Ответа государь не получил. Балтийский флот весной шестнадцатого года так и не покинул баз. А в самом начале лета Королевский военно-морской флот Великобритании сошелся в холодных водах Скагерракского пролива с Флотом открытого моря кайзера Вильгельма.

Говорили, что победа осталась за англичанами, но верили в это далеко не все. Даже в Британском Адмиралтействе.

Сэр Артур Уинсли-старший не читал газет до завтрака. Перешагнув через шестидесятилетний рубеж, он неожиданно осознал, что начинает получать особое удовольствие от простых радостей жизни, а потому вкушал их основательно и неспешно с методичностью истинного гурмана. И хотя с тысяча девятьсот четырнадцатого блюда от шеф-поваров столичной прессы не раз портили ему аппетит, их поглощение было подчинено неизменной упорядоченности: свежайшие яйца-пашот от «Морнинг пост», диетическая консервативная овсянка «Дейли телеграф» и в завершение — классический чай от «Таймс» с его сливками и джемом светских новостей.

Из поданных сегодня к столу лондонских известий интереса заслуживало лишь одно. Выдержанные в траурных тонах подробности гибели военного министра Великобритании фельдмаршала Горация Китченера.

История со взрывом крейсера «Хемпшир» шестого июня сразу привлекла внимание сэра Уинсли. Несколько строчек скупо сообщали британцам: «Хемпшир» затонул в прямой видимости скалистого берега, у команды практически не оставалось шансов на спасение: сильная волна вынудила корабли сопровождения повернуть назад. В живых остались двенадцать моряков, которые доставлены для дачи показаний, завершала статья «Дейли телеграф» от седьмого июля. «Морнинг» и «Таймс» были и того лаконичней.

Почти три недели спустя «Дейли» разродилась подробностями: водолазы осмотрели корабль и обнаружили значительные повреждения корпуса ниже ватерлинии. Двадцатидюймовая броня взрезана подводным взрывом.

Перевернув последнюю страницу, Уинсли зацепился взглядом за короткую заметку. Несмотря на ходатайства о снисхождении к сэру Роджеру Дэвиду Кейсменту, апелляция по смертному приговору отклонена. «Акт об измене» признан применимым, создатель военной организации «Ирландские добровольцы» будет лишен рыцарства и повешен за саботаж и шпионаж против британской короны.

Уинсли нахмурился. Двадцать четвертого апреля случилось немыслимое. В светлый праздник Воскресения Христова ирландцы вышли на улицы Дублина и провозгласили Ирландскую республику.

Пользуясь имеющимся влиянием и давними знакомствами, сэр Уинсли задал несколько наводящих вопросов в секретной службе. Там ему подтвердили — пьяный бунт может затянуться и шагнуть дальше предместий Дублина. Посоветовали избегать светских сборищ и крупных мероприятий, а еще лучше — на время покинуть Лондон, перебраться в поместье и выдать прислуге оружие.

Уинсли спешно уехал в Эшли и принялся выуживать информацию из газет. Невнятное чувство скрытой угрозы было сродни голоду, ворочалось и ныло где-то в районе желудка. Лишало покоя. Сосало под ложечкой. Изматывало.

Три месяца назад газетные статьи расставили все на свои места в деле Пасхального восстания, и ощущение недосказанности и потаенной угрозы прошло. Сегодня оно вернулось. Вместе с подробностями о гибели крейсера «Хемпшир».

Уинсли отодвинул газету, как пустую тарелку. Вторая статья о гибели фельдмаршала Китченера оставила дурное послевкусие — еще больше, чем первая. Захотелось перебить неприятный душок — сэр Уинсли кончиками пальцев подтянул к себе блюдо с корреспонденцией.

Писем было два. Первое заставило Уинсли-старшего непроизвольно скривиться. На лимонно-желтом конверте он сразу распознал почерк внука. Малыш Артур отчего-то до сих пор думал, что деду интересны его фронтовые будни, но тот запихнул нераспечатанный конверт в ящик стола. Старина Хоуп прочтет его позже и доложит хозяину, если у мальчишки и впрямь случилось что-то интересное. Второе письмо отливало кремовой начинкой десерта. Отправителем значилось Британское общество любителей крикета.

Сэр Уинсли снял с подставки письменного прибора нож для бумаг и неспешно вскрыл конверт. Пропустив витиеватую преамбулу, он перешел к сути. Общество любителей крикета приглашало его в Глостер на торжественную поминальную трапезу в честь годовщины смерти Уильяма Гилберта Грейса. Отдать дань его светлой памяти, а что вернее — пару сотен фунтов на развитие этого благородного спорта. Уинсли пробежался по списку приглашенных, отметив не без удовольствия десяток членов парламента и высших чинов военного министерства, и отложил письмо.

При всем уважении к почившему легендарному подающему ехать Уинсли не хотелось — слишком живо еще звучал голос агента секретной службы, напоминающий об ирландской угрозе: «Попомните мои слова, сэр! Эти бунтовщики еще попортят нам крови. Им не хватает не только винтовок, но и чести. Динамит и бомбы могут стать их главным оружием!»

Уинсли решил принести соболезнования вдове Вилли Грейса лично, а чек отправить по почте, приложив его к письму с вежливым отказом, ссылаясь на простуду, которая в такую погоду никого бы не удивила.

Мысли о погоде заставили сэра Уинсли поежиться. Сегодняшнее утро опять выдалось хмурым, от окна тянуло сыростью, и во время чтения Уинсли кутался в плед, ожидая, пока разгорится камин. Глядя на языки пламени, он не заметил, как погрузился в раздумья.

Что-то в этой истории с крейсером «Хемпшир» не давало Уинсли покоя. «Водолазы обнаружили значительные повреждения корпуса ниже ватерлинии. Двадцатидюймовая броня взрезана подводным взрывом…» — вспомнилось ему. «Корабль подорвался на мине, установленной германской подводной лодкой…»

Озябшими пальцами Уинсли потер переносицу. Как-то это все вызывало сомнения.

Смутное чувство надвигающейся угрозы всколыхнулось с новой силой. Взрыв артиллерийского погреба разворотил бы крейсер, как обжора устрицу, но газета писала четко — повреждения были только ниже ватерлинии. Уинсли прикрыл глаза. В тысяча девятьсот четвертом он волею Ордена и судьбы оказался причастен к одной тайной операции на Желтом море. Эскадренный броненосец «Петропавловск» пошел ко дну вместе с находившимся на борту русским вице-адмиралом. Японцы отдали за диверсию фигурку Ската, а Уинсли узнал о секретных разработках военного ведомства — акваланге и магнитной мине, которую можно установить на борт корабля снаружи. Похожая история. Но если тогда это было грязное, но влияющее на ход войны и, в конечном счете, полезное для Британии дело, то от теперешней трагедии с «Хемпширом» за версту несло изменой.

Уинсли встрепенулся. Что-то было еще. Неуловимое, пропущенное, совсем близкое. Кончики пальцев лихорадочно забарабанили по столешнице, будто выдавали аллегро на фортепьяно. Стало жарко. Не отрывая взгляда от разошедшегося пламени, Уинсли откинул плед.

«Так-так-так», — барабанили пальцы.

«Вау-вау», — подпевал ветер в каминной трубе.

И тут сэр Уинсли вспомнил. На фоне первых заметок о гибели фельдмаршала Китченера новость казалась неяркой, не требующей особого внимания, однако не пропала бесследно из памяти. Примерно в то же время на Юго-Западном фронте русские войска пошли в отчаянное наступление. Армии Австро-Венгрии и Германии несли тяжелые потери пленными и убитыми. На языке Уинсли даже завертелась необычная фамилия русского генерала, руководившего прорывом, но так и не сорвалась.

«Нужно непременно перечитать заметку, — подумал он. — Пусть Питер срочно несет подшивку «Дейли» из библиотеки». Рука потянулась к колокольчику. Но вызвать дворецкого сэр Уинсли не успел. Сквозь задернутые тяжелые портьеры в кабинет пробрался квакающий медью звук. Уинсли с удивлением прислушался. Звук настойчиво повторился. Это квакал клаксон автомобиля.

Сэр Уинсли нехотя поднялся и подошел к дышащему сыростью окну. У чугунных ворот имения из серой взвеси хмурого утра проступал черный силуэт «Роллс-ройса». Старый слуга Питер Хоуп, камердинер и дворецкий в одном лице, через прутья решетки общался с мокнущим под дождем шофером. В одной руке старик держал огромный зонт, заслоняясь от пригнавшего с Атлантики морось норд-веста, другой то указывал направление до развилки на Лондон, то тыкал за спину, где стояли вооруженные двустволками братья Лоусон, конюшенные рабочие. Шофер часто кивал, прятался в поднятый воротник и косился на конюхов, однако в машину не возвращался.

Зная старика Питера, сэр Уинсли настроился на долгое представление и хотел было даже забить трубку, но тут задняя дверца авто приоткрылась. Прошлепав ботинками по раскисшей глине, водитель наклонился к двери, обдав пассажира водой с фуражки. Тот сунул ему в руку бумажный прямоугольник.

Чем бы он ни был — бумажный прямоугольник произвел на Хоупа впечатление: конюхи закинули ружья за плечи, а ворота распахнулись. Машина пересекла двор, чинно обогнула круглую клумбу и остановилась у парадного крыльца имения.

Мокрый до нитки шофер снова выскочил под дождь и услужливо распахнул заднюю дверцу «Роллс-ройса». Из авто выкарабкался тучный джентльмен в черном котелке и черном же макинтоше до пят. Отвергнув предложенный зонт и локоть шофера, он, тяжело опираясь на трость, взобрался по ступенькам.

Сэр Уинсли прищурился. Сомнений быть не могло — переваливаясь с ноги на ногу и пыхтя сигарой, в холл родового имения Уинсли входил бывший первый лорд Адмиралтейства сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль, уже год как уволенный в отставку после провала Дарданелльской операции. Без приглашения, положенного в таких случаях уведомительного письма и даже без ставшего популярным в высшем свете предварительного телефонного звонка. Сэр Уинсли вдруг почувствовал, что заинтригован. Должна быть веская причина, которая заставила Черчилля не только трястись по такой мерзкой погоде почти сто миль от Лондона до Эшли, но и пренебречь азами приличия.

Уинсли задернул штору и подошел к зеркалу. Внимательно посмотрел на свое отражение и остался недоволен состоянием бакенбард. Жизнь в поместье слегка расхолаживала — брадобрея следовало вызывать чаще. Артур поправил бабочку и провел рукой по волосам. «В конце концов, гостей не предвиделось», — успокаивал он себя, но раздражение не исчезало.

В дверь кабинета постучали.

— Сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль, сын лорда Рэндольфа Генри Спенсера Черчилля, третьего сына седьмого герцога Мальборо, испрошает аудиенции, сэр! — важно отчеканил Хоуп.

Уинсли едва смог сдержать улыбку:

— Прямо так? Испрошает, Питер?

— Точно так, сэр. Я предупредил, что вы никого не принимаете, но сэр Черчилль настаивает. Говорит, у него имеется к вам, сэр, безотлагательное дело чрезвычайной важности.

— Питер, — сказал вдруг Уинсли, — пригласи на вечер цирюльника. Мне пора поправить баки.

— Непременно, сэр, — кивнул Хоуп. — Я телефонирую тотчас.

— И вели слугам больше не появляться с оружием на людях. У соседей может сложиться неверное представление о вашей храбрости.

— Наступили тревожные дни! — вспыхнул было Хоуп, но осекся, встретив взгляд хозяина. — Этого больше не повторится, сэр. Что-нибудь еще?

Сэр Уинсли кивнул на валяющийся плед:

— Прибери здесь.

Дворецкий перекинул клетчатое шерстяное одеяло через предплечье и стал похож на шотландского горца, седого и упрямого. Уинсли едва не улыбнулся снова.

— Так что мне делать, сэр?

— С чем? — наигранно вскинул косматую бровь Артур.

Хоуп набрал побольше воздуха:

— С сэром Уинстоном Леонардом Спенсером…

— А, с сыном третьего сына седьмого герцога Мальборо? — на этот раз не смог сдержать улыбки Уинсли. — Зовите, конечно же! Нельзя же заставлять нашего дорогого гостя так долго томиться в холле!

— Велите подать чаю, сэр? — уже на пороге обернулся Хоуп.

Артур кивнул.

Дворецкий оценил настроение хозяина:

— Индийский белый, сэр?

— Он будет очень кстати, Питер. — Уинсли еще раз поблагодарил Господа за то, что тот отмерил прозорливому старику столько лет в здравом рассудке. И почувствовал что-то вроде укола совести за выплеснутое на верного бедолагу раздражение. — Спасибо.

Хоуп довольно улыбнулся в усы, учтиво кивнул и вышел.

Артур Уинсли сел в глубокое кресло, опустил руки на зеленое сукно стола и сплел в замок длинные ухоженные пальцы.

Ждать пришлось недолго. Дверь кабинета распахнулась, и в комнату ворвался визитер.

Природа мало оставила Черчиллю от его родовитых предков. Сэр Уинстон был начисто лишен аристократической утонченности. Лицом и фигурой он больше напоминал сельского булочника или собирателя репы и сельдерея откуда-нибудь из Линкольншира, нежели британского джентльмена и офицера, родившегося в Бленхеймском дворце. Мясистые щеки и крупный пуговичный нос выдавали в нем внука янки-коммерсанта. Разбогатевший предок по материнской линии так и не сумел ни прикупить на свои капиталы хоть толику вкуса, ни передать его по наследству. Бывший министр внутренних дел и военно-морской министр Великой Британии был одет в кичливый костюм карандашной полоски, на пальце имел массивный золотой перстень, а в галстуке — серебряную булавку с кроваво-темным рубином.

— Сэр Уинсли! — расплылся в улыбке Черчилль и распахнул объятия добродушного булочника. Только глаза — серые и холодные, как штыки, — выдавали в нем затаившегося опасного хищника. — Как я рад вас видеть!

— Взаимно, — Уинсли, не вставая, протянул руку.

Черчилль на секунду замешкался, но все же сжал ее пухлой ладонью.

— У ворот мне так не показалось, — хохотнул Черчилль, и два серых клинка нацелились в лицо сэра Уинсли.

— Настали тревожные времена, — пожал плечами Артур. — На дорогах полно проходимцев, — медленно произнес он и улыбнулся одними уголками губ. Стальной взгляд магистра ордена Рубиновой Розы и Золотого Креста играючи отбил штыковую атаку. — Сразу и не разберешь, кто есть кто.

— Да-да, — закивал Черчилль в нерешительности. Ему до сих пор не предложили присесть.

Сэр Уинсли насладился зрелищем и великодушно указал рукой на свободное кресло. Жест вышел слегка театральным.

— До меня дошли слухи… — Артур внимательно разглядывал гостя. Тот явно чувствовал себя не в своей тарелке. Сидя напротив Уинсли, он то сплетал короткие пальцы на объемном животе, то клал ладони на подлокотник кресла. Теребил серебряную цепочку, один конец которой крепился к пуговице, а второй уходил в карман жилета. Уинсли напрягся и пристально посмотрел в глаза Черчиллю. Они оба были одного цвета. — Будто бы ирландцы собираются и дальше праздновать свою бунтарскую Пасху. Говорят, они не угомонятся даже после казни Роджера Кейсмента, но мне кажется, все это лживые домыслы.

— По свету ходит чудовищное количество лживых домыслов, — Черчилль перебирал цепочку, — а самое страшное, что половина из них — чистая правда. У этих босяков теперь есть своя армия, а армии создаются для войны.

— Вы уверены?

— Более чем, — кивнул Черчилль и сложил руки на животе. — Одноногий К. редко ошибается в таких вопросах.

Директор Британской секретной службы капитан Джордж Мэнсфилд Смит-Камминг имел обыкновение подписывать документы витиеватой «К», за что и получил созвучное прозвище. Черчилль был прав — если Камминг о чем и говорил, то делал это наверняка, будучи лишь абсолютно убежден.

— Значит, партизанщина, — протянул Уинсли.

Они помолчали.

— Не желаете выпить? — Уинсли повел рукой. Подле камина на круглом столике с гнутыми ножками возвышался рифленый графин.

Черчилль едва уловимо поджал губы, но лицо его тут же разгладилось.

— Вам налить? — Он снял пробку и наполнил виски один из стаканов.

— Я не пью до обеда, — покачал головой Уинсли. — Возраст, знаете ли.

— Может, тогда сигару? — Черчилль выудил из кармана портсигар. — Мне только что прислали с Кубы ящик «Ромео и Джульетты».

— Благодарю покорно. — Уинсли следил, как Черчилль медленно тянет из кармашка жилета цепочку. — Я уже выкурил утреннюю трубку.

— Ну, как вам будет угодно, — пожал плечами незваный гость. В его пальцах оказался брелок — миниатюрный серебряный кинжал. Черчилль окунул в виски кончик сигары, проткнул его острием и сунул сигару в зубы. — Вы не представляете, от чего отказываетесь.

Он чиркнул спичкой и сделал пару глубоких затяжек. Толстый конец сигары сразу вспыхнул угольком.

Дверь кабинета отворилась. На пороге возник Хоуп.

— Чай, сэр, — старик поставил поднос на стол и, оттопырив локоть, придержал крышку чайника. — Сэр Уинстон? — Питер вопросительно взглянул на Черчилля. Носик чайника замер у второй, еще не наполненной чашки.

— Сэр Уинстон уже определился с напитком, — улыбнулся Артур, поднося к губам тонкий фарфор. Черчилль вновь отсалютовал стаканом и пригубил виски.

— Вы обронили пепел, сэр, — важно протянул Хоуп и ловким движением стряхнул салфеткой серые хлопья со стола на ладонь. — Что-нибудь еще? Может быть, принести пепельницу, сэр? — Дворецкий вопросительно посмотрел на Уинсли.

Черчилль окинул кабинет взглядом и полез во внутренний карман пиджака.

— Не стоит беспокойства, — пробурчал он, вынимая на свет серебряную ракушку размером чуть больше брегета. Лишние уши, а уж тем более уши прислуги, при столь неприятном разговоре ему были явно ни к чему. — У меня есть своя.

— Ступай, Питер, — с досадой произнес Уинсли. Чай был очень кстати, но старик появился не вовремя.

Дворецкий важно кивнул, подхватил поднос и чинно направился к выходу.

В ожидании, пока за Хоупом закроется дверь, Черчилль задумчиво жевал погасшую сигару.

— Вы читали сегодняшнюю прессу? — Уинсли постучал длинным пальцем по номеру «Дейли телеграф». Ноготь оставил след под заголовком «Крейсер “Хемпшир” был подорван немецкой подлодкой!». — Какая нелепая случайность, и какая великая скорбь, — трагично добавил он.

Черчилль опустил сигару в пепельницу и раскурил новую.

— Признаться по чести, сэр Уинсли, я скорблю меньше многих.

Ноздри Артура едва заметно раздулись:

— Вот как? Вы затаили злобу на бедного Горация?

— Не буду скрывать, я не питал большой любви к фельдмаршалу, — Черчилль отхлебнул виски, — но дело не в этом.

Сэр Уинсли склонил голову набок и прищурился. Сейчас были уместны сразу два вопроса, но он решил выстрелить из крупного калибра:

— Раз уж у нас зашел такой откровенный разговор, сэр Уинстон, вы случайно не знаете, отчего его величество отправил покойного лорда Китченера к русскому царю тотчас после Ютландского сражения?

— Ну отчего же, — демонстративно стряхнул пепел в свою серебряную ракушку Черчилль. — Я тоже неплохо осведомлен в некоторых вопросах.

