Хетти стояла на Вестминстерском мосту и смотрела на незнакомца, который привалился к очень красивому, похожему на дерево с кроной уличному фонарю на противоположной стороне проезжей части. Между ними с грохотом проехал двухколесный экипаж, направляясь в сторону здания парламента и набережной Виктории, залитой золотистым светом недавно установленных электрических фонарей.

За все время, что Хетти наблюдала за незнакомцем, он ни разу не шевельнулся. Время было за полночь. Вряд ли прилично одетый джентльмен в цилиндре из шелкового плюша, с белым кашне на шее и живыми цветами в петлице будет в такой час ждать знакомого. Это, скорее всего, потенциальный клиент. А что еще ему тут делать?

Хетти кокетливо склонила голову набок и, шелестя юбками, неторопливо пошла к нему.

— Приветик, дорогуша! Кого ждешь? Компанию тебе составить? — радушно проговорила она.

Мужчина не сделал ни единого движения. Он, наверное, спал стоя, если до сих пор не заметил ее еще на той стороне.

— Чё, оробел, да? — пришла ему на помощь Хетти, зная, что многие мужчины — особенно те, для которых подобные приключения в новинку, — чувствуют себя очень скованно, когда дело доходит до этого. — Не робей, — продолжала она. — Тут ничего плохого нету в том, чтоб провести холодную ночь в приятном обчестве. Меня звать Хетти. Пошли-ка со мной. У меня осталась капелюшка шикарного джина. Мы с тобой сядем, выпьем и познакомимся поближе, ага? Выйдет недорого.

Мужчина все не двигался и не издавал ни звука.

— Эй! Да чё с тобой такое? — Хетти пригляделась к нему и только сейчас заметила, что он стоит в какой-то странной, напряженной позе, привалившись спиной к столбу, и что его руки не в карманах, что было бы естественно в такую холодную весеннюю ночь, а безвольно висят по бокам. — Ты заболел? — обеспокоенно спросила она.

Мужчина остался недвижим.

Он оказался старше, чем она думала, разглядывая его с той стороны проезжей части, — ему было за пятьдесят. В свете фонаря Хетти увидела серебристо-серые волосы и пустой, даже какой-то дикий взгляд.

— Да ты пьян в стельку! — со смесью сожаления и отвращения воскликнула женщина. Она хорошо понимала тягу мужчин к алкоголю, но не ожидала увидеть в таком состоянии благородного господина, тем более в публичном месте, на улице. — Шел бы ты домой, пока тя не загребли. Давай двигай! Неча тебе стоять тут всю ночь… — Вот невезуха! Хотя сегодняшний вечер не прошел даром. Тот джентльмен, которого она подцепила на Ламбет-уок, щедро расплатился с ней. — Старый козел! — пробурчала Хетти фигуре под фонарем.

И тут она увидела, что белое кашне обмотано не только вокруг его шеи, но и вокруг одного из трех рожков кованого фонаря. Господи, да он за шею привязан к этой штуке! Неожиданно до Хетти дошла страшная правда: у него такой остекленевший взгляд не от ступора, а от… смерти.

Ее вскрик разорвал тишину весенней ночи, подсвеченную красивыми фонарями, каждый из которых отбрасывал на мостовую три желтых озерца, и унесся в темную пустоту неба. Она вскрикнула еще раз — и еще, — как будто считала, что если уж начала кричать, то нужно продолжать, пока не появится какой-нибудь ответ на тот ужас, что она видела перед собой.

На дальнем конце моста какой-то неясный силуэт обернулся, кто-то закричал и кто-то побежал. Хетти отчетливо расслышала приближающийся топот ног.

Она попятилась от фонаря и от привязанного к нему груза, но оступилась у края тротуара и неуклюже повалилась на проезжую часть. Потрясенная и разгневанная, замерла на мгновение. А потом над ней кто-то наклонился, и она почувствовала, как ее поднимают с мостовой.

— Ты как, красавица? — Голос прозвучал резко, но вполне дружелюбно. Хетти уловила запах намокшей шерстяной ткани.

Ну почему она такая дура? Шла бы своей дорогой и не лезла бы куда не следует. Тогда труп нашел бы кто-то другой! А теперь она стала центром внимания — вон, вокруг нее собралась почти толпа.

— Бог ты мой! — в ужасе закричал кто-то. — Он мертв! Совсем окочурился, бедняга!

— Не советую прикасаться к нему. — Голос был властным, не таким, как у остальных, и принадлежал образованному и уверенному в себе человеку. — Кто-нибудь, сходите за полицией. Эй, ты, сбегай! Там, на набережной, должен стоять констебль.

Снова послышался топот бегущих ног, только на этот раз он удалялся.

От пережитого Хетти так ослабела, что едва не падала, и мужчина с властным голосом заботливо поддержал ее. Всего мужчин было пять, и все они ежились от холода и испуганно молчали. Хетти хотелось убраться от этого места подальше и, главное, побыстрее, пока не прибыли фараоны. Надо же, дура безмозглая, разоралась! Промолчать — и сейчас была бы в полумиле отсюда и забот не знала бы.

Она оглядела лица, которые в призрачном свете фонаря казались состоящими из одних теней. Изо ртов то и дело в холодный воздух вылетали клубочки пара. Все они такие добрые, заботливые — только вот сбежать ей не дадут. Зато можно раскрутить их на бесплатную выпивку.

— Я так перепугалась, — с дрожью в голосе, но при этом с должной мерой достоинства произнесла Хетти. — Аж знобит и перед глазами все плывет…

Кто-то достал серебряную фляжку, и свет фонаря отразился в полукруглой поверхности. Красивая вещичка.

— Выпейте глоток бренди.

— Благодарствую, с удовольствием. — Хетти без церемоний взяла фляжку и выпила все, до последней капли. Прежде чем вернуть ее хозяину, она ощупала ее поверхность и провела пальцами по гравировке.

Шарлотта Питт еще не слышала об убийстве на Вестминстерском мосту, и в настоящий момент ее голова была занята собранием, на котором она присутствовала. Она впервые оказалась на подобном мероприятии. Собравшихся здесь людей не объединяло практически ничего, кроме интереса к проблеме представительства женщин в парламенте. Большинство не решалось идти дальше дикой и прежде немыслимой идеи об участии женщин в выборах, но крохотная группка самых отважных продвинулась далеко вперед и заговорила о том, чтобы женщины стали членами этого внушающего благоговейный страх руководящего органа. Одна женщина даже предложила себя в кандидаты для участия в выборах. Естественно, она провалилась, не получив даже намека на результат, и вышла шутка в дурном вкусе.

Шарлотта сидела в заднем ряду переполненного зала и наблюдала за первым оратором, тучной молодой женщиной с энергичным и грубоватым лицом и красными руками. Едва она встала со своего места и поднялась на сцену, в зале мгновенно установилась тишина.

— Сестры! — Обращение прозвучало довольно странно в этом разношерстном обществе. Сидевшая впереди Шарлотты хорошо одетая дама в зеленых шелках втянула голову в плечи, как бы стремясь отгородиться от общения с теми, с кем ее свела судьба, и показать, что все сказанное отношения к ней не имеет. — Мы собрались здесь по одному и тому же поводу! — продолжала молодая женщина на сцене глубоким грудным голосом. В ее речи звучал сильный северный акцент. — У нас у всех есть что сказать о том, как строится наша жизнь, какие законы принимаются и кто их придумывает! У всех мужчин, кем бы они ни были, есть возможность выбрать своего депутата парламента, и если депутат хочет избираться, он должен отвечать чаяниям своих избирателей. Половине избирателей, сестры, всего лишь половине, той самой, которая — мужчины!

Она говорила еще примерно десять минут, и Шарлотта слушала ее вполуха. Она уже и раньше слышала все эти аргументы, и для нее они уже стали неопровержимыми. Сюда же она пришла ради того, чтобы увидеть, многие ли придерживаются тех же взглядов и каково количество женщин, посещающих эти собрания не из любопытства, а из убежденности. Тайком оглядывая их, Шарлотта видела и практичную одежду в коричневых и приглушенных тонах, и фасоны пальто и юбок, не отличавшиеся изяществом, скроенные так, чтобы пережить многие смены веяний моды. У некоторых на плечи были наброшены шали, но для тепла, а не для украшения. Все это были жены клерков и лавочников, обычные женщины, которые прилагали все силы к тому, чтобы свести концы с концами.

Однако среди собравшихся присутствовали и те, кто был одет с претензией на элегантность, и они выделялись в толпе. Среди них были и утонченные молодые девушки в дорогих платьях, и почтенные матроны с пышной грудью, в бусах, мехах и шляпах с перьями.

Однако Шарлотту больше всего интересовали их лица, выражения, мелькавшие на них, когда ораторы говорили об идеях, которые все общество считало революционными, противоестественными и либо нелепыми, либо опасными, в зависимости от того, какие реальные перемены они могли принести.

В одних она видела интерес и даже проблески убежденности. В других — замешательство: идеи были слишком масштабными, чтобы их можно было принять; они требовали слишком кардинальной ломки того, что было воспитано матерью и бабушкой, образа жизни не всегда комфортного, зато хорошо знакомого своими тяготами. На некоторых лицах явственно отражалось недоверие, насмешка и даже страх перемен.

Внимание Шарлотты привлекло одно лицо, круглое и в то же время довольно утонченное, с изящными скулами, умное, пытливое, очень женственное, с сильным, упрямым подбородком. Именно выражение его и заинтересовало Шарлотту: смесь удивления и сомнения, как будто мысли входили в сознание женщины и мгновенно поднимали там множество важнейших вопросов. Ее взгляд был устремлен на выступающую, она словно боялась пропустить хоть слово. Казалось, женщина не замечает своих соседок; и правда, когда одна из них толкнула ее, и перо от кричащей шляпы задело ее по щеке, она лишь моргнула и даже не повернула голову, чтобы взглянуть на нее.

Когда на сцену поднялась третья выступающая, худая, чрезвычайно серьезная женщина неопределенного возраста, за дело взялись перебивальщики. Их интонации были вполне доброжелательными, а вот вопросы — острыми.

— Говоришь, женщины понимают в бизнесе не хуже мужиков? Ну, это делает честь твоему мужику!

— Если он у нее есть!

Зал разразился хохотом, отчасти язвительным, отчасти сочувственным: одинокая женщина в глазах большинства выглядела как печальный объект насмешек, как существо, не выполнившее свое главное предназначение.

Выступающая вздрогнула — правда, едва-едва заметно; Шарлотта допускала, что ей это просто привиделось. Женщина наверняка привыкла к подобного рода колкостям и ожидала их.

— А у тебя есть? — слегка покраснев, отпарировала она. — А дети, а?

— Естественно, есть! Десять!

Снова раздался хохот.

— У тебя и камеристка есть, и кухарка, и другие слуги? — спросила женщина на сцене.

— Естественно, нет! А кто я, по-твоему? Приходит одна девчонка убираться…

— Значит, ты сама ведешь дом?

Наступила тишина, и Шарлотта перевела взгляд на женщину с примечательным лицом. Та уже поняла, куда клонит ораторша, и одобрительно улыбнулась.

— Естественно, сама!

— Счета, расходы, покупка одежды, топливо, поведение твоих десятерых детишек? Похоже, ты хорошо разбираешься в бизнесе — и в людях. Думаю, ты отлично разбираешься еще и в характерах. Ты знаешь, когда тебе врут, когда пытаются обсчитать тебя или всучить тебе дрянной товар, верно?

— Ну да… — медленно произнесла женщина. Она еще не была готова уступить, тем более у всех на глазах. — Только это не значит, что я могу управлять страной!

— А твой муж? Он может управлять страной? Он хотя бы домом управлять может?

— Это не то же самое!

— У него есть право голоса?

— Есть, но…

— Разве твои суждения хуже, чем его?

— Милостивая госпожа! — вдруг прозвучал чей-то голос, громкий и с презрительными нотками, и все головы повернулись к даме в темно-фиолетовой шляпке. — Пусть вы достигли мастерства в покупке достаточного количества картошки, чтобы накормить семью, и еженедельно следите за ценами. Не сомневаюсь, что вы в этом преуспели. Но едва ли по значимости это может сравниться с избранием премьер-министра! Уровень-то другой.

В зале захихикали, кто-то одобрительно крикнул: «Точно, точно».

— Наше место — дома, — продолжала женщина в фиолетовой шляпке, усиливая напор на аудиторию. — Домашние обязанности — это наш естественный дар, и мы, будучи матерями, знаем, как воспитывать наших детей, — эти инстинкты пробуждаются в нас, когда в нашем чреве зарождается малыш. Такой порядок установил Господь. Наши суждения по крупным финансовым вопросам, по международным делам, по государственным проблемам бесполезны. Ни природа, ни Бог не создали нас для решения всех этих вещей, и если мы пойдем против природы и Господа, мы лишим себя и своих дочерей свойственной нам роли, а также уважения и защиты со стороны мужчин!

Зал одобрительно загудел, тут и там раздались робкие аплодисменты.

Женщину на сцене возмутило, что разговор ушел в сторону от главной темы. Ее впалые щеки покрылись красными пятнами.

— Я не предлагаю тебе становиться государственным министром! — резко произнесла она. — Я просто хочу, чтобы у тебя было столько же прав решать, кто будет представлять тебя в парламенте страны, сколько у твоего дворецкого или торговца курятиной! И чтобы твоя оценка характера учитывалась в той же мере, что и их!

— Ах, ну что за наглость! Лезет не в свое дело! — Женщина в фиолетовом негодовала: ее лицо покраснело, на щеках заиграли желваки. Она лихорадочно искала оскорбительные слова, чтобы сразить наповал свою оппонентшу.

— Вы абсолютно правы! — неожиданно нарушила молчание женщина, которая изначально привлекла внимание Шарлотты. У нее оказался очень приятный, с хрипотцой, голос, а речь и манера держаться свидетельствовали о неплохом воспитании. — Женщины умеют оценивать характер не хуже мужчин, а иногда даже лучше. Этого достаточно, чтобы составить мнение о том, кто должен представлять нас в парламенте!

Все обернулись к ней, и она, засмущавшись, зарделась, однако это не помешало ей продолжить:

— Мы связаны законами. Я думаю, будет правильно, если мы выразим свое мнение насчет того, какими они должны быть. Я…

— Вы ошибаетесь, мадам! — перебило ее грудное контральто, принадлежащее очень крупной женщине с гагатовыми бусами на пышной груди и изящной траурной брошью на отвороте. — Закон, созданный теми самыми мужчинами, которых вы презираете, — это наша надежнейшая защита! Вы, будучи женщиной, находитесь на попечительстве у мужа, а если вы не замужем, то у отца; эти люди обеспечивают вам все необходимое в духовном и бытовом плане; они используют свои знания и мудрость, чтобы сделать вашу жизнь лучше, не требуя при этом никаких усилий с вашей стороны; они обеспечивают ваше благосостояние. Если вы нарушите общественные нормы или влезете в долги, отвечать перед судьями или кредиторами будут они, а не вы. Вот поэтому им и следует создавать закон или выбирать того, кто будет этим заниматься.

— Полнейшая чушь! — громко произнесла Шарлотта. Она уже больше не могла сдерживаться. — Если мой муж влезет в долги, я буду голодать вместе с ним; если я совершу преступление, общественность, возможно, и осудит его, но в тюрьму-то пойду я, а не он! А если я убью кого-то, то повесят именно меня!

По залу пронесся всеобщий вздох, столь грубый пример вызвал ропот удивления.

— Я согласна с мисс Вузерспун — женщины умеют оценивать характер не хуже мужчин. Разве есть в нашей жизни нечто более важное, чем правильно оценить, за кого выходишь замуж? А на чем основывается мужчина, когда делает свой выбор?

— На красивой мордашке! — уныло ответил кто-то.

Еще кто-то дал менее приличный ответ, и все расхохотались.

— На красоте, шарме, обаянии, — продолжила Шарлотта, отвечая на собственный вопрос, и тем самым не дала разговору уйти в сторону. — Часто на ее льстивых словах, на цвете ее глаз или на ее манере смеяться. Женщина же выбирает человека, который сможет прокормить ее и ее детей.

И тут же она вспомнила о своей двуличности. Ведь Шарлотта выбрала Питта исключительно потому, что он заинтриговал ее, очаровал, напугал своей прямотой, развеселил, распалил ее неприятие несправедливости, а еще потому, что она любила его и доверяла ему. Тот факт, что в социальном и финансовом плане он был и, по всей видимости, останется полнейшим неудачником, не волновал Шарлотту ни в малейшей степени. Однако она точно знала, что большинство женщин подходят к подобным вопросам разумнее.

Шарлотта продолжала гнуть свою линию, несмотря на все эти факторы, а также недавнюю влюбленность в своего зятя Доминика. От стыда она покраснела, однако посторонний мог бы объяснить этот румянец жаром дискуссии, горячим желанием донести свою мысль до слушателей. Ведь принцип-то был правильным.

— Мужчины могут пускаться во всякие авантюры, а потом бравировать результатом, каким бы тот ни был, но большинство женщин оценивают последствия, сознавая, что их дети должны быть накормлены и одеты, что у них должен быть надежный дом, причем не на сегодня или завтра, а на год и десять лет вперед! Женщины менее безрассудны. — После этих слов Шарлотта подумала о своих знакомых, о женщинах мудрых и отважных, правда, при этом она отмахнулась от собственных идиотских поступков, от рискованных предприятий, в которые ввязывалась вместе с Эмили. — Когда все поздравления и высокопарные заявления позади, кто ухаживает за больными, хоронит мертвых и начинает жить сначала? Женщины! С нашим мнением нужно считаться, должна учитываться наша оценка честности и значимости того мужчины, который будет нас представлять!

— Вы правы! — закричала со сцены мисс Вузерспун. — Вы абсолютно правы! И если бы депутаты парламента, желающие, чтобы их избрали, отчитывались не только перед мужчинами, но и перед женщинами, в мире не было бы столько несправедливости, как сейчас!

— Какая несправедливость? — последовал вопрос из зала. — Что нужно добропорядочной женщине такого, чего у нее нет?

— Ни одна нормальная женщина не захочет выставлять себя на посмешище, — громко сказала дама в темно-фиолетовой шляпке, при этом в ее голосе явственно прозвучало негодование, — показывая себя людям, чтобы те приняли решение, голосовать за нее или нет, упрашивая их выслушать ее, избрать ее, присоединиться к ее мнению или поверить ее оценкам в делах, в которых она ничего не понимает! Мисс Тейлор — самое настоящее пугало, она не может быть нашим другом, потому что она наш злейший враг. Даже доктор Панкхерст[2] не согласился бы появиться с ней на людях! Надо же, выдвигаться в парламент! Еще чуть-чуть, и мы превратимся в старых греховодниц, как та несчастная Айвори, которая отказалась даже от видимости благопристойности и скромности, а ведь именно это является главным для женщины и ценится обществом, да что там обществом — цивилизацией!

Ответом были редкие одобрительные возгласы, громкий возмущенный ропот и возражения. Кто-то потребовал, чтобы предатели идеи покинули собрание и вернулись в детские или туда, где они обычно обитают.

Тучная женщина в бомбазине подняла свой зонтик и, к несчастью, зацепилась металлическим наконечником за юбку пожилой горничной. Та икнула и заверещала. Решив, что на нее нападают в отместку за оскорбление дамы в фиолетовой шляпке, она замахнулась своей сумкой и обрушила ее на голову женщины в бомбазине. Началась свалка, которая не имела никакого отношения к осуществлению привилегий или к ответственности и тем более к парламенту.

Не желая участвовать в потасовке, Шарлотта поспешила удалиться. Она уже вышла из зала через задний выход, когда увидела ту самую женщину, чье лицо так ее заинтересовало. Внимание женщины было приковано к кэбу, подъехавшему к тротуару. Она стояла спиной к Шарлотте, не замечая ее, и горячо спорила с элегантным мужчиной, чьи светлые волосы на солнце казались почти белыми. Было совершенно очевидно, что он чем-то раздражен.

— Моя дорогая Партенопа, это абсолютно недостойно и, если честно, даже нелепо. Ты ставишь меня в неловкое положение, вынуждая появиться в таком месте, и я очень огорчен, что ты этого не понимаешь.

Шарлотта не видела лица женщины, но вот ее голос звучал глухо от смущения и обуревавших ее эмоций.

— Мне очень хочется, Катберт, сказать в свое оправдание совершенно очевидную вещь, что никто здесь меня не знает. Однако в этом нет надобности.

— Абсолютно верно! Риск…

Однако она перебила его:

— Я не говорю о риске! Что такого, если узнают, что я ратую за то, чтобы женщины были представлены в парламенте?

— Женщины и так представлены! — Мужчина уже сердился, его глаза то и дело гневно вспыхивали. — Вы превосходно представлены нынешними депутатами! Боже мой, мы же издаем законы не ради себя самих! От кого ты наслушалась всей этой чуши? Опять виделась с этой мерзкой Айвори? Я же только сегодня заявил тебе, что не желаю, чтобы ты общалась с ней! Почему ты считаешь возможным ослушаться меня? Она — мужик в юбке, жалкое, неуравновешенное создание, воплощающее в себе все самое худшее, что может быть присуще женщине.

— Нет, я с ней не виделась! — Партенопа говорила тихо, но в ее голосе отчетливо слышался гнев. — Я сказала тебе, что не буду с ней встречаться, и не встречалась! Но я все равно не перестану слушать то, что говорят люди, которые утверждают, что однажды женщины обретут право голоса.

— Тогда слушай дома, читай статьи, если так хочется. Только этому никогда не бывать. В этом нет надобности, подобное противоречит устоям. Сейчас интересам женщин уделяется огромное значение, и все женщины, обладающие хотя каплей здравого смысла, это понимают!

— Все ясно! — Ее голос зазвучал жестче, в нем отчетливо слышались саркастические нотки. — Значит, у меня нет здравого смысла! Моих мозгов хватает только на то, чтобы управлять восьмью слугами, вести счета, поддерживать дисциплину и порядок, общаться с приятельницами, воспитывать, учить и кормить своих детей, развлекать наших деловых и парламентских друзей, подавать им вкусные блюда, быть с ними очаровательной хозяйкой, следить за тем, чтобы никто не обижался, не смущался, не чувствовал себя обделенным, не оказался за столом с неподходящим соседом, поддерживать светскую беседу, быть остроумной, но шутить так, чтобы никого не оскорбить, и никогда-никогда не быть скучной! И, выполняя все эти обязанности, всегда выглядеть красивой! Уверена, все это не дает мне достаточно знаний, чтобы решать, кто из двух или трех кандидатов должен представлять меня в парламенте!

Лицо светловолосого мужчины было напряженным, его голубые глаза недобро блестели.

— Партенопа! Ты ведешь себя глупо! — прошипел он. — Я запрещаю тебе стоять здесь и спорить со мной у всех на виду! Мы едем домой, туда, где тебе и следовало бы проводить свое время!

— Конечно. — Она не кричала, но ее тело окаменело от негодования. — И советую тебе запереть дверь, когда ты загонишь меня туда.

Мужчина взял ее за руки, но она ни на йоту не смягчилась.

— Партенопа, у меня нет желания ограничивать тебя в удовольствиях или быть с тобой суровым. Боже, да ты сама это знаешь! И ты отлично — нет, превосходно — ведешь дом. Я всегда это говорил, и я безмерно благодарен тебе за это. Ты идеальная жена во всех отношениях… — Он видел, что продолжает терять почву под ногами: ей не нужна была ни лесть, ни даже признание ее достоинств. — Проклятье, мадам, это же не то же самое, что подобрать горничную! В этом вам нет равных. Но избрание депутата парламента — это совершенно другое дело!

— Вот как? — Она вопросительно изогнула брови. — И в чем же разница? Разве тебе не хочется, чтобы твой депутат в парламенте был честным, высоконравственным, осторожным в обращении с конфиденциальными сведениями, верным своему делу и знающим специалистом в своей области?

— Я не хочу, чтобы он вытирал пыль с мебели или чистил картошку!

— Ах, Катберт…

Женщина поняла, что победила в этом споре, и не стала продолжать тему. Он не изменил своего мнения и вряд ли изменит. Сейчас главная его забота состояла в том, чтобы заставить ее сесть в кэб и поскорее убраться отсюда, пока не появился кто-то, кто может узнать кого-нибудь из них. Партенопа с видимой неохотой сдалась и позволила ему подсадить ее.

Когда она поднималась по ступенькам, Шарлотта успела разглядеть ее лицо — выразительное, упрямое — и отражавшееся на нем замешательство: она не могла ни отмахнуться от новых идей, ни отказаться от старых принципов. Партенопа смотрела на своего мужа с нерешительностью и тревогой.

Он забрался в кэб вслед за ней, сел рядом и закрыл дверцу, а Шарлотта зашагала по дорожке, делая вид, будто только что вышла из зала.

К полудню Питт вернулся на Боу-стрит. Это был один из тех весенних дней, когда прозрачный воздух пронизан лучами ясного солнца, когда еще ощущается холодок, а ветер несет с собой острый запах воды с реки. По Стрэнду вереницей ехали экипажи, впряженные в них лошади с отполированной до блеска и позвякивающей упряжью бежали рысью, высоко вскидывая ноги. По перекрестку метались мальчишки и собирали лошадиный помет. Шарманка наигрывала популярную мелодию из мюзик-холла. Где-то вне поля зрения уличный торговец нахваливал свой товар: «Горячий пудинг с изюмом, горячий пудинг!», и его голос постепенно удалялся, по мере того как он шел по набережной. Мальчишка-газетчик с экстренным выпуском в руках кричал: «Жуткое убийство на Вестминстерском мосту! Депутату парламента перерезали горло!»

Томас поднялся по ступенькам и вошел в участок. На дежурстве сидел уже другой сержант, но он, судя по всему, был полностью в курсе дела.

— Добрый день, мистер Питт, — бодро поздоровался полицейский. — Мистер Драммонд у себя в кабинете. Похоже, кое-что есть, но не много. Нашли одного или двух извозчиков, только и всего.

— Спасибо.

Томас прошел дальше по коридору, в котором пахло чистым линолеумом — новшеством, изобретенным недавно. Перепрыгивая через две ступеньки, он взбежал на второй этаж и постучал в кабинет Драммонда. Мысленно вернулся на несколько месяцев назад, когда этот кабинет занимал Дадли Этельстан. Питт считал его надутым ослом. Его отличала крайняя амбициозность, которая, однако, вредила делу, так как он никак не мог решить, какому же хозяину служить. Этельстана возмущала самостоятельность Питта, отсутствие у него подобострастия, его неопрятный вид, а сильнее всего — его наглость жениться на Шарлотте Эллисон, стоявшей значительно выше его на социальной лестнице.

Драммонд был совершенно другим человеком — у него была вполне достойная родословная и немалые личные средства, чтобы не переживать ни из-за того, ни из-за другого.

— Входите! — крикнул он.

— Добрый день, сэр. — Питт оглядел кабинет, полный напоминаний о предыдущих делах, над многими из которых работал он сам. Все они были свидетельствами чьих-то трагедий и решительных действий, мрака и света.

— Проходите, Питт. — Взмахнув рукой, Драммонд пригласил его к огню, а сам стал рыться на письменном столе в бумагах, заполненных каллиграфическим почерком разной степени разборчивости. — Получил несколько рапортов, пока ничего полезного. Извозчик, проезжавший по мосту в четверть первого ночи, но ничего не заметивший, кроме, возможно, проститутки на северной оконечности, да группа джентльменов, вышедших из палаты общин. Вполне возможно, что Гамильтон был одним из них — вечером, когда в палате закончатся заседания, надо будет порасспрашивать. Пока никаких перспектив. Мы выясним, кто из депутатов живет на южном берегу реки, и тогда, возможно, стронемся с мертвой точки. Я уже дал задание.

Томас стоял у огня, наслаждаясь тем, как по спине растекается тепло. Обычно камин монополизировал Этельстан.

— Думаю, нам все же придется рассмотреть вероятность того, что это был один из его коллег, — с сожалением произнес он.

Драммонд резко поднял голову, и по его лицу стало ясно, что он не согласен с этим заявлением. Однако в следующее мгновение в нем возобладал здравый смысл.

— Пока рано, но полностью отказываться от этой версии нельзя, — вынужден был признать он. — Сначала мы возьмем в разработку личных и деловых врагов, а также изучим — да поможет нам Господь — вероятность того, что это был сумасшедший.

— Или анархист, — хмуро добавил Питт, потирая руки о свое пальто там, где ткань нагрелась от огня.

Драммонд оглядел его, и его глаза весело и вполне дружелюбно блеснули.

— Или анархист, — согласился он. — Как это ни неприятно, но будем молиться о том, чтобы мотивы были личными. И именно этой версией вы и будете заниматься сегодня.

— Итак, что у нас есть? — спросил Питт.

— Два извозчика. Один был там в четверть первого, но ничего не заметил, другой — примерно в двадцать минут, его видела Хетти Милнер. Он тоже говорит, что ничего не заметил. Но так как Хетти видела его непосредственно перед тем, как заговорила с Гамильтоном, его заявление ничего не значит. Бедняга уже наверняка был там. Это не составит труда — выяснить, когда он ушел из палаты, так что у нас есть промежуток минут в двадцать. Это могло бы помочь при выяснении, где находились подозреваемые, но я сомневаюсь, что в этом есть смысл: если это кто-то из членов семьи, вряд ли они совершили преступление лично. — Драммонд вздохнул. — Мы будем изучать движение денег, снятие средств со счета, продажи драгоценностей или картин, необычные знакомства. — Он устало потер ладонями лицо, хорошо представляя, что скандал заставит высший класс плотнее сомкнуть свои ряды. — Загляните в коммерческие дела, а, Питт? А вдруг это поможет вам понять, какими политическими вопросами он занимался. Ирландский гомруль[3], расчистка трущоб, законодательная реформа — да мало ли что могло вызвать у кого-то приступ ярости.

— Да, сэр. — Питт и так занялся бы всем этим. — Полагаю, нам следовало бы поручить кому-нибудь проверить всех известных агитаторов?

— Да, это уже делается. Хорошо, что нам надо охватить лишь небольшой промежуток времени. Может, удастся выяснить что-то у тех, кто прибежал на крик Хетти Милнер. Пока они не сказали нам ничего полезного, но иногда бывает, что проходит какое-то время, и в памяти всплывают лица или звуки, нечто, что было увидено краем глаза. — Драммонд передвинул по столу лист бумаги с именами и адресами. — Это деловые партнеры Гамильтона. Начинайте с них. И еще, Питт…

Томас ждал.

— Ради бога, ведите себя тактично!

Инспектор улыбнулся.

— Полагаю, именно поэтому вы, сэр, и поручили мне расследовать это дело.

Уголки рта Драммонда дернулись.

— Идите, — тихо произнес он.

Питт взял кэб и поехал по Стрэнду, Флит-стрит, Ладгейт-Хилл, мимо собора Святого Павла. Кэб повернул к Чипсайду и повез его по Треднидл-стрит мимо Банка Англии к Бишопгейт-стрит, где находились контора Гамильтона и Вердана. Томас подал свою визитную карточку — блажь, которую он не так давно позволил себе, и которая оказалась чрезвычайно полезной.

— «Инспектор Томас Питт, Боу-стрит», — прочитал клерк с явным удивлением: ведь у полицейских нет визитных карточек, как нет их у крысоловов или ассенизаторов. До чего же низко упали нравы! Куда только катится мир?

— Я хотел бы поговорить с мистером Чарльзом Верданом, если позволите, — продолжал Питт. — О смерти сэра Локвуда Гамильтона.

— Ох! — Клер мгновенно посерьезнел — и слегка возликовал, против своей воли. Хоть это и жутко, но так восхитительно — иметь отношение к знаменитому убийству! Сегодня же вечером, за стаканчиком стаута[4] в «Ухмыляющейся крысе», он расскажет обо всем мисс Летиции Моррис. Ей точно будет интересно! И после этого она перестанет считать его занудой. Гарри Парсонс с его жалкими растратами уже не будет вызывать ее живейший интерес. Клерк посмотрел на Питта.

— Подождите здесь, я узнаю, что скажет мистер Вердан. Он, знаете ли, не принимает людей с улицы. Может, я вам что-нибудь расскажу? Я постоянно виделся с сэром Локвудом. Надеюсь, вы быстро схватите того, кто это сделал. А вдруг я его видел, хотя и не догадывался об этом, а?

Томас читал его с той же легкостью, как этот клерк — свои бухгалтерские книги.

— Я решу, о чем спросить вас, после того как повидаюсь с мистером Верданом.

— Ясно. Тогда я схожу и узнаю, что он скажет. — Клерк с сознанием долга удалился и вернулся через несколько мгновений.

Он проводил Питта в большую неопрятную комнату с растопленным камином, который немного дымил, и несколькими удобными креслами, обитыми зеленой кожей, отполированной до блеска частым использованием. За старинным и потрепанным, заваленным бумагами письменным столом сидел мужчина с кустистыми седыми бровями и кротким и одновременно капризным выражением на длинном лице. На вид ему можно было дать от пятидесяти до семидесяти. При виде Питта он придал своему лицу подобающую случаю торжественность и взмахом руки указал на кресло, приглашая гостя сесть. Затем на секунду ушел в себя, посмотрел на огонь и замахал руками, разгоняя дым.

— Чертяка! — Взгляд его стал сердитым. — Не понимаю, что с ним такое! Может, открыть окно?

Питт с трудом подавил кашель и закивал.

— Да, сэр. Отличная идея.

Вердан вылез из-за стола и дернул нижнюю часть окна. Та с глухим скрежетом проехала вверх, и в комнату ворвался свежий воздух.

— Ах, — довольно произнес Вердан. — Итак, что я могу для вас сделать? Вы из полиции, да? Насчет смерти бедняги Локвуда. Ужасный случай. Как я полагаю, вы не знаете, кто это сделал? Нет, не знаете — еще мало времени прошло, да?

— Да, сэр. Как я понимаю, вы с сэром Локвудом были деловыми партнерами?

— Да, если можно так выразиться. — Вердан потянулся к хьюмидору[5], достал сигару, прикурил ее от щепки из камина и выпустил клуб такого едкого дыма, что Питт охнул от удушья.

Вердан понял его возглас неправильно.

— Турецкая, — гордо сообщил он. — Хотите одну?

«Дерьмо собачье», — подумал Питт.

— Вы очень любезны, но нет, благодарю вас, сэр, — ответил он. — Что значит «если можно так выразиться», сэр?

— А, — Вердан покачал головой. — Почти не бывал здесь. Занимался больше политикой — был вынужден. Личный парламентский секретарь и все такое прочее. Большой круг обязанностей.

— Но у него был финансовый интерес в компании? — не отставал от него Питт.

— О, да, да. Можно сказать и так.

Томас был озадачен.

— Разве он не был равноправным партнером? — Его имя стояло первым на табличке у входной двери.

— Естественно, был! — подтвердил Вердан. — Но он приходил сюда не чаще одного раза в неделю, а иногда и реже. — Он произнес это без малейшего сожаления.

— Значит, вы выполняли большую часть работы? — спросил Питт. Как ему ни хотелось, оставаться тактичным с этим человеком было трудно. Его ответы изобиловали туманностями и двусмысленностями.

Вердан вскинул брови.

— Работы? Ну, да, наверное. Никогда не смотрел на это под таким углом. Мужчина должен чем-то заниматься, знаете ли! Не люблю мотаться по клубам, где старые дураки треплются о картах, о погоде, обсуждают, кто что сказал и кто как одет — и у кого связь с чьей-то любовницей. Для меня всегда было слишком легко понять чужую точку зрения, чтобы распаляться из-за этого.

Питт не без труда подавил улыбку.

— Значит, вы занимаетесь недвижимостью? — уточнил он.

— Да, верно, — кивнул Вердан. Он запыхтел сигарой. Томас порадовался тому, что окно открыто: запах был мерзким. — А какое отношение это имеет к тому, что бедняга Локвуд был убит на Вестминстерском мосту? — сморщившись, спросил он. — Уж не думаете ли вы, что его убили из-за какой-то сделки, а? Едва ли, маловероятно. С какой стати кому-то убивать его?

Питт мог назвать несколько причин. Вряд ли он был бы первым владельцем трущоб, который задрал бы до небес арендную плату и тем самым согнал пятнадцать-двадцать человек в одну сырую и провонявшую крысами комнату. Вряд ли он был бы первым среди тех, кто использует недвижимость под бордели, или под производство с потогонной системой, или под воровской притон. Существовала вероятность, что Гамильтон всем этим занимался и был убит в отместку или в припадке ярости, — или что Вердан всем этим занимался, а Гамильтон случайно это обнаружил и пригрозил разоблачить его, и тогда Вердан убил его, чтобы он замолчал навсегда.

А еще это мог быть человек, разъяренный тем, что либо его выселили из дома, либо недоплатили, либо помешали заключить выгодную сделку. Однако Питт не стал высказывать свои предположения вслух.

— Полагаю, здесь крутятся большие деньги? — с самым невинным видом спросил он.

— Не такие уж и большие, — совершенно искренне ответил Вердан. — Я работаю, знаете ли, чтобы хоть чем-то заниматься. Жена умерла двадцать лет назад. Желания жениться еще раз не было. Не испытывал ни к кому таких же чувств, как к ней… — На мгновение выражение его лица смягчилось, как будто он заглянул в себя и снова увидел картины счастливого прошлого, которое все еще имело над ним колдовскую власть. Затем он одернул себя. — Дети выросли. Должен же я чем-то заниматься!

— Однако это приносит хороший доход? — Питт окинул оценивающим взглядом одежду Вердана. Костюм был выношен до комфортного состояния, но покрой сюртука свидетельствовал о том, что его шили на Сэвил-роу.[6] Рубашка, вероятно, тоже была с Сэвил-роу, от «Дживс и сын», да и ботинки отличало высочайшее качество. Он не выглядел модным, но вполне уверенным в себе и в своем общественном положении. И эту уверенность обеспечивало унаследованное богатство, «тихие деньги».

— Не очень, — перебил Вердан размышления Питта. — Надобности нет. Гамильтон имел доход от какого-то предприятия, связанного с железнодорожными вагонами, в Бирмингеме или где-то еще.

— А вы, сэр?

— Я? — Снова его кустистые, клочковатые брови взлетели вверх, а в круглых серых глазах зажегся ироничный огонек. Стало ясно, что он сдерживает смех. — Надобности нет, и так хватает. Семья, знаете ли.

Томас уже знал это. По сути, он бы не удивился, если бы выяснилось, что Вердан отказался от какого-то почетного титула.

Снаружи послышался шум, некий назойливый неритмичный стук.

— Слышите! — воскликнул Вердан. — Жуткое изобретение! Только подумайте: пишущая машинка! Купил для своего младшего клерка, который пишет так, что его почерк может разобрать только аптекарь. Отвратительная штуковина. Звук такой, будто два десятка лошадей цокают подковами по мощеному двору.

— Мистер Вердан, вы могли бы предоставить полиции перечень ваших сделок с недвижимостью за последний год? — спросил Питт и закусил губу. Он склонялся к тому, чтобы симпатизировать этому человеку, но допускал, что под его мягкими, немного рассеянными манерами могут скрываться уродливые страсти. Такое уже случалось: люди, к которым Томас испытывал расположение, оказывались способными на убийство. — И всех сделок, запланированных на будущее, — добавил он. — Этим сведениям будет обеспечена вся возможная конфиденциальность.

— Мой дорогой друг, вы умрете со скуки, читая все это. Но если вы просите… Не представляю, как можно поймать убийцу Локвуда в списке стоящих вплотную друг к другу домов в Примроуз-Хилле, Кентиш-Тауне или Хайгейте.

Районы, которые он перечислил, были респектабельными пригородами.

— А в Ист-Энде? — спросил Питт. — Разве там нет недвижимости?

Вердан оказался шустрее, чем предполагал инспектор.

— Владельцы трущоб? Вы неизбежно должны были бы сделать такое предположение. Нет. Но можете заглянуть в книги, если считаете это своим долгом.

Томас знал, что ему это делать бессмысленно, а вот опытному аудитору, возможно, удалось бы отыскать какие-нибудь указания на другие гроссбухи, на другие сделки — и даже на присвоение чужого имущества. Хотя он очень надеялся, что не удалось бы. Ему хотелось, чтобы Вердан оказался таким, каким кажется.

— Спасибо, сэр. Вы знакомы с леди Гамильтон?

— С Аметист? Да, немного. Замечательная женщина. Чрезвычайно спокойная. Только вот уж больно грустно все сложилось: нет детей, знаете ли. Не то чтобы Локвуд сокрушался из-за этого — он очень тепло к ней относился. Он мало о ней говорил, но чувствовалось, что он переживает. Это было ясно. Вам бы тоже было ясно, если бы вы сами когда-либо испытывали к женщине такие чувства.

Томас сразу подумал о сидящей дома Шарлотте, которая наполняла его жизнь теплом и была для него всем.

— Действительно. — Он ухватился за предложенную ему тему семьи. — Но ведь есть сын сэра Локвуда от первого брака?

— А, Барклай, да. Милый мальчик. Редко с ним виделись. Так и не женился — не представляю почему.

— Он был близок со своей матерью?

— С Беатрис? Не имею представления. С Аметист отношения не сложились, если вы это имеете в виду.

— Вам известно почему?

— He имею представления. Может, сожалел, что его отец снова женился, я думаю. Мне он всегда казался глуповатым. Должен был бы радоваться, что отец счастлив, ведь Аметист стала для него великолепной женой. Поддерживала его в карьере, сердечно принимала его друзей, обладала тактом, идеально вела дом. По сути, я бы сказал, с ней он был более счастлив, чем с Беатрис.

— Возможно, мистер Барклай понимал это и обижался за мать, — предположил Питт.

У Вердана на мгновение отвисла челюсть.

— Господи, дружище, неужели вы допускаете, что он ждал двадцать лет, а потом вдруг ночью подкрался к своему отцу на Вестминстерском мосту и в отместку перерезал ему горло, а?

— Нет, конечно, нет. — Это было нелепостью. — А в финансовом плане мистер Барклай Гамильтон хорошо обеспечен?

— А вот об этом, так уж получилось, я осведомлен: он получил наследство от деда по материнской линии. Не то чтобы большое, но вполне существенное. Хороший дом в Челси — просто замечательный. Около моста Альберта.

— Вам известно, был ли у сэра Локвуда какой-нибудь конкурент или враг, желавший ему смерти? Известно ли вам что-нибудь об угрозах?

Вердан улыбнулся.

— Сожалею. Если бы знал, то уже рассказал бы, как бы неприятно мне это ни было. В конце концов, вы же не можете допустить, чтобы по улицам бегали убийцы и резали людей, не так ли!

— Так, сэр. — Питт встал. — Благодарю вас за помощь. Так вы позволите взглянуть на ваши записи? За последний год будет достаточно.

— Конечно. Если хотите, я велю Телфорду сделать для вас копию на этой жуткой штуковине. Хоть какая-то польза. Шуму от нее, как от толпы в дешевых башмаках!

Было четверть шестого, когда Томаса наконец-то провели в кабинет министра внутренних дел в Уайтхолле. Помещение было просторным и очень строгим, и чиновники в сюртуках и сорочках с воротником-стойкой и отогнутыми уголками давали ясно понять, что лишь благодаря чрезвычайным обстоятельствам Питту была дарована величайшая честь переступить порог приемной, не говоря уже о кабинете самого министра. Инспектор подергал галстук, но от этих его действий тот не сел на место, стало только хуже. Затем он провел рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но и здесь его ухищрения не принесли положительного результата.

— Да, инспектор? — вежливо произнес министр. — Я могу уделить вам десять минут. Локвуд Гамильтон был моим личным парламентским секретарем, причем очень хорошим, квалифицированным и осмотрительным. Я глубоко сожалею о его смерти.

— Он был амбициозен, сэр?

— Естественно. Я не стал бы продвигать вверх человека, индифферентного к своей карьере.

— Как долго он занимал этот пост?

— Примерно полгода.

— А до этого?

— «Заднескамеечник»[7] в различных комитетах. А что? — Министр нахмурился. — Неужели вы думаете, что у дела есть политическая подоплека?

— Не знаю, сэр. Сэр Локвуд участвовал в разработке каких-либо законотворческих или других инициатив, которые могли бы вызвать резкое неприятие?

— Он не вносил никакие предложения. Бог мой, ведь он же был личным парламентским секретарем, а не министром!

Томас понял, что совершил тактическую ошибку.

— Прежде чем вы, сэр, назначили его на этот пост, — продолжал он, — вы наверняка очень многое узнали о нем: о его прежней карьере, о его позиции по важным вопросам, о его личной жизни, репутации, бизнесе, финансовых делах…

— Конечно, — немного раздраженно подтвердил министр, но потом понял, куда клонит Питт. — Сомневаюсь, что среди этих сведений есть нечто полезное для вас. Я не назначаю людей, если допускаю, что их могут убить из-за их личной жизни; к тому же он не был достаточно важной фигурой, чтобы превратиться в политическую цель.

— Вероятно, это так, сэр, — вынужден был согласиться Томас. — Однако я пренебрег бы своим долгом, если бы не учел все версии. Вполне возможно, что некая неуравновешенная личность, считающая убийство решением своих проблем, не способна рассуждать так же благоразумно, как вы или я.

Министр пристально посмотрел на инспектора, заподозрив его в сарказме, а еще ему не понравилось то, что Питт имел наглость при оценке благоразумия приравнять министра правительства к полицейскому. Однако, натолкнувшись на учтивый взгляд голубых глаз, он решил, что предъявлять претензии не стоит.

— Не исключено, что мы имеем дело со слабоумным, — холодно произнес министр. — Очень сильно на это надеюсь. Любое общество не застраховано от появления случайных сумасшедших. Преступление по семейным или деловым мотивам выглядело бы непривлекательно, но скандал быстро сошел бы на нет и забылся. Было бы гораздо хуже, если бы вдруг обнаружились заговорщики, анархисты или революционеры, которые нацелились бы не конкретно на беднягу Гамильтона, а поставили бы перед собой задачу дестабилизировать правительство, посеять в обществе тревогу и вызвать громкий общественный протест. — Его пальцы слегка напряглись. — Мы должны как можно скорее раскрыть это дело. Полагаю, вы подключили к расследованию все имеющиеся человеческие ресурсы?

Питт понимал эти доводы, однако холодность и равнодушие министра вызывали у инспектора отторжение. Министр внутренних дел, обитавший в элегантном, наполненном утонченными ароматами пчелиного воска и кожи кабинете и окруженный вышколенными сотрудниками, предпочел бы личную трагедию с обязательными атрибутами в виде погубленных жизней и душевной боли безликому заговору горячих голов, грезящих о власти и переменах в политической жизни. Более того, он не видел в этом ничего зазорного, не испытывал угрызений совести, высказывая свои идеи.

— Итак? — раздраженно произнес министр. — Отвечайте!

— Да, сэр, подключили. Вы, вероятно, рассматривали и другие кандидатуры, кроме сэра Локвуда, на пост личного парламентского секретаря?

— Естественно.

— Возможно, ваш секретарь даст мне их имена. — Это не было вопросом.

— Если вы считаете это необходимым. — Министр дал согласие с неохотой, но идею Питта понял. — Едва ли это тот пост, ради которого человек в здравом рассудке пойдет на убийство.

— А ради какого поста человек в здравом рассудке пошел бы на убийство, сэр? — спросил Томас, изо всех сил стараясь говорить бесстрастным тоном.

Министр окинул его взглядом, полным ледяной неприязни.

— Я считаю, вы, инспектор, должны искать подозреваемых за пределами правительства Ее Величества! — язвительно произнес он.

Питт остался невозмутим; их с министром антипатия была взаимной, только это служило слабым удовлетворением.

— Вы могли бы рассказать мне, каких взглядов придерживался сэр Локвуд на наиболее спорные вопросы, сэр? Например, на гомруль в Ирландии?

Министр в задумчивости выпятил нижнюю губу, его раздражение утихло.

— Полагаю, это могло бы иметь некоторое отношение к делу, только не непосредственно к бедняге Гамильтону, а ко всему правительству в целом. Данная тема всегда вызывает бурные эмоции. Он был за гомруль и честно и открыто говорил об этом. Хотя, если бы люди убивали друг друга из-за разногласий по ирландскому вопросу, улицы Лондона напоминали бы поле битвы при Ватерлоо.

— А что насчет других проблем, сэр? Реформа уголовного законодательства, законы о помощи неимущим, условия труда на производстве, расчистка трущоб, избирательное право для женщин?

— Что?

— Избирательное право для женщин, — повторил Питт.

— Господи боже мой, в нашем обществе, безусловно, есть кучка крикливых и обманутых женщин, не понимающих, где их выгода, но вряд ли они стали бы резать глотки мужчинам ради того, чтобы было услышано требование о расширении их прав!

— Вероятно, нет. Но каково было мнение сэра Локвуда?

Министр собирался пресечь обсуждение этой темы, но все же с неохотой признал, что такая версия имеет право на существование в той же степени, что и другие.

— Гамильтон не был реформатором, — ответил он. — Если только в самой скромной степени. Он был очень здравомыслящим человеком! Я не взял бы его в ЛПС, если бы не доверял его суждениям.

— А какова была его репутация в частной жизни?

— Безупречной. — На лице министра промелькнула быстрая, как молния, улыбка. — Я говорю это без всякой дипломатии. Он очень сильно любил свою жену, чрезвычайно достойную женщину, и был не из тех мужчин, что ищут… развлечений. Он не обладал умением делать комплименты и вести светские беседы, и я никогда не слышал, чтобы он восхищался другой женщиной.

После знакомства с Аметист Гамильтон Питту было нетрудно в это поверить. Да и Чарльз Вердан говорил то же самое.

— Чем больше я узнаю о нем, тем меньше вижу в нем человека, который мог разжечь в другом человеке настолько сильную ненависть, чтобы тот решился на убийство. — Томас не сильно обрадовался, когда в глазах министра, довольного тем, что их разговор принял иной оборот, промелькнуло удовлетворение.

— Тогда советую вам искать все возможные улики и проверить все известные нам политические группировки и агитаторов, — мрачно сказал министр. — Держите меня в курсе.

— Да, сэр. Спасибо.

— Хорошего вам дня. — Питт понял, что его больше не задерживают.

В палате общин все еще шло заседание, так что отслеживать вчерашний путь Гамильтона было еще рано. Инспектор замёрз и проголодался. За несколько часов сна, что ему удалось урвать, он так и не выспался, за весь день так ничего и не выяснил и сейчас знал не больше, чем в полдень, когда пришел в участок. Он решил вернуться на Боу-стрит, съесть сэндвич, выпить чашку чаю и выяснить, есть ли новости от констеблей, ищущих свидетелей.

Когда Томас вошел в участок, дежурный сержант доложил, что его хочет видеть сэр Гарнет Ройс, Д. П.[8]

— Проведи его в мой кабинет, — сказал Питт.

Он сомневался, что этот визит принесет пользу расследованию, однако понимал, что обязан из учтивости принять его. Чтобы освободить место для Ройса, если тот пожелает сесть, Томас снял со второго стула стопку бумаг и прошел к своему столу. Надежды на то, что есть новые сообщения и рапорты, не оправдались: на столе лежал перечень сделок с недвижимостью, которые провело агентство Вердана, а поверх него — записка от офицера, специализировавшегося на мошенничестве. В ней говорилось, что, насколько он смог определить, все сделки являются тем, чем кажутся; что по ним ничего не прослеживается, кроме того, что фирма очень активно ведет дела с жилой недвижимостью в нескольких вполне приличных окраинных районах.

В дверь постучали, и констебль впустил Гарнета Ройса. На нем было элегантное пальто с бархатным воротником, в руке он держал шелковый цилиндр. Мужчина выглядел очень импозантно на фоне скромного убранства кабинета.

— Добрый вечер, сэр, — поздоровался Питт. Его снедало любопытство.

— Добрый, инспектор. — Он положил шляпу на стол, но сесть отказался. — Я вижу, газетчики сделали из бедняги Локвуда сенсацию. — Во время разговора он нервно крутил сильными пальцами трость с серебряным набалдашником. — Этого и следовало ожидать. Очень огорчительно для семьи. Трудно вести дела, когда вокруг такая шумиха; какие-то бездельники слоняются вокруг дома, абсолютно чужие люди пытаются завязать знакомство… Отвратительно! На свет вылезает равно лучшее и худшее, что есть в людях. Вы же понимаете, как сильно я переживаю за сестру.

— Конечно, сэр. — Питт действительно понимал.

Ройс слегка наклонился вперед.

— Если бы это был какой-то случайный безумец, что кажется мне наиболее вероятным, каковы были бы ваши шансы схватить его? Ответьте мне честно, инспектор, как мужчина мужчине.

Томас внимательно посмотрел на него. Все в его чертах — широкие ноздри, высокие скулы, решительный рот и изогнутые брови — говорило о властности. В лице не было нежности, зато оно свидетельствовало о силе духа и уме этого человека.

— Отвечаю вам абсолютно честно, сэр: если у нас не появится никаких свидетелей и если этот человек больше ни на кого не нападет, то наши шансы невелики. С другой стороны, если это действительно сумасшедший, он будет и дальше вести себя подобным образом и привлекать к себе внимание — вот тогда мы и найдем его.

— Да. Да, конечно. — Сэр Гарнет сжал набалдашник. — Как я понимаю, у вас пока нет никаких идей?

— Именно так, сэр. Мы работаем над очевидными версиями: деловая конкуренция, политические противники.

— Локвуд был недостаточно важной фигурой, чтобы нажить себе врагов. — Ройс нахмурился. — Естественно, были те, кто лишался постов, потому что их занимал он, но это обычное дело. В общественной жизни через это проходит практически каждый.

— А были ли те, кто мог воспринять это особенно остро?

Ройс на мгновение задумался, роясь в памяти.

— Несколько лет назад Ханбери очень переживал из-за должности председателя парламентского комитета; кажется, он даже затаил обиду. А еще они спорили по поводу гомруля: Ханбери был категорически против него, а Локвуд — за. Он считал, что сильно ущемил самолюбие противоположной стороны. Только вряд ли кто-то пошел бы на преступление из-за этого.

Питт продолжал смотреть на освещенное газовым светом лицо собеседника и не видел в нем ни сомнений, ни фальши, ни иронии, ни веселья. Ройс имел в виду именно то, что сказал, и инспектор был вынужден согласиться с ним. Если мотив убийства был политическим, тогда он прятался гораздо глубже тех вопросов, которые они затронули, и в нем присутствовало нечто более личное, более мучительное, чем спор из-за ирландского гомруля или социальных реформ; это, скорее всего, было соперничество или предательство.

Ройс удалился, и Томас поднялся к Мике Драммонду.

— Ничего существенного. — Шеф подвинул к Питту стопку бумаг.

Он выглядел усталым; под глазами, где кожа была тонкой и нежной, залегли темные круги. Это был первый день расследования, но он уже ощущал на себе сильное давление, гнев простых людей, у которых ужас перерос в страх, и тревогу власть имущих, которые хорошо осознавали реальную опасность.

— Мы сузили промежуток времени, — продолжал он. — Вероятно, его убили между без десяти двенадцать, когда палата закончила работу, и двадцатью минутами первого, когда его нашла Хетти Милнер. Надо бы его еще уменьшить, но это получится только после того, как мы поговорим с депутатами палаты.

— Мы нашли среди уличных торговцев тех, кто мог видеть его? — спросил Питт. — Или тех, кто был поблизости, но не видел его? Это сильно упростило бы дело.

Драммонд вздохнул и порылся в бумагах.

— Цветочница сказала, что не видела его. Она знала убитого, так что, думаю, ее показания надежны. Парень, продающий горячие пироги у Вестминстерского моста, Фредди — не знаю, как там дальше, — тоже не видел ничего важного: с полдюжины прохожих, один из которых мог быть Гамильтон, но наверняка он сказать не может. Мужчина важного вида в дорогом темном пальто и шелковом цилиндре с белым шарфом, среднего роста, с сединой на висках — да таких толпы на улицах, когда в палате заканчивается заседание!

— Конечно, к тому же может оказаться, что им нужен был совсем не Гамильтон, — тихо произнес Питт.

Драммонд поднял к нему изможденное лицо с запавшими глазами.

— Да, мне тоже приходила такая мысль. Господи, а если ему нужен был кто-то другой, с чего нам начинать? Ведь это мог быть любой!

Томас сел в стоявшее перед письменным столом кресло с жесткой спинкой.

— Если это произвольная атака на правительство, а Гамильтон оказался случайной жертвой, — сказал он, — тогда наверняка к убийству причастны анархисты или революционеры. Ведь у нас есть сведения о большинстве таких групп?

— Да. — Драммонд выудил пачку документов из ящика своего стола. — Наши люди уже присматривают за ними, пытаются выявить следы активности определенных членов. Одни хотят покончить с монархией и учредить республику, другие ратуют за полный хаос — вот их легко выследить. Обычно такие деятели вещают в пабах и на углах улиц. Некоторые находятся под влиянием внешних сил — мы их тоже отслеживаем. — Он опять вздохнул. — Так что вы нашли, Питт? Есть что-нибудь личное?

— Пока нет. Складывается впечатление, что Гамильтон был ничем не примечательным человеком, успешным коммерсантом, и я не могу найти ничего, что могло бы вызвать чью-то ненависть и тем более подвигнуть кого-то на убийство. Его партнер Вердан — воспитанный, умеренный человек, который занимается недвижимостью в окраинных районах, скорее ради того, чтобы чем-то занять себя, чем ради прибыли.

На лице Драммонда отразилось сомнение.

— Я получил бухгалтерские книги, — поспешил добавить Томас. — Там ничего нет, кроме обычных сделок с недвижимостью в респектабельных жилых районах. Если они все же занимаются трущобами, тогда у них наверняка есть другой комплект гроссбухов.

— Какова вероятность? — спросил Драммонд.

— По моему мнению, ничтожная.

— Что ж, поручите кому-нибудь последить за Верданом и посмотрите, такой ли он, каким кажется. Выясните, не играет ли он, не содержит ли женщин.

Питт растянул губы в суровой улыбке.

— Обязательно, сэр, но я готов держать пари на что угодно, что он всем этим не занимается.

Драммонд изогнул брови.

— И на свою работу? Вы и на нее готовы держать пари? И на мою, если мы не раскроем это дело?

— Не думаю, сэр, что нам придется это делать в связи с Чарльзом Верданом.

— Что насчет политического мотива? Что сказал министр?

Томас вкратце пересказал то, что узнал от начальника Гамильтона, и Драммонд сник.

— Случайная жертва? — уныло пробормотал он. — Убили по ошибке, вместо кого-то более важного? Господи, надеюсь, это не так, в противном случае убийца может предпринять еще одну попытку!

— Возвращаясь к анархистам, — сказал Питт, вставая. — Я, наверное, пойду и попробую что-нибудь выяснить, когда депутаты будут уходить из палаты общин: кто последний говорил с Гамильтоном, в какое время, видели ли они, чтобы кто-то подходил к нему.

Драммонд достал из жилетного кармана золотые часы.

— Может получиться, что вам придется долго ждать.

На следующее утро Питт ушел примерно в половине восьмого, и Шарлотта взялась за дело, едва за ним закрылась дверь. Грейси, проживавшая у них горничная, занялась кухней, в том числе и завтраком для Джемаймы, выдержанной шестилетней барышни, и для Дэниела, ее младшего братика, тщетно пытающегося подражать своей сестре. Воздух в доме буквально звенел от возбуждения, и дети, отлично понимавшие важность этого дня, вели себя тихо.

Шарлотта разложила по детским кроватям приготовленные праздничные наряды: кремовое платье с оборками, кружевами и розовым атласным кушаком для Джемаймы и костюм из коричневого бархата с кружевным воротником для Дэниела. Потом понадобился целый час и даже прямой подкуп — что в следующий раз, когда они поедут на омнибусе, сынишка сам отдаст кондуктору новенький пенс и тем самым заплатит за свой проезд, — чтобы уговорить его надеть костюм!

Раньше на Шарлотту шила портниха, и она воспринимала это как должное. Сейчас же жена шила себе сама, вернее, подгоняла по себе платья, которые ей отдавала Эмили или — что случалось очень редко — тетушка Веспасия.

Это платье было роскошным: из мягчайшего жатого шелка цвета сливы, с низким вырезом, открывавшим точеные плечи, стройную шею и чуть-чуть грудь, с чрезвычайно женственным турнюром и плотно облегающей талией. Шарлотта чувствовала себя в нем неотразимой. При ходьбе оно очень мило шуршало и переливалось, его цвет оттенял ее матовую кожу и золотисто-каштановые волосы, которые она долго-долго расчесывала, пока они не заблестели.

Целый час времени и несколько безуспешных попыток ушло на то, чтобы завить волосы и уложить их так, как ей хотелось, усовершенствовать свое лицо всеми возможными средствами, за исключением тех, которые можно было отнести к «макияжу». Макияж все еще считался в обществе смертным грехом, и красились только те женщины, которые не отличались высокими моральными качествами.

Еще полчаса ушло на то, чтобы подогнать кое-какие мелочи на нарядах детей и завязать ленты на волосах Джемаймы. И только после этого Шарлотта надела свое платье под восхищенные вопли детей и восторженное аханье Грейси, которой стоило огромного труда сдерживать свои эмоции. Перед ней разворачивалась самая настоящая романтическая история; она много раз видела Эмили и считала ее благородной дамой. Грейси собиралась ловить каждое слово своей хозяйки, когда та будет рассказывать, как проходила свадьба. Это было значительно интереснее картинок в «Иллюстрейтед Лондон ньюс» и еще интереснее, чем сентиментальные песни и баллады, которые пели на улицах. Даже дешевые, за пенс, романы ужасов, которые Грейси читала при свете свечи в своей каморке под лестницей, не могли сравниться с этим событием — как-никак в книжках рассказывалось о людях, которых она не знала и которые были ей безразличны.

Ровно в пять за ними прибыла высланная Эмили карета, и в двадцать минут шестого Шарлотта, Джемайма и Дэниел уже стояли у церкви Св. Марии на Итон-сквер.

Вслед за ними к церкви подъехала Кэролайн Эллисон, мать Шарлотты. Выйдя из кареты, она знаком дала понять кучеру, чтобы тот нашел подходящее местечко и ждал ее там. Она была красивой женщиной за пятьдесят и во вдовьем наряде выглядела энергичной, полной жизни и даже немного раскованной. Кэролайн была одета в золотисто-коричневое платье, которое очень шло ей, и почти такую же роскошную шляпку, как у Шарлотты. За ее руку крепко держался сын Эмили Эдвард, теперь лорд Эшворд, унаследовавший титул отца. В темно-синем бархатном костюме, с аккуратно зачесанными светлыми волосами, мальчик в полной мере осознавал всю торжественность момента и слегка нервничал.

Позади них, опираясь на руку лакея, шла свекровь Кэролайн. Хотя почтенный возраст — а ей было далеко за восемьдесят — проявлялся во всевозможных болях и прочей немощи, ее черные глаза сохраняли зоркость и все подмечали, а уши, из мочек которых свисали крупные гагатовые серьги, отличались чрезвычайно избирательной глухотой.

— Доброе утро, мама. — Шарлотта осторожно, чтобы не зацепиться шляпками, поцеловала Кэролайн. — Доброе утро, бабушка.

— Ты что, возомнила себя невестой? — резко произнесла старуха, оглядывая внучку с ног до головы. — В жизни не видела такого турнюра! И ты слишком ярко накрашена — хотя ты всегда так красилась!

— Зато я могу носить желтое, — мило улыбаясь, заявила Шарлотта и устремила многозначительный взгляд на бабушкино темно-золотистое платье, которое только подчеркивало землистый цвет ее кожи.

— Да, можешь, — согласилась почтенная дама, отвечая внучке сердитым взглядом. — И очень жалко, что не надела — вместо вот этого! Что за цвет? У него даже названия нет. Я такой никогда не видела. Если на него вылить малиновое пюре, никто и не заметит!

— Как приятно это слышать, — с сарказмом произнесла Шарлотта. — Ты всегда умела найти правильные слова, чтобы сказать человеку приятное.

Старуха наклонила голову.

— А? Что ты сказала? Я стала плохо слышать, совсем не так, как в прежние годы! — Она достала слуховую трубку и выставила ее так, чтобы можно было в любой момент поднести ее к уху и тем самым показать всем, как она слаба.

— И глохнешь всегда, когда тебе удобно, — ответила Шарлотта.

— Что? Прекрати бормотать себе под нос!

— Я сказала, что назвала бы этот цвет розовым. — Шарлотта посмотрела ей прямо в глаза.

— Ты этого не говорила! — возмутилась старуха. Ты стала слишком заносчивой с тех пор, как вышла за этого несчастного полицейского. Кстати, где он? Ты не решилась привести его в приличное общество, да? Очень мудро, а то вдруг он стал бы сморкаться в салфетку и не знал бы, в какой руке держать вилку!

Шарлотта не любила бабку. Вдовство и одиночество превратили милую старушку в злобную ведьму. Она постоянно требовала к себе внимания и добивалась этого либо жалобами, либо попытками «укусить» близких.

Шарлотте очень хотелось осадить бабушку, однако она не стала этого делать.

— Он работает над одним делом, бабушка, — спокойно сказала она. — Это убийство, и Томас ответственен за расследование. Но он придет на церемонию, если сможет.

Пожилая дама с негодованием фыркнула.

— Убийство! Куда только катится мир? В прошлом году улицы заполонили бунтовщики. В самом деле, «кровавое воскресенье»! Даже горничные разучились себя вести: ленивые, наглые, так и норовят сказать какую-нибудь гадость! Ты, Шарлотта, живешь в печальные времена, люди позабыли, где их место. Кстати, ты сама этому способствуешь! Вышла же за полицейского. Еще была твоя голова? И о чем думала твоя мамаша? Если бы мой сын вздумал жениться на горничной, я бы ему такое сказала!..

— Представляю! — воскликнула Шарлотта, давая волю своему возмущению. — Ты бы сказала: «Пока ты держишь все в тайне, можешь спать с ней сколько угодно, а вот женишься ты на девушке своего уровня или выше, особенно если она при деньгах!»

Старуха взмахнула тростью, как будто собралась ударить Шарлотту по ногам, но, сообразив, что юбки смягчат удар и внучка ничего не почувствует, решила побольнее уколоть ее словами. Однако язвительного ответа она так и не придумала и, чтобы скрыть свое поражение, стала изображать из себя глухую.

— Что ты сказала? — излишне громко произнесла она. — Ничего не понять, шепелявишь, как будто у тебя зубы вставные!

Это заявление было настолько абсурдным, что Шарлотта от души расхохоталась и обняла бабушку, которая даже онемела от крайнего изумления.

Когда они вошли в церковь и уже направлялись к своим местам, прибыла леди Веспасия Камминг-Гульд. Она была такого же роста, как Шарлотта, но значительно худее, почти тощая, и держалась очень прямо, как будто палку проглотила. Ее наряд состоял из кремового кружевного платья на атласном чехле кофейного цвета и шляпки настолько дерзкой в своей элегантности, что Кэролайн даже ахнула от восторга. Ей было за восемьдесят; когда в честь победы при Ватерлоо в доме ее отца устраивали бал, она, маленькая девочка, стояла у перил третьего этажа и сквозь балясины разглядывала гостей. В молодости Веспасия считалась первой красавицей и сумела сохранить красоту до преклонных лет: к старости ее фигура не утратила природной грации, а черты — изящности и утонченности.

Она была теткой прежнего мужа Эмили, который ее буквально обожал. Эмили и Шарлотта тоже души в ней не чаяли. Леди Веспасия отвечала им искренней любовью и даже пренебрегла всеми условностями ради Питта. Принимая полицейского в своем доме как ровню, она не заботилась о том, что о ней будут говорить. У нее всегда хватало смелости и уверенности в себе пренебрегать общественным мнением, а с возрастом эти качества только усиливались. Она страстно ратовала за изменение тех законов и разрушение тех обычаев, которые не находили у нее одобрения, и с энтузиазмом включалась в расследования, когда Шарлотта и Эмили предоставляли ей такую возможность.

Понимая, что церковь — не место для шумного выражения радости от встречи, она лишь кивнула Шарлотте, села на край скамьи и стала ждать, когда соберутся остальные гости.

Жених, Джек Рэдли, уже стоял у алтаря, и Шарлотта заволновалась, но в последний момент Томас все же пришел и, пробравшись к ней, сел рядом. Он выглядел на удивление элегантно и держал в руке шелковый цилиндр.

— Откуда у тебя это? — шепотом спросила Шарлотта, испугавшись, что он потратил большие деньги на вещь, которую потом никогда не наденет.

— Мика Драммонд одолжил, — ответил Питт и, окинув одобрительным взглядом наряд жены, улыбнулся тетушке Веспасии. Та в ответ грациозно склонила голову и медленно закрыла и открыла один глаз.

По церкви прокатился возбужденный гул. Присутствующие, шурша одеждой, повернулись к входу, органист сменил мелодию и заиграл нечто прекрасное, романтическое и торжественное. Шарлотта против воли тоже повернулась и увидела в арочном дверном проеме фигуру Эмили, подсвеченную с улицы солнечными лучами. Она медленно шла по проходу под руку с Домиником Кордэ, овдовевшим мужем их старшей сестры Сары. При виде него на Шарлотту нахлынули воспоминания: свадьба Сары, собственные переживания — ведь в те годы она была безумно, но безнадежно влюблена в своего зятя Доминика. Потом вспомнила, как сама шла по проходу под руку с отцом, а у алтаря ее ждал Томас. Тогда она уже точно знала, что поступает правильно, несмотря на всяческие страхи и сознание, что она лишится многих друзей, а ее жизнь уже не будет такой безмятежной и обеспеченной, как прежде.

Шарлотта до сих пор не разуверилась в правильности своего выбора. Да, за восемь лет они прошли через множество трудностей, на ее долю выпало немало такого, о чем она раньше и помыслить не могла. Зато ее мир стал неизмеримо шире и она поняла, что с жалованьем полицейского и крохотным пособием от родственников все равно остается едва ли не самой счастливой женщиной на свете. Она редко мерзнет и никогда не голодает, у нее есть все необходимое. За эти годы Шарлотта приобрела богатый опыт, ее семейная жизнь не превратилась в скучную рутину, ее не мучили опасения, что она тратит отпущенные ей годы на бесполезные занятия — на вышивание, которое никого не интересует, на рисование акварелью, смертельно унылые визиты, смертельно тоскливые чаепития с обсуждением последних сплетен.

Эмили выглядела изумительно. На ней было расшитое жемчугом шелковое платье цвета морской волны. Она обожала этот цвет, и сейчас он оттенял белизну ее кожи. Красиво уложенные волосы напоминали золотистый ореол, и она вся светилась от радости и счастья.

У Джека Рэдли не было денег и, возможно, никогда не будет; не было у него и титула; более того, Эмили утрачивала право именоваться леди Эшворд, что пусть и на короткий миг, но все же вызвало у нее определенные сожаления. Однако Джек обладал шармом, умом и потрясающим умением дружить. После смерти Джорджа он доказал свою отвагу и величие духа. Эмили не только любила его, но и во всем поддерживала.

Шарлотта просунула свою руку в ладонь Питта и почувствовала, как ласково сжались его пальцы. Наблюдая за церемонией, она радовалась за Эмили и не испытывала ни тени тревоги за будущее.

Томас вынужден был уйти сразу после окончания официальной части. Он задержался, чтобы поздравить Джека, поцеловать Эмили и в ризнице поприветствовать Кэролайн, бабушку и Веспасию.

— Доброе утро, Томас, — радушно произнесла последняя. — Я счастлива, что вы смогли прийти.

Питт улыбнулся ей.

— Прошу прощения за опоздание, — искренне извинился он, — и за то, что покидаю вас так скоро.

— Не сомневаюсь, дело не терпит отлагательств. — Веспасия изогнула изящные седые брови.

— Именно так, — подтвердил Томас, понимая, что ей ужасно любопытно. — Очень неприятное убийство.

— В Лондоне много убийств, — сказала она. — Это по личному мотиву?

— Сомневаюсь.

— Тогда перед вами стоит неблагодарная задача, и ваше мастерство не пригодится. Как я понимаю, бытового в мотиве тоже нет?

— Абсолютно. Все указывает на то, что тут замешана политика, или, возможно, это дело рук случайного безумца.

— Значит, обычное физическое насилие.

Питт знал, насколько Веспасия разочарована отсутствием возможности поучаствовать в расследовании, пусть и опосредованно, через Шарлотту или Эмили. Он знал также и то, что она не желает смиряться с этим.

— Совершенно прозаическое, — с грустью согласился Томас. — Если впоследствии это подтвердится.

— Томас…

— Прошу прощения, мэм. — Склонив голову в коротком поклоне, Питт еще раз улыбнулся Эмили и быстрым шагом вышел из церкви. Повернув на Лоуэр-Белгрейв-стрит, он направился к Бэкингем-Пэлэс-роуд.

Небольшой прием по случаю свадьбы устраивался неподалеку, на Итон-сквер, в городском доме близкой подруги Эмили, и все вскоре двинулись туда по залитой солнцем улице. Возглавляла процессию Эмили под руку с Джеком, за ней следовали Кэролайн и Эдвард, потом Шарлотта с детьми. Доминик подал руку тетушке Веспасии, и та милостиво оперлась на нее; взгляд пожилой дамы был устремлен на удаляющуюся фигуру Питта. Бабушку, которая не умолкая ворчала что-то себе под нос, сопровождал шафер.

Начинался новый этап в жизни Эмили.

Неожиданно Шарлотте вспомнились женщины с собрания — и возмутительно самодовольные, уверенные в своем благополучии, непоколебимо убежденные в своей правоте, и дерзкие, готовые бороться за совершенно безнадежное дело и даже рисковать ради этого своей репутацией. Многим ли из них довелось побывать невестой, полной надежд и сомнений, грезящей о счастье, взаимопонимании и душевном тепле? И какая их часть через несколько коротких лет превратились в подобие той Айвори, о которой на собрании говорили с таким презрением, которая превратилась в олицетворение несчастья?

Шарлотта не рассказывала мужу о собрании, в преддверии свадьбы сестры ей было не до этого, однако в мыслях она то и дело возвращалась к нему.

Эмили же относилась к своему новому замужеству совершенно по-другому. Да, сейчас она была влюблена, и владевшее ею сильное чувство отражалось на лице, однако она никогда не отличалась наивностью, и романтика отношений никогда не мешала ей практично смотреть на вещи.

Шарлотта улыбнулась, вспомнив их юные годы, долгие часы, проведенные в обсуждении их будущего, галантных и красивых мужчин, которых они собирались встретить на своем пути. Именно Эмили никогда не отрывалась от реальности, она не страдала этим даже в двенадцать лет, когда носила косички и накрахмаленный передничек поверх платья. Она всегда твердо стояла на земле. А вот Шарлотту мечты часто уносили куда-то вдаль, в незримые выси, и она подолгу парила в небесах!

Шампанское было разлито по фужерам, тосты произнесены. Гости вели оживленную беседу, то и дело прерывая ее смехом. Ощущение праздника подчеркивало шуршание тафты и шелка. Шарлотта, радуясь за Эмили, принимала деятельное участие в празднестве, наслаждалась романтической обстановкой, любовалась отблесками света в хрустальных бокалах, вдыхала сладковатый аромат цветов.

Положив себе на тарелку несколько крохотных пирожных, она понесла их бабушке, сидевшей в кресле в углу. Пожилая дама взяла тарелку, внимательно оглядела пирожные и выбрала самое большое.

— Куда, ты говоришь, они едут? — спросила она. — Ты называла, а я забыла.

— В Париж, а потом в тур по Италии, — ответила Шарлотта, стараясь, чтобы в ее голосе не прозвучала зависть.

После свадьбы они с Питтом провели долгие выходные[10] в Маргейте; потом ее новоиспеченный муж вернулся к работе, а она занялась переездом в их первый крохотный домик, где комнаты были меньше, чем каморки для слуг в родительском доме. Ей пришлось научиться жить целый месяц на деньги, которые раньше она тратила на одно платье. Еще Шарлотта научилась готовить, хотя раньше только раздавала указания кухонному персоналу. Конечно, все это было не главным, но она с радостью отправилась бы в морской круиз, побывала бы в других странах, поужинала бы в роскошных ресторанах, причем не ради того, чтобы утолить голод, а чтобы насладиться романтикой! С удовольствием поехала бы в Венецию, чтобы покататься в гондоле при свете луны и послушать пение гондольеров; походила бы по Флоренции, городу великих художников; побродила бы по знаменитым развалинам Рима, представляя, каким прекрасным и величественным был этот в город в далекие времена…

— Замечательно, — закивала бабушка. — Каждая молодая женщина должна рано или поздно там побывать, лучше рано. Воспитательное влияние, хотя от него сейчас все отмахиваются. Нужно знать, что представляют собою иностранцы, но никогда не подражать им.

— Да, бабушка, — рассеянно согласилась Шарлотта.

— Тебе-то откуда это знать! — продолжала пожилая дама. — Вряд ли ты когда-либо видела Кале, не говоря уже о Венеции или Риме!

Это было правдой, и у Шарлотты не хватило духу возразить.

— Я с самого начала тебе об этом говорила, — мстительно добавила бабушка. — Но ты не хотела меня слушать. Никогда не слушала, даже когда была ребенком. Что ж, ты сделала свой выбор и теперь должна жить с ним.

Шарлотта встала и пошла к Эмили. Торжественная часть празднества уже закончилась, и новобрачные готовились к отъезду. Сестра выглядела такой счастливой, что у Шарлотты от полноты чувств на глаза навернулись слезы. Она одновременно испытывала и радость за Эмили, и облегчение от того, что все тени сгинули в прошлое вместе со скорбью и трауром, с ужасом, порожденным подозрениями, и надежду на долгие годы безмятежного благополучия, и зависть, что Эмили предстоит веселое приключение, что она побывает в новых местах и будет жить в роскоши и великолепии.

Шарлотта крепко обняла сестру.

— Пиши мне. Рассказывай обо всем, что увидишь: о зданиях, о картинах, о каналах Венеции. Рассказывай о людях, о всяких: забавных, приятных или необычных. Рассказывай о моде и о блюдах, о погоде — обо всем!

— Обязательно! Я буду писать по письму каждый день, а отправлять, когда представится возможность, — пообещала Эмили, сжимая Шарлотту в объятиях. — Пока меня не будет, постарайся не ввязаться в какую-нибудь авантюру, а если все же ввяжешься, будь осторожна! — Она еще крепче стиснула сестру. — Я люблю тебя, Шарлотта. Спасибо, что всегда была со мной, с самого детства. — И она рука об руку с Джеком пошла к выходу, улыбаясь всем на своем пути. Ее глаза блестели от слез.

На следующий день констебли принялись за поиски любых свидетелей, которые могли что-либо видеть. Их показания требовались, чтобы уточнить время совершения преступления, выяснить, откуда появился убийца — с северного или южного конца моста, куда он потом направился, ушел он пешком или уехал в кэбе. В большинстве случаев сотрудникам полиции пришлось ждать до вечера, так как те, кто появлялся на улицах ближе к полуночи, днем сидели дома, либо ходили по магазинам, либо навещали кого-то, что означало, что они могут быть где угодно, и даже депутаты парламента находились у себя дома, или в своих кабинетах, или в министерствах.

К середине недели удалось разыскать четырех извозчиков, которые ехали по мосту между половиной одиннадцатого и одиннадцатью. Никто из них не заметил ничего необычного или примечательного, по мосту не слонялись никакие подозрительные личности, кроме проституток, а те, как Хетти Милнер, просто занимались своим ремеслом. Один видел мужчину, продававшего горячие пудинги. Оказалось, что этот торговец из постоянных, однако и он не смог рассказать ничего существенного подошедшим к нему полицейским.

Выяснилось также, что в ночь убийства Этеридж перед уходом общался с несколькими депутатами парламента, а потом они распрощались и разошлись в разные стороны. Никто не видел, следовал за ним кто-либо или нет, и вообще не помнил, как он шел к мосту. Их головы были заняты совсем другим, ночь была темной, было поздно, они страшно устали и мечтали поскорее добраться до дома.

Проделанная за день работа — беготня по городу, опросы, анализ собранных сведений — к полуночи подтвердила только одно: тот вечер был совершенно обычным. Никаких странных личностей вблизи Этериджа замечено не было, ничто не нарушало его душевного равновесия и не побуждало его действовать иначе, чем в другие вечера, когда палата заседала допоздна. Не было никаких ссор, никаких неожиданных сообщений, никакой спешки или неприятностей, он не общался ни с кем, кроме других депутатов, ни с друзьями, ни со знакомыми.

Гарри Роулинс обнаружил мертвого Этериджа через десять минут после того, как несчастный распрощался со своими коллегами у выхода из палаты общин.

Питт сосредоточил свое внимание на личной жизни Этериджа и начал с его финансовых дел. Ему понадобилось всего два часа, чтобы подтвердить свое предположение о том, что тот был чрезвычайно состоятельным человеком и никаких наследников, кроме единственного ребенка, Хелен Карфакс, не имел. Недвижимость ни при каких условиях не могла быть отчуждена у наследницы, обладавшей безусловным правом собственности на дом на Пэрис-роуд и внушительные, не обремененные закладными земельные участки в Линкольншире и Вест-Райдинге.

Питт пребывал в расстроенных чувствах, когда покидал контору поверенных. Даже весеннее солнышко не могло прогнать его плохого настроения. Законовед, маленький педантичный дядечка в очках, крепко сидевших на узкой переносице, ничего не рассказал о Джеймсе Карфаксе, однако его молчание оказалось красноречивее любых слов. Он поджал губы, устремил на Питта грустный взгляд бледно-голубых глаз, а потом поведал только то, что и так станет известно, когда завещание будет утверждено, хотя инспектор ожидал услышать гораздо больше. Правда, он не осуждал его за осторожность: семьи уровня Этериджа нанимают в поверенные только тех, кто обладает безупречной репутацией и ни разу не обманул доверие клиента.

Питт быстро пообедал в «Козле и компасах» хлебом с холодной бараниной и стаканом сидра и, взяв кэб до Пэрис-роуд, проехал через Вестминстер и пересек реку по мосту. Время для визитов было вполне приемлемое, и инспектор не опасался, что зря потратит время, если окажется, что Хелен Карфакс неважно себя чувствует и не может его принять. Главная цель состояла в том, чтобы порыться в бумагах Этериджа и попробовать отыскать то письмо, о котором она говорила, или какую-нибудь другую корреспонденцию, указывающую либо на врага, либо на женщину, считающую себя обойденной, либо на делового или профессионального конкурента — в общем, на кого-нибудь.

Питт вылез из кэба и увидел то, что ожидал: зашторенные окна и темный венок на двери. Горничная, встретившая его, была в чепце из черного, а не, как всегда, белого крепа и без белого передника. Ее так и подмывало отправить инспектора к кухонной двери, которой всегда пользовались торговцы, однако некая смесь неуверенности, страха и пережитого шока вынудила ее выбрать более легкий путь и впустить его в дом.

— Не знаю, сможет ли миссис Карфакс принять вас, — сухо предупредила она Питта.

— А мистер Карфакс? — спросил он, следуя за ней в малую гостиную.

— Он уехал по делам. Думаю, вернется после обеда.

Вы могли бы спросить у миссис Карфакс, даст ли она мне разрешение осмотреть кабинет мистера Этериджа и поискать письмо, о котором она вчера упоминала?

— Да, сэр, спрошу, — с сомнением произнесла горничная и оставила его одного.

На этот раз Томас более внимательно оглядел помещение. Обычно малые гостиные предназначались для приема неожиданных визитеров. Еще здесь хозяйки по утрам разбирали корреспонденцию, планировали свой день, раздавали указания кухарке и экономке и обсуждали бытовые вопросы с дворецким.

В одном углу стоял письменный стол времен королевы Анны, рядом — еще один стол с фотографиями в рамках. Питт вгляделся в снимки. На самой большой были запечатлены молодой Этеридж и миловидная женщина, напряженные, с застывшими взглядами, устремленными в объектив. Однако даже сквозь строгий стиль снимка можно было увидеть, что в отношениях этих двух людей присутствует взаимное доверие, спокойствие, которое скорее базируется на семейном счастье, чем на дисциплине. Судя по моде, фотография была сделана двадцать лет назад. Среди прочих на столике стоял портрет мальчика лет тринадцати, худенького, с огромными глазами и сосредоточенным взглядом инвалида. Фотография была в траурной рамке.

Пожилая женщина, вызвавшая у Питта ассоциацию с кроткой, печальной лошадью, была, скорее всего, матерью Этериджа. В ее облике прослеживались фамильные черты, и это наводило на мысль, что внучка, унаследовавшая ту же линию бровей и форму рта, с возрастом станет похожа на свою бабушку.

У левого края стола стояла большая фотография, на которой была снята юная Хелен вместе с Джеймсом Карфаксом. Ее глаза сияли надеждой, она выглядела поразительно наивной и излучала некий внутренний свет, которым обладают только те, кто любит. Джеймс тоже улыбался, но только губами, демонстрируя красивые зубы; в его взгляде явственно читалось удовлетворение и даже облегчение. Казалось, что он, в отличие от жены, позирует на камеру.

В углу стояла дата: тысяча восемьсот восемьдесят третий. Вероятно, снимок сделали вскоре после их свадьбы.

Питт подошел к книжному шкафу. Подборка книг много говорит о характере человека, если эти книги читаются; если они предназначены для того, чтобы производить впечатление, они открывают немало интересного о тех, чье мнение важно хозяину. Если же книги используются просто для украшения стены, они ничего не показывают, кроме ограниченности того, кто использует эти книги таким образом. В этом шкафу стояли тома по истории, философии и несколько классических работ по литературе. Судя по потрепанному виду, их читали.

Примерно десять минут спустя в комнату вошла сама Хелен. В траурном наряде она выглядела значительно моложе, однако черный цвет подчеркивал ее изможденный вид и пепельный цвет лица; создавалось впечатление, что она только-только оправилась от долгой и изнурительной болезни. А вот ее самообладанию можно было позавидовать.

— Доброе утро, инспектор Питт, — ровным голосом произнесла она. — Полагаю, вы хотели бы поискать то письмо, о котором я говорила вчера? Сомневаюсь, что вы найдете его, — не представляю, где папа мог хранить его. Но вы, конечно, можете поискать.

— Благодарю вас, миссис Карфакс.

Томаса охватило желание извиниться за доставленное беспокойство, однако он не смог подобрать такие слова, которые не звучали бы тривиально в сложившихся обстоятельствах. Поэтому инспектор молча последовал за ней в освещенный газовыми лампами холл. Горничная второго этажа со стопкой выстиранного белья и ее помощница со шваброй в руке замерли у перил на лестничной площадке и с любопытством наблюдали. Если бы экономка застигла их за этим, она бы строго их наказала, а потом в красках рассказала бы, что бывает с теми, кто, вместо того чтобы хорошо выполнять свою работу, сует свой нос в дела хозяев.

Библиотека тоже оказалась просторной. Две стены — одна глухая, другая с большими зашторенными, как того требовал обычай для дома, где соблюдали траур, окнами были отделаны дубовыми панелями; две другие стены были заняты книжными шкафами. Огонь не горел, но камин был вычищен, а решетка заново почернена.

— Это рабочий стол моего отца, — сказала Хелен, указывая на большой дубовый письменный стол, отделанный темно-бордовой кожей, с девятью ящиками — по четыре в каждой тумбе и одним в центре. Подняв тонкую руку, она протянула инспектору изящный кованый ключик.

— Спасибо, мэм. — Питт взял ключ — он почему-то чувствовал себя более назойливым, чем обычно, — открыл первый ящик и принялся просматривать бумаги. — Как я понимаю, они все принадлежат мистеру Этериджу? Мистер Карфакс не пользовался этой комнатой?

— Нет, контора моего мужа — в Сити. Он никогда не берет работу домой. У него много друзей, а личной переписки мало.

Питт разбирал письма на стопки — обращения избирателей, оставшиеся без ответа, мелкие вопросы по межеванию, плохие дороги, ссоры с соседями. Все это было пустяками по сравнению с жестокой смертью. Ни одно из них не было написано под влиянием неприязни; писавшими руководило простое раздражение, а иногда праведный гнев или отчаяние.

— Мистер Карфакс должен был сегодня утром ехать в Сити? — неожиданно спросил Томас, надеясь этим вопросом застать Хелен врасплох.

— Да. То есть… — Она удивленно посмотрела на него. — Я… я не знаю. Он говорил мне, но я… забыла.

— Мистер Карфакс интересуется политикой?

— Нет. Он занимается издательским делом. Оно семейное. Ему не надо ходить на работу каждый день — только когда проводится совет директоров или… — Она замолчала, вероятно решив не обсуждать эту тему.

Питт перешел ко второму ящику, забитому счетами от различных торговцев. Он внимательно просмотрел их, проверяя, все ли они адресованы Этериджу, нет ли среди них тех, что были направлены Карфаксу. Все счета имели отношение к управлению домохозяйством: покупка еды, мыла, свечей, мастик, льна, угля, кокса и древесины; замена всего разбившегося, износившегося и прохудившегося — столовой и кухонной посуды, униформы для слуг, лакейских ливрей; ремонт экипажей и корм для лошадей, и даже починка упряжи. Если Джеймс Карфакс и выделял на это какие-то деньги, то это были мизерные суммы.

Единственное, чего не хватало, — счетов за женскую одежду, туфли, ткани или услуги портнихи, шляпки и духи. Создавалось впечатление, что у Хелен было либо собственное пособие, либо собственные средства; правда, не исключалось, что на все это ей давал деньги Джеймс.

Питт занялся третьим ящиком, потом четвертым. Он не нашел ничего, кроме старых счетов и нескольких документов, касавшихся загородной недвижимости. Ни в одном не было ни намека на угрозу.

— Не представляю, куда он мог положить его, — снова сказала Хелен, когда Питт просмотрел все ящики. — Но оно… оно наверняка что-то означало. — Она устремила взгляд на окно с задернутыми шторами. — Я была обязана рассказать о нем.

— Конечно. — Томас видел, что ею владеет потребность говорить, но не мог четко определить, чем она порождена. Едва ли к этому ее побуждала его вежливая покладистость. Безымянный анархист, вылезающий по ночам из лабиринта трущоб на пустые улицы, естественно, вселяет страх, но пусть лучше будет анархист, чем желание убить, поселившееся здесь, в доме, живущее здесь, ставшее частью их жизни, незаметной тенью наполнившее молчание, воцарившееся в разговоре, тишину, установившуюся в доме.

— Спасибо, миссис Карфакс, — сказал Питт, поворачиваясь спиной к письменному столу. — Какова вероятность, что это письмо хранится в другой комнате? В утренней гостиной, в малом кабинете? Возможно ли, что ваш батюшка отнес его наверх, дабы никто не нашел его и не расстроился? — Он ни на секунду не допускал этого, просто хотел подольше побыть в этом доме и, если удастся, поговорить со слугами. Камеристка Хелен могла бы рассказать ему все, что его интересовало, только, естественно, она не расскажет. Умение хранить тайны — вот главное ее качество, более важное, чем дар красиво укладывать волосы и искусство белошвейки, а также аккуратность в обращении с вещами и сноровка в глажке. Тот, кто разгласил секрет, больше никогда не найдет работу. Общество-то очень маленькое.

Хелен, кажется, не хотела отказываться от такой возможности, пусть и крохотной.

— Да-да, он мог отнести его наверх. Я провожу вас в его гардеробную, это самое надежное место для хранения личных вещей. Там я точно его бы не найма и не расстроилась. — Она повела Питта в холл, потом вверх по красивой изогнутой лестнице, затем по коридору к главной спальне и расположенной позади нее гардеробной. Здесь шторы были сдвинуты не полностью, и инспектор успел разглядеть, что окно выходит на конюшни, за которыми открывается восхитительный вид на сады Ламбет-пэлэс.

Обернувшись, он обнаружил, что Хелен стоит рядом с комодом. Она молча вставила ключ в латунную личинку в верхнем ящике и отперла замок, затем выдвинула ящик. В нем хранились личные драгоценности Этериджа, двое часов, несколько пар запонок с полудрагоценными камнями и две пары просто из золота с выгравированным на них гербовым щитом, а также два кольца, причем одно женское с крупным изумрудом.

— Мамино, — тихо произнесла Хелен из-за плеча Питта. — Он не расставался с ним. Говорил, что оно перейдет ко мне после… его смерти… — На мгновение ее самообладание дало трещину, и она отвернулась, чтобы спрятать лицо.

Питт ничем не мог помочь ей; он даже не мог показать, что заметил ее смятение, — это стало бы нарушением правил приличия. Они были чужими людьми, разными по полу, и социальная пропасть, лежавшая между ними, была непреодолима. Любое проявление посторонним человеком сочувствия или понимания — все это считалось абсолютно недопустимым.

Поэтому Томас принялся быстро осматривать ящики один за другим, но не увидел ничего угрожающего. Там были старые любовные письма жены Этериджа, две банкноты, по десять и двадцать фунтов, и несколько семейных фотографий. Задвинув последний ящик, Питт поднял голову и обнаружил, что Хелен уже справилась с собой и стоит лицом к нему.

— Нет? — Она произнесла это так, будто заранее знала ответ.

— Нет, — подтвердил инспектор. — Но, мэм, как вы сами говорили, от таких вещей обычно спешат избавиться.

— Да… — Она, кажется, хотела сказать что-то еще, но не могла решить, в какой форме это выразить.

Питт ждал. Он не считал возможным помогать ей, хотя чувствовал ее тревогу так же отчетливо, как тепло солнечного света, проникавшего в комнату. Наконец Томас не выдержал.

— Оно может быть в его кабинете в палате общин, — тихо проговорил он. — Я как раз туда собираюсь.

— Ах да, конечно.

— Если вы, миссис Карфакс, вспомните что-то еще и пожелаете рассказать мне, прошу вас, пришлите мне записку на Боу-стрит, и я при первой же возможности заеду к вам.

— Спасибо… спасибо вам, инспектор, — сказала она, и Питту показалось, что она произнесла это с облегчением.

Они тронулись в обратный путь и вышли на лестницу. У верхней ступеньки Томас заметил два блеклых пятна на обоях. Хотя разница в цвете была незначительной, сразу напрашивался вывод, что раньше здесь висела картина, а потом две соседних передвинули, чтобы скрыть зияющую пустоту.

— Ваш отец недавно продал одну из картин, — сказал он. — Вам известно кому?

Хелен испуганно вздрогнула, но отвечать не отказалась.

— Это была моя картина, мистер Питт. Она не имеет никакого отношения к его смерти.

— Ясно. Спасибо. — Значит, недавно она получила довольно крупную сумму. Ему придется тайком узнать какую именно, и выяснить детали сделки.

Парадная дверь открылась, и в дом вместе с весенним ветерком и солнечным светом вошел Джеймс Карфакс. Лакей принял у него шляпу и зонт, и Джеймс двинулся дальше. Идя через холл, он заметил какое-то движение у верхней ступеньки лестницы, и его лицо тут же потемнело от раздражения, а потом, когда он узнал Питта, — от гнева.

— Какого черта вы тут делаете? — возмущенно осведомился он. — Побойтесь бога, моя жена только что потеряла отца! Отправляйтесь на улицы и ищите своего маньяка! Нечего трепать нам нервы!

— Джеймс… — Хелен стала спускаться вниз, опираясь бледной рукой на перила. Питт не сразу последовал за ней; он дал ей уйти вперед, так как в полумраке не видел ее черной юбки и боялся наступить на нее. — Джеймс, я рассказала ему, что папа получил письмо с угрозами; инспектор пришел, чтобы его найти.

— Мы сами его поищем! — Джеймса было не так-то просто угомонить. — И если найдем, я сообщу ему. Желаю вам хорошего дня, сэр, лакей проводит вас.

Питт проигнорировал его и повернулся к Хелен.

— С вашего разрешения, мэм, я хотел бы поговорить с лакеями и кучерами.

— Зачем? — Джеймс явно считал присутствие инспектора в доме нарушением владения.[14]

— Так как на мистера Этериджа напали на улице, сэр, вполне возможно, что за ним некоторое время наблюдали, а потом шли, — ровным голосом ответил Питт. — Кто-нибудь из них может вспомнить что-то такое, что окажет большую помощь следствию.

Джеймс разозлился на себя за то, что сам этого не сообразил, и покраснел. Во многих аспектах он был значительно младше своего биологического возраста, который, на взгляд Питта, слегка перевалил за тридцать. Утонченность манер служила тонкой оболочкой для его бурных эмоций; она как бы отгораживала его от тех, кого он считал примитивными. Возможно, полный контроль тестя над домом подавлял его сильнее, чем ему хотелось бы признать.

Хелен положила руку на предплечье мужа. Она едва прикасалась пальцами, как будто боялась, что он оттолкнет ее руку, и поэтому оставляла себе лазейку на тот случай, если придется делать вид, будто ничего не произошло.

— Джеймс, мы должны оказывать всемерную помощь. Я допускаю, что им, возможно, и не удастся поймать этого сумасшедшего, или анархиста, в общем, кого бы то ни было, но…

— Это и так ясно, Хелен! — Мужчина перевел взгляд на Питта — они были примерно одного роста. — Опросите дворовую прислугу и оставьте нас в покое. Дайте моей жене возможность остаться наедине со своим горем и соблюсти хоть какие-то приличия.

Он не накрыл ладонью пальцы Хелен, как сделал бы Питт на его месте. Вместо этого он убрал свою руку из-под руки жены, обнял ее за плечи и на короткое мгновение крепко прижал к себе. Томас увидел, как лицо Хелен прояснилось, в нем промелькнуло слабое подобие радости. Питт же считал такой жест еще более холодным, чем соприкосновение рук, потому что людей разделяли одежды. Хотя кто знает, какие отношения складываются между людьми. Иногда то, что кажется проявлением близости, на самом деле скрывает пустоту одиночества, которая незаметна окружающим; в других случаях между двумя людьми, которые со стороны выглядят разобщенными, идущими каждый своей дорогой, может существовать удивительное взаимопонимание, и они молчат только потому, что у них нет надобности говорить. Часто бывает и так, что ссоры выполняют странную роль прикрытия для сердечности и искренней привязанности. Вполне возможно, что любовь между Джеймсом и Хелен Карфакс не так однобока, как ему кажется, что ей она не приносит боль и душевные муки, а ему — ненавистные ограничения.

Инспектор извинился и через обитую зеленым сукном дверь[15] прошел на территорию слуг. Он представился дворецкому и сообщил, что получил разрешение мистера Карфакса переговорить с персоналом. Его встретили с холодным подозрением.

— Миссис Карфакс рассказала, что ее отец получил письмо угрожающего содержания, — добавил Томас. — Она искренне желает, чтобы я нашел его, чтобы почерпнуть из него как можно больше полезных сведений.

Настороженность тут же исчезла. Идея о том, что Джеймс Карфакс что-то разрешает или запрещает в этом доме, была настолько чуждой дворецкому, что он даже не отреагировал на нее. А вот при упоминании Хелен все изменилось.

— Если бы мы что-нибудь знали, то обязательно рассказали бы вам, — мрачно проговорил дворецкий. — Но если вы все же хотите опросить людей, я, конечно, позабочусь о том, чтобы их привели сюда и чтобы они наилучшим образом ответили на ваши вопросы.

— Спасибо. — Питт уже заготовил несколько вопросов. Он не рассчитывал на то, что ответы помогут ему продвинуться в расследовании, но надеялся, что они позволят ему лучше оценить расстановку сил в доме.

Кухарка принесла ему чаю, за что Томас был безмерно ей благодарен. Как выяснилось, штат был огромным. Этеридж содержал десять горничных, в том числе горничную второго этажа, горничную первого этажа, помощницу горничной, камеристку для Хелен, прачек, уборщицу, буфетчицу и судомоек. И, естественно, в доме имелась экономка. Еще было два лакея, высоких, шести футов ростом, ладных, отлично дополняющих друг друга, дворецкий, камердинер, коридорный и представители дворовой прислуги: два грума и кучер.

Питт видел, как они успокоились и стали более раскованными после того, как он рассказал несколько забавных историй из своего опыта и за компанию с ними выпил чаю с кексом, который кухарка приберегала для вечернего чаепития, но подала по такому случаю. Больше всего внимания инспектор уделял камеристке. Пользуясь своим более высоким, несмотря на молодость — ей было лет двадцать пять — двадцать шесть, — положением в иерархии слуг, она позволила себе пару раз добродушно пошутить. Но как только Питт поворачивал разговор на Хелен и Джеймса, у нее тут же напрягались плечи, подбородок едва заметно выдавался вперед, а в глазах появлялась настороженность. Она знала, какие муки испытывает женщина, которая любит сильнее, чем любят ее, и не собиралась рассказывать об этом другим слугам и тем более назойливому полицейскому. А Томасу нужно было добиться от нее как раз этого.

Доев последний кусочек кекса, он поблагодарил всех, пожелал всего хорошего, вышел на двор и направился в конюшню, где кучер чистил упряжь. Питт спросил у него, не замечал ли он, чтобы кто-то проявлял необычный интерес к поездкам Этериджа. Он не ожидал узнать нечто новое, но хотел выяснить, куда и как часто ездил Джеймс Карфакс.

Близился вечер, когда Томас покинул дом Этериджа. Он взял кэб, который повез его на другой берег реки, к Сент-Джеймс-сквер, к знаменитому джентльменскому клубу «Будл», членом которого, как утверждал кучер, состоял Джеймс Карфакс. Кучер оказался очень осторожным и называл только те места, куда было совершенно естественно ездить любому молодому человеку: этот клуб, различные учреждения, театры, частые для этого социального круга балы и ужины. Летом, по его словам, были скачки, регаты, садовые приемы — такие мероприятия обязательно посещают те члены светского общества, у кого достаточно высокое положение, чтобы получить приглашение, и хватает денег, чтобы его принять.

Темнело, когда Питт в «Будле» разыскал швейцара и с помощью лести и завуалированных угроз вытянул из него, что мистер Джеймс Карфакс действительно регулярно посещает заведение, что у него много друзей среди членов, что они часто засиживаются допоздна за картами и что — да, по его мнению, они выпивали чуть больше, чем полагается джентльмену. Нет, он не всегда уезжал в своем экипаже, иногда отпускал его и уезжал на автомобиле кого-нибудь из своих друзей. Ехал ли он после клуба домой? Ну, молодой господин не имел обыкновения говорить, куда едет, — это было не в его духе.

Мистер Карфакс обычно проигрывал или выигрывал в карты? Швейцар этого не знал, но был уверен, что мистер Карфакс всегда отдавал долги. Иначе он не оставался бы членом клуба, ведь верно?

Питт согласился с этим и вынужден был удовлетвориться полученными сведениями, хотя в его сознании тревожных мыслей появлялось все больше и ничто из того, что он узнал, не рассеивало их.

Было еще кое-что, что Томас успевал сделать, прежде чем возвращаться домой. Он взял еще один кэб и от Сент-Джеймс поехал по Бэкингем-Пэлэс-роуд, а дальше свернул на юг, к набережной Челси, к расположенному недалеко от моста Альберта дому Барклая Гамильтона. Не было смысла расспрашивать деловых или неделовых знакомых Джеймса Карфакса о том, что хотел узнать инспектор. А вот Барклай Гамильтон недавно потерял своего отца, который умер такой же чудовищной смертью, как отец Хелен Карфакс. На него можно было бы надавить, задать ему прямой вопрос, и он, возможно, смог бы ответить на него без страха перед общественным осуждением, без опасения предать тех, кто доверяет ему.

Хозяин не скрывал своего удивления, но принял Питта вполне корректно. У инспектора появилась возможность взглянуть на Барклая Гамильтона в обычной обстановке, когда шок от постигшего его несчастья прошел, — и он увидел в нем человека, наделенного спокойным шармом. Резкость манер, которая наблюдалась в молодом человеке при первой встрече, исчезла, и, приглашая Питта в гостиную, Барклай позволил себе проявить максимально допустимую правилами приличия долю любопытства.

Комната была большой и изобиловала мебелью, однако с первого взгляда было ясно, что все убранство нацелено на комфорт хозяина, а не на то, чтобы произвести на кого-то впечатление. Кресла были старыми, красно-синий турецкий ковер протерся в центре, а по краям рисунок оставался таким же ярким и четким, как на витраже. Картины, в основном акварели, были недорогими и написаны, возможно, любителями, но мягкость красок и настроение, отличавшее почти все работы, говорили о том, что их выбрали скорее за их своеобразную прелесть, чем за ценность в денежном эквиваленте. Книги в шкафу со стеклянными дверцами были расставлены по темам, а вовсе не для того, чтобы радовать глаз.

— Я не разрешаю своей экономке прикасаться здесь ни к чему, кроме пыли, — сказал Гамильтон, со сдержанной улыбкой проследив за взглядом Питта. — Она жалуется, но слушается. Она ужасно недовольна тем, что я категорически против того, чтобы украшать салфеточками спинки кресел и расставлять на столе фотографии. Я разрешил ей поставить только одну, мамину, вот и хватит. У меня нет желания чувствовать, как на меня таращится целая галерея.

Питт улыбнулся в ответ. Это была истинно мужская комната, и она напомнила Томасу о его собственных холостяцких днях, хотя его жилище состояло всего из одной комнаты, далекой от элегантности, присущей Челси. В его душе нашел отклик именно царивший здесь мужской дух; все свидетельствовало о том, что у комнаты единственный хозяин, что все построено по единому вкусу человека, вольного приходить и уходить, когда ему заблагорассудится, швырять вещи там, где ему нравится, без оглядки на кого-либо.

То было хорошее время в жизни Питта, время, необходимое человеку для того, чтобы из мальчика превратиться в мужчину; однако он оглядывался назад без всякой тоски, без желания вернуть его. Теперь дом для него был там, где Шарлотта, где на стенах висят ее любимые картины, которые ему так не нравятся, где разбросано ее вышивание, где на столе лежат оставленные ею книги, где слышится стук каблучков ее домашних туфель, где из кухни доносится ее голос, где горит свет, где тепло, где все пронизано ею, такой знакомой и такой волнующей, такой желанной до боли, и, что самое главное, где она делится с ним своими горестями и радостями, рассказывает о забавном или непозволительном, где она дает волю своему любопытству, интересуясь его работой, и волнуется, как бы с ним чего не случилось.

Гамильтон смотрел на Питта, и в его широко открытых глазах читалась озадаченность. Однако в его тонких чертах сквозила и некая грусть, как будто он увидел, как все его мечты разбились в прах, и теперь он вынужден все восстанавливать, преодолевая еще не утихшую боль потери.

— Инспектор Питт, что я могу вам рассказать такое, что вы еще не знаете?

— Вы читали о смерти Вивиана Этериджа?

— Конечно. Думаю, в городе нет ни одного человека, кто не читал бы об этом.

— Вы знакомы — лично или понаслышке — с его зятем, мистером Джеймсом Карфаксом?

— Немного. Не близко. А что? Неужели вы думаете, что он как-то связан с анархистами? — На его губах опять промелькнула улыбка — абсурдность такого предположения скорее позабавила, чем возмутила его.

— А вы не считаете это вероятным?

— Не считаю.

— Почему? — Томас попытался придать своему голосу скептические нотки, как бы намекая на то, что именно в этом направлении и идет расследование.

— Если честно, он не способен страстно увлечься чем-то столь глубоким и сохранить верность делу.

— Столь глубоким? — Питту стало любопытно. Он не ожидал услышать такую причину: не нравственные препоны, а эмоциональная ограниченность. Эта характеристика говорила о Гамильтоне больше, чем, возможно, о самом Джеймсе Карфаксе. — Вы не допускаете, что он считает это мерзким, неэтичным? Предательским по отношению к своему классу?

Гамильтон слегка покраснел, но глаза не опустил и продолжал прямо смотреть на Питта.

— Я очень удивился бы, если бы он рассматривал этот вопрос под таким углом. По сути, я сомневаюсь, что он когда-либо задумывался о политике, если только с той точки зрения, чтобы система оставалась такой, какая она есть, и обеспечивала ему желаемый образ жизни.

— Какой именно?

Гамильтон едва заметно пожал плечами.

— Насколько мне известно, кутить с друзьями, немножко поигрывать, посещать скачки и модные приемы, театры, обеды, балы — а изредка выкраивать себе ночь с проституткой, — возможно, раз или два сходить на собачьи или кулачные бои, если выяснить, где они проводятся.

— Вы невысокого мнения о нем, — бесстрастно произнес Питт.

Гамильтон пренебрежительно поморщился.

— Думаю, он не хуже многих других. Но я не могу поверить в то, что он хорошо замаскировавшийся пылкий анархист. Честное слово, инспектор, нет такой маскировки, которая могла бы долго это скрывать.

— Он выигрывает в азартных играх?

— В целом нет, если судить по тем сплетням, что я слышал.

— Однако он платит долги. У него есть значительные личные средства?

— Сомневаюсь в этом. Его семья небогата, хотя его мать унаследовала какой-то почтенный титул. Он удачно женился, как вам известно. Хелен Этеридж была чрезвычайно богатой наследницей — теперь, я полагаю, виды на наследство стали реальностью. Думаю, она оплачивает его долги, любые, какие бы то ни было. Его проигрыши невелики, насколько мне известно.

— Вы член «Будл»?

— Я? Нет, мои интересы лежат в несколько иной плоскости. Но у меня есть знакомые, которые состоят там. Общество очень маленькое, инспектор. И мой отец жил в миле от Пэрис-роуд.

— Но вы уже много лет не живете в доме отца.

Вся веселость и раскованность Гамильтона улетучились в одно мгновение, как будто кто-то открыл дверь и впустил в комнату зиму.

— Да. — Его голос прозвучал напряженно, сдавленно, словно в горле стоял ком. — После смерти моей матери отец снова женился. Я к тому времени уже считался взрослым, поэтому то, что я переехал от него в собственный дом, было естественным и соответствовало правилам приличия. Но это никак не связано с Джеймсом Карфаксом. Я упомянул об этом только для того, чтобы показать вам, что в обществе все друг о друге всё знают, если эти люди вращаются в одних и тех же кругах.

Питт уже сожалел о том, что непроизвольно причинил ему боль. Ему нравился Барклай, и он не ставил себе целью разбередить старую рану, которая едва ли имела отношение к смерти либо Локвуда Гамильтона, либо Этериджа.

— Конечно, — согласился он извиняющимся тоном. Чем меньше бередишь рану, тем быстрее она затягивается. — Вы упомянули других женщин в качестве гипотезы, вытекающей из стиля его поведения, или вам об этом что-то известно?

Гамильтон облегченно вздохнул.

— Нет, инспектор. Сожалею, но мои предположения основывались исключительно на его репутации. Вполне возможно, что я несправедлив к нему. Мне не нравится этот человек, поэтому, прошу вас, делайте скидку на это, когда оцениваете мои слова.

— Вы были знакомы с супругой Карфакса до того, как она вышла за него?

— О да.

— Мистер Гамильтон, вам нравилась Хелен Этеридж? — Питт задал вопрос напрямик, без каких-либо обиняков.

— Да, — так же прямо ответил Барклай. — Но не в романтическом плане, как вы понимаете. Она всегда казалась мне очень юной. В ней было нечто детское, она напоминала мечтательную девочку. — Он грустно улыбнулся. — Которая впервые сделала себе взрослую прическу и надела длинное платье.

Питт представил миссис Карфакс, ранимую, полную граничащей с обожанием любви к мужу, и мысленно согласился.

— К сожалению, все рано или поздно взрослеют, — с добродушной усмешкой добавил Гамильтон. — Возможно, с женщинами это происходит реже. — Он прикусил губу, как будто пожалел о сказанном и хотел забрать слова обратно. — Как бы то ни было, с некоторыми. Боюсь, инспектор, я мало чем смогу вам помочь. Мне безразличен Джеймс Карфакс, но я готов поклясться, что он никак не связан с анархистами или с другими тайными политическими группами и что он не маньяк Он именно то, чем кажется: эгоистичный молодой человек, который от скуки пьет чуть больше разумного и любит покрасоваться, но не имеет достаточно финансовых средств, чтобы, не используя деньги жены, поддерживать такой же уровень жизни, как у его друзей, и это раздражает его, однако не настолько, чтобы он отказался от этого.

— А если его супруга перестанет снабжать его деньгами? — спросил Питт.

— Не перестанет. Во всяком случае, я сомневаюсь, что перестанет, — поправился Гамильтон, — если только он не перейдет границы и не совершит нечто, что причинит ей слишком сильную боль. Но я не думаю, что он глуп до такой степени.

— Да, я тоже так не думаю. Спасибо, мистер Гамильтон. Я высоко ценю вашу искренность. Вполне возможно, вы тем самым избавили меня от необходимости тратить время на поиски ответов на столь деликатные вопросы.

Томас встал. Час был поздним, за окном сильно похолодало, ему очень хотелось домой. Завтра наступит очень скоро, а он практически ничего не достиг.

Барклай Гамильтон тоже встал. Он оказался выше, чем предполагал Томас, и более худым. Вид у него был смущенный.

— Прошу прощения, инспектор Питт. Я не имел права на такую откровенность. Конец дня, и я очень устал. Я повел себя неосмотрительно и дурно отозвался о Карфаксе. Мне не следовало бы высказывать свои мысли.

Инспектор широко улыбнулся.

— Вы же предупредили меня, что этот человек вам не нравится.

Барклай просиял и вдруг стал похож на того, каким он был восемнадцать лет назад, когда Аметист Ройс вышла замуж за его отца.

— Надеюсь, мы снова увидимся с вами, инспектор, но при более благоприятных обстоятельствах. — Вместо того чтобы звать слугу, Гамильтон протянул Питту руку, и они обменялись рукопожатием, как друзья, а не как дворянин и детектив.

Томас покинул дом, но не стал брать кэб, чтобы ехать домой, а некоторое время неторопливо шел вдоль набережной. Ночной воздух был наполнен влагой, с реки поднимался туман. Издалека, из Пула[16], доносились звуки туманных горнов, приглушенные расстоянием и сыростью.

Мог ли Джеймс Карфакс убить своего тестя, чтобы ускорить получение наследства своей женой? Или, что еще более безобразно и тягостно, могла ли Хелен в стремлении удержать мужа убить собственного отца ради денег, которые были нужны ей, чтобы обеспечить Джеймса так высоко ценимыми им материальными благами? Чтобы сохранить его внимание и тем самым обеспечить себе возможность и дальше делать вид, будто между ними существует любовь? Едва ли женщина могла сделать это сама, но она могла нанять кого-то. Это объяснило бы и убийство сэра Локвуда Гамильтона: наемный убийца по ошибке принял его за Этериджа. А вот человек, который был с ним близко знаком, никогда не обознался бы, тем более в таком довольно освещенном месте, как Вестминстерский мост.

Завтра предстоит выяснить, что за картину продала Хелен и за какую сумму. Узнать, что стало с вырученными деньгами, будет нелегко, но сделать это надо.

Уже дома, отдыхая после долгого дня, Томас то и дело вспоминал отмеченное страданием нежное лицо Хелен и видел страх в ее глазах. На следующее утро он встал рано и под дождем отправился на доклад к Мике Драммонду.

Тем же утром Шарлотта получила первое письмо от Эмили, с парижским штемпелем. Она несколько минут разглядывала его, не открывая. Одна ее часть спешила убедиться в том, что с Эмили все в порядке и она счастлива, другая же мучилась жгучей завистью к сестре, которая веселилась, радовалась приключениям и наслаждалась новой любовью.

Шарлотта прислонила конверт к чайнику и, глядя на него, съела два тоста с конфитюром, который она научилась отлично готовить — это было ее высшим достижением в кулинарии. Наконец она не выдержала.

Письмо было датировано апрелем восемьдесят восьмого года и отправлено из Парижа. Вот что было написано там:

Шарлотта с улыбкой на губах и слезами в глазах отложила листки. Она не допускала в свое сознание ни единой темной мысли в отношении сестры и искренне желала ей безграничного счастья, и сейчас с ликованием ощущала, как душу заполняет радость от того, что Эмили поет и танцует на улицах Парижа, тем более после тяжело пережитой ею смерти Джорджа.

Однако ее сердце продолжал грызть маленький червячок то ли обиды, то ли неудовлетворенности. Шарлотта чувствовала себя выброшенной на обочину жизни. Вот она сидит в полном одиночестве на кухне своего маленького домика, стоящего на самой обычной окраине Лондона, и ей, вероятно, предстоит провести в этих стенах остаток своей жизни. А Питт всегда будет работать допоздна, причем за меньшие деньги, чем Эмили тратит за день.

Хотя дело не в деньгах, деньги не приносят счастья, да и праздность тоже! Дело в возможности веселиться и развлекаться, ездить по красивым местам и порхать от любви. Вся прелесть такого состояния души в том, что нежность еще не превратилась в привычку и продолжает вселять сладостный трепет; что каждый день полон замечательных открытий, когда все становится в новинку и приобретает высочайшую ценность. А еще в радости от сознания того, что ты — центр чьей-то вселенной.

Все это полнейшая глупость. Шарлотта никогда не променяла бы Питта на Джека Рэдли или кого-то еще. А еще она никогда не поменялась бы с Эмили… ну, если только на минуточку…

Шарлотта услышала в коридоре шаги Грейси. Судя по громкому топоту, девушка еще не отошла от ссоры с торговцем рыбой. Она терпеть не могла торговцев, которые задирали нос.

— Знаю, — сказала Шарлотта, как только Грейси появилась в дверном проеме и прежде, чем та успела выразить всю глубину своего негодования. — Он наглец!

Грейси поняла, что не найдет сочувствия, и тут же сменила тактику. Ей уже исполнилось целых шестнадцать лет, и она была умудренным жизнью человеком.

— Над каким делом сейчас работает мистер Питт, мэм?

— Над политическим.

— О. Какая жалость! Не переживайте — авось в следующий раз повезет! — И Грейси принялась чистить камин, чтобы разжечь огонь.

На следующий день Томас потратил все утро на то, чтобы разобраться с новыми сведениями, которые были собраны сотрудниками Боу-стрит и которые имели отношение к расследуемому делу — в частности, что картина Хелен Карфакс была очень ценной и принесла ей пятьсот фунтов; на эту сумму можно было бы пожизненно содержать горничную, и еще что-то осталось бы. Что она сделала с такими огромными деньгами? Наверняка они каким-то образом перекочевали к Джеймсу. В качестве подарка? Содержания? Покрытия его долгов в «Будле»?

Были еще кое-какие сведения от извозчиков, но ничего такого, что как-то дополнило бы то, что уже все знали. Информаторы не рассказали ничего нового ни об анархистах, ни о фениях, ни о каких-то других ожесточенно настроенных группах.

Газеты продолжали мусолить убийства, дополняя свои статьи размышлениями о народных бунтах и разложении моральных устоев.

Министр внутренних дел волновался все сильнее и заявил полиции о своем настоятельном желании ускорить расследование, пока беспокойство общественности не приобрело серьезный характер.

Быстро наведенные справки установили, что Флоренс Айвори живет на Уолнат-Три-уок, рядом с Ватерлоо-роуд, на небольшом расстоянии к востоку от Пэрис-роуд, Ройял-стрит и Вестминстерского моста. При упоминании о ней сотрудники местного участка хмурились и пожимали плечами. Никаких записей о ее противоправном поведении у них не имелось. Их отношение к ней напоминало смесь легкого удивления и раздражения. Сержант, отвечавший на вопросы Питта, скорчил гримасу, но не недовольную, а добродушную.

Томас поехал к ней вскоре после полудня. Айвори жила в симпатичном домике, скромном по местным меркам, но ухоженном, с недавно покрашенными наружными подоконниками и ситцевыми занавесочками в открытых окнах, под которыми росли купающиеся в солнце нарциссы.

Дверь открыла горничная, женщина крупного телосложения. На ее обширной талии был повязан рабочий фартук, позади нее к стене была прислонена швабра, которую она отставила, чтобы встретить гостя.

— Да, сэр? — спросила она, не скрывая удивления.

— Миссис Айвори дома? Я инспектор Питт из полицейского участка на Боу-стрит, и у меня есть четкая уверенность в том, что миссис Айвори может оказать нам определенную помощь.

— С какой это стати? Но если хотите, я спрошу у нее. — Она повернулась и ушла в глубь дома, не прихватив швабру и оставив Питта на крыльце.

За секунду до появления хозяйки горничная все же успела вернуться и унести швабру в комнату справа от входа. Флоренс Айвори встретила Питта на удивление открытым взглядом. Она была среднего роста и очень тонкой, почти худой. О наличии бюста и говорить было нечего, прямые плечи выглядели костлявыми, однако она не казалась неженственной и неэлегантной, только эта элегантность была своеобразной. Ее лицо не отличалось традиционной красотой: большие и широко расставленные глаза, слишком тяжелые по нынешней моде брови, длинный нос, прямой и слишком крупный, глубокие складки вокруг рта. Однако, несмотря на все эти характерные черты, Питт дал бы ей не более тридцати пяти лет. Голос у нее оказался хрипловатым, мягким и очень необычным.

— Добрый день, мистер Питт. Миссис Пейси сообщила мне, что вы из полицейского участка на Боу-стрит и считаете, будто я в состоянии помочь вам. Не представляю, каким образом, но с радостью помогу. Прошу вас, проходите.

— Спасибо, миссис Айвори.

Томас проследовал за ней через коридор в просторную комнату в задней части дома. Хотя стены и были обиты темными панелями, комната казалась светлой. На полированном столе стояло фарфоровое блюдо, треснутое, но сохранившее свою утонченную красоту, а на нем — ваза с весенними цветами. Дальнюю стену почти полностью занимали окно и стеклянная дверь, открывавшаяся в крохотный садик. На приоконной скамье лежали подушки из светлой хлопчатобумажной ткани с цветочным рисунком, таким же, как на занавесках. Питт сразу же ощутил уютную атмосферу этой комнаты.

За окном он заметил женщину — она работала в саду, склонившись до земли. Хотя женщина была совсем близко — садик был крохотным, — через оконное стекло инспектор смог разглядеть только белую блузку и копну рыжевато-каштановых волос.

— Итак? — деловито произнесла Флоренс Айвори. — Как я понимаю, у вас каждая минута на счету, и у меня тоже. Что дало вам повод думать, будто мне известно нечто, что может представлять интерес для полиции с Боу-стрит?

Перед приходом Питт прикидывал, как начать разговор на интересующую его тему — о вчерашнем вечере и о сегодняшнем утре, — но сейчас, познакомившись с Флоренс, понял, что все его приготовления не имели смысла, потому что эта женщина любую околичность или увертку воспримет как оскорбление ее умственных способностей.

Флоренс не спускала с него проницательного взгляда и не скрывала своего нетерпения, которое вот-вот могло перерасти в неудовольствие.

— Я расследую убийство, мэм.

— Я не знаю никого, кто был бы убит.

— Мистер Вивиан Этеридж.

— О. — Айвори попалась, но не на лжи, а на неточности. Она разозлилась на себя за эту оплошность, да настолько сильно, что ее щеки залил яркий румянец. — Да, действительно. Почему-то слово «убийство» вызвало у меня в памяти нечто более… более личное. А это я воспринимаю как политическое преступление. Боюсь, я ничего не знаю об анархистах. Мы здесь ведем очень тихий образ жизни, очень замкнутый.

Питт не смог понять по ее лицу, каково ее отношение к «политическому преступлению» — одобрительное или осуждающее. Неужели она и себя представляла в парламенте? Или леди Мэри Карфакс просто пересказывала весь набор слухов и собственных предрассудков?

— Но вы были знакомы с мистером Этериджем?

— Не в дружеском плане. — Теперь в ее голосе — это был удивительный инструмент, красивый, глубокий, страстный, гибкий, способный передавать сотни оттенков и значений, — прозвучал смех.

— Понимаю, миссис Айвори, — сказал инспектор. — Но, как мне известно, было несколько случаев, когда вы обращались к нему в профессиональном плане?

Ее лицо стало жестким, внутренний свет погас, и в нем отразилось нечто, пугавшее своей силой, ненависть, от которой у нее перехватило дыхание, а тело свело судорогой.

Питт машинально шагнул вперед, но тут же одернул себя и замер в ожидании. Эта женщина вполне могла взять бритву, подкрасться сзади и перерезать горло от уха до уха. Да, она не выглядит сильной для такого действия, но вот силы духа ей не занимать.

Молчание, повисшее в комнате, было настолько тяжелым, что любой самый слабый звук казался оглушительным — звон посуды на кухне, где орудовала горничная, стук детских ножек по тротуару за окном, пение птички.

— Было, — наконец произнесла Флоренс, не отрывая взгляда от инспектора. Создавалось впечатление, будто она проталкивает воздух сквозь стиснутые зубы. — И если с другими он поступал так же, как поступил со мной, я не удивлена тем, что кто-то убил его. Но я его не убивала.

— А как он поступал, миссис Айвори? В чем была его непоправимая ошибка?

— Он пробуждал надежду, а потом предавал ее, мистер Питт. Вы оправдываете предательство? Хотя, возможно, вы нечасто сталкивались с ним… Не сомневаюсь, у вас есть способы борьбы, спасительные средства для тех случаев, когда вас используют, когда вам причиняют зло… Вот только не надо так смотреть! — Ее лицо вдруг исказила усмешка, выражавшая презрение, смешанное с издевкой. Томас впервые видел такое. — Я не имею в виду, что он завладел моим девичьим сердцем — хотя, Господь свидетель, в его сети попало немалое количество женщин. У меня не было личных отношений с мистером Этериджем, уверяю вас!

На мгновение вся ситуация показалась Питту абсурдной, но потом он подумал, насколько необъяснимая штука любовь, не говоря уже о жажде, которая притягивает людей под маской любви. Флоренс Айвори была женщиной с характером, незаурядной личностью, поэтому нельзя утверждать наверняка, что ее своеобразие не могло заинтересовать Этериджа. Его возражения умерли прежде, чем он успел их высказать.

— Я понимаю, что он общался с вами как депутат парламента, и, как я допускаю, ваше чувство несправедливости мало принималось в расчет.

Она грустно рассмеялась.

— Вы в высшей степени тактичны, мистер Питт. Чьи чувства вы пытаетесь щадить? Только не мои! Что бы вы ни сказали о мистере Этеридже, все это будет значительно мягче того, что я могла бы сказать о нем. Или это ваш долг — хорошо отзываться о тех, кто стоит выше вас?

У Питта на языке вертелось множество ответов, большей частью саркастических или критических, однако он сдержался. Он не допустит, чтобы она диктовала ему, как выполнять его работу или как себя вести.

— Мой долг, миссис Айвори, выяснить, кто убил мистера Этериджа. Мое мнение о нем не играет никакой роли, — холодно произнес инспектор. — Вполне возможно, я не относился бы с большой симпатией ко многим из тех, кто стал жертвой убийц, знай я этих людей до убийства. К счастью, право ходить по улицам и не бояться, что вас убьют, не зависит от того, дружите вы с полицейским или нет.

На ее лице промелькнул гнев, потом появилась улыбка.

— Я тоже так считаю, иначе мне пришлось бы жить в страхе. У меня острый язычок, мистер Питт. Вы абсолютно правы, я действительно обращалась к мистеру Этериджу за помощью как жительница его избирательного округа — в то время я жила в Линкольншире.

— А он, как я понимаю, вам не помог?

И снова ненависть исказила ее лицо, превратила его в уродливую маску; губы, которые всего секунду назад были мягкими, подвижными, изящными, вдруг сжались в ровную, полную горечи линию.

— Он пообещал помочь, но в конечном итоге повел себя, как все мужчины. Он предал меня и оставил ни с чем! — Ее трясло, тощее тело под хлопчатобумажным платьем было напряжено, плечи окаменели — настолько сильна была ее ненависть. — Ни с чем!

Французское окно открылось, и из сада вошла та самая женщина — она, очевидно, услышала гневный голос Флоренс. Она была младше миссис Айвори, лет двадцати, и совершенно иной конституции: высокая, стройная, с изящной грудью, некостлявыми руками. Россетти[20] мог бы взять ее идеальное с точки зрения прерафаэлитов лицо в качестве натуры для своего цикла об Артуре: в нем отражались и житейское простодушие, и неосознанная сила, присущие героям всех его сюжетов.

Она подошла к Флоренс, обняла ее за плечи и сердито посмотрела на Питта.

Флоренс тоже обняла девушку.

— Все в порядке, Африка. Мистер Питт из полиции. Он расспрашивает меня в связи с убийством Вивиана Этериджа. Я рассказывала ему, что за человек был мистер Этеридж. Естественно, я упомянула о собственных впечатлениях от общения с ним. — Она перевела взгляд на Томаса. — Мистер Питт, позвольте представить, моя подруга и компаньонка мисс Африка Дауэлл. Ей принадлежит этот дом, и она проявила исключительное великодушие, приютив меня и дав мне крышу над головой, когда я оказалась в бедственном положении.

— Как поживаете, мисс Дауэлл? — мрачно произнес Питт.

— Как поживаете? — настороженно ответила девушка. — Что вам от нас надо? Мы презирали мистера Этериджа, но мы не убивали его, и нам неизвестно, кто его убил.

— Я и не предполагал, что вам это известно, — сказал Питт. — Во всяком случае, вам. Однако я рассчитывал, что, возможно, вы знаете нечто такое, что облегчило бы мне понимание того, что мне уже известно, или того, что я в скором времени выясню.

— Среди наших знакомых нет ни одного анархиста. — Что-то в повороте ее головы, излишне открытом взгляде натолкнуло Питта на мысль, что не все в ее словах правда.

— Вы считаете, что это дело рук анархистов? А почему, мисс Дауэлл?

Африка сглотнула, озадаченная. Ответ был совсем не таким, какой она ожидала.

Ей на помощь пришла Флоренс:

— Ну, если бы у убийцы были личные мотивы, наследство там или страсть, вряд ли вы допустили бы, что мы можем знать нечто существенное. Кстати, насколько мне известно, среди наших знакомых нет и маньяков.

Вид этой парочки раздражал Питта: стоят, прижавшись друг к другу, обе ощетинились. С другой стороны, он понимал, что эти две женщины один раз пострадали и теперь защищаются, опасаясь, что им опять причинят вред.

— Но если предположить, что есть те, кто не любил мистера Этериджа по политическим мотивам? — продолжал инспектор.

— Не любил — это слишком мягко сказано, мистер Питт, — с горечью усмехнулась Флоренс. — Я его ненавидела. — Ее рука, обнимавшая Африку, напряглась. — Осмелюсь предположить, что были и другие, кто ненавидел его не меньше, но я не знаю таких, а если бы и знала, то вам бы о них не рассказала.

— О людях, чья ненависть могла бы подвигнуть их на жестокое насилие, миссис Айвори?

— Я же сказала вам, я ничего о них не знаю. Когда люди, облеченные властью, довольны собой, когда у них есть тепло, еда, безопасность, социальный статус, семья и положение, позволяющее способствовать тому, чтобы все оставалось так, как есть, никакие их заверения и обещания не принесут добра. Они не могут, да и не хотят верить в то, что другие люди страдают от несправедливости, что многое надо менять. А если перемены подразумевают изменение порядка, который удовлетворяет их во всех отношениях, то они им совсем не нужны.

Питт увидел, как при этих страстных словах ее лицо оживилось, и понял, что это не просто ответ на его вопрос, а твердое убеждение, выстраданное долгими годами, прочно обосновавшееся у нее в сознании и ждущее подходящего момента, чтобы вырваться наружу.

Придется ему попридержать свои эмоции. Сейчас не время высказывать собственные мысли, обсуждать несправедливости, которые разжигают его собственный гнев. Не время сейчас и для философствования. Он здесь для того, чтобы выяснить, могла ли эта женщина отказаться от аргументированных доводов, воззваний и подчинения закону, который удерживает общество от варварства; могла ли она поставить собственное понимание справедливости выше нравственности и перерезать горло двум мужчинам.

— Из ваших слов, миссис Айвори, следует, что довольные жизнью не стремятся к переменам, а недовольные ратуют за изменения к лучшему или просто за то, чтобы получить доступ к власти и всяческим вознаграждениям.

На ее лице опять отразился гнев, и на этот раз он был направлен на инспектора.

— На мгновение, мистер Питт, мне показалось, что вы наделены воображением и даже умением сострадать. Сейчас же я вижу, что вы в той же мере самодовольны, бесчувственны и боитесь лишиться своего жалкого места в обществе, что и большинство подобных вам!

— А кто они, подобные мне? — глухо спросил Томас.

— Люди, обладающие властью, мистер Питт! — Флоренс едва ли не выплюнула эти слова. — Мужчины, от них все беды! Когда женщина появляется на свет, она неизбежно получает имя своего отца, его общественное положение. Он решает, где и как ей жить. В семье его слово — закон, он решает, получит она образование или нет, чем она будет заниматься, за кого и когда выйдет замуж и выйдет ли вообще. А потом наши мужья решают за нас, что нам говорить, делать и даже думать! Они решают, какой веры нам придерживаться, с кем из подруг нам можно встречаться, а с кем нельзя, что будет дальше с нашими детьми. И мы вынуждены подчиняться им, что бы мы ни думали на самом деле; делать вид, будто они умнее нас, проницательнее, мудрее, будто они обладают большим воображением, причем мы вынуждены так поступать, даже если они неисправимо глупы! — Она тяжело дышала, ее трясло. — Мужчины придумывают законы, а потом проводят их в жизнь; в полиции работают мужчины; судьи — сплошь мужчины! Куда ни кинь взгляд — везде мужчины, они диктуют нам каждый шаг! У меня нет возможности обратиться за помощью к женщине, которая поняла бы, что на самом деле я чувствую! А известно ли вам, мистер Питт, что всего четыре года назад был отменен закон, определявший меня как имущество моего мужа? Женщина была вещью, предметом, принадлежащим ему наравне с другим домашним имуществом — стулом, столом или кипой льна. Потом закон — закон мужчин — признал, что я на самом деле личность, человек, ни от кого не зависящий, с собственной душой и мозгами. Когда ранят меня, кровью истекает не мой муж, не так ли!

Томас об этом не знал. Женщины в его собственной семье были настолько независимы, что ему даже в голову не приходило усомниться в законности такого положения вещей. Да, он знал, что замужние женщины получили право сохранять свою собственность и распоряжаться ею всего шесть лет назад; по сути, в восемьдесят первом году, когда он познакомился с Шарлоттой, по закону он становился владельцем ее денег и даже ее одежды. Томас не задумывался об этом, пока кто-то не съязвил, что он стал богатым человеком.

— И вы считаете, что от ходатайств и заявлений нет никакой пользы? — задал абсолютно глупый вопрос Питт, злясь на себя за то, что вынужден лицемерить, хотя отлично понимает ее и даже сочувствует ее взглядам. Он вырос в семье слуг, работавших в загородном поместье; он знал, что такое повиновение и право собственности.

Поэтому ее отвращение больно кольнуло его.

— Вы, мистер Питт, либо глупец, либо нарочно показываете мне свое превосходство, что я считаю низким и бессмысленным. Если вы хотите заставить меня сказать, что в некоторых случаях насилие — единственное средство, оставшееся у тех, кто страдает от вопиющей несправедливости, тогда считайте, что я это сказала. — Она устремила на него негодующий взгляд, как бы призывая его сделать следующий, неизбежный выпад.

— Я не глупец, миссис Айвори, — спокойно проговорил Питт, твердо встречая ее взгляд. — И вас я глупой не считаю. С чем бы вы ни обращались к мистеру Этериджу, все это не ставило перед ним цель изменить общественный порядок и дать женщинам то равенство, которого они были лишены все две тысячи лет. Пусть вы и чрезвычайно амбициозны, но вы все равно начали бы с чего-то более конкретного и, я думаю, более личного. Так в чем было дело?

Ярость снова угасла, и снова мгновенно, как некая сила, которая выработала весь запас энергии и оставила после себя лишь боль. Флоренс села на деревянный диванчик со стеганым сиденьем и устремила взгляд не на инспектора, а в сад.

— Вероятно, если я вам не расскажу, вы начнете копать в другом месте, причем без всякой осторожности. Пятнадцать лет назад я вышла замуж за Уильяма Айвори. Моя собственность была не столь уж велика, но ее с лихвой хватило бы на вполне комфортное существование. Естественно, в день свадьбы она перешла к нему. И с тех пор я ее не видела.

Ее руки неподвижно лежали на коленях, в пальцах она держала носовой платок, который достала из кармана, но не теребила его. Только побелевшие костяшки свидетельствовали о том, что вся она напряжена.

— Но причина моего возмущения не в этом, хотя подобную практику я считаю чудовищной. Это был узаконенный способ, позволяющий мужчинам красть деньги жены и делать с ними что угодно под тем предлогом, что женщины не отличаются большим умом и слишком плохо разбираются в финансах, чтобы управлять ими самим. Мы вынуждены наблюдать, как наши мужья транжирят наши деньги, и молчать, даже если у нас в сотни раз больше здравого смысла! А если мы и не знаем, как управлять делами, то чья это вина? Кто запрещает нам изучать более серьезные предметы, чем те, что включены в наше образование?

Питт ждал, когда она вернется к главному вопросу. Все это время Африка Дауэлл стояла у дальнего края диванчика, своей неподвижной позой напоминая персонаж с романтической картины. И как у тех персонажей, все ее эмоции и грезы были написаны на лице. Вполне возможно, что в этот момент она видела, как зеркало Шалотт треснуло и тем самым пробудило проклятье.[21] Что бы ни рассказывала Флоренс Айвори, она все это хорошо знала, и для нее эта тема оставалась незаживающей раной.

— У нас было двое детей, — продолжала Флоренс. — Мальчик, потом родилась девочка. У Уильяма Айвори появлялось все больше диктаторских замашек. Наш смех его оскорблял. Он считал меня легкомысленной, если мне нравилось проводить время в обществе детей, рассказывать им сказки или играть с ними в игры, а если же я хотела поговорить о политике или об изменениях в законах, которые могли бы помочь бедным или угнетенным, он заявлял, что я лезу в вопросы, которые слишком сложны для меня и вообще меня не касаются, что я не понимаю, о чем говорю. Что мое место на кухне или в спальне, и больше нигде.

Наконец я устала все это выслушивать и ушла. С самого начала я знала, что сына мне не отдадут, а вот дочь Пэнси, которой было шесть, — было видно, что даже одно упоминание имени доставляет ей нечеловеческие страдания, — я забрала с собой. Нам пришлось очень трудно. Денег у нас было мало, а заработать было практически нечем. Сначала здесь, в Лондоне, меня приютила подруга — она вошла в мое положение и пожалела меня. Но так как она сама жила в стесненных обстоятельствах, я решила, что не имею права обременять ее. И вот тогда, три года назад, нас приютила Африка.

Флоренс подняла глаза к лицу Питта и, вероятно, увидела в нем некоторую озадаченность и нетерпение. История действительно была грустной, однако она никаким боком не касалась Вивиана Этериджа и тем более не давала оснований обвинять его в выпавших на ее долю мытарствах.

— Я поддерживала реформы избирательного права, — с мрачной насмешкой сказала она. — Я даже зашла настолько далеко, что поддержала мисс Хелен Тейлор в ее попытке баллотироваться в парламент. Я свободно выражала свое отношение к теме прав женщин — что мы должны принимать участие в выборах и занимать государственные посты, принимать решения по нашим финансам и нашим детям, иметь доступ к тем знаниям, которые помогают нам выбирать, какое количество детей иметь, а не выпрашивать у мужа деньги и тратить зрелые годы на бесконечное вынашивание детей, пока не износятся наши тело и душа.

Она заговорила резче — воспоминания о горечи и унижении разбередили так и не зажившую, продолжающую кровоточить рану.

— Мой муж услышал об этом и настоял на том, чтобы суд признал меня недееспособной для опеки над дочерью. Я обратилась за помощью к Вивиану Этериджу. Он сказал, что мои политические взгляды не имеют никакого отношения к моей способности выполнять материнские обязанности и что из-за этого у меня нельзя отнимать ребенка. В то время я не знала, что у моего мужа есть влиятельные друзья, которые могут оказать давление на мистера Этериджа. Он обратился к ним, они поговорили по-мужски, и мистер Этеридж сообщил мне, что он очень сожалеет, но он якобы неправильно понял мое дело, что после более внимательного изучения он согласился с моим мужем в том, что я женщина с неуравновешенной психикой, истеричная и слабая натура, подпадающая под влияние неблагонадежных элементов, и что моей дочери будет лучше жить с отцом. В тот же день у меня отобрали дочь, и с тех пор я ее не видела…

Флоренс замолчала, чтобы справиться со своими эмоциями, прогнать прочь мучительные воспоминания, и снова заговорила ровным, почти мертвым голосом:

— Сожалею ли я о том, что убили Вивиана Этериджа? Ни капли! Я сожалею только о том, что его смерть наступила быстро и он, возможно, даже не понял, кто убил его или за что. Он был трусом и предателем. Он знал, что я никакая не легкомысленная истеричка. Я любила свою дочь сильнее жизни, и она любила меня и доверяла мне. Я смогла бы позаботиться о ее нуждах и интересах, я научила бы ее отваге, чести и достоинству. Я научила бы ее тому, как стать любимой и как любить других. А чему может научить ее отец? Что она ни на что не годна, кроме как выслушивать его указания и подчиняться? Что ей запрещено испытывать страсть, думать или мечтать, отстаивать то, что она считает правильным или добрым? — Голос миссис Айвори дрогнул, ее вновь охватила горечь при мысли о том, что жизнь дочери, которую она родила и любила всем сердцем, будет растрачена впустую. Прошло несколько долгих минут, прежде чем она опять заговорила: — Этеридж все это знал, но он прогнулся под давлением других мужчин, людей, которые могли бы отнять у него комфорт, если бы он поддержал меня. Ему было проще не сопротивляться, и он позволил им забрать у меня ребенка и передать ее деспотичному и не умеющему любить отцу. Мне даже запретили видеться с ней. — Лицо Флоренс превратилось в маску такой страшной агонии, что Питт отвел взгляд. По ее щекам текли слезы — она беззвучно плакала. Она вдруг стала олицетворением какой-то жуткой красоты — настолько велика была сила ее чувства.

Африка опустилась перед ней на колени и взяла ее за руку. Она не обняла Флоренс Айвори — возможно, время для объятий уже давно прошло — и снизу вверх посмотрела на Питта.

— Такие люди заслуживают смерти, — мрачно и очень тихо произнесла она. — Но Флоренс не убивала его, и я тоже. Если вы надеялись получить наше признание, значит, вы пришли сюда зря.

Томас понимал, что должен выяснить, где они находились в момент убийства Гамильтона и Этериджа, но так и не смог заставить себя задать этот вопрос. Он догадывался, что они будут клятвенно утверждать, что были дома, спали в своих кроватях. А где же еще быть порядочной женщине в полночь? Только вот подтвердить это никто не сможет.

— Я надеюсь выяснить, мисс Дауэлл, кто убил обоих, мистера Этериджа и сэра Локвуда Гамильтона, но я надеюсь, что это сделали не вы. По сути, я надеюсь, что вы сможете убедить меня в том, что это не вы.

— Дверь позади вас, мистер Питт, — заявила Африка. — Будьте любезны, оставьте нас.

Томас добрался до дома, когда уже опустились сумерки, и, закрывая за собой дверь, приказал себе прекратить думать о деле. Дэниел уже поужинал и готовился идти спать, оставалось только обнять его и пожелать спокойной ночи, прежде чем Шарлотта отнесет его наверх. Но у Джемаймы — она была на два года старше брата — имелись привилегии и обязанности, соответствовавшие ее старшинству. Томас сидел в гостиной у огня, а Джемайма, что-то бормоча себе под нос, собирала с пола кусочки мозаики. Питт сразу догадался, что беспорядок — дело рук Дэниела и что дочь испытывает благородное негодование, убирая за ним. Пряча улыбку, он наблюдал за ней, и когда она, закончив, повернулась к нему, он сумел сохранить на лице серьезное выражение и ничего не сказал: дисциплина — это вотчина Шарлотты, пока дети маленькие. Он же предпочитал видеть в своей дочери друга. Временами его охватывала такая нежность к ней, что у него сжимало горло и убыстрялось сердцебиение.

— Я закончила, — торжественно объявила Джемайма, испытывая безграничное удовлетворение.

— Да, я вижу, — ответил Питт.

Она подошла к отцу и бесцеремонно, как на стул, забралась к нему на колени, развернулась и села. Ее милое личико было очень серьезно. Серые глаза и брови казались более утонченной, детской версией глаз и бровей Шарлотты. Питт редко замечал, что у нее такие же, как у него, вьющиеся волосы; он видел лишь то, что у нее глаза такого же глубокого цвета, как у матери.

— Папа, расскажи сказку, — попросила Джемайма, хотя и ее поза, и ее тон свидетельствовали о том, что это приказ.

— О чем?

— О чем угодно.

Томас очень устал, его воображение исчерпалось в расследовании убийств Этериджа и Гамильтона.

— А может, я тебе почитаю? — с надеждой предложил он.

Она укоризненно посмотрела на него.

— Папа, я сама умею читать! Расскажи мне о благородных дамах-принцессах!

— Я ничего не знаю о принцессах.

— Ой. — На ее личике отразилось разочарование.

— Ну ладно, — поспешно сдался Питт, — только об одной.

Джемайма просияла. Очевидно, одна принцесса ее вполне устраивала.

— Жила-была принцесса… — И Томас рассказал ей, что помнил, о великой королеве Елизавете, дочери Генриха VIII, которая, несмотря на многие опасности и невзгоды, в конечном итоге стала государыней Англии. Он так увлекся, что не заметил стоявшую в дверях Шарлотту.

Наконец, рассказав все, что смог, он замолчал и посмотрел на зачарованно слушающую его дочь.

— И что дальше? — нетерпеливо спросила она.

— Это все, что я знаю, — признался Питт.

Ее глаза удивленно расширились.

— Папа, а она была настоящей?

— О да, такой же настоящей, как ты.

Джемайма была поражена.

— Ого!

Шарлотта вошла в комнату.

— Пора спать, — сказала она.

Джемайма обняла Питта за шею и поцеловала.

— Спасибо, папочка, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, солнышко.

Шарлотта, улыбнувшись, на мгновение встретилась с ним взглядом, взяла Джемайму на руки и пошла к двери. Томас смотрел им вслед — и вдруг подумал о Флоренс Айвори и о ее дочери, которую она любила и которую у нее отобрали.

Смог бы какой-нибудь судья признать Шарлотту «годной» на роль матери? Она вышла замуж за человека, стоящего значительно ниже ее в социальном плане, несколько раз участвовала в расследовании преступлений, носилась верхом вокруг мюзик-холлов и покойницких, выдавала себя за пропавшую без вести куртизанку, гналась в экипаже за женщиной-убийцей, причем погоня закончилась дракой на полу в доме терпимости. И вдобавок к этому она по-своему, но агитирует за реформы!

Он не мог четко сказать, что почувствовал бы, если бы представители властных органов сочли его бытовые условия не отвечающими требованиям, заявились к нему в дом и забрали его детей. Но даже его воображения хватало на то, чтобы представить, какую муку он испытал бы.

Эти размышления неизбежно привели Питта к мысли, что Флоренс Айвори вполне могла ненавидеть Этериджа до такой степени, чтобы перерезать ему горло, да и Африка Дауэлл тоже, если она знала и любила девочку и видела, как страдает подруга. В это легко верилось, и вывод напрашивался сам собой, как Томас от него ни отмахивался.

В тот вечер Питт ничего не рассказал Шарлотте, а утром, когда принесли почту, он увидел письмо от Эмили со штемпелем Венеции и понял, что оно несет с собой множество новостей, восторгов и романтики. Томас допускал, что Эмили сомневалась, стоит ли подробно рассказывать о радостях своего путешествия или лучше умерить пыл, учитывая, что Шарлотте никогда не доведется все это увидеть; однако, зная свояченицу, считал, что она не станет кривить душой, дабы поберечь самолюбие сестры. Поэтому он догадывался, какие чувства овладеют Шарлоттой по прочтении письма: смесь радости и зависти, ощущение, будто жизнь проходит мимо.

Жена ничего не скажет, он был уверен в этом. Она не показала ему первое письмо, не покажет и это, потому что хочет, чтобы он думал, что ее волнует только счастье Эмили, а вовсе не то, что есть у сестры. И ведь на самом деле это так, для нее действительно важно счастье Эмили.

Чтобы отвлечь Шарлотту от новостей об Эмили, от того яркого мира, в котором вращается ее сестра, и чтобы немного сгладить собственное чувство неполноценности, разочарования и бессилия, Питт выбрал этот момент, чтобы рассказать ей о расследовании убийств на Вестминстерском мосту.

Он сидел за столом и завтракал тостами с острым, едким конфитюром, приготовленным Шарлоттой.

— Вчера я разговаривал с одной женщиной, которая, возможно, перерезала горло тем двум мужчинам на Вестминстерском мосту, — с полным ртом начал он. Шарлотта замерла, не донеся чашку до рта.

— Ты не рассказывал мне, что работаешь над этим делом!

Питт улыбнулся.

— Да как-то случай не представился из-за суматохи со свадьбой Эмили. К тому же расследование превратилось в сплошную рутину. И дело не касается никого из твоих знакомых.

Шарлотта сообразила, что мужу хочется поговорить о том, что озадачивает и расстраивает его, и мысленно отругала себя за черствость. Томас догадался об этом по виноватому выражению ее лица и лишний раз подивился тому, какое глубокое взаимопонимание царит между ними.

— С женщиной? — Шарлотта удивленно изогнула брови. — Неужели это и в самом деле женщина? Или ты думаешь, что она кому-то заплатила?

— Я думаю, что эта женщина могла убить их сама. Она очень эмоциональна, и, мне кажется, у нее был повод…

— Действительно был? — перебила его Шарлотта.

— Возможно. — Томас откусил от тоста, и оставшаяся часть разломилась у него в руке. Он подобрал кусочки и отправил их в рот, прежде чем взять еще один. Шарлотта терпеливо ждала продолжения, хотя ее и снедало нетерпение. — Думаю, ты бы тоже это почувствовала, — проговорил Питт и в подробностях рассказал ей о том, что ему удалось выяснить, добавив к этому свое мнение о Флоренс Айвори и об Африке Дауэлл — он высказал его несколькими правильными словами, которые наконец-то смог найти: глубокие и тонкие натуры.

Шарлотта слушала, почти не перебивая; лишь один раз заметила, что имя Флоренс Айвори упоминали на собрании, однако она так ничего и не узнала о ней, кроме того, что эта женщина является объектом презрения или жалости, она так и не разобралась. Когда Питт закончил, времени на обсуждение уже не осталось, он и так опаздывал, зато на душе полегчало, хотя ничего не изменилось и на него не снизошло никакое озарение.

Однако когда Питт шагал по мокрому тротуару к главной улице, где можно было поймать кэб, его вдруг охватило настоятельнейшее желание отвезти Шарлотту в какое-нибудь красивое и интересное место, достойное того, чтобы она долго хранила воспоминания об этой поездке и могла противопоставлять их воспоминаниям Эмили. Только вот, как он ни напрягал свое воображение, он так и не смог придумать, на какие средства все это осуществить.

После его ухода Шарлотта несколько минут размышляла о Флоренс Айвори, о ее утрате и гневе, а потом отодвинула эту тему в сторону и вскрыла письмо. Оно было отправлено из Венеции.

Шарлотта сложила письмо и спрятала обратно в конверт. Она уберет его в корзинку с рукоделием — уж там Питт точно его не найдет. Она, конечно, скажет ему, что Эмили замечательно проводит время, но вот читать письмо ему не надо, потому что Томасу станет больно от того, что Эмили и Джек видят все эти красоты, а они — нет. Она не может делать вид перед мужем, будто ее не гложет зависть, будто ей не хочется побывать в Венеции, в этом красивом и романтичном городе с давней историей. Он все равно не поверил бы ей, если бы она притворялась.

Поэтому лучше сказать мужу, что Эмили наслаждается путешествием. Он решит, что она не показывает ему письмо, потому что в нем есть какие-то их сестринские секреты и, возможно, некоторые интимные подробности. Как-никак у Эмили медовый месяц.

Шарлотта встала из-за кухонного стола, сунула письмо в карман фартука и принялась за дела. Уже весна: надо провести генеральную уборку и обновить все, что возможно. У нее есть идея насчет новых штор на лестничной площадке.

Питт отправился в Вестминстерский дворец, в палату общин, и попросил разрешения пройти в кабинет Этериджа и изучить находящиеся там бумаги на предмет поиска писем и документов, которые могли иметь отношение к Уильяму или Флоренс. Он также хотел выяснить, был ли у Этериджа кабинет в его избирательном округе — ведь там тоже могла храниться корреспонденция или записи, имеющие отношение к делу.

Младший клерк в сорочке с торчащими в разные стороны жесткими уголками воротника и в пенсне в золотой оправе с сомнением оглядел его.

— Что-то не припомню эту фамилию. А с чем она связана? Мистер Этеридж получал заявления от многих избирателей и занимался делами разной направленности.

— Опека над ребенком.

— Есть простой закон, который решает подобные вопросы. — Клерк посмотрел на инспектора поверх пенсне. — Думаю, мистер Этеридж наверняка ответил мистеру или миссис Айвори и сообщил им о существовании такого закона. У нас есть записи только об этом, если мы вообще его регистрировали. Место ограничено, мы не можем вечно хранить тут заявления по разным пустякам.

— Опека над ребенком — не пустяк! — заявил Томас, с трудом контролируя свою ярость. — Если вы не можете найти нужные мне документы, я пришлю сюда людей, и они перероют здесь все, пока не найдут их или не убедятся, что их здесь нет. А потом я поеду в Линкольншир.

Мужчина слегка порозовел, но от негодования, а не от смущения.

— Вы забываетесь, инспектор! У вас нет мандата на то, чтобы рыться в бумагах мистера Этериджа!

— Тогда найдите мне все, что имеет отношение к Уильяму и Флоренс Айвори, — отрезал Питт. — Полагаю, вы уже сделали для себя вывод, что это может быть связано с убийством.

Чиновник поджал губы, резко повернулся и пошел прочь по коридору. Томас поспешил за ним. Они вошли в кабинет, который Этеридж делил с другим депутатом парламента, и чиновник что-то тихо сказал более молодому клерку, стоявшему у шкафа с папками. Тот с тревогой посмотрел на Питта.

— Айвори? — Он был явно озадачен. — Я такого не припомню. От какой даты заявление?

Питт сообразил, что он этого не знает — не спросил. Глупая оплошность, конечно, и сейчас поздно уточнять.

— Не знаю, — ответил он как можно более холодно. — Начинайте с сегодняшней и двигайтесь назад.

Клерк уставился на него так, будто он был рыбой, ожившей на блюде, затем повернулся к шкафу и принялся искать, перебирая пальцами папки.

Чиновник, приведший Питта, вздохнул, извинился, и через секунду его шаги стали быстро удаляться по коридору. Томас стоял и ждал.

Поиски заняли гораздо меньше времени, чем он предполагал. Через пять минут клерк вытащил тоненькую папочку, достал оттуда одно письмо и с гримасой отвращения выставил его перед собой.

— Вот, сэр, копия одного письма от мистера Этериджа к миссис Флоренс Айвори, датированное четвертым января восемьдесят шестого года. — Он протянул письмо Питту. — Хотя я не понимаю, какой интерес оно может представлять для полиции.

Питт прочитал:

— И это все? Не может быть! — безапелляционно заявил Питт. — Ведь совершенно очевидно, что это конец довольно длительной переписки! Где остальное?

— Это все, что у меня есть, — фыркнув, ответил клерк. — Как я понимаю, этот вопрос имеет отношение к избирательному округу. Предположу, что все остальное в Линкольншире.

— Тогда дайте мне адрес в Линкольншире, — потребовал Томас. — Я поеду туда и буду искать там.

Клерк с видом великомученика накорябал несколько строчек на клочке бумаги и протянул его инспектору. Тот поблагодарил его и ушел.

Вернувшись на Боу-стрит, он поспешил к кабинету Мики Драммонда и постучал в дверь.

— Входите! — Драммонд поднял голову от стопки бумаг. Судя по выражению его лица, он испытал облегчение, когда увидел, что это Питт, а не кто-то другой. — Есть новости? Чем дольше мы будем рассматривать известные нам анархистские группы, тем меньше вероятность что-то найти.

— Да, сэр. — Томас без приглашения сел; он был слишком занят другими размышлениями, чтобы задумываться о субординации. — Похоже, Этеридж пообещал жительнице своего избирательного округа помочь с опекой над ребенком, а потом переметнулся на сторону отца. Она потеряла ребенка и страшно переживает из-за этого. Она призналась, что бывают ситуации, когда несправедливость можно исправить только насилием. Все свидетельствует о том, что Этеридж предал ее. Однако она отрицает, что убила его.

— Но вы считаете, что она все-таки убила? — Драммонд сразу же разглядел мотив, и на его лице отразилась радость от того, что впереди забрезжило раскрытие. К этому предположению его подтолкнуло и мрачное настроение Питта, его гнев — правда, направленный не на женщину.

— Не знаю. Но мотив слишком вероятен, чтобы оставить его без внимания. Возможно, большая часть писем хранится в избирательном округе, в его загородном доме в Линкольншире. Мне придется ехать туда и искать. Понадобится ордер на тот случай, если какой-нибудь клерк или секретарь откажется подпускать меня к бумагам, и железнодорожный билет.

— Вы хотите ехать сегодня?

— Да.

Драммонд мгновение в задумчивости смотрел на Томаса, затем позвонил в колокольчик и, как только в кабинет вошел констебль, принялся отдавать приказы:

— Отправляйся домой к инспектору Питту и сообщи миссис Питт, что сегодня вечером он уезжает; дождись, когда она упакует для него саквояж и сэндвичи, и возвращайся сюда как можно скорее. Кэб не отпускай, пусть ждет у дома. Когда выйдешь отсюда, скажи Паркинсу, чтобы выписал ордер на обыск линкольнширского дома мистера Вивиана Этериджа, на выемку документов или писем, которые могут содержать угрозы его жизни или благосостоянию, а также те, которые были получены или оправлены…

— Флоренс или Уильяму Айвори, — подсказал Питт.

— Точно. Быстро за дело, приятель!

Констебль исчез. Драммонд снова повернулся к Питту.

— Вы думаете, эта женщина могла убить его в одиночку?

— Маловероятно. — Томас вспомнил Флоренс, тощую, но страстную, и Африку, более молодую и крупную, покровительственно обнимающую подругу. — Ее приютила мисс Африка Дауэлл, которая хорошо знала девочку и, кажется, всем сердцем сочувствовала этой Айвори.

— Ничего удивительного. — Драммонд погрустнел и помрачнел. У него тоже были дети, хотя сейчас они уже стали взрослыми; его жена умерла. Он очень скучал по семейной жизни. — А что насчет Гамильтона? Ошибка?

— Почти наверняка, если это ее рук дело. Я не знаю, сколько раз она встречалась с Этериджем, если вообще встречалась.

— Вы упомянули Африку Дауэлл — вы действительно сказали «Африка»?

На губах Питта мелькнула улыбка.

— Да, так ее называла миссис Айвори. Африка Дауэлл.

— Ну, если эта Африка Дауэлл приютила ее, сам собой напрашивается вывод, что миссис Айвори стеснена в средствах и, следовательно, не могла никого нанять, чтобы убить Этериджа. Уж больно… больно жестокий способ убийства для женщины. Что она собой представляет, какова ее история? Кто она — деревенская девчонка или из фермерских, в общем, из тех, у кого рука набита резать горло?

— Не знаю, — честно ответил Питт. Это был еще один вопрос, который он забыл выяснить. — Но она очень страстная женщина, к тому же умная и, думаю, храбрая. Полагаю, она справилась бы, если бы задалась целью. Однако по дому — очень милый особнячок в хорошем районе — я понял, что у мисс Дауэлл водятся деньжата. Они вполне могли бы нанять кого-нибудь.

Драммонд недовольно сморщился.

— Как бы то ни было, этим можно объяснить, что Гамильтон стал первой жертвой по ошибке, его просто перепутали. Итак, езжайте в Линкольншир и попытайтесь там что-нибудь найти. И привезите все сюда. — Шеф встретился взглядом с Питтом, и на мгновение возникло впечатление, будто он хочет что-то добавить. Вероятно, Драммонд передумал и лишь едва заметно пожал плечами. — Составите рапорт, когда вернетесь, — только и сказал он.

— Да, сэр.

Питт вышел из кабинета и спустился вниз, чтобы там дождаться констебля со своими вещами. Он знал, что хотел добавить Драммонд: дело должно быть раскрыто, причем быстро. Как они и боялись, общественность уже выражала громкий протест, некоторые газеты верещали чуть ли не в истерике. Сам факт того, что жертвы являлись представителями народа, что оба преступления потрясли устои всего, что олицетворяло свободу, стабильность и порядок, превратило убийства, совершенные в центре города, в угрозу всему. Они, казалось, стали отражением революции, мрачной и жестокой, безрассудства, которое могло выйти из-под контроля и уничтожить каждого — всех. Стали поговаривать о гильотине эпохи господства террора в Париже и о реках крови в сточных канавах.

Однако ни Драммонду, ни Питту не хотелось думать, что некая женщина, доведенная до крайности, решилась на безрассудную месть за потерю своего ребенка.

Питт прибыл на станцию железнодорожной компании «Грейт Нортен» на Брод-стрит вовремя и успел на поезд до Линкольншира.

Он захлопнул за собой дверь вагона в тот момент, когда котел выбросил клуб белого пара, кочегар, забив до отказа топку, закрыл дверцу, а машинист дал гудок. С клацаньем и ревом поезд медленно выполз из-под черного от копоти навеса на солнечный свет и пустился в долгое путешествие мимо заводов, фабрик и домов к окраинам крупнейшего, богатейшего и самого густонаселенного города в мире. В пределах его границ жило больше шотландцев, чем в Эдинбурге, больше ирландцев, чем в Дублине, и больше приверженцев римско-католической церкви, чем в Риме.

Сидя у окна и глядя на мелькающие мимо ряды зданий, которые почернели от копоти, вылетающей из бесчисленного количества проносящихся поездов, Питт испытывал благоговейный восторг перед грандиозностью этого города. Здесь жили почти четыре миллиона человек, от погибающих от голода и холода бродяг с пепельными лицами до самых богатых, самых талантливых и красивых людей на земле. Он был сердцем империи, охватывавшей весь мир, средоточием изобразительного и театрального искусства, оперы и музыки, веселья, закона и поразительной алчности.

Питт пообедал сэндвичами с холодным мясом и маринованными огурчиками и с удовольствием размял затекшие ноги, когда во второй половине дня прибыл в Грэнтем. До конечного пункта оставалось ехать еще полтора часа по второстепенной железнодорожной ветке. Добравшись до нужной станции, Томас нанял экипаж и покатил к поместью покойного Вивиана Этериджа. Дверь открыл сторож-смотритель, и инспектору с трудом удалось убедить его в легитимности своей миссии.

Был пятый час, когда Питт наконец переступил порог освещенного заходящим солнцем кабинета Этериджа, такого же роскошного и элегантного, как городской, тоже с книжными шкафами вдоль стен, и приступил к поискам. Через час, уже при зажженной настольной лампе, сильно озябнув, он нашел то, ради чего приехал.

Первое письмо было очень искренним и датировалось двумя годами ранее.

Дальше шла копия ответа Этериджа.

Следующей тоже была копия письма, которое Этеридж написал Флоренс Айвори спустя две недели.

А дальше шло письмо, написанное совершенно другим почерком:

И копия ответа Этериджа:

Как стало ясно из следующего рукописного письма, к переписке присоединилось третье лицо:

Гарнет Ройс! Ага, значит, наш Гарнет Ройс, такой воспитанный, так искренне заботящийся о делах сестры, горящий таким неукротимым желанием быть полезным, — это тот, кто встал на сторону обычаев и украл у Флоренс Айвори ребенка. Но зачем? Незнание, консерватизм, плата за давнюю услугу или просто убежденность в том, что Флоренс не знает, как позаботиться о благополучии собственного ребенка?

Питт вернулся к чтению копии следующего письма Этериджа:

Ответ:

Последнее письмо было написано неразборчивым почерком под влиянием бурных эмоций:

Томас сложил листок и сунул его в большой конверт, куда он собрал остальную переписку. Встал, ударился коленом о тумбу письменного стола, но ничего не почувствовал. Мысленно он находился на погруженном в ночь Вестминстерском мосту и с двумя женщинами в комнатке на Уолнат-Три-уок, в комнатке, наполненной ситцем и солнечным светом — и болью, которая выплескивалась наружу и пропитывала воздух.

На следующий день после отъезда Питта в Линкольншир, незадолго до полудня, Шарлотте принесли письмо. Увидев лакея с конвертом в руке, она сразу поняла, что он от двоюродной бабушки Веспасии, и первой ее страшной мыслью было, что старушку сразила какая-то болезнь. Но потом она обратила внимание на то, что лакей одет в обычную ливрею и что его лицо не выражает даже намека на скорбь.

Шарлотта провела его на кухню и велела ждать. Пройдя в гостиную, она разорвала конверт и принялась читать письмо, написанное изящным и довольно необычным почерком Веспасии:

Существовал только один возможный ответ. Шарлотта очень хорошо понимала, каково это, когда близкого человека подозревают в убийстве, когда изо дня в день тебя мучает страх перед арестом, тюремным заключением, судом и даже повешением, когда голова занята только этими страшными мыслями и жизнь превращается в кошмар. Она не так давно сама испытала все это с Эмили. Тогда тетя Веспасия оказала им неоценимую поддержку. Естественно, она поедет.

— Грейд! — позвала Шарлотта, выходя на кухню. — Грейд, меня вызывают, нужно помочь человеку, попавшему в беду. Пожалуйста, накорми детей обедом, а если понадобится, и полдником. Дело срочное, я вернусь, когда все улажу.

— О да, мэм! — Грейси переключила свое внимание с лакея и чашки чаю, которую она передавала ему. — Это болезнь или… — Она попыталась погасить горевший в глазах восторженный огонек, но у нее ничего не получилось. — …или… — Она не могла подобрать правильное слово, чтобы описать ту смесь опасностей и приключений, которая уже овладела ее воображением. Она знала, что в прошлом Шарлотта часто боролась с преступностью, но сейчас не решалась говорить об этом вслух.

Шарлотта усмехнулась.

— Нет, Грейси, это не болезнь, — ответила она.

— О, мэм! — Девушка возбужденно выдохнула, переполненная предвкушением. Ей уже виделись тайные и рискованные приключения. — Будьте осторожны, мэм!

Сорок минут спустя лакей помог Шарлотте вылезти из экипажа, и она поднялась по ступенькам городского дома двоюродной бабушки Веспасии. Дверь открылась прежде, чем она поднесла руку к молотку, и это означало только одно: ее ждут, причем с нетерпением. Однако, к своему удивлению, она увидела на пороге дворецкого, важного и элегантного.

— Доброе утро, миссис Питт. Соблаговолите пройти, леди Камминг-Гульд в малой гостиной. Обед будет подан в утренней столовой.

— Спасибо. — Шарлотта передала горничной свою накидку и вслед за дворецким прошла через холл, отличительной особенностью которого был натертый паркетный пол. Дворецкий открыл перед ней дверь, и она переступила порог гостиной.

Двоюродная бабушка Веспасия сидела в своем любимом кресле у огня. Напротив нее сидела тощая и нескладная женщина лет шестидесяти с подвижным и удивительным в своем уродстве лицом. Оно буквально светилось умом, и это превращало ее в настоящую красавицу. У нее были очень темные глаза, брови вразлет, слишком крупный нос, улыбчивый, а в юности, возможно, и чувственный рот. Казалось, что кожу на ее лице погубили все виды погодных явлений, от мощного океанского ветра до палящего тропического солнца. Она смотрела на Шарлотту с нескрываемым любопытством.

— Проходи, Шарлотта, — быстро проговорила Веспасия. — Спасибо, Джевонс. Позови нас, когда обед будет готов. — Она обратилась к пожилой женщине: — Это Шарлотта Питт. Если кто и может оказать нам практическую помощь, так только она. Шарлотта, это мисс Зенобия Ганн.

— Как поживаете, мисс Ганн? — вежливо сказала Шарлотта, хотя одного взгляда на эту женщину ей хватило, чтобы понять: в общении с ней подобные формальности ни к чему.

— Садись. — Веспасия взмахнула рукой, которую украшал кружевной манжет. — У нас много дел. Нобби расскажет тебе, что нам уже известно.

Шарлотта подчинилась, уловив в голосе Веспасии нетерпеливые нотки и догадавшись, что пожилая гостья крайне обеспокоена, если обратилась за помощью к человеку, которого никогда прежде не встречала и о котором даже не слышала.

— Я благодарна вам за то, что вы уделили мне свое время, — начала Зенобия Ганн. — Ситуация такова. У моей племянницы есть дом к югу от реки, она унаследовала его двенадцать лет назад от родителей, моего младшего брата и его жены, после их смерти. Африка — брат назвал ее в честь континента, который я многие годы исследовала, а он очень любил меня, — Африка — девочка умная, независимая в своих мнениях и чрезвычайно сострадательная, особенно к тем, кто, по ее мнению, испытал на себе несправедливость.

Рассказывая, Зенобия наблюдала за Шарлоттой, заранее пытаясь определить, какое впечатление у нее складывается.

— Примерно два или три года назад Африка познакомилась с женщиной на несколько лет старше себя, вероятно, лет на двенадцать или четырнадцать, которая ушла от мужа и забрала с собою дочь. Некоторое время она вполне сносно существовала на собственные средства, но когда изменившиеся обстоятельства лишили ее этой возможности, Африка предложила обеим, женщине и ее ребенку, крышу над головой. Она всем сердцем полюбила их, и они отвечали ей взаимностью.

А теперь та часть истории, что касается нас. Жестокий муж той женщины вознамерился добиться опеки над ребенком. Она обратилась к депутату парламента от своего округа, и тот пообещал помочь ей. Какое-то время он действительно помогал. Но неожиданно изменил свое мнение и стал помогать ее мужу, который таким образом добился ордера на опеку над ребенком и забрал девочку. С тех пор мать ее не видела.

— И мужа убили? — спросила Шарлотта, уже опасаясь, что ни она, ни кто-либо еще не сможет чем-то помочь.

— Нет. — Зенобия не спускала взгляда своих удивительных глаз с гостьи, и та вдруг увидела в них решимость и боль и поняла, что страхи Веспасии обоснованны. — Нет, миссис Питт, убили депутата парламента.

Шарлотта похолодела. Ей показалось, что в комнату ворвалась та ночь на Вестминстерском мосту, холодная, с клочьями тумана, поднимающегося от реки. Ведь это то самое дело, о котором рассказывал Томас, которое так сильно озадачило его и вызвало сожаление! Она знала, что весь Лондон потрясен убийствами, причем не только их жестокостью. Всех шокировали личности жертв и то, с какой легкостью крепкие, здоровые мужчины, нежно любимые и уважаемые, мужчины, создающие законы, были убиты в самом центре мирового парламентаризма.

— Да, — очень тихо произнесла Зенобия, продолжая внимательно наблюдать за Шарлоттой. — Убийства на Вестминстерском мосту. Боюсь, полиция может поверить в то, что эти ужасные преступления совершила Африка со своей жиличкой. У бедняжки действительно имелся мотив, и ни она, ни Африка не могут доказать свою невиновность.

Шарлотта вспомнила, как их описывал Питт, как рассказывал о гневе и тоске Флоренс Айвори, о ее бурных эмоциях, которые вполне могли подвигнуть ее на убийство. В голове Шарлотты бился единственный вопрос: это они? Они это или нет?

— Шарлотта, мы должны сделать все возможное, чтобы помочь, — оживленно сказала Веспасия, стараясь не допустить, чтобы затянувшееся молчание стало тягостным. — С чего ты предлагаешь начать?

Шарлотта лихорадочно соображала. Насколько хорошо двоюродная бабушка Веспасия знает эту женщину с необычным лицом? Они давние подруги или просто знакомые? Ведь они принадлежат к разным поколениям. Если они подружились много лет назад, как протекала их дружба? Сильно ли они изменились за эти годы? Не разделил ли их накопленный жизненный опыт? Или различный взгляд на события или поступки? Что за характер у женщины, которая всю жизнь исследовала Африку? И зачем она это делала? И с кем? Может ли быть, что она ставит преданность семье выше жизней тех, кто не принадлежит к ее классу или не является ее родственником? Было бы нелепо обсуждать все эти вопросы в ее присутствии, так как невозможно прямо высказывать свои соображения.

— С начала, — нарушила тишину Зенобия, отвечая на вопрос Веспасии. — Нет, я не утверждаю, что Африка невиновна. Я верю в это, но не знаю наверняка, и я понимаю, что если мы попытаемся помочь ей, то можем только навредить. Но я готова идти на риск.

Шарлотта собралась с мыслями и приказала себе рассуждать логически.

— Если мы не можем доказать ее невиновность, — заговорила она, — тогда нам придется выяснить, кто виноват, и доказать это. — Она понимала, что при сложившихся обстоятельствах надобности соблюдать приличия и церемониться с этой женщиной нет. — Я читала кое-что об этом деле в газетах, — добавила она, не собираясь сообщать, что это дело ведет ее муж, дабы Зенобия не подумала, что она не сможет быть беспристрастной, иначе Веспасии пришлось бы нести неподъемное бремя лояльности обеим сторонам.

Шарлотта знала, что дамы высшего света не читают в газетах ничего, кроме светской хроники или, возможно, театральных новостей или книжных или художественных обзоров, однако сейчас не было смысла делать вид, будто она нежное и возвышенное создание — хотя это получилось бы у нее запросто, — если они намерены искать виновников преступлений и тем более виновников конкретно этих преступлений.

— Какие факты нам известны? — начала она. — Двое депутатов парламента были убиты ночью на южной оконечности Вестминстерского моста, им перерезали горло, потом их тела шарфом привязали к фонарному столбу. Первым был сэр Локвуд Гамильтон, вторым — мистер Вивиан Этеридж. — Она посмотрела на Зенобию. — Зачем этой женщине — как, кстати, ее зовут?

— Флоренс Айвори.

— Зачем Флоренс Айвори убивать обоих? Они оба имеют какое-то отношение к тому, что она потеряла ребенка?

— Нет, только мистер Этеридж. Я тоже не понимаю, почему полиция считает, что она убила и сэра Локвуда.

Шарлотта была в замешательстве.

— Мисс Ганн, а вы уверены, что у нее есть повод для опасений? Разве вы исключаете возможность того, что полиция просто опрашивает всех, у кого имелись причины обижаться на одну из жертв, в надежде что-нибудь выяснить, убедиться, что на самом деле у них нет оснований подозревать миссис Айвори или вашу племянницу?

На лице Зенобии промелькнула улыбка, одновременно и ироничная, и веселая, и опечаленная.

— На это можно только надеяться, миссис Питт, но Африка сказала, что полицейский, пришедший к ним, оказался необычным человеком; он хотя бы не бушевал и не угрожал им и, кажется, совсем не обрадовался, когда выяснил, что у них был веский мотив. Флоренс рассказала ему свою историю и даже не пыталась скрыть ни глубину своего горя от потери ребенка, ни свою ненависть к Этериджу. Африка сказала, что наблюдала за его лицом и считает, что он предпочел бы альтернативный результат своего расследования. В самом деле, она не сомневается, что история произвела на него сильное впечатление. Но она также уверена и в том, что он перепроверит все факты и вернется. А так как у них нет свидетелей, которые подтвердили бы, что они находились в доме, который, кстати, недалеко от Вестминстерского моста, и так как у них имеется веский мотив, и так как у Африки есть достаточно денег, чтобы нанять кого-нибудь, кто совершил бы действие как таковое, — они боятся, что их арестуют.

Шарлотта тоже так считала, хотя ей и казалось маловероятным, что эти женщины убили Локвуда Гамильтона. Также маловероятным, но не невозможным казалось то, что по Лондону свободно разгуливает еще один убийца.

— Тогда, если это не Африка и не миссис Айвори, — проговорила она, — значит, кто-то другой. Нам стоит выяснить, кто именно!

Зенобия боролась с подступающей паникой. Она владела собой, но Шарлотта ясно видела по ее глазам, что она отлично представляет огромность стоящей перед ними задачи и ее почти полную безнадежность.

Веспасия села попрямее в своем кресле, вздернула подбородок и заговорила, однако в ее словах слышалась скорее отвага, чем уверенность, и все это понимали.

— Я уверена, Шарлотта что-нибудь придумает. Давайте обсудим это за обедом. Ну что, пойдем в малую столовую? Я решила, что там будет уютнее — уж больно красивый вид открывается на цветущие нарциссы.

Она встала, отмахнувшись от поспешившей ей на помощь Шарлотты, и направилась к двери с таким видом, будто ничего необычного в сегодняшнем обеде нет, будто он устроен исключительно для того, чтобы подкрепить старую дружбу и завязать новую, будто нет более серьезной темы для обсуждения, чем что надеть сегодня вечером и кого навестить завтра.

В утренней столовой пол тоже был паркетным, как в холле, а французские окна выходили на мощеную террасу. В горках, стоявших вдоль стен, красовался минтонский[22] фарфор в бело-голубой гамме и полный белый с золотом и завитушками сервиз фабрики «Рокингем». Стол с раздвижными ножками и откидной крышкой был сервирован на троих, и горничная уже ждала, когда можно будет подавать суп.

Когда они приступили ко второй перемене, которая включала цыпленка и овощи, и когда слуги на время оставили их одних, Веспасия подняла голову и встретилась взглядом с Шарлоттой, и та поняла, что пора начинать. Она тут же позабыла, что на тарелке у нее лежит сочное мясо и отличающаяся особой сладостью первая весенняя брюссельская капуста.

— Если это анархисты или революционеры, — осторожно начала Шарлотта, взвешивая каждое слово и пытаясь не думать о Флоренс Айвори и ее ребенке или о Зенобии Ганн, спокойной, внимательной, но под внешним самообладанием остро переживающей за племянницу, — или маньяк, тогда очень мало шансов, что мы узнаем, кто это сделал. Следовательно, мы должны направить свои усилия туда, где у нас есть хоть какая-то вероятность успеха, то есть мы должны допустить, что сэр Локвуд и мистер Этеридж были убиты тем, кто знал их обоих и имел личные мотивы, чтобы желать им смерти. Насколько я знаю, существует всего несколько побуждений, достаточно сильных, чтобы подвигнуть здравомыслящего человека на такую крайность: ненависть, которая подразумевает месть за прошлые обиды; жадность; страх перед некоей физической опасностью или, что более вероятно, страх потерять нечто дорогое — например, доброе имя, любовь, честь, или положение, или просто каждодневное спокойствие.

— Мы мало что знаем об обеих жертвах, — сказала Зенобия. По хмурому выражению на ее лице было ясно, что она осознает: задача перед ними стоит более многотрудная, чем она надеялась, когда ехала к Веспасии.

Однако Шарлотту тревожили не сложности, а опасения, что в конечном итоге обнаружится, что именно Флоренс Айвори совершила убийства, если не собственноручно, то наняв кого-то, а это еще большее преступление.

— Именно этим нам и надо заняться, — громко произнесла она, отодвигая от себя тарелку. — Мы в более выгодном положении, чем полиция, потому что можем встречаться с нужными людьми в любое время и по любому поводу и таким образом наблюдать за ними в обычной обстановке, когда они беспечны. А так как мы во многом принадлежим к одному слою общества, мы сможем понять, что у них на уме и что кроется за их словами.

Веспасия сложила руки на коленях и посмотрела на Шарлотту с видом прилежной и внимательной ученицы.

— С кого мы начнем? — спросила она.

— Что нам известно о мистере Этеридже? — поинтересовалась Шарлотта. — Вдовец ли он, есть ли у него семья, любовница? — Она не без удовлетворения отметила, что на лице Зенобии не промелькнул ни ужас перед таким вопиющим нарушением приличий, ни какие-то другие признаки возмущения. — Если это направление окажется бесплодным, тогда будем выяснять, были ли у него конкуренты в бизнесе или в политике.

— В «Таймс» писали, что он вдовец и что у него есть дочь, она замужем за Джеймсом Карфаксом, — сказала Веспасия. — У сэра Локвуда после смерти остались вдова и сын от первого брака.

— Замечательно. Отсюда мы и начнем. Нам обеим будет проще встречаться с женщинами и делать заключения и суждения, которые могут быть полезны. Итак, у нас есть дочь мистера Этериджа…

— Хелен Карфакс, — подсказала Веспасия.

Шарлотта кивнула.

— И леди Аметист Гамильтон. Сын женат?

— О жене ничего не говорилось.

Зенобия подалась вперед.

— Некоторое время назад я была неблизко знакома с некоей леди Мэри Карфакс; полагаю, если я правильно запомнила, ее сына звали Джеймсом.

— Тогда возобнови это знакомство, — мгновенно заявила Веспасия.

Уголки подвижного рта Зенобии опустились.

— Мы не любили друг друга, — с неохотой призналась она. — Мэри осуждала меня, среди прочего, за мои путешествия по Африке. Она считала — и говорила об этом, — что я порочу и свой род, и свой пол тем, что почти всегда веду себя неподобающим образом. А я считала ее напыщенной, узколобой и напрочь лишенной воображения.

— Без сомнения, вы обе были правы, — саркастически заметила Веспасия. — Но так как маловероятно, что она сильно изменилась, а тебе нужно у нее кое-что разузнать, тебе придется смириться с ее предрассудками и все время помнить о своей племяннице, чтобы быть с ней любезной.

Зенобия вытерпела жару и насекомых Конго, вынесла долгие переходы по пустыням и нелегкие переправы на каноэ, боролась с усталостью, болезнями, возмущенными родственниками, упрямыми чиновниками и мятежными аборигенами. Она пережила душевные муки, остракизм и одиночество. Так что за все эти годы в ней выработалось достаточно самодисциплины, чтобы, в случае необходимости, она могла держать себя корректно с леди Мэри Карфакс.

— Конечно, — просто согласилась она. — Что еще?

— Одна из нас навестит леди Гамильтон, — продолжала Шарлотта. — Тетя Веспасия, думаю, это лучше сделать вам. Никто из нас с ней не знаком, так что придется придумывать предлог. Вы можете сказать, что знали сэра Локвуда по вашей работе над социальной реформой и приехали выразить свои соболезнования.

— Я не знала его, — покачала головой Веспасия. — Впрочем, это несущественно, я согласна. Однако, так как это ложь, ты можешь воспользоваться ею в той же мере, что и я. Я повидаюсь с Сомерсетом Карлайлом и попытаюсь как можно больше разузнать у него о политической деятельности обоих мужчин. Вероятность того, что убийство политическое, остается, и с нашей стороны было бы правильно проработать и эту версию.

— А кто такой Сомерсет Карлайл? — полюбопытствовала Зенобия. — Я точно слышала это имя.

— Депутат парламента, — ответила Веспасия. — Человек гневливый, но веселый. — Она улыбнулась, и Шарлотта догадалась, что пожилая дама вспоминает какое-то приключение из прошлого. Взгляд ее голубых глаз на мгновение затуманился. — И у него страсть к реформам. Если я расскажу ему о нашей ситуации, он обязательно поможет всем, что будет в его силах.

Зенобия попыталась изобразить надежду, и у нее это почти получилось.

— Когда начнем?

— Как только дообедаем, — ответила Веспасия, и ее глаза удовлетворенно блеснули, когда она увидела сначала сомнение на лице Зенобии, а потом внезапную надежду, и заметила, как поза подруги утратила напряженность.

После обеда им предстояло много дел. Туалеты, которые они надели для совещания и выработки плана действий, не годились для намеченных визитов. Если бы Зенобия заявилась к кому-нибудь, такому же чуткому к условностям, как леди Мэри Карфакс, в том виде, в каком она была сейчас, это сочли бы величайшим оскорблением, поэтому она отправилась домой, чтобы сменить обыденное платье на самое модное из тех, что висели у нее в гардеробе, и хотя оно было очень простым и сшито по моде прошлого года, выглядела она в нем значительно лучше, чем в прежнем.

Зенобия спросила у Шарлотты, о чем конкретно ей следует говорить с леди Мэри, но та, понимая, что этот визит — и так довольно рискованное предприятие, посоветовала просто возобновить знакомство и добавила, что на данный момент этого будет достаточно.

Веспасия сменила легкое домашнее платье на другое, более теплое, из небесно-голубой шерсти, и надела к нему жакет, чтобы не мерзнуть на улице. Наряд леди Камминг-Гульд дополнила украшениями — она любила красивые вещи и никогда не отказывалась от них, каковы бы ни были обстоятельства. Окажись Веспасия в необычной ситуации — например, на берегу Конго, — она бы тщательно уложила волосы и надела самое модное, такое, которого ни у кого нет, платье, прежде чем вышла бы наблюдать за проплывающими лодками. А еще она была очень расположена к Сомерсету Карлайлу, поэтому из тщеславия ей хотелось предстать перед ним в наилучшем виде. Пусть он на тридцать пять лет ее моложе, но он же все равно остается мужчиной!

Что до Шарлотты, то Веспасия отыскала для нее платье цвета маренго с изящным турнюром. Оно было достаточно строгое, чтобы выразить соболезнования, и модное, чтобы его надела благородная дама. Сейчас в нем ничего не надо было переделывать, так как Веспасия, уже участвовавшая в расследованиях, заранее, прежде чем посылать лакея за Шарлоттой, предположила, какие от них потребуются действия, и еще утром посадила свою камеристку за работу.

Вскоре Шарлотта вместе с Веспасией ехала в ее карете, которая сначала направлялась к резиденции Сомерсета Карлайла, а потом — на Ройял-стрит.

Шарлотта была настроена очень решительно, но когда Веспасия с прямой, будто шомпол проглотила, спиной и в щегольски сдвинутой набок шляпке исчезла в дверях, ее отвага испарилась, и вся их затея показалась ей полнейшим безрассудством. Ей, конечно, льстило, что двоюродная бабушка Веспасия обратилась за помощью именно к ней и что она заставила обеих поверить в то, что ей по силам гораздо больше, чем на самом деле. Скорее всего, все закончится ничем и она выставит себя полной дурой, но это не самое печальное. Хуже то, что она сейчас едет к женщине, недавно потерявшей мужа, и собирается лгать ей, дабы втереться в доверие. Самое же мучительное то, что она зря обнадежила двух пожилых дам. А ведь они доверились ей, хотя могли бы с тем же успехом довериться полиции или хорошему адвокату, на которого у них наверняка нашлись бы деньги!

Карета на хорошей скорости пронеслась по Уайтхоллу — люди еще не начали наносить дневные визиты, поэтому других экипажей было мало, а пешеходы не перебегали проезжую часть. Вскоре их накрыло тенью от Биг-Бена; оставалось пересечь реку по Вестминстерскому мосту и проехать меньше мили до Ройял-стрит. Шарлотта поняла, что времени собраться с мыслями у нее не остается. Что, ради всего святого, ей сказать? За обедом все это выглядело как приключение; сейчас же — как нелепая, оскорбительная авантюра!

Может, велеть кучеру дважды объехать вокруг квартала? А она за это время придумала бы какой-нибудь удобоваримый предлог. Например: «Добрый день, леди Гамильтон, вы меня не знаете, но мой муж полицейский — тот самый, который работает над делом об убийстве вашего мужа, — и я решила, что смогу сама все расследовать. Я намерена выяснить, кто это сделал и почему, и начать я хочу со знакомства с вами. Расскажите-ка мне все о себе!»

Как ей действовать? Исподтишка? Или единственный способ выяснить желаемое — прямота?

Карета остановилась. Спустя мгновение дверца открылась, и Шарлотте пришлось опереться на руку лакея и спуститься на тротуар. Времени на раздумья не осталось, и у нее вдруг от страха подогнулись колени, ноги стали ватными.

— Пожалуйста, ждите, — еле слышно произнесла она, чувствуя, что лакей и кучер с удивлением наблюдают за ней, и, приподняв юбки, стала подниматься по ступенькам. У нее даже нет визитной карточки, чтобы передать лакею! А деваться уже некуда…

Дверь открыла горничная в черном, слишком хорошо вышколенная, чтобы выражать удивление.

— Да, мэм?

Шарлотте ничего не оставалось, как нырять головой в омут.

— Добрый день. Меня зовут Шарлотта Эллисон, — сказала она — здесь могли знать или вспомнить фамилию Питт. — Надеюсь, я никого не обременяю, но я всегда так восхищалась сэром Локвудом, что решила не писать леди Гамильтон, что, с мой точки зрения, является неуважением, а заехать и лично выразить ей свои соболезнования. — Она покосилась на серебряный поднос, который протягивала горничная, ожидая, когда на него положат карточку, и почувствовала, как запылали щеки. — Я так сожалею, я была за границей и еще не успела распаковать вещи. — Шарлотта выдавила улыбку. — Будьте любезны, передайте леди Гамильтон, что мисс Шарлотта Эллисон просит уделить ей несколько минут, чтобы выразить мысли многих людей, которые восхищались сэром Локвудом, его обходительностью и умением сострадать, той мудростью, которой он делился с нами в нашем сражении за то, чтобы дать жизнь определенным реформам в законодательстве о помощи неимущим и в том, что имеет отношение к образованию детей из бедных слоев общества…

Так сойдет. Шарлотта имела кое-какое представление обо всем этом, когда вместе с двоюродной бабушкой Веспасией и Сомерсетом Карлайлом отчаянно боролась за такой закон, а было это, когда на Ресуррекшн-роу случились чудовищные убийства.

Она мило улыбнулась и выжидательно посмотрела на горничную.

— Конечно, мэм. — Горничная поставила пустой поднос на столик у двери, пропустила Шарлотту вперед и закрыла дверь. — Соблаговолите подождать в передней, я узнаю, найдется ли у леди Гамильтон время принять вас.

Оказавшись в передней, Шарлотта быстро оглядела помещение, чтобы составить мнение о хозяйке дома. Комната была элегантной, не перегруженной мебелью и отличалась оригинальностью убранства, в котором не чувствовалось борьбы двух индивидуальностей, двух вкусов. Не было ни единого признака того, что вторая жена оставила что-то после первой, — ни одной несоответствующей детали, ни одного диссонирующего напоминания. Единственным, что, как догадалась Шарлотта, пришло из предыдущей эпохи, была картина, на которой изображался сад при коттедже, — поблекшая, излишне слащавая, никак не сочетающаяся с акварелями на других стенах, но вполне милая и сентиментальная. Ее никак нельзя было назвать навязыванием прошлого.

Дверь открылась, и в комнату вошла женщина в черном, лет сорока пяти — сорока девяти. Она была высокой и стройной, с темными, подернутыми сединой волосами. По ее лицу было видно, что она познала печаль задолго до недавнего удара, однако в нем не было ни гнева, ни обиды на жизнь, ни жалости к самой себе.

— Я Аметист Гамильтон, — вежливо представилась женщина. — Горничная сказала мне, что вас зовут Шарлотта Эллисон и что вы приехали, чтобы выразить свои соболезнования в связи с кончиной моего мужа. Признаться, я не слышала, чтобы он упоминал ваше имя, но это очень любезно с вашей стороны — приехать лично. В настоящий период я не езжу с визитами и никого не принимаю, кроме тех, кто хочет выразить соболезнования, так что чай я пью в одиночестве. Если вы присоединитесь ко мне, милости прошу. — На ее губах появилась и мгновенно исчезла слабая улыбка. — Мало кому приятно бывать в домах, где блюдется траур. Я буду рада вашему обществу. Хотя, конечно, пойму вас, если вы скажете, что вам надо спешить с другим визитом.

Шарлотту мучили угрызения совести. Она отлично знала, что представляет собой изоляция в период траура, потому что видела, какой одинокой была Эмили после смерти Джорджа в прошлом году. У сестры, как и у этой женщины, одиночество было отягощено тяжелыми последствиями убийства, бременем полицейского расследования, скандалом, а также диким страхом и подозрением, которые неизбежно закрадывались в сердца некогда близких и любимых людей и побуждали их порочить воспоминания и относиться ко всему с величайшим сомнением. И вот Шарлотта, осознавая все это, заявилась в дом к этой несчастной женщине, лжет ей и, прикрываясь маской сочувствия, пытается выведать ее семейные секреты, выяснить определенные факты — то есть сделать то, что обычно делает полиция. И взялась она за это исключительно потому, что считает, что ее суждения тоньше, что ей, как женщине и равной по социальному статусу, будет проще проникнуть в душу леди Гамильтон.

— Спасибо, — ответила Шарлотта дрогнувшим голосом и судорожно сглотнула. Вполне вероятно, что Флоренс Айвори убила мужа этой женщины, приняв его за другого в неверном свете уличных фонарей. — С удовольствием.

— Тогда, прошу вас, пройдите в утреннюю гостиную. Там теплее. Скажите, мисс Эллисон, откуда вы знаете моего мужа?

Ответом могло быть только очередное нагромождение лжи, правда, смешанное с той долей правды, которую удалось припомнить Шарлотте.

— Некоторое время назад я участвовала в попытке как-то изменить законодательство о работных домах. Естественно, моя лепта была крохотной, я просто собирала кое-какие сведения. В этой работе участвовало много других, более важных, влиятельных и мудрых людей, и сэр Локвуд был очень добр к нам; я чувствовала, что он человек честный и сострадательный.

— Да, — с улыбкой согласилась Аметист, указывая Шарлотте на кресло у огня. — Вряд ли кто-то смог бы охарактеризовать его лучше, чем вы, — добавила она, усаживаясь напротив. — Многие расходились с ним во мнениях по тем или иным вопросам, но никто из тех, кого я знала, не считал его бесчестным или своекорыстным. — Она дернула за шнурок звонка и, когда появилась горничная, приказала нести чай, а затем, бросив быстрый взгляд на гостью, добавила, чтобы к чаю подали сэндвичи и пирожные. Когда горничная удалилась, она продолжила: — Странно, но многие не желают говорить о мертвых. Они присылают соболезнования или цветы, но если заезжают, то говорят о погоде, или о моем здоровье, или о чем-то своем. Обо всем, кроме Локвуда. И у меня складывается впечатление, что они стремятся забыть о его существовании. Я допускаю, что мои предположения необоснованны; допускаю, что они поступают так, дабы пощадить мои чувства.

— А возможно, из-за смущения, — сказала Шарлотта и тут же, краснея, напомнила себе, что это официальный визит, что она не знает эту женщину и что ее чистосердечные оценки никого не интересуют. — Простите.

Аметист прикусила губу.

— Мисс Эллисон, вы абсолютно правы. Очень часто мы плохо представляем, как искренне реагировать на эмоции других людей, если мы эти эмоции не разделяем. С моей стороны непатриотично говорить такое, но я боюсь, что это национальный недостаток.

— Действительно. — Шарлотта никогда нигде не бывала, поэтому не знала, так это или нет, но несколько минут назад она опрометчиво заявила, что только приехала из-за границы, так что сейчас ей оставалось только кивать и соглашаться. — У меня была сестра, — продолжала она, — которая умерла при чрезвычайно трагических обстоятельствах. И я обнаружила то же самое. Прошу вас, если у вас есть такое желание, расскажите мне о сэре Локвуде все, что сможете вспомнить. Ваш рассказ не смутит меня и крайне заинтересует. Ведь, говоря о тех, кем мы восхищались, когда их уже нет рядом, мы тем самым выражаем им свое уважение и превозносим их заслуги.

— Вы очень добры, мисс Эллисон.

— Вовсе нет. — Шарлотта опять ощутила болезненный укол совести, но остановиться уже не могла. — Расскажите, как вы познакомились. Думаю, ваша встреча была романтичной?

— Ни в малейшей степени! — Аметист почти рассмеялась; воспоминание смягчило выражение ее лица, в его чертах проявилась та самая молоденькая девушка, какой она была много лет назад. — Я столкнулась с ним на одном политическом собрании, на которое пришла со своим старшим братом. Помню, тогда на мне была кремовая шляпка с пером и янтарное ожерелье, которое я очень любила и поэтому постоянно перебирала. К сожалению, нить порвалась, и несколько бусин раскатились по полу. Я страшно расстроилась и наклонилась, чтобы собрать их, но только все испортила: остальные бусины разлетелись по всему залу. Какой-то господин даже наступил на одну и упал на полную даму с собачкой на руках. Дама завопила, собачка спрыгнула и спряталась под юбку ее соседки. Вся эта суматоха сбила с толку оратора, и он забыл, на каком месте остановился. Локвуд тогда сердито посмотрел на меня и сказал, что я должна держать себя в руках, потому что я в тот момент уже начинала хохотать. Однако он все же помог мне собрать все бусины.

Принесли чай. Отпустив горничную, леди Гамильтон разлила его по чашкам, и следующие полчаса Шарлотта слушала ее воспоминания. Аметист поведала, как сэр Локвуд ухаживал за ней, рассказала о некоторых важных событиях их семейной жизни. Все это рисовало Гамильтона не иначе, как мягкого и довольно серьезного человека, у которого за внешним спокойствием и важностью, необходимыми для появления на публике, скрывалась ранимая душа, преисполненная глубокой любви к своей второй жене. Как же получилось, что ему под покровом ночи перерезали горло на Вестминстерском мосту? С каждой фразой это становилось все более необъяснимым.

Было начало пятого, когда горничная постучалась в дверь и объявила, что прибыл мистер Барклай Гамильтон.

Аметист побелела и сникла. Радость от приятных воспоминаний улетучилась и уступила место ее нынешнему чувству одиночества, которое вернуло ее к полной трагизма реальности.

— Проводи его сюда, — напряженно произнесла она и обратилась к Шарлотте: — Сын моего мужа от первой жены. Надеюсь, вы не возражаете? Это вопрос учтивости, и мне бы не хотелось, чтобы вы почувствовали себя лишней и решили, что вам надо уйти.

— Но если это семейный вопрос, не станет ли мое присутствие препятствием для общения? — Шарлотта считала своим долгом спросить об этом. — Наверняка…

— Вовсе нет. Мы не близки. Кстати, ваше присутствие может даже облегчить наше общение.

Несмотря на учтивую сдержанность, в словах Аметист явственно слышалась мольба, и Шарлотта поняла, что у нее есть повод остаться.

Горничная вернулась и впустила в комнату молодого человека лет на десять младше хозяйки дома, очень худого, с чувственным лицом, очень бледным от напряжения. Он бросил на Шарлотту лишь мимолетный взгляд, однако она сразу догадалась, что ее присутствие смутило его и лишило возможности сказать то, что он собирался.

— Добрый день, — неуверенно произнес молодой человек.

— Добрый день, Барклай, — холодно поздоровалась Аметист и повернулась к Шарлотте: — Мистер Барклай Гамильтон, мисс Шарлотта Эллисон. Она была настолько любезна, что решила лично выразить соболезнования.

На мгновение выражение лица молодого человека смягчилось — он был признателен за проявление великодушия.

— Как поживаете, мисс Эллисон? — Прежде чем Шарлотта успела ответить, он уже обратился к Аметист, и момент был упущен. — Прошу прощения, что приехал в столь неудобное время. Я привез кое-какие бумаги, касающиеся имения. — Он вытянул вперед руку с документами, но не предлагая Аметист взять их, а демонстрируя причину своего появления.

— Очень хорошо, — сказала Аметист. — Но в этом не было надобности. Я никуда не спешу. Ты мог бы отправить их по почте и не утруждать себя.

Барклай дернулся, как будто его ударили, у него на скулах заиграли желваки.

— Они не того характера, чтобы их можно было доверить почте. Наверное, я неточно выразился: это акты купли-продажи участков и договоры аренды.

Если Аметист и услышала раздражение в его голосе, она ничем этого не показала. А может, ей просто была безразлична его реакция.

— Уверена, ты разбираешься в этих вопросах лучше, чем я. Ты как-никак исполнитель завещания. — Она не предложила ему чаю и не пригласила сесть.

— Это входит в мои обязанности: ознакомить вас с обстоятельствами и растолковать, какой собственностью вы теперь владеете. — Он пристально смотрел на нее, и она наконец-то отважилась встретиться с ним взглядом. Ее щеки на мгновение залил яркий румянец и тут же отхлынул, и она стала даже бледнее, чем прежде.

— Спасибо, что исполняешь свой долг. — Аметист была вежлива, но ее холодность граничила с грубостью. — Меньшего я от тебя и не ожидала.

Тон молодого человека тоже отличался холодностью, однако он скрупулезно соблюдал формальности.

— Полагаю, теперь вы исполните свой долг и взглянете на бумаги.

Аметист подняла голову. Ее тело буквально окаменело.

— Мне кажется, мистер Гамильтон, вы забыли, с кем разговариваете!

Губы Барклая побелели — настолько сильно они были сжаты. Ему требовалось огромное усилие, чтобы сдерживать себя. Когда он снова заговорил, его голос дрожал:

— Я никогда не забывал, кто вы такая, мадам. Никогда с того дня, когда мы встретились, я не забывал, кто вы и что собой представляете, да будет Господь мне свидетелем.

— Если ты закончил с тем, ради чего пришел, — ровным и тихим голосом произнесла Аметист, — тогда, я полагаю, будет лучше, если ты оставишь меня. Желаю тебе доброго дня.

Барклай коротко поклонился сначала Аметист, потом Шарлотте.

— Доброго дня, мэм, мисс Эллисон. — Резко повернувшись, он решительным шагом покинул комнату и громко хлопнул за собой дверью.

Шарлотта прикинула, не стоит ли ей сделать вид, будто ничего не произошло, но тут же отказалась от этой идеи, мысленно назвав ее нелепой. Перед приходом молодого человека они с Аметист вели оживленную дружескую беседу, между ними протянулась нить взаимопонимания, поэтому любое притворство сейчас выглядело бы бессмысленным. И его даже можно было бы счесть оскорблением — как показной уход.

Время шло, а Аметист не двигалась. Шарлотта ждала. Когда тишина стала гнетущей, она вылила остатки из чашки Аметист в полоскательницу и налила ей чаю из чайника, затем встала, подошла к ней и ласково сказала:

— Выпейте. Совершенно очевидно, что ваши отношения причиняют одни мучения. С моей стороны было бы напрасно предлагать вам свою помощь — в такой ситуации никто не в силах помочь, — но примите хотя бы мое сочувствие. У меня тоже есть родственники, наделенные несносным характером. — Она имела в виду бабушку, которая всячески донимала ее, когда Шарлотта до свадьбы жила в родительском доме. Хотя, если честно, ситуация с Барклаем Гамильтоном была несколько иной.

Аметист справилась со своими эмоциями, взяла чашку и некоторое время молча пила чай.

— Спасибо, — сказала она. — Вы очень заботливы. Извините, что заставила вас стать невольным свидетелем столь нелепой конфронтации. Я не представляла, что будет так… так неловко. — Однако продолжать она не стала и не сочла нужным что-либо объяснять.

А Шарлотта и не ждала объяснений. У нее сложилось впечатление, что Барклай Гамильтон так и не смирился с тем, что Аметист вышла замуж за его отца, и даже спустя годы не простил ее. Возможно, это было своеобразной формой ревности, а возможно, преданностью своей матери, из-за чего он не мог допустить, что кто-то еще занял ее место. Бедняжка Аметист… Призрак первой леди Гамильтон, вероятно, преследовал ее все то время, что она состояла в браке. Шарлотта вдруг ощутила в себе острую антипатию к Барклаю Гамильтону, хотя в нем не было ничего отталкивающего; возможно даже, что в другой ситуации она сочла бы его общество приятным.

Она собралась взять еще одно пирожное, когда горничная снова открыла дверь и сообщила о приходе сэра Гарнета Ройса. Он вошел в комнату вслед за ней, поэтому Аметист уже не могла отказаться принимать его. По его уверенным манерам было ясно, что он не сомневается в том, что его всегда примут в этом доме. Его брови вопросительно изогнулись, когда он увидел Шарлотту, однако ее присутствие ни в малейшей мере не смутило его.

— Добрый день, Аметист, добрый день!

— Мисс Шарлотта Эллисон, — поспешила представить гостью Аметист. — Она была настолько любезна, что решила лично выразить свои соболезнования.

— Очень великодушно, — коротко кивнул Гарнет. — Очень. — После этих слов он отбросил правила приличия и забыл о Шарлотте, как забывают о дворецком или о гувернантке. — Итак, Аметист, я закончил с организацией панихиды. Я составил список тех, кого было бы полезно пригласить, и тех, кто обидится, если их не пригласят. Можешь, конечно, просмотреть его, но я уверен, что ты согласишься. — Он даже не двинул рукой, чтобы вытащить список из кармана. — Я также определил порядок молитв и выбрал гимны. Я попросил каноника Барриджа провести службу. Уверен, он самый подходящий из всех.

— А для меня какие-нибудь дела остались? — В голосе Аметист слышалась легкая обида, однако подобный тон можно было вполне списать на печальные обстоятельства. Шарлотта знала: она бы возмутилась, если бы ее полностью отстранили от всех дел; однако она объясняла такое свое отношение тем, что привыкла к независимости за годы брака и скатилась далеко вниз по социальной лестнице. Гарнет Ройс делал то, что считал лучшим для своей сестры, — его лицо говорило о решимости, практичности и рвении, — а Аметист не возражала против этого, хотя на мгновение ее лицо и омрачилось, и она коротко вздохнула, как будто собиралась что-то сказать, но потом передумала.

— Спасибо, — тихо произнесла она.

Гарнет подошел к столу и увидел оставленные Барклаем Гамильтоном документы.

— А это что такое? — Он взял их и стал листать. — Купчие на недвижимость?

— Их принес Барклай, — пояснила Аметист, и снова на ее лице промелькнул гнев, смешанный с мукой.

— Я взгляну на них, так что не утруждай себя. — Он собрался спрятать документы в карман.

— Я была бы тебе признательна, если бы ты оставил их там, где они лежат! — резко произнесла Аметист. — Я вполне компетентна, чтобы самой просмотреть их!

Гарнет усмехнулся.

— Дорогая моя, ты же в этом не разбираешься.

— А я разберусь. Сейчас, кажется, самое подходящее время, — парировала она.

— Чепуха! — все еще добродушно, но уже категорично заявил Гарнет. — Ты же не хочешь забивать себе голову непонятными деталями и тем более новыми понятиями. Законодательство слишком сложно и трудно, чтобы в нем могла разобраться женщина. У тебя есть я, деловой человек, так что позволь мне убедиться, что все в порядке, хотя я уверен в этом и так — Локвуд был очень добросовестен в таких делах, — а потом я сам тебе объясню, что все значит, что ты имеешь, и посоветую, какие шаги предпринять дальше, если таковые понадобятся. Сомневаюсь, что здесь придется много менять. Ты должна устроить себе отдых, уехать от трагедии, успокоить свой разум и душу. Это будет полезно для тебя во всех отношениях. Поверь мне, дорогая моя, я все еще хорошо помню, как переживал собственную утрату. — Его лицо омрачилось воспоминанием, однако Аметист не выразила ему никакого сочувствия. Вероятно, утрата была давней, или давнюю скорбь вытеснили ее нынешние страдания. — Проведи несколько недель в Олдебурге. — Гарнет снова посмотрел на нее, печаль на его лице уже успела смениться заботливым выражением. — Погуляй у моря, подыши свежим воздухом, пообщайся с приятными людьми, погрузись в деревенскую жизнь. Уезжай из Лондона и не возвращайся, пока все это не закончится.

Аметист отвернулась от него и устремила взгляд на верхнюю часть окна, не закрытую жалюзи.

— Сомневаюсь, что мне этого хочется.

— И все же я тебе настоятельно советую, дорогая, — ласково произнес Гарнет, пряча бумаги в карман. — После всего, что случилось, тебе нужно полностью сменить обстановку. Уверен, Джаспер скажет тебе то же самое.

— Я тоже уверена в этом! — воскликнула Аметист. — Он всегда с тобой соглашается! Но это не делает его правым. В настоящий момент я не желаю никуда уезжать, и не надо на меня давить!

Гарнет сокрушенно покачал головой.

— Аметист, ты очень упряма. Я бы даже сказал, своенравна, а это крайне неприятное качество для женщины. Ты всячески мешаешь мне делать то, что лучше для тебя.

Своей слепой заботой, своим стремлением оберегать и при этом полнейшим непониманием того, что именно лежит в основе чьих-то эмоций, категорическим неприятием даже мысли о том, что другой человек может думать или мечтать о чем-то, что не имеет отношения к повседневным заботам, — всем этим Ройс напоминал Шарлотте ее отца.

— Гарнет, я ценю твою заботу, — сказала Аметист, с трудом сохраняя терпение. — Я еще не готова уезжать. Когда буду, я обращусь к тебе, и если твое приглашение к этому моменту останется в силе, тогда я с радостью приму его. А пока я останусь здесь, на Ройял-стрит. И, пожалуйста, верни на место купчие. Для меня сейчас самое подходящее время, чтобы разобраться в них и понять, как самой управлять недвижимостью. Я вдова, и мне действительно нужно научиться жить вдовой.

— Ты великолепно держишься, дорогая моя. Мы с Джаспером займемся твоими делами и будем советовать тебе. И, естественно, всеми правовыми и финансовыми вопросами будут заниматься профессионалы в этих областях. А когда ты снова захочешь выйти замуж, мы подберем тебе подходящего человека.

— Я не желаю снова выходить замуж!

— Конечно, не желаешь. Сейчас. Тем более в настоящий момент это невозможно, даже если бы ты и хотела. Но через год или два…

Аметист резко развернулась и оказалась лицом к нему.

— Гарнет, ради бога, услышь меня хоть раз! Я собираюсь разобраться в собственных делах!

Ройса разозлило ее упрямство, ее категорический отказ проявлять здравомыслие, однако, несмотря на это, ему удалось сохранить ровный тон и бесстрастное выражение лица.

— Ты поступаешь неблагоразумно, но сейчас ты не можешь осознать это, тебе для этого нужно время. В этом нет ничего удивительного: ведь ты еще не оправилась от первого шока. Я очень хорошо представляю, что ты чувствуешь, дорогая моя. Конечно, Наоми умерла от скарлатины, — его брови сдвинулись к переносице, — но от этого чувство утраты и невозможности поверить в случившееся не становится слабее.

На мгновение глаза Аметист удивленно расширились, потом на ее лице отразилось замешательство, а затем это выражение сменилось жалостью. Но Гарнет, кажется, ничего этого не заметил. Он был поглощен собственными мыслями и планами.

— Я заеду через день или два. — Он повернулся к Шарлотте, вспомнив о ее присутствии. — Очень любезно с вашей стороны навестить мою сестру, миссис… э-э… мисс Эллисон. Желаю вам доброго дня.

— И вам доброго дня, сэр Гарнет, — ответила Шарлотта, вставая. — Мне пора уезжать.

— Вы приехали в кэбе?

— Нет, экипаж ждет меня снаружи, — не моргнув глазом, ответила она, как будто для нее было обычным делом иметь для разъездов такую роскошную карету. Она обратилась к Аметист: — Спасибо, что уделили мне столько времени, леди Гамильтон. Я приехала, чтобы просто выразить свои соболезнования, но так сложилось, что пребывание в вашем обществе доставило мне величайшее удовольствие. Спасибо.

Аметист тепло улыбнулась, впервые с того момента, когда объявили о приходе Барклая Гамильтона.

— Буду счастлива видеть вас снова — если вы не против.

— С радостью, — приняла ее приглашение Шарлотта, не зная, появится ли у нее такая возможность, и ни в малейшей степени не надеясь, что еще один визит поможет им продвинуться в деле Флоренс Айвори и Африки Дауэлл. Ведь и этот визит не дал ей ничего, кроме подтверждения, что Локвуд Гамильтон был именно тем, кем казался, и что его убили по ошибке вместо кого-то еще, вероятно, Вивиана Этериджа.

Она сердечно распрощалась с хозяйкой и села в карету тети Веспасии с твердым ощущением, что поставленная задача так и не была выполнена. Однако этот визит все же натолкнул ее на новые размышления. Трудно поверить в то, что Аметист Гамильтон имеет какое-то отношение к смерти мужа. Можно попросить тетю Веспасию навести справки о Барклае Гамильтоне — а вдруг удастся что-нибудь выяснить о его матери… Хотя вряд ли это даст какой-нибудь результат. А вот фигура Флоренс Айвори выглядит значительно мрачнее. Надо бы составить собственное представление о ней, решила Шарлотта, причем как можно быстрее.

— Уолнат-Три-уок, пожалуйста, — сказала она кучеру и только потом сообразила, что не следовало бы говорить «пожалуйста»: как-никак она отдает приказ слуге, а не обращается с просьбой к знакомому. Эх, она совсем забыла, как надо себя вести!

Уоллес Локли, Д. П., стоял под высоченной башней Биг-Бена. Заседание закончилось поздно, и он очень устал. Дебаты оказались бессмысленными и в конечном итоге ни к чему не привели. Вечер был замечательный, и он мог бы провести его в десятке других мест, а не в палате общин, выслушивая аргументы, которые слышал уже сотни раз. Например, в театре «Савой», где давали оперу Гилберта и Салливана[23] и где он мог бы повидаться со своими знакомыми, очаровательными дамами, которые, как ему было известно, собирались пойти на спектакль.

Дувший с берега бриз уносил с собой смог и туман, и Уоллес даже мог разглядеть яркие звезды в ночном небе. Он же хотел поговорить с Шериданом — черт! Тот же только что был тут. Не мог же он уйти далеко, ведь он хотел прогуляться в такой замечательный вечер. Живет-то он поблизости, в районе Ватерлоо-роуд…

Локли поспешил к мосту, прошел мимо статуи Боудикки. На фоне ярко освещенной набережной были четко видны темные силуэты ее лошадей и колесницы. В воде отражались круглые луны фонарей. Локли очень любил Лондон, особенно этот район — его сердце, средоточие власти, система которой зародилась еще при Симоне де Монфоре, когда тот в XIII веке созвал первый парламент, и которая опиралась на Великую хартию вольностей и даже на Хартию вольностей Генриха II. А сейчас здесь центр необъятной по своим размерам империи. Господи, ведь их предки не представляли, насколько велик мир вокруг них, и тем более они и помыслить не могли, что когда-нибудь четверть этого мира будет принадлежать Британии!

Ах, а вон и Шеридан, стоит, привалившись к последнему фонарю, как будто поджидает его.

— Шеридан! — закричал Локли, помахав изящной тростью. — Шеридан! Хотел пригласить вас пообедать со мной на следующей неделе в моем клубе. Собирался обсудить с вами… Да что с вами такое, дружище? Вам плохо? У вас вид…

В следующее мгновение у него непроизвольно вырвалось витиеватое ругательство. Он принялся чертыхаться, не отдавая себе отчета в том, что богохульствует.

Катберт Шеридан опирался спиной на столб, его голова склонилась набок, шляпа съехала на затылок, прядь светлых волос упала на лоб. В искусственном свете фонарей его лицо выглядело бесцветным. Белое кашне было так крепко затянуто вокруг его шеи, что у него даже приподнялся подбородок, и темная кровь уже успела пропитать шелк и текла по груди под рубашкой. Его лицо представляло собой страшную маску с вытаращенными остекленевшими глазами и приоткрытым ртом.

Локли показалось, что небо и река закружились вокруг него, его желудок скрутил спазм. Он зашатался, попятился, уперся спиной в парапет. Опять это произошло, а он один на мосту! Локли охватил такой ужас, что он даже не смог закричать.

Сделав над собой усилие, он, спотыкаясь и оскальзываясь на мокрой брусчатке, побрел к Вестминстерскому дворцу.

— Что с вами, сэр? — услышал он чей-то голос.

Локли поднял голову и увидел сверкающие в свете фонаря серебряные пуговицы на форменном кителе. Сообразив, что перед ним констебль, он вцепился ему в руку.

— Господь всемогущий! Опять это произошло! Там… Катберт Шеридан.

— Что случилось, сэр? — В голосе полицейского явственно слышались скептические нотки.

— Еще одно убийство. Катберт Шеридан — ему перерезали горло, бедняге! Ради бога, сделайте что-нибудь!

В любое другое время полицейский констебль Блэкетт принял бы этого трясущегося, бессвязно лопочущего человека за пьяницу, впавшего в белую горячку, однако сейчас ситуация показалась ему до ужаса знакомой.

— Идите со мной, сэр, и покажите. — Он не собирался выпускать мужчину из поля своего зрения. Даже подумал, что, возможно, ему удалось схватить Вестминстерского головореза, хотя он в этом и сомневался. Уж больно сильно поведение мужчины напоминало самый настоящий шок. Как бы то ни было, он бесспорный свидетель.

Локли с неохотой пошел назад. От ужаса его тошнило. Увиденное прочно засело в его сознании, как будто его там выжгли. Все воспринималось как кошмар наяву.

— Ох, — произнес Блэкетт, оглянулся на Биг-Бен, отметил время и вытащил свисток. Ночную тишину разорвал долгий, пронзительный, настойчивый свист.

На следующее утро Шарлотта на омнибусе поехала к тетушке Веспасии. Стоял ясный весенний день, прозрачный воздух был пронизан теплыми лучами солнца. Такой день хорош для поездки за город, чтобы можно было понаблюдать, как раскрываются первые листочки, и послушать пение птиц. Вот было бы здорово, если бы им с Томасом удалось хоть один раз за лето уехать из города на выходные! А еще лучше — на целую неделю!

Затем размышления Шарлотты плавно перешли к покупкам, которые она сможет сделать на новое жалованье мужа. Начнет она со шляпки, той, с широкими полями, розовой лентой по тулье и махровой розой в натуральную величину. Ей она так идет! Ее надо носить под определенным углом, сдвинув слегка к правой брови и приподняв слева.

Еще она купит два или три муслиновых платья для Джемаймы, и ей больше не придется обходиться одним для воскресных выходов в свет. Какое больше подойдет дочурке: бледно-голубое или светло-зеленое? Естественно, Шарлотте скажут, что голубой и зеленый носить вместе нельзя, но лично ей это сочетание нравится, оно напоминает зеленые листья на фоне неба.

Шарлотта так глубоко погрузилась в приятные мечты, что едва не проехала свою остановку. К счастью, она вовремя опомнилась, а то пришлось бы возвращаться на довольно большое расстояние. Люди ранга тетушки Веспасии живут вдали от маршрутов общественного транспорта.

Шарлотта буквально вылетела из омнибуса на тротуар и едва не упала. Проигнорировав критические замечания двух дородных дам в черном, она быстрым шагом поспешила к городскому дому Веспасии.

Горничная сразу проводила Шарлотту в утреннюю гостиную, где уже сидела леди Камминг-Гульд. В руке она держала перо, а перед ней лежало несколько листов писчей бумаги.

— Ты что-нибудь выяснила? — с надеждой спросила Веспасия, откладывая перо. Ее нетерпение было настолько велико, что она даже отказалась от формальностей и не поприветствовала гостью.

— Все плохо, чего мы и боялись. — Шарлотта села. — Я не рассказала вам, что дело ведет Томас. Я боялась, что Зенобия решит, что я не смогу оставаться непредвзятой. А еще я подумала, что это может поставить вас в неловкое положение. Как бы то ни было, именно Томас ездил к миссис Айвори, и он действительно считает, что она причастна к убийствам. Полиция бросила все силы на поиски анархистов, революционеров, фений и всех, кто может иметь отношение к политике, но тоже ничего не нашла. Единственный обнадеживающий момент — если такое трагическое событие можно назвать обнадеживающим — состоит в том, что у миссис Айвори не было разумных причин убивать Катберта Шеридана.

— Этот момент меня не интересует, — мрачно сказала Веспасия.

— А Томаса повысят, как только дело раскроют.

— Вот как? — На мгновение лицо пожилой леди осветила радость. — Но не раньше… Сообщи мне, когда состоится официальное повышение, и я пошлю ему письмо с поздравлениями. А пока к делу. Чем мы можем помочь Зенобии?

Шарлотта обратила внимание на то, что тетушка сказала «Зенобии», а не «Флоренс Айвори». Перехватив ее взгляд, она поняла, что сказано это было намеренно.

— Думаю, настала пора порассуждать трезво, — как можно мягче проговорила Шарлотта. — Томас утверждает, что они сделали все возможное, чтобы выяснить, не причастны ли к убийствам какие-нибудь политические или революционные группировки, и пришли к выводу, что на них ничего нет. И правда, трудно представить, чтобы эти три убийства могли послужить на пользу какой-нибудь политической цели. Ведь после них не последовало никаких требований. Конечно, остаются анархисты, но эта мысль кажется мне безумной. Кому какой прок от убийств?

Веспасия нетерпеливо взмахнула рукой.

— Моя дорогая девочка, если ты думаешь, что все политические цели обязаны своим существованием или претворением в жизнь чистейшему здравомыслию, значит, ты еще наивнее, чем я предполагала!

Шарлотта почувствовала, как запылали ее щеки. Возможно, она наивна. Она не вращается в правительственных кругах, куда Веспасии всегда открыт вход; она не знает, о чем мечтают те, кто обладает властью или стремится к ней. Она действительно всегда считала, что они наделены здравым смыслом, хотя для подобных умозаключений у нее никогда не было веских оснований.

— Иногда те, кто не умеет создавать, начинают разрушать, и это тоже дает им определенную власть, которой они наслаждаются, — продолжала Веспасия. — Правда, это все, что у них есть. Ведь что такое жестокость? Вспомни о тех преступлениях, которые ты помогала расследовать. Оглянись вокруг — и увидишь, что один человек постоянно стремится доминировать над другим. Торговка рыбой или прачка сказала бы таким людям, что это не даст им восхищения окружающих, или любви, или спокойствия, о котором они мечтают. Но каждый слышит только то, что хочет.

— Но анархисты заявляют о себе довольно громко! Томас говорил, что полиции известно большинство из них, и никто, как получается, не причастен к убийствам на Вестминстерском мосту. Ведь анонимные действия не дают политической власти. Если кто-то хочет воспользоваться плодами своей деятельности, он должен заявить о ней!

— Тут я с тобой не спорю, — сказала Веспасия. Ей очень не хотелось отказываться от идеи, что преступления совершил некий неизвестный убийца, потому что в этом случае ситуация выглядела менее уродливо, чем если бы это было делом рук друга или родственника жертвы, который задумал убить троих человек, чтобы запутать следствие. — Что связывает этих троих? Есть ли что-то, чего мы не заметили?

— Все они депутаты парламента, — ответила Шарлотта. — Больше ничего Томасу разузнать не удалось. Они не связаны бизнесом, они не родственники, они не претендовали на один и тот же пост. Более того, они принадлежат к разным партиям: двое либералы, один тори. Их не объединяют общие взгляды на политические или социальные проблемы, у них разное мнение по ирландскому гомрулю, по реформе уголовного права, по промышленным реформам и по реформам законодательства помощи неимущим. Их объединяет только одно: все они категорически против распространения избирательного права на женщин.

— Такого мнения придерживается большинство. — Лицо Веспасии было бледно, но внешне она выглядела спокойной. — Любому, кто решил бы убивать депутатов парламента за такие взгляды, пришлось бы прикончить каждого десятого.

— Если это личный мотив, тогда нам надо серьезно подумать над тем, у кого он мог быть, — сказала Шарлотта. — И расследовать тем способом, который недоступен Томасу. Я уже познакомилась с леди Гамильтон. Хотя мне трудно поверить, что убила она, я все же допускаю, что тут есть некая связь. — Она грустно вздохнула. — Иногда правда бывает такова, что в нее трудно поверить. Располагающие к себе люди могут испытывать страдания, о которых ты и не догадываешься, мучиться различными страхами, а потом вдруг наступает момент, когда здравый смысл перестает сдерживать их, и они переходят к насилию. А иногда бывает, что их продолжают мучить старые раны, и тогда ими завладевает жажда мести, которая пересиливает все — любовь, чувство самосохранения и даже благоразумие.

Веспасия ничего на это не сказала — возможно, она думала о тех же людях или об одном из них, о том, чья судьба была ей не безразлична.

— А еще есть молодой Барклай Гамильтон, — продолжала Шарлотта. — Судя по всему, второй брак отца вызвал в его душе сильные эмоции, но я не знаю, что могло бы подвигнуть его на убийство.

— Я тоже, — устало проговорила Веспасия. — Что насчет Этериджа? Там идет речь о больших деньгах.

— Джеймс Карфакс, — ответила Шарлотта. — Либо он, либо его жена, чтобы помешать ему уйти к другой женщине или просто бросить ее.

— Как это трагично, — вздохнула Веспасия. — Бедняжка. Какую страшную цену надо заплатить за то, что в конечном итоге является иллюзией, которая к тому же исчезает очень быстро… Если это так, то она погубила себя ни за что.

— Если у него действительно была связь с другой женщиной, — задумчиво проговорила Шарлотта, — если он влюбился или был одержим страстью, тогда… — Она замолчала.

— Это вполне возможно, что у него был роман с другими женщинами, — согласилась Веспасия. — Но мне кажется совершенно неправдоподобным, чтобы их мужья, узнав о связи и оскорбившись, перерезали горло трем депутатам парламента и повесили их на фонарном столбе. Это было бы слишком!

Шарлотта не могла не признать ее правоту. Действительно, ее предположение выглядело абсурдным. А вот если бы дело касалось одного Этериджа, тогда оно было бы разумным.

— Не похоже, что это преступление на почве страсти, — сказала она. — Действительно, оно лишено всякого смысла.

— Тогда напрашивается только один вывод, — заключила Веспасия. — Убийцей мог двигать либо гнев, либо другая причина, о которой мы не подозреваем. Если это гнев, то он вспыхнул не недавно, тлел довольно долго и, следовательно, пропитал человека до самых далеких уголков души.

— Неправильные поступки разъедают души людей, как кислота, — сказала Шарлотта.

Веспасия удивленно взглянула на нее. Ее так и подмывало попросить Шарлотту отбросить в сторону мелодраматичность, но тут она на мгновение представила, к каким чудовищным последствиям могут привести эти самые неправильные поступки, и промолчала. А Шарлотта продолжила свои рассуждения:

— Или существует мотив, который мы не видим, возможно, потому, что не знаем все факты, или не знаем людей, или считаем этот мотив слишком уродливым и отказываемся замечать. Об этих трех мужчинах нам известно только то, что они яростно осуждали борьбу за предоставление женщинам избирательного права.

— Осуждение Гамильтона было не яростным, — машинально поправила ее Веспасия, хотя надобности в этом не было. Обе помнили, что Гамильтона могли убить по ошибке, перепутав с Этериджем в слабом свете фонарей на мосту. — Не исключено, что кто-то пытался бросить тень на женщин, борющихся за избирательное право, — добавила она, — он знал, что обвинят их.

— Это уж слишком! — повторила Шарлотта слова Веспасии и тут же пожалела о своей дерзости. — Простите.

Глаза тетушки лукаво блеснули.

— Ты абсолютно права, — согласилась она. — Только немного жестка в своих заключениях. — Она встала, подошла к окну и выглянула в залитый солнцем сад, где на розовых кустах уже распустились первые листочки. — Давай будем делать то, что нам по силам. Раз у нас есть опасения в том, что Флоренс Айвори действительно виновна, было бы полезно, чтобы ты составила собственное мнение о ее характере. Если хочешь, нанеси ей еще один визит.

Шарлотта смотрела в стройную и прямую спину Веспасии. Даже кружевное платье с вышивкой не могло скрыть худобы ее плеч, и Шарлотта с болью подумала, как сильно постарела тетушка, какой слабой она стала. Однако с возрастом человек не перестает любить и страдать, сказала она себе, его душа может испытывать те же муки, что и в юности. Поддавшись порыву, она подошла к Веспасии, обняла ее и, отбросив всякие мысли о том, что ее действия можно рассматривать как вольность, крепко прижала к груди — так прижимают сестру или ребенка.

— Я люблю вас, тетя Веспасия, и больше всего на свете мне хочется быть похожей на вас.

Прошло несколько мгновений, прежде чем леди Камминг-Гульд заговорила; ее голос зазвучал неуверенно и хрипло.

— Спасибо, моя дорогая. — Она деликатно шмыгнула носом. — Я уверена, что ты идешь к этому верной дорогой — как в плохом, так и в хорошем. А теперь будь любезна, отпусти меня, мне нужно найти носовой платок — Веспасия нашла его и высморкалась, правда, не так деликатно, как всегда. — Итак! — провозгласила она, пряча платок в рукав. — Я воспользуюсь телефоном, чтобы поговорить с Нобби и убедить ее еще раз навестить леди Мэри Карфакс. Я также попытаюсь возобновить кое-какие политические знакомства с теми, кто может обладать полезными сведениями. Ты же поедешь к Флоренс Айвори. А завтра мы все встретимся тут в два часа и отправимся выражать соболезнования вдове Катберта Шеридана. Не исключено, что именно он был главной жертвой. — Она изо всех сил старалась соблюдать приличия и интонацией не выдать горевшую в ней надежду, но у нее это плохо получалось.

— Хорошо, тетя Веспасия, — послушно произнесла Шарлотта. — Завтра в два.

Предстоящий визит к Флоренс Айвори доставлял ей мало удовольствия. Внутри сидел очень сильный страх, и она опасалась, что либо ей вообще не удастся ничего выяснить, либо ее подозрения только упрочатся и она получит неопровержимые подтверждения тому, что Флоренс не только могла совершить убийства, но и совершила их с помощью Африки Дауэлл, племянницы Зенобии. Она очень надеялась, что не застанет их дома.

Однако ее ждало разочарование. Обе были дома и встретили ее вполне радушно.

— Проходите, мисс Эллисон, — пригласила ее Африка. Она была бледна, под ее глазами залегли тени — следы тревоги или бессонницы. — Я рада, что вы заехали. Мы боялись, как бы недавняя трагедия не отвратила вас от расследования нашего дела. Это просто какой-то кошмар.

Она провела Шарлотту в очаровательную гостиную с цветастыми занавесками. Из окон лился солнечный свет, три голубых гиацинта наполняли помещение таким пьянящим ароматом, что от него едва не пугались мысли.

Флоренс Айвори сидела на бело-зеленой подушке в плетеном кресле и чинила корзинку из рафии.[25] Женщина подняла голову, и Шарлотта обратила внимание на то, что, в отличие от подруги, она не проявляет никаких эмоций.

— Добрый день, мисс Эллисон. Очень любезно с вашей стороны заехать к нам. Могу ли я на основе этого предположить, что вы все еще занимаетесь нашим делом? Или вы приехали, чтобы сообщить, что ваша помощь нам уже не требуется?

Шарлотта была уязвлена: во фразах Флоренс слышался целый набор предположений, которые звучали чрезвычайно оскорбительно.

— Я не сдамся, миссис Айвори, пока дело не будет выиграно или проиграно или пока я не найду доказательств вашей вины, которые сделают дальнейшее расследование невозможным в моральном плане, — сухо ответила она.

Ей показалось, что Флоренс вот-вот рассмеется, однако на ее необычном лице сохранилось строгое выражение, и она жестом указала Шарлотте на кресло напротив.

— Что еще я могу вам рассказать? Я знала Катберта Шеридана понаслышке, но несколько раз встречалась с его женой. По сути, через меня она вступила в движение суфражисток. — Миссис Айвори произнесла это с горечью, ее костлявые пальцы судорожно сжали корзинку.

— Я не ошибусь, если предположу, что мистер Шеридан этого не одобрял? — спросила Шарлотта.

— Не ошибетесь, — подтвердила Флоренс. Она окинула гостью пристальным взглядом, и вдруг Шарлотта увидела, как ее губы сложились в презрительную усмешку. Однако она тут же овладела собой, понимая, что этого от нее требуют правила приличия и что ей не обойтись без помощи. — Эта тема, мисс Эллисон, вызывает бурю эмоций, о которой вы, наверное, и не подозреваете. Я не знаю, какой образ жизни вы ведете, могу только предположить, что вы одна из тех женщин, которые в достаточной мере обеспечены всеми материальными благами, рады платить за содержание покорностью и умением вести дом — или подряжать других, чтобы они делали это за вас, — и считают, что им повезло.

— Вы абсолютно правы: вы действительно не знаете, какой образ жизни я веду, — резко проговорила Шарлотта. — А ваши предположения вызывающи!

Как только эти слова слетели с ее языка, она вспомнила, какие страдания выпали на долю этой женщины, и со стыдом призналась себе, что в ее жизни присутствует именно тот комфорт, в котором ее обвиняет Флоренс. Она не голодает, не замерзает, ее дети при ней, Томас обращается с ней не как с собственностью, каковой она по закону недавно считалась, а как с другом. А еще она сказала себе, что ей предоставлена неограниченная свобода, ради которой многие женщины согласились бы отказаться от богатых нарядов и слуг, и ее охватило чувство глубокой благодарности к мужу.

Флоренс продолжала смотреть на нее, и когда Шарлотта отважилась встретиться с ней взглядом, в ее глазах отражалось смущение.

— Я прошу прощения, — преодолевая себя, сказала она. Хотя Флоренс и сильно раздражала ее, она всем сердцем сочувствовала ей. — Моя грубость была излишней, в некоторых аспектах вы правы. Я действительно не могу понять ваш гнев, потому что я никогда не становилась жертвой той несправедливости, о которой вы говорите. Прошу вас, рассказывайте.

У Флоренс брови поползли на лоб.

— Господи, да о чем? О социальной истории женщин?

— Да, если в этом суть, — ответила Шарлотта. — Те мужчины были убиты из-за этого?

— Не имею ни малейшего представления! Вот если бы их убила я, тогда бы из-за этого!

— Зачем? Ради того, чтобы голосовать за тех, кто будет сидеть в парламенте?

Терпению Флоренс пришел конец. Она резко встала, и плетеная корзинка покатилась по полу. Ее взгляд, устремленный на Шарлотту, был полон пренебрежения.

— Вы считаете себя умной? Способной к учебе? Вы испытываете эмоции, страсть? Вы хоть что-то знаете о людях, о детях? Вы знаете, чего хотите для себя?

— Да, конечно, — без колебаний ответила Шарлотта.

— А вы не кажетесь себе ребенком-переростком?

Шарлотта уже не могла сдерживать гнев и вскочила. Ее щеки пылали.

— Нет, не кажусь! — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Я хорошо разбираюсь в людях, я получила обширные знания по многим дисциплинам, и я способна принимать мудрые и здравые решения. Иногда я совершаю ошибки, но от них никто не застрахован. Возраст не защищает от ошибок, но он придает ошибкам больше значимости и дает человеку власть скрывать их!

Лицо Флоренс не изменилось.

— Согласна. Я точно так же, как и вы, не кажусь себе ребенком и глубоко сожалею о том, что со мной обращались как с ребенком, что за меня принимали решения — сначала отец, потом муж, — словно у меня отсутствовала воля и не было собственных желаний, словно их желания были именно тем, чего хотела я, или отвечали, как они утверждали, моим интересам. — Она обошла кресло, оперлась на спинку. Муслиновое платье натянулось на ее костлявом теле. — Вы хоть понимаете, как сильно изменилось бы законодательство, если бы те, кто творит законы, несли ответственность перед нами, а не только перед мужчинами? Понимаете?

Шарлотта открыла рот, чтобы ответить, но Флоренс не дала ей такой возможности.

— Вы делаете своей матери подарки на Рождество или на день рождения?

— Что? — Флоренс резким, полным нетерпения голосом повторила вопрос. — Да. Но какое отношение, ради всего святого, это имеет к суфражисткам?

— Разве вам не известно, что по закону вы не имеете права делать кому-нибудь подарки, вообще никому, с того момента, как обручились — не обвенчались, а именно обручились, — не получив разрешения у жениха?

— Нет, я…

— А что всего четыре года назад даже ваша одежда и имущество принадлежали вашему мужу? Что все, что вы унаследовали бы, — деньги, украшения вашей матери, — тоже принадлежало бы ему? Если бы вы где-нибудь работали и получали жалованье, это тоже принадлежало бы ему, и он мог бы потребовать, чтобы жалованье выплачивалось ему, так что вы даже не прикоснулись бы к этим деньгам. Думаете, вы могли составить завещание и отписать свое имущество дочери, или сестре, или подруге, или слуге в качестве вознаграждения? Да, могли, но при одобрении вашего мужа! А если бы он возражал, или передумал, или кто-то передумал за него, то не смогли бы! Даже после смерти! Вам это известно? Или вы воображали, что ваши платья, ваши туфли, ваши носовые платки, ваши шпильки — все это ваше? Ничего подобного! Ничего вашего нет. И тело вам не принадлежит! — Ее лицо исказилось при воспоминании о старых ранах, причем настолько глубоких, что их невозможно было вылечить никакими целебными средствами. — Вы не вправе отказать своему мужу, как бы он к вам ни относился, сколько бы любовниц он себе ни завел. Вы даже не можете уйти от него, пока он не даст своего разрешения! А если уйдете, закон вернет вас и осудит любого, кто даст вам пристанище, — даже если это будет ваша мать! Если же муж разрешит вам уйти, ваша собственность останется у него, как и все, что вы заработали, и он не обязан давать вам или вашим детям, если вам позволено забрать их, ни одного пенни, чтобы спасти вас от голода и холода. Нет, не перебивайте меня! — закричала Айвори, когда Шарлотта собралась заговорить. — К черту вашу самоуспокоенность! Вы думаете, у вас есть право влиять на жизнь ваших детей? Даже если это младенец, которого вы кормите грудью? А вот и нет! Они тоже принадлежат ему, и он может распоряжаться ими как пожелает — давать образование или нет, учить их чему-то или не учить, воспитывать в строгости или в любви и ласке. Вы не вправе влиять на то, как он заботится об их здоровье и благополучии. При составлении завещания он вправе лишить вас той собственности, что была у вас до брака. Он может отписать ваши украшения своей любовнице, если ему захочется. Вы знали об этом, мисс Эллисон? Вы думаете, парламент принимал бы такие законы, если бы он отчитывался не только перед мужчинами, но и перед женщинами? А?

Шарлотта опять собралась заговорить, но промолчала, ошеломленная не только этим перечнем несправедливостей, но и гой яростью, от которой сотрясалось тощее тело Флоренс. Она опустилась в кресло и погрузилась в размышления. Ведь миссис Айвори не просто отстраненно перечислила особенности законодательства, она испытала его действие на собственном опыте. Шарлотта поняла бы это, даже если бы Томас не рассказал ей, как у бедной женщины отняли сначала сына, а потом и обожаемую дочь. Она никогда не задумывалась о разводе или раздельном проживании, потому что такого не случалось ни в ее семье, ни в семьях ее знакомых. Конечно, она знала, что существует общепринятое мнение о том, будто у мужчины есть естественные потребности, которые он должен удовлетворять, а у женщин таких потребностей нет, и следовательно, это в порядке вещей, что муж изменяет, а жена должна строго блюсти себя и делать вид, что ни о чем не знает. Измена мужа не служила веским поводом для того, чтобы жена подала на развод, к тому же разведенная женщина как бы исключалась из общества, а работающая — оказывалась на улице, где она могла полагаться только на свои навыки и умения, которые не отличались разносторонностью и были применимы главным образом в домашнем хозяйстве. Никто не брал в услужение разведенную женщину.

— Это, мисс Эллисон, одна из причин, почему я хочу, чтобы женщины получили право голосовать! — Флоренс, бледная, изнуренная собственными эмоциями, вновь пережитой болью и отчаянием от проигранных одно за другим сражений, пристально смотрела на нее.

В той ненависти, что охватывала ее, тонули все остальные чувства — сомнения, жалость и даже инстинкт самосохранения. Шарлотта не знала, убила ли она тех троих на Вестминстерском мосту, но с каждой минутой в ней крепла тошнотворная уверенность, что Флоренс способна на это.

Все три женщины не двигались. Миссис Айвори стояла, вцепившись в спинку своего кресла с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев, а платье на плечах натянулось так, что стали видны нитки в швах. В саду какая-то птичка перепрыгнула с ветки дерева на подоконник.

Первой шевельнулась Африка Дауэлл, все это время стоявшая у двери. Она сделала движение, как будто хотела подойти к Флоренс и прикоснуться к ней, однако не решилась на это и повернулась к Шарлотте. В ее глазах отражался и страх, и вызов.

— Все, что говорит Флоренс, относится ко многим людям, их гораздо больше, чем вы думаете. Миссис Шеридан недавно вступила в группу суфражисток, а таких групп немало по всей стране. Нас поддерживают знаменитости. Джон Стюарт Милл еще много лет назад написал работу… — Она замолчала, с болью осознавая, что все сказанное ею уже не сотрет воспоминание о той дикой ярости, которая вполне могла подвигнуть Флоренс Айвори на убийства и, возможно, подвигла.

Шарлотта устремила взгляд на ковер.

— Вы говорите, что многие женщины испытывают то же самое, — начала она, тщательно подбирая слова.

— Да, многие, — подтвердила Африка, хотя в ее голосе не слышалось убежденности.

Шарлотта подняла глаза.

— А почему не все? Почему кто-то из женщин против изменения законодательства, а кто-то к этому равнодушен?

Флоренс ответила без промедления:

— Потому что так проще! Нас с пеленок учат ничего не замечать, быть покорными и полностью зависеть от тех, кто будет нас обеспечивать! Мы говорим мужчинам, что мы слабы телом и умом и поэтому нас надо оберегать от всего непристойного или спорного, что за нами надо ухаживать, что нас нельзя ни в чем винить, потому что мы ни за что не отвечаем! И они относятся к нам именно так. Они делают для нас столько же, сколько мать — для еще не умеющего ходить ребенка: носят нас на руках. А ведь ребенок не научится ходить до тех пор, пока мать не выпустит его из рук! Я не желаю, чтобы меня всю жизнь носили на руках! — Она с такой силой ударила себя кулаком в грудь, что, наверное, как решила Шарлотта, поставила себе синяк. — Я хочу сама решать, куда идти, я не желаю, чтобы меня несли — ни туда, куда мне надо, ни туда, где, как считает кто-то, мне будет лучше. Женщинам долго вдалбливали, что они не умеют ходить, и они в конечном итоге поверили в это; теперь у них не хватает смелости даже попробовать сделать шаг. Некоторые из них слишком ленивы, им проще, чтобы их носили.

Все это было правдой лишь отчасти. Шарлотта знала и другие причины: любовь, благодарность, угрызения совести, потребность в нежности, отказ от ссор или соперничества, глубокая радость от возможности добиться уважения от мужчины и пробудить в нем лучшие качества. Наверное, самой главной причиной была потребность дарить любовь, оберегать юных и слабых, поддерживать мужчину, который по определению должен быть сильнее, но который на поверку оказывается даже слабее и ранимее. Общество ожидает от него многого и отказывает ему в нерешительности, слезах, неудаче. Шарлотта вспомнила Питта, Джорджа, Доминика и даже своего отца, а также других мужчин, которым пришлось пройти через суровое очищение расследованием, слой за слоем содравшее с них любое притворство. Их тщательно скрываемые сущности оказались такими же хрупкими, полными ужаса и неуверенности, сомнений в собственных силах, тщеславия и иллюзий, как у женщин. Отличие было только во внешней оболочке и присущем им ореоле власти.

Она знала, что нет смысла рассказывать об этом Флоренс Айвори. Ее раны слишком глубоки, она твердо уверена в том, что ее дело правое. Шарлотта на мгновение представила, что бы она почувствовала, если бы у нее отняли детей, и поняла, что в такой ситуации она напрочь забыла бы о здравомыслии.

Однако сейчас можно было рассчитывать только на здравый смысл. Посмотрев на Флоренс со спокойствием, которого не было в ее душе, она спросила:

— Где вы были, когда убили мистера Шеридана?

Миссис Айвори аж вздрогнула от изумления. Затем она улыбнулась, правда, невесело, и выражение на ее необычном лице сменилось так же быстро, как рисунок волн на море.

— Я была здесь, одна, — тихо ответила она. — Африка пошла к своей подруге, которая после первых родов чувствует себя неважно. Но с какой стати мне убивать мистера Шеридана? Он мне ничего не сделал — во всяком случае, не больше, чем любой другой мужчина, которые отказывают мне в праве быть полноценной личностью, а не придатком мужчины. Вы знаете, что у вас по закону нет права заключить договор? И что если вас ограбят, то будет нарушено право вашего мужа, а не ваше? Хотя кошелек-то ваш! — Она хрипло рассмеялась. — И преследовать судебным порядком вас нельзя! И вы не несете ответственности по своим долгам. А вот если вы совершите преступление, тогда это будет ваша вина — вашего мужа не вздернут на виселице вместо вас! Но я не убивала мистера Шеридана, и сэра Локвуда Гамильтона тоже, и мистера Этериджа. Хотя сомневаюсь, что вам, мисс Эллисон, удастся это доказать. Вы только теряете время, с вашими благими намерениями.

— Возможно. — Шарлотта встала. Взгляд ее был холоден. — Но это мне решать, терять его или нет.

— Сомневаюсь, — покачала головой Флоренс. — Вскоре вы уясните, что решать либо вашему отцу, либо мужу, если таковой у вас имеется. — Она подняла с пола корзинку с таким видом, будто Шарлотты уже не было в комнате.

Африка, бледная как полотно, проводила ее до двери. Она пыталась что-то сказать, но понимала, что никакими словами делу не поможешь, поэтому молчала, однако скованность движений и напряжение выдавали ее страх. Она любила Флоренс и всем сердцем жалела ее, страдания подруги вызывали у нее праведный гнев, и она страшно боялась, что мучения от разлуки с ребенком побуждают ту ночью тайком выходить из дома с бритвой в руке и убивать, убивать, убивать…

Та же холодящая душу мысль не покидала и Шарлотту, то же самое ей подсказывал внутренний голос, и она не могла делать вид, будто не слышит его. Она посмотрела на девушку с внешностью героинь творений прерафаэлитов, сильную, молодую и напуганную, полную решимости сражаться в битве, в которой та заранее обречена на поражение, взяла ее ледяные руки в свои и крепко пожала. Говорить было не о чем.

В следующее мгновение Шарлотта быстро зашагала по улице туда, где можно было сесть на омнибус и отправиться в долгий путь домой.

Шарлотта вернулась домой с ощущением полнейшей неудачи. Визит к Партенопе Шеридан ничего не дал. Она вела себя так, как и предполагала Шарлотта: еще не оправилась от глубокого шока, тяжело переживала утрату и мучилась от чувства вины из-за того, что близкий человек ушел, а она так и не успела сказать ему о своей любви, залечить давние раны и попросить прощения за недопонимание, за раздражение по поводу всяких мелочей и за недовольство без всякого повода.

Шарлотта даже не смогла определить, скрывается ли за этими эмоциями что-то еще — ревность, алчность, раскаяние в измене. До Шарлотты не доходили никакие слухи о том, что у Партенопы есть любовник, а во время визита она не увидела ничего, что подтолкнуло бы ее к верному направлению расследования. И даже не смогла сформулировать вопросы, которые следовало бы задать вдове.

В тот день единственным успехом было то, что Зенобия убедилась в невиновности Хелен Карфакс, пусть и косвенным образом. Джеймс Карфакс оставался в числе подозреваемых, хотя мисс Ганн не верила в то, что у него хватило бы духу самолично совершить преступления — или влияния и умения, чтобы найти кого-то, кто оказал бы ему такую услугу. И Шарлотта, и Веспасия были склонны согласиться с нею.

Шарлотта поделилась с ними своим впечатлением о Флоренс Айвори, рассказала, как в ней вспыхнула жалость к этой несчастной женщине, пострадавшей от вопиющей несправедливости, как ей нечего было возразить на ее гневные обвинения. Она, хоть и с неохотой, вынуждена была признать, что не отказывается от мысли о виновности Флоренс, и добавила, что им надо быть готовыми к тому, что это окажется правдой, так как ничего, что могло бы опровергнуть это подозрение, ей найти не удалось.

Ей в голову приходили разные идеи — страшные, наводящие ужас. Она вполне допускала, что холодная ненависть способна подвигнуть человека не только на то, чтобы замыслить смерть знакомого или близкого, но и развратить душу другого человека, подтолкнуть его к убийству и взвалить на него все тяготы, связанные с расследованием и угрызениями совести. Возможно ли, чтобы все мотивы были личными, но изолированными друг от друга и чтобы единственной связью между ними служило тайное стремление удовлетворить чьи-то потребности? Мысль была чудовищной, но и сами убийства были чудовищными, и между ними отсутствовала какая-то связь, за исключением одного: все убитые были депутатами парламента — правда, в числе еще шестисот таких же депутатов, — и все ходили домой пешком через Вестминстерский мост.

Неужели Флоренс Айвори настолько сильно повредилась в рассудке, что пошла на убийство и продолжала убивать после того, как разделалась с Этериджем? Неужели ее мало заботила собственная жизнь? Шарлотта пыталась найти ответ, но тщетно.

Она раздала указания Грейси и миссис Фелпс, которая приходила дважды в неделю и выполняла тяжелую работу, а сама занялась глажкой. Водя тяжелым утюгом по льняной простыне, а потом ожидая, когда он нагреется на плите, Шарлотта перебирала в памяти все, что удалось выяснить тете Веспасии и Зенобии Ганн и что рассказал ей Питт, однако ни к какому конкретному выводу не приходила. В голове у нее царила полнейшая неразбериха, надежда то вспыхивала, то угасала. Если не Флоренс, то кто?

Связана ли давняя и глубокая неприязнь Барклая Гамильтона к своей мачехе со смертью его отца? Что ему известно? Подозревает ли он кого-то? Мысль о причастности Барклая не доставляла ей удовольствия, потому что ей нравились оба — и мачеха, и пасынок; только она не могла уяснить, как их взаимная антипатия могла вдохновить кого-то на убийство. И что за мотивы двигали убийцей — политические или деловые? Томас тоже не мог дать ответы на эти вопросы.

Джеймс или Хелен Карфакс? Нобби Ганн считает, что не они, и ее суждение кажется обоснованным. Если их расследование к чему-то приведет — что с каждым часом выглядит все более сомнительным и вызывает у Шарлотты все большую неуверенность в своих силах, — тогда будет ясно, что их оценка характеров, понимание женской натуры, хорошее знание общества, то есть все то, что не смогла заполучить полиция, было правильным. Они создали для себя возможность понаблюдать за подозреваемыми в естественной обстановке и завоевать их доверие. Если они сведут на нет свои преимущества перед полицией, тогда у них уже ничего не останется.

А Катберт Шеридан? Ведь они ничего не знают о нем, кроме того, что у него, по всей видимости, абсолютно обычная семья, у которой не было повода желать ему смерти. Его вдова принадлежит к тем женщинам, которые открыли для себя новые устремления и впервые в жизни обнаружили независимые суждения. Возможно, они ссорились, но никто не стал бы нанимать головореза, чтобы прикончить мужа за то, что он не одобряет вновь обретенные политические взгляды жены, даже если он прямо возражает против ее деятельности. А свидетельств того, что Катберт Шеридан возражал, вроде бы нет, не так ли?

Томас пытается побольше разузнать о политической, деловой и частной жизни Катберта Шеридана. Но что объединяет его с двумя другими убитыми? У Шарлотты не было никаких предположений на этот счет.

Ее размышления прервало появление почтальона, который принес счета от мясника и угольщика и длинное письмо от Эмили. Счета были на чуть меньшую сумму, чем ожидала Шарлотта, и это обрадовало ее. Цена за фунт баранины оказалась на три полупенсовика ниже, чем та, которую она закладывала в домашний бюджет.

Она положила счета на кухонный стол и распечатала письмо сестры:

Шарлотта довольно долго стояла с письмом в руке, не замечая, что улыбается. Ее душу захлестнула мощная волна тепла. Она бы с радостью взглянула на Флоренцию, на яркие краски этого города и замечательные виды, на прочие достопримечательности, в частности на святого Георгия. Но Эмили права: счастье — это вопрос выбора, и она, Шарлотта, может выбрать либо зависть сестре, которая видит всю эту роскошь и наслаждается романтикой, либо радость от такого редкого в обществе и потому очень ценного явления, как дружба с мужем, от его мягкости, терпимости к ее авантюрам, от его желания разделять с ней свои взгляды и эмоции. Шарлотта вдруг не без некоторого удивления осознала, что с момента знакомства с Томасом никогда не чувствовала себя одинокой, и ее охватила благодарность к мужу. Разве с этим может сравниться возможность путешествовать по разным городам и странам?

Весь день Шарлотта работала по дому. Убирая, наводя порядок, раскладывая всякие мелочи и натирая различные поверхности, она продолжала говорить с самой собой. Отправила Грейси за цветами, а также за свежим мясом, из которого собиралась приготовить мужу его любимый пудинг из фарша и почек с хрустящей и легкой, как перышко, корочкой. К тому моменту, когда он пришел домой, Шарлотта уже застелила скатертью стол в гостиной, выкупала детей и переодела их в ночные сорочки. Она разрешила им поприветствовать отца, а после того, как он обнял их и поцеловал, отправила в кровать, потом сама крепко обняла мужа за шею и ничего не сказала, счастливая тем, что он у нее есть.

Томас увидел парадно накрытый стол и цветы, золотистый пудинг и свежие овощи, уловил восхитительный аромат, витавший над блюдом, и все неправильно понял. Все это навело его на мысли о кабинете Мики Драммонда и о повышении, о письмах Эмили, которые он не читал, и обо всех обновках, которые станут доступными Шарлотте после увеличения, пусть и ненамного, его жалованья.

Чем больше он думал о канцелярской работе, тем сильнее ненавидел эту идею, но глядя на улыбающуюся Шарлотту, на уютное убранство дома — цветы, вручную раскрашенные абажуры для ламп, постельное белье с вышивкой, корзинку для шитья, доверху наполненную требующими ремонта детскими вещами, — Томас чувствовал, что это малая цена за ее счастье. Он согласится на повышение и приложит все силы к тому, чтобы жена не догадалась, чего это ему стоило. Улыбнувшись ей в ответ, он начал рассказывать о событиях дня и о том малом, что удалось узнать о Катберте Шеридане и его семье.

Питт вышел из церкви и под дождем направился к набережной Альберта. Преодолев половину моста Ламбет, он поймал кэб, который и довез его до полицейского участка на Боу-стрит. Поездка дала ему время на размышления перед новой встречей с Микой Драммондом. То, что сказал Гарнет Ройс, внушало ужас, однако отмахиваться от этого было нельзя. Вполне возможно, что какой-то заговор действительно существует, что какой-то человек использует сумасшедшего для достижения своей цели, привозит его на мост, направляет на жертву, а потом увозит. Они уже давным-давно опросили всех извозчиков с лицензией в Лондоне — и ничего не выяснили. В начале расследования они допускали, что кто-то один солгал, за взятку или из страха, но после третьего убийства отмели такую возможность.

Все попытки найти разумный мотив для трех убийств потерпели крах. Ни борьба за деньги или власть, ни месть, ни любовь, ни ненависть — ничто не связывало эти три жертвы, и они с Драммондом, как ни ломали головы, так и не придумали, что еще могло бы их объединять. Даже у Шарлотты, обычно такой проницательной, не было никаких идей, кроме того, что сильная ненависть могла подвигнуть Флоренс Айвори на убийство, и что у нее хватило бы духу совершить его. Однако сразу возникал вопрос: какой у нее был мотив убивать Шеридана? Если только не по этой причине — отсутствие мотива — и ради подтверждения собственной невиновности? Могла ли она убить Гамильтона по ошибке, приняв за Этериджа, а потом убить Шеридана только потому, что это убийство было бессмысленным и снимало с нее все подозрения? Для этого надо не только испытывать жгучую ненависть, но и обладать ужасающим хладнокровием. Томасу не хотелось так думать о ней. В глубине души он понимал женщину, у которой отобрали смысл ее жизни — ребенка.

Им ничего не остается, как вернуться к рутинной, прозаичной полицейской работе: все перепроверять, искать несоответствия и людей, которые что-то видели или вдруг что-то вспомнили.

Драммонд уже был в своем кабинете, когда Питт приехал в участок. Он поднялся наверх и постучал.

— Входите, — сказал в ответ шеф.

Он стоял у камина, грелся и сушил промокшую одежду. Его ботинки потемнели от воды, а от брюк поднимался пар. Слегка сдвинувшись в сторону, Драммонд освободил местечко для Питта, чтобы тот тоже насладился теплом. Кто-то другой назвал бы его поступок незначительным, но Томаса его великодушие тронуло гораздо сильнее, чем похвала или сочувствие.

— Ну? — спросил Драммонд.

— Возвращаемся к началу, — ответил Питт. — Снова опрашиваем свидетелей, констеблей, оказавшихся ближе всех к мосту, извозчиков, всех, кто переходил реку или проходил по набережной за час или через час после преступления. Я поговорю со всеми депутатами в палате и расспрошу их о трех вечерах. Мы допросим всех уличных торговцев.

Шеф посмотрел на него с надеждой, правда, слабой.

— Вы думаете, нам все же удастся что-то обнаружить?

— Не знаю. — Томас не хотел вселять в него необоснованный оптимизм. — Но это лучшее из того, что мы можем сделать.

— Вам понадобится еще как минимум шесть констеблей — больше дать не могу. Когда им приступать?

— Пусть они опросят извозчиков, дозорных констеблей и свидетелей, а потом помогут мне с депутатами. Я начну сегодня же, а вечером займусь торговцами.

— С депутатами повидаюсь я. — Драммонд с неохотой отошел от камина и снял с крючка мокрое пальто. — С чего начнем?

Утомительная и монотонная работа, на которую ушла вторая половина дня, ничего не дала. На следующий день Томас начал все сначала, с одной только разницей: Шарлотта рассказала ему грустную историю о том, что чувством, которое объединяло Барклая Гамильтона и жену его отца, была отнюдь не ревность или ненависть, как они считали, а глубокая и безнадежная любовь. Эта новость не обрадовала инспектора, он лишь ощутил глубокую жалость к людям, которых долгие годы разделяло уважение к чести.

Питт вдруг со всей отчетливостью осознал, как ему в жизни повезло, и его душа наполнилась непередаваемым ликованием, которое захлестнуло его и едва не вырвалось наружу.

Томас нашел возле моста цветочницу, широкобедрую женщину с обветренным лицом. Определить ее возраст оказалось нелегко: на вид ей можно было дать и пятьдесят, и тогда любой назвал бы ее крепкой и пышущей здоровьем, и тридцать, но тогда стало бы ясно, что жизнь сильно побила ее. Она держала лоток со свежими фиалками — голубыми, фиолетовыми и белыми — и вскинула на Питта полный надежды взгляд, когда увидела, что он направляется к ней. Однако когда торговка узнала в нем полицейского, который допрашивал ее, огонек в ее глазах потух.

— Мне неча рассказывать, — заговорила она прежде, чем Питт обратился к ней. — Я продаю цветики, собираю букетики, как их милости пожелают, иногда перекинусь парой словечек с жельтменами, и все. Я ничё не видала, када кокнули тех господ, бедолажки, усё было как всегда. Никакие кэбы не останавливались, и девиц близь не было, тока те, о коих я уж грила. А есчо Фредди, торгует горячими пирогами, да Берт, он продает сэндвичи.

Питт порылся в кармане, достал несколько пенсов и протянул ей.

— Голубые фиалки, пожалуйста… нет, секундочку, сколько стоят вот эти белые?

— Они особливые, потому шо пахнут слаще. Белые цветики завсегда пахнут сильнее. Верно, берут запахом, ежли не вывши цветом?

— Тогда дай мне понемногу каждого цвета.

— Бери, милок, но мне все равно неча сказать. Ничем я тебе не помогу. Хоть и рада бы!

— Но ты помнишь, как продавала цветы сэру Локвуду Гамильтону?

— А то ж, как забыть! Он у мене постоянно покупал цветики. Разлюбезный был господин, бедолажечка. Никада не торговалси, как вот некоторые. Есть господа, они ворочают деньжищами, а торгуются из-за фартинга.

Цветочница тяжело вздохнула. Томас прекрасно представлял, что у нее за жизнь, и знал, что четверть пенса имеет для нее огромное значение, потому что на нее можно купить кусок хлеба. При этом она не испытывала никакой ненависти к мужчинам, для которых образ жизни предполагал обед в девять перемен и которые торговались с ней из-за столь мелкой для них суммы; она просто горько сокрушалась из-за того, что судьба распорядилась так, а не иначе.

— Ты помнишь ту ночь? Тогда депутаты засиделись допоздна.

— Хосспади, да они постоянно сидят там допоздна, — дернув плечом, сказала она. — И чё они там делают? Грызутся, сочиняют новые законы для нас — или распивают бутылек портвейну?

— В ту ночь погода стояла хорошая, как раз для неторопливой прогулки домой. Вспомни-ка все еще раз. Пожалуйста. Ты тогда ужинала? Что ты ела? Купила себе ужин у кого-то из разносчиков?

— А точно! — вдруг радостно воскликнула торговка. — Я поснедала маринованного угорька с хлебцем, купила его в ларьке у Жако на набережной.

— А потом что? В котором часу это было?

— Не знаю, милок.

— Знаешь. Ты наверняка слышала Биг-Бен! Ждала, когда будут расходиться депутаты после позднего заседания…

Она нахмурилась, вспоминая.

— Я слыхала десять ударов, но это было до того, как я спустилась к Жако.

— А одиннадцать ударов ты слышала? Где ты была, когда Биг-Бен пробил одиннадцать?

Прежде чем торговка успела ответить, к ней подошел прохожий и купил букетик фиолетовых фиалок.

— Я трепалась с Жако. Он сказал, шо из-за теплой погоды у него путево идет торговлишка, потому шо на улицах много людёв, шо вот, мол, было бы здорово, если бы так было завсегда. А я сказала, что точно здорово, потому шо сходила за еще одной порцией цветиков, а они быстро вянут.

— И потом ты вернулась сюда, и это было до того, как депутаты стали расходиться, — подсказал Томас.

— Не, — задумчиво помотала она головой. — Ничё я сюды не вернулася! Мине надоело ждать их, и я пошла на Стрэнд и к театрам. И там распродала все свои цветики.

— Такого не могло быть, — возразил Питт. — Возможно, ты пошла туда в другую ночь. Ты же продала цветы сэру Локвуду Гамильтону. Примулы. У него в петлице были свежие цветы, когда его нашли убитым, а когда он за несколько минут до этого уходил из парламента, цветов у него не было.

— Примулы? У мене нетуть примулов. Фиалки — да, в это время года я ими торгую. Потом будут другие цветики, а чичас токмо фиалки.

— Точно не было примул? — осторожно уточнил инспектор, чувствуя, как в его сознании зарождается странная и пугающая идея.

— Боже ж ты мой! Да я торгую цветиками усю жисть, с шести годков! Ты думаешь, я не различу примулы и фиалки? Да за кого ты мине понимаешь?

— Тогда кто продал примулы сэру Локвуду Гамильтону?

— Тот, хто занял мое место? — недовольно предположила цветочница, но в следующее мгновение ее лицо прояснилось. — Вообще-то это не мое место, ведь ушла же я на Стрэнд… — Она пожала плечами. — Извини, милок.

— Как я понимаю, ты не продавала примулы ни мистеру Этериджу, ни мистеру Шеридану?

— Я же ж сказала те, никада не торговала примулами!

Питт достал из кармана шестипенсовик, отдал его цветочнице и взял с подноса еще два букетика.

— Тогда кто же, вот в чем вопрос?

— Хосспади! — испуганно воскликнула она, с нарастающим ужасом осознавая, что ее предположение может быть правдой. — Да Вестминстерский головорез! Он их и продал! Боже, у мене кровь стынет у жилах! Ужасть-то какая!

— Спасибо! — Питт быстро пошел прочь, потом побежал. Увидев кэб, он замахал руками, привлекая к себе внимание извозчика.

Питт вернулся домой в великолепном настроении, которое лишь слегка омрачалось одним маленьким вопросом, который донимал его, как комар, жужжащий над ухом. Дело закрыто. Нет никаких сомнений в том, что Элси Дрейпер — маньяк-убийца. Она убила троих человек на Вестминстерском мосту и пыталась убить четвертого. Ей помешали лишь выдержка Ройса, который отважился выступить в качестве живца, да действия полиции, которая всячески подстраховывала и оберегала его. Окажись на месте Ройса кто-то другой, ему не миновать гибели.

Томас решил взять отгулы и провести эти дни с Шарлоттой и детьми. Возможно, ему даже удастся выбраться в сад. Они поработают все вместе: он будет копать, Джемайма — выпалывать сорняки, Дэниел — собирать мусор, а Шарлотта — всем руководить. Она единственная, кто знает, как все должно быть в саду. Питт поймал себя на том, что улыбается, представляя их совместный труд; ему даже показалось, что он ощутил пальцами влажную землю, солнышко, пригревающее спину, услышал смех своей семьи.

Но сначала Шарлотта должна поехать к тетушке Веспасии и сообщить ей, что Флоренс Айвори и Африка Дауэлл вне подозрений.

Это будет одним из редких приятных событий за все расследование: увидеть, как страх и гнев исчезают, узнать, что эти две женщины возвращаются к обычной жизни, что их раны начинают затягиваться, — правда, это произойдет только в том случае, если Флоренс Айвори сможет преодолеть свою ярость.

Томас прошел по коридору на кухню, где Шарлотта с закатанными рукавами месила тесто, а Грейд на четвереньках мыла пол. В воздухе витал аромат свежеиспеченного хлеба. Дэниел играл в саду, и Питт через открытое окно слышал его восторженные вопли.

Он обнял Шарлотту и, не обращая внимания на Грейси, поцеловал жену в щеку, в затылок, в шею.

— Мы раскрыли дело! — сказал он спустя несколько минут. — Вчера ночью мы схватили убийцу — в момент преступления. Гарнет Ройс выступил в качестве приманки. Эта безумная набросилась на него с бритвой, и я спрыгнул с кэба, чтобы помешать ей, но Ройс выстрелил в нее — видимо, хотел спасти меня.

Похолодев от страха, Шарлотта напряглась и попыталась отстраниться.

— Все в порядке, — поспешил успокоить ее Томас. — Она все равно не добралась бы до меня. Я уже ударил ее дубинкой, да и остальные были рядом. Но Ройс, видимо, испугался за меня. Как бы то ни было, она совершенно не в себе, бедняга, так что такая смерть лучше, чем суд и виселица. Все закончилось. И я теперь старший инспектор.

На этот раз Шарлотта все же отстранилась. Она внимательно посмотрела на него, в ее расширившихся глазах застыл вопрос.

— Я горжусь тобой, Томас, ты в полной мере заслужил это, — сказала она. — Но хочешь ли ты этого?

— Хочу? — Он же так тщательно скрывал свое нежелание идти на новую должность, свое отвращение к кабинетной работе.

— Тебе оказали честь и предложили повышение, но ты все еще можешь отказаться, — ласково проговорила Шарлотта. — Ты не обязан соглашаться на новую должность, если она предполагает руководство другими людьми из кабинета. — Она прямо смотрела на него, и он не слышал в ее голосе ни намека на колебания, ни малейшего сожаления. — Мы не нуждаемся в деньгах. Ты мог бы оставаться на своей прежней должности, заниматься тем, что у тебя так хорошо получается. Если бы в этом расследовании ты только руководил, а не сам разговаривал с людьми, удалось бы вам раскрыть дело?

Питт подумал о Мейзи Уиллис и о фиалках, о долгих часах на козлах кэба, о том мгновении, когда он понял, что у депутата, хотевшего нанять его кэб, в петлице были свежие примулы.

— Не знаю, — честно ответил он. — Может быть.

— А может, и нет! Томас, — с улыбкой сказала Шарлотта, — я хочу, чтобы ты занимался тем, что тебе нравится и что у тебя получается лучше всего. Все остальное станет слишком высокой платой за крохотную прибавку, в которой мы не нуждаемся. Нам хватает на жизнь, и этого достаточно. Что мы будем делать с лишними деньгами? Что может быть ценнее, чем возможность заниматься любимым делом?

— Я уже дал согласие, — медленно произнес он.

— Тогда вернись и скажи, что ты передумал. Пожалуйста, Томас.

Питт не стал спорить, он просто крепко прижал ее к себе и замер, а внутри у него все ликовало; он чувствовал себя так, будто за спиной выросли крылья.

Грейд взяла ведро и, что-то напевая себе под нос, вышла через заднюю дверь, чтобы вылить грязную воду.

— Ну, рассказывай, — попросила Шарлотта. — Как ты ее поймал и кто она? Зачем она это делала? Почему именно депутатов? Ты уже сообщил Флоренс Айвори? А тете Веспасии?

— Я никому ничего не говорил. Решил, что тебе захочется сделать это самой.

— О да, с радостью. Жаль, что у нас нет телефона! Давай доедем до нее на омнибусе и расскажем ей? А может, ты сначала выпьешь чашку чаю? Или ты голоден? Как насчет обеда?

— Да, да, нет и слишком рано, — ответил Питт.

— Что?

— Да — мы поедем к тете Веспасии, да — я бы выпил чашку чаю, нет — я не голоден и сейчас слишком рано для обеда. И у тебя убегает тесто.

— Ой! Тогда поставь чайник. Я закончу с тестом, а ты расскажешь мне, кто она такая, и как ты ее поймал, и зачем она убивала. — Шарлотта подошла к раковине, вымыла руки и, насыпав муки на доску, принялась месить тесто.

Томас наполнил чайник водой, поставил его на плиту, согласно распоряжению жены, и стал рассказывать, как Ройс выдвинул свою идею и как они ее осуществили. Естественно, Шарлотта уже знала о неудачах, когда в роли живца выступал Мика Драммонд.

— Значит, она не действовала вслепую, — задумчиво проговорила она, когда Питт закончил. — То есть ее целью не были депутаты парламента вообще. Она знала Ройса — ты сказал, что она назвала его по имени.

Томас вспомнил, какая ненависть прозвучала в голосе женщины, какой торжествующий возглас она издала, когда узнала Ройса и убедилась, что это именно он. «Наконец-то ты мне попался!» — воскликнула она и, не обращая внимания на кэб, а потом и на Питта, спрыгнувшего с козел, замахнулась бритвой, чтобы нанести удар. Она была безумна, одержима жаждой разрушать — и в то же время в ее ненависти было очень много человеческого.

— Ты думаешь, ей нужен был Ройс, и каждый раз она просто принимала за него кого-то другого? Они все живут на южном берегу, все ходят домой пешком, они все депутаты парламента, и у всех светлые или седые волосы.

— Они все на разных этапах своей карьеры занимали должность парламентского секретаря при министре внутренних дел. Кроме, возможно, Ройса — насчет него я не знаю, — ответил Питт. — Интересно, чем он занимался семнадцать лет назад?

Шарлотта разделила тесто на три порции, разложила их в оловянные миски и оставила подходить.

— Значит, ты действительно так думаешь! А почему? Почему она так сильно ненавидела Ройса? Потому что он запрятал ее в Бедлам?

— Возможно.

Искорка неудовлетворенности разгоралась все сильнее. Ведь она напала именно на Гарнета Ройса, а не на Джаспера, врача. Почему? Потому что он старший и более сильный из двух братьев, тот, в чьем доме она служила? Но что послужило причиной, что меланхолия, вызванная смертью хозяйки, переросла в манию убийства, последствия которой он своими глазами видел на Вестминстерском мосту?

Томас допил чай и встал.

— Езжай к тете Веспасии. А я вернусь в участок и еще раз поговорю с Драммондом.

— Об Элси Дрейпер?

— Да… да, наверное.

По дороге на Боу-стрит Питт увидел разносчиков газет с афишами, сообщавшими об экстренном выпуске. Заголовки гласили: «Вестминстерский головорез пойман!», «Парламент снова в безопасности!», «Маньяк-убийца застрелен на Вестминстерском мосту!».

Он купил одну из газет, прежде чем войти в участок. Под напечатанным черным жирным шрифтом заголовком была помещена статья о том, что угроза анархии отступила, и закон снова восторжествовал благодаря профессиональному мастерству и трудолюбию лондонской полиции, а также смелости одного пожелавшего остаться неназванным депутата парламента. Столица радуется возвращению порядка и безопасности на улицы города.

Такое скорое возвращение Питта, тем более в солнечный весенний день, изумило Мику Драммонда до глубины души.

— В чем дело, Питт? — с тревогой спросил он.

Томас закрыл за собой дверь.

— Первым делом, сэр, — начал он, — хочу поблагодарить вас за повышение, но я предпочел бы остаться в своем нынешнем ранге, который позволяет мне самолично проводить расследования, а не наблюдать за тем, как его проводят другие. Думаю, именно в этом мое призвание и именно этим мне хотелось бы заниматься.

Драммонд улыбнулся, одновременно и грустно, и с облегчением.

— Я не удивлен, — искренне проговорил он. — И не сожалею. Из вас получился бы отличный старший офицер, но мы лишились бы очень многого, уйди вы с «земли». Опосредованное суждение не всегда верно. Я восхищаюсь вашим выбором: непросто отказаться от денег и от более высокого статуса.

Питт обнаружил, что краснеет. Восхищение человека, которого он любил и уважал, было очень ценно для него. И он жалел, что не может просто поблагодарить Драммонда и уйти, а должен обсудить дело Элси Дрейпер, потому что его донимает вопрос, который требует ответа. Он ощущал некую незавершенность, как будто он был голоден и не насытился.

— Спасибо, сэр, — сказал он и, собравшись с духом, произнес: — Сэр, я хотел бы побольше разузнать об Элси Дрейпер, о той сумасшедшей. Прежде чем напасть на Ройса, она назвала его по имени. Он оказался ее жертвой не случайно, она ненавидела его — именно его. Я хотел бы выяснить почему.

Драммонд замер, уперев взгляд в чернильный прибор из темного валлийского сланца.

— Я бы тоже хотел, — наконец произнес он. — Я все спрашивал себя, а не за Ройсом ли она охотилась все это время и по ошибке убила тех троих. Я так и не смог найти ничего, что связывало бы их, кроме того, что все трое жили на южном берегу реки недалеко от Вестминстерского моста, ходили домой пешком и были внешне похожи. Их не объединяли какие-то определенные политические убеждения; к тому же женщину, которая последние семнадцать лет провела в Бедламе, вряд ли интересовала политика. И я решил выяснить, чем Ройс занимался семнадцать лет назад.

— И?

Драммонд слабо усмехнулся.

— Он был парламентским секретарем при министре внутренних дел.

Их взгляды встретились.

— Значит, они все занимали этот пост! — воскликнул Питт. — Возможно, поэтому они и погибли. Дрейпер искала Ройса и продолжала считать, что он занимает ту же должность, что и семнадцать лет назад, когда она служила в его доме. Наверное, она порасспрашивала людей и нашла еще троих, кто живет на южном берегу и кто занимал этот пост! Но почему она так долго и так люто его ненавидела?

— Потому что он запихнул ее в Бедлам.

— С меланхолией? Возможно. Может, мне съездить в Бедлам и поговорить с ними, выяснить, что им о ней известно?

— Да, Питт, поезжайте. Потом расскажете, что удалось узнать.

Королевская больница Марии Вифлеемской представляла собой огромное старое здание, стоявшее на Ламбет-роуд, на южном берегу реки, в квартале от того места, где Вестминстер-Бридж-роуд, поднимаясь на холм, поворачивала влево от Ламбет-Пэлэс-Гарденз, официальной резиденции архиепископа Кентерберийского, примаса всей Англии. Бедлам, как прозвали больницу в народе, был совершенно другим миром, замкнутым, таким же далеким от свежести и легкости, как кошмар — от крепкого и мирного сна нормального человека.

В Бедламе жили безумие и отчаяние. В течение веков эта больница — в каких бы стенах она ни находилась, в этих или других, — была последним прибежищем для тех, чье сознание переместилось в сферы, недоступные разуму здорового человека. Раньше таких людей заковывали в кандалы и денно и нощно пытали, чтобы изгнать из них дьявола. Многие приходили понаблюдать за этим процессом, для них это было таким же развлечением, как для последующих поколений — карнавал, или зверинец, или казнь через повешение.

Сейчас в лечении использовались более передовые методы. Большая часть приспособлений для ограничения свободы исчезла, а оставшиеся применяли только к самым буйным, однако остались муки для разума, и ужас, и мании, и физические страдания, и бесконечное заключение без проблеска надежды.

Питт бывал в Ньюгейте и Колдбат-Филдз[27] и, пройдя в вестибюль больницы, обнаружил, что в Бедламе, хотя здесь всем заправляет директор в халате и работают медики различных специальностей, стены пахнут так же, как и в тюрьмах, что в воздухе витает такое же зловоние. Его удостоверение подверглось тщательной проверке, прежде чем на него соизволили обратить внимание.

— Элси Дрейпер? — холодно осведомился директор. — Мне придется свериться со своими записями. А что вы хотели бы узнать? Уверяю вас, когда мы выписали ее, она была абсолютно спокойна; в течение длительного периода, как минимум девяти-десяти лет, у нее отмечалось только хорошее поведение. Она никогда не была замечена в какой-либо склонности к насилию. — Он ощетинился, готовясь к битве. — Мы, знаете ли, не можем держать людей у себя до бесконечности, особенно когда в этом нет надобности. Наши возможности не безграничны!

— С какими жалобами она поступила?

— Жалобами? — резко переспросил директор, собираясь дать отпор любой критике.

— Почему ее приняли на лечение?

— Глубокая меланхолия. Она была простой женщиной, из какой-то деревни, приехала в Лондон вслед за своей хозяйкой. Как я понял, ее хозяйка умерла — от скарлатины. От горя Элси Дрейпер повредилась в рассудке, и хозяину пришлось поместить ее к нам. Очень благородно с его стороны в сложившихся обстоятельствах, ведь он мог просто выгнать ее.

— Меланхолия?

— Именно так я и сказал, сержант…

— Инспектор Питт.

— Хорошо, инспектор! Не знаю, что еще я могу рассказать вам. Мы семнадцать лет заботились о ней, и за все это время она не проявила ни малейшей склонности к убийству. Когда мы выписали ее, Дрейпер была в отличном состоянии и могла заботиться о себе, больше не нуждаясь в медицинском попечении; у нас не было поводов опасаться, что она станет бременем для общества.

Хотя после всего случившегося заявление директора вызывало определенные сомнения, Питт не стал спорить — ведь он приехал сюда, чтобы выяснить кое-что другое.

— Могу я поговорить с теми, кто ухаживал за ней? Есть ли среди пациентов те, с кем она общалась? Кто-нибудь, кто знал ее?

— Не знаю, что вы там себе напридумывали… Что вы хотите выяснить? Задним умом мы все крепки!

— Я не пытаюсь доказать, что она была одержима манией убийства, — честно признался Томас. — Я должен выяснить другое: какие причины побудили ее к убийству или что она считала побуждающими причинами.

— Не понимаю, сейчас-то какое это может иметь значение.

— Я не подвергаю сомнению вашу компетентность, сэр, — не без раздражения произнес Питт. — Поэтому, пожалуйста, не подвергайте сомнению мои методы работы. Если бы я не считал это крайне необходимым, я сейчас сидел бы в саду со своей семьей.

Директор недовольно фыркнул.

— Ладно, если вам так уж надо. Соблаговолите следовать за мной. — Он резко повернулся и пошел по холодному коридору с каменными стенами, поднялся на второй этаж, прошел по еще одному коридору к двери, которая вела в десятиместную палату. Повсюду стояли стулья — у коек, вдоль стен, в центре. Питт впервые оказался внутри пристанища для душевнобольных, и первым его ощущением было облегчение. Цветы в эмалированных кувшинах, явно не казенные диванные подушки и одеяла, симпатичные тумбочки, одна из которых была наполовину застелена ярко-желтой салфеткой.

Но потом он посмотрел на людей. У зарешеченного окна стояла старшая сестра. Весеннее солнце освещало ее серое платье с белым чепцом и передником. На ее напряженном лице лежала печать страданий, взгляд был безжизненным. Костяшки на крупных руках покраснели, с пояса свисала цепочка для ключей.

Слева от нее на полу сидела женщина неопределенного возраста. Она подтянула колени к самому подбородку и монотонно раскачивалась взад-вперед, шепча что-то себе под нос. Ее лицо закрывали грязные, нечесаные волосы. Еще одна женщина с какими-то пятнами на лице и с волосами, собранными в тугой узел, сидела на койке и смотрела в одну точку, не замечая, что происходит вокруг. Вероятно, то, что она видела, полностью занимало ее, потому что когда две другие женщины обратились к ней, она никак не отреагировала.

Еще три пожилые женщины с каким-то порочным остервенением играли в карты. Они шлепали на стол карты разного достоинства, но всегда называли их одинаково: тройка треф.

Еще одна женщина держала перед собой старый журнал и повторяла:

— Никак не найду! Никак не найду! Никак не найду!

— Инспектор хочет поговорить с теми, кто знал Элси Дрейпер, — строгим голосом произнес директор. — Если вы, сестра, найдете такого человека, я буду вам крайне обязан.

— Ради всего святого, зачем? — сердито воскликнула старшая сестра. — Что это сейчас даст, хотелось бы мне знать?

— Так есть такие? — спросил Питт, тщетно пытаясь выдавить из себя улыбку. Атмосфера безнадежности, царившая в этом заведении, подействовала даже на него, он видел перед собой отчаявшихся людей, видел в их глазах понимание того, что внешний мир навсегда отверг их. — Мне нужно знать! — Он старался говорить ровным голосом, но не получилось, ужас все же прорвался наружу.

Старшей сестре не раз доводилось слышать подобные интонации, но после многих лет работы уже мало что трогало ее, потому что она научилась не давать волю своим эмоциям.

— Полли Толлбойз, — спокойно ответила она. — Думаю, она знает. Эй, Полли! Иди сюда, поговори с джентльменом. Не бойся. Он ничего тебе не сделает. Просто ответь на его вопросы.

— Я ничего не делала! — Полли оказалась маленькой женщиной с робкими движениями. Опущенные вниз уголки блеклых глаз придавали ей плачущее выражение. Она послушно подошла. — Честное слово, это не я! — сказала она, нервно теребя серое хлопчатобумажное платье.

Питт сел на один из стульев и жестом пригласил Полли сесть рядом.

— Я знаю, — доброжелательно произнес он. — Конечно, это не ты. Я верю тебе.

— Верите? — Она с сомнением посмотрела на него, не понимая, что ей делать дальше.

— Садись, Полли, прошу тебя. Мне нужна твоя помощь.

— Моя?

— Да, твоя. Ты ведь знала Элси, да? Вы были подругами?

— Элси? Ага, я знала Элси. Она ушла домой.

— Да, все верно. — У Томаса сжалось сердце, когда он вспомнил, как все обернулось. — Элси работала в услужении, не так ли. — Он произнес это как утверждение, а не как вопрос, из опасения, что с вопросом Полли может не справиться. — Она что-нибудь рассказывала тебе?

— О да! — Полли на мгновение просияла. — Камеристкой — вот кем она была, у одной важной дамы. Говорила, что лучше ее хозяйки на свете нет. — Радость на ее лице быстро угасла, на глазах выступили слезы и медленно потекли по щекам. Полли не удосужилась вытереть их.

Питт достал носовой платок и вытер ей слезы. Смысла в этом не было — она продолжала плакать, — но у него полегчало на душе. Наверное, потому, что он увидел в ней женщину, а не сломленное, оторванное от жизни несчастное существо.

— Она умерла, хозяйка Элси, давно умерла, — подсказал он. — Элси очень расстроилась.

Полли медленно кивнула.

— Голодала, бедняжка, так и померла от голода, ради Бога.

Питт изумился. Возможно, это было дурацкой идеей — искать ответы на еще не ясные ему вопросы и расспрашивать сумасшедших.

— Голодала? — повторил он. — Я думал, она умерла от скарлатины.

— Голодала. — Полли очень четко выговорила это слово, но создавалось впечатление, что она не понимает, что оно значит, — уж больно ровно прозвучал ее голос.

— Так Элси сказала?

— Так Элси сказала. Ради Бога.

— А она сказала почему? — Томас не возлагал особых надежд на ответ. Что это несчастное создание может знать? И что ей могла наговорить повредившаяся в рассудке Элси?

— Ради Бога, — повторила Полли, глядя на него ясными, пустыми глазами.

— Что значит «ради Бога»? — Да есть ли смысл спрашивать?

Полли моргнула. Питт ждал, подбадривая ее улыбкой.

Внимание женщины рассеялось, взгляд затуманился.

— Что значит «ради Бога»? Зачем надо было голодать? — снова спросил он.

— Церковь, — ответила она. В ней вдруг пробудился интерес. — Церковь в каком-то доме на Бетлиэм-роуд. Она знала, что там правда, а он не пускал ее. Так Элси сказала. Иностранцем он был. Видел Бога — самого Иисуса.

— Кто, Полли?

— Не знаю.

— Как они назывались?

— Она не рассказывала. Ну, я такого не слышала.

— Но они встречались в каком-то доме на Бетлиэм-роуд? Ты уверена?

Женщина попыталась сосредоточиться: брови сдвинулись к переносице, пальцы крепко сжали ткань платья.

— Нет, — наконец произнесла она. — Не знаю.

Питт ласково дотронулся до ее руки.

— Ничего страшного. Ты очень помогла мне. Спасибо, Полли.

Она робко улыбнулась ему, потом до ее сознания дошло, что он доволен ею, и ее улыбка стала шире.

— Тирания, так говорила Элси. Тирания… Грех… страшный грех. — Она вгляделась в его лицо, проверяя, понял ли он.

— Спасибо, Полли. А теперь мне надо идти, я должен проверить то, что ты мне рассказала. Я пойду на Бетлиэм-роуд. До свидания, Полли.

Она кивнула.

— До свидания, мистер… — Ее усилия вспомнить, как его зовут, не увенчались успехом.

— Томас Питт, — подсказал инспектор.

— До свидания, Томас Питт, — произнесла Полли.

Он поблагодарил старшую сестру, и нянечка проводила его к выходу, отпирая и запирая одну дверь за другой. Он вышел из больницы на яркое солнце, и его охватила такая глубокая печаль, что ему захотелось оказаться подальше не только от здания, но и от воспоминаний о его посещении. Однако ноги будто приросли к тротуару. Перед глазами все еще стояли лица пациентов, и они уже не были для него серой, безымянной массой.

Питт направился к Бетлиэм-роуд. Дорога заняла у него менее пятнадцати минут. Он рассчитывал найти кого-нибудь, кто знал что-то о религиозной секте, члены которой собирались в каком-то доме семнадцать лет назад. Кто-то мог вспомнить миссис Ройс и рассказать о ней. Томас плохо представлял, что может вскрыться. Ведь он опирался на разрозненные сведения, полученные от недалекой женщины, чей разум был одержим навязчивыми идеями.

На Бетлиэм-роуд Питт увидел маленький особнячок с табличкой, извещавшей, что помещение сдается для общественных нужд. Он прочитал имя и адрес смотрителя и через десять минут уже сидел в крохотной холодной приемной напротив коренастого пожилого мужчины в пенсне и с огромным носовым платком, в который он то и дело чихал.

— Чем могу вам помочь, мистер Питт? — спросил мужчина, снова чихая.

— Мистер Планкетт, вы были смотрителем на Бетлиэм-роуд семнадцать лет назад?

— Да, сэр, я. А в чем проблема?

— Насколько мне известно, никаких проблем нет. Вы сдавали помещение религиозной организации?

— Да, сэр, сдавал. Эксцентричные люди. Очень у них странные верования были. Не крестили детей, потому что, как они утверждали, дети приходят в мир чистыми и не способны на грех, пока им не исполнится восемь лет. Я не мог с этим согласиться, никак не мог. Человек рождается во грехе. Я крестил своих детишек в месячном возрасте, как и положено христианину. Те люди были всегда вежливы и сдержанны, одевались очень скромно, усердно работали и помогали друг другу.

— Они продолжают собираться здесь?

— О нет, сэр. Не знаю, куда они перебрались, даже не представляю. Их становилось все меньше и меньше, а пять лет назад они исчезли отсюда.

— Вы помните некую миссис Ройс? Она была среди них семнадцать лет назад.

— Миссис Ройс? Нет, сэр, не помню. Там было несколько молодых дам. Красивых, с благородными манерами. А где они сейчас, я не знаю. Может, вышли замуж и зажили нормальной жизнью — позабыли о той чепухе.

Томас понимал, что сдаваться нельзя.

— А вы помните хоть кого-то из тех, кто посещал собрания семнадцать лет назад? Это очень важно, мистер Планкетт.

— Господь с вами, сэр. Я был бы рад вам помочь. А как выглядела эта леди Ройс?

— Боюсь, я не знаю. Она умерла примерно в то время, от скарлатины, кажется.

— Ах, боже мой! Может, это она, подруга мисс Форрестер? Лиззи Форрестер. Ее подруга умерла, бедняжка.

Питт попытался не выдать своего ликования. Вполне возможно, что это всего лишь тоненькая ниточка и она никуда не приведет или оборвется прямо у него в руках.

— Где я могу найти Лиззи Форрестер?

— Да откуда же мне знать, сэр! Хотя ее родители, кажется, все еще живут на Тауэр-стрит. Номер двадцать три, насколько я помню. Там вам обязательно подскажут.

— Спасибо! Спасибо вам, мистер Планкетт! — Томас встал, пожал смотрителю руку и вышел.

Инспектор даже не вспомнил о том, что надо поесть, и когда проходил мимо пекарни, запах свежей выпечки не соблазнил его — настолько он был поглощен идеей поскорее разыскать Лиззи Форрестер и узнать другую сторону правды, что-нибудь из прошлого Элси Дрейпер, то, что посеяло в ее сознании семена безумия.

Тауэр-стрит нашлась быстро: пара вопросов прохожим — и Питт уже стоял на крыльце дома номер двадцать три. Аккуратная дверь с молотком в виде головы лошади свидетельствовала о том, что здесь живут представители класса ремесленников. Ему пришлось подождать несколько минут, прежде чем на его стук отозвалась опрятно одетая немолодая женщина. Все указывало на то, что это приходящая домработница, такая же, как та, что приходила в его дом, чтобы выполнять кое-какую работу.

— Да, сэр? — удивленно спросила она.

— Добрый день. Мистер или миссис Форрестер дома?

— Да, сэр, дома.

— Я инспектор Питт, из полицейского участка на Боу-стрит. — Томас увидел, что женщина мгновенно побелела, и пожалел о своей бестактности. — Не пугайтесь, мэм, ничего не случилось; то, ради чего я пришел, не имеет отношения к хозяевам этого дома. Просто мне стало известно, что кто-то из них когда-то был знаком с одной дамой, о которой я собираю сведения, чтобы получше понять суть событий. Однако эти события не связаны с семьей Форрестеров.

Она все еще колебалась. Полиция не приходит в дом к респектабельным людям — какими бы ни были причины.

Томас предпринял еще одну попытку:

— Это была очень уважаемая дама, и нам хотелось бы побольше разузнать о ней, но она умерла много лет назад, так что расспросить ее у нас возможности нет.

— Гм… пройдите, пожалуйста. Я все узнаю. Стойте здесь! — Она указала на вытертый турецкий коврик рядом с подставкой для тростей и зонтов и горшком с геранью.

Питт подчинился и терпеливо ждал, пока она шла по застланному линолеумом коридору мимо лестницы с полированными перилами, мимо оправленных в рамки вышитых высказываний вроде «Очи Господа непрестанно на тебе» и «Нет ничего лучше дома», мимо портрета королевы Виктории. Он услышал, как женщина постучала в дверь, как щелкнул язычок, когда дверь открылась и закрылась. Где-то в глубине дома приступили к обсуждению личности инспектора и причины его появления.

Прошло целых пять минут, прежде чем в холл вышла пара средних лет. На обоих одежда была аккуратной и чистой, но сильно изношенной; у него спереди поблескивала часовая цепочка, у нее плечи прикрывала кружевная фишю, заколотая очаровательной брошью с гагатом из Уитби.[28]

— Мистер Форрестер, сэр? — вежливо осведомился Питт.

— Именно так. Джонас Форрестер, к вашим услугам. А это миссис Форрестер. Чем мы можем быть вам полезны? Марта говорит, что вы наводите справки о даме, которая умерла некоторое время назад.

— Полагаю, она была подругой вашей дочери Элизабет.

Лицо Форрестера окаменело, он в одно мгновение утратил цветущий вид. Его жена судорожно вцепилась ему в руку.

— У нас нет дочери по имени Элизабет, — ровным голосом произнес он. — У нас только Кэтрин, Маргарет и Анабелль. Сожалею, но я ничем не могу помочь вам.

Питт смотрел на эту самую обычную пару, стоявшую бок о бок под богобоязненными высказываниями, на этих двух людей с непроницаемыми лицами, чистыми руками, тщательно причесанными волосами, и спрашивал себя, с какой стати им лгать ему. Что такое совершила Лиззи Форрестер, что заставляет их утверждать, будто ее не существует? Защищают они ее или отрекаются от нее?

Питт решил рискнуть:

— В учетных записях говорится, что у вас родилась дочь Элизабет.

На этот раз лицо Форрестера залила краска, а рука его жены метнулась вверх, чтобы прикрыть рот и заглушить негромкий возглас.

— Для вас будет менее болезненно, если вы расскажете мне правду, — тихо добавил Питт. — Иначе мне придется задавать вопросы другим людям до тех пор, пока я все не выясню. Вы согласны со мной?

Форрестер устремил на него взгляд, полный неприкрытой неприязни.

— Ну, раз вы настаиваете… Хотя мы ничем не заслужили этого, ничем! Мэри, дорогая, тебе нет надобности проходить через это испытание. Подожди меня в дальней гостиной. Я вернусь, когда закончу с этим.

— Но мне кажется… — начала она, делая шаг вперед.

— Я же сказал, дорогая. — Под вежливыми интонациями в голосе Джонаса явственно прозвучал приказ. Он не допускал возражений.

— Но мне кажется, я должна…

— Я не хотел бы повторять дважды, дорогая.

— Ладно, если ты настаиваешь. — И она покорно ушла, на прощание сухо кивнув Питту. Ее шаги удалились по коридору, и снова щелкнул язычок, когда дверь открылась и закрылась.

— Ей не нужны лишние переживания, — резко проговорил мистер Форрестер, мрачно и скептически глядя на инспектора. — Бедняжка и так сильно настрадалась. Так что вы хотите узнать? Мы не видели Элизабет семнадцать лет и вряд ли когда-либо увидим. Она больше нам не дочь, что бы ни говорил закон. Однако я так и не смог понять, каким образом это касается вас!

В сердцах нажав на ручку, он открыл одну из дверей в холле и пригласил Питта пройти в неотапливаемую гостиную. Хотя комната была перегружена мебелью, здесь, как и во всем доме, царила безупречная чистота. На столах стояли фотографии, фарфоровые статуэтки, японские лаковые шкатулки, два чