

— Знаю я эти состояния, — усмехнулся Крук.

Судя по всем отзывам, он бывал в приличной компании, пил, хорошо одевался и покупал жене дорогие подарки. Во всяком случае, свидетели утверждали, что Фэнни носила драгоценности, роскошные меха и шелковые чулки.

— Было ли хоть что-то из этого куплено — другой вопрос, — заметил Крук.

Ему начинало нравиться это дело. После возвращения из Парижа история этой пары становится более отрывочной; очередным достоверным сведением о Фэнни был период ее работы посудомойкой, длившийся, правда, недолго, а затем работа в «Сдобном кексе». Тут у нас были точные даты. В двадцать восьмом году Фэнни трудилась в столовой, в двадцать девятом пела в ночном клубе. Осенью получила место секретарши у Вана, умершего в начале тридцать второго года. В конце тридцать первого года Фэнни неожиданно съехала с Фосетт-стрит, вероятно, из-за того, что муж появился снова. С тридцать второго года вела независимый образ жизни, и хотя ее видели с разными мужчинами, у нас не было сведений о мужчине с рыжей бородкой.

— Только это ничего не означает, — заявил Крук. — Он мог сбрить бороду; они могли встречаться там, где их вряд ли узнают. Во всяком случае, у нас нет ни единого свидетеля, который опознал бы его.

Где он находился в течение трех лет? — задумчиво произнес Крук. — Жил с какой-то другой женщиной за ее счет, был в работном доме, за границей, в тюрьме — право, Кертис, у нас есть одна зацепка. Полицейские ведут регистрацию — шанс невелик, но если повезет, нам это поможет.

Я был менее оптимистичен.

— При условии, что он был арестован под своей фамилией или продолжает ее носить. Даже если у полицейских есть его отпечатки пальцев, чем это нам поможет?

Крук похлопал меня по плечу.

— Не перескакивай через ступеньки. Ты не профессиональный спортсмен, так ведь?

Я сказал, что Берджесс мог бы оказать нам помощь в этом деле, но Крук возразил, что не намерен раскрывать все карты оппоненту. В Скотленд-Ярде есть и другие люди. Я не стал настаивать.

Вечером Крук позвонил и сообщил:

— Рэнделла арестовали за групповое мошенничество в октябре двадцать восьмого года. Он получил три года и попал в Кингстон. Дело было серьезным. Подлог помимо всего прочего. Теперь нам можно двигаться дальше.

Я встретился в кингстонской тюрьме с капелланом — рослым, рыжеволосым, веселым человеком с большим крючковатым носом и выпирающей челюстью.

— Рэнделл? — переспросил он. — Воспитанный, вежливый. Я его помню. Такие не нравятся мне больше всего.

— Неуживчивый? — уточнил я.

— Долгое время хандрил. Один раз пытался бежать. Потом стал тихим. Не люблю я этих благовоспитанных, вежливых заключенных.

— Он рассказывал что-нибудь о своей жизни?

— Ни слова. От него ничего нельзя было добиться. Но я готов был держать пари, что не пройдет и трех месяцев на воле, как он снова возьмется за старое. Может, тут вина тюремной системы. Обращаться с каждым заключенным как с неповторимой личностью, требующей особого подхода, нельзя. Иначе тебя обвинят в предпочтительном поведении, и прежде всего пострадают тихие, прилично ведущие себя парни, не создающие проблем. Им не нужно особого внимания. Парни вроде Рэнделла не учатся в тюрьме ничему, кроме того, что в следующий раз нужно быть более осторожным.

— Доходили до вас вести о нем после того, как он освободился?

— Мы дали ему обычное письмо в Ассоциацию освобожденных заключенных. Я разговаривал с ним перед выходом, и Рэнделл сказал: «Большое спасибо». Он не собирался оповещать весь мир, что провел три года в кутузке. Наказания ему не смягчили. Из-за почти удавшейся попытки побега. Да я и не ожидал, что он примет какую-то помощь. Существуют две причины, — капеллан достал табачный кисет, и я вспомнил рекламу табака «Три монахини», — по которым человек отказывается от помощи, выходя отсюда. Первая: он озлоблен, не хочет афишировать себя как бывшего заключенного — он будет жить честно, но прошлое постарается скрыть. Вторая: к этой группе принадлежал наш Рэнделл — он не имеет ни малейшего желания становиться на честный путь. Если бы я мог заглянуть в сознание этого человека, когда он смертельно скучал на моих утренних воскресных проповедях, то увидел бы, что он хитрит, строит планы отплатить обществу за тюрьму, за потерянное время. Если в первый раз он пытался надуть людей на две тысячи фунтов, то в следующий захочет обжулить на сотню тысяч.

— На скамье подсудимых он был один? — спросил я.

— У него были двое сообщников. Один получил восемь лет и должен освободиться со дня на день. Другой умер в тюрьме. Рэнделл не стал бы дожидаться их, да и не пошел бы снова на преступление с двумя бестолковыми жуликами. Принцип поведения Рэнделла заключается в том, чтобы не попадаться. Однажды он сказал мне: его вина в том, что попался. Не знаю, где Рэнделл сейчас, но если он жив, можете поверить мне, что богат и планирует, как стать еще богаче. Последняя весть, какую я о нем получил, — он работал в Девоншире секретарем у какого-то толстосума. Его видел один из моих подопечных, хороший парень, он был каменщиком, пытался застрелить парня, сошедшегося с его женой. Пишет мне каждые три месяца, сообщает, как идут у него дела.

— Давно это было?

— Года два назад. Во всяком случае, менее чем через год после освобождения Рэнделла.

— Адрес его знаете?

— Нет. Но Беннетт, наверное, знает. Несколько дней назад я получил от него письмо. Навестите его.

Капеллан нашел письмо с адресом в Попларе.

— Чарли можете доверять, — добавил он. — Если что случится, сообщите. Мне Рэнделл не нравился, но он любопытный тип, интереснее людей вроде Беннетта. В грехе самое худшее то, что он привлекателен и требует гораздо больше ловкости, чем добродетель. Очень мало у кого из добродетельных людей хватает ума осознать свои возможности. Эти люди просты, как голуби, но они не могут сочетать свою простоту с мудростью змия, как учит Священное Писание.

Капеллан пожал мне на прощание руку, и я ушел. Тюрьма представляла собой большое серое здание, создающее ощущение безнадежности. Я подумал о Рэнделле — энергичном, изобретательном человеке, который строил планы все три года заключения. И согласился с капелланом. Он был любопытным типом. И в нем должно было быть нечто такое, что заставило Фэнни выйти за него замуж. Нечто глубокое, сильное, неповторимое. Одни только деньги не соблазнили бы ее. И я решил отправиться в Поплар. Было четыре часа, лондонские фонари казались золотыми шарами на широких улицах и стрелами света в тесных переулках.

Поплар, если не считать широкой центральной улицы с трамваями и автобусами, — это сеть дорог, иные из них лишь чуть длиннее внутренних двориков. Некогда романтичный Лаймхаус представляет собой жалкий улей переулков и улочек с обшарпанными домами и разломанными оконными рамами. Я спросил дорогу на Роланд-стрит, и мне указали на север. Дом Беннетта определенно походил на загородный; там были чистые шторы, красивая серая кошка, растянувшаяся на застеленном бархатом канапе, замысловатые часы на каминной полке, ворсистый коврик у камина. В общем, Беннетт жил неплохо. На открывшей мне дверь миссис Беннетт было красное шелковое платье и жемчужное ожерелье явно не из шестипенсового магазина. Беннетт оказался невысоким, бойким человеком с бледно-голубыми глазами и длинными сильными руками.

В нашем разговоре смущался только я. Беннетт, наверное, думал, что гораздо постыднее подавать в суд на жену и ее любовника, чем самому рассчитаться с ними и получить за это срок. Каждый человек, сказал он мне хвастливо, вправе свести счеты с тем, кто соблазнил его жену. Я посмотрел на миссис Беннетт. Как она восприняла его слова? Но она лишь молча шила, не поднимая головы. Беннетт заметил направление моего взгляда и поспешно объяснил, что та жена умерла, пока он сидел в тюрьме, — тактичная женщина, несмотря на дурное поведение, — а это другая жена. Тот, в кого он стрелял, добавил Беннетт, станет хромать всю жизнь, никогда не сможет работать в доке.

— Рэнделл? — произнес он. — Он всегда был не таким, как остальные. Настоящим, знаете ли, джентльменом. Сторонился нас, хотя угодил в тюрьму за воровство. Выходя на волю, не взял никаких документов. Наверняка имел влиятельных друзей. В общем, год назад я работал в Ромертоне каменщиком и увидел его: идет с наглым видом по деревне. Опять настоящий джентльмен. Не догадаешься, что он сидел в тюрьме. Остановился поговорить со сквайром. Я прошел мимо, глядя ему прямо в лицо, но он меня не узнал. Никто не подумал бы, что мы хлебали одну баланду. Я, конечно, промолчал, но, когда увидел его снова, подошел и сказал: «Привет, Рэнделл. Делаешь успехи, да?» Он разозлился. В конце концов, может, он родился джентльменом, только это не дает права обходиться с человеком по-свински. Он посмотрел на меня, когда я сказал: «Снова встал на ноги, что ли?», и, клянусь, никогда я не был так близок к смерти, как в ту минуту. Ни разу не видел в человеке такого желания убить.

— Что он там делал? — спросил я.

— Устроился работать секретарем в большом доме у джентльмена-инвалида по фамилии Керби. Я не завидовал его удаче, и с какой стороны ни взгляни, работа эта хорошая, нетрудная, только я не понимал, с какой стати из-за этого так задирать нос.

— Долго вы пробыли в Ромертоне?

— Около двух месяцев.

— И когда уходили, Рэнделл жил там?

— Конечно. Для него это было теплое местечко. Я иногда думал: «Хорошо тебе, но если твой хозяин узнает правду…»

— Вы не говорили это Рэнделлу?

Беннетт густо покраснел.

— За кого вы меня принимаете? — возмутился он. — За паршивого шантажиста? Люди так не вспыхивают, если для подобного предположения нет никаких оснований. Мне стало любопытно, сколько Рэнделл платил Беннетту после их встречи в Ромертоне. Прежде всего каменщик не может позволить себе жить на такую широкую ногу, как Беннетт, без какого-то дополнительного дохода. Я втянул его в беседу. На войне он не был, так что никакой речи о военной пенсии не могло быть; он говорил о скверной погоде, в которую класть кирпичи нельзя; сетовал на безработицу, мол, она и его коснулась, хотя, когда работа была, она хорошо оплачивалась. В настоящее время, сказал Беннетт, работы нет.

— Хозяева, видимо, думают, что семейный человек может в любую минуту сняться с места, — пожаловался он, — и ехать куда угодно. Холостякам это годится. А оставлять жену на несколько недель нельзя. Я знаю. Пробовал. Поэтому когда мне говорят, что в Рединге есть дело для каменщика — новая церковь или еще что, — я не соглашаюсь. Через неделю-другую работа будет на месте разрушенной канатной фабрики, прораб обещал мне.

— А пока живете на капитал?

— Нет уж, никаких квартирантов, — заявил Беннетт. — Говорю же вам, квартиранты у меня уже были.

Он сказал, что арендная плата за дом составляет двадцать семь шиллингов в неделю. Пожалуй, дом того стоил. Но человек, у которого средняя зарплата шестьдесят шиллингов, не может платить столько и жить на широкую ногу, как жил Беннетт. Кроме того, одежда миссис Беннетт шилась не бесплатно, и они упоминали о помощи какой-то девушке. На мой взгляд, все это свидетельствовало о постоянном получении дохода из другого источника, и этим источником, казалось мне, являлся Рэнделл. Несмотря на все, что говорил оптимистичный капеллан, я не доверял ни тому, ни другому из бывших заключенных. Оба они стремились к успеху и, по-моему, так сильно, что могли хватить через край.

Я отказался от чашки чаю и направился к станции. В конце улицы встретил рабочего, остановил его и спросил, не знает ли он, где живет Беннетт.

— Чарли Беннетт?

— Он самый.

Тот назвал мне номер дома.

— Только его может там не оказаться, — предупредил он. — Чарли пять вечеров в неделю не бывает дома. Кое-кто из нас не отказался бы от его успеха.

— Преуспевает? — небрежно произнес я.

— Достаточно, чтобы купить жене шелковое платье и оставлять десять шиллингов за вечер в «Порту захода».

— Наверное, у него хорошая работа, — заметил я.

— Не только у него. И все-таки сейчас положение дел скверное, как во время недавней забастовки. Собственно, плохо приходилось большинству из нас. Тем, у кого есть дети, повезло, они работали. Только черные дни не волновали Чарли, хотя его жене ни разу не приходилось надевать фартук и выходить с ведром и метлой, как другим женщинам на этой улице, когда дела идут плохо. Говорит, ему везет на собачьих бегах. Что ж, бывает.

Я понял, что мой собеседник брюзга. Таких людей выдает тон голоса и долгое, гнусавое произношение согласных. Угостил его выпивкой и выслушал его рассказ о невезении, зависти, обманщиках-прорабах — ничему из этого не веря. Я был готов отбросить сорок процентов того, что он говорил о Беннетте, но шестьдесят все-таки оставалось, а это вкупе с моими подозрениями составляло весьма впечатляющую сумму на дебетовой стороне беннеттовского гроссбуха. Возвращался я в сильном беспокойстве. Казалось, я слишком удалился от Плендерса, от тюремного заключения моей красавицы Фэнни и мог лишь надеяться, что потратил время не зря. Но иначе мне пришлось бы сидеть на месте, дожидаясь новостей, и, во всяком случае, я мог утешаться тем, что все-таки что-то делал. Кроме того, мне поднимало настроение воспоминание о рыжем волосе на одежде Рубинштейна. Пока никто не сумел объяснить, откуда он взялся. И хотя знаю, что случайность существует, однако не представлял, откуда взялся волос, когда единственным рыжим, отдаленно связанным с данным делом, был тот таинственный Рэнделл, по следу которого я шел.

Когда я вернулся, меня уже ждал Крук. Он сказал, что его эксперт тщательно осмотрел Плендерс. Царапин, которые непременно остались бы при открывании окон инструментом снаружи, не было; отметин, свидетельствующих о том, что дверь открывали не ключом, не оказалось. Но имелась относительно свежая царапина на одной из колонн веранды. Ее мог бы оставить сапогом мужчина.

— Если окно было открыто изнутри… — предположил я.

— Весь вопрос в том, кто это сделал.

— Такая возможность была практически у всех. Мы все находились наверху, наблюдали за Брайди и осматривали выставку.

— И пока все наблюдали за Брайди, любой, знавший, как действует запор, мог открыть его и оставить окно в таком положении, что его легко было распахнуть снаружи?

— Вероятно, это половина ответа, — сказал я, чувствуя, как холодеют руки. А потом рассказал Круку, что узнал о Рэнделле.

— Думаю, это вторая половина, — заметил он.

— Как ты собираешься действовать? — спросил я.

— Когда мы узнаем правду, и окажется, что наша арестантка виновна, вот тогда тебе потребуется адвокат. Благодаря нашим дурацким законам обычно удается вызволить жену, если она действовала с мужем, даже если все замыслы исходили от нее, а он являлся просто орудием. Одна из привилегий мужчин. Не принимай такой мрачный вид, — добавил Крук, похлопав меня по плечу. — Если узнаем, что это правда, могу предложить по меньшей мере два объяснения, которые избавят Фэнни от нежелательного мужа и двух мешков негашеной извести. Трудность в подобных делах заключается в том, чтобы выяснить истину. Дай мне ее, и я придам ей любую желательную форму.

Он подмигнул мне и ушел. Мне этот человек не нравился, но я был доволен, что охотится он не за мной, и глубоко благодарен ему, что он на нашей стороне.

На следующее утро я выехал первым поездом в Ромертон, графство Сомерсет. Джонатан Керби, прежний наниматель Рэнделла, жил в большом каменном доме в верхней части города. Беннетт описал его подробно. Но когда я сказал таксисту, чтобы он вез меня туда, тот вытаращил глаза и заявил:

— В доме нет ни души. Уже давно. Ключи у квартирных агентов. Это Саммертаун и Блисс.

— Тогда везите меня к Саммертауну и Блиссу, — велел я.

Если Керби не продал дом, они предположительно должны поддерживать с ним связь, а я готов был ехать даже в Африку, если придется, чтобы пообщаться с ним и отложить судебное разбирательство до моего возвращения.

— Мистер Керби умер три года назад, — сообщил Саммертаун, с которым я встретился лично после того, как объяснил свое дело клерку в правлении фирмы. — Скончался он скоропостижно — насколько мне известно, во сне. С тех пор дом сдается.

— Все это время там кто-нибудь жил?

— Дом снял на год американский джентльмен, но счел его слишком отдаленным. Для американца в этой деревне почти ничего не происходит. Они привыкли к бурной жизни.

— Совершенно верно, — сказал я. — Собственно, меня интересует не дом, а мистер Керби. Я не знал, что он умер. Несколько лет провел за границей и не получал известий.

— Какой удар, — сочувственно произнес мистер Саммертаун. — Он был вашим другом?

— Да, хотя был старше меня.

— Он умер почти в семьдесят лет.

— Я помню его с детства. Они с моим отцом… Но мистер Керби был очень добр ко мне…

— Он был добр к очень многим, — печально согласился Саммертаун. — Смерть мистера Керби большая утрата для деревни. Церкви, больнице, здешним старикам его очень недостает. Богатых людей осталось не так уж много.

— Не стану отнимать у вас время, — сказал я. — Наверняка у него есть родные, которые могут рассказать…

— Родных у него, по-моему, нет. Видите ли, он был единственным ребенком, — я со знающим видом кивнул, — и своих детей не имел…

— Значит, он находился в доме один, когда умер?

— У мистера Керби был секретарь, приятный человек из Лондона. Очень компетентный человек, несколько артистичный, рыжеволосый, с бородкой. Финансовые дела были слегка запутаны, он привел их в норму. Помню, он пришел поговорить со мной относительно дома. Спросил, не могу ли я найти кого-то, кто взял бы на себя ответственность.

— Не было ли родственника, пусть очень дальнего, который мог бы сделать кое-что? Никто не явился потребовать наследства? Вы сказали, он был богат?

— Годами жил как отшельник. О делах заботился его секретарь, Рэнделл. Мистер Керби почти не выходил из дома. Здоровье его всегда было слабым. Правда, доктор Мейклджон заявил после его смерти, что не настолько слабым, как он сам считал, не в такой мере, чтобы оправдать его пессимистичный взгляд на жизнь. Но вы знаете, как бывает с пожилыми людьми, которые долго живут в одиночестве, — вобьют себе что-то в голову, и никак их не разубедишь.

— Ну ладно, — произнес я, взяв со стола шляпу, — не буду отнимать у вас время. Но для меня это стало потрясением. Когда уезжаешь, то совершенно отрываешься от здешней жизни, особенно если покидаешь не только свою страну, но и вообще цивилизацию, как я почти на пять лет. Многие ушли из жизни. Люди, казавшиеся молодыми и здоровыми, неожиданно превратились в стариков или сменили образ жизни, и сказать тебе им уже нечего. Начинает создаваться впечатление, — тут я взял перчатки, — что ты просто один из путешественников, которым нужны только благодарные слушатели и лучшее место у камина, чтобы докучать людям.

Саммертаун печально кивнул.

— Скверно, когда напоминают, что моложе мы не становимся, — заметил он. — В Библии справедливо сказано: плохо быть человеку одному. Если бы мистер Керби женился снова, то мог бы справиться со своей меланхолией.

Он покачал головой и вздохнул. У меня оставался к нему только один вопрос:

— Вы, наверное, понятия не имеете, где теперь этот Рэнделл?

— Насколько я знаю, вернулся в Лондон. Однажды он написал мне из лондонского отеля. Жаловался, что трудно преуспеть в такой перенаселенной стране, как эта. Действительно, в тридцать втором году произошел резкий экономический спад, даже в тридцать третьем дела все еще шли неважно. Нет, я не знаю, что произошло с ним, но уверен: он не из тех, кто бедствует.

Я вышел из конторы и спросил, где живет доктор Мейклджон. Врач еще не вернулся с утреннего обхода, но меня пригласили подождать в его кабинете. Я сидел там, глядя на книги, выбранные сельским врачом — медицинские журналы, Джоррокс, «Записки Пиквикского клуба», Айзек Уолтон, Генри Филдинг и современные детективы, — пока не вернулся хозяин. Это был коренастый крепыш, он с любопытством посмотрел на меня и спросил:

— Чем могу быть полезен?

— Я здесь не как пациент, — ответил я. — Приехал утром, чтобы увидеться с Джонатаном Керби. Только что вернулся из-за границы и не знал, что он умер. Мне об этом сообщил квартирный агент. Упомянул, что вы лечили его.

Мейклджон кивнул, потрогав свой длинный подбородок.

— Скверная история, — произнес он. — Очень скверная. Одна женщина сказала мне сегодня утром: «Не понимаю, доктор, как вы можете жить среди мучений и страданий». Я мог бы ответить ей, что больше всего нам выматывают душу все эти созданные фантазией болезни и трагедии, с которыми мы сталкиваемся. Взять, к примеру, бедного Джонатана Керби. Причин для смерти у него было не больше, чем у вас или у меня. Думаю, даже меньше, ему было по средствам жить на широкую ногу. Но он вбил себе в голову, будто у него туберкулез, и отравлял себя одним из этих треклятых дрянных романов, которые сочиняют сейчас все молодые женщины вместо того, чтобы ухаживать за детьми. Эта книга упоминалась на дознании. Часть ее я прочел. Меня попросил коронер, славный человек, фамилия его Беллэйрз. «Зачем эти дамочки выливают свои отвратительные помои на публику?» — спросил он. Так вот, я думаю, они бы этого не делали, если б им за это не платили. Винить нужно издателей. В общем, в той книге было несколько глав о каком-то человеке, умиравшем от туберкулеза. Керби перенес все это на себя, был убежден, что болен и вскоре расстанется с жизнью.

— У него был туберкулез? — удивился я.

— Разумеется, нет. У него было не в порядке одно легкое, но, Господи, в этой стране полно людей с нарушениями подобного рода. Но Керби предавался и предавался скорби, пока душевное здоровье не нарушилось. На суде это, разумеется, признали временным помешательством. В общем, его все любили, он был очень щедрым, хотя кое-кому из нас кажется, он мог бы сделать что-нибудь для своего секретаря. Секретарь был по горло занят в течение всего года, пока находился здесь, а Керби не оставил ему ни пенса. Все пошло на благотворительность, в основном участникам войны.

— У Керби совсем не было родственников?

— Видимо, нет. Знаете, это не такая редкость, как можно предположить. Одиноких встречаешь постоянно. Много людей исчезло, и о них никто не наводит справки. А тот человек, сгоревший в машине? Его никто не хватился. По сей день никто точно не знает, кто он. И меня время от времени вызывают взглянуть на мертвое тело, найденное в море или в лесу. Если убийца потрудился срезать нашивку с фамилией покойного с пальто и очистить его карманы, выяснить что-либо о покойнике очень трудно. Разумеется, Керби не требовалось опознавать, но он постоянно размышлял и об этом. Как вам известно, Керби овдовел, когда родился ребенок, а потом этот мальчик, Йен, погиб на войне. Я часто думал, что после этого бедный старый Джонатан просто помешался, и невозможно было вызвать у него интерес к окружающему миру. Помню, он написал в предсмертной записке: «Я не оставляю никого, кто заметит мое отсутствие». Очень печальное признание.

— Он покончил с собой? — воскликнул я.

— Вы не поняли этого? Простите. Да. В то время я лечил его. Керби мучительно страдал от бессонницы, как зачастую бывает с погруженными в мрачные раздумья людьми, и я дал ему снотворную микстуру. Однажды ночью он принял двойную дозу. Во время расследования спрашивали об этом. Вы, конечно, знаете, что его отец тоже покончил с собой — застрелился воскресным утром в собственной оружейной комнате. Понимая, что он страдал от меланхолии, почти от мании, мог ли я оставлять средство самоубийства у него под рукой? Присяжные любят задавать подобные глупые вопросы. Будто можно помешать человеку лишить себя жизни, если он вознамерился это сделать. Ему достаточно шагнуть с утеса, купить пузырек таблеток аспирина или проглотить какое-то дезинфицирующее средство из чулана уборщицы. Если хотите устранить от него опасность, уберите газовые плиты, перекройте трубы, герметически закройте окна. Дело в том, что нельзя помешать людям совершить то, что они решили сделать любой ценой. Джонатан хотел умереть, считал, что ему незачем жить, и боялся того, что ждало его в будущем. Легко обвинить человека в трусости, но — не нужно. — Мейклджон развел руками. — Древние говорили: Nil nisi bonum mortui [6]. И знаете, что написали на его надгробном камне? «Возлюбленному Своему Он дает сон». Никогда не слышал ничего столь кощунственного о самоубийце. Но Рейнс никого не слушал. Не было никаких родных, имеющих право вмешаться, и Рейнсу приятно думать, что все под Богом возложено на него.

— Рейнс был адвокатом Керби?

— Да. Он местный. Человек неплохой, но, кажется, устроил из дел Джонатана пир на весь мир. Позволял ему вкладывать деньги во всевозможные необдуманные планы. Хорошо, что Керби не оставил множества находившихся на иждивении родственников. Пострадали лишь благотворительные учреждения.

— Он занимался этим несколько лет — я имею в виду игрой на бирже?

— В основном последний год. Раньше Керби жил в Швейцарии. Вернулся из-за сообщения Саммертауна, что дом разваливается, ему следует приехать и позаботиться о нем. Уверен, останься Керби там, у него было бы все в порядке. А этот дом — гиблое место; осенью дожди заливают нижние комнаты, десяток печей не смог бы его согреть. Но Керби был упрямым. Бродил по коридору, разглядывая портреты своих предков. Полагаю, мысли о них сыграли роль в его помешательстве.

— Что представлял собой секретарь?

— Приятный человек с рыжеватой бородкой. Культурный. Не знаю, где нашел его Керби, но ему повезло.

— Имеете в виду — Джонатану?

— Да. Думаю, платил Керби ему хорошо. Ничто больше не могло удерживать здесь этого человека. Занятие было скучным.

— Может, романтическая причина? — предположил я.

— Однажды я спросил его; он был из тех людей, разговаривать с которыми можно запросто. Он ответил, что несколько лет назад был женат, но развелся с женой. И больше ничего не сказал. Что ж, не та тема, на какую приличный человек захочет распространяться.

Я согласился. На языке у меня вертелся десяток вопросов, но Мейклджон явно спешил, поэтому я ушел. Отправился в редакцию местной газеты и снова озвучил свою выдумку. Начальник архива охотно нашел газету с протоколом расследования. Похоже, он был не прочь просветить незнакомца. То самоубийство он помнил прекрасно. Особого удивления оно не вызвало; все знали о меланхолии и скверном здоровье старого Керби. Денег у него хватало, но какая польза была ему от них? Он сидел дома, хандрил, не принимал гостей. Я обратился к газете. Оказалось, что обнаружил Керби мертвым слуга по фамилии Беллами.

— Я всегда приносил хозяину чашку чаю, — показал он в суде. — Тем утром я принес чай, как обычно, отдернул шторы и заметил, что погода дождливая. Хозяин промолчал, но меня это не удивило. Бывали дни, когда он вообще не раскрывал рта, разве что приказывал мистеру Рэнделлу: сделайте это или то. Я принес ему местную газету и сказал: «Сэр, вас огорчит известие, что леди Уэббер вчера вечером скончалась», — а он даже не взглянул на меня. Я наклонился к нему. Казалось, он спит.

— Принимая во внимание, что у него была снотворная микстура — и вы об этом знали, — почему вас это удивило?

— Он никогда так долго не спал. Вставал около шести часов, а было уже четверть восьмого.

— И вы встревожились?

— У мистера Керби был какой-то странный вид. Не просто бледность; он был обмякшим и не дышал. Кроме того, сон у него всегда был очень легким. Он говорил, что проснется через несколько секунд, если кто-то встанет возле него. Какое-то шестое чувство подсказывало мистеру Керби, что на него смотрят. Я осмелился коснуться его рукой: он был холодный.

— Как лед?

— Нет, сэр, не окоченевшим, но достаточно холодным, чтобы вызвать у меня дрожь. Я побежал в комнату мистера Рэнделла, сообщил ему, и он тут же пошел туда вместе со мной. Увидев мистера Керби, сказал: «Вызови доктора Мейклджона». На столе лежало письмо, адресованное коронеру. Я его не касался. Доктор явился через несколько минут и заявил, что хозяин мертв.

Мейклджон на свидетельском месте показал, что Керби умер от чрезмерной дозы стрихнина. Он (свидетель) прописал покойному снотворную микстуру, в которой стрихнин был ингредиентом. Три дня назад врач виделся с Керби, тот пожаловался, что микстура не действует. Попросил более сильное средство. Мейклджон отказал: «Не могу дать вам ничего более сильного, если не хочу оказаться на скамье подсудимых с перспективой виселицы». Керби разозлился и заявил, что обратится к другому врачу. Мейклджон заметил, что он имеет на это полное право. Однако последующие свидетельства показали, что Керби не выполнил своей угрозы.

Мейклджону задали несколько вопросов относительно ингредиентов снотворной микстуры, и аптекарь, Бауэрс, представил выписанный рецепт. Микстура была обычной для человека, обладающего здоровьем Керби.

Один из присяжных заметил, что последний свидетель, к сожалению, уведомил покойного, что двойная доза микстуры окажется роковой, но его тут же осадил коронер, сказав: «На мой взгляд, доктор Мейклджон не исполнил бы своего долга перед пациентом, если бы не предупредил его».

Вскоре зачитали предсмертную записку покойного:

«Я не прошу прощения за то, что собираюсь сделать, потому что ни к кому не питаю родственных чувств. Моя жизнь оказалась несостоятельной, и я не вижу смысла продолжать ее. Мне не для чего жить, и чтобы не быть своим знакомым и слугам обузой, а своим наследникам статьей расходов, я выбираю такой уход».

— Не знаю, как отнесутся к ней присяжные, — сказал коронер, — но эта записка, видимо, указывает, что покойный потерял интерес к жизни. Похоже, у него было скверное мнение о состоянии своего здоровья и о финансовых делах. Предлагаю ознакомиться с ними подробнее.

Затем на свидетельское место вышел Рэнделл и подтвердил, что последние двенадцать месяцев работал у Керби секретарем. Они познакомились в Лондоне. В начале его работы Керби был бодрым, много читал, дважды в неделю получал из Лондона бандероль с книгами. Однако потом стал одержим беспокойством о своем здоровье. На свою беду, Керби прочел книгу, представляющую в ярких подробностях ход болезни туберкулезного больного, кончающуюся красочным описанием сцены смерти, и это подействовало на него угнетающе. Он настоятельно требовал обсуждения своего состояния и, можно сказать, жил с градусником во рту. Время от времени заводил речь о личных делах и часами обсуждал свое финансовое положение. Деньги его были вложены в надежные предприятия и компании, но он считал, что постоянно осторожничать не следует, и начал играть на бирже.

— Однако же Керби был богатым. Вы знали об этом?

— Да. Я спросил, зачем ему столько денег. Керби ответил, что деньги нужны ему не для себя, но он должен думать о тех, кто придет после него. Это меня удивило, я знал, что у него нет родных, но он сказал, что хочет оставить деньги инвалидам войны, и если он будет играть смело и успешно, то сумеет создать благотворительный фонд. У меня создалось впечатление, что в этом отношении он болезненно честолюбив. Что, получая три процента и не рискуя восемью, Керби ставит себя на один уровень с человеком, который зарывает свой талант из страха лишиться его, если пойдет на риск.

— Вы знали что-нибудь о предприятиях, куда Керби вкладывал деньги, большая часть которых, судя по всему, утрачена?

— У него был адвокат, который, вероятно, советовал ему. Собственно, Керби дошел до того, что больше полагался на свою интуицию — наитие, как он выражался, — чем на здравый смысл. Он сказал: Рейнс хочет, чтобы я осторожничал. Я слишком долго был осторожным и теперь могу позволить себе рисковать. Дело не в том, что я хочу разбогатеть.

— У вас создалось впечатление, что он был — скажем так — помешанным на этом пункте?

— Несомненно. Все его внимание поглощали игра на бирже и собственное здоровье. Керби выписывал много газет и выискивал в них сам или заставлял меня их просматривать и подчеркивать синим карандашом всякое упоминание о смерти от туберкулеза. Это стало предметом разговоров в доме. Помню, экономка, миссис Марплз, как-то спросила меня, почему я потворствую ему. Я не потворствовал, но не мог не выполнять его указаний. Я не был близким ему человеком или другом семьи.

— То есть вы ощущали свою ответственность?

— Да. Я несколько раз предлагал ему пригласить жить вместе с собой компаньона. Думал, это отвлечет его. Но он всегда отвечал, что никого не знает. Цитировал Генри Вогана: «Все ушли в мир света, и я один влачу здесь жалкое существование». Не мог я уговорить его и выходить из дому. Он говорил, что человек с его состоянием здоровья не может позволить себе рисковать. А если он окажется среди людей, то всегда есть возможность заразиться. Однажды я спросил мистера Рейнса, нельзя ли пригласить кого-нибудь, но он ответил мне то же самое. Мол, у мистера Керби нет ни родственников, ни близких друзей. — Он никого не принимал в доме?

— Нет. Утверждал, что туберкулез очень заразный. В ту зиму он заболел бронхитом и решил, что это туберкулез. Я осмелился предложить, что ему нужно поговорить с доктором Мейклджоном о поездке в город к специалисту. Иногда незнакомый человек и громкое имя способны творить чудеса. Мистер Керби спросил, не считаю ли я его симулянтом. Заявил, что если я хоть раз еще об этом заикнусь, то могу увольняться.

— У вас никогда не было причин полагать, что он подумывает о самоубийстве?

— Никогда. Разумеется, у него возникали приступы меланхолии, когда он говорил, что жизнь не стоит того, чтобы жить, но я не придавал этому особого значения. Не знал, почему он беспокоится о деньгах, которые теряет. Конечно, я предостерегал его, но ничего не добился. Однажды мистер Керби спросил, почему я так беспокоюсь о его делах. Не хочется, чтобы тебя обвиняли в корыстных интересах…

— Но ведь для вас это не имело никакого значения — в финансовом смысле?

— Он мог подумать, будто я жду от него какого-то отказа в завещании, если буду у него на службе во время его смерти.

— И вы не припоминаете ничего, произошедшего в тот день, что пролило бы какой-то свет на его внезапное решение?

— Но я не видел мистера Керби после обеда. Не знаю, как он провел вторую половину дня. Он сказал, что я могу уезжать. Я вернулся последним поездом, в половине двенадцатого выпил виски и лег в постель. Проходя мимо его двери, заглянул под нее, света не было, поэтому я решил, что он принял снотворное и заснул.

— В какое время Керби обычно принимал лекарство?

— Как правило, я давал ему снотворное около одиннадцати. Обычно он ложился в постель очень рано, около девяти, в десять звонил, и я поднимался к нему. Мистер Керби любил пить чай перед сном и за чаем сообщал мне о своих планах на будущий день. Около одиннадцати засыпал. Завтракал всегда в половине девятого, вставал около половины восьмого, как только напьется чаю.

— Вы не давали ему снотворное в тот вечер?

— Нет. Насколько понимаю, это сделал слуга.

(Данное показание подтвердил впоследствии Беллами).

— Вы, случайно, не помните, какое количество микстуры оставалось в бутылке?

— У меня в дневнике есть запись заказать еще лекарства на другой день, то есть на сегодня. Думаю, дозы две.

Тут неожиданное вмешательство создало тот сенсационный элемент, которого часто недостает на расследовании самоубийств. Раздался голос Мейклджона: «Прошу прощения; две дозы не стали бы роковыми. Да, знаю, я умышленно создал у мистера Керби такое впечатление, но для нашей общей безопасности».

Все повернулись и уставились на него, в том числе и Рэнделл.

— Нет? В таком случае…

Он умолк.

Коронер спросил его, уверен ли он, что там было не более двух доз, и Рэнделл ответил:

— Честно говоря, я не был уверен, что там больше одной. Не говорю, что, уходя, не оставил бы роковой дозы, но мне следовало подумать об этом.

— А вы не подумали?

— Нет, к сожалению. Похоже, это осложняет положение дел.

Так и вышло. Это задержало расследование для наведения новых справок. Мейклджон в ответ на вопрос коронера сообщил, что три дозы были бы роковыми, и когда казалось полностью доказанным, что никто из домашних стрихнина не покупал, члены суда сочли, что Рэнделл, видимо, ошибся и в бутылке было больше микстуры.

Я прекратил чтение и попытался представить, как мог Рэнделл раздобыть стрихнин и добавить его в бутылку, но если он сумел это сделать, то был дьявольски умен. Несмотря на самые тщательные исследования, против него не было ни одной улики. Слуга показал, что мистер Керби хранил микстуру под замком и ключ держал при себе. Можно было предположить, что стрихнин имелся у Рэнделла уже давно, и он просто выжидал время. Но доказать это было невозможно. Я продолжил читать протокол расследования.

Миссис Марплз, экономка покойного, сообщила, что хозяин в течение нескольких недель вызывал у нее беспокойство. Он становился все более больным. И все более странным в отношении финансовых дел. Забрал все деньги из фирмы по производству вооружений, потому что не хотел наживаться на крови сыновей других отцов.

— Откуда вы это узнали?

— Он мне сам сказал, сэр. Очень странным он был, белым, как полотно, сидел в кресле и махал руками. Мистер Рэнделл стоял позади него. Он посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Не обращайте внимания», но хозяин обернулся и произнес: «Разве вы не это сказали? Не согласны?», и мистер Рэнделл ответил: «Да, сэр, конечно». Потом я заметила: «Нехорошо, сэр, поощрять хозяина», а он усмехнулся: «Знаете какой-нибудь способ остановить его?»

— Мистер Керби всегда был таким?

— Он постоянно читал книги по медицине. Последние несколько недель мы ничего не могли с ним поделать. И стал привередливым в еде. Не хотел того, не хотел этого. Говорил: «Для меня это яд» — и показывал какой-то журнал. Мистер Рэнделл часто спрашивал меня, нет ли у него друзей. Очень беспокоился о нем.

Адвокат покойного, Рейнс, тоже дал показания. Сообщил, что долгое время заботился о его делах, уделял ему личное внимание после смерти Симпсона, своего партнера, около четырех лет назад. До последнего года жизни мистер Керби не проявлял особого интереса к тому, куда вкладываются его деньги, раз они приносят хороший доход, оставляя деловую сторону профессионалам. Однако в последний год начал проявлять беспокойство. «Другие получают восемь процентов, — говорил он, — почему не получать и мне? Мой секретарь читал мне вслух финансовые новости и называл одну за другой компании, которые выплачивают гораздо более высокие дивиденды, чем я получал когда-нибудь». «Мистер Керби, он говорил вам, что нужно платить за безопасность?» — спросил я. «Думаю, я потратил на безопасность слишком много, — ответил он. — И пожалуй, начну рисковать. Возможно, я всего лишь управляющий всем тем, что имею, но не вижу причин быть робким управляющим». Он выпустил много биржевых проспектов, по его словам, для города. Большинство их представляло собой рискованную биржевую игру, и я сказал ему об этом. Разумеется, он был одним из тех, кто может рисковать. Мистеру Керби было не о ком заботиться, кроме себя. Он слегка разволновался, когда я говорил об опасностях биржевой игры, и спросил, как может что-либо процветать, не будь людей, всегда готовых рискнуть. Задал вопрос, понимаю ли я, как создавалась автомобильная промышленность. Не теми, кто осторожничал, сказал он, а биржевыми игроками, которых вы осуждаете. Спорить с таким человеком невозможно, раз он вбил себе что-то в голову, например, что быстро умирает от туберкулеза и ничто, кроме Судного дня, его не спасет. Я позволил ему сделать кое-какие вложения; рекомендовать другие не мог. У этих фирм была дурная репутация. Мистер Керби вспылил и решительно вышел из кабинета. На следующий день ко мне явился его секретарь, мистер Рэнделл. «Послушайте, — сказал он, — не могли бы вы повлиять на мистера Керби? Он, видимо, решил выбросить свои деньги на ветер. Я, разумеется, влиять на него не могу, но вы его советник. Я не хочу, чтобы мистер Керби уволил меня, а он уволит, если я буду много говорить, но не могли бы вы убедить его, что это никакая не благотворительность — перекачивать свои деньги в карманы жуликам?» Я немного удивился, но пообещал сделать все, что сумею. Вскоре я отправился к мистеру Керби, но он заявил, что поскольку я веду его дела очень осторожно, то он записался на акции нескольких компаний, рекламирующих высокие дивиденды, и вложил в конверты чеки на требуемые суммы. «Когда вы это сделали?» — поинтересовался я, и Керби сообщил: «В тот вечер, когда приходил к вам». Я спросил: «Эти письма писал Рэнделл?», и он ответил: «Нет, Рэнделл такой же пугливый, как вы. Я написал их собственноручно, и Беллами отнес на почту». Я лишь развел руками.

Я контролировал остальные его вложения, но все-таки дела его принимали скверный оборот. Я договорился о встрече с ним на то самое утро. Он вбил себе в голову, будто ему нельзя выходить. Заявил по телефону: «Наверное, попытаетесь испугать меня». Я заверил, что об этом не может быть и речи.

— Что он ответил?

— «Если предпочитаете нерешительных людей, то ведите дела с ними». И повесил трубку.

— Он не казался встревоженным?

— Нет. Пожалуй, рассерженным. Конечно, это могло быть блефом. Я недоумевал. Не мог понять его внезапного стремления загрести побольше денег и, между прочим, рисковать тем, что он имел. Мистер Керби не собирался жениться или обеспечивать кого-либо, ничего подобного.

— Насколько я понимаю, он не разорился?

— Нет, однако понес большие убытки. Во всяком случае, я предупреждал, что ему может не понравиться все, что я сообщал ему о вложениях. Человек с моим опытом знает, что иногда необходимо предупреждать клиентов заранее о неприятных новостях.

— Совершенно верно. И разумеется, вам не приходило в голову, что у него могут возникнуть мысли о самоубийстве? Вы ни разу не слышали от него такой угрозы?

— Нет. И ожидал, что мистер Керби встретится со мной, как мы условились.

На этом свидетельские показания завершились, и после короткой паузы присяжные решили, что Рэнделла подвела память относительно количества снотворного, которое осталось в бутылке и привело к самоубийству человека с расстроенной психикой.

— Помните эту историю? — спросил я молодого человека, закрыв газету.

— В свое время она произвела большую сенсацию. Мистер Керби был известным человеком, и его отец тоже покончил с собой. Сами знаете, как люди болтают.

— Что они говорили?

Я достал портсигар и предложил ему сигарету.

— О, ничего особенного. Что, видимо, для Рэнделла это явилось ударом.

— Что сталось с ним?

— Думаю, вернулся в Лондон. Он не местный. Но вот дом опустел. В нем жил чуть менее года один американский джентльмен, но ему там не понравилось.

— Привидения? — пренебрежительно произнес я.

— Вряд ли. Американцы не верят в них. Но когда ходят такие слухи, дом называют несчастливым. Во всяком случае, этот назвали. Недавно приезжал взглянуть на него один джентльмен, насколько я понимаю, представитель благотворительного общества, получающего деньги по завещанию Керби. Кажется, обратился к мистеру Саммертауну по поводу покупки дома, но, кажется, в завещании есть пункт, запрещающий продажу.

— Интересно, запрещение умышленное?

— Не вижу причин для этого. Раз нет семьи, которая может вернуться туда, казалось бы, всем будет безразлично. Просто завещание написано так. Вряд ли кому захочется иметь такой дом, однако земля стоит денег.

Я отправился в контору Рейнса и снова изложил ему свою версию.

— Просмотрел протокол расследования, — добавил я. — Странно, Керби никогда не производил впечатления такого человека.

— Никто из нас этого не предполагал, — заметил Рейнс. — Да и вообще я ожидал, что мы встретимся, как условились. Я мог бы отговорить его. Рэнделлу пришлось нелегко. На его плечи свалилось много дел. Ему хватало забот со стариком, он вечно пытался прятать от него газеты и книги из-за его болезненной одержимости. Однажды сказал мне, что боится оставить медицинский журнал у себя в комнате, потому что старик может его взять. Читая ему газеты, старался пропускать разделы рецензий на медицинские книги, но, конечно же, в половине случаев неожиданно попадаешь впросак. Обычно Рэнделл просматривал газеты заранее и старался кое-что утаить, но Керби был очень проницателен. Задавал вопрос: «Что вы пропускаете?» И спрашивал: «Вы знали кого-нибудь, кто умер от туберкулеза?» Собственно, от него умерла мать Рэнделла, и Керби постепенно вытянул из него всю эту историю. Если, когда они составляли список книг, Рэнделл говорил: «Ну, эту я не стал бы включать, она вам не понравится. Рецензия на нее была неважной», Керби подозревал, будто его обманывают, и сразу прочитывал эту книгу. Такое случалось не раз. Иногда Рэнделл прятал газеты, но Керби следил за ним и находил их. Их отношения стали натянутыми. Рэнделл даже решил бросить эту работу. Пришел ко мне, просил совета. Я уговорил его остаться.

— Ответственность на Рэнделле лежала большая, — согласился я. — Давно он знал Керби?

— Не думаю. Я посоветовал ему не спешить с увольнением, подождать, не изменится ли ситуация к лучшему. Я надеялся осенью убедить старика уехать на зиму за границу. Когда мы условились, что я приду к нему в то утро, я хотел сообщить ему, что он не справится с расходами на этот громадный дом — он прямо-таки сжирал уголь и электричество, — зарплатами слугам, жалованьем Рэнделлу.

— Вы ничего не сказали ему?

— У меня не было возможности. Я только договорился с ним о встрече в день его смерти.

— Вы ему звонили?

— Нет, он мне. Заявил, что это важно.

— Не объяснил почему?

— Нет. Само собой, это было связано с деньгами. Керби выглядел встревоженным. Видимо, понял, что придется снизить расходы, говорил об отъезде.

— Странная история с этой снотворной микстурой, — заметил я.

— Ну, не знаю. Ошибку совершить легко. Две дозы или три, разница невелика.

Я не согласился. Существовали подробные описания этой снотворной микстуры, и когда человек решает, что пора заказать еще, он прекрасно знает положение дел. К тому же такой осторожный человек, как Рэнделл, привыкший отмерять дозы сам, не ошибается. И Мейклджон подтвердил, что две дозы не стали бы роковыми. Когда я принялся просматривать сделанные записи, мне на ум пришли другие соображения. Например, упорство Рэнделла в объяснении, как трудно было прятать от Керби газеты и книги, которые влияли на его настроение. Рэнделлу наверняка не было необходимости оставлять медицинские журналы, касавшиеся навязчивой идеи Керби. И чем дальше я размышлял, тем больше сомневался в том, что Керби входил в спальню своего секретаря и уносил оттуда чужой журнал. Вероятно, Рэнделл специально оставлял журнал там, где Керби должен был его найти. И я понимал, что демонстрация нерешительности служила привлечению внимания больного к самой опасной для него теме. Я представлял, как Рэнделл просматривает эти треклятые газеты, пока не найдет подходящего книжного обозрения, начинает с интересом читать его, потом вроде бы приходит в замешательство, запинается, краснеет, обрывает чтение, пока не привлечет внимание хозяина. О, этот мистер Рэнделл хитроумный человек. И он создавал нужное ему впечатление — звонил Мейклджону, заходил к Рейнсу — где говорил об озабоченности Керби своим здоровьем.

Однако я вынужден был признать, что это лишь доказательство косвенного убийства. Ребенка можно убить и голодом, и удушением, точно так же можно убить человека доведением до самоубийства — как делают шантажисты — или до безумия, что определенно пытался сделать Рэнделл — и не отвечать в уголовном суде по обвинению в преступлении, наказуемом смертной казнью. Я не удивился бы, узнав, что Рэнделл виновен. Только не представлял, как можно обвинить его в отравлении своего работодателя, если он отсутствовал всю вторую половину дня. Я сделал несколько предположений. Рэнделл мог незаметно проникнуть в дом, поговорить, как обычно, с Керби и дать ему тройную дозу. Потом вспомнил, что Рэнделл не наливал ему лекарства — это сделал слуга. Он, по собственному признанию, не знал нужной дозы, но сказал, что микстуры в бутылке осталось мало. Нельзя было предположить, что после ухода слуги Керби добавил себе еще этого снадобья, потому что бутылка оказалась пуста. Проблема была сложной, и я был менее склонен, чем присяжные, принять версию, что слуга, не привыкший наливать микстуру, по оплошности отравил хозяина.

Я рассматривал это дело со всех сторон и не мог найти в нем слабого места. Конечно, хотя договоренность о встрече была заключена после отъезда Рэнделла в середине дня, тот вполне мог знать, что такая встреча должна быть назначена. И можно было доказать, что Рэнделл просто не отваживался позволить Керби осознать свое финансовое положение. Трудно поверить, что какой-нибудь человек вложит большие деньги в те предприятия, которые Керби с энтузиазмом решил поддержать. А если он ничего подобного не делал? А если существовала система мошенничества, даже подлога — я вспомнил, что на суде подлог был одним из пунктов, по которым осудили Рэнделла — и Рэнделл не мог позволить Керби узнать правду? Если дело обстояло так, существовал только один выход. Керби требовалось как-то убрать с пути. И его убрали. Его обнаружили умершим от яда, очевидно, покончившим с собой. Я понимал, что бремя доказательств лежит на мне. В протоколе расследования не содержалось ни единого замечания, что Рэнделл может быть виновен. Он не наливал роковой дозы. Свидетель показал, что у Рэнделла в тот день не было доступа к бутылке (Керби держал ее под замком); если бы он добавил стрихнина накануне, Керби умер бы от предыдущей дозы. Кроме того, когда он мог получить доступ к бутылке без присутствия своего работодателя? Даже допуская, что Рэнделл как-то раздобыл стрихнин, я не мог найти ответа, который довел бы Рэнделла до виселицы. Тем не менее я не отказывался от своей версии, что Рэнделл виновен. Взяв карандаш, я бегло записал все, что сумел припомнить. И вот какая получилась картина.

Несколько дней после начала приема микстуры Керби жаловался, что она не оказывает на него никого воздействия. Вскоре он принимает последнюю дозу, и воздействие оказывается слишком сильным. Я изучил рецепт, который зачитывали во время дознания. Главным компонентом в нем являлся стрихнин. Я твердил себе это снова и снова. Главный компонент — стрихнин. А потом я сообразил, в чем дело, и мысленно зааплодировал хитрости и ловкости Рэнделла. Я был убежден, что он повинен в смерти Рубинштейна, и задавался вопросом, сойдет ли ему с рук это убийство, как сошло предыдущее.

Стрихнин в микстуре опускается на дно бутылки. Микстуру нужно всякий раз встряхивать. А если не делать этого? Стрихнин останется на дне бутылки и с последней дозой попадает в организм. Все очень просто. Да, Рэнделл специально отсутствовал, когда Керби получил последнюю дозу. Он не оставил в бутылке достаточно микстуры, чтобы отравить старика. Это был надежный способ снять с себя все подозрения. Я снова зааплодировал хитрости Рэнделла. Вряд ли кто-нибудь додумается до подобного объяснения, и даже если додумается, то не сумеет обвинить этого человека в преступлении. И как легко было Рэнделлу вернуться в полночь, тайком войти в комнату хозяина, убедиться, что роковая доза принята, и оставить записку… Я видел в газете факсимиле той записки. Подделать почерк было легко. И ему это сошло бы с рук. Безупречно совершенное преступление. Заподозрить этого человека было нельзя. Более того, он уехал оттуда, вызвав сочувствие у всех, кто знал его. А теперь, через два года, его безопасность оказалась под вопросом, не в связи с новым подозрением, а потому что, как многие ловкие преступники, этот человек не мог удовольствоваться одним преступлением. Ему требовалось совершить очередное.

Вернувшись в Лондон, я немедленно отправился к Круку. Надеялся, что у него появились какие-то новости, но их не было. Он не смог подтвердить версию Фэнни.

— Вопрос везения, — пробасил Крук, потирая руки. — Ну-ну, не нужно расстраиваться. Как с везением у тебя? Сейчас ты — надежда защиты.

Я изложил ему свою версию.

— Хотелось бы, чтобы эта твоя молодая женщина была искреннее, — проворчал он, выслушав меня. — Я отдал бы многое, чтобы узнать, насколько она втянута во все это. Знает Фэнни что-нибудь о деле Керби? Или подозревает? Если знает, то она недоносительница и из страха за себя — я бы не счел мисс Фэнни альтруисткой — боится говорить. С другой стороны, возможно, — он сделал на этом слове легкое неприятное ударение, — что она невиновна, как новорожденный младенец.

— Ничто из этого не доказывает, что ей что-нибудь известно о деле Рубинштейна, — возразил я.

— Совершенно не доказывает, — согласился Крук. — Однако нам требуется установить связь между Рэнделлом и этим делом. Я готов рисковать, дорогой мой Кертис, но не хочу выглядеть дураком во время судебного процесса.

Я заметил, что если Рэнделл причастен к убийству Рубинштейна, значит, в доме у него имелся сообщник, и нетрудно догадаться, кто он. Даже сочувствующим Фэнни людям трудно будет отказаться от вывода, на который наводит ее пуговица в руке покойного.

— Совершенно верно, — спокойно произнес Крук. — Есть какие-то соображения, куда отправился Рэнделл, покинув Ромертон?

— Вернулся в Лондон, — адрес, уверяю тебя, неизвестен. И с тех пор прошло два года. Я отправил человека по его следу. И по адресам нескольких компаний, в которые Керби якобы вложил значительную часть своего состояния. Интересно узнать, под своим или под чужим именем был связан с ними Рэнделл?

— Веришь в чудеса? — удивился Крук. — Что ж, успеха твоей охоте, только мне кажется, что лиса может по-прежнему находиться вне досягаемости. В том, что касается улик, мы нисколько не продвинулись дальше оригинальной версии — оригинальной для полиции, — что Рубинштейн не ездил в Кингс-Бенион. Дело у обвинения пока что вполне основательное. Я вовсе не уверен, что твоя Фэнни не совершает глупости, пытаясь морочить голову адвокату, не говоря уж о судье. Эти люди воспринимают себя всерьез.

— Если сумеешь убедить Фэнни изменить сейчас свои показания, я съем судейский парик, — пообещал я.

Крук заметил, что мне незачем об этом беспокоиться. С пищеварением у меня все будет в порядке.

— Обрати внимание вот на что, — вдруг сказал он, когда я уже собрался уходить. — Похоже, этот твой преступник внезапно явился к Фэнни сразу же после смерти Керби, но вскоре оставил ее в покое. Ты можешь возразить, что он уехал из Ромертона без денег. Но если он находился на мели, почему не обратился к Фэнни снова? Разумеется, сразу по завершении расследования Рэнделл не мог добраться до денег, даже если фальсифицировал счета или подделывал подписи, но впоследствии сумел бы получить добытые преступным путем суммы и жить в свое удовольствие до конца дней — или пока не разорится. Фэнни могла догадаться об этом, или он мог сказать ей, и она испугалась. Фэнни сразу поспешно съехала. Как правило, люди, которые ни перед чем не останавливаются, побаиваются совершать убийства.

— Только не Рэнделл, — возразил я. — Опыт, кажется, подсказал ему, что убийство — дело доходное.

— Не забывай одного, — произнес Крук. — Если он убил старика, то каким, черт возьми, был его мотив?

Вечером я вышел из конторы Крука, размышлял о нашем разговоре. Цвет неба над крышами был шафранным. Прохожие казались плоскими, будто фигуры из черного картона. Я не мог разглядеть в них ничего реального. Реальной была только Фэнни и наша проблема с Рэнделлом, с пугливым рыжеголовым призраком, то выходящим из мрака, то снова прячущимся, таким же неосязаемым, как привидения. Дома я не нашел сообщений от Стокса, человека, который обещал разузнать относительно капиталовложений Керби. Он позвонил через час. — Компании были в основном подставными, — сообщил Стокс. — Вы это предвидели? Я мог бы сказать вам это через четверть часа с начала расследования. Сложно выяснить, кто их создает. Большинство этих компаний ведет операции из одной комнаты на Блэк-Лайон-сквер. Знаете это место? Маленькое, подозрительное, главным образом адрес для приема чьей-либо корреспонденции. Еще один адрес — Силвер-сквер, Финчли. Разумеется, официально у каждой компании есть другое помещение и другие директора, но большинство фамилий вымышленные. Я вышел на след нескольких реальных людей. Под некоторыми фамилиями скрывался некто Мариотт. Он счел за благо покинуть страну год назад. Были, разумеется, и другие, но в большинстве своем они застенчиво прятались за псевдонимами и не желали известности.

— Фамилия Рэнделл не встречалась? — спросил я без особой надежды, и Стокс покачал головой. Но он продолжит расследование.

Сидя допоздна с незадернутыми шторами перед камином, наблюдая за игрой ветвей на фоне тусклого неба, я продолжал размышлять над тем, какой мотив имелся у Рэнделла для этого убийства. Я все больше и больше склонялся к выводу, что оно было незапланированным. Если собираешься убить человека, то готовишь свое оружие, а в данном случае было схвачено то, что оказалось под рукой. Мое представление о случившемся было таким: преступник проник в дом через окно, оставленное для него незапертым, с целью похитить что-нибудь ценное. Открыть замки витрин оказалось более долгим делом, чем он предполагал. То, что отсутствовали следы грубого обращения с ними, меня не удивляло. В свое время я знал людей, которые могли открыть самый сложный замок, не оставив ни малейшего следа, и Рэнделл вполне мог обладать подобным мастерством.

Рубинштейн вернулся рано и отправился в Китайскую комнату. Возможно, увидел свет под дверью; услышать он ничего не мог, поскольку комната была звуконепроницаемой. Рубинштейн вошел, предупредив преступника о своем приходе поворотом ключа в замке, и, не успел поднять тревогу, как получил удар кинжалом. Остальную часть сцены преступник мог организовать сам и вылезти обратно через окно, правда, против этого свидетельствует комок ваты. Вату наверняка принес знавший дом сообщник. Это дело казалось мне одним из тех, где можно ходить вокруг да около и ни к чему не прийти. Каждая выдвигаемая мной версия указывала на Фэнни как на сообщницу.

Однако оставался вопрос о мотиве. Я вскоре взял телефонный справочник и начал поиски. Людей с фамилией Тестер оказалось больше, чем я предполагал, и хотя некоторых я смог исключить, оставалось несколько, и каждый из них мог быть моим другом из Британского музея. Инициалов его, к сожалению, я не знал. Но я набрался терпения и на четвертом звонке связался с тем, кто был мне нужен.

— Как твоя загадка? — поинтересовался мой приятель.

— Пока никак, — ответил я и спросил, можем ли мы увидеться вечером.

Он очень заинтересовался и приехал ко мне на поздний обед. Выглядел Тестер бледнее, чем обычно. Он относился к тем людям, что молчат, когда нельзя упоминать о профессиональных делах. К счастью, я хотел, чтобы Тестер не говорил ни о чем ином.

— Не завидую ни тебе, ни полиции, — заявил он, пробуя суп.

— Думаю, у тебя тоже есть свои трудности, — заметил я.

Услышав это, Тестер вскинулся, как голубь Ноя, вылетевший за свежим масличным листом.

— Конечно, — кивнул он. — Существуют предосторожности, в связи с завещаниями вроде того, что сделал мистер Рубинштейн. Ответственности избежать невозможно. У нас возникли затруднения сразу же после обнаружения тела.

Я усмехнулся. Мне это начинало доставлять удовольствие. Нравились сдержанность моего друга, его спокойное достоинство.

— Газеты, естественно, создавали нам большую рекламу, привлекая тем самым внимание примерно восьми тысяч воров к стоимости коллекции, которую, кстати, нам не позволили сразу забрать. В конце концов, что такое два года тюрьмы за кражу со взломом по сравнению с возможностью получить пятнадцать тысяч фунтов за награбленное добро? Нам приходилось держать там своих людей, пока мы не сможем перевезти коллекцию — и тщательно закрыть окна и двери.

— Но вы уже получили разрешение на ее вывоз?

— Да. Но мы очень беспокоились. Может, — губы его растянулись в вымученной улыбке, — полиция предвидела, что преступник вернется, как раскаивающийся злодей в ранневикторианских романах, на место преступления?

— Вы проверяли коллекцию?

Тестер бросил на меня суровый взгляд:

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Мне интересно, была ли она полной. Вы, разумеется, получили опись?

— Да, получили.

— И все было в порядке?

Тестер отодвинулся назад вместе со стулом.

— Ты пригласил меня сюда с какой-то целью?

— Да. Я действую в интересах защиты. Хочу знать, не рылся ли кто в коллекции.

Он внимательно посмотрел, но не ответил.

— Мою версию ты не получишь ни из какого другого источника, — предупредил я. — А я могу обратиться в полицию, задать свой вопрос, и тебя официально допросят в интересах правосудия…

Тестер придвинул к себе тарелку с супом.

— Это одно объяснение, — сказал он, вновь принимаясь за еду.

— А другое?

— Например, Рубинштейн иногда ошибался, бывал введен в заблуждение или давал неверную оценку.

— Вряд ли, — заметил я.

— В коллекции была пара нефритовых браслетов… — Тестер сделал паузу, заметив, что я побледнел.

Разумеется, речь шла именно о тех браслетах. Тестер продолжал описывать их, но я не слушал. Я знал, какие они. Это браслеты, которые мы с Фэнни видели на Рочестер-роу, и теперь они лежали среди подлинных сокровищ коллекции Рубинштейна в Британском музее.

Я позвонил Паркинсону и спросил:

— Ты знаешь, где купил Рубинштейн эти браслеты?

Тот ответил, что сообщит мне подробности, если я подожду несколько часов. Ему нужно порыться в бумагах. Вскоре Паркинсон позвонил. Браслеты были куплены в аукционном зале, где иногда придерживали для Рубинштейна первоклассные вещи. Такой громкой была его репутация. Я поехал туда. У меня не было сомнений, что браслеты, которые Рубинштейн купил, были подлинными, а другие попали в коллекцию с Рочестер-роу, но в подобных делах нельзя полагаться на единственный шанс. И копий могло быть две.

Я встретился с человеком по фамилии Байуотерс, он поинтересовался, не подвергаю ли я сомнению подлинность браслетов.

— Нет, — ответил я, — однако браслеты, найденные в коллекции Рубинштейна, не оригиналы, а очень искусные копии. Их предъявили нескольким экспертам, — я достал список с их фамилиями, — и все они подтвердили это.

— И все эксперты, за исключением одного, были приглашены для консультации по поводу браслетов, которые купил мистер Рубинштейн. Они единодушно признали, что браслеты подлинные.

— Это дает нам два объяснения. Либо Рубинштейн продал оригиналы и заменил копиями, что совершенно немыслимо, либо их подменили без его ведома до или после его смерти.

— Разумеется, мистер Рубинштейн волен распоряжаться, как угодно, своими вещами, — напыщенно произнес Байуотерс, — но, как вы говорите, немыслимо, чтобы он умышленно совершил мошенничество. Потом существует вопрос страховки. Он платил большие страховые взносы за каждую купленную вещь.

— Можно навести об этом справки, — заметил я, — но лишь для того, чтобы подтвердить подозрения, которые, в сущности, представляют собой уверенность.

— Откуда взялась вторая пара браслетов?

— Если не ошибаюсь, с Рочестер-роу. Поеду туда, может, удастся выяснить что-нибудь там.

Я позвонил Круку, и мы поехали на такси. Магазин нисколько не изменился; мне казалось, что тот же китайский дракон царствует на той же консоли, те же антикварные серебряные ложечки и сахарница располагаются в витрине вокруг прекрасных древних серебряных чайника и кофейников. За витриной висел персидский ковер, одну ее сторону окаймлял старый английский фарфор, которым я никогда не восхищался. Не было лишь браслетов. На их месте лежали прекрасные нефритовые ожерелья китайской работы. В магазине было темно, как в пещере, редкие маленькие лампочки, отбрасывающие небольшие озерца света, только усиливали общую мрачность. Человек, вышедший из-за прилавка, походил на джинна. Когда он заговорил, мышцы лица остались неподвижными.

— В ноябре, — заговорил я, — я увидел у вас в витрине китайские браслеты. Подумал, что они могут быть подлинными. Зашел осмотреть их.

— С женщиной, — сразу же произнес торговец. Голос его, казалось, был лишен глубины и звука. Казалось, я смотрю представление театра теней. — Она поняла, что браслеты лишь очень хорошая копия.

— А потом эти браслеты оказались в коллекции Рубинштейна.

Торговец протянул руку и снял с полки резного хрустального слона.

— С ведома мистера Рубинштейна?

— Полагаю, что нет. Но эти ваши браслеты — вы продали их?

— Несколько недель назад.

— Знаете фамилию человека, который их купил?

— Не могу вам сказать.

— Почему?

— Было бы неэтично открывать фамилию покупателя, — вежливо ответил он.

В голове у меня ярко вспыхнула догадка.

— На тот случай, если я профессиональный вор и собираю сведения? Так вот, я не вор. Но эти подделки обнаружены в коллекции Рубинштейна.

Кое-кто выражает настроение изгибом губ, а опускание века передает полную перемену мысли. Мой собеседник воспользовался бровями: они поднялись двумя вершинами, выражая неверие, потрясение, замешательство.

— Сомнений в точности данного сообщения нет? — отважился спросить он.

— Ни малейших.

Он немного помолчал, а потом проговорил:

— Я знал мистера Рубинштейна. Пару раз помогал ему. Он был по преимуществу художником. И ни за что не позволил бы положить браслеты, которые я продал, в свою коллекцию. Кстати, как случайно мне стало известно, у него имелись оригиналы.

— Кто еще это знал?

Торговец пожал плечами.

— Каждый, кто интересуется подобным вопросом, мог бы ответить, где находятся качественные вещи. Дом Рубинштейна рассматривался чуть ли не как общественная собственность, нечто вроде музея.

— И вы все равно не хотите сообщить, кто купил браслеты?

Торговец заколебался.

— А если я не скажу?

— Естественно, этим заинтересуется полиция. Подмена означает для Британского музея тяжелую финансовую утрату, помимо художественного аспекта данной проблемы.

— Да, — согласился мой собеседник, потирая нос. — Верно. Я не знал того человека. В таком месте, как это, начинаешь быстро различать людей, которые хотят купить что-то необычное, возможно, для перепродажи, и настоящих коллекционеров. Тот человек принадлежал к первому типу. Он вошел и попросил показать браслеты. Сказал мне: «Они не подлинные, так ведь?» Но в их подлинности поклялся бы кто угодно. Я заметил, что для обнаружения разницы нужно быть специалистом, а он усмехнулся: «Да, но каков процент специалистов среди населения?»

— Вы сказали ему, что оригиналы находятся в коллекции Рубинштейна?

— Нет, сэр, это сказал он. Спросил, видел ли я их, и я ответил, что не удостоился такой привилегии. Конечно, фотографии лучших экземпляров появлялись время от времени в таких журналах, как «Конесер» и «Арт коллектор». Он произнес: «Этот человек, Рубинштейн, очень счастливый. Мало кто может позволить себе потакать своим увлечениям в таком масштабе». У меня мелькнула мысль, что мало у кого есть увлечения, стоящие потакания.

— И он купил браслеты?

— Да.

Торговец назвал сумму.

— Расплатился чеком?

— Нет, сэр. Наличными.

— Вам не показалось это странным?

— Он говорил как американец. Они часто платят купюрами.

— Вы, конечно, не сохранили эти купюры?

— Они были однофунтовыми. Во всей пачке не было хотя бы одной пятифунтовой.

— И это не вызвало у вас подозрения?

— Я торговец, сэр, а не полицейский, — ответил он.

Я улыбнулся, но он походил на распустившего иглы дикобраза. Потребовалось время, чтобы привести его снова в спокойное расположение духа.

— Это слишком крупная сумма, чтобы носить ее при себе, — произнес я, — но, вероятно, он принимал участие в заговоре. Вас, конечно, уже спрашивали о браслетах?

— Несколько раз.

— Значит, он знал цену. Это важно. Раньше вы не видели его?

— Нет. Не могу даже назвать вам его фамилию. Небольшая лысина, рыжеватые волосы и рыжая бородка. Лет тридцати. Да, вот еще что. Он не снимал перчатку с правой руки.

Когда я повернулся к двери, Крук вспомнил, что следует спросить о дате продажи. Она состоялась через два дня после того, как мы с Фэнни осматривали браслеты.

— Плохи наши дела, — мрачно заметил Крук, останавливая такси, платить за которое предстояло мне. — Теперь — как нам обмануть суд? Это нужно каким-то образом сделать.

Таких скверных ночей у меня давно не было. Я лежал без сна, пил бренди, курил сигары, строил версии и всякий раз приходил к одному и тому же выводу. Кто еще знал, где находятся оригиналы браслетов? Десятки людей, по словам Филда, торговца на Рочестер-роу. Кто знал, где находятся эти копии? Многие, в том числе Фэнни. У кого имелась возможность подменить их? Ответ, казалось, был написан на каждой стене, к которой я поворачивался. Часов в пять я перестал ломать голову и отправился на прогулку. Утро было прохладное, пасмурное, мир казался прозрачным, как пузырек воздуха. Я двинулся к одной из тихих лондонских площадей. Сквозь черную железную изгородь видел сухие стебли цветов на темных клумбах и обшарпанные зеленые скамьи, которые весной окрасят заново. Такса, нескладное животное с как будто бы неправильно приставленными задними лапами, смотрела на меня с балкона второго этажа, где мертвые лозы дикого винограда создавали природный барьер. Возле пивной лежала, свернувшись клубком, белая кошка.

Я кружил и кружил по площади, пытаясь сложить кусочки своей головоломки в какой-то иной рисунок. Человеком с рыжей бородкой почти наверняка был Рэнделл, и если это он, то Фэнни не спастись. Все будут утверждать, что Рэнделл получал сведения непосредственно от нее. Когда он узнал о китайских украшениях? Видимо, какой-то знаток просветил его. Я представлял свою встречу с Рэнделлом, как вытяну из него признание под дулом пистолета и застрелю, если он попытается втянуть сюда Фэнни. Смелых намерений у меня было множество. Только я не знал, как их осуществить. Я проходил под окнами гаражей, под зелеными, белыми и синими ставнями живописных домиков, осторожно огибал спящую кошку и вдруг сообразил, что привлек внимание полицейского. Тот стоял на углу площади, разглаживая черные усы, и оценивающе глядел на меня. До меня наконец дошло, что веду я себя подозрительно. Пройдя в очередной раз мимо него, я заколебался, не свернуть ли на тихое шоссе, где первые грузовики направлялись к рынку. Для первых омнибусов было еще рано, но вскоре должны были появиться и они. Я все еще колебался, когда полицейский приблизился ко мне.

— Потеряли что-нибудь, сэр? — спросил он.

— Ничего такого, что можно найти на этой площади, — ответил я.

— Если знаете, где потеряли это…

— В том-то и беда.

— А давно?

— Года два назад.

Он напрягся.

— Не понимаю, сэр.

— Это не вещь, — объяснил я, — а человек.

Полицейский прикрыл рукой рот, чтобы спрятать улыбку.

— Женщина, сэр?

— Нет, бывший заключенный.

— Обращались в Скотленд-Ярд?

Я не могу передать всех интонаций, прозвучавших в его голосе.

— Как мне обращаться туда и спрашивать о человеке, нынешней фамилии которого я не знаю?

— Сложное дело, сэр.

Я понял, что он считает меня пьяным.

— Я такой же трезвый, как вы! — возмущенно воскликнул я.

— Конечно, сэр. Если знаете кого-то, кто общался с этим человеком…

И тут меня осенило.

— Чарли Беннетт, — пробормотал я.

— Прощу прощения, сэр?

Давать на чай полицейским нельзя, но я постарался выглядеть таким благодарным, словно даю ему полкроны, а у него был такой довольный вид, будто он получил ее. Я быстро ушел с площади, размышляя, как скоро мне удастся встретиться с Беннеттом и как, найдя предлог, вытянуть у него адрес Рэнделла.

Я не знал, встречается Беннетт с Рэнделлом или получает деньги по почте. Последнее осложнило бы мою задачу. Я стал обдумывать разные способы проникнуть к нему в дом под видом торговца пылесосами или изготовителя щеток, но отверг их. Я заехал к Круку, и мы связались с Марксом, который уже собирал для нас информацию по данному вопросу. Но сейчас он был занят делом о разводе, а подобные дела и для частных детективов, и для адвокатов очень выгодны.

— Можно нанять кого-нибудь другого, — предложил Крук, но я отказался.

Я мог сам справиться с этим делом. Увидев сомнение на лице Крука, я спросил, понимает ли он, что мне приходилось мгновенно притворяться другим человеком. Я научился писать разными почерками, говорить разными голосами. Даже, что было труднее всего, научился ходить двумя совершенно разными походками. Человека чаще всего выдает походка; я уже узнавал преступника сзади, хотя его лицо и манеры обманывали меня.

Крук усмехнулся:

— Да-да, я забыл про шпиона. Ну и отлично.

Тем вечером, двадцать седьмого февраля, в баре появился незнакомец. Он дважды угостил всех выпивкой, потом объяснил, что прибыл из Карлайла и всю дорогу шел пешком.

— Зачем? — спросил кто-то.

— Ради работы, разумеется. На севере делать нечего.

— Здесь тоже нечего, — заверили его посетители. — Хорошо, если три дня работаешь в доке, три дня получаешь пособие.

— А то два и четыре, — заметил кто-то.

Незнакомец как будто был поражен и расстроен.

— По логике вещей, на юге должно быть больше работы, — заявил он.

— На всех не хватает!

— Ну, денег здесь, похоже, много, — сказал незнакомец с сильным ланкаширским акцентом. — Судя по тому, как они текут на ту сторону стойки.

— А, это Чарли. — Настроение толпы изменилось. — Он миллионер, так ведь, Чарли-малыш?

— Я везучий с собаками, — сказал Чарли-малыш.

— Да, только с четвероногими или с двуногими? — уточнил кто-то, и все засмеялись.

Чарли казался невозмутимым.

— Он же один из этих чертовых капиталистов, — объявил один посетитель. — Верно, Чарли?

— Что там, в тех конвертах, что приходят первого числа каждого месяца? Дивиденды, да?

Подшучивание продолжалось. Беннетт, казалось, был им доволен. Он подмигивал, кивал и постепенно накачивался пивом, но не обижался, что все прохаживаются по его адресу. Видно было, что он мнит себя замечательным парнем, способным швыряться деньгами, когда половина его товарищей стоит в очереди за пособием. Мне он все больше и больше не нравился. Жаль, что капеллан из кингстонской тюрьмы не видел его. Может, тогда бы он изменил свое представление о том, что значит быть хорошим парнем.

Беннетт начал хвастаться. У него были, признался он, свои беды, но умный человек учится чему-то даже на невзгодах. Один знакомый священник (я узнал капеллана) как-то сказал — ничто не должно пропадать попусту, и он был прав. Держи ухо востро и сможешь обратить что угодно себе на пользу.

После этого оставалось лишь ждать первого числа и надеяться, что в шутках посетителей бара была правда. Первого марта, помню, это была пятница, почтальон отправился на утреннюю доставку по Аргайл-роуд, как обычно, в семь сорок пять. Он дважды постучал в дом номер четыре, и миссис Беннетт, видимо, ждавшая его, приблизилась к двери и взяла заказной пакет. Человек, который просматривал на противоположной стороне улицы бюллетень скачек, ясно видел продолговатый конверт с красными печатями и синим пастельным крестом. В восемь пятнадцать человек в форме почтового служащего подошел к двери дома номер четыре и спросил миссис Беннетт, получила ли она сегодня утром заказной пакет. Та ответила, что да.

— И содержимое было в порядке? — уточнил служащий.

— Знаете, пакет предназначался не мне, а мужу. Он сейчас на работе. К обеду не вернется, но вечером будет дома. С пакетом же все в порядке.

— Мы получили жалобы от нескольких людей в этом районе по поводу того, что в заказные пакеты кто-то запускает руку. Вы не заметили на своем следов вскрытия?

Миссис Беннетт принесла пакет и показала ему.

— По-моему, все нормально, — сказала она. — Надеюсь, в него никто не совался. Если что-нибудь окажется не в порядке, Чарли поднимет скандал.

Служащий задумчиво покачал пакет на ладони и спросил:

— Вы знаете, что должно находиться в нем?

— Ну… наверно, деньги, — ответила миссис Беннетт.

— В котором часу ваш муж вернется домой?

— В начале шестого. Обычно по первым числам он спешит домой.

— Из-за этого? — Служащий продолжал покачивать пакет на ладони.

— Да.

— Нужно будет прийти, увидеться с ним. Вам не следует открывать его и смотреть, что в нем.

Миссис Беннетт кивнула:

— Не хочу жариться в аду раньше времени.

— Будьте добры, передайте мужу, что я приду между пятью и шестью часами, и попросите его не вскрывать пакет до моего возвращения. У нас много неприятностей, и не исключено, что преступник — один из наших работников.

Миссис Беннетт пообещала это сделать, и служащий ушел. Вскоре он переоделся в обычный костюм, побродил по улицам Лондона, подавил внезапное желание повидать Фэнни под любым предлогом и в конце концов отправился в кино на один из худших голливудских фильмов, которые, если верить слухам, покупают за четверть миллиона фунтов. Половину сеанса он проспал, а потом настало время ехать в Поплар.

Беннетт был дома, состояние его выдавало тревогу и недоумение.

— Что все это значит? — воскликнул он. — Что плохого в моих деньгах?

— Надеюсь, ничего, — ответил служащий. — Просто мы хотим удостовериться, что все в порядке. Знаете, сколько денег должно находиться в пакете?

— Двадцать пять фунтов.

— Так было всегда?

— Да.

— А по времени?

— Пакет приносят первого числа каждого месяца. Поступи он ко мне с запозданием, были бы неприятности.

— Вы получаете их давно?

— Более двух лет.

— Сумма всякий раз одна и та же?

— Началось с десяти фунтов, потом сумма повысилась…

— И может повыситься снова? Беннетт задумчиво вскрыл конверт и бросил на стол. Он был адресован мистеру Чарльзу Беннетту. Буквы высокие, наклонные. Почерк озадачил бы любых экспертов. Я вспомнил, что Рэнделл занимался подделкой документов.

— Сумма может повыситься? — повторил я свой вопрос.

— В зависимости от обстоятельств, — произнес Беннетт, старательно пересчитывая тонкую пачку фунтовых купюр.

— От мистера Рэнделла?

Он был так потрясен, что утратил дар речи. Он крепко сжал купюры и перестал считать. Наконец Беннетт поднял голову.

— Какого черта…

— Спокойно, — произнес я. — Всем известно, что мистер Рэнделл ежемесячно посылает вам деньги за молчание с тех пор, как вы обнаружили, что он работает у мистера Керби. Он опасается, что его планы могут провалиться, если старик узнает, что Рэнделл недавно освободился из кингстонской тюрьмы. Это ваше частное соглашение с мистером Рэнделлом. Если он думает, что ваше молчание стоит двадцати пяти фунтов в месяц, это его дело. Если сумеете убедить его, что оно стоит больше, это дело ваше.

— Я знаю, кто вы! — крикнул Беннетт. — Ищете мистера Рэнделла?

Его поведение стало угрожающим.

— Я не хитрил, — сказал я, — и не нужно искать взглядом хлебный нож, ведь убийц вешают. И никто не усомнится, что убийца вы, потому что едва не прикончили другого человека несколько лет назад. Шантаж — плохое занятие. Люди не сочувствуют шантажистам.

— Вы называете меня шантажистом?

— Я приехал не для обмена комплиментами.

— Тогда за каким чертом вы явились?

— Выяснить, где находится мистер Рэнделл.

— Не знаю, — угрюмо буркнул Беннетт.

Я покачал головой.

— Мистер Беннетт, так где же мистер Рэнделл?

— Почему бы вам не обратиться в полицию?

— Спасибо за совет, — усмехнулся я. — Только удивляюсь, что он исходит от вас.

— Полицейские меня не тронут! — крикнул он.

— Не представляю, как вы сможете остаться в стороне. Они обязательно придут к вам за информацией.

— Говорю вам, я не знаю, где Рэнделл.

— Он ускользнул от вас?

— Нет… — Беннетт замолчал и закусил губу.

— Хотите убедить меня в том, что вы дурак? Если бы вы не знали, где он, то не могли бы рассчитывать на ежемесячные дивиденды. Я не жду, что Рэнделл станет писать свой адрес на полоске бумаги, которой обернуты деньги, и от штемпеля на конверте проку мало — из юго-западного округа ежедневно отправляются тысячи заказных писем, — но вам известно, где его можно найти, если не получите денег вовремя.

— Я не знаю, где он живет. И не вижусь с ним…

— Думаю, он не хотел бы этого, — заметил я. — Но адрес у вас есть.

Нехотя Беннетт дал мне адрес Рэнделла: Финчли, Силвер-сквер. Наконец-то, подумал я, мы немного продвинулись вперед. Я плохо знал этот район: маленькие, жалкие лавки и конторские здания, небольшие, уютные загородные дома с портиками, плюшевыми шторами и статуями на крохотных передних газонах.

Было шесть часов, и я решил поехать в Финчли, пока Беннетт не успел предупредить никого, что я направляюсь туда.

В тот вечер я двинулся на Силвер-сквер, но все-таки не поднялся в контору Рэнделла, хотя это было бы просто. Я ужинал у Крука и объяснил причину своего внезапного ухода, стараясь представить осторожность единственной разумной линией поведения. Крук удивленно посмотрел на меня.

— Признавайся, Кертис, — сказал он, — ты уехал оттуда, не пытаясь увидеть этого человека потому, что опасался за собственную шкуру?

— Толку Фэнни от меня мертвого было бы мало, — заметил я.

Крук усмехнулся и предложил мне сигару.

— Какой ты способный. Мог бы овладеть многими профессиями — дипломата, политика, писателя… и из тебя получился бы превосходный журналист.

— Что ты имеешь в виду?

— Что на твоем месте я бы тоже остался в рыбной закусочной. Когда ты начал рассказ, я ждал чего-то необычного. Но ты переубедил меня. Переубеждать — основное мастерство журналиста. — Он хлопнул меня по плечу.

Вот история, которую я рассказал Круку.

От Беннетта я поехал в Финчли и легко нашел Силвер-сквер. Контора Рэнделла располагалась в одном из унылых кварталов, как я и предполагал. Несколько мрачных, напоминающих крольчатник комнатушек сдавались под конторы, в цокольном этаже находился общий туалет, где странного вида женщины мыли чашки и вытирали грязные подносы. Я понял, что для поиска конторы Рэнделла никаких тонкостей не потребуется, поскольку едва ли не первым, что увидел, была блестящая металлическая табличка:

— Существовала вероятность, — сказал я Круку, — что это занятие подлинное. Рэнделла бы оно вполне устраивало. Этот человек прирожденный плут и шантажист. Если бы ему удалось разузнать несколько семейных тайн, он бы не знал нужды до конца своих дней.

— Такому человеку мало просто не знать нужды, — заметил Крук.

— Да, но и это кое-что. Кроме того, он входит в частные дома, устанавливает своеобразную близость с клиентами. Я подумал, что скорее всего это действующее предприятие.

— Но не поднялся, чтобы выяснить?

— Нет. Хотел, но сообразил, что веду себя безрассудно. Подобное поведение раздражает меня в детективных фильмах и книгах, где необузданный герой бросается в туман по звонку героини, не подумав проверить его подлинность. Я спешно приехал из Поплара на Силвер-сквер, не поставив никого в известность о своих планах. Я был безоружен. Мне казалось вполне вероятным, что у Рэнделла в конторе есть револьвер и он поджидает меня.

— Верный Беннетт позвонил ему, как только ты ушел?

— Вот именно. И такой хитроумный преступник наверняка имел бы какое-то убедительное объяснение для полиции, если бы застрелил человека, вставшего у него на пути.

— И что ты сделал? Ушел, даже не выяснив, напал ли на верный след?

— Нет, кое-что я выяснил. Знаешь, как построены эти конторы? Ряд маленьких лавочек, три этажа над ними конторы, иногда на верхнем этаже частные квартиры. Почти весь первый этаж занят лавочками. Я зашел в писчебумажную, спросил ненужных мне открыток и нужных чернил. Продавщиц канцтоваров разговорить нелегко — в этом отношении лучше всего продавцы в табачных лавках, — но я сумел разговорить ее. Я попросил черных чернил, а у нее были только синие. Я заправил ими авторучку, немного почеркал в маленьком блокноте, выразил недовольство цветом чернил. Она заметила, что местные жители предпочитают синие. Разговор перешел на людей, и вскоре я упомянул Рэнделла. Он снял там комнату совсем недавно. Женщина не знает его, даже в лицо. Я спросил адрес домовладельцев, мол, хочу снять контору в этом районе. К счастью, домовладельцы жили близко, и я отправился к ним. Они лишь подтвердили то, что сказала мне та женщина. Рэнделл снял комнату неделю назад. Я поинтересовался, на каких условиях снимают комнаты, и они ответили, что в основном помесячно. Я спросил, есть ли там еще какой-то Рэнделл, они ответили, что нет и никогда не было. Я попросил их просмотреть книги, это доказало, что он не пользовался своей фамилией во время смерти Керби и впоследствии, когда были разосланы сообщения об организации акционерных обществ.

— В общем, — добавил я, — думаю, я поступил правильно, что не пошел к нему один и без оружия. Напротив газетного киоска располагалась рыбная закусочная, я заказал там еду. Мне было видно окно конторы Рэнделла. Оно было совершенно темным, это могло означать, что либо его там нет, либо он поджидает меня в темноте. У меня было несколько случаев подобного рода. Существует такой действенный трюк. Ты привязываешь веревку к дверной ручке и оставляешь дверь чуть приоткрытой. Когда появляется любознательный посетитель, он мягко толкает дверь, видит, что в комнате темно, распахивает дверь, медлит на пороге и получает пулю в сердце. Даже если не умирает сразу, то оказывается в очень неприятном положении и, разумеется, не может спорить с каким-нибудь внушающим доверие Рэнделлом в присутствии полицейского. У хозяина на руках почти все козыри. Ему достаточно сказать, что он подвергался угрозе, и достать из твоего кармана другой револьвер, который только что туда сунул, чтобы оправдаться. Рэнделл знает все уловки подобной игры.

— Но он был там?

— Да, сидел тихо, как кот у мышиной норки. Я съел две порции рыбы и думал, долго ли еще смогу выносить противный запах жарящегося ската, когда увидел в окне движущийся огонек. Тот был слабым, круглым, луч электрического фонарика двигался осторожно. Потом штора поднялась, и появилась человеческая фигура. Я смог разглядеть лишь клинышек бороды и темный костюм. У меня создалось впечатление, что лицо его закрывает шляпа. Этот человек посмотрел на улицу, оставался он у окна с полминуты. Вскоре штора опустилась снова.

— Он догадался, что ты в рыбной закусочной?

— Не известно. Конечно, у него громадное преимущество передо мной: он знает, как я выгляжу, а я толком не знаю, кто мне нужен. Я не могу останавливать всех рыжебородых в Лондоне.

— Ты видел, как он вышел?

— Нет. Он может находиться там до сих пор.

Крук внимательно посмотрел на меня.

— На тебя это произвело сильное впечатление.

Я почувствовал, что краснею.

— Глупею с годами, — усмехнулся я. — Пять лет назад я был бы разумнее. Но даю слово, до этого случая я считал себя в положении человека, раскладывающего пасьянс. Если бы видел их, как я, то поразился бы поглощенностью этих людей своим занятием. Остальной мир может идти своим путем, петь, плакать, любить, ненавидеть или умирать. Раскладывающему пасьянс это безразлично. Я забыл, что почти каждая игра существует для двух или более игроков; пока я старательно выслеживал Рэнделла, он наблюдал за мной. Хуже всего, что я похож на потерявшего компас человека. Я нахожусь в неопределенности. Много ли я разузнал о его прошлом? О чем догадываюсь? Много ли Фэнни сказала или не сказала нам? Откровенно признаюсь, это дело меня пугает. Увидев в дверном проеме того дома полицейского, я едва не поднялся и не пошел к нему просить защиты.

На лице невозмутимого Крука появилось встревоженное выражение.

— Ты не сделал этой чудовищной глупости? — воскликнул он.

— Нет. Я знаю лондонскую полицию. Дела нужно делать грамотно. Нельзя обвинять человека, потому что подозреваешь его в двух убийствах.

Крук задумчиво произнес:

— Я согласен с тобой. Пока что не будем соваться в эту комнату. Рано или поздно Рэнделл должен открыться. Я склонен предоставить следующий ход ему.

Он хотел вызвать такси, когда я уходил, но я возразил, что мне будет безопаснее в общественном транспорте.

— Для человека, не знающего, следят за ним или нет, — сказал я, — поездка в ночном такси с выключенным светом и стеклянной перегородкой между ним и водителем может быть опасной. Кроме того, за рулем такси может сидеть Рэнделл. Мой жизненный опыт предостерегает меня от поездки в такси.

Я отправился домой в ярко освещенном автобусе. Впервые после возвращения тщательно запер квартиру на все замки и даже достал маленький револьвер, которым давно не пользовался, и положил рядом с подушкой.

И для пущей безопасности не спал всю ночь.

Ход Рэнделла не заставил себя долго ждать. Утром, встав, я обнаружил в почтовом ящике письмо в простом белом конверте. Адрес был написан наклонным почерком, как на заказном пакете. Внутри лежала половинка листа глянцевой писчей бумаги, на которой было написано тем же тонким, неразборчивым почерком:

В сложенной вдвое половинке листа лежал длинный рыжий волос. Штемпель был поставлен в Финчли.

Теперь, как заметил Крук, мне, возможно, осталось жить несколько часов, если я не воспользуюсь советом, содержавшимся в анонимном письме. Человек, совершивший по меньшей мере одно убийство, не остановится перед другим. Убийство похоже на все остальные преступления. Однажды ты успешно совершил его и не видишь причин, мешающих успешно совершать его всякий раз, когда тебе это необходимо.

— И можешь не сомневаться: Рэнделл намерен убрать тебя, — сказал Крук. — Есть риски, на которые идут только дураки.

— И есть риски, на которые должны идти даже разумные люди, — возразил я.

Я чувствовал себя растерянным щенком, брошенным на улице и не знающим, как войти в дом. Испробовал все пути, сулившие хоть какую-то зацепку. Пустил за Беннеттом слежку в надежде, что он встретится с Рэнделлом, но они не встречались; даже отправился в ту комнату на Силвер-сквер, но лишь тщетно подергал дверную ручку: там никого не было. Спросил соседа, когда мистер Рэнделл был у себя. Тот ответил, что не знает. Сосед ни разу не видел этого человека. Я снова отправился к агентам по сдаче недвижимости, спросил фамилию последнего человека, снимавшего ту комнату. Агент ответил — Рассел. Я поинтересовался, как этот Рассел выглядел. Агент припомнил, что это белокурый моложавый человек. Я отверг мысль, что Рэнделл после смерти Керби снимал ту комнату, называясь разными фамилиями, и вернулся к Круку в унынии, чуть ли не в отчаянии.

— Успокойся, — посоветовал он. — Есть один путь, который, видимо, ты упустил из виду. Вряд ли он даст ответ на наш вопрос, но испытать его стоит.

— Какой же?

— Ты не задавался вопросом, где находятся браслеты?

— Скажу тебе, где их нет. Их нет в руках убийцы.

— Точно так же их нет на дне Темзы. Человек не совершает убийства просто так.

— Тот, у кого браслеты, должен сознавать их ценность, — заявил я.

— Где тут логика? Если хочешь знать мое мнение, я скажу, что тот, у кого они, понятия не имеет об их ценности. А когда шумиха утихнет, убийца выкупит их за скромную цену, за которую скорее всего их заложил. Проверять нужно не коллекционеров, а ломбарды, где пока платишь проценты твои вещи могут лежать спрятанными из месяца в месяц.

— А если тот человек не знает, кто оставил их?

— Вряд ли убийца назвал свою фамилию, но, вероятно, мы сумеем выследить его. Как-никак, он должен оставить какую-то фамилию и адрес — ему нужно платить проценты, — и мы наведем обычные справки.

— Тогда эта история просочится в газеты, — заметил я.

— Ну и что? — удивился Крук. — Большинству людей нравится небольшая бесплатная реклама.

Я от всей души проклял прессу.

— Не бросайся так легко проклятиями, — упрекнул меня Крук. — А если браслеты у коллекционера? Как только станет известно, что они исчезли, этот человек у тебя в руках. Это всего лишь вопрос времени.

— Значит, если они выставлены для обозрения, никто в здравом уме не посмеет их убрать, опасаясь пересудов? А если уберет, то кое-кто сообразит, что к чему.

Крук хлопнул меня по плечу:

— Все правильно.

— Но ведь, когда начнутся поиски, тот, у кого они, объявится?

— Глупости, — язвительно усмехнулся Крук. — Ты что, с луны свалился, мой мальчик? Никогда не встречался с коллекционерами? Не знаешь этих людей? Они же маньяки, совесть у них не такая, как у обычных людей. Они не сделают того, что, судя по фактам, сделал Рубинштейн — подменил подлинные вещи подделкой, — но ухватятся за возможность приобрести антиквариат и не станут задавать вопросов.

— И конечно же, преступник не ожидает, что дело будет раскрыто в ближайшие месяцы.

— Полагаю, под преступлением ты имеешь в виду подмену браслетов, а не убийство?

— Совершенно верно. Видишь ли, это особый вид преступления. Многие люди способны совершить убийство, но, уверяю тебя, не все. Есть такие, что не могли бы отнять жизнь даже в самом сильном гневе. Но убийцы не редкость. Не нужно особых знаний, чтобы выстрелить человеку в голову или добавить синильной кислоты ему в кофе. Когда преодолел начальную трудность раздобыть оружие или яд…

— Ничто из этого не представляет особой трудности, если знаешь ходы и выходы, — усмехнулся Крук. — Оружие можно купить так же легко, как граммофонные пластинки, разве что не в стольких торговых точках. И могу назвать тебе дюжину притонов между моей конторой и Трафальгар-сквер, где можно купить достаточно морфия или кокаина, чтобы отправить на тот свет десяток людей.

— Значит, когда найдем браслеты, мы должны суметь проследить их путь после того, как они покинули Плендерс…

— И когда мы это сделаем, путь вора к виселице станет таким же прямым, как путь праведников в рай. А теперь я примусь за работу.

Как я и предполагал, Крук навел обычные справки в торговле, не давшие нам ничего. Пресса жадно ухватилась за эту историю, поскольку в данное время никакими сенсациями не располагала. В газете я прочитал:

Я почему-то ждал немедленных новостей, но дни шли, и ничего не происходило. Я не мог спать ночами из-за мыслей о Фэнни в камере, не осмеливался навестить ее без свежих новостей и свежей надежды. Надоедал Круку, пока он меня не прогнал. Я вспомнил, как один человек на Борнео сказал мне: «Терпеть медлительность Господа трудно, но терпеть медлительность адвоката невыносимо». О Круке этого сказать было нельзя: он делал все, что мог. Вряд ли существует человек, знающий больше Крука о норах, где прячутся крысы в человеческом облике, то есть доносчики. У него в этом деле было задействовано много людей, в основном бывшие заключенные, которые посещали притоны. В Нью-Йорк и на континент были отправлены каблограммы; были у нас и респектабельные информаторы. Однако первую путеводную нить нашел один из бывших заключенных.

Через десять дней после того, что Крук именовал нашей интенсивной операцией, он позвонил мне и сообщил:

— В шесть часов ко мне явится один малый. Говорит, у него есть новости. Приезжай.

Я приехал. Когда часы пробили шесть, вошел невысокий человек с бледным лицом. Это был немецкий еврей из северного Лондона, пожилой, с залысинами и густыми темными волосами. Его черные, очень глубоко посаженные глаза отрывались от лица Крука лишь для того, чтобы посмотреть на меня. Он ни разу не улыбнулся, стоял как статуя. Но мое внимание привлекли его руки. Они были выразительнее лица. Длинные, тонкие пальцы сжимали поношенную шляпу-котелок. Этот человек мог говорить руками, а лицо его походило на застывшую маску.

Он сообщил, что его фамилия Герман; у него есть небольшая ювелирная лавка и ломбард на Хай-стрит. Десятого января пришел какой-то человек с парой резных нефритовых браслетов, чтобы отдать их в залог. Попросил за оба восемь фунтов.

— Они у вас? — спросил я.

Герман печально посмотрел на меня.

— Нет, сэр. Их у меня забрали.

— Тогда почему вы решили, что это браслеты, которые мы ищем? — удивился Крук.

— В газетах есть фотографии, сэр.

Мы оба застонали.

— Вы хоть представляете, сколько торговцев приносили нам браслеты, похожие, по их мнению, на пропавшие?

Герман ответил: «Нет, сэр» — произнес он это так почтительно, что я смутился. Крука вряд ли смутит и Судный день.

— Так вот, — грубо сказал он этому человеку, — их были сотни.

— Я только подумал, что явлюсь в самое время, — виновато произнес посетитель.

Меня осенила новая мысль.

— Вы сказали, браслеты были отданы в залог?

— Да, сэр.

— Помните фамилию того человека?

— Робинсон, сэр.

Разумеется, нельзя было ожидать, что он назовется собственной фамилией.

— Адрес?

— Какой-то отель. Помню, что это был отель, так как подумал, что больше не увижу своих денег. Решил, что эти браслеты никому не нужны.

— Если они те, что мы ищем, то стоят небольшое состояние, — сухо заверил я. — Вы сказали, тот человек просил всего восемь фунтов?

— Да. Восемь. Но разумеется, я не мог дать ему так много.

— Считали, что они дешевые?

Герман положил руки на стол.

— Адресом был отель, — объяснил он. — Мы всегда ссужаем в отели меньше.

— Сколько вы ему дали? — спросил Крук.

— Половину того, что он просил. Я тогда не знал, что браслеты обладают большой ценностью.

— Когда вы догадались?

— Когда пришел полицейский.

Я вздрогнул.

— Полицейский?

— Да. Он сказал, что браслеты краденые.

— Какой он был?

Герман сделал непонятный жест.

— Обыкновенный, — ответил он. — Он сказал: «Поблизости произошло ограбление. Я хочу узнать, нет ли у вас…» — и стал зачитывать список ювелирных украшений. Назвал два нефритовых браслета, и я остановил его. «Тут был человек с рыжей бородой». Полицейский спросил, что еще приносил тот человек, я ответил — ничего. Он потребовал браслеты, заявил, что они очень ценные; поинтересовался, сколько я заплатил за них. Я ответил — четыре фунта. Он сказал: «Я полицейский. Эти браслеты — краденая собственность». Я заметил, что не знал этого. Он был суровым, браслеты забрал и оставил мне четыре фунта. Добавил: «Когда рыжебородый вернется, пусть зайдет в полицию».

— И он вернулся? — осведомился Крук.

— Нет, сэр. Не появлялся. Я ждал и ждал — но, конечно, если браслеты краденые, он не вернется. Вероятно, он уже в тюрьме.

Я покачал головой:

— Нет, к сожалению.

Мы попытались получить описание внешности этого человека, но Герман не мог сказать ничего определенного. Он запомнил лишь рыжую бородку. Оказывать на него нажим не имело смысла, пришлось его отпустить. В местном полицейском участке, разумеется, ничего не знали ни о браслетах, ни о вымышленном ограблении. Как я и предвидел.

Я вернулся, ругая себя последними словами. Это снова была идея Г. К. Честертона. Полицейский разговаривал со мной на площади и получил от меня сообщение, что я собираюсь к Беннетту. Полицейский спустился по лестнице и остановился в дверном проеме конторского дома, где Рэнделл снимал квартиру.

— Значительно мы продвинулись? — обратился я к Круку.

— Нам известен один из его образов, но он не знает этого.

Однако он знал. Когда я вернулся домой, мне сообщили, что меня дожидается какой-то джентльмен. Я забеспокоился. Незнакомые джентльмены начинали представлять угрозу моей безопасности. Я поднялся, открыл дверь и отошел в сторону, чтобы, если навстречу мне вылетит пуля, она нашла более подходящую цель. Но ничего не произошло. По ту сторону двери послышалось какое-то движение, затем прозвучал голос Паркинсона: — Привет! Что так…

— А, это ты, — с облегчением вздохнул я.

— Да. Я уж начал бояться, что он прикончил тебя.

— Он?

— Я принес показать тебе кое-что, — произнес мой гость и сунул руку в карман.

Я сразу же догадался, что он мне покажет: белый конверт с написанным тонкими черными буквами адресом и длинным рыжим волосом внутри. Я замер, глядя на него.

— Но почему волос прислан тебе? — удивился я.

— Очевидно, владельцу не нравится моя деятельность в этой истории с браслетами. Может, это слегка опрометчиво в данных обстоятельствах, раз он уже показал нам свой характер. Но, как ни дорожу жизнью, я не мог отказаться, когда Крук попросил меня…

— Крук попросил тебя? — изумился я.

Паркинсон, казалось, был ошеломлен, даже слегка расстроен.

— Да. Почему нет?

Я взял себя в руки.

— Извини. Действительно, почему нет? От тебя ему гораздо больше пользы, чем от меня. Я просто не понимаю, с какой стати тебе рисковать жизнью…

— Ты получал такой волос?

— Да, черт возьми. Наверное, меня где-то ждет целый сноп таких же. Видимо, этот джентльмен настроен серьезно.

— Похоже, Крук считает, что если мы будем искушать и дальше этого типа, он может выдать себя из одного лишь тщеславия, как Нейл Крим, которому так хотелось показать полицейским, где они оплошали, что сам сунул голову в петлю.

— У тебя в конверте была какая-то записка? — спросил я.

— «Держись подальше от этого, если дорожишь жизнью».

— Нельзя сказать, что этот джентльмен бросает слова на ветер, — заметил я.

— Или что он не предупреждал нас. Нужно передать дело в полицию. По-моему, этот человек опасен.

— Полицейские тоже опасны, — возразил я. — Их слишком много.

Паркинсон вопросительно посмотрел на меня из-под светлых бровей:

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказал. Меня бы вполне устроило, если бы в данном деле было бы меньше хотя бы одним полицейским.

Он кивнул:

— Ты прав. В общем, мы опоздали. Нам противостоит враг, знающий основной закон ведения войны: «Атакуй первым».

— Как это понять?

— Если я не ошибаюсь, то мы уже под наблюдением полиции. Во всяком случае, я.

Я вздрогнул.

— Как он выглядит?

— Обыкновенный полицейский. Конечно, может, это галлюцинация, но когда я вышел из телефонной будки после звонка тебе, какой-то полицейский наблюдал за мной. Когда я спускался в метро, он шел следом. Когда переходил улицу, видел его или очень похожего, слонявшегося на противоположной стороне дороги. А когда выглянул из твоего окна, какой-то констебль небрежно прохаживался мимо.

Вспыхнув от гнева, я бросился к окну. Моя комната находилась в цокольном этаже в задней стороне дома, окно выходило в темный двор, где на фоне вечернего неба чернели густые кусты. Я взялся за раму, но едва поднял ее, как услышал крик, в котором не узнал голоса Паркинсона, и тут же повернулся. Возможно, этот поворот спас мне жизнь. Раздался приглушенный звук, и я ощутил удар, а не боль. Услышал крик ужаса, который издал Паркинсон, ощутил, как его рука сжала мне плечо, а потом на минуту потерял сознание. Когда очнулся, Паркинсон зажимал мне платком рану, из которой шла кровь слишком обильно, на мой взгляд и, как оказалось потом, на взгляд домовладельца.

— Ты чудом остался в живых, — прошептал бледный как полотно Паркинсон. — Пуля могла угодить в сердце. — Он шагнул к телефону. — Ну, что скажешь о полиции? — продолжил он, повесив трубку.

— Я убежден, что полицейских вокруг нас больше, чем нам нужно, — сурово ответил я. — Кстати, что с ним?

Паркинсон приблизился к окну.

— Господи, я и думать о нем забыл. Ну конечно, он скрылся. Наверное, думает, что убил тебя. Очевидно, он охотится за тобой. Я какое-то время стоял у окна, и он не пытался в меня стрелять, разве что, — вежливо добавил Паркинсон, — оставил меня на потом. Я ведь могу узнать его, пользуюсь твоим доверием, так что, вероятно, он сочтет нужным убрать и меня.

— Он не пытался убить нас обоих, — заметил я.

— Он подождет, выяснит, убил ли тебя. Нет смысла впустую тратить патроны. Это наш рыжий друг в полицейском мундире?

Я лишь пожал плечами.

— Дело осложняется, потому что у этого человека не было бороды. Значит, обычно он чисто выбрит. Жаль. В Лондоне таких полно.

Мы сочувственно улыбнулись друг другу, и тут появился врач. Держался он небрежно, ободряюще.

— Кость не задета, — сообщил он. — Как это случилось? — И пристально поглядел на нас обоих.

— Я возился с револьвером, не зная, что он заряжен, — произнес я.

Врач положил руку мне на здоровое плечо.

— Примите совет опытного человека относительно лжи, — сказал он. — Не совершайте ошибки, считая собеседника глупым. Вы не могли нанести себе такую рану.

— Кертис пытается спасти мою репутацию, — объяснил Паркинсон. — Револьвер его, но возился с ним я. Мы оба не знали, что он заряжен.

— Сумасшедший дом самое место для таких, как вы, — пробурчал врач. — Я знал человека, которого судили за непредумышленное убийство из-за похожего дурачества.

Он собрал свои вещи, велел мне лечь в постель, сказал, что зайдет утром, и ушел.

— Можешь подождать несколько минут? — спросил Паркинсон. — Хочу убедиться, что тот человек исчез.

Вернулся он минуты через две.

— Никаких следов. Я разговаривал с настоящим полицейским. Он здесь уже долго, и сменят его через несколько часов. Этот прятавшийся тип такой же фальшивый, как браслеты, которые получил Британский музей. Давай посмотрим на пулю.

Она прошла через мое плечо и угодила в край мраморной облицовки камина, отчего сильно сплющилась. Это была обычная пуля тридцать второго калибра.

— Не представляю, сколько таких пистолетов в Лондоне, — заметил я. У меня у самого был такой. — Достаточно лишь читать газеты, чтобы понять, сколько людей владеет оружием, явно не для того, чтобы бить пулями мух.

— Иногда для того, чтобы убирать своих врагов. Что ж, если не хочешь участия полиции…

— Как могу я хотеть этого? — воскликнул я. — Они думают: «Перед нами загадка убийства. Мы разрешили ее. Если эти дилетанты попытаются расстроить наше дело, то они заслуживают смерти».

Паркинсон засмеялся:

— Хочешь действовать самостоятельно? Как знаешь, но я надеюсь, что Крук тебя образумит. Лично я категорически против того, чтобы этим преступникам позволяли разгуливать по улицам. Нет, это не альтруизм, а эгоистичный интерес. В конце концов, возможно, я намечен очередной мишенью.

— Убийца скоро потеряет осторожность. Проблема большинства преступников в том, что они считают себя умными.

— Если хочешь утешить себя тем, что моя смерть будет средством отправить негодяя под суд, позволь мне снова напомнить, что я не альтруист. Я был бы гораздо счастливее в открытом море.

— А я нет, черт возьми! Он сам себя выдаст. Тот факт, что он начал раздавать свои сувениры, свидетельствует о многом. Он начинает паниковать и хочет отпугнуть нас.

Паркинсон усмехнулся.

— Проявляешь рвение? — спросил он, и я нехотя признался, что да.

— Конец этого дела близок, я уверен в этом, — добавил я. — Да, можешь сказать, что я проявляю рвение.

— То есть не только хочешь видеть Фэнни на свободе, но и стать ее освободителем?

— Да! — воскликнул я. — Ты знаешь не хуже меня, что она будет обо мне невысокого мнения, если я сдамся.

— Ты прав, — кивнул Паркинсон. — Но прислушайся к моему совету: не выходи на улицу после наступления темноты. В следующий раз получишь пулю в голову или нож под лопатку. Человек, которого ждет петля, не будет испытывать угрызений совести из-за еще одного трупа. Я поговорю с полицейским, с настоящим, — добавил он, подходя к двери. — Скажу, что мы несколько минут назад слышали у окна подозрительные звуки — наверное, на том стволе был глушитель, иначе шума было бы гораздо больше, — и попрошу поддержки. Утром позвоню, проверю, жив ли ты.

Четыре дня я был hors de combat [7]. Отчаянно раздражался из-за того, что нахожусь не у дел, и врач угрожал мне двумя неделями изоляции. Даже завел речь о частной лечебнице, но я попросил его уйти. Подолгу разговаривал по телефону с Круком, его помощники продолжали заниматься делом, и под вечер четвертого дня появились новости. Крук сам приехал ко мне, чтобы сообщить их.

— Хочу показать тебе кое-что, — сказал он. — Ты видел их раньше? — И бросил мне на постель исчезнувшие китайские браслеты.

Сначала я не поверил своим глазам: подумал, что это первоклассная подделка, но это было не так. Вскоре мы узнали мнение Тестера, он пригласил нескольких экспертов, и все они согласились, что браслеты подлинные.

— Откуда они взялись? — воскликнул я.

— Их принесла женщина по фамилии Харпер. Объяснила, что купила их в лавке китайских товаров возле Бонд-стрит. Я знаю эту лавку. То есть, — он усмехнулся и ткнул пальцами в постель, — знает кое-кто из моих помощников. Много художественных поделок, изредка первоклассные вещи вроде этих.

Крук любовно погладил браслеты. Но не потому, что они для него что-либо значили как произведение искусства, просто он видел в них средство для успешного, может быть, сенсационного завершения расследования.

— Когда она купила их? — спросил я.

— Месяц назад. Разумеется, женщина понятия не имела об их истинной ценности. Красивые нефритовые браслеты, прекрасно подходящие к вечернему платью, которое она только что приобрела.

— А кому принадлежит лавка?

— Одной паре с утонченными замыслами. Иногда это столовая, порой художественный салон — но обычно одно из тех бестолковых предприятий, где бухгалтерские книги вечно не в порядке и убытки следуют за убытками.

— Откуда эта пара взяла их?

— Явился какой-то человек, сказал, что только что вернулся из Китая, предложил им слоников из кости, браслеты и ожерелья, вышитые скатерти. В общем, базарный хлам, и среди него браслеты. Они, заявил этот человек, самые ценные в его коллекции. Молодые люди сказали мне — браслеты так им понравились, что они дали за них сорок фунтов. Когда они сообщили это мне, рты у них раскрылись, как пивные кружки. Сорок фунтов! Господи!

Он запрокинул голову и презрительно захохотал.

— Надо же, — произнес я, надеясь выразить тоном, что до начала этого дела он сам счел бы сорок фунтов за эти браслеты непомерной ценой. — Как, должно быть, Рэнделл ненавидит нас. Сорок фунтов!

— Свою жизнь я ценю дороже.

Крук покачал браслеты на своей огромной ладони и свистнул.

— Почему они сразу же не пришли к нам? — спросил я. — Эта парочка, владеющая лавкой китайских товаров? Или они настолько утонченные, что не читают газет?

— Ограниченные люди. — Крук беспечно махнул рукой. — Им было невдомек, владельцами чего они стали. Какой-нибудь покупатель увидел браслеты и сказал: «А это не те самые, которые ищут по всей стране?» Тут они переглянулись и подумали, что, может, да.

— Ты получил описание внешности человека, который представился вернувшимся из Китая?

— Довольно высокий, с черными усами и забинтованным безымянным пальцем на правой руке. Мало данных. А в чем дело?

Я сел; рана заживала хорошо, да и в ту минуту мне было не до таких мелочей.

— Черные усы? Любопытно, — произнес я.

— Если это все, чем ты располагаешь, — насмешливо сказал Крук. — Черные усы стоят дешево. Их можно купить за четыре с половиной пенса.

— Вот-вот. Больше ничто не привлекло твоего внимания? Тогда слушай. У этого человека был забинтован безымянный палец правой руки. Человек, купивший браслеты на Рочестер-роу, не снимал с правой руки перчатку. Почему? Чтобы скрыть какой-то изъян. И что? У кого нет верхней фаланги на этом пальце среди тех, кто может быть причастен к убийству? Что скажешь о коллекционерах, которых ты упоминал несколько дней назад, о людях без совести?

Крук с трудом распрямился и проговорил:

— Грэм?

— Кто же еще? Когда я мысленно перебирал находившихся в доме, то остановился на нем. Он ужасно боялся, что его обвинят в преступлении. Виновный уверен, что его подозревает весь мир. И он так старательно дистанцировался от Фэнни.

— Подожди! — воскликнул Крук. — Какая же роль у твоей Фэнни? Она сообщница Грэма? Добровольная или нет?

Я уставился на него, открыв рот.

— Невольная, — сказал я через минуту.

— Почему Рубинштейн пригласил этого человека?

— Объяснил, что Грэм напросился.

— Из-за Фэнни?

— Я… не знаю. Нет, вряд ли.

— Грэма легко заподозрить, если держаться версии, что преступление совершили два человека. Он мучительно завидовал Рубинштейну — безумно завидовал. Грэм знал о браслетах?

— Помню, когда я впервые увидел его, он сказал Рубинштейну что-то ехидное по поводу каких-то браслетов — не знаю, имелась ли в виду эта пара.

— То есть о них знали и он, и Фэнни. Знали, где находятся оригиналы.

— Вряд ли Фэнни знала. Она не говорила этого.

— Думаешь, она сказала бы? — усмехнулся Крук.

— Я отказываюсь верить, что она причастна, — заявил я.

— Тогда давай сосредоточимся на Грэме, подумаем, какое дело можно против него создать. Он находился в том доме, мучительно завидовал, напросился на приезд, хотя не считал себя желанным гостем. Грэм соответствует описанию, которое дал торговец с Рочестер-роу покупателю поддельных браслетов. Он помешан на деньгах… Что Грэм делал в тот вечер?

— До ужина? По-моему, пошел писать письма. Он отправил несколько писем. В бридж не играл. Но не могу поручиться за него, потому что меня там не было.

— И потом Грэм очень нервничал. Вероятно, это и есть объяснение. Он был единственным, кто мог знать о Рэнделле и воспользоваться этим. Но все это лишь предположения, а никаких доказательств у нас нет.

— Предоставь это мне, — произнес я. — Я добьюсь признания от Грэма, даже если придется приставить к его голове дуло пистолета.

Позднее Крук вспомнил об этом непродуманном заявлении. Менее, чем через сутки, когда по Лондону прошел слух, что кто-то, предположительно сам Грэм, приставил дуло пистолета к его голове и вышиб мозги на полированный стол и на дешевый, грязный эксминстерский ковер на полу. Я обнаружил труп и поднял тревогу. Дело было так. Я провел бессонную ночь, строя планы, размышлял, как заманить в западню этого человека. Это было в десять двадцать, а Грэм просил меня приехать в одиннадцать. На всякий случай я позвонил ему за десять минут до назначенного часа и сказал, куда еду.

— Это ловушка, — сразу же сказал Крук. — Если он приглашает тебя, значит, почуял опасность. Он уже покушался на твою жизнь, но неудачно. Он в таком отчаянии, что попытается снова. Ехать — это самоубийство.

— Но как вызволить Фэнни из тюремной камеры? Крук, я должен ехать. Я уже говорил тебе, что нужно рисковать.

— Тогда возьми с собой двух человек…

— Не могу. Моя единственная надежда — запутать Грэма, заставить его признаться, вытянуть из него правду. Я засыплю его вопросами…

Крук вздохнул:

— Ты что, спятил? Забыл, что он уже стрелял в тебя и выстрелит снова?

— С целью самозащиты?

— Он объяснит это так.

— Ты расскажешь, что я звонил тебе и сообщил о его приглашении.

— Ты подходишь на многие роли, безмозглого идиота в том числе, — усмехнулся Крук, — но ты не юрист. Неужели не понимаешь, что я твой адвокат, адвокат Фэнни? А для чего нужен адвокат, кроме того, чтобы фабриковать доказательства, лгать, воровать и при необходимости совершить убийство в интересах своего клиента?

— Грэм не станет стрелять сразу же, — возразил я. — Он захочет узнать, о чем я догадываюсь, что доказал, сколько еще людей участвует в расследовании. Сейчас я для него основной источник информации. Грэм постарается вытянуть у меня все сведения, а затем нашпигует свинцом. Я знаю подобный тип людей.

— И ты намереваешься ехать туда, чтобы стать мишенью для пуль?

— Нет, тут на сцену выходишь ты. Дай мне четверть часа, а потом входи. Я позабочусь, чтобы дверь осталась незапертой. Это дешевый особняк, вывести замок из строя будет нетрудно. У меня есть опыт. Я постараюсь выманить у Грэма признание. Когда услышу тебя — или когда стрелки часов покажут четверть двенадцатого, я заставлю его повторить признание, и ты будешь свидетелем.

— Совсем как в дрянном фильме. Ты спятил, Кертис. Надеюсь, у тебя хватит денег, чтобы оплатить расходы. Они уже на двести пятьдесят процентов выше обычных. Из-за нервного напряжения, в которое ты привел меня. Я привык делать все возможное для обвиняемых в убийстве, но не ожидаю, что защита моего клиента пополнит список преступлений. Господи, приятель, неужели тебе кажется, что пролито мало крови?

Это было нечестно. Поскольку в нашем деле были три трупа и попытка убийства, количество пролитой крови было весьма умеренным. Однако в ближайшем будущем ему предстояло увеличиться.

Когда часы пробили одиннадцать, я вошел в лифт в «Рейвенсвуд меншнс» вместе с женщиной в пальто с меховым воротником и поднялся на четвертый этаж. Дверь квартиры Грэма была на запоре, и на звонок никто не отвечал. Крук сказал бы, что это очередная ловушка, и я принял обычную предосторожность. Распахнул дверь и спрятался за стену, но ничего не последовало. Я вошел. Грэм находился там, но приветствовать меня не мог. Он сидел, привалившись к столу грудью, безжизненный, как камень, только не такой холодный. В комнате было жарко.

На мой первый телефонный звонок ответил не полицейский, а какая-то женщина. Она спросила:

— Вам нужна миссис Солтер?

— Нет, черт возьми! — отчаянно закричал я. — Я звоню из «Рейвенсвуд меншнс». Застрелился человек. Мне нужна полиция.

Едва я объяснил полицейским, в чем дело, как на лестничную площадку поднялся Крук. Он распахнул дверь, встал на пороге и воскликнул:

— Вот те на! Господи, Кертис, что это…

— Не видишь, что ли? — воскликнул я, швырнув трубку. Я не испытывал и не изображал ни малейшего почтения к мертвому, которое считается обычным в подобных случаях.

— Вижу кровь, — угрюмо произнес Крук.

— Что ж, ты хотел этого, так ведь? Снова пролита кровь. Неужели ты не удовлетворен даже теперь? — Нервы у меня были на пределе. — Господи, когда же прибудет полиция?

— Что произошло? — спросил Крук.

— Не знаю. Там на столе есть письма. Я ничего не трогал. Коротая в бесконечных путешествиях время с детективными романами, я узнал, что разумный человек оставляет все в идеальном порядке для полиции.

Крук содрогнулся.

— В идеальном порядке? Ну и выражения ты выбираешь.

Он стоял, глядя с какой-то потрясенной жадностью на эту рухнувшую, обезображенную тушу, у которой было снесено полголовы. Капли крови были даже на одном из конвертов, у локтя мертвого лежала авторучка.

— Эй! — окликнул меня Крук. — Одно из писем адресовано тебе.

— Видимо, так проявилось его эстетическое чувство.

— То есть он знал, что обречен, и решил избавить государство от расходов и неприятностей вешать его. Не знаю, будут ли довольны полицейские. Они любят брать преступников живыми.

Крук положил ладонь на плечо мертвеца.

— Еще теплый, — произнес он. — Когда ты приехал?

— В одиннадцать. Грэм назначил это время.

— Слышал что-нибудь?

— Нет. Но если он воспользовался тем оружием, из которого хотел застрелить меня, то оно было с глушителем. Я мог что-то услышать, только находясь у самой двери.

— Государство сбережет два мешка негашеной извести, — заметил Крук. — А вот и они.

Наконец появились сержант Флетчер и коренастый крепыш с выбритым до синевы подбородком по фамилии Брайс, полицейский врач. Флетчер посмотрел на Грэма, потом на меня, затем на Крука. Брайс глядел только на труп.

— Что у вас тут произошло? — обратился Флетчер к Круку.

Тот указал на меня:

— Сержант, это мистер Кертис. Он обнаружил труп и позвонил вам.

Флетчер задал обычные вопросы о времени прихода, цели свидания, моем отношении к покойному, возможной причине самоубийства.

— Он оставил письма, сержант, — произнес Крук.

Флетчер посмотрел на него с подозрением.

— Я адвокат мистера Кертиса, — пояснил Крук.

— Ему потребовался адвокат для этой встречи?

— Я подозревал, что нам придется иметь дело с трупом — но не с этим.

— С трупом мистера Кертиса?

— Совершенно верно.

— Тогда почему…

— Думаю, вам помогут эти письма, — сказал Крук. Он был из тех людей, кого не запугать никаким сержантам полиции.

Потребовалось соблюсти несколько формальностей, но вскоре мне разрешили вскрыть мое письмо. Это был весьма объемный документ, настолько мелодраматичный, насколько читатели воскресных газет могли бы надеяться. Другое письмо, адресованное коронеру, было факсимильной копией моего — оба письма отпечатали на пишущей машинке.

Вот что содержалось в документе, который был вложен в конверт:

«Что ж, мистер Кертис, значит, последний козырь у вас на руках, и надеюсь, вы довольны. Даже теперь я не понимаю, как вы вышли на мой след. Я думал, что обезопасил себя; вероятно, судьба сыграла со мной злую шутку. Но я дошел до последней черты. Жизнь моя близится к концу, и я предпочитаю сам шагнуть в небытие. Но перед этим должен сделать два заявления. Первое — Фэнни невиновна; она ничего не могла поделать; она не была убийцей, и это письмо должно послужить ее немедленному освобождению. Что она будет освобождена для вас — мысль горькая, но, во всяком случае, меня уже не будет здесь, чтобы волноваться об этом. Второе — Рубинштейн с моральной точки зрения сам повинен в своей смерти. Если кто и напрашивался, чтобы его убили, то это он. Он был надменным, богатым, а подобные грехи никому не прощаются. Объясню, что имею в виду. Я знаю, что Рубинштейн думал обо мне; знаю шутки, которые он отпускал по моему адресу — посредник, спекулянт, человек, боящийся рисков, человек, бог которого золото, человек, достойный осмеяния, глумления, издевки. Он обладал умом и даже в какой-то мере чувствительностью — в том, что касалось его работы, — но был лишен мудрости. Только глупец делает врагов из таких людей, как я. Думаю, он говорил вам, что я люблю те же вещи, что и он, что он тратит свое состояние на покупку этих вещей, а меня больше интересуют деньги. Рубинштейн сделал из меня притчу во языцех. Такое трудно простить. Но он повинен в еще худшем. Рубинштейн покупал за деньги, которые якобы презирал, те вещи, на поиски и спасение которых я тратил жизнь. Купив, прятал их под замок, называл своими, не допускал к ним остальных. Они мои, говорил он. Глупец! Красота не покупается. Человек может получить привилегию хранить ее у себя, дорожить ею, но кем он был, этот маленький серый человек, чтобы владеть сокровищами былых веков? Думаю, он был помешанным, ценности многих сводили с ума. Важничал. Последний халат, который купил Рубинштейн, нашел я, но завладел им он. Я сказал, что хочу видеть его в подобающем месте, в галерее Рубинштейна, и мне пришлось просить о приглашении. Это привело меня в ярость. Я думал, что за это нужно как-то отомстить. Но не убийством. Ни в коем случае. Какая польза мне в его смерти? Но он мнил себя чуть ли не Богом, а когда человек доходит до этой черты, он становится сумасшедшим. Рубинштейн и меня сводил с ума. Я хотел отомстить за себя. Строил планы мести. А потом увидел свой шанс. Когда нашел эти браслеты на Рочестер-роу. Рубинштейн всегда был чрезмерно уверен в себе, убежден, что не оплошает. Я купил эти браслеты и привез в Плендерс. Знал, что оригиналы там, и думал, что буду ждать, когда представится возможность, подменю их теми, что я купил, и Рубин-штейн, этот гордец, будет хранить среди своих сокровищ подделку. Я не собирался говорить ему, и он ни за что бы не догадался. Только эксперт, внимательно рассматривая их, понял бы, что они не подлинные, а когда вещь принадлежит тебе, ты не уделяешь ей особого внимания. Он бы разглядывал их, но как любитель, как владелец, не как эксперт. А я — я хранил бы подлинные браслеты, иногда доставал бы их, смотрел и радовался, что наконец свел с ним счеты.

Я не хотел их продавать. Люди могут не поверить, но это правда. Денег у меня было достаточно, и я не продал бы эти сокровища ни за какие деньги. Всякий раз, беря их в руки, я видел бы в них доказательство падения Рубинштейна, его глупости — он, наивный, с подделками в своей коллекции мнит себя непревзойденным. О, это казалось мне замечательной шуткой, до того замечательной, что я не боялся возможных последствий. У меня не было времени думать о последствиях.

Я тщательно все спланировал. Наклоняясь над драгоценностями, я разглядывал замки застекленных ящиков. Я подошел к Рубинштейну и спросил: «Можно посмотреть то-то и то-то?», и он дал мне ключи. «Потом запри ящики, — сказал он. — Эти вещи бесценны». Богач, еврей, торговец, считающий, что за его паршивые деньги можно купить вечную жизнь. Я открыл ящик, но совершить подмену не сумел, было слишком опасно, вокруг находились люди. К тому же Рубинштейн мог наблюдать. Но когда я снова повернул ключ, замок не заперся. Я позаботился об этом. Потом подошел к окну. Тем утром я выходил в сад; видел окна и веранду под окнами. Спросил Паркинсона, не опасно ли это, он рассмеялся и ответил: «Скажите это Рубинштейну. Любому человеку небезопасно говорить ему, что он плохо заботится о своей галерее. Окна заперты изнутри. Замки, по-моему, надежно защищены от взлома». Я тоже засмеялся.

Во второй половине дня в галерее я открыл замок одного из окон. Рубинштейн, это высокомерное ничтожество, показывал нам, как они действуют после того, как вы, дорогой мистер Кертис, сопроводили нашу хозяйку вниз. Было совсем просто, когда он отвернулся, незаметно снова открыть замок. Вскоре все мы спустились вниз. Итак, нужное окно отперто, ящик тоже. Фэнни помогла мне ссорой с хозяйкой и тем, что убрала Рубинштейна с моей дороги. Такой удачи я не ожидал. Галерея, как я знал, была заперта. Ключ находился у Рубинштейна. Он должен был вернуться по крайней мере через час. Мне требовалось быть осмотрительным, осторожным. Я сказал, что мне нужно писать письма, и поднялся наверх. Но не к себе в комнату. До того, как присутствующие в доме разойдутся, мне требовалось выполнить свою задачу.

Я спустился вниз по задней лестнице. Никого не встретил. Вышел в незапертую дверь, ведущую в сад. Встал под окном галереи. Ночь была темной, но я видел отблеск света на высоких стеклах. Шторы в бильярдной были задернуты, стук шаров и голоса игроков заглушали звуки. Я совершенно не боялся — мне странно это вспоминать, поскольку после той ночи я постоянно пребывал в страхе. Проникнуть в галерею было легко; я захватил с собой фонарик и светил вниз, чтобы, если кто-нибудь пройдет мимо, не увидел отблеска. Я нашел тот ящик, совершил подмену. Запереть его снова я, конечно, не мог, но знал, что, заметив это, Рубинштейн лишь обругает своих гостей. Он ничего не заподозрит. Он ведь даже не знал о существовании копий этих браслетов. А потом, когда ящик тихо закрылся под моими осторожными пальцами, я услышал то, от чего сердце у меня замерло. Я услышал шаги, но не придал им особого значения. Ключ был только у Рубинштейна, а он ехал по опасной дороге в Кингс-Бенион. Но шаги стихли, послышалось щелканье ключа в замке, дверь распахнулась, и Рубинштейн появился на пороге. Он пристально смотрел — Господи, как он смотрел! Казалось, потом я постоянно находился под его взглядом. Куда ни повернусь, мне видится это лицо — в темноте, в узорах ковров и штор, оно смотрит на меня в поездах, в толпе, поднимается и спускается вместе со мной по лестнице, заглядывает мне в окна. Наверное, даже в могиле оно будет смотреть на меня сквозь холмик.

Рубинштейн смотрел. А я отвечал взглядом. Такое мне даже не приходило в голову. Он произнес: «Я забыл…», но я никогда не узнаю, что он забыл. У меня вырвался какой-то крик. Рубинштейн подошел поближе. Сказал: «Ты вор». Я не мог объясниться. Стоял с его браслетами в кармане, а браслеты с Рочестер-роу лежали в ящике. Кажется, даже в ту минуту я с радостью помнил об этом. Пусть это был час моего унижения, но мое торжество было впереди. «Ты хотел меня обокрасть». Я ответил: «Посмотри на свой ящик. Ничто не тронуто». Рубинштейн повторил: «Ты хотел меня обокрасть». Я ненавидел его, но убивать не собирался. Что проку мне от его смерти? Он сказал: «Это твой конец» — и приблизился на шаг. Тут я испугался. Спросил: «Что у тебя на уме? Что ты собираешься делать?» Он ответил: «Об этом узнает весь Лондон». И опять назвал меня вором. Я сделал попытку объясниться. Заявил, что он надменный, тщеславный, жадный. Рубинштейн не слушал. Стоял, будто статуя; глаза у него горели. Сказал: «Если я не забыл…», и внезапно на него нахлынула ярость. Такая сильная, что он даже пошатнулся. А затем пошел вперед, крикнув, что уничтожит меня. Я ощутил страх и ненависть. Под рукой у меня лежал нож, тот, что стал орудием убийства. Помню, какой холодной была рукоять, когда я схватил его; она скользила в моей потной ладони. Я сказал: «Отойди. Я не вор». А Рубинштейн подходил все ближе. Заявил: «Весь Лондон…» и «Уничтожу»… а потом стал корчиться у моих ног, корчиться с ножом в боку. Я тупо смотрел на него. Я взглянул на свою руку, она была пуста. Я взглянул на Рубинштейна, и нож торчал у него в боку.

Появилась Фэнни. Я понимал, что мне нужно подойти и закрыть дверь — замок защелкивался автоматически; отпереть ее можно было только снаружи. Но я не мог двинуться с места, все смотрел на Рубинштейна. Фэнни молча остановилась в дверном проеме. Потом приблизилась и склонилась над ним. Он хотел ухватиться за нее. Попытался говорить, но на губах лишь выступила кровавая пена. Она пыталась поднять его, но Рубинштейн умер и растянулся у ее ног. Наверное, тогда он оторвал пуговицу с ее пальто, но мы оба об этом не подумали. Она была бледной, но спокойной.

«Ты убил его?» — спросила Фэнни.

«Я не хотел его убийства».

Она увидела открытый ящик.

«Ты хотел обокрасть его?»

«Ничто не тронуто», — ответил я.

«Да, он появился слишком быстро».

«Что мы будем делать?»

«Мы должны кого-нибудь позвать. В жизни можно скрыть многое, но не убийство».

«Я не пойду из-за него на виселицу. Я не хотел его убивать. Это случайность».

«Можешь сказать это судье, — усмехнулась Фэнни и добавила: — Дурак, не мог подождать?»

«Почему Рубинштейн вернулся?»

«Подумал, что оставил окно незапертым. Эта коллекция была его жизнью».

Меня вдруг снова охватил гнев. Будь у меня нож, я мог бы сто раз вонзить его в это неподвижное тело. Я понимал того маньяка, который, стоя в лунном свете, рубил саблей труп своего врага. Я сказал Фэнни: «И его смертью. Ты замешана в этом. Тебе не оправдаться».

«Я здесь ни при чем», — возразила она.

«Кому это известно?»

«Ты не станешь лгать».

«Не стану делать тебя своей сообщницей? Почему бы нет? Мне поверят. Все удивились, что ты уехала так неожиданно».

«У меня была причина, — ответила Фэнни. — Не связанная ни с тобой, ни с Рубинштейном».

«Расскажешь это судье, — усмехнулся я. — Вопрос в том, кому из нас он поверит».

«О чем ты говоришь?»

«Кто знал о браслетах на Рочестер-роу? Фэнни Прайс. Кто сотрудничал со мной несколько лет? Кто бывал здесь раньше, знает расположение дома? Кто хитростью убрал с пути Рубинштейна? Звони, оповести весь мир о том, как провалился наш план. Тебя не повесят, красотка Фэнни. Только упрячут в тюрьму на годы — лет на двадцать. Тебе будет пятьдесят, когда выйдешь на волю. Тогда ты станешь спокойнее. Не будешь сводить мужчин с ума».

Фэнни вызывающе запрокинула голову. Я ни разу не видел ее испуганной. Видел побитой жизнью, оскорбленной и униженной. Знал о ее муже. Однажды он едва не убил ее, но не смог сломить ее дух, хотя сломал ей руку, когда был пьян. Она посмотрела на меня — глаза у нее как у змеи — и сказала: «Оповести весь мир. Я рискну».

«Как хочешь, — сказал я. — Но сначала послушай, что я скажу. А я скажу, что находился у себя в комнате и услышал шаги. Сообразил, как отперли дверь в Китайскую комнату. Меня это не интересовало. Я не двинулся с места. Потом услышал шаги, голоса. Я вошел туда и обнаружил тебя стоящей над Рубинштейном. Понимаешь, красотка Фэнни, чему все поверят? Ты выманила его из дома для своих целей. Когда он должен был выехать, ты убедила его вернуться. Вспомнила, что видела открытое окно. Рубинштейн вернулся, ты следом за ним. Ты была воровкой. Я вошел и увидел тебя».

Я думал, что Фэнни бросит мне вызов даже тут, но она этого не сделала. Она сказала: «Твоя взяла», — и потом мы обсудили сложившуюся ситуацию. Спрятать Рубинштейна в китайский халат предложила Фэнни: «Пройдут дни, может, недели, пока его обнаружат. Сочтут, что он поймал Лал на слове. Искать здесь его не станут». И напомнила, чтобы я стер кровь с ножа. Рана не очень кровоточила. Фэнни пошла к нему в комнату, принесла вату, вытерла лужицу крови на полу. Затем все привели в порядок. Времени у нас было мало, но мы боролись за свои жизни. И снова Фэнни предложила столкнуть машину с обрыва. Сказала: «Это безумно, дурно, но это наш единственный шанс. Не вижу, с какой стати мне умирать из-за того, что Сэмми убит». Она подумала и о следах ног. Затем заперла окно, я вернулся к себе в комнату, а Фэнни спустилась вниз и уехала. В общем, это цепь случайностей, и никто, кроме вас, не узнал бы правды. Говорю — кроме вас, но это не так. Дело в проклятой пуговице, зажатой в руке покойного. Почему никто из нас не заметил ее? Наверное, мы очень нервничали. Из-за этой пуговицы и арестовали Фэнни. Она помалкивала, я знал, что она меня не выдаст. Расскажи она все, кто бы ей поверил? У нее не было против меня никаких улик. Мне достаточно было просто отрицать все, и ни один юрист не посмел бы явиться в суд с обвинением. Я бы признаваться не стал, будьте уверены. Какой смысл страдать обоим? Вы действовали в интересах Фэнни — я знал это, — но считал, что вы не доберетесь до меня. Учтите, я не хотел, чтобы ее повесили. Я делал все, что мог. Знал о ее бесчестном муже. Надеялся, что мы свалим вину на него — во всяком случае, мы могли возбудить достаточно сомнений, чтобы признать Фэнни невиновной. Я не думал, что ее оправдают полностью — этого не могло быть. Но общественность громко восхищалась бы ею, решив, что она защищала мужа. Чувство все еще важнее риторики, и они важнее холодных фактов. Но вы все-таки вышли на мой след. Выдал я себя анонимными предупреждениями, которые посылал вам и Паркинсону, когда он стал вмешиваться. Кто сказал, что стремление к безопасности предотвращает часть убийств? Я собирался уничтожить вас в тот вечер. На мое несчастье с вами находился Паркинсон, он оттащил вас в сторону. Я бы попытался снова, но после того, как браслеты были обнаружены, у меня не оставалось шансов. Вы хотели разоблачить меня? Я надеялся, что вы сосредоточитесь на Рэнделле… Что ж, вы одержали верх, и хотя я ненавижу смерть и боюсь ее, больше всего ненавистно мне ожидание той смерти, на которую вы отправили бы меня».

Внизу Грэм написал тонкими черными буквами: «По крайней мере поставьте мне в заслугу, что я спас для вас Фэнни».

Чтение этого поразительного письма заняло много времени. Я не ощущал ничего, кроме облегчения. До этой минуты я боялся, что дело примет плохой оборот, несмотря на все мои усилия.

— Теперь Фэнни должны освободить! — воскликнул я.

Сержант отрывисто произнес:

— Возможно.

— Возьми себя в руки, приятель, — сказал Крук. — Вот наконец труп, от которого тебе будет какая-то польза.

Вскоре мы расстались: Круку требовалось встретиться с кем-то еще.

— Ты такой же, как все остальные, — с усмешкой произнес он. — Удивляешься, что у меня есть и другие клиенты.

Я отправился домой и стал бродить по комнате. Позвонил Паркинсону, сообщил ему новости.

— Господи! Грэм! — крикнул он. — Вот на кого никак нельзя было подумать. — А потом добавил со смешком: — Хотел бы я посмотреть, как он взбирается по столбу веранды.

Я не мог думать ни о ком, кроме Фэнни. Задавался вопросом, когда ее выпустят. И около шести часов после бесконечно тянувшегося дня позвонил Круку.

— Ее выпустят сегодня вечером? — спросил я.

— Не будь наивным, — ответил тот. — Она совершила преступление.

Я был потрясен. Мне это не приходило в голову.

— Она соучастница в убийстве, — напомнил Крук. — Это ей не сойдет с рук.

— Значит, ее все равно будут судить?

— Да.

— И какой приговор ей вынесут?

— Спроси судью. Честно говоря, я не знаю. Жизнь у нее была не сахар — думаю, она легко отделается.

Я возмущенно сказал:

— В суде сочтут, что она была любовницей Грэма.

— Сомневаюсь, что это ее очень обеспокоит.

Через час Крук позвонил мне.

— Знаешь, — произнес он, — ситуация изменилась. Полагаю, ты не убивал Грэма и не писал письма от его имени?

— Нет, — ответил я. — И Рубинштейна не убивал тоже. А что случилось?

— Я только что встречался с человеком, угощавшим твою красотку Фэнни кофе и бутербродами с колбасой вечером шестого января в десять сорок.

Древние, изображавшие судьбу женщиной, были правы. Она изобретательна, ужасна, насмешлива и совершенно бессовестна. Мы трудились не одну неделю, чтобы избавить Фэнни от страшного обвинения в убийстве. Наконец преуспели в этом, и через несколько часов судьба выкладывает козырь, который прятала все эти недели в рукаве, в лице мелкого круглолицего ничтожества по фамилии Блай. Тот накануне выписался из больницы и впервые осознал значительность собственного существования.

Едва расставшись с Фэнни, Блай ухитрился попасть под грузовик, и «очень жаль, что остался в живых», злобно заметил я. Этот тип был сильно покалечен — он застенчиво объяснял, что разум его был переполнен воспоминаниями о Фэнни, и он забыл, что каждая лондонская улица может представлять собой смертельную угрозу даже в воскресный вечер. Поэтому ринулся под колеса грузовика, и то, что от него осталось, отправили в Вестминстерскую больницу. Там он долгое время не проявлял никакого интереса к жизни и напрочь забыл о Фэнни, но сообщение в вечерней прессе о самоубийстве Грэма пробудило в нем воспоминание. Видимо, Блай позвонил в редакцию газеты, из которой узнал эту новость; в течение нескольких дней он был самым популярным человеком у полицейских и газетчиков. Те предлагали ему интервью и выступления в мюзик-холле, хотя, вероятно, он не мог стоять на одной ноге более пяти секунд. Несчастный случай придал показаниям Блая такую ценность, какой иначе они не могли получить. Полицейские донесения свидетельствовали, что машина сбила его в одиннадцать без одной минуты, то есть за четыре минуты до того, как второй поезд, на котором могла ехать Фэнни, прибыл на вокзал.

Теперь у нас имелись две неоспоримые альтернативы, согласовать которые было невозможно. Если сообщения Блая достоверны, то Фэнни никак не могла сесть на поезд в шесть двадцать восемь, и в таком случае Блай не мог ее угощать. И наоборот, если Блай угощал ее, она не могла быть причастна к смерти Рубинштейна. Грэм был мертв и оставил такое признание, что на Блае лежало бремя доказывания правдивости его показаний.

— И я очень надеюсь, что он сможет доказать, — сказал мне Крук. — Иначе создастся впечатление, что мы подкупили его, чтобы помочь Фэнни.

Но Блай полностью доказал их правдивость. Полицейские работали над его показаниями; он почему-то не особенно нравился им; мне он тоже не нравился, если на то пошло. Это был хвастливый, важничающий, ничтожный тип, преисполненный сознания собственной значимости и совершенно равнодушный к тому, повесят Фэнни или нет. Ему заявили: то, что он помнит название фильма, который смотрел, имя главного персонажа, даже тот факт, что он потом угощал молодую женщину, не доказывает, что он находился в кино именно в это время и женщина, которую он угощал, была Фэнни.

— А что скажете об этом? — протянул Блай и показал серьгу с круглой жемчужиной, вставленной в своеобразный золотой зажим. — В тот вечер, когда эта женщина ушла, я нашел сережку под ее стулом. Обратил внимание, что в ушах у нее серьги с крупными жемчужинами, и хотел догнать ее, спросить: неужели ей эта сережка больше не нужна? Но меня остановил бармен, он желал получить деньги. Когда я оплатил счет, эта женщина скрылась. Я вышел на улицу и увидел ее на противоположном тротуаре. Двинулся к ней, попал под грузовик, вот и все.

Полицейские холодно заметили, что серьги с большими жемчужинами так же обычны, как мухи в июле, но это им не помогло. Такая же сережка была обнаружена среди украшений Фэнни, и она опознала пропавшую, как только увидела. Оправу она описала так скрупулезно, что полицейские смогли лишь возразить, что это не единственная жемчужная сережка в Лондоне. Однако ювелир, оправлявший жемчужины, хорошо их помнил. Оправа была очень необычной, и он сделал особое изменение по просьбе Фэнни, которая жаловалась, что они не очень удобные. Он был готов явиться в суд и дать показания. Полицейские нехотя приняли его версию, что тут же заставило их задуматься над версией Грэма. Если Фэнни не имела никакого отношения к смерти Рубинштейна, с какой стати Грэму лгать? Если у него имелся сообщник, то почему не назвать его? Он определенно дал нам понять, что загадочный Рэнделл не был причастен к убийству. Все, что Грэм писал, не могло повредить ему, он уходил из жизни до того, как это признание стало достоянием общества. Существовал лишь один ответ, не противоречащий фактам, и вскоре его давали все мы.

— Надеюсь, ты доволен, — сказал я Круку. — Наконец-то получил загадочное убийство.

— Убийство не убийство, пока оно не доказано, — возразил он.

Я заметил, что доказательство не заставит себя долго ждать.

Полицейские приходили ко мне снова и снова. Казалось, они винили меня за то, что я не мог сообщить им большего.

— Очень сожалею, — сказал я, — но я не слышал выстрела, не встретил в лифте никого, кроме пожилой женщины, поднимавшейся на шестой этаж, которая подтвердила мои показания.

— И вы не видели никого на лестнице?

— Нет. Но это ничего не доказывает. Если бы я убил человека на четвертом этаже, я бы сразу двинулся вверх, а не вниз. Таким образом, мог бы создать впечатление, что приходил к кому-то на верхнем этаже.

— Ты получаешь отличную практику, — усмехнулся Крук. — В общении с полицейскими, в умении скрывать следы на тот случай, если они станут преследовать тебя.

— Вы уверены, что, когда приехали, в квартире не было никого? — продолжил Флетчер.

— Нет, конечно, — ответил я. — Я никого не видел, но там не одна комната. Есть дверь в спальню, есть открывающаяся в коридор, ведущая к жилищу слуг. Я это знаю, потому что, когда искал квартиру несколько месяцев назад, осматривал одну в этом доме.

Полицейские жадно ухватились за это; исследовали ковер, полированный пол коридора, мебель, засыпали швейцара вопросами о приходивших в дом тем утром, но ничего не добились. Швейцар объяснил, что в это время он обычно бывает занят в других местах; электрическим лифтом управляют сами жильцы, и было бы чистой случайностью, если бы он увидел кого-нибудь. Когда обратились ко мне, я должен был признать, что швейцар меня не видел и что кто угодно мог войти незамеченным.

— Да, но если бы он вышел через черную лестницу, как предполагали, его бы заметили, — утверждали полицейские.

Черная лестница вела в подсобные помещения, в это время многие торговцы должны были принимать или доставлять заказы. Скольких удалось, допросили, но помочь не смог ни один. Они никого не заметили; утром люди всегда толпились во дворе. Обращались к жильцам: не помнит ли кто незнакомца на лестнице или в лифте? Но лишь на второй или третий день некая миссис Фрейзер с верхнего этажа призналась, что видела полицейского у двери мистера Рамболда, но думает, что он здесь ни при чем. Как-никак, полицейские — приличные люди.

Я с досады ударил себя по колену.

— Я не достоин вызволять Фэнни из тюрьмы! Почему я не подумал об этом сразу? Вбил в свою тупую голову, что этим полицейским был сам Грэм, и совершенно забыл, сколько наших соображений оказалось отброшено, когда появился мистер Блай и нарушил нашу версию. Конечно же, полицейского никогда не рассматривают как посетителя. Если он встретится на лестнице, никто не обратит на него внимания. Если он покажется во дворе, в этом нет ничего необычного. Если нет иного пути ухода, он мог притвориться полицейским и улизнуть у нас из-под носа. Господи! — воскликнул я, — по меньшей мере я дважды находился рядом с ним и позволил ему уйти.

Миссис Фрейзер спросили, разговаривала ли она с этим человеком, и она ответила: «Да». Это был высокий мужчина с густыми усами; он стоял у двери мистера Рамболда, стучал и звонил. Она подошла к двери в свою квартиру и, увидев его, сообщила, что мистера Рамболда в этот час обычно не бывает дома. Полицейский спросил, когда он вернется, и ушел, сказав, что придет снова.

Мистер Рамболд, невысокий осторожный человек, заявил, что это все вздор. Он не ожидал полицейских, они могут рыться в своих архивах до самого Рождества и фамилии его не найдут, что оказалось правдой. Вскоре появление там полицейского подтвердил мальчишка-посыльный, тот предупредил его, чтобы он не оставлял заказы жильцов на книги вместе с деньгами в своей корзине у двери. «Не вводи в искушение других ребят», — произнес полицейский. На внешность этого человека он не обратил внимания. Затем требовалось установить время появления полицейского. Миссис Фрейзер, к сожалению, не могла сказать ничего более определенного, чем «между без двадцати одиннадцать и одиннадцатью часами». Адвокат покойного, Вудс, показал, что покойный звонил ему в десять сорок пять, спрашивал о возможности возбуждения дела о клевете. Его фамилию упоминали в связи с нашумевшим преступлением. Он намеревался предпринять шаги, чтобы сразу же это прекратить. Он был последним, кто сообщил о том, что слышал голос Грэма. Следующим эпизодом стало мое обнаружение Грэма в одиннадцать часов, мертвым и, как любили выражаться злодеи в мелодрамах, лежащим в луже собственной крови.

— Если предположить, что письмо подложное, — произнес Крук, — кто, по-твоему, мог его изготовить?

Машинку, на которой было напечатано письмо, нашли в квартире Грэма. Экспертиза подтвердила, что это действительно та самая машинка.

Кроме того, в одном из ящиков письменного стола нашли пачку писчей бумаги и коробку копирки. Использованная копирка лежала в мусорной корзине.

— Что будет с нашим рыжеволосым другом? — спросил я. — Это наверняка была его последняя попытка обрести безопасность. Он не мог предвидеть появления Перси Блая, двадцати трех лет, проживающего по адресу Станстед-Виллас, клерка у адвоката, получающего двести фунтов в год, очень неприятного человека.

— Побеспокойся о себе, — усмехнулся Крук. — Этот человек не будет питать к тебе симпатии.

— Ему нет смысла убивать меня, — возразил я. — Теперь полиция взяла это дело в свои руки.

— И все же, хотя это может показаться бессмысленным, человеку, который ждет виселицы, зачастую хочется иметь компаньона — другого в камере смертников. Кстати, тебе нравятся цветы на крышке гроба, или предпочитаешь денежный перевод в больницу?

Был затронут вопрос и об оружии. Оно оказалось тем же, из какого несколько дней назад я получил пулю. На револьвере не было никаких отметин, чтобы установить его принадлежность или выделить среди тысячи таких же в Лондоне. Однако изучение и сравнение пуль доказало, что это тот же револьвер, который использовался в предыдущем случае.

— Что ж, раз наш друг расстался с ним, возможно, он безоружен, — заметил я. Как я уже отмечал раньше, несмотря на бюрократизм, опутывающий нас всех, раздобыть оружие особого труда не составляет.

— Слышал ли кто-нибудь, что у Грэма есть револьвер? — задал вопрос Крук.

Когда мы отправились к Фэнни, способной, как нам представлялось, ответить на данный вопрос, она ответила:

— Как неоригинально все вы мыслите. Полицейские — настоящие, а не дилетанты — только что ушли, задав именно этот вопрос. Естественно, я не могу положить руку на сердце и поклясться — личная жизнь Грэма не соприкасалась с моей, и я ни разу не была у него в квартире, — но тем не менее уверена, что револьвера у него не было. Он испытывал страх перед огнестрельным оружием. Не ходил даже на военно-морской и армейский турнир в Олимпии; терпеть не мог звуков стрельбы. Помню, однажды спросила его, не боится ли он носить в кармане большие деньги. Грэм ответил, что трость у него с утяжеленным набалдашником и он не поколеблется пустить ее в ход. Правда, не думаю, что хоть раз пускал.

Я был склонен считать убийцей Рэнделла, а Грэма его сообщником. Указание в письме на сведение счетов с Рубинштейном, сказал я Круку, похоже на правду.

И кто мог знать о яде в душе Грэма, кроме его сообщника? Кто еще, настаивал я, так старался бы опровергнуть существование рыжебородого? Мы знали, что Рэнделл жив, потому что он по-прежнему платил деньги шантажисту Беннетту. Знали, что некто, снимавший комнату на имя Рэнделла, одевался в полицейский мундир. Никто, имеющий отношение к данному делу, за исключением Фэнни и Грэма, не мог знать о его существовании или прошлой истории. Оба преступника надеялись, что их ни в коем случае не заподозрят. Когда арестовали Фэнни, они вздохнули с облегчением. Потом я разворошил эту навозную кучу, очень осложнил им жизнь, и возникла новая проблема. Наконец перед угрозой разоблачения Рэнделл пошел на большой риск, убил сообщника и взвалил вину на его плечи. Грэм являлся отличным козлом отпущения; и что стоило Рэнделлу притянуть сюда Фэнни? Вероятно, он считал, что поступил по отношению к ней благородно. Ему повезло, что в руке у Рубинштейна была зажата ее пуговица.

— Все это замечательно, — проворчал Крук, — но не больше, чем предположения. У нас нет никаких доказательств, какие можно предъявить суду, свидетельствующих о том, что Рэнделл хоть как-то связан с этим делом. Не говори мне о рыжих волосах. Каждый, кто знал этого человека, помнит, что у него рыжие волосы. Кстати, существуют ведь и парики.

— Сошлюсь на авторитет, — произнес я. — Шерлок Холмс утверждал, что когда отсеются все, кто никак не может быть виновен, тот, кто останется, как бы ни казалось это невероятным, и есть преступник. Признаю, что Рэнделл — ответ, притянутый за уши, но какие у нас еще?

Тогда никакого ответа не было ни у меня, ни у Крука. Однако утром я понял, что Рэнделл отнюдь не покончил с этим делом. Почтальон принес мне письма, и я увидел, что верхний конверт белый, гладкий, адрес написан уже знакомыми черными буквами. В конверте лежал такой же знакомый рыжий волос и записка:

«Тебя предупреждали».

Через четверть часа, когда я завтракал, представляя, что из стен высунутся дула револьверов или нарисованный над каминной полкой судья спустится, как в рассказе Брэма Стокера, с веревкой в руке, раздался звонок в дверь, и вошел Паркинсон.

— Послушай, — начал он с возмущением, чего я от него ожидал, — это уже не шутка.

— Грэм понял это раньше тебя, — произнес я.

— Я получил еще одно из этих треклятых писем… — Тут взгляд его упал на мой конверт, и он вздрогнул. — И ты тоже? Как думаешь, где это закончится?

— В морге, насколько это касается меня. Что в твоем письме?

Паркинсон показал его мне.

«Если хочешь узнать правду, приезжай на Силвер-сквер, 72б».

— Квартира Рэнделла, контора, называй, как хочешь! — воскликнул я. — Так вот, это самая настоящая западня!

— Да, но за ней что-то должно быть. Я еще не встречал более ясного предупреждения «не суйся». И поэтому считаю, что нужно ехать туда.

— Чтобы погибнуть? Вряд ли мертвыми мы принесем Фэнни много пользы.

— Знаешь, я не думаю, что мы приносим ей много пользы, оставаясь живыми. И если, как намекает твое письмо, нас все равно убьют, мы хоть выясним, кто это сделает.

— Большое спасибо, — усмехнулся я. — Рэнделл от меня уже несколько раз уходил. Кажется, он меняет внешность в зависимости от обстоятельств.

— Чувствуешь себя здесь в большей безопасности? Ты наверняка прав. Но я все равно еду на Силвер-сквер.

— С полицейскими?

— Нет. Я хочу, чтобы он выдал себя.

— Смотри, чтобы он не выдал тебя. Я отправился к Грэму именно с этой целью, и смотри, что получилось. Позаботься, чтобы Рэнделл не понял, что игре конец, и не решил прихватить тебя в морг за компанию.

Однако ни насмешки, ни доводы не могли поколебать уверенность Паркинсона.

— Ты как хочешь, — заявил он, — а я еду.

— Ладно, тогда еду с тобой. Я всегда презирал людей, которые дочитывают книгу только до последней главы и сдают ее в библиотеку, не узнав развязки, потому что боятся страшного конца.

По крайней мере, сказал я себе, можно взять с собой оружие, но, выдвинув ящик стола, обнаружил, что револьвер исчез. Я стоял, глядя на то место, где он был — я никогда не запирал ящика, — а потом с довольно глупым видом перевел взгляд на Паркинсона.

— Что ж, — сказал я, — похоже, Рэнделл следил за моими передвижениями пристальнее, чем я предполагал.

— У меня есть револьвер, — произнес Паркинсон. — Новенький. — Достал его и покачал на ладони. — После того как он выстрелил в тебя через окно, я решил, что нужно позаботиться о своей безопасности.

Вскоре мы отправились туда. Поднимаясь по лестнице, никого не встретили — я сообщил Круку по телефону о наших намерениях — и когда нажали кнопку звонка у двери, никто не открыл ее.

— Проверь, заперта ли она, — прошептал я.

Паркинсон подергал ручку. Дверь легко открылась, и мы заглянули в комнату. Однако едва мы переступили порог, я остановился и ахнул. Паркинсон взглянул на меня. Окно было завешено темными шторами, из промежутка между ними на нас смотрело, не мигая, какое-то лицо. Страшное, загадочное, гипсово-белое, с громадными блестящими глазами и раздвоенной рыжей бородкой.

— Осторожнее! — воскликнул я, но Паркинсон уже не раз рисковал в жизни.

Он молча вскинул револьвер, и выстрел расколол тишину и лицо, раскрошившееся, как гипс, на который походило.

— Только так и нужно поступать с подобными джентльменами, — угрюмо проговорил Паркинсон, смертельно бледный, с дымящимся револьвером в руке. — Давай сядем.

Я двинулся вперед; рыжая бородка отделилась от маски и лежала на полу, нелепая и зловещая. За моей спиной раздался голос Паркинсона:

— Думаю, это последняя партия. Кертис, ты ведь любишь иметь на руках выигрышные карты? Ну что ж, они у тебя были. Однако теперь игра кончена. Настал час расплаты.

Я оглянулся и ощутил прижатое к пояснице ледяное дуло револьвера.

— Сядь, — сказал Паркинсон, — и я выложу тебе правду. Если будет желание, можешь заполнить пробелы.

Мы сели лицом друг к другу, он держал револьвер, зловеще наведенный на меня.

— Ты очень умный, — начал Паркинсон, — и, похоже, чертовски опытный. Разумеется, это новый метод — совершить преступление, а потом вместо того, чтобы затаиться, находиться в центре внимания, общаться с полицией и юристами — кстати, Крук причастен к этому? Нет? Конечно, у данного метода есть свои достоинства. Никто не может знать этого лучше тебя. Тот, кто прячется от дневного света, живет во мраке. Он понятия не имеет, каким станет очередной ход полиции. Но если у тебя добрые отношения с властями, об их планах ты знаешь все; можешь открыто идти по их следу, знать положение вещей, совершать необходимые тонкие уловки, это очень важно для того, чтобы тебя не вздернули за твое преступление, и все это, заметь, в атмосфере симпатии и сочувствия. Как все тебя жалели, когда ты старался освободить Фэнни. Каким мужественным ты казался, когда время от времени совал голову в львиную пасть! Взять этого рыжего злодея! Разве Крук не советовал тебе держаться подальше от этой комнаты, если дорожишь жизнью? А когда приходили письма, разве не думали все, что ты отважный человек, потому что не обращаешь внимания на угрозы и продолжаешь рисковать своей шкурой ради дорогой Фэнни? Держу пари, что ты просто упивался этим. И всегда мог ответить на вопросы полицейских, давал им подробную информацию относительно точного времени, когда Рубинштейн был убит — ты и твоя любовница Фэнни Прайс поехали туда, чтобы убить Рубинштейна, хотя, надо отдать вам должное, вряд ли в ваши планы входило убийство.

Паркинсон закурил.

— Больший дурак, чем ты, или, скажем, — тут он негромко засмеялся, но в этом звуке, несмотря на его вкрадчивость, было что-то раздражающее, злобное, — не такой хитрый сидел бы себе тихо, предоставив полиции найти своего зайца и гоняться за ним. Ты предпринял смелый шаг, дал им зайца, о котором они не слышали, — того беднягу, что женился на Фэнни и, готов поклясться, до сих пор жалеет об этом. Думаю, — добавил Паркинсон, стряхнув с сигареты пепел, — если бы его арестовали за это убийство, вас бы это нисколько не тронуло. Пусть его повесят! Для чего существует козел отпущения? А потом, когда стало ясно, что его не найти и тень виселицы замаячила пугающе близко, ты выбрал беднягу Грэма и взвалил убийство на него.

Все это время я сидел неподвижно; я считал себя довольно умным, но теперь не был в этом уверен. Казалось, несмотря на все свое планирование, я еще мог умереть. Я слышал какие-то звуки вокруг, но не смел повернуть головы. Думал, что у Паркинсона за шторами стоят люди, ждущие, чтобы я сдался, выдал себя… В голове у меня яростно бились мысли, я слышал, как интуиция твердит мне: «Он привел тебя сюда, надеясь сломить твою волю. У него есть аргументация по делу, но неполная. Иначе он не продолжал бы этот тщательно продуманный фарс. Пусть говорит; все, что ты скажешь, он может опровергнуть или считает, что сможет». Я словно бы шел по осыпающемуся краю пропасти, где малейший неверный шаг означал мгновенную жуткую смерть. Я спросил, можно ли закурить. Табачный дым прочищает мозг.

Паркинсон подался вперед, вставил мне в рот сигарету и зажег спичку.

— Не бойся, — сказал я. — Я безоружен.

— Знаю, — кивнул он. — Знаю, где твой револьвер.

— Как хорошо ты осведомлен, — усмехнулся я. Даже теперь я не представлял, как спасти свою шкуру.

— Он у полицейских, они нашли его в квартире Грэма окрашенным его кровью. Господи, как подумаю, что мог бы спасти его, если бы не стремился дать тебе веревку, чтобы повеситься! Да, я давно слежу за тобой, с тех пор как узнал о подмене браслетов. Помню, как ты подозвал Фэнни в галерее, сообщив, что в ящике лежат оригиналы. Кто еще знал, где находятся копии? Это было хорошим замечанием в письме Грэма. С твоей стороны было разумно, — завистливо добавил он, — сказать столько правды. Это твой метод опытного преступника. Говорить правду до определенного момента, а потом исказить ее. У тебя уже существовала репутация откровенного человека. Это главный секрет дипломатии; ты заслуживаешь репутацию по двум пунктам — надежности и государственной деятельности.

— Это все предположения, — заметил я как можно спокойнее.

Паркинсон покачал головой:

— Не совсем. Я не настолько глуп. Устроить покушение на свою жизнь при свидетеле — ход умного преступника. До тех пор у меня были подозрения, но отсутствовали доказательства, и когда тебя ранили, я пришел к выводу, что нахожусь на неверном пути. Но было что-то странное в том, как ты бросился к окну, полагая, будто во дворе человек, который охотится за тобой. В сущности, ты стал для него мишенью, черным силуэтом на фоне освещенной комнаты. Ты осторожничал, входя в комнату Грэма, подозревал, что там западня, а тут подставился. А когда я искал врага и никого не нашел, но обнаружил револьвер, привязанный к кустам. Длинная черная веревка была одним концом привязана к спусковому крючку, другим к скобе в нижней части оконной створки. Как только окно открылось, револьвер выстрелил. Знал бы я, что у тебя на уме, я бы взял оружие и тут же пошел бы в полицию, но я не был уверен…

— Что я убил Рубинштейна?

— О, в этом я был уверен. — Паркинсон бросил окурок в камин. — Я не был уверен, что даже та подготовленная сцена станет достаточным доказательством. Ты можешь сказать, что план подготовил кто-то другой — поэтому я ждал.

— Целых двадцать минут, — произнес я.

— Ты имеешь в виду это объяснение? О, я считал, что обязан дать его тебе. Как-никак, ты проявил немалое мастерство, и никто не застрахован от случайностей. Ты не мог знать о мистере Блае. Думал, что спас от виселицы вас обоих, притянув сюда Фэнни, и он, должно быть, явился для тебя неприятным сюрпризом. Понимаешь, это полностью исключает причастность Фэнни и разрушает твою версию. Я пытался найти объяснение и нашел приблизительное. По некоторым пунктам можешь поправить меня. Наверное, Рубинштейн вернулся раньше, чем ты ожидал, и застал тебя на месте преступления. К сожалению, любые присяжные сочтут Фэнни причастной. Я считаю ее невиновной с начала до конца и не могу доказать этого. Ей чертовски не повезло с пуговицей.

— Да, — кивнул я, — и как ты собираешься это объяснить?

— Я бы сказал, что поскольку Фэнни в безумной спешке выпрыгивала из машины, когда она захлопывала дверцу, пуговица застряла в дверной петле. Рубинштейн потом нашел ее и привез. Иного объяснения придумать не могу.

Я пожал плечами.

— Если считаешь, что присяжные примут его…

Мой разум работал, как ласка, способная выбраться почти из любой ловушки.

— Что касается машины… Ты помчался к воротам, решив, будто Рубинштейн возвращается. Вошел ты в грязной обуви. Автомобиль нужно было отогнать от задних ворот, а в туманную ночь никто не нашел бы ее на дорожке за домом.

— Говоришь ты очень убедительно, — заметил я, — но даже тебе будет трудно доказать, что я убил Грэма. Как ты сумеешь убедить кого-то, что такое письмо было написано за десять минут? В дом я вошел в одиннадцать часов, а в полицию позвонил в десять минут двенадцатого.

— Я не думаю, что оно было написано так быстро, — спокойно ответил Паркинсон. — Предположу, что он был убит до того, как ты вошел в квартиру — во второй раз. Нет, не спорь. Ты ловко создал свое алиби с помощью женщины с пятого этажа. При необходимости она может показать, что ты вошел в одиннадцать часов. Но кто открыл тебе дверь? Грэм? Нет, потому что он был мертв. Заявишь, что Грэм оставил дверь незапертой, чтобы ты нашел его? Это могло бы не вызвать сомнений, если бы не было установлено, что Грэм не покончил с собой, а его убили. Когда он позвонил тебе?

— В десять двадцать, — медленно произнес я.

— А когда ты позвонил Круку?

— В десять пятьдесят.

— Вот-вот. Интересно, почему ты звонил из телефонной будки возле дома, где Грэм снимал квартиру, а не по своему аппарату?

— Потому что до последней минуты не хотел сообщать ему, где нахожусь.

— Понятно. Что ж, присяжные могут истолковать это как угодно. У тебя есть алиби на время от десяти двадцати до десяти пятидесяти?

— Я вышел из квартиры.

— Я сказал — алиби.

— Со мной никого не было, если ты это имеешь в виду. Для человека на улице что один прохожий, что другой.

— Вот ведь незадача, — усмехнулся Паркинсон. — Давай, расскажу, как я представляю это. Ты поговорил с Грэмом по телефону, сразу же вышел, осознав опасность, застрелил Грэма, а потом отпечатал признание на его машинке, используя его копирку и бумагу. Ты предусмотрел почти все, даже позвонил адвокату Грэма, чтобы установить тот факт, что в десять сорок пять он был жив. Если бы кто-нибудь проходил мимо двери и услышал стук пишущей машинки, то решил бы, что это работает сам Грэм. Вскоре ты спустился вниз, позвонил Круку из телефонной будки, а когда пробило одиннадцать, вошел в лифт и сделал свое сенсационное открытие.

Он бросил второй окурок в камин.

— Можно сказать, — продолжил Паркинсон с каким-то завистливым восхищением, — ты заслуживал выигрыша. Сделал мастерский ход, позвонив сначала по неверному номеру перед тем, как связаться с полицией, чтобы тверже установить свое алиби. И сообщил все данные, адрес и прочее? Ты был прав: говорил мне, что убийца зарвется, так оно и вышло.

Движение за моей спиной стало более заметным. Я увидел на фоне темной стены лицо Берджесса, напоминавшее морду спаниеля.

— Игра окончена, мистер Кертис, — произнес он. — То письмо при вас?

Оно было при мне. Я достал его из кармана и подал ему. Берджесс подошел к Паркинсону.

— Смотрите, мистер Паркинсон! — Он быстро перелистал страницы. — Чернила, какими сделана подпись. Это стало завершающим штрихом. Потому что, видите… — Берджесс снова обратился ко мне: — Ваша авторучка при вас? Будьте добры, распишитесь на этом листе. Спасибо. Теперь вы, мистер Паркинсон. Теперь я.

Берджесс достал из кармана авторучку и склонился над листом. Я не понимал, к чему он клонит. Оказалось, что ручка не пишет. Поводив ею по бумаге, он отложил ее.

— Видите? Это авторучка мистера Грэма. Ручки с чернильницей в его квартире не было. Заметили, мистер Кертис? Значит, если он не расписывался этой авторучкой, то чем он, черт возьми, расписался?

— Он не расписывался, — проговорил Паркинсон. — Мы это установили.

Берджесс сурово посмотрел на него.

— В нашей работе мы не употребляем слово «установили», пока это не установлено. Догадок, чистой дедукции для нас недостаточно. Итак, если Грэм не расписывался, тот, кто подписал письмо, был его автором. Согласны?

— Конечно.

— Тогда, — он поднял лист бумаги, — как вы это объясните? Мистер Кертис расписался синими чернилами. Письмо подписано черными. Ваши соображения?

Паркинсон вскочил, но по обе его стороны стояли люди Берджесса. Револьвер со стуком упал на пол. Берджесс нагнулся и поднял его.

— Вы были правы, мистер Паркинсон, — сказал он. — Самый умный преступник иногда зарывается. Что ж, думаю, у нас наконец есть все улики, какие нам нужны.

— Я хотел бы узнать еще кое-что, — произнес знакомый мягкий голос у моего плеча. — Может, инспектор, вы позволите задать мистеру Паркинсону последний вопрос? Мистер Паркинсон, как вы узнали, что мистер Кертис позвонил по неверному номеру перед тем, как связаться с полицией? В газетах об этом не сообщалось. Я не представляю, как об этом мог узнать кто-то, если не находился там. Разумеется, если мистер Паркинсон может убедить нас в каких-то добрых намерениях, заставлявших его прятаться за шторой… Нет? Тогда позвольте мне сделать предположение. Он находился там, зная, что игра окончена и мы идем по его следу. Мы должны были представить доказательства, для чего задействовали всю свою агентуру, что он не только убийца Рубинштейна, но и что он Артур Рэнделл, убийца Джеймса Керби и потенциальный убийца Саймона Кертиса.

Крук подался вперед и неожиданно сорвал с головы Паркинсона толстый золотистый парик, открыв совершенно новую личность: человека лет на пятнадцать старше того Паркинсона, к какому я привык. Его бледное лицо искажалось яростью и унижением.

— Разумеется, Рэнделл, вам нужно было остаться, — продолжил Крук. — Существовала вероятность, что кто-нибудь позвонит Грэму, и если он не ответит, могут возникнуть вопросы. Кто-то мог даже ворваться в квартиру через дверь, которую вы предусмотрительно оставили незапертой. А следовало сделать вид, будто он жив, до того времени, когда должен был приехать Кертис. Эта квартира идеальное укрытие для убийцы; нужно только встать за дверь смежной комнаты, а когда явится полиция и поднимется суматоха, ускользнуть через черный ход. Вы очень о многом подумали, Рэнделл. И как умно было выставить главным подозреваемым того, кто и совершил убийство. Как вы только что сказали Кертису, это новый метод. Более надежного способа сбить погоню со следа не существует.

— Всякий раз их губит тщеславие, — серьезно сказал мне Крук на другой день, — или страх. Паркинсона сгубило и то и другое. Случайно, а подобное всегда происходит случайно — несмотря на предостережение Джона Китса, который, как большинство поэтов, вовсю пользовался поэтической вольностью — он совершил безупречное убийство. Я не вижу никаких причин подозревать его; даже если бы его фамилия была упомянута в связи с этим преступлением, против него не существовало ни малейшей улики. Никто не думал о том, чтобы связать его с Рэнделлом — никто даже не слышал о Рэнделле. Ему нужно было просто спокойно ждать, предоставляя полиции двигаться ощупью. Обнаружение пуговицы Фэнни снимало с него все подозрения. Пуговица, естественно, доказывала, что Рубинштейна убили не после возвращения, а до того, в сущности, как он покинул дом и что Фэнни была причастна к его гибели.

— А если бы Фэнни заговорила, сказала, что он Рэнделл?

— Для него это могло закончиться неприятностью, но дела не завели бы. Он работал у Рубинштейна почти год и не вызывал никаких нареканий; в худшем случае его бы сочли человеком, который ступил на кривую дорожку и теперь хочет вести честную жизнь. Ему бы все сочувствовали. Заявили бы, что такой жены, как Фэнни, достаточно, чтобы сбиться с пути истинного. У Паркинсона было превосходное алиби до семи часов. Он играл в бридж, это могли подтвердить по крайней мере двое свидетелей. Неожиданный уход Фэнни стал для него счастливым случаем. Это означало, что Рубинштейна не будет в доме примерно до семи пятнадцати, и тем временем Паркинсон собирался подменить браслеты. Он знал рынки, знал, где у него купят их, не задавая лишних вопросов. А деньги, видимо, были Паркинсону очень нужны. Рубинштейн вряд ли платил ему очень щедро, а Беннетт присосался к нему, словно голодный клоп.

— А Грэм? Он принимал в этом участие? И погиб, поскольку был слабаком, а Паркинсон опасался предательства?

— Я бы не сказал. У него бы не хватило духу. Об убийстве говорят напыщенно, но не все его совершают.

— Думаешь, Паркинсон замышлял убийство?

— Нет, — ответил Крук. — Честно говоря, сомневаюсь. Не вижу смысла в нем. Паркинсон был бы последним, кого заподозрил Рубинштейн, если бы подмена открылась. Поскольку в доме находились Грэм, Фэнни и ты, он бы оставался в стороне. Только — Рубинштейн вернулся слишком рано. Видимо, проехал мимо Черного Джека и застал Паркинсона на месте преступления. Что оставалось Паркинсону? Его ждала тюрьма, и он понимал это. Но не терял головы. Он сделал все возможное, чтобы скрыть следы преступления, на время спрятал машину, пока вы все одевались, и ночью спустил ее с обрыва. И при этом не оставил никаких следов, кроме рыжего волоса на пальто Рубинштейна. Не случись этого, он вряд ли стал бы волноваться и был бы сейчас в такой же безопасности, как до убийства Рубинштейна. Но с обнаружением этого рыжего волоса ты начал действовать, став для него опасным. В конце концов ты узнал о существовании Рэнделла, и осведомители стали тебе уже не нужны. Ты упорно искал его — и Паркинсон потерял присутствие духа. Когда сам знаешь что-то, трудно поверить, что этого не знают другие. Паркинсон, разумеется, следил за каждым твоим шагом. Винить его за это нельзя, от этого зависела его жизнь. И тут ему пришла в голову блестящая мысль. Этот навязчивый тип ищет Рэнделла как убийцу? Дадим ему Рэнделла. Вот тогда и началась кампания с рыжими волосами. Он посылал их себе, чтобы сбить со следа. Это тоже часть нового метода. Разумеется, это Паркинсон привязал револьвер перед твоим окном и явился к тебе, желая удостовериться, что ты убит. Ему просто не повезло, что ты уцелел. Если бы ты погиб, он позвонил бы в полицию, вылез в окно, отвязал револьвер, выбросил его — или, еще лучше, стер бы с него отпечатки пальцев и вернул в тот ящик письменного стола, где нашел его.

— Он рисковал? Я мог войти в любую минуту.

— Вспомни, Паркинсон позвонил тебе домой и узнал, когда ты должен вернуться. Он продумал почти все. Когда это не сработало, сделал последний отчаянный ход. Грэм находился под подозрением; в какой-то мере я бы считал себя виновным в его гибели, будь у меня совесть, но адвокат быстро теряет ее по ходу деятельности. Поэтому Грэму предстояло стать козлом отпущения, и если бы не мистер Блай, шкура мистера Паркинсона была бы в безопасности. Когда об этом стало известно, он, очевидно, решил, что дошел до точки. Его последней надеждой стал ты. Он не предполагал, что в нем кто-то может увидеть Рэнделла. Это было скверной стратегией. Либо Рэнделл был мертв, а мы доказали, что это не так, либо играл во всем этом такую значительную и очевидную роль, что мы его проглядели. Если бы он не старался так обвинить тебя, нам бы не удалось схватить его. Потому что Паркинсон умен. Собственно говоря, я склонен думать, что он был опьянен своим успехом. Смотри, он убил Керби, и его не заподозрил никто. Он убил Рубинштейна, и никто не заподозрил этого. Он пытался убить тебя, и этого никто не подозревал. Он убил Грэма и все-таки оставался на свободе. Но Паркинсон не знал, долго ли будет в безопасности. Оставался ты. И пока был жив, представлял для него угрозу. Тебя требовалось убрать, и Паркинсон подошел к этому очень искусно. Это был наглядный урок того, как легко создать дело против невиновного человека, хотя тебе не вынесли бы вердикта «виновен», если адвокатом был бы я, — самодовольно продолжил Крук. — Он споткнулся на пустяке — синих чернилах — за что его почти можно простить. Почти все пишут черными. Однако начав хвастаться, Паркинсон потерял осторожность. В остальном он продумал все, и ты помогал ему на каждом шагу. Ты помог ему, позвонив мне в последнюю минуту, а не из своей квартиры.

Разумеется, эта пуговица стала для него сущей удачей. Твое пребывание там тоже. Эти факты при умелом их извращении могли бы представить тебя в очень неприглядном виде. Паркинсон умело извращал их — и выдал себя какой-то нелепой глупостью.

— Ты имеешь в виду его замечание насчет неверного телефонного номера? Это не очень убедительно — и авторучка тоже. Если его будет защищать адвокат вроде Рубенса…

— Рубенсу его не спасти. Такой возможности у него не будет. Существуют отпечатки пальцев. Они решат исход дела. Потому-то тебе и позволили рисковать жизнью. Нужно было, чтобы он уличил себя сам. Полицейские проверили конверт, в котором содержалась поддельная исповедь, на отпечатки пальцев. Отпечатки нашлись, но они принадлежали не Грэму. И не тебе. Они принадлежали Рэнделлу — Рэнделлу, заметь, — не Паркинсону. Тогда у полицейских не было отпечатков пальцев Паркинсона. Они не знали, что это один и тот же человек. Но когда пригласили эксперта, он вывел этого типа на чистую воду…

— Экспертом был ты? — предположил я.

Крук усмехнулся.

— Угадал. Ну вот оно, твое дело. И серьезное предостережение от безрассудства хитрости. Это еще одно из открытий нового века.

— То же самое говорила и Фэнни! — воскликнул я. — Она сказала, что слово «хитрость» можно написать четырьмя буквами — КРАХ.

— Она совершенно права. Эта женщина разбирается в подобных делах, надо отдать ей должное. Странное она создание, Кертис. Преспокойно заводит любовников, но соверши ты преступления, так она будет оказывать тебе поддержку до самой смерти. И в конце будет смерть. Избежать ее очень трудно. Это еще одно из открытий нового века.

— Фэнни не знала, что Паркинсон виновен, — возразил я.

Крук похлопал меня по плечу.

— Эта женщина может сообразить, что к чему, не хуже кого бы то ни было. Что ж, желаю удачи. Будь я моложе, я мог бы тебе позавидовать, но в моем возрасте хочется чего-то поспокойнее.

И он самодовольно погладил себя по выпирающему животу перед тем, как выйти из такси у своего дома.

Участник «порохового заговора» (1605 год), впоследствии казненный. — Здесь и далее примеч. пер.

Роковая женщина (фр.).

Замок, где находилась в заключении Мария Стюарт.

Желательное лицо (лат.).

У каждого свой вкус (фр.).

О мертвых ничего, кроме хорошего (лат.).

Вышедшим из строя (фр.).