Уинсли понял — теперь придется переходить к делам. Но решил все-таки дожать:

— Это как-то связано с прорывом русских на Юго-Западном фронте? Под командованием этого генерала, — Уинсли пощелкал пальцами, — Брю… Брюсс…

— Брусилов, — подсказал Черчилль. — Отчасти. Дело в том, что незадолго до сражения у Ютланда русский император предложил объединить Гранд Флит со своим Балтийским флотом на время проведения операции. С такой мощной эскадрой мы навсегда бы избавились от бошей на море. А добавьте сюда Луцкий прорыв русских, и Германия с Австрией уже не поднялись бы с колен. Но сэр Китченер, упокой Господи его душу, самонадеянно отговорил его величество. После нашей неоднозначной победы в Северном море король отправил фельдмаршала исправлять ошибку. Хвала Создателю, что случайная немецкая мина избавила нас еще от одной, на мой взгляд, намного большей ошибки. Русский медведь способен восхищаться только силой, и нет ничего, к чему бы он питал меньше уважения, чем к военной слабости. К этому лету Россия, которая почти полтора года воевала практически безоружной, сумела выставить в поле — организовать, вооружить, снабдить, — Черчилль поднял руку и многозначительно потряс сигарой, — шестьдесят армейских корпусов вместо тридцати пяти, с которыми она начала войну. Шутка ли? Приняв предложение императора Николая, Британия имела бы возможность в начале этого месяца закончить войну, а теперь русские могут сделать это и без нас!

— В самом деле? — опешил Уинсли. Остаться единственным серьезным соперником для Германии в этой войне было бы страшным, сокрушительным ударом для Британии. Даже без учета ирландских партизан-бомбистов.

— Именно так, сэр! — Черчилль возбужденно вскочил с кресла и снова наполнил опустевший стакан. — Об этом я и хотел с вами поговорить.

Уинсли подался вперед, воплощая собой эталон внимательности.

— Пять дней назад русский император подписал декрет о реквизиции иноземцев. Луцкий прорыв дался дорого — теперь на фронт мобилизуют даже жителей Степного края и Туркестана, — медленно начал Черчилль. — Среди мусульман зреет бунт. Русские парламентарии в замешательстве. В то же время в Ставке царя уже во весь голос говорят о том, что удобнее момента принудить Германию к перемирию может больше не представиться. Русские госпитали переполнены ранеными, но и Брусилов изрядно потрепал бошей.

— И каковы прогнозы? — Уинсли смаковал информацию.

— Я всегда говорил, что война слишком серьезное дело, чтобы доверять ее одним генералам. — Черчилль вернулся в кресло и раскурил потухшую сигару. — Это не наша забота. Меня волнует другое. — Он пристально посмотрел в глаза Артуру. — Вы слышали о Распутине?

Сэр Уинсли, не задумываясь, кивнул. Григорий Распутин давно заинтересовал Орден. Уж слишком волшебным и стремительным был взлет этого неотесанного мужика из сибирского схимника прямо в милейшие друзья царской семьи.

— Говорят, император благоволит к Распутину, а императрица его обожает.

— Так вот, этот бесноватый старец, — процедил Черчилль, сжимая в зубах сигару, — призывает Россию к перемирию с кайзером! А недообрусевшая немка уже вовсю поет под его дудку!

— Откуда у вас такие сведения? — Уинсли сделал глоток давно остывшего чая.

— Все от того же капитана К., — самодовольно усмехнулся Черчилль.

Директор Интеллидженс Сервис остался верен своему патрону даже после его отставки. Уинсли подумал, что, наверное, не стоит сегодня отказывать бывшему первому лорду Адмиралтейства, что бы он ни попросил. Зачастую весьма полезно иметь в должниках человека, которому главный королевский шпион вываливает подноготную Старого и Нового Света.

— Ну, в таком случае — это вопрос времени. Рано или поздно царь не устоит перед их натиском. И я все еще теряюсь в догадках о цели вашего визита, сэр Уинстон. — Артур одарил гостя улыбкой, которой позавидовал бы и чеширский кот.

— Вчера я ознакомился с аналитической запиской секретной службы. Единственный доступный нам способ сдержать этот натиск, — Черчилль сдвинул брови и засунул очередной окурок в пепельницу, — устранить Распутина.

— Вы всерьез полагаете, — борясь с негодованием, сэр Уинсли понизил тон, — что меня может заинтересовать убийство? Вы слишком много общаетесь с наемниками, мой дорогой Уинстон.

— Видите ли, в чем тут дело, сэр Уинсли. — Черчилль старательно подбирал слова. — Я обратился к вам, поскольку имеются основания полагать, что Распутин является обладателем предмета, возможно, даже нескольких. Кроме того, есть мнение, что без особых способностей у исполнителей эта операция не сможет пройти без пристального внимания России к британскому следу. Нам нужна, скажем так, консультация специалистов Ложи Хранителей.

Слышать название Ордена, принятое в обиходе лишь у посвященных внутреннего круга Ложи, от выскочки-полукровки было удивительно и неприятно. Сэр Уинсли тут же прикинул, какая из фигурок может помочь определить излишне разговорчивого члена капитула. Идеально подошел бы Лис, но сгодились бы и Свинья с Петухом.

— Без привлечения ее знаний и, — Черчилль пожевал губу, — ее технических возможностей выполнение этой миссии будет весьма и весьма затруднительно.

— И о каких конкретно предметах идет речь?

— Сложно сказать, — развел руками Черчилль, — но одно я могу сказать наверняка: после завершения операции все они будут переданы вашему Ордену. Насколько мне известно, это обычная плата?

— В таком случае вам должно быть также известно, что я не уполномочен принимать такие решения в одиночку. — Артур отставил в сторону чашку.

— Разумеется. — Черчилль залпом допил виски. — Сэр Уинсли, не сочтите за излишнюю настойчивость, но я прошу известить меня о решении Ложи незамедлительно.

— Непременно. — Уинсли вынул из кармана жилета часы и щелкнул крышкой. Стрелки уже перевалили за полдень. — Не желаете отобедать, сэр Уинстон? Сегодня у нас подают прекрасного тушеного ягненка.

— Ну что вы, что вы, — замахал руками Черчилль, — не смею злоупотреблять вашим гостеприимством! Я и так потратил времени больше, чем планировал.

Обменявшись еще парой-тройкой положенных фраз, джентльмены простились.

Уже на пороге Уинсли спросил:

— Скажите, сэр Уинстон, а могла ли потопить «Хемпшир» магнитная мина?

— Резонный вопрос, сэр, — улыбнулся Черчилль, натягивая перчатки и принимая у Хоупа трость. — Но, смею вас заверить, мне об этом ничего не известно.

Глядя, как за черным «Роллс-ройсом» закрываются чугунные ворота, Уинсли внимательно прислушивался к ощущениям. Терзавшее последние недели чувство грядущей беды отступило. Вместо него Артура переполнял охотничий азарт.

— Питер, отмени-ка цирюльника и вели собирать мой багаж, — громко скомандовал он. — Я еду в Мортлейк!

Александр Федорович Керенский и предположить не мог, что дело примет такой необычный оборот.

В конце июня император издал декрет о мобилизации на прифронтовые работы туземцев Туркестана. Неясно, о чем думал государь, чьи советы он слушал и слушал ли вообще, но Государственная дума получила новый повод для пересудов. Керенскому же указ о реквизиции инородцев позволил эффектно вернуться на парламентские подмостки.

Удаленная в Финляндии почка и семимесячный курс реабилитации заставили его ненадолго сойти с думской сцены. Но как соблюдать прописанный врачами режим, когда самодержец допустил такую промашку? Забирать с полей магометан в разгар уборки урожая, да еще и объявить об этом до окончания рамадана! Как можно пребывать в койке, когда судьба сама отдает в руки такую возможность еще раз громко заявить о себе? Ему ли, искренне считающему Туркестан своей второй малой родиной, оставаться в стороне? Александр Федорович был еще слаб, но голос его звенел под сводами Таврического дворца, призывая власти одуматься.

Совет министров обсуждать Высочайшее повеление не решился, возложив все хлопоты на недавно назначенного на пост военного министра генерала Шуваева. А тот о хлопке и чувствах верующих заботиться не стал. В душе Дмитрий Савельевич еще оставался генералом от инфантерии и главным полевым интендантом. Сказано — не хватает рук для рытья окопов, значит, будем неукоснительно изыскивать. А в случае возникновения беспорядков таковые должны быть подавлены. И точка.

Беспорядки не заставили себя долго ждать. В начале июля столичные газеты вскользь упомянули о волнениях в Ферганской долине и даже Ташкенте.

Не на шутку обеспокоенный новостями, Александр отбил телеграмму брату. Поддавшись интуиции, велел отправить ее не на дом, а доставить товарищу прокурора Ташкентской судебной палаты Федору Федоровичу Керенскому на службу. Просил ответить как можно скорее и обстоятельнее, а еще лучше — позвонить ему на квартиру.

В день окончания магометанской уразы, семнадцатого июля, в Туркестанском военном округе было объявлено военное положение. Керенский нервничал. Федя все не звонил.

Двадцать второго июля случилось сразу два события. Туркестанским генерал-губернатором, командующим войсками Туркестанского военного округа и войсковым атаманом Семиреченского казачьего войска был назначен бывший военный министр Алексей Николаевич Куропаткин. А Керенский наконец получил долгожданное письмо от младшего брата.

В первых строках Федя просил за него и Ниночку не беспокоиться и извинялся, что не смог позвонить. «Мятежники (слово нехорошо резануло Керенского) попортили телефонную линию, а в нынешней суете на ее починку нет ни людей, ни времени…»

Исписанные знакомым почерком листы подтверждали: происшествия в хлопковом поясе, скромно названные в «Русском инвалиде» «волнениями», по словам брата, были настоящим бунтом. Письмо изобиловало подробностями, известными товарищу прокурора по долгу службы:

«Началось все четвертого июля с Ходжента. Городская беднота и пригородные дехкане, кустари и чайрикоры вышли на демонстрацию против набора на тыловые работы. Народу собралось до трех тысяч, и средь них было много женщин. В полицейских, пытавшихся разогнать толпу, полетели камни, и они укрылись в участке. Дело кончилось бы резней, но на помощь полиции подоспели солдаты из крепости. Началась стрельба, и из туземцев двоих убили и одного ранили.

То была лишь первая кровь. Через пять дней в старой части Андижана уездный начальник собрал в мечети магометан для разъяснительной беседы. Среди них было много студентов медресе. Они начали кричать, что идти на военную службу не желают. Толпа взволновалась и двинулась в русскую часть города. В руках у туземцев появились камни, палки и кетмени. Дорогу им преградила полиция и казаки. Открыли пальбу и убили троих, а двадцать два человека ранили.

Одиннадцатого числа волна беспорядков докатилась и до нас. Страшно было до жути. Не знаю, чем кончилось бы все это, не будь в Ташкенте сильного гарнизона.

Большая толпа женщин собралась перед управлением полиции. Они гневно кричали: «Не дадим рабочих — лучше умереть!» Позади женщин стояли мужчины. На улицу к ним вышел полицеймейстер Мочалов и, особо не стесняясь в выражениях, приказал разойтись. В противном случае — грозил стрельбой. Какая-то старуха сорвала с себя паранджу и бросилась к нему с кулаками и криками. И ты представляешь, Саша, этот кретин застрелил ее из револьвера! Что тут началось! Толпа сломала решетку и кинулась на участок. Началась стрельба. В окна полетели камни. Полиция и казаки держали осаду целых два часа, пока не подоспели солдаты.

В Туркестане ввели военное положение, и я уже было собирался тебе телефонировать, но тут началось самое жуткое. Какой-то ишан объявил себя джизакским беком. Вооружив чем попало босяков из старого города, он явился в русскую часть Джизака и потребовал списки мобилизованных. Мятежники кричали, что хотят теперь быть подданными «германа», в чем им поможет Афганистан. Призывали к созданию отдельного бекства и священной войне против русских.

Навстречу толпе вышли уездный начальник Рукин, старший аксакал Юлдашев, пристав Зотоглов и два джигита охраны. Все они были перебиты, а их трупы толпа разорвала на части! Подоспевший карательный отряд открыл огонь и рассеял туземцев, но бунт не прекратился.

Все население старого Джизака поднялось на ноги и двинулось на линию железной дороги. Порвали провода, подожгли на станции баки с нефтью, разрушили рабочие казармы и железнодорожные мосты, принялись разбирать пути.

В кишлаках был объявлен поход в помощь джизакским мятежникам. Посланный на усмирение восстания карательный отряд подполковника Афанасьева справиться с повстанцами не смог. Туземцы повсеместно убивают полицейских, волостных управителей, аксакалов, пятидесятников, уничтожают списки призываемых, громят канцелярии.

Я решился наконец тебе позвонить, но на станции мне сказали, что связь оборвана! То же и с телеграфом! Газеты молчат, но события в Джизакском уезде, судя по сводкам в судебную палату, накаляются. Сегодня генерал-губернатор направляет туда новую карательную экспедицию во главе с полковником Ивановым. Тринадцать рот солдат при шести орудиях, три сотни казаков и три роты сапер…»

К письму были приложены вырезки из «Туркестанского курьера» и «Туркестанских ведомостей». Газеты писали об одобрительных митингах по случаю императорского указа, о добровольных явках инородцев для отправки на работы. Убеждали не волноваться и не распускать слухов. Недовольным же просили разъяснять царский указ и взывали к патриотизму. О мятеже не было никакой информации, упоминался он лишь иносказательно, эпитетами «известные события», «недоразумения» и «печальные случаи». Только «Туркестанские ведомости» сообщили о смерти в Джизаке уездного начальника и полицейского пристава, без указания причин. Просто скорбели о государевых слугах, «погибших ужасной и мучительной смертию».

Керенский ликовал. Окраина Российской империи бурлила, а власти старательно придавливали крышку, чтобы не выплеснулась пена. А ведь при должной подаче рябь туркестанских новостей можно поднять до приличной волны, размышлял Керенский. Тогда он запросто утрет нос Пуришкевичу, Крупенскому и Шульгину, этим замшелым думским скандалистам разных мастей. Главное — оседлать волну, пока это не сделал кто-нибудь другой. И тогда она — чем черт не шутит — подхватит его с дальних жестких сидений амфитеатра Думы и опустит куда-нибудь поближе к трибуне.

Александр Федорович отложил письмо и принялся набрасывать речь.

Через два дня парламентарии собрались в Таврическом дворце. Горячие новости из Ташкента сделали Керенского гвоздем программы. Заседание Думы было похоже на бенефис. Ссылаясь на пожелавший сохранить инкогнито источник, Александр Федорович в мрачных тонах поведал о событиях в Ферганской долине. На него словно снизошло вдохновение. Когда живописал возможные последствия, воздух вокруг, казалось, потрескивал. Закончил Керенский на высокой ноте — призывом отменить царский указ об иноверцах.

Тут же на трибуну вышел премьер, однако не смог произнести ни слова: справа раздались шум, крики и стук пюпитров. Несколько членов Думы повыскакивали в проходы с мест и потребовали у правительства отложить набор рабочих.

Керенский снова вызвался выступить и тут же, под одобрительный гул, зачитал составленное от имени членов Государственной думы письмо начальнику Генштаба: «Полученные нами сведения относительно проведения призыва рабочих-инородцев в областях Туркестана указывают на несомненную опасность в экономическом и политическом отношениях… Экономически изъятия части рабочих и волнения среди остальных в период хлопковой кампании грозят гибелью значительной части урожая хлопка, столь необходимого для государства. Убедительно просим отложить проведение призыва до окончания хлопковой кампании, то есть до первого ноября». Письмо решили без промедления телеграфировать генералу Алексееву. Керенский спустился в зал, ловя завистливые взгляды Пуришкевича. Тот нервно теребил бороду и блестел взопревшей лысиной.

Такого успеха Александр Федорович не помнил со времен ленских событий. Он, тогда еще молодой присяжный поверенный, был назначен председателем независимой комиссии. Расследовать предстояло причины демонстрации и подробности расстрела рабочих на золотых приисках Бодайбо. Дело имело особый политический окрас: ленский расстрел сравнивали с Кровавым воскресеньем.

Путешествие было не из приятных. Триста восемьдесят верст от Иркутска до пристани Жигалово на ямщиках порядком растрясли инспекцию. Северная весна и начало лета погодой не баловали. Было сыро, потом зарядили дожди. От Жигалова до городка Бодайбо пришлось плыть вверх по Лене. Керенский кутался в пальто и дрожал от холода на дне длинной крытой лодки — шитики. Лошади медленно тянули ее вверх по течению, то и дело увязая в раскисшей глине. Александр Федорович сильно заболел и был простужен всю поездку. Позднее следствием этой простуды стала острая форма пиелонефрита и удаленная почка.

Овчинка, однако, стоила выделки — имя Керенского попало на первые страницы газет. Но то был дебют, а теперь о нем, уже депутате Государственной думы от трудовиков, наконец-то заговорят на самых верхах.

Всю неделю Александр Федорович купался в лучах славы. Парламентарии подходили к нему в перерывах, жали руку, знакомились. Угощали в буфете коньяком и сигарами. Керенский чувствовал себя приезжей звездой, разве что не раздавал автографы. Его авторитет возрос не только у трудовиков, но и среди октябристов и даже некоторых правых. В четверг, после закрытия заседаний, к Александру Федоровичу подошел Пуришкевич:

— Отменная была речь, — Владимир Митрофанович протянул ладонь, — от души. Поздравляю!

— Разделяете? — улыбнулся Керенский, стараясь скрыть ликование. Потаенная мечта сбывалась на глазах — главный думский скандалист вывесил белый флаг. Пришел засвидетельствовать почтение. Признать молодого политика ровней.

— Отчего же нет? — Пуришкевич тронул пенсне. — Обстановка на окраинах ужасает, и Туркестан тому подтверждение. Пора нам уже прекратить малодушничать и говорить об этом не таясь, в полный голос.

Домой Александр Федорович летел как на крыльях. Душа его пела.

Казалось бы — пора опускать занавес. Туркестанские беспорядки отыграли свою роль и должны были чинно сойти со сцены. Но раскрученная Керенским карусель не желала останавливаться.

Гром грянул на следующий день. В пятницу.

На трибуну вышел председатель Государственной думы. Лицо его было красным, а обычно изящная бородка топорщилась.

Родзянко прочистил горло, поправил бабочку и произнес:

— Господа! В ответ на отправленную нами третьего дня телеграмму Военное министерство предлагает Думе создать независимую комиссию для прояснения событий в Туркестане и Степном крае на месте. — Михаил Владимирович выдержал паузу. — Какие будут предложения?

В зале одобрительно зашумели.

Громко хлопнув пюпитром, поднялся сенатор Тевкелев.

— Как лидер мусульманской фракции, — выждав, пока гул поутихнет, сказал уфимский мурза, — считаю своим долгом выдвинуться в состав комиссии!

— Благодарю, Кутлу-Мухамет Батыргараевич — протараторил Родзянко и пробежался взглядом по залу. — Кто-нибудь еще?

Керенский кожей ощутил, как на него уставилось множество глаз. Стало душно, словно в узком купе. Кровь прихлынула к лицу. В боку кольнуло.

Времени на раздумья не было. Керенский медленно, через силу, встал с места.

— Господа депутаты! Господин председатель! — слова, царапая горло, нехотя вылетали в наступившую тишину. — Всем вам известно, как страстно я люблю Туркестанский край! Край, в котором я провел всю свою юность! Край, с которым у меня связано столько, сколько не связано ни у одного в этом зале! Могу ли я, человек, изнутри знающий и понимающий чаяния туркестанского народа, остаться в стороне?

— Конечно нет! — выкрикнул кто-то. — Это ваш святой долг!

Керенский прищурился — кричал, разумеется, Пуришкевич.

— Господа! — продолжал Александр Федорович. Голос его дрожал, но набирал силу. — Я не могу жить без народа и ради народа готов на все! Даже пойти на смерть, если придется! Я готов отправиться в эту рискованную экспедицию без промедления! Прямо из этого зала!

— Такой спешности не потребуется, — заверил Родзянко, но его фраза потонула в аплодисментах.

Керенский театральным жестом повел рукой, призывая к тишине.

— Вам также известно, господа депутаты, — Александр Федорович распахнул объятия, будто хотел заключить в них всех и каждого заседателя в этом зале, — что я имею богатый опыт не только участия в подобных инспекциях, но и руководства ими. Мой труд над материалами дела о расстреле рабочих на золотых приисках в Бодайбо получил в свое время самую высокую оценку и общественности, и коллегии адвокатов.

По залу заседаний прокатилась волна одобрительного гула. Александр Федорович подождал, пока она схлынет, и заявил:

— Господа депутаты, не буду скрывать: я горю желанием не только войти в состав комиссии, но и возглавить ее! Я стану вашими глазами и ушами на многострадальной земле Туркестана, стану орудием справедливости в руках нашей Государственной думы! Клянусь, честно и непредвзято я выполню возложенную на меня священную миссию! — В голосе Керенского зазвучали патетические ноты, он закатил глаза к стеклянному потолку. — Я вам клянусь в этом, господа!

Реприза достигла слушателей. Зал снова разразился аплодисментами.

— Еще предложения, господа? — спросил с трибуны Родзянко, едва шум поутих. Сенаторы озирались, но больше желающих отправиться в Туркестан не было. — В таком случае я предлагаю перейти к голосованию.

Возражающих не нашлось. Комиссию из двух самовыдвиженцев утвердили в полном составе.

Александру Федоровичу снова стало невыносимо душно. Показалось, что стеклянный потолок тотчас же лопнет и насмерть посечет его осколками. Он понял, что не сможет провести в Таврическом дворце ни единой лишней минуты. Даже чтобы насладиться хвалебными речами сенаторов.

Только объявили перерыв, Керенский вскочил с кресла и, едва сдерживая шаг, скользнул к задней двери. Белые колонны зала встретили его, будто шеренги жандармов в парадных мундирах. Александр Федорович затребовал у гардеробщика пальто и, на бегу одеваясь, наконец-то вырвался из-под давящего гранитом и яшмой вестибюля в вечерний Петроград.

Сырой и пахнущий тиной воздух с Невы показался на удивление сладким. Керенский надвинул на брови шляпу и помчался к воротам по брусчатой дорожке парадного дворика. Только очутившись за чугунной оградой, Александр Федорович перевел дух.

«Вот ведь угораздило! — думал Керенский, широким шагом оставляя за собой Шпалерную. — Это ж одной железной дороги только четыре с половиной тысячи верст! Да и жара там сейчас страшная, должно быть…»

Но сбивчивые мысли о погоде и тяготах предстоящего путешествия не смогли выхолостить главную, которая беспрестанно колотилась в мозгу: «Еще убьют, не приведи Господи!»

«Надо еще Оленьке как-то объяснить», — снова попытался отвлечься Александр Федорович. Убеждать присяжных и сенаторов он научился весьма недурно. А вот жену — получалось не всегда.

После Кровавого воскресенья, будучи еще помощником присяжного поверенного, он увлекся игрой в революционера. Увлекся ненадолго, но пламенно и страстно, за что в скором времени поплатился. Однажды поздним декабрьским вечером на квартиру Керенского пожаловал околоточный надзиратель. За ним вошел жандармский ротмистр и еще несколько полицейских. Когда появились понятые, Александр Федорович перестал тешиться надеждой. Обыск небольшой квартиры не отнял у жандармов много времени.

«…кожаный портфель с гектографированными заявлениями от имени организации «Вооруженное восстание» и экземпляры прокламации к интеллигенции от имени той же организации, картонная коробка с бумагой для гектографа, восемь экземпляров программы эсеровской партии, тетрадь со «стихотворениями преступного содержания» и револьвер с патронами». Обвинение зачитывало перечень найденных улик, а Керенский все еще не верил в происходящее.

С тех пор Александр Федорович сторонился оружия, но тогда заряженный револьвер тяжело лег на чашу весов правосудия. Керенский загремел в «Кресты». Только ходатайство двоюродной тетки, да ее связи среди бюрократов высокого полета позволили ему провести остаток срока в Ташкенте.

Оленьке же пришлось примерить на себя роль жены декабриста. С годовалым Олегом на руках она храбро отправилась в ссылку за мужем.

Не желая стеснять особым полицейским надзором родню, молодая семья остановилась в меблированных комнатах. Душное и жаркое лето девятьсот шестого, грязь и кишащие заразой улочки и дома навсегда остались для Ольги кошмарным видением. И вот теперь Александру Федоровичу предстояло объявить ей перед ужином, что ее любимый должен отправиться в Туркестан.

«Надеюсь, она хотя бы не прочла Фединого письма», — метнулась мысль, когда Керенский вспомнил, что оставил распечатанный конверт на столе в кабинете.

Ноги сами собой набирали темп. Очнулся он уже на Литейном, едва не угодив под запоздалый трамвай. Керенский вскочил на подножку и подставил разгоряченное лицо ветру.

Начал накрапывать дождь.

Сэр Уинсли прежде не был лично знаком с капитаном Каммингом. Но едва тот ступил на порог Цитадели Хранителей, как между собой называли братья по ложе имение в Мортлейке, Артур понял, что они поладят с директором секретной службы.

Седой пятидесятипятилетний командор отличался военной выправкой, тяжелым выступающим подбородком и массивным носом. Сэру Артуру он сразу напомнил верного хозяину сторожевого пса, даже не мастифа, а скорее бандога, готового порвать любого по первому же приказу. В четырнадцатом году английский свет был взбудоражен трагическим событием. Капитан Камминг и его сын Аластейр попали в автокатастрофу. Автомобилем Каммингу придавило ногу, и, чтобы подползти к умирающему на его глазах сыну, он хладнокровно ампутировал ее перочинным ножом. Принесший такую жертву ради любви к наследнику не задумываясь отдал бы жизнь за Британию. И явно не только свою. Последние сомнения сэра Артура развеялись — Черчилль выбрал нужного человека. Справедливости ради надо было отдать должное бывшему первому лорду Адмиралтейства: в людях он разбираться умел.

Капитан Камминг явился не с пустыми руками. Желтая картонная папка манила сэра Уинсли на протяжении всего скучного ланча. Не то в силу характера, не то из-за издержек профессии собеседником Смит-Камминг оказался никудышным. Наконец, домучив положенные послеобеденные сигары, Артур велел Хоупу развлечь гостя прогулкой по дому и погрузился в чтение.

Цитадель Хранителей, построенная еще во времена правления Якова Первого, лишь немногим уступала в размерах Кенсингтонскому дворцу. Любование ее убранством занимало обычно три четверти часа, но изобилующие подробностями истории старика Питера, разглядевшего в молчаливом капитане благодарного слушателя, выкроили для Артура вдвое больше.

За это время сэр Уинсли смог не только внимательно изучить содержимое папки, но и основательно поразмыслить.

Помеченные грифом «Совершенно секретно» страницы машинописи не поведали сэру Артуру практически ничего нового о сибирском старце. Слухи о незаурядных талантах Распутина дошли до Хранителей давно, теперь они лишь получили подтверждение от секретной службы его королевского величества.

Сэр Уинсли еще раз пробежался по тексту. Информаторы Интеллидженс Сервис приписывали Распутину недюжинные лекарские способности. Докладывали о его пророческих видениях. О необъяснимом обаянии и способности входить в доверие, в особенности к представительницам женского пола.

Отдельная справка была посвящена неудавшемуся покушению на старца двухлетней давности. Недовольные высокопоставленные священники подослали уродливую лицом мещанку, и та едва не зарезала Распутина. Несмотря на страшную рану живота, старец не только выжил, но и излечил себя сам: «исключительно целебными свойствами сибирских трав и молитвой».

«Неужели он смог заполучить Саламандру?» — подумал сэр Уинсли.

Саламандра была одним из самых сильных и опасных артефактов. Слабую личность она быстро сводила в могилу, но человек незаурядный становился практически неуязвим.

Уинсли поднес к свету приложенный к досье фотоснимок. С него диким взглядом таращился патлатый мужик в черной сутане. Косматая борода и расчесанные на пробор волосы тронуты сединой. Глубоко посаженные, словно впавшие глаза. Изможденное лицо. Старец оправдывал свое прозвище. Хотя данные секретной службы были верны — ему не исполнилось и пятидесяти.

— А быть может, и не только ее, — в задумчивости сэр Артур не заметил, что произнес фразу вслух.

По отрывочным сведениям о Саламандре, что удалось собрать ордену за несколько сотен лет существования, выходило, что эта фигурка позволяла хозяину пользоваться сразу несколькими артефактами. Конечно, такие потрясения не проходили для человеческого организма без последствий. Но за могущество Саламандры ранняя старость была более чем приемлемой платой.

Последние достоверные сведения об этой фигурке восходили к временам первых крестовых походов. Французские тамплиеры привезли ее из Святой земли в Европу в начале двенадцатого века. Во времена гонений на храмовников след ее потерялся. Правда, по косвенным признакам можно было предположить, что Саламандра побывала в руках и у Наполеона Бонапарта. Неудержимый корсиканец вполне мог упустить артефакт в России, так же как он упустил Москву. Поэтому владеть Саламандрой Распутин теоретически мог. А это значит…

Уинсли снова перечитал записку о покушении. В числе прочих, имевших зуб на Распутина, значился некий «божий человек» Дмитрий Козельский. В конце девятьсот пятого, незадолго до прибытия сибирского старца в Петербург, он пользовался царской милостью, но с появлением Распутина был отдален от императорского дворца. Молва приписывала юродивому из Козельска дар ясновидения.

— Забавно, — протянул сэр Уинсли, пытаясь унять охвативший его восторг. Кончики пальцев забарабанили по столешнице.

До появления при дворе сибирский старец, по его же словам, провел много лет в странствиях. Что если целью его путешествий было вовсе не желание прикоснуться к святым местам, а жажда поиска — та, которая известна любому Хранителю? Что если Распутину удалось завладеть не только Саламандрой, но и другими фигурками из утраченного наследия храмовников? Например, Котом, позволяющим заглянуть в будущее?

Артур вскочил на ноги и принялся расхаживать по кабинету.

И если принять на веру слухи о пророческом даре Распутина, в действиях императора Николая многое становится понятным. В том числе и предложение объединить Гранд Флит с российским Балтийским флотом прямо накануне Ютландского сражения и Луцкого прорыва.

Опыт подсказывал Артуру, что следует избегать опасности выдавать желаемое за действительное. Поддавшись охотничьему азарту, легко можно пренебречь логикой. А там уже недалеко и до попыток объяснить любой слух о Распутине магическим действием артефакта. Успехи у дам, скажем, Обезьяной, а способность употреблять чудовищное количество алкоголя — воздействием Ласточки. Увлекаться и лелеять ничем пока не обоснованные ожидания губительно для дела. Для начала нужно основательно проработать Саламандру и Кота.

Сэр Уинсли нуждался в советчике, которому он полностью доверял. Необходимо выслушать мнение искушенного и непредвзятого человека, сведущего в оккультизме больше прочих, но не очарованного волшебством артефактов. Того, кто имеет связи в Российской империи.

Заложив руки за спину, сэр Артур в задумчивости мерил кабинет быстрыми шагами. В таком возбужденном состоянии его застал капитан Смит-Камминг.

— У вас удивительное собрание шпалер, сэр Уинсли. — Директор секретной службы был явно доволен осмотром Цитадели. — «Деяния апостолов» просто ошеломляют!

— Если бы я знал, что вы такой тонкий ценитель искусства, капитан, — Артур снова пришел в обычное расположение духа, — думаю, наша трапеза прошла бы более увлекательно. Будем говорить о коврах или перейдем сразу к делу?

— Так что вы решили? — кинулся в атаку капитан Камминг.

— О решениях говорить еще преждевременно, — холодно ответил сэр Уинсли. — Скажите мне лучше вот что, сэр Камминг. Вы можете устроить конфиденциальный разговор с Парижем? В самое ближайшее время мне потребуется консультация по нашему вопросу с одним человеком.

Смит-Камминг задумался.

— Если только через наше посольство во Франции.

— А телефонистки?

— Думаю, мы сможем заменить их агентами службы на время разговора.

— Превосходно. — Сэр Уинсли сел за стол и взялся за перо. Угловатые буквы убористо покрывали бумагу:

«Мой дорогой Доктор! Недавние вести обрадовали меня: говорят, вы благополучно вернулись домой. Спешу поприветствовать вас и несколько запоздало поздравить с днем рождения. Прошу, свяжитесь со мной в удобное для вас время, но в самом ближайшем будущем. Дело безотлагательное. Нарочный этого письма все устроит. Искренне ваш, Шляпник».

— Вот, — сэр Уинсли протянул записку Каммингу. — Сегодня же телеграфируйте это в Париж. И пусть ваш агент лично доставит письмо и проводит адресата в посольство.

Капитан Камминг бегло просмотрел текст. Его брови едва не поползли вверх, но он тут же скрыл удивление. То, что сэра Уинсли называют за глаза Безумным Шляпником, для него не было секретом, а вот то, что он использует это прозвище в переписке, — шокировало.

— Гм, — прочистил горло Смит-Камминг и хмуро посмотрел на Артура. В бумаге не значился ни адрес, ни фамилия. Капитан Камминг не любил идиотских вопросов. Еще больше он не любил, когда его заставляли их задавать. — И кто же он?

— Жерар Анаклет Винсент Анкосс, — объявил Уинсли и, выдержав паузу, добавил: — Более известный как доктор Папюс. Он недавно комиссован с фронта, и вы сможете найти его по обычному парижскому адресу или в клинике на рю Роден. Справитесь?

— Несомненно, — ухмыльнулся капитан Камминг. — Что-нибудь еще, сэр?

— Нет, пока только это, — ответил Артур, возвращая командору папку с документами. — Но как можно скорее.

Капитан Смит-Камминг заверил, что приложит для этого все возможные усилия, и откланялся.

Сэр Уинсли припомнил, когда он в последний раз видел Жерара Папюса. Это было летом тысяча девятьсот восьмого. Семнадцать масонских послушаний со всей Европы съехались в предместье Парижа на Конвент спиритуалистических уставов. Грандиозная встреча почитателей Великого Архитектора Вселенной была замечательным предлогом, чтобы собрать для разговора и Хранителей разных стран.

Редко выбирающийся на континент Уинсли не мог пропустить такое событие. Хранители, шагнувшие в двадцатый век вместе со всем человечеством, не всегда принимали меняющийся на глазах мир с радостью, но с оптимизмом смотрели в будущее. Казалось, в новом прогрессивном мире можно будет забыть о средневековых размолвках и сообща делать их великое дело. Начали говорить даже о единой библиотеке, о создании европейского справочника артефактов и их владельцев. Проклятая война смешала все планы, но Уинсли и теперь с удовольствием вспоминал те июньские дни.

После конвента Папюс уговорил Артура погостить у него на Монмартре. К девятьсот восьмому он уже превратился из подающего надежды оккультиста в признанного алхимика и самого известного из магов-каббалистов. Артур всегда относился к магии скептически, признавая лишь волшебство предметов. Жерар Папюс был иного мнения. С шестнадцати лет он старался проникнуть в замысел Великого Архитектора и фигурки воспринимал лишь как рядовые амулеты, созданные высшими силами для потехи.

«Зачем покупать эклеры, когда можешь захаживать к кондитеру? — говаривал он и, поглаживая забавную раздвоенную бороду, лукаво добавлял: — Да и скажу вам по секрету, сэр Артур, ассортимент у него не ограничивается одними эклерами!»

Уинсли неизменно возражал — как всегда, чересчур язвительно. Ему нравилось кипятить и без того горячую кровь сына французского химика и испанской цыганки. Сразу же завязывался их бесконечный диспут. Папюс отчаянно жестикулировал, ерошил всклокоченные волосы. Его взгляд полыхал из-под забавно нахмуренных, изящных, почти женских бровей. Сэр Уинсли улыбался одними кончиками губ и подливал масло аргументов в разгоревшуюся жаровню спора. Папюс мог препираться до хрипоты, но был отходчив, и разговор всегда заканчивался миром. Его детская открытость и необоримая вера в свою правоту, его преданность избранному пути очаровывали Артура безо всякой магии.

Как ни парадоксально, именно это разногласие и стало залогом их приятельских отношений, с годами окрепших до настоящей дружбы. Сэр Уинсли даже простил алхимику однажды упомянутое в разговоре прозвище, чего ни один человек до Папюса делать в присутствии Артура не смел. В общем-то, с прозвища все и началось. Они познакомились в девяносто четвертом на открытом чтении второй части «Математических курьезов» Чарльза Доджсона.

— Вы знаете, сэр Уинсли, когда в детстве мне читали «Алису в Стране чудес», я представлял Безумного Шляпника именно так, — сказал Жерар, пожимая Артуру руку и задирая голову, а потом невинно добавил: — Рядом с вами я чувствую себя Мартовским Зайцем.

Присутствующие замерли, ожидая взрыва. Но Артур вдруг расхохотался и ответил, что сходство определенно есть.

— Вы знаете, я в юности тоже читал «Нюктемерон Аполлония Тианского», — продолжал сэр Уинсли, глядя сверху вниз на беспардонного французского коротышку, — и знаю, что ваш псевдоним означает «врач». Так что после недавнего признания Парижским университетом ваших достижений на поприще философии анатомии вы скорее не заяц, а живое олицетворение тавтологии, доктор Папюс.

Много позже Жерар принес извинения сэру Уинсли за этот нечаянный курьез, но к тому времени Артуру они уже были не нужны. Неординарный маг и алхимик смог завоевать доверие магистра британских Хранителей и прочно обосновался в узком кругу его друзей.

Любуясь с горы Мучеников видами утопающего в зелени Парижа, залитого июньским солнцем девятьсот восьмого и пропитанного ароматом цветущей сирени, Артур наслаждался шардоне и неспешными беседами. Папюс увлеченно рассказывал о последней поездке в Россию. Его безумная идея принести свет мартинизма в страну бурых медведей начала воплощаться в реальность. Не без гордости он говорил о признании великой ложи Аполлония Тианского в Петербурге и о растущей популярности московской ложи святого Иоанна Равноапостольного.

— Русский император и члены его семьи проявляют значительный интерес к моим скромным трудам, — важно заявил Папюс, поднимая бокал, а потом признался, что был представлен царю Николаю и даже проводил для него спиритический сеанс.

Тогда же сэр Уинсли впервые услышал о Распутине. Алхимик отзывался о нем весьма нелестно.

— Так значит, он шарлатан? — подначивал Артур.

— Не думаю, — помотал головой Папюс. — Но, бесспорно, человек он бесчестный. За всей его напускной духовностью скрывается настоящий чернокнижник.

Размякший от белого вина и приятной беседы, Артур не стал продолжать тот разговор. Но теперь осведомленность Жерара приходилась очень кстати. В начале войны доктор Папюс вступил во французский армейский корпус и возглавил фронтовой госпиталь. То, что он вернулся в Париж именно сейчас, было большой удачей. Конечно, глупо рассчитывать, что алхимик сразу бросит все накопившиеся дела и поспешит в британское посольство. Да и насколько известно, Папюс покинул армию не добровольно, его комиссовали по состоянию здоровья. Но Уинсли очень надеялся, что телеграмма, а вернее, то, что он подписал ее прозвищем, подчеркнет важность разговора.

Это ли обстоятельство сыграло главную роль, или капитан Смит-Камминг и вправду совершил маленькое чудо, но всего через три дня после его визита в Мортлейк за сэром Уинсли прибыло авто. Через час он уже входил в кабинет директора Интеллидженс Сервис.

Капитан Камминг вскочил из-за стола и кинулся жать ему руку.

— Рад, что вы так быстро приехали, сэр Артур! — Смит-Камминг разливал по бокалам виски и был явно возбужден. — У нас будет время обсудить несколько моментов в ожидании звонка.

Сэр Уинсли откинулся на спинку кресла. Кабинет директора секретной службы был обставлен по-спартански. Все тут подчинялось скорее прагматизму, нежели эстетике. Громадный сейф в углу. Вращающийся стул у конторского бюро подле окна. Узкие стеллажи вдоль стен. Центр небольшой комнаты занимал широкий письменный стол и два кресла с высокими спинками. Над столом возвышался явно принесенный специально для сегодняшнего разговора телефонный аппарат. Сэр Артур, к своему неудовольствию, обнаружил, что слуховых рожков на аппарате два. Рядом с телефоном лежал набор для скорописи: листы мелованной бумаги, скрепленные в перекидной блокнот, и механический грифель.

— Мне все-таки до сих пор не ясно, сэр Уинсли, — продолжал директор секретной службы, — каким образом вы собираетесь обеспечить выполнение основной задачи операции?

— Я? — Артур пригубил виски и состроил скорбную мину. Обстановка кабинета и витиеватая речь капитана Камминга, вдруг начавшего изъясняться как стряпчий, наводили скуку. — Убийство — не моя задача. Это дело ваших полевых агентов.

— Видимо, я неверно выразился. — Смит-Камминг помолчал, подбирая слова. — Сэр Уинстон, должно быть, говорил вам, что устранить Распутина — это еще половина дела. Нам крайне нежелательно, чтобы в Петрограде даже заподозрили наше участие.

— Это будет улажено, не беспокойтесь, — кивнул сэр Уинсли. — Ваше дело — подобрать исполнителей и надежного курьера, который доставит им необходимое.

В руке Смит-Камминга возникла желтая папка.

— Вот кому мы решили поручить задание, — капитан Камминг выложил перед Артуром две фотографии. — Это Освальд Рейнер, — ткнул он в изображение молодого человека франтоватого вида. — Учился в Оксфорде с князем Феликсом Юсуповым. Имеет с ним дружеские отношения. Тот, в свою очередь, вхож в дом Распутина и страстно его ненавидит. Рейнер уже провел с князем несколько подготовительных встреч и ждет дальнейших указаний.

Сэр Уинсли слушал вполуха. Его взгляд был прикован ко второй фотографии.

— Сидней Джордж Райли, — заметил это Смит-Камминг. — Он же Соломон Розенблюм. Выходец из России. Завербован в девяносто шестом. Планируется задействовать его в качестве подстраховки.

— Не соглашусь с вами, капитан, — голос Уинсли не подразумевал возражений. — Райли должен возглавлять операцию. Я настаиваю.

Шломо Розенблюм был знаком сэру Артуру. И самое главное — осведомлен о предметах. Ложа неоднократно обращалась к этому проныре, обладающему достаточным благоразумием и столь же достаточной жадностью, чтобы держать язык за зубами.

— Как вам будет угодно. — Смит-Камминг пожал плечами. — Я, правда, не совсем понимаю…

— И не нужно, сэр Камминг! — оборвал его Уинсли. — Поговорим лучше вот о чем. По нашему джентльменскому соглашению с сэром Черчиллем, после устранения Распутина Ордену должны отойти все его предметы.

— Я в курсе, — поправил монокль Камминг.

— Позже я ознакомлю вас со списком, но это еще не все, — продолжил сэр Артур. — У меня есть некоторые опасения. Возможно, один из наиболее интересных для ложи артефактов Распутина находится сейчас у русского царя. Я бы просил не начинать операцию, не прояснив эту версию.

Камминг едва удержал монокль:

— И каким же образом?

— Мне нужно поговорить с человеком, недавно встречавшимся с царем Николаем. У вас есть такой на примете?

Директор секретной службы задумался.

— Император — большой поклонник синематографа, — спустя минуту начал он. — В феврале правительство командировало в Петроград капитана Бромхэда для демонстрации на фронтах наших агитационных фильмов. С высочайшего позволения русского императора, конечно. Бромхэд присутствовал на премьере в его резиденции.

— И где сейчас капитан?

— Вернулся из второго рейса передвижного синематографа по Финляндии. Кажется, показывали «Британия наготове».

— Как скоро он сможет прибыть в Лондон? — прищурился сэр Уинсли.

— Как только вам будет удобно, — заверил капитан Камминг. — Бромхэд как раз должен забрать третью ленту. Только что вышла «Битва на Сомме».

— С которой он вернется в Россию?

— Именно так, — кивнул Смит-Камминг.

— И как скоро?

Камминг пожал плечами:

— Я наведу справки. А какое это имеет отношение к делу?

— Для выполнения задания вашим людям понадобится кое-что из запасов Ордена, а лишние игроки нам ни к чему. Когда знают двое, знает и свинья, — сэр Уинсли невольно улыбнулся каламбуру, оценить который Смит-Камминг, конечно же, не мог. — Пусть ваш синематографист и доставит предметы агентам.

— Когда вы желаете его видеть?

Приглашать незнакомца в Мортлейк не хотелось. Передавать фигурки в стенах Интеллидженс Сервис — тоже. Оставалось только одно. Сэр Артур все основательно взвесил и решил отменить свой традиционный «бридж-по-средам»:

— Приводите его в «Клуб бифштексов» на Лестер-сквер. В пять тридцать пополудни.

Вдруг неприятное дребезжание наполнило комнату. Смит-Камминг поднялся и снял с рычажка одну из трубок Белла-Сименса.

— Это вас, — капитан протянул сэру Уинсли слуховой рожок, а сам взялся за второй.

— Артур? — тревожно раздалось в трубке.

— Жерар, друг мой! — сэр Уинсли подался вперед, наклоняясь поближе к угольному микрофону. — Как я рад вас слышать!

— Что случилось, Артур? — взволнованный Папюс забыл о приличиях. — Что за спешка? Ты здоров? Нужна моя помощь?

— Не беспокойтесь, мой друг! Я потревожил вас исключительно по делам Ордена. Мне нужна всего лишь небольшая консультация.

— Слава Создателю, мон шер! — выдохнул Папюс, и Уинсли вдруг понял, что голос алхимика очень слаб. — Последнее время до меня доходят только неприятные известия.

— Ничего страшного, уверяю вас! Спасибо, что так быстро откликнулись. Я слышал, вам нездоровится?

— Не перестаю удивляться вашей осведомленности, сэр Артур, — ответил Папюс. — К сожалению, это так.

— Я очень признателен, что нашли время для разговора.

— Ну что вы! Я тоже очень рад вас услышать. В моем теперешнем положении это просто подарок судьбы! Так о чем вы хотели узнать, сэр Артур?

Уинсли взял механический карандаш.

— Меня интересуют подробности ваших поездок в Россию. Вы хорошо их помните?

Доктор Папюс фыркнул в трубку:

— Недуг поразил мое тело, но не затронул памяти, сэр Артур! Что вас интересует?

— Скажите, мой друг, ко времени вашего второго визита в Петербург Григорий Распутин только появился при дворе?

— А, — протянул алхимик, — вы печетесь об этом чернокнижнике? Да, тогда он только появился. И сразу был обласкан двором. Его магические пассы облегчают страдания царевича.

— Действительно? — насторожился Уинсли. — Он и правда преуспел в лечении?

— Мальчик страдает от врожденного недуга, — ответил Папюс. — У него гемофилия, если вам это о чем-то говорит.

— Абсолютно нет.

— При этой болезни сложно говорить о выздоровлении, — пояснил алхимик. — Но Распутин действительно помогает ему, я был тому свидетелем.

— И как он это делает?

— Исключительно наложением рук и молитвой.

— То есть он касается царевича при лечении? — сэр Уинсли вывел на листке блокнота «Саламандра».

— Именно так, — подтвердил Папюс. — Что-нибудь еще?

Артур задумался.

— Скажите, Жерар, а вы случайно не помните, был ли в то же время при дворе некий слабоумный Дмитрий из города Козельска? Русские вроде бы называют таких юродивыми. Якобы они еще могут предсказывать будущее.

На удивление Папюс ответил сразу:

— Он был там, но его отдалили. Весьма неплох — предсказал падение Порт-Артура. И, хочу добавить, Распутина этот блаженный яростно ненавидел.

Ноздри сэра Уинсли дрогнули. Он словно взял след:

— Вот как? Отчего же?

— Говорили, что эти господа не поделили сферу влияния. Два прорицателя при дворе — это хуже двух поварих на кухне. — Сэр Артур медленно вывел грифелем на бумаге «Кот» и поставил вопросительный знак, когда Папюс закончил: — Но я думаю, все дело в женщине.

— В женщине? — от удивления сэр Уинсли чуть не потерял лицо.

— Видите ли, сэр… Я долгое время поддерживаю отношения с императорским лекарем Бадмаевым. Он, конечно, восточник, и у нас разные подходы в медицине, но человек весьма любопытный. — Вдруг Папюс закашлялся надрывно и сухо. В трубке будто лопнули на ветру брезентовые паруса. — Прошу прощения, — сказал алхимик и, отдышавшись, продолжил: — Так вот, мсье Бадмаев на протяжении двух лет лечил этого самого Митю от катара легких. Блаженный просто пеной исходил, когда говорил о Распутине, и все сетовал, что тот увел у него его милую кошечку. Так что я думаю, тут дела амурные.

— Возможно. — Уинсли исправил вопросительный знак после надписи «Кот» на жирный восклицательный. Подумал и поставил еще два. — Я давно заметил, что у этих господ весьма странные для божьих людей отношения с женским полом.

— Не судите, и не судимы будете, как сказано в Писании, — деликатно ответил Папюс. — Что-нибудь еще?

— Как вы уже, наверное, поняли, Жерар, у меня есть небольшое дело в России. — Сэр Артур посмотрел на Смит-Камминга, прильнувшего к трубке. — И для него мне нужен не слишком чистоплотный помощник. Кто-нибудь молодой, интересующийся политикой и мистицизмом. Имеющий опыт публичных выступлений. Возможно, из среднего класса. Но не роялист, а скорее, приверженец радикальных взглядов. Вы же неплохо знаете русских масонов, Жерар. Может быть, есть кто-нибудь на примете?

Папюс немного помолчал.

— В Петрограде действует масонская организация под названием Великий Восток народов России. Большинство вольных каменщиков эту ложу так и не признало. Уж слишком она политична, амбициозна и мало почитает традиции. В ней даже великий магистр именуется генеральным секретарем, — алхимик хмыкнул в трубку. — В прошлом году организацию возглавил молодой человек по фамилии Керенский. Я думаю, он как раз тот, кого вы описали.

— Спасибо, мой друг! Вы очень помогли.

Он уже было хотел попрощаться, но вдруг Папюс произнес:

— Артур, у меня есть просьба и к вам.

— Все что угодно, — поспешно ответил сэр Уинсли.

— Вы не могли бы навестить меня, — Папюс снова закашлялся, — до двадцать пятого октября.

— К чему такая точность? — Сэр Артур машинально отметил дату в блокноте. — Вы куда-то собираетесь, мой друг?

— Можно сказать и так. — Уинсли мог поклясться, что алхимик на том конце провода улыбнулся. — Боюсь, что после этого дня я исчезну с физического плана.

В последней фразе алхимика прозвучало столько обреченности и печали, что у сэра Уинсли нехорошо кольнуло под сердцем.

— Не несите вздор! — буркнул он в трубку, но тут же смягчился. — Вы еще слишком молоды, чтобы встретиться с вашим любимым Архитектором.

— На фронте я подхватил чахотку, сэр Артур, — проронил Папюс, — а на днях разложил карты. Таро никогда не врут. Мои дни сочтены. — Из уст знаменитого врача и гадателя эти слова звучали приговором. — Я понимаю, сейчас война, и путь не близкий, но мне очень хотелось бы увидеть вас еще раз.

— Не падайте духом, Жерар! — строго велел сэр Уинсли. — Я сделаю все возможное.

— Благодарю вас, — шепнул Папюс и отключил связь.

Артур мрачно смотрел на зловещую дату. Если алхимик был прав, времени оставалось совсем немного.

«Время неумолимо», — пришла нехорошая мысль. Он проглотил мешающий дышать ком.

Помочь доктору Папюсу кроме него самого мог только один человек. Но для этого Артуру требовалась Саламандра.

— Операцию нужно начинать при первой же возможности, — хмуро произнес Уинсли и пододвинул блокнот Каммингу. — Это то, что ваши агенты должны обязательно отыскать у Распутина. И найдите мне все на этого Керенского.

— Вы еще намерены встретиться с капитаном Бромхэдом? — уточнил директор секретной службы, тщательно переписывая пометки.

Сэр Уинсли на мгновение заколебался, но поддаться чувствам себе не позволил.

— Все остается в силе, — сухо ответил Артур. — Я должен знать наверняка…

Скорого Рождественский заприметил еще на подходе к Николаевскому вокзалу. Тот стоял у правой арки и, отчаянно жестикулируя, что-то объяснял молодой женщине с двумя мальчишками. Когда часы на башне показали четверть десятого, Керенский потрепал ребятишек по вихрам, поцеловал барышню в щеку и, подхватив объемный саквояж, засеменил к перронам.

Номер на выданном Рождественскому молчаливым адъютантом из Военного министерства билете указывал на первый от здания вокзала вагон. У его открытой двери Скорый общался с проводником.

— Все в порядке, господин Керенский, — вернул бумаги похожий на жандарма железнодорожный служащий. — Отправление через пять минут. Приятного путешествия.

Словно по взмаху волшебной палочки появился младший проводник:

— Отнести ваш багаж в купе?

— Было бы весьма кстати, — Керенский подал ему саквояж.

Рождественский решил не откладывать знакомство и уверенным шагом двинулся к будущему попутчику.

— Господин Керенский? — еще на ходу начал он протягивать руку. — Глава думской депутации в Туркестан?

На лице Скорого мелькнуло удивление, а затем его сменила та растерянная мина, которая бывает у человека, силящегося вспомнить: откуда же он может знать этого улыбающегося ему незнакомца? Прежде чем он пришел в себя, его узкая ладонь уже прочувствовала крепкое рукопожатие подполковника.

— Капитан Рождественский, очень рад знакомству! Приписан Военным министерством для обеспечения безопасности поездки вашей комиссии. — Рождественский, не глядя, протянул командировочное удостоверение проводнику. Тот скептически рассматривал тертый чемодан подполковника и его дешевое пальто.

— Взаимно, — неуверенно ответил Керенский.

Разглядев гербовую бумагу и печати, проводник расплылся в улыбке:

— Ваш багаж, капитан? — возвращая бумагу, спросил он.

— Вы позволите? — уцепился за документ Керенский.

— Конечно, — разрешил Рождественский и осведомился: — Александр Федорович, мы кого-нибудь ждем?

— Нет-нет, — покачал головой Скорый, слеповато щуря глаза в удостоверение. — Мой коллега и наш переводчик выехали вчера. А почему вы не в форме, капитан? — вдруг спросил он и уставился на подполковника.

Рождественский подхватил его под локоть, притянул к себе и заговорщицки прошептал, едва не касаясь уха:

— У меня тайная миссия, Александр Федорович. Пройдемте в купе, здесь становится шумно, — подполковник мотнул головой в сторону опаздывающих на посадку пассажиров.

Протяжно взревел паровозный гудок. Скорый затравленно оглянулся. Еще минуту назад вокруг было просторно, а теперь мимо них текла голосящая человеческая река. Толкались и ругались на бегу солдаты с вещевыми мешками, мелкие буржуа с кожаными чемоданами, мещане с чемоданами деревянными и бабы с котомками, кошелками и малыми детьми. В этом человеческом потоке акулами сновали личности с пропитыми арестантскими рожами.

Рождественский заботливо отгородил Керенского от бурлящего водоворота широкой спиной и деликатно подтолкнул к вагону.

Первое время Скорый относился к «капитану» с легким недоверием. Тщательно изучал бумаги. Спрашивал о службе. Рождественский без запинки выдавал заученную легенду, а там, где ее не хватало, важно ссылался на секретность. Что касается личной жизни, рассказывать особо было нечего, и маска от природы молчальника подходила как нельзя кстати.

Впрочем, главе думской комиссии собеседник и не требовался. Ему был нужен слушатель. Долгая дорога сближает не хуже окопа. На четвертый день поездки Рождественский уже стал свидетелем откровений, о которых в офицерских кругах предпочитают не распространяться. Скорый же никогда не состоял на военной службе и с гордостью рассказывал о своих победах на любовном фронте.

К исходу второй недели, когда за зеркальными окнами курительной площадки вагон-салона остались далеко и Самаро-Златоустовская железная дорога, и Оренбург, а колесные пары вовсю колотили по рельсам дороги Ташкентской, говорить стало не о чем даже Керенскому.

Азиатское солнце кутало жарким маревом проплывающий мимо пейзаж. Било сквозь зелень задернутых занавесок. Выжигало кислород в купе.

Попутчики пластами лежали в исподнем на диванах и исходили потом. Лень было не то что беседовать, лень было даже пить. Очередная остановка поезда заполняла вагон новой волной степного жара. Превращала каждую станцию в адову пытку.

Когда до Ташкента оставалось меньше суток пути, поезд основательно встал.

Рождественский отодвинул занавеску и, жмурясь от солнца, прочел вокзальную вывеску:

«Станция “Арысь”».

— Что за задержка? — спустя час не выдержал Скорый. — Когда тронемся?

— Мы подбираем солдат, господа, — виноватым тоном ответил проводник и прошелся платком за воротом наглухо застегнутого мундира. — Сейчас пошлю разузнать об отправке.

Известия пришли неутешительные.

— Я очень извиняюсь, господа, — несмотря на жару, проводник имел крайне бледный вид. — Но тронемся мы только к вечеру. Сейчас будут перецеплять вагоны.

Керенский закатил глаза и скривил губы.

— В таком случае идемте, капитан, на воздух. Разомнем ноги.

— Это еще не все, господа, — проводник был готов расплакаться. — Наш вагон отцепляют. Кроме солдат нужно доставить пушки. Далее вы проследуете в вагоне второго класса.

— Как отцепляют? — взвился Скорый. — У меня транзит на вагон-салон до самого Ташкента!

— Не могу ничем помочь, господин депутат, — развел руками проводник. — Распоряжение лично от генерал-губернатора. Начальник вокзала показал мне телеграмму.

— Черт знает что такое! — Керенский тряхнул своей большой головой и принялся одеваться.

Подполковник начал собирать вещи.

Через четверть часа, мокрые и взвинченные, они вывалились на раскаленный перрон станции «Арысь». Пробрались сквозь разгружающих ящики с подвод солдат и устремились в спасительную тень вокзала.

— Обратите внимание на архитектуру данного строения, капитан, — отдохнувший пару часов под каменными сводами Керенский снова обрел дар речи. — Его, как и многие по Ташкентской железной дороге, строили по проекту мужа моей покойной сестры. Она долго болела, — печально добавил он, и Рождественский только сейчас заметил, что кожа собеседника отливает нездоровой желтизной. — Должен сказать, в Туркестане для русских почти нет хороших врачей. Про сартов и вообще говорить нечего — их до сих пор лечат цирюльники. А у тех одинаковые методы что для ишака, что для батрака.

Через распахнутые окна в мерный гул зала ожидания ворвался пронзительный мальчишеский голос:

— Кисля-кисляй малякьо-ой! Свежьой бюлька-а!

Рот Рождественского наполнился слюной.

— Простокваши с хлебом не желаете, Александр Федорович?

— И вам не советую! — скорчил гримасу тот. — Все это было свежим в лучшем случае до полудня. Пойдемте лучше в буфет, чаем полакомимся!

Вдруг звонкого мальчугана заглушил грохот сцепляемых вагонов.

— Началось? — оживился Скорый. — Идемте, капитан, прогуляемся. Жара вроде спала.

Неподалеку от выхода на перроне толпились казаки в темно-зеленых чекменях. Среди них выдавался один бородатый. Он стоял на сложенных горкой ящиках и тряс в воздухе зажатой в кулаке фуражкой.

Рождественский присмотрелся. Казаки все были как один матерые, второй очереди. На груди у многих красовались свежие Георгии. На светло-синих погонах желтели шифровки — «7.О.».

«Седьмой Оренбургский казачий полк», — машинально отметил он про себя.

— Что это там? — вытянул шею Керенский. — Митинг?

Подполковник глянул на белеющие вдалеке мундиры. Если это и был митинг, полиции явно не было до него дела.

Скорый уже пристроился промеж казаков и нескольких штатских. Рядом с ним оказался худой мужчина в ношеном чесучовом костюме. Над его расслабленным из-за жары галстуком выпирал гигантский кадык.

— Как же это так-то, браты? — сипло кричал бородатый казак, размахивая фуражкой. — Пока мы на фронте бошей бьем, кровушку льем за царя и отечество, тут такое вытворяется? Грабят! Жгут! Уводят в плен! Насильничают!

Рождественский пригляделся. По провяленному солнцем лицу казака текли слезы.

— Чего это он? — шепотом спросил Керенский у тощего.

— У него киргизы всю родню в Семиречье вырезали, — дернул кадыком тот. — Дикость такая! Батыевщина! Покойникам кишки размотали и глаза выкололи. А может, и живым еще…

— Как же так-то? — повторял бородатый, утирая слезы. — А мы-то что?

По казакам пронесся тяжелый недовольный рокот.

— Слезай, Тимоха, бросай агитацию! Ужо мы без тебя знаем, как басурманам козью морду устроить! Верно, браты?

— Верно! Верно! — закричали в толпе. — Знаем! Попомнят они православную кровушку!

Бородатый Тимоха слез с ящика.

— На-ка вот, опростай, пока урядник не видит, — пробасил кто-то, и по рукам казаков загуляла фляжка.

Рождественский смотрел на перекошенные гневом и горечью лица. Сдвинутые брови и тяжелые казачьи взгляды. Ему вдруг подумалось, что эта настоявшаяся злость сметет все на своем пути. Слепой казачьей ярости все равно, кто перед ней — киргиз ли, казах или узбек. Виноватый или безвинный. Ей нужно утоление, и утолить ее может только большая кровь. И самое страшное — подполковник поймал себя на мысли, что может их понять. Не оправдать, конечно, но понять он фронтовиков-казаков мог.

Вагоны перестали грохотать, и на перрон вышел станционный служащий.

— Дамы и господа! — прижимая к губам жестяной рупор, закричал он. — Милости прошу на посадку! Милости прошу по вагонам, дамы и господа!

Скорый стряхнул с себя задумчивость и уткнулся носом в билет:

— У нас с вами пятый, капитан, — вычитал он нужное и поморщился. — Второго класса.

Сидя промеж тучного господина, пахнущего чесноком, и насквозь мокрого от пота Керенского, подполковник с тоской вспоминал уют и покой вагон-салона. Колени Рождественского едва не упирались в тощие ноги их недавнего кадыкастого знакомца, сидящего напротив.

— У вас есть знакомые в Ташкенте, капитан? — спросил вдруг Скорый.

— Нет, — честно ответил подполковник. — Я думал остановиться в гостинице.

— Не советую, — покачал головой Керенский. — К утру вас обглодают клопы. Остановимся у моего брата. У него свой дом.

— Мне не хотелось бы стеснять…

— Отказа я не приму, — оборвал Скорый и улыбнулся — После этаких приключений вы мне почти как родня.

Жесткие сидения и спинки, битком набитые людьми «кубрики», спертый и жаркий воздух, казалось бы, напрочь исключали сон. Но спустя три часа тощий уже клевал носом, зажатый двумя молчаливыми офицерами, надвинувшими на глаза фуражки. Чесночный господин громко храпел.

Опасливо наблюдая, как на верхней полке покачивается в такт поезду сложенный штабелем багаж, Рождественский всю ночь не сомкнул глаз. На его правом плече сопел и вздрагивал окончательно сомлевший Керенский.

Утром семнадцатого августа поезд прибыл в Ташкент. На перроне их встречал моложавый человек лет тридцати.

— Федор Федорович, — представил его Скорый. — Мой родной братец.

— Капитан Рождественский, — протянул руку подполковник.

— Едемте скорее, господа. — Керенский подхватил саквояж и тронул за рукав брата. — Мне не терпится вымыться и переодеться!

Фаэтон, сверкая на солнце лаком крыльев, покатил по улицам Ташкента. Рождественский вертел головой, разглядывая низкие дома, над которыми вдалеке возвышались шпили минаретов и купола чортаков. Утренний город уже начинала накрывать волна жаркого воздуха. Она делала воздух густым, а людей медленными. Казалось, будто дутые шины фаэтона несут его мимо декорации — выцветшей гигантской фототипии. Все кругом было пыльным и серым: листья тополей и карагачей, трава у арыков, огромные ирисы на клумбах.

Проехали мимо мутных витринных стекол главной улицы и, обогнув покрытую выгоревшими на солнце афишами тумбу, свернули в кривой узкий проулок.

— Вот мы и дома. — Федор Федорович соскочил с экипажа и взялся за багаж. — Добро пожаловать, господа!

Небольшой домик из глиняного кирпича утопал в абрикосовом саду. Только восьмигранный мезонин, будто сторожевая башня, выныривал из листьев. На террасе среди белой плетеной мебели их ждала бледная женщина и хрупкая девочка лет пяти.

— Ниночка, душа моя, — Керенский приобнял барышню, поцеловал в щеку и наклонился к девочке. — Как ты, моя хорошая? Не кашляешь?

— Неть, — важно ответила малявка и забавно сморщила носик. — Дядя Саса, а ты привез мне кукву?

— Какой же я был бы дядя из столицы, если бы приехал без куквы? — расхохотался он, присел над саквояжем и выудил из него коробку, перевязанную розовым бантом. — Держи!

— Так, все подарки после обеда, — строго сказал Федор Федорович и обратился к подполковнику: — Вам постелют наверху. Там тесновато, конечно, но очень мило. Нина Алексеевна? — посмотрел он на жену. Та понимающе кивнула. — И проси поскорее подавать к столу — наши гости, должно быть, проголодались в пути. Идемте, капитан, я покажу, где у нас летний душ.

Через час вымывшийся и посвежевший Рождественский наслаждался сочной бараниной с рисом.

— Мы тут на станции известия о Степном крае слышали. — Скорый пригубил холодного компота из стакана. — Крайне тревожные.

— Это ужас, что творится, — кивнул Федор Федорович. — В Семиречье настоящая война разгорелась. А третьего дня на службу сводка пришла. В селе Беловодском двести арестованных киргизов убили.

— То есть как? — перестал жевать Керенский.

— Пишут, что при попытке к бегству. Но я думаю, самосуд случился. Уж сильно туземцы зверствуют. — Федор Федорович вилкой гонял рис по тарелке. — А еще в Пишкеке полиция с казаками поубивали больше сотни.

— Нападавших?

— Пленных, — помотал головой брат. — Уложили лицом вниз на главной площади и покололи штыками.

— Да это ж ни в какие ворота! — вспыхнул Скорый. — Что за самоуправство! А власти что делают?

— Думают начальство мое туда отправить, для выяснения. Когда все поуляжется. Там ведь натуральная война идет, Саша. У киргизов армия собралась. Пять тысяч человек осаждают Токмак.

— Ты съезди с ним туда, Федя, — попросил Александр. — Мне знать нужно, что там было. Всю правду знать. Это, конечно, чудовищно…

В столовой повисло молчание.

— Времена тяжелые нынче, тут вы правы, — нарушила ее Нина Алексеевна. Ей явно не нравилась выбранная для разговора мужчинами тема. — Край такой благословенный был, а теперь и тут голод. Нищих стало полно, босоты. Цены за год взлетели, боже ж мой! На муку и рис — вдвое, на сахар и сало — аж в три раза. Мясо вон, — она ткнула вилкой в баранину, — уже двенадцать рублей пуд. Яблоки и те — шесть.

— Скоро будем машхудру кушать, — улыбнулся Федор Федорович и перевел разговор на дела: — А какие у вас планы, господа?

— Думаю сначала навестить Мухамедьярова, — Керенский так и не смог вспомнить, как зовут гласного Ташкентской городской думы, — разузнать о моих коллегах. А потом к Куропаткину наведаться.

— А вот это навряд ли выйдет. — Брат отодвинул тарелку. — Генерал-губернатор намедни отправился в Джизак. Карать и миловать.

— Бунт подавлен? — встрял в разговор Рождественский.

Младший Керенский вытер губы салфеткой и вздохнул:

— Старую часть города войска с землей сравняли. После артобстрела у сартов начисто пропало желание бунтовать.

— Ну, раз так, — допил компот Скорый, — поедем для начала туда. Пообщаемся с туземцами. Я думаю, им будет, что нам рассказать.

Едва спала полуденная жара, они устремились на пыльные улицы Ташкента.

Шли пешком. Скорый, то и дело показывая Рождественскому на дома, сады и памятники, сыпал рассказами из истории города и своей юности. Закончил он импровизированную экскурсию только у здания Ташкентской городской думы.

Отысканный товарищ думского гласного настороженно осмотрел гостей и холодно заявил, что самого господина Мухамедьярова нет. Шакир Зарифович отбыл с петроградским депутатом Тевкелевым в Джизак.

Керенский и правда хорошо знал повадки туземцев. Предъявленная бумага и прозвучавшая едва ли не титулом должность «глава депутации» сделали чудеса. Товарищ гласного расплылся в улыбке и стал многословно, как принято на Востоке, извиняться. На столе, словно по мановению волшебной палочки, появился чай и сладости.

Прихлебывая из пиалы, Александр Федорович завел неспешную беседу. Рождественский потихоньку улыбался в усы. Из депутата вышел бы отличный дознаватель. Вид у него был важный и весьма знающий. Эта манера в разговоре позволяла Скорому выдавать за непреложную истину любую случайно услышанную новость. Проникшийся уважением к столь осведомленному в туркестанских делах столичному гостю, товарищ городского гласного к концу беседы говорил уже без опаски и выболтал все, что знал.

Весь следующий день глава думской комиссии и подполковник провели в приемной генерала Ерофеева. Начальник канцелярии трижды подходил к Керенскому и разводил руками. Помощник губернатора Туркестанского края проводил совещание за совещанием, беспрерывно встречался с просителями и докладчиками, и все их прошения и доклады не терпели отлагательств. Аудиенция переносилась раз за разом.

Рождественский видел, как в Скором, будто молнии в грозовой туче, начинает собираться раздражение.

Часов около пяти пополудни одетый в мундир клерк развел руками в четвертый раз и предложил господам из Петрограда зайти завтра. До встречи с ними Алексей Николаевич так и не снизошел.

Керенский был в бешенстве. Вытребовав в вестибюле губернаторской резиденции телефон, он схватил трубку, едва не оборвав провод, и позвонил в городскую думу. В двух емких фразах он сообщил, что выезжает первым же поездом в Джизак, и настоятельно попросил организовать ему там встречу.

Пулей вылетев на улицу, Скорый свистнул двуколку. Безрессорная повозка тряслась по булыжнику главной улицы. Морщась на каждой кочке, Александр Федорович отчаянно жестикулировал и высказывал все, что думает о провинциальных бюрократах. Подполковник одобряюще кивал. Он пытался держать бодрый вид, но был вымотан за эти два дня больше, чем за всю поездку. Ташкент выжимал из него силы каплю за каплей, будто пот. Скорый же походил на динамо-машинку. Оставалось лишь поражаться, сколько энергии таится в этом болезненном на вид человеке.

Забежав домой за багажом, они на той же двуколке помчались к вокзалу. Выплеснув остатки гнева, Скорый всю дорогу молчал.

Едва Рождественский переступил порог купе, как сразу почувствовал себя в финской бане. Нагретый за день вагон доконал Скорого. А быть может, вместе с гневом его оставили и последние силы. Керенский позеленел лицом и метнулся в уборную. Его мутило.

Вернулся он серый, шатающийся и потный. Медленно стянул липнущую к телу рубашку. Лег навзничь и накрылся мокрым полотенцем.

Подполковник смотрел на свое отражение в потемневшем окне. В стук разрезающего Туркестан поезда вплетался натужный сип попутчика. Он лежал под просохшим уже полотенцем в той же позе, не шевелясь, будто покойник. Казалось, только это прерывистое, рыбье дыхание удерживает Скорого среди живых.

Рождественский покосился на лежавшую рядом подушку.

Пальцы сами сжали набитый пухом мешок.

Вдруг снаружи что-то глухо стукнуло в вагонное стекло. Рождественский вздрогнул. Виски сдавило. В голове его ударили курантами часы Николаевского вокзала.

Из темноты за окном медленно проступил силуэт молодой женщины. Она прижимала к себе двух вихрастых мальчишек. Рождественский различил их заплаканные лица.

«Дядя Саса, а ты привез мне кукву?» — зазвучал тоненький детский голос.

Подполковник зажмурился, прогоняя наваждение, и судорожно сглотнул.

Качающийся поезд мчался сквозь туркестанскую ночь. Мерно стучали колеса. Тихо дышал под сухим полотенцем Скорый.

Рождественский скомкал подушку, лег и сунул ее под голову.

Заснуть он смог только к утру.

Утром двадцать третьего августа поезд прибыл в Джизак. На вокзале их встретил сухощавый казах. Высокий с залысинами лоб, живые раскосые глаза и висячие усики делали его похожим на китайского хитреца.

— Мустафа Чокаев, — представился он подполковнику.

— Это наш коллега из мусульманской фракции, — пояснил Керенский. — Приехал сюда переводчиком. А где Кутлу-Мухамет Батыргараевич?

— Он ждет вас в доме нового уездного начальника, — ответил Чокаев, провожая их к экипажу.

Пролетка с откидным верхом около получаса добиралась от станции до старой части Джизака. Вернее, до того места, что осталось от города.

Карательная экспедиция оправдала свое название. Еще на подъезде к Джизаку стали попадаться пепелища деревень. Обугленные деревья недавно цветущих садов черными головнями высились вдоль дороги, тянули обожженные ветки к высокому желтому небу. Стоячая вода зеленела в арыках.

Обломками зубов торчали впереди остатки крепостной стены. Артиллерия превратила низкие дома и узкие улочки в единое крошево из обугленной глины. Выковыривая из-под завалов нехитрый скарб, на развалинах копошились туземцы. Уцелевшие минареты отбрасывали на них длинные траурные тени. Миновав руины, повозка одолела еще четыре версты и въехала на русскую территорию города — укрепление Ключевое.

Депутат Тевкелев поджидал их на ступенях городской управы.

— Куропаткин здесь? — вместо приветствия бросил Керенский.

— Генерал-губернатор вчера уехал в Самарканд. — Тевкелев подкрутил кончик уса и повернул вытянутое лицо к Скорому. — Вы себя хорошо чувствуете, Александр Федорович?

— Пустяки! — махнул рукой тот. — Скажите лучше, что Куропаткин тут делал? Вы встречались?

— Не довелось, — признался Тевкелев. — Я виделся лишь с мусульманскими старейшинами и знаю все только с их слов.

— И что говорят? Как настроение в массах?

— Подавленное, — подобрал нужное слово депутат. — От разговора уходят. Сказали только, что много крови пролилось. Что генерал-губернатор по приезду хотел сначала всех повесить, но потом смилостивился. Объявил, что за убийство русских людей вся земля вокруг на пять верст отойдет государству. Туземцы теперь лишний раз голову поднять бояться, не то что разговаривать.

— С такими заявлениями он нам все карты смешает, — скривился Скорый. — Медлить нельзя! Сегодня же отправляемся в Самарканд!

— Сегодня поезда уже не будет, — сообщил Чокаев. — Да и вам с дороги отдохнуть бы.

Рождественский устало усмехнулся. Видно, плоховато знали члены депутации своего главу.

— Поедем лошадьми, — приказным тоном заявил Скорый. — Выезжаем немедля. К вечеру будем там.

Чокаев с надеждой посмотрел на Тевкелева, но не нашел поддержки. Бормоча что-то на тюркском, переводчик поплелся искать ямщиков. Подполковник разобрал в его ворчании что-то про жару и собак, которым и восемьдесят пять верст не крюк.

К трем часам дня унылые киргизские лошади тянули дорожную карету по почтовому тракту в Самарканд. Такыры сменялись барханами. Барханы превращались в покрытую трещинами, поросшую саксаулом степь.

Однообразие пейзажа нарушилось лишь единожды. Словно мираж из полуденного марева, выплыли навстречу путешественникам «Железные врата». Проход, разделяющий хребты Мальгузар и Нуратау, дышал величием древности и по праву назывался воротами Тамерлана. Скудная зелень жалась к извилистой речке Санзар, несущей свои воды в этот узкий скалистый проем. Рождественский едва не потерял шляпу, разглядывая уходящие ввысь отвесные стены ущелья. Они давили, нависали над петляющей дорогой. Казалось, вот-вот — и обрушатся с них камни, засыпая сорокаметровое ущелье вместе с непрошеными гостями. Полетят копья и стрелы стражей хана Тимура, все еще защищающих подходы к столице своего эмира.

В Самарканде Куропаткина не оказалось. Депутаты разминулись с генерал-губернатором. Немногим ранее он отправился поездом в Ташкент.

Измученные путешественники мечтали об отдыхе, но разбушевавшийся Скорый и слышать ничего не хотел. Днем они устроили небольшой митинг на базарной площади, а тем же вечером поезд уже нес депутацию в Андижан.

Утром двадцать пятого августа площадь у мечети Джами была переполнена сартами и киргизами. Магометане не торопились расходиться после молитвы. Они ждали гостей от ак подшо — белого царя. На каменных ступеньках теснилась беднота. В тени черепичного навеса, подпираемого резными деревянными столбами, расположились муллы, манапы и горожане побогаче.

Среди туземцев белыми пятнами мелькали полицейские мундиры. Рождественский ухмыльнулся: за всю их поездку местное отделение «охранки» впервые напомнило о себе.

Тевкелев выступил вперед и поднял руку, призывая к тишине.

— Ас-саляму алейкум, уважаемые! В поисках правды мы явились в ваш славный город, — начал он уже слышанную Рождественским речь. Те же самые слова уфимский депутат произносил перед магометанами Самарканда. Наверное, те же он говорил и в Джизаке. Результат был схожим — беседа не ладилась. Туземцы молчали.

Тогда слово взял Керенский.

— Первым делом я бы попросил, — выдерживая паузы для удобства переводчика, начал он, — покинуть наше собрание господ полицейских! Все мы здесь мирные люди и собрались для душевного разговора. Тут нет никакой опасности, и нужды в услугах полиции тоже нет!

По зрителям ронесся рокот одобрения. Жандармы переглянулись. Бывший за старшего ротмистр попытался нашептать что-то на ухо Скорому, но тот остался непреклонен. Придерживая на ходу «селедки», белые мундиры покинули площадь.

— Уважаемые, — продолжил Керенский, едва полиция скрылась из виду. — Уверяю вас, и в Туркестане, и в России есть русские люди, которым небезразличны судьбы туземного населения! Наша комиссия — живой тому пример! А лично я готов работать для вас так же, как и для своего народа!

После его пламенной речи дело сдвинулось. Туземцы наперебой стали жаловаться на тяжелую жизнь. На военные поборы и взяточничество. На недостаток пригодных земель. Жалоб было столько, что Скорый тут же попросил нести чернила с бумагой и организовал их запись. Обучение в медресе и мактабах проводить по шариату. Народных судей подчинить Духовному собранию. Тела убитых не вскрывать. Всякие книги печатать мусульманским шрифтом. Всю полицию назначить из мусульман. И конечно же — вернуть землю и не забирать сыновей, отцов и братьев на войну с «Германом». В три пера ложились на хлопковые листы жалобы и просьбы к белому царю.

Керенский сиял как новый пятак и потирал руки.

— Уважаемые, я постараюсь устроить для вас все, о чем вы просили! — тряся в воздухе пачкой исписанных листов, сказал он в завершение собрания. — Все вы должны знать: теперь в России повсеместно беспорядки, вызываемые неправильными действиями правительства! Я убежден, по окончании войны в России обязательно вспыхнет революция, которая низвергнет существующую власть и заменит ее новой, лучшей властью, построенной исключительно на выборных началах!

Рождественский внимательно слушал Чокаева. Переводчик исправно повторял слова Скорого на тюркском.

Тем же вечером к депутации приставили двух полицейских. А на следующий день Александру Федоровичу вручили телеграмму от генерал-губернатора. Куропаткин настоятельно советовал ему воздержаться при дальнейшем общении с местным населением от всяких разговоров на общеполитические темы. Керенский лишь картинно складывал ироничные гримасы и назначал все новые встречи: с беднотой и священниками, с торговцами рисом и хозяевами маслобоен, с интеллигенцией и владельцами хлопкоочистительных заводов. Молва о столичных заступниках покатилась по Ферганской долине.

На вокзале в Коканде их уже не просто встречали, их — приветствовали. Не обошлось и без репортеров: Скорый долго позировал, улыбаясь в объективы трехногих фотоаппаратов. Депутацию разместили в гостинице с вычурным для Коканда названием «Лондон». Представители татарской и русской общественности хотели даже закатить в честь гостей банкет, но администрация гостиницы воспротивилась. Рождественский сначала решил, что из опасения прогневать властей, но уже потом, увидев обшарпанное здание, понял — из боязни позора на всю страну.

Банкет в честь депутации все-таки состоялся. Правда, через четыре дня и уже в Ташкенте. Политическая и торговая элита города расстаралась на славу. Просторный зал имения одного из фабрикантов вместил более ста человек. Пышное застолье завершилось балом и салютом.

Керенский был в центре внимания. Первый тост на правах почетного гостя доверили ему. Подняв за тонкую ножку бокал шампанского, он поблагодарил собравшихся за радушный прием и заверил, что по возвращении в Петроград выступит с объективным и всеобъемлющим докладом о ситуации в Туркестане.

Весь следующий день они провели в Ташкентской городской Думе. Туземные депутаты приходили засвидетельствовать почтение и порассуждать о будущем страны. Все их визиты сводились к нехитрым просьбам — лоббировать представительство Туркестанского края в Думе следующего созыва и поспособствовать их переезду в Петроград.

Работа комиссии подходила к концу. Угомонившийся наконец-то Скорый вернулся в дом брата до ужина. Рождественский поднялся к себе в мезонин, скинул ненавистные ботинки и с наслаждением завалился на кровать.

В такт гудящему телу гудели в голове мысли. Подполковник думал о том, что это путешествие изменило его отношение к Керенскому. Фотография и сухие строчки досье из папки с завязочками превратились в живого человека. Крамольного, но искренне верящего в свое дело. Человека, достойного уважения.

Думал Рождественский и о подушке в поезде на Джизак. О том, как придется докладывать о «не проявленной должной настойчивости в порученной ему миссии». О том, что последует за этим докладом.

О том, сумел бы он положить эту подушку на лицо Скорому, окажись снова в том душном купе, думать подполковнику не хотелось.

Ход его мыслей прервал едва различимый в будничных звуках дома скрип калитки. Рождественский вскочил с кровати, бросился к окну и увидел, как Александр Федорович, помахав кому-то из домашних, засеменил вверх по переулку.

На бегу надевая пиджак, Рождественский кинулся к выходу.

— Папирос забыл купить, — едва не налетев в дверях на хозяйку, пробормотал он и быстрым шагом пересек сад.

Скорого не зря так прозвали в Охранном отделении. Двигался он стремительно, будто поезд, едва ли не на полусогнутых ногах. Со стороны это смотрелось забавно, но филерам приходилось не до смеха — для слежки за Керенским нужно было обладать недюжинной прытью. Рождественский ощутил это на своей шкуре. Нагнать Скорого он сумел только на улице Боткина. Держась на должном расстоянии, подполковник перевел дух.

Керенский перешел на другую сторону улицы и направился к кладбищенской ограде. Пройдя ворота, Скорый двинулся по главной аллее в направлении храма. Заходящее солнце отражалось от золотых маковок и напоминало о смирении и тщетности всего сущего.

Рождественскому стало не по себе. Перехватило дыхание. Словно он и впрямь облачился в тесное и постыдное «гороховое пальто».

Тем временем Скорый свернул с главной аллеи направо и медленно, словно боясь что-то пропустить, двинулся среди могил.

Подполковник добавил ходу. Проскочив церковные ворота, он, срываясь на бег, метнулся к дальней калитке. Тропинка за ней вывела к арыку. Стараясь не потерять из виду широкополую шляпу Керенского среди памятников и крестов, подполковник шел вдоль канала. Тишину кладбища нарушали лишь его тихие шаги да журчащая вода.

Слева ударил церковный колокол. Небо над храмом тут же наполнилось каркающим вороньем. Рождественский вздрогнул и перекрестился, на мгновение выпуская Скорого из вида.

Мгновения хватило. Шляпа исчезла.

Подполковник вытянул шею. Закрутил головой. Керенского не было видно.

Рождественский выругался сквозь зубы и медленно начал пробираться туда, где видел его в последний раз.

Солнце почти скрылось за горизонтом. На кладбище опустились серые тени. Все сделалось зыбким и призрачным. Подполковник отчего-то вдруг вспомнил, что в спешке не захватил с собою оружия.

Вдруг впереди послышалось неясное бормотание. Он осторожно выглянул из-за надгробия и увидел Скорого. Тот стоял, опустив непокрытую голову, подле массивного двухметрового креста черного мрамора.

— Кланяйся родителям, — разобрал Рождественский его бормотание. — Передай, мы их помним и любим.

Скорый поцеловал кончики пальцев и коснулся ими креста. Грустно вздохнув, он надел шляпу и зашагал меж могил к центральной аллее.

Подполковник ощутил, что щеки его пылают. Скользнув к надгробию, он чиркнул спичкой и высветил на мраморе золотые буквы: «Надежда Федоровна Сварчевская».

«Она долго болела…» — вспомнились ему печальные слова Керенского.

Стыд жгучей плеткой хлестал сердце подполковника. Он ощутил себя совершенно никчемным и гадким человеком.

— Я должен был проследить. — Рождественский попытался утихомирить жжение в груди. — Меня за этим послали.

«Не только за этим, — неумолимо откликнулось в голове. — Тебя послали убить этого человека. Виновного лишь в том, что без опаски говорит неугодные вещи».

Спичка обожгла подполковнику пальцы и погасла.

Держась на почтительном расстоянии, Рождественский пошел вслед за Александром Федоровичем.

Тот на всех парах летел мимо опустевших к вечеру дуканов. На Ташкент обрушилась ночь. Улицы освещались лишь мерцанием громадных звезд и бледным светом растущей луны. Рождественский уже и позабыл, как стремительно темнеет в этих краях. Стараясь не упустить Скорого, он прибавил ходу.

Впереди зазывала огнями и запахами чайхана. От ее входа наперерез Керенскому метнулась маленькая сгорбленная фигура. В падающем из окон заведения свете Рождественский разглядел нищенку, прижимающую к груди спеленатого в лохмотья ребенка. Она теребила Керенского за рукав и что-то заунывно причитала.

Александр Федорович вынул из кармана бумажник. Подставив его нутро под свет окон, он выудил ассигнацию и протянул попрошайке. Та выхватила ее, будто каштан из огня, и сунула за пазуху.

Керенский вернул кошелек на место и пошел дальше. Подполковник двинулся было за ним, но тут случилось странное.

Нищенка выпустила из рук ребенка. Не издав ни звука, сверток шлепнулся на мостовую. Женщина кинулась к ближайшей шийпане. Из темноты каркасной беседки выплыли три коренастые фигуры. Выслушав торопливый бубнеж попрошайки, они припустили за Керенским.

Рождественский еще раз пожалел, что не взял с собой револьвера. Что было духу он бросился следом, но никак не мог догнать проворных туземцев. Насколько хватало глаз, улица пустовала. Ни Керенского, ни его преследователей видно не было. Дома здесь липли друг к другу, и подполковник едва не пролетел мимо чернеющей пустотой подворотни. Он остановился, переводя дух, и прислушался. Так и есть: в глубине узкого проема слышался шум возни.

Оставленный настороже душегуб не успел подать сигнала подельникам — короткий прямой в кадык, и он безмолвно повалился.

Перед Рождественским открылась залитая лунным светом картина. Керенского прижали к глинобитной стене двое бандитов. Один шарил по его карманам, второй держал у горла длинный и загибающийся к кончику нож.

— Руки уберите, шакалы, — прорычал подполковник на тюркском, чувствуя, как позабытый уже боевой азарт кипятит кровь и бьет в голову.

Сарт, что пониже ростом, резко обернулся. Выдернул руку из кармана Керенского и запустил ее за пазуху своего халата. Дожидаться его дальнейших действий Рождественский не стал. Одним прыжком он покрыл расстояние меж ними и ударил ногой, метя в колено. Там хрустнуло, и под вопль грабителя подполковник быстро огляделся.

Все, что он успел заметить, — отблеск луны на летящей в живот стали. Тело автоматически развернулось боком, будто снова оказалось на татами в зале Петербургской полицейской школы. Руки сами сделали свое дело. Левая ладонь сжала лезвие и потянула его дальше по движению. Правая — ударила вверх, под челюсть нападавшему. Роняя остроносые галоши, душегуб опрокинулся навзничь, крепко приложившись о землю головой.

По инерции Рождественский надавил коленом на грудь и замахнулся, метя острием ножа в горло, но его крепко схватили за руку.

— Не берите греха на душу, капитан, — голос Керенского дрожал. — Уйдемте отсюда скорее.

Подполковник отшвырнул нож и встал на ноги. Низкорослый сарт выл у стены, обхватив сломанное колено.

— У вас кровь. — Керенский протянул подполковнику галстук.

Рождественский молча обернул им рану на руке.

— Да идемте же! — прошептал Александр Федорович. — Не ровен час, жандармы появятся!

Рождественский, чувствуя, как слабеет оставленное адреналином тело, повиновался.

Остаток пути они прошли молча. Уже у калитки перед домом Керенский остановился и внимательно посмотрел в глаза подполковнику:

— Сергей Петрович, а как вы, — Рождественский уже приготовился отвечать что-то про папиросы, но вопрос закончился неожиданно, — как вы это сделали? Там, в переулке? Это какая-то борьба?

— Японская, — улыбнулся подполковник и облегченно вздохнул. Объяснять, что он делал на той улице в столь поздний час, не хотелось. — Джиу-джитсу. Увлекался в молодости чтением Гарри Гонкока.

— Не слышал о таком, — признался Керенский. — Удивительная вещь.

— Я бы хотел, — сказал Рождественский, — чтобы это происшествие осталось между нами.

— Как вам будет угодно, — кивнул Александр Федорович. И, прежде чем открыть дверь, добавил: — Спасибо вам, капитан. Теперь я ваш вечный должник.

В антикварной лавке звякнул дверной колокольчик.

Соломон на секунду отвлекся от непокорного примуса и глянул через плечо. Освальд Рейнер сложил зонт, стряхнул с него воду и переступил порог.

— Доброго утречка, лейтенант. — Шломо наконец-то прикрутил фитилек. Пенная шапка послушно осела в турке. — Не желаете кофию? Бразильский. Из довоенных запасов.

К бодрящему напитку Соломон пристрастился в Южной Америке. Чашка ароматного допинга была как нельзя кстати. Всю ночь он провел за изготовлением верительных писем, выданных английскими франкмасонами на Сиднея Райли.

Привычным движением Освальд перевернул табличку надписью «Извините, мы закрыты» наружу и осмотрелся через стекло витрины. Покрытая пузырящимися лужами мостовая была пуста.

— Не откажусь, — буркнул он, стягивая мокрый плащ.

— Рафинаду, правда, нет, — горестно посетовал Шломо, разливая кофе по чашкам. — Вы не захватили?

Лейтенант поджал губы, но издевку проглотил. После назначения Соломона главой операции их и без того прохладные отношения разладились окончательно. Скрытая неприязнь Освальда к Шломо переросла в иное, более глубокое чувство. Соломона это ничуть не тревожило. Скорее забавляло.

— Так как ваши успехи, мой юный друг? — сладко улыбнулся Соломон, поудобнее устраиваясь за прилавком. От лейтенанта разило кислым вином. Мешки под воспаленными красными глазами выдавали бессонную ночь. — Виделись с князем?

Освальд тронул губами горячий фарфор и с удовольствием причмокнул. Кофе и правда был превосходен.

— Я только из «Национального», — сделал второй глоток Освальд. — Феликс окончательно решился. С нами, кстати, был Дмитрий Павлович.

Шломо задумчиво погладил щеточку усов. «Национальный клуб», расположенный на Марсовом поле, был широко известен как обитель азарта и разврата. То, что вместе с Юсуповым лейтенанту удалось затащить туда и кузена императора, было хорошим знаком.

— Романов с нами?

— Феликс его уговорил, — кивнул Освальд. — Несмотря на браваду, Юсупов все же тряпка. Он отчаянно трусит. Не думаю, что Феликс способен довести дело до конца, даже имея в сообщниках лицо из царской семьи. — Кофе явно взбодрил лейтенанта. На губах проступила знакомая ухмылка. — Скорее всего, мне придется проконтролировать все на месте. Вам, Райли, должно быть, это будет не с руки.

Соломон уколол собеседника взглядом и посмотрел на свои ладони. В душных джунглях Амазонии именно эти руки в исступлении крутили заводную рукоятку митральезы Гарднера. Дымящиеся стволы дергались, рубили свинцовыми струями лианы и тела дикарей. Грохот стрельбы заглушал индейские боевые кличи.

Кровавое месиво. Багряный закат. Мальва и изодранные пулями трупы.

Тогда ему было меньше, чем сейчас лейтенанту…

Шломо стряхнул наваждение.

— Я думал об этом. — Соломон отставил чашку. Вспоминать о Бразилии больше не хотелось. — Нам понадобится крытый автомобиль. Цианид. И два комплекта военной формы.

— Какого-то конкретного полка?

— Ну, пусть будет лейб-гвардии Преображенского, — решил не усложнять Шломо. — Его запасной батальон расположен у нас под боком.

Освальд не возражал.

— Одного не пойму, — помолчав, спросил он, — к чему нам еще и масоны?

— Это политика, мой юный друг, — важно ответил Соломон. — Знать и социалисты слились в едином порыве, дабы одолеть Темную Силу. Вот она — истинная воля народа и его карающая длань! Что, кстати, с Гальперном?

— Приглашен в посольство завтра на утро, — допил кофе лейтенант. — Бумаги для него уже подготовили. Папка солидная, провозится до обеда.

— Очень хорошо, — одобрительно кивнул Соломон. — А как закончит — сопроводите его в столовую. Втираться в доверие сподручнее к сытому человеку.

Стрелки на каминных часах показывали пять минут первого.

Заложив руки за спину, Феликс Юсупов нервными шагами мерил кабинет.

— Да где же они, черт возьми! — в очередной раз проронил он.

На набережной раздался шум мотора.

Великий князь отодвинул занавеску и осторожно выглянул на улицу. У дворца остановился большой автомобиль защитного цвета, с брезентовым верхом. Сзади была прикреплена запасная шина.

— Похоже на машину Пуришкевича, — сдавленным голосом произнес Романов. — Разве на борту не должна быть надпись «Semper idem»?

Соломон подошел к окну.

— Они ее замазали, — он внимательно рассмотрел припаркованное у парадного входа авто. Свежая краска блестела в свете фонаря. — Это Пуришкевич и доктор.

Передняя дверца машины открылась. На тротуар выскочил Владимир Митрофанович и быстрым шагом устремился к дворцу. Через три минуты он уже стоял на пороге кабинета.

— Какого дьявола вы так долго? Уже почти полночь! — кинулся к нему Юсупов. — И почему встали на улице? Мы же условились подогнать автомобиль к черному ходу.

— Вы не поверите, господа, — скидывая шинель, ответил Пуришкевич. — У нас лопнула шина! Будто бы темные силы хотят уберечь своего адепта! Но мы их с божьей помощью одолеем! Верно?

Его бравурная речь и улыбка не смогли скрыть источаемой им нервозности. Она выплескивалась и заполняла кабинет, отравляя всех, словно кайзеровский боевой газ.

— А вы, Феликс, могли бы прождать и дольше, — бросая шинель на диван, продолжал Пуришкевич, — если б я не догадался пройти через главный подъезд. Ведь ваши железные ворота к маленькой двери и по сию минуту не открыты.

— Не может быть! — вскинулся Юсупов и ринулся на выход. — Должно быть, я забыл распорядиться во всей этой суете.

Пуришкевич одернул мундир и потер ладони.

— Найдется рюмка коньяку, господа? Я порядком продрог, ожидая, пока доктор сменит колесо.

— Не думаю, — ответил Соломон. — Феликс решительно против устраивать дело на пьяную голову.

Шломо вдруг подумалось об Освальде Рейнере. Когда в ряды заговорщиков было решено заслать отлично владеющего русским Соломона, лейтенанту досталось наблюдать за происходящим снаружи. Теперь он, должно быть, кутался в полушубок на декабрьском ветру, бдительно изучая задворки юсуповского дома. Или лязгал зубами в припаркованном за оградой остывшем автомобиле. Завести его и согреться означало бы неминуемо привлечь внимание.

Вдруг взгляд Соломона зацепился за висящую на поясе Пуришкевича кобуру. По торчащей рукоятке Шломо опознал шестизарядный «Саваж».

— Владимир Митрофанович, вы взяли с собой револьвер?

— На всякий случай, — покраснев, буркнул тот. Его рука машинально тронула оружие.

— Я, признаться, тоже захватил с собой браунинг, — не вынимая папиросы изо рта, сказал великий князь. Его дрожащие пальцы ломали спичку за спичкой, пытаясь зажечь огонь. — Мне показалось, так спокойнее.

Когда Дмитрию Павловичу наконец удалось закурить, в кабинете появился Лазоверт. Доктор, тяжело отдуваясь, нес объемный бумажный пакет, перетянутый бечевой.

— Ваше высочество! Поручик! — поздоровался он и зашуршал оберткой.

Из пакета выпала шоферская доха, за ней — нечто вроде папахи с наушниками. Следом — длинные кожаные краги на меху. Лазоверт напялил весь этот костюм и преобразился в хлыщеватого водителя, краснорожего и нахального. Его выдавали только глаза, возбужденно блестящие и бегающие.

Юсупов влетел в кабинет.

— Да вас и не узнать, доктор! — окинул он взглядом шоферский наряд и обратился к остальным: — Идемте вниз, господа! Покончим с последними приготовлениями!

По витой лестнице темного дерева пятеро заговорщиков гуськом спустились из кабинета до небольшого тамбура. Слева, в стене узкой площадки, имелась дверь, ведущая на задний двор, на котором по уговору был припаркован автомобиль Пуришкевича. Справа — продолжали змеиться ступеньки. Они уводили в подвал, служивший Юсуповым винным погребом.

Старания Феликса не пропали даром. Свежий ремонт превратил мрачное, облицованное серым камнем помещение в изящную, похожую на бонбоньерку столовую. Низкие сводчатые потолки и узкие, вровень с мостовой окна не портили вид, а скорее, добавляли интимности. Обойщики натянули ковры и повесили тяжелые занавеси темно-красного штофа.

Невысокие арки неровно делили комнату. Узкую прихожую яркими пятнами оживляли две большие китайские вазы из красного фарфора, притаившиеся в неглубоких нишах.

Дальше располагалась просторная столовая. Свет от старинных фонарей проходил сквозь разноцветные плафоны и окрашивал ее в уютные и нежные тона. Пузатый самовар, окруженный сладостями, блюдцами и чашками, сиял начищенными до блеска боками в центре круглого стола.

Расставленные вокруг резные, обтянутые потемневшей кожей стулья сразу поведали опытному глазу Соломона, что их изготовили во Франции не позднее середины позапрошлого века. Вдоль стен располагались покрытые тяжелым шелком небольшие столики, а на них кубки из слоновой кости вперемешку со скульптурками из черного дерева.

Каменный пол столовой покрывал персидский ковер толстого ворса. Только небольшой участок подле камина из красного гранита оставался голым. Мелкие искорки вылетали из горящего очага и быстро тухли на холодных серых плитах. На каминной полке Соломон не без удивления разглядел среди золоченых кубков тонкой работы пару тарелок старинной майолики.

Дальняя часть столовой представляла собой что-то среднее между гостиной и будуаром. Массивные дубовые кресла с высокими спинками явно вышли из мастерских фламандских краснодеревщиков. Под стать им был и глубокий изящный диван на гнутых ножках. Пол будуара застилала гигантская шкура белого медведя.

Но главным украшением небольшой гостиной служил богато украшенный инкрустациями шкаф черного дерева с множеством ящичков. За его стеклянными створками был устроен целый лабиринт из зеркал и бронзовых колонок. Безымянный мастер настолько грамотно продумал каждую деталь, что нутро шкафа казалось бездонным. На черной столешнице этой зеркальной бездны возвышалось старинное распятие из горного хрусталя, отделанное серебром.

«Итальянская работа. Семнадцатый век, — уважительно подумал Соломон. — Может, и не врут люди, что Юсуповы богаче императора».

— Располагайтесь, господа, — гостеприимно предложил Феликс и нервно хихикнул. — Отведайте чаю с пирожными, пока мы не снабдили их должной начинкой.

Доктор Лазоверт принялся старательно крошить палочки цианида на тарелку. Остальные расселись подле. Чай полился в чашки, сладкие пирожки и кексы пошли по кругу. Соломону чаевничать не хотелось. Побродив по комнате и вдоволь налюбовавшись предметами искусства, он остановился у небольшого столика под окном. На серебряном подносе стояли четыре закупоренные бутылки. Марсала, мадера, херес и портвейн. За вином располагалось полдюжины рюмок темного стекла.

— Не пора ли тебе уже ехать, Феликс? — скомкал бумажную салфетку Романов и бросил ее подле недопитой чашки.

— Распутин сказал, что шпики разойдутся к полуночи, — помотал головой Юсупов. — Не хотелось бы приехать раньше положенного и натолкнуться на его церберов.

Лазоверт закончил с цианидом.

— Ну-с, — вытирая испарину салфеточкой, выдохнул он, — куда будем сыпать?

Юсупов подал ему тарелку с шоколадными и миндальными пирожными. Доктор по очереди отделил их верхние половины и принялся обильно уснащать середину ядом. Заговорщики, словно зачарованные, наблюдали за его основательными движениями.

— А какое вино предпочитает Распутин? — Соломон разрушил волшебство момента.

— Мадеру, — стряхнул наваждение Юсупов.

Шломо подцепил нужную бутыль и задумчиво разглядывал этикетку.

— Давайте ее сюда, — скомандовал Лазоверт, вернув птифурам изначальный вид.

— Открытая бутыль посеет опасение, — возразил Соломон.

Юсупов повел плечами:

— Да и Старец может что-то заподозрить, если я буду пить с ним разное вино.

— Разумно, — согласился Шломо и вернул бутылку на место. — Не будем рисковать, господа. Отравим рюмки.

Доктор хмыкнул, но спорить не стал. Выудил из кармана склянку с раствором и подошел к винному столику.

— Оставьте это поручику, — остановил его Юсупов. — Яд может выдохнуться. Сухотин нальет его перед самым нашим приездом. Ну что ж, — князь довольно осмотрел наведенный на столе беспорядок. — Очень похоже. Гости напились чаю и поднялись наверх продолжать веселье. Думаю, можно начинать веселиться и нам, — задорно сказал он, стараясь не смотреть на побелевшего лицом Романова. Феликс встал из-за стола и снял с вешалки доху с высоким воротником. Надел меховую шапку и опустил на щеки наушники. — Едемте, доктор! Пожелайте нам удачи, господа! А вы, поручик, не забудьте завести граммофон.

Обняв на прощание каждого, Юсупов поднялся по лестнице. Лазоверт засеменил следом. Дверь черного хода громко хлопнула, а затем послышался рокот мотора.

Оставшиеся втроем заговорщики вернулись в кабинет.

В молчании прошло четверть часа. Пуришкевич курил сигару, задумчиво роняя пепел на пол. Кузен императора терзал спичечный коробок и отправлял в пепельницу папиросу за папиросой.

Стрелки показывали половину первого. Окончательно утомленный тишиной и ожиданием, Соломон принялся возиться с граммофоном. Развернул его рупором к лестнице. Проверил иглу. Выбрал из оставленных Юсуповым пластинок самую веселую музыку. К удивлению Шломо, ей оказался американский марш «Янки-Дудль», спетый на танцевальный лад.

Еще через четверть часа Соломон решил, что самое время разлить по рюмкам цианистый калий.

— Не взял бы он по ошибке рюмки с ядом, — услышал по возвращении Шломо встревоженный голос великого князя.

— Этого не случится, ваше сиятельство, — успокоил его Пуришкевич. — Юсупов отличается, как я вижу, громадным самообладанием и хладнокровием.

Соломон спрятал усмешку в накладные усы и потер подбородок. От въевшегося в поры грима начинала зудеть кожа.

Внезапно Пуришкевич поднял вверх палец.

— Никак едут? — полушепотом произнес он.

Соломон тоже услышал нарастающий рокот мотора. Он подскочил к граммофону и быстро завертел ручку. Еще мгновение — и игла опустилась на испещренный бороздками миньон.

Сквозь шипение пластинки и барабанную дробь марша со двора прорвался звук хлопающих дверец автомобиля.

Под аккомпанемент флейт скрипнула дверь черного хода, и на площадке затопотали ноги, стряхивающие снег.

Прежде чем из граммофонной трубы вырвалось первое «Yankee Doodle went to town…», незнакомый голос внизу громко спросил:

— Куда, милай?

— Шумно и грязно, — повторил Соломон, вынимая из кармана шприц со снотворным. — Я беру с собой оружие только в исключительных случаях.

Рейнер ухмыльнулся.

— А этот случай, значит, не исключительный? — Освальд поднял воротник и натянул шарф до кончика носа. — Нам предстоит отыскать ваши фигурки в квартире, полной народа!

Соломон потер зудящий подбородок. Он помогал товарищам по опасному предприятию сбрасывать с моста тело Распутина в Малую Невку и только час назад избавился от формы поручика Сухотина. Вернувшись на квартиру, Шломо смыл наконец-то ненавистный грим, но было поздно — кожу покрыла мелкая сыпь, лицо нестерпимо чесалось.

В антикварной лавке Соломона уже поджидал Рейнер. Лейтенант подтвердил — Распутина прикончил именно он. А вот что касается фигурки, тут Освальд недоуменно разводил руками. Всю дорогу до Фонтанки Шломо допытывался, обыскал ли напарник тело Старца. Рейнер одинаково отвечал, что тщательно обшарил труп, но при Распутине никаких артефактов не было.

— Фигурки не мои, — уточнил Соломон, выходя из припарковавшегося авто. Машину решили оставить за углом, на Фонтанке. — Их надо вернуть Безумному Шляпнику. — Шломо внимательно посмотрел на лейтенанта. Тот лишь пожевал губами.

Пара новоявленных грабителей свернула в переулок и оказалась у ворот заднего дворика дома номер шестьдесят четыре по Гороховой улице. Ворота оказались не заперты.

— А что касается обыска, так по мне — лучше это делать, когда домочадцы мирно спят, а не бьются в агонии, — сказал Соломон, поудобнее берясь за шприц. Напарники встали у запертой двери черного хода. — Просто пригрозите им оружием, Освальд, я сделаю все остальное. Пальбы не нужно. От нее много шума и грязи.

Лейтенант хмыкнул и трижды увесисто постучал.

За дверью было тихо. Потом послышались шаркающие шаги и невнятное бормотание. Лязгнула щеколда, и перед Соломоном возник бородатый мужичок в овчинном тулупе и заячьей шапке.

— Чего изволите, господа? Я уже давал показания, — дворник переводил взгляд с одного нежданного гостя на другого.

Одинаковая одежда сыграла забавную шутку — мужик принял Шломо и Рейнера за шпиков. К сожалению, Соломон понял это слишком поздно.

— Нам бы к Григорию Ефимовичу, — выпалил он, пытаясь войти в парадное. — У нас назначено.

— Его нет, — смекнувший, что обознался, дворник встал грудью на пути Шломо.

— Ну, нет так нет, — вздохнул Соломон и точным движением вогнал иглу в шею мужичка.

Рейнер подхватил враз обмякшее тело и затащил внутрь. Соломон оглядел тихий дворик, шагнул следом и запер за собой дверь.

Сопящего бородача уволокли в дворницкую. Пристроив его на полу, Шломо и Освальд уселись на лавку и еще раз обговорили план действий.

— Значит, вы поднимаетесь первым и, угрожая оружием, сгоняете всех в одну комнату. Сажаете их на пол, — повторял инструкции Соломон. — Я отключаю телефон. Потом усыпляю всех и начинаю обыск. Вы в это время дежурите у окна на случай непрошеных визитеров.

— По моим прикидкам — в квартире человек пять, — с сомнением покачал головой Рейнер.

— Пусть вас это не тревожит, мой юный друг. — Соломон с гордостью похлопал себя по карману. Там лежала свернутая рулоном и похожая на пулеметную ленту тканевая полоска с восемью узкими кармашками. В каждом из них находился заправленный снотворным шприц. — Зелья хватит на всех.

Лейтенант уважительно посмотрел на храпящего дворника:

— Действенная штука. Чем это вы его так?

— Видите ли, юноша, — Соломон приосанился, — по образованию я фармацевт. Мой «коктейль» гарантирует шесть часов глубокого сна. Думаю, мы уладим наше дело гораздо скорее.

— В таком случае, не будем тянуть. — Рейнер вынул из кармана пальто увесистый «Уэбли» и выглянул из дворницкой. — Вроде бы лампочка не горела?

Шломо пожал плечами:

— Видимо, жильцы окончательно проснулись и зажгли свет. На всякий случай будьте готовы к неожиданностям, — посоветовал он лейтенанту.

Тот хмыкнул и взял револьвер на изготовку. Стараясь ступать как можно тише, Освальд медленно начал подниматься по лестнице. Держась на почтительном расстоянии, Соломон двинулся следом.

Мысли, тревожные и завораживающие, не давали заснуть. Ходики показывали уже половину четвертого ночи, но сон не шел. Александр Федорович лежал на спине, вглядываясь в невидимый в темноте комнаты потолок, и слушал их мерное тиканье. В механический звук убегающих секунд вплеталось ровное дыхание спящей рядом жены.

Керенский, стиснув зубы, четвертые сутки боролся с острым желанием вернуть Орла антиквару Райли. И если беспокойные мысли удавалось еще обуздать, то справляться с этим скребущим изнутри чувством становилось все труднее.

Александр Федорович больше не опасался мести английских масонов. Угодивший в историю подполковник Рождественский теперь готов был жизнь положить за своего благодетеля. Стать его тенью и ангелом-хранителем.

Новая встреча придала Керенскому сил. Проспавшийся в арендованных Великим Востоком номерах подполковник в подробностях рассказал ему о своих злоключениях.

Александр Федорович внимательно изучил нечаянный трофей бывшего полицейского. Выходило, что Старец обладал как минимум двумя магическими предметами — Ящерицей и Котом. Распутинская коробочка очень походила на ту, что служила футляром Орлу. Вполне возможно, что все эти фигурки имели раньше одного владельца или изготовлены одним мастером.

Впрочем, история предметов не представляла для Керенского особого интереса. Вот то, что за фигурками Старца уже началась охота, было гораздо занятнее и невольно подтверждало их исключительную ценность.

У Александра Федоровича захватывало дух. Разыгравшаяся фантазия рисовала удивительные способности, которыми могут обладать Кот и Ящерка, и завораживающие перспективы для их нового владельца. Керенский решился отыскать фигурки при первом же удобном случае. Беглый подполковник пообещал ему всяческую помощь в этом непростом предприятии.

Сидней Райли не страшил теперь Александра Федоровича. Молчаливая опека Рождественского сможет оградить от происков британских вольных каменщиков, в этом Керенский убеждал себя довольно успешно. Ко всему он уже смог неоднократно увериться — магия фигурки была столь же велика, сколь и безотказна. Александр Федорович чувствовал себя с Орлом спокойнее, чем с заряженным револьвером под подушкой.

С серебристой птичкой он не расставался ни на минуту. Пытаясь постичь глубину волшебства артефакта, Александр Федорович раз за разом испытывал его магию. И мелочные желания подчинить волю случайного прохожего, и эксперименты по очарованию пестрой публики Таврического дворца проходили одинаково успешно.

От бесчисленных упражнений обнаружился и побочный эффект — руку время от времени начали сводить судороги. Но если физическую боль Александр Федорович еще мог вытерпеть, то терзания духовные вымотали его до предела.

Тревожное чувство охватило его, едва только по Петрограду пронесся слух о смерти Распутина. Когда газеты запестрели заметками, оно превратилось в навязчивое желание. На третий день Александр Федорович едва не бил себя по рукам, чтобы не схватить телефонную трубку и не назначить встречу околдовавшему его резиденту английских масонов.

На четвертый день он не мог уже думать ни о чем другом. Керенский отчаялся. Сон пропал.

Пытаясь не потревожить жену, Александр Федорович сел на кровать и сунул ноги в войлочные шлепанцы. Тихо поднялся, накинул поверх пижамы махровый халат и выскользнул из спальни в коридор. Шлепая задниками тапочек по паркету, он прокрался в столовую и включил свет.

Телефонный аппарат стоял на тумбочке у самого выхода. Черной громадой он высился в полумраке коридора. Манил. Ждал своего времени.

Александр Федорович с трудом повернул голову и через силу подошел к плите. Ожидая, пока внутри большого медного чайника забурлит кипяток, Керенский машинально засыпал в заварочник добрую порцию развесного кузнецовского из жестяной банки. Тонкими ломтиками нарезал лимон.

В одинаковом порядке в голове крутились цифры. Александру Федоровичу не нужно было открывать справочник. Номер антикварной лавки Сиднея Райли въелся ему в память намертво.

Он опустил кусочек лимона в кружку. Сахара в сахарнице не оказалось. Керенский открыл дверцу навесного шкафа. Где-то на верхней полке Оля хранила склянку с рафинадом.

Александр Федорович привстал на цыпочки и…

— Алле? — повторил женский голос. — Я вас слушаю! Алле?

Керенский вздрогнул. Он стоял в пустом коридоре. В одной его руке дрожала кружка с чаем. В другой — сердился в телефонной трубке визгливый женский голос:

— Я вас слушаю! Назовите номер! Алле?

Вчера на Знаменской площади убили полицейского. Убили средь бела дня. Полоснули шашкой и добили лопатами прямо на глазах у Рождественского.

Пристав протолкался сквозь толпу и потянулся рукой к красной занавеске, что была привязана к бронзовой сбруе царского коня. Очередной горлопан, влезший на постамент, ловко угодил ему сапогом в голову. Молоденький донской казачок свистнул дважды шашкой. Жандарм охнул и упал лицом вниз. Толпа взревела, и тут же десятки рук опустили на тело дреколье и лопаты.

Убийство заняло не больше минуты. Взоры демонстрантов вновь обратились к уличному трибуну. Тот как ни в чем не бывало продолжил выкрикивать лозунги о свободе и равенстве. О братстве и справедливости. А под ним, у подножия памятнику императору Александру III, тряпичной куклой лежал мертвый человек, и не было до него никому дела. Только царский конь склонил гриву и смотрел на погибшего пристава бронзовыми глазами.

Именно тогда в Рождественском что-то переменилось. Гложущее его чувство вины вытеснила скорбь. Великая, вселенская скорбь и горечь. Будто бы подполковник потерял не только себя, а утратил все, что было ему знакомо и любимо. Потрясенный, он стоял на Знаменской площади среди детей и женщин, студентов и солдатни, господ мещан и товарищей рабочих. Стоял и смотрел, как покрывается ледяной коркой кровь на мостовой.

Ругая проклятое любопытство, заставившее выйти из номера и стать невольным соучастником убийства, Рождественский поспешил прочь. Работая локтями, он прорвался сквозь людское море и вернулся в гостиницу.

Ночь прошла в хмурых раздумьях.

Утром Рождественский прихлебывал спитой чай и глядел в окно. Вновь собрался у памятника митинг. Вереницы людей черными гусеницами ползли по серому снегу на Знаменскую площадь. Трепетали в воздухе красные полотнища.

Поодаль жались друг к другу малочисленные и растерянные полицейские в синих шинелях. Под российским флагом подтянулась колонна лейб-гвардейцев. Волынцы выстроились вдоль Николаевского вокзала и замерли, ожидая чего-то.

Бывший подполковник Охранного отделения цедил чай и наблюдал в окошко прелюдию к катастрофе. В правой руке Сергей Петрович держал револьвер с единственным патроном в барабане.

Ощущение утраты чего-то великого, осознание своего бессилия, ненужности и никчемности подавляло Рождественского. Все, что оставалось, — погоня за фантомом. Розыск фигурок, чуждых Рождественскому и не приносящих, по его мнению, ни счастья, ни покоя. Охота, сомнительная и нужная разве что Керенскому, который за делами семейными и переездом на новую квартиру не появлялся с начала февраля.

Беглый подполковник ухмыльнулся и, крутанув о плечо барабан, приставил ствол к виску.

Боек ударил. Выстрела не было.

Рождественский замер, прислушиваясь к чувствам. Ничего не изменилось. На душе было все так же пусто, будто на заброшенном погосте.

— Не в этот раз, стало быть, — Рождественский положил револьвер на подоконник.

Вдруг в тишине коридора раздались тяжелые шаги. Звук нарастал.

Подполковник отставил стакан и вновь взялся за оружие. Стараясь, чтобы под ногами не скрипнули доски, он прокрался к двери и прижался спиной к сажевым обоям.

Кто-то остановился за тонким дверным полотном гостиничного номера.

Рождественский взвел курок, ожидая выстрела, срывающего щеколду и петли удара, но вместо них послышался голос Керенского:

— Сергей Петрович, это я! Откройте!

Рождественский выдохнул, переводя дух, и с удивлением почувствовал себя живым.

— А я, признаться, заскучал уже, — распахнул он дверь.

Растрепанный Керенский выглядел взволнованно. Высокая каракулевая шапка сбилась набок. Лицо раскраснелось от мороза. Глаза лихорадочно блестели, но были естественного цвета, карими.

— Что-то стряслось? — протянул ладонь Рождественский и тут же заметил, что рука Керенского согнута, словно на перевязи. Ладонь Александр Федорович запустил между пуговиц пальто. — Вы ранены?

Керенский поморщился:

— Адски болит рука. Временами просто выворачивает судорогами. Но оставим это… Собирайтесь, и побыстрее!

— А что за спешка? — натягивая пальто на волчьем меху, спросил Рождественский.

— По дороге расскажу, — поправил шапку Керенский. — Захватите оружие. Боюсь, оно может пригодиться, — добавил он и выбежал.

Наспех заперев дверь, Рождественский кинулся следом.

Нагнать Керенского получилось лишь в гостиничном фойе.

— Вы можете управлять машиной? — спросил Александр Федорович и распахнул дверь.

— Довольно сносно, — успел ответить Рожественский прежде, чем ему открылась следующая картина. У входа в Большую Северную гостиницу стоял шикарный «Де-Дион». Машина рычала незаглушенным двигателем. Кожаный балдахин был опущен. На шоферском сиденье замер покрытый инеем водитель.

— Спасибо, товарищ, — скривился Керенский и протянул ему больную ладонь. — Дальше мы сами, — ненавязчиво высадил он шофера из авто. — Ступайте! — махнул Александр Федорович в сторону Знаменской и сунул руку обратно за пазуху. Глаза его вдруг вспыхнули разноцветным огнем. — Не оставайтесь в стороне от нашего многострадального народа!

От лейб-гвардейцев отделился невысокий унтер-офицер.

— Садитесь за руль, — шепнул Керенский Рождественскому. — Скорее!

— Что здесь происходит? — тронул кобуру фельдфебель-волынец.

— И вы не оставайтесь в стороне, друг мой! — воскликнул Керенский, залезая в авто. — Отчизна в опасности! Только союз восставших солдат с народными массами способен спасти нас от геенны царизма!

Рождественский отодвинул рычаг тормоза и нажал педаль. Колеса крутанулись вхолостую по наледи.

— Гоните уже! — прошипел ему Керенский и громко крикнул волынскому гвардейцу: — Употребите вверенное вам оружие с умом, товарищ! Встаньте на защиту наших угнетенных братьев! Да здравствует республика! Ура!

— Ур-ра-а-а! — хором заорали шофер и фельдфебель, не сводя восторженных глаз с уносящегося прочь автомобиля.

Машина летела по Невскому.

— Куда едем-то? — сквозь рев мотора прокричал Рождественский.

— К Поклонной горе, — склонился к его уху Александр Федорович. — К Бадмаеву!

Черный «Де-Дион» свернул на Литейный и помчался на север.

— Нам нужно обязательно расспросить его о фигурках! — как заведенный повторял Керенский. — Обязательно! И непременно сегодня!

Стараясь не сбавлять газ, Рождественский лавировал меж человеческих островков. Чем больше они удалялись от центра города, тем чаще встречались пестрые и шумные компании с красными флагами и транспарантами. Кто-то пытался преградить путь, но Рождественский отчаянно сигналил и выруливал. Вслед им летели ругательства и свист. Пару раз о борт авто разбивались пустые бутылки.

На подъезде к Литейному мосту Рождественский сбавил скорость.

Мост был оцеплен солдатами, которые не пускали разношерстную публику с Выборгской стороны.

— Что с вами? — подметил замешательство Керенского Рождественский.

— Как быть, Сергей Петрович? — пробормотал тот. — А ну как не пустят обратно? Мне завтра обязательно нужно быть в Думе!

— Предъявим вашу депутатскую карточку, — возразил Рождественский.

— Она может не помочь мне, а повредить. — Во взгляде Керенского вдруг всплыла мольба. — Сергей Петрович, мой арест за последнюю речь в Думе принципиально решен… Завтра, вероятно, меня арестуют… Вы не могли бы с этой минуты охранять меня круглые сутки? Жить можно у нас на Тверской. Места хватит. Хорошая, большая квартира. Пятнадцать минут ходу до Думы. И сторговал не задорого. — Из Керенского будто выпускали воздух. Он сдувался, полушепотом извергая бессмысленное бормотание. Взгляд его потух. Он опустил голову.

— Александр Федорович! — выдернул его из оцепенения Рождественский. — Не падайте духом! Я вас не оставлю!

Керенский встрепенулся. Взгляд его вновь приобрел ясность.

— А что до кордона — война план покажет. Действовать будем по обстановке, — прищурился Рождественский на снующие впереди солдатские шинели. — В крайнем случае — заболтаете их своей птичкой.

Машина медленно катилась к пропускному пункту. Из черно-полосатой будки выскочил офицер и, оставив позади переносной шлагбаум, заспешил к ним.

— Мне все труднее его удержать, — горько прошептал Керенский. — Орла… Бывает, совсем пальцев не чувствую. Кажется, выскользнет и пропадет…

— Честь имею, господа! — покосился на бородатого Рождественского офицер, но все же козырнул. — Куда следуете?

— Я депутат Государственной думы, — начал было Керенский, но договорить ему не дали.

— Ишь, че творят, черти! Ваше благородье, гляньте! — усатый солдат тыкал варежкой в противоположный берег. — Аки посуху!

Рождественский привстал и увидел, как ниже по течению Невы кто-то выбрался на лед. За одинокой точкой, будто горох из дырявого мешка, высыпали еще люди.

Офицер от души выругался и махнул Керенскому рукой:

— Проезжайте! — Он повернулся к солдату: — Этих пропустить! А потом бери пятерых, и бегом встречайте тех вон выдумщиков! Огонь не открывать — грозите штыками!

Рождественский отпустил ребристую рукоять револьвера и вынул руку из-за пазухи.

— Благодарю, господин офицер! Мы ненадолго, — заверил Керенский, но тому было уже неинтересно.

Машина оглушительно чихнула и расколола ревом морозный воздух. Набирая скорость, Рождественский вел мотор к вершине Поклонной горы.

Через четверть часа они уже подошли к Таврическому дворцу. Керенский, игнорируя главный вход, а потащил Рождественского куда-то в сторону, к неприметной двери. Минуя библиотеку, они устремились вглубь здания.

Дворцовые коридоры были пустынны и тихи. Редкие уборщики натирали паркет и наводили блеск на бронзу дверных ручек. Но чем ближе становился Екатерининский зал, тем чаще попадались суетливые господа с растерянными лицами. Спорящие и шепчущиеся компании стояли среди колонн. Овальную беломраморную залу наполнял взволнованный галдеж.

— Александр Федорович!

От группы спорящих отделился лысоватый человек. Его редкие волосы топорщились в стороны, козлиная бородка нервно тряслась, словно он беспрестанно что-то жевал.

— Слава богу, вы пришли! — схватился он за ладонь Керенского обеими руками, будто утопающий за соломинку.

— Ну как тут, Николай Виссарионович? — сухо, по-деловому осведомился Керенский.

Рождественский вдруг поразился случившейся с Александром Федоровичем перемене. В царящем море растерянности он казался надежной скалой, уверенным и знающим человеком.

— Император указом распустил Думу! — с придыханием ответил депутат.

— Это недопустимо! — строго ответил Керенский. Брови его сдвинулись. — Разойтись сейчас означает потерять контроль над ситуацией! Потерять страну!

— Я это понимаю, — начал было депутат.

— А Родзянко понимает? — перебил его Керенский. Вытянул шею и завертел головой. — Где он?

Завидев кого-то, он размашистым шагом двинулся к большой группе думцев, толпящихся у золоченых скамеек под окнами. Депутат и Рождественский едва ли не бегом бросились за ним.

Не обращая внимания на окрики и тянущиеся к нему руки, Керенский уверенно пробил людскую стену и склонился к мужчине в летах, грузному и с аккуратной эспаньолкой. Тот сидел на скамье, то и дело отирая платком пот с лысины. Александр Федорович что-то страстно зашептал ему на ухо, обводя взглядом присутствующих. Родзянко сперва склонил голову набок, потом начал комкать платок и мерно кивать.

Рождественский заметил, что глаза Керенского снова сделались разноцветными.

Керенский перестал нашептывать и выпрямился. На губах его мелькнула довольная улыбка.

Родзянко поправил бабочку и поднялся.

— Господа! — громко, привлекая внимание, начал он. — Я принял решение, господа! Наше сегодняшнее собрание будет иметь неофициальный характер! Прошу всех проследовать в Полуциркульный зал. Нам требуется безотлагательно решить, как вести себя в сложившейся обстановке!

Стрельбу на улицах Соломон пересидел в каморке при антикварной лавке. Нужная при любой власти телефонная связь работала исправно, а потому он был в курсе событий. Хоть газеты, кроме «Бюллетеня думских сообщений», в столице в дни смуты и не выходили, пронырливые журналисты держали руку на пульсе. Они щедро снабжали Шломо новостями в ожидании не менее щедрых отстежек.

Но больше прочих порадовал Соломона шелкопер из «Бюллетеня». При разговоре газетчик не смог удержаться — похвастался, что в революционную ночь подписывал бумагу об издании первого номера в обновленной России у самого Керенского.

Упустить такой шанс Соломон не смог. За пятьдесят рублей он выторговал «большой исторической ценности» бумажонку и даже выбрался ради нее из своей берлоги.

На улицах Петрограда было грязно и страшно. Уголовники, освобожденные слепой революцией из «Крестов», гуляли вовсю. Здания полицейских управ и околотков полыхали. В подворотнях истошно вопили барышни. Аптеки и винные лавки были разграблены подчистую. Высунувшийся без оружия из дому рисковал в лучшем случае остаться без пальто и кошелька.

Всю дорогу до редакции и обратно Соломона не покидало ощущение, что он вновь очутился в полных опасностей джунглях Амазонии. Но экспедиция того стоила — он заполучил автограф Керенского. На изготовление разрешительного мандата ушли сутки.

Соломон грыз сухари и придирчиво рассматривал работу. Угловатая, колкая подпись Керенского получилась один в один. Росчерк отчего-то напоминал римскую цифру «четыре».

В дверь напористо застучали. Шломо взвел курок и в три шага очутился у черного хода.

— Чего надо? — грубо, по-мужицки гаркнул он.

— Я справиться хотел бы, — раздался знакомый голос, — о здоровье моего горячо любимого дядюшки.

— Эжен! Дружище! — Соломон распахнул дверь и заключил в объятия старого товарища. — Как добрался?

Бессонов скинул пальто и сразу уселся за стол.

— Почти без приключений, — подцепил он из бумажного кулька сухарик и вкусно захрустел. — Ну, выкладывай, что у тебя стряслось.

Соломон разлил по чашкам остывший кофе и пустился в пересказ событий минувших дней. Чем ближе становился финал истории, тем мрачнее делался Бессонов.

— Выходит, вляпался ты опять, Шломчик. — Бес хрустнул сухарем и замолотил челюстью. Рыжая бородка затряслась. Гигантский его кадык поршнем заходил по горлу. — Говорил я тебе — дружки твои британские до добра не доведут! Впутали в историю Хранители — и в кусты? Расхлебывай, мол, сам, Соломон? Да еще и должен им остался?

Шломо понуро кивал. Бессонов был прав. Выходило, что упустил он драгоценного Орла сэра Уинсли. Да и с Котом дело пока не ладилось.

— Да где наша не пропадала, верно, Бес? — выжал остатки оптимизма Соломон. — Старая гвардия снова в бою! Справимся ведь?

— А куда деваться? — буркнул Бессонов, но взгляд его потеплел. — Я так понимаю, сначала навестим покойного Распутина?

Соломон дернул себя за кончик уса. Позабытый азарт возвращался. Вдохновение авантюриста медленно, но верно начинало наполнять его.

— Времена неспокойные — надо пользоваться, — бодро ответил он. — К тому же вокруг Керенского сейчас такая суета, что не подобраться. С ним потом разберемся. Ты захватил «жоржа»?

Бессонов победоносно улыбнулся и раскрыл саквояж. Следом за парабеллумом на скатерти появился продолговатый предмет, похожий на гигантскую гильзу.

— Оружейный поглотитель шума расширительного образца, — гордо представил Бессонов диковинную штуковину. — Правда, собирал второпях. Он одноразовый.

Соломон схватил гостинец, как ребенок из-под елки тащит подарок на Рождество. Пальцы сноровисто прикрутили глушитель к вороненому стволу.

— Только ты мне скажи, Шломчик, — проникновенно начал Бес. — Ты впрямь решил Керенского в расход пустить? Это ж не твое амплуа?

Соломон вытянул руку и прищурился сквозь целик оружия.

— Ума не приложу, что с ним делать, — честно признался Соломон. — Крови, конечно, не хочется, но…

— Есть варианты! — перебил его Бессонов. Из кармана пальто появился серебряный портсигар. На крышке блестел золотом вензель «Б.Е.С.». — Вот, — выудил Эжен папироску из левой половинки. — Абсолютно неотличима от обыкновенной. Ни запахом, ни цветом, ни ароматом не разнится! И табак дорогой, — важно закончил Евгений Степанович, — не грех и министра угостить!

— Он не курит, — хмуро откликнулся Шломо. — А что там? Яд?

— Какой-то ты кровожадный стал, Соломон, — менторским тоном отчитал его Бес. — Никакого летального исхода! При одной затяжке — паралич, а если больше — крепкий и здоровый сон без сновидений.

— Не то все это, — протянул Шломо и брякнул парабеллум на стол. — А вдруг он Орла с собой не носит? Пытать его, что ли?

— Я не перестаю удивляться! — всплеснул руками Бессонов. — Ты тут в Петрограде в кого превратился? Пытать! Да и сам посуди: разве кто в здравом уме такую фигурку без присмотра оставит? С собой он Орла носит, к гадалке не ходи!

— А если нет? Если не носит? — закипел Шломо. — У нас если и будет шанс подобраться к Керенскому, то только один!

Бессонов теребил рыжую бородку и ждал, пока гнев компаньона сойдет на нет. Соломон перестал дергать веком и уткнулся носом в кофейную гущу.

— И что ты собрался делать? Колени ему прострелить? — примирительно спросил Бес.

Шломо молчал.

— Ладно, хватит там будущее разглядывать, — хохотнул Бессонов. — Попробую я одну микстуру заболтать. Навроде той, венской, только посильнее. Глядишь, и Орлу успеем клюв заткнуть. Клин-то ведь клином вышибают, а, Шломчик?

Соломон не верил ушам.

— Это возможно, Эжен? — Надежда крохотной искоркой затеплилась в нем. Провальное предприятие обретало шансы на успех.

— Попытаться можно, — подмигнул Бессонов. — Времени займет и средств. Да и гарантий, правда, никаких. Но у тебя всегда останется запасной вариант с коленями! — поддел компаньона Бес и снова коротко хохотнул. — Ну да это успеется, как я понял. Когда осквернением займемся, гробокопатель?

Соломон поморщился от очередной шпильки и фыркнул:

— Поедем! Мне еще мобиль надо сторговать!

— Бедствуешь? — ехидно улыбнулся Бес.

— Достать мотор теперь большая сложность, — развел руками Соломон. — А топливо к нему — еще большая.

— Дерзай, Шломчик. Я в тебя верю, — с хрустом потянулся Бессонов. — А я пока высплюсь с дороги. На правах гостя кровать за мной?

Возражать Соломон не стал.

— Отличная вышла штука, Эжен, — одобрил Соломон, заталкивая ординарца под диван на гнутых высоких ножках. — Моментальный эффект!

Соломону хотелось прибавить выдуманное им для препарата звучное название, но он поостерегся. Чем ближе становилась финская граница, тем больше нервничал Бес. Дразнить компаньона Шломо не хотел. Растревоженный Бессонов начинал извергать фонтаны сарказма, а это всегда мешало работе.

— Еще бы, — буркнул тот, выбрасывая пропитанную химикатом марлю в тамбур, и тщательно закрыл дверь купе. — Даром, что ли, я на нее полтора месяца потратил?

— Парень-то — словно деревянный! — одобрил Соломон. — Превосходно, Эжен! Удивительно!

Поезд тронулся. Паровоз спешил нагнать упущенные минуты. Пол заходил ходуном.

— Хватит мне дифирамбы петь, Шломчик, — нахмурился Бес. Он по-моряцки расставил ноги и наклонил голову. Бессонов не вынимал из рук карманов пальто, подбородок упрямо выпятился. Соломону показалось, что он очутился в подворотне перед началом мальчишеской драки. — Не верю я твоему осведомителю. Без Саламандры я дальше не пойду.

Соломон прищурился в тревожное лицо компаньона. Тринадцатого февраля девятьсот шестого они в Гельсингфорсе взяли отделение Государственного банка. Получилось грязно. У кого-то из набранных в дело латышей сдали нервы, началась пальба. Бес поймал пулю.

Потом были облавы. Молодых латышских революционеров свинтили жандармы. Компаньонам удалось уйти, и революция получила свои деньги. Но простить Соломону кровь и аресты Бессонов так и не смог.

— Говорю тебе, — терпеливо начал Шломо, — Керенский не взял в Гельсингфорс охраны. Только одного ординарца. — Соломон беззлобно пнул кончиком ботинка торчащий из-под дивана сапог и опустил пониже покрывало, чтобы край касался пола.

— Это они козу на путях пожалели, — упрямо мотнул головой Бес. — Это им животину жаль, а человека в расход пустить — высморкаться! Не пойду без Саламандры! — Бес протянул Шломо пузатую аптекарскую склянку. — Хочешь, один иди. А я без ящерки туда ни ногой!

Соломон скривился и щелкнул крышкой брегета. Отведенные на операцию минуты бесследно утекали. Чем дольше тянулась эта сцена, тем дальше предстояло топать до спрятанного в бору автомобиля. А поезд вот-вот прибудет на таможенный пункт Белоостровского вокзала.

— Щепетильно ты к своему здоровью стал относиться, Эжен, с возрастом, — разрядил обстановку Соломон. Белозубо осклабился и отстегнул маленькую серебристую ящерицу от шатлена. Кот остался висеть на цепочке часов одиноким брелоком. — Не потеряй! Но я бы на твоем месте больше Орла опасался, чем пули, — хмыкнул Шломо, вручая Саламандру Бессонову.

— У меня на этот счет припасено, — покопался в торбе Бессонов. Взвесил на ладони два маленьких восковых конуса и вставил себе в уши.

Шломо хмыкнул вновь и взялся за ручку двери.

«Ну, ни пуха, Бес?» — прочитал по губам Бессонов.

— К черту, — прошипел он и заморгал разноцветными глазами.

Дверь бесшумно распахнулась.

— Так что там была за остановка? — отвлекся на мгновение от бумаг Керенский. Скользнул удивленным взглядом по Бессонову и прилип к лицу Соломона.

«Узнал…» — удовлетворенно подумал Шломо и направил на Керенского парабеллум.

— Доброй ночи, Александр Федорович! Потрудитесь вернуть птичку!

Керенский сунул ладонь между пуговиц френча. Левый глаз его вспыхнул синим. Правый засветился зеленым огнем.

— Вы ничего мне не сделаете, господа! — процедил Керенский. — С этой секунды моя безопасность станет для вас исключительно важной!

Соломон застонал. Виски сдавило невидимым обручем. Рука, держащая оружие, медленно нацелилась на Бессонова. Слова сами вырвались из горла:

— Не надо… Бес… Уйдем…

Бессонов стряхнул оцепенение.

— И-э-эх! — от души выкрикнул он и, размахнувшись, словно гранату, метнул себе под ноги аптекарскую склянку.

Тонкое стекло разлетелось брызгами мелких осколков и химиката. Воздух разом поменялся. В купе запахло грозой и эфиром.

Бес шумно выдохнул и выудил из торбы колпак прорезиненной ткани. Ловким движением он натянул до самых плеч газовую маску и подвязал под подбородком.

Запах ударил Соломона по ноздрям и проворно забрался в легкие.

Шломо хотел закричать, но губы уже не слушались. Лютый озноб пробежал по коже. Она разом онемела. Сраженный параличом Шломо грохнулся об пол, будто полено.

Керенский дернулся, захрипел и замер в кресле.

Похожий на уродливую свинью Бес отер блюдца целлулоидных очков и юркнул к столу.

Холод проникал глубже, пожирая Соломона. Жилу за жилой, мышцу за мышцей превращая его в ничто.

Бессонов проворно обшарил френч застывшего Керенского и вытащил из внутреннего кармана артефакт. Орел исчез в кармане его пальто.

Когда холод полностью поглотил Соломона, Бессонов склонился над компаньоном. Поводил рылом, а потом уцепил за воротник и натужно поволок к тамбуру.

Дверь в купе хлопнула. Бессонов пристроил Соломона на полу возле подножки

— Сейчас я отцеплю вагон, — едва разобрал Шломо сквозь грохот колес. — Минут через пятнадцать его хватятся.

Лязгнула сцепка, и вновь принявший человеческий облик Бессонов присел над старинным компаньоном. В руках он держал шприц.

— Так что сильно тут не залеживайся, — грустно улыбнулся Бес, выковыривая воск из ушей.

Укола Шломо не почувствовал. Ледяной панцирь надкололся над сонной артерией и пошел огненными трещинами. Неслышимое до того сердце гулко бухнуло.

Бессонов тронул его шею. Нащупал пульс. Хмыкнул довольно:

— Границу переходи один. Машину я заберу. Дело у меня еще осталось, Шломо, — печально добавил Бес. Хотел сказать еще что-то, но лишь пожевал губами и скрылся из виду.

— Бе-е-ес! — рвался из Соломона гневный крик, но выходил лишь тягучий хрип.

Он сделал титаническое усилие и повернул голову.

Бессонов задумчиво смотрел вслед удаляющемуся поезду.

— Ты зла не держи, Соломон, — не глядя, проронил он. — Когда-нибудь ты поймешь меня, мой друг. Очень на это надеюсь.

Шломо молчал. Мысли китайским фейерверком взрывались в голове, но произносить их не было сил.

— Шляпнику передай, пусть не жадничает, — вынырнул из раздумий Бессонов. Забрал у Шломо парабеллум и вложил в ладонь Саламандру. — Один к двум — это честный обмен.

Бес опустил подножку и встал на ступени.

— Прости, Соломон, — едва слышно произнес он.

И прежде, чем выпрыгнуть из тамбура в ночную темень, добавил:

— По-другому я не мог.

Вагон тихо катился по рельсам. Соломон сжимал в кулаке Саламандру и чувствовал, как по щеке его катится слеза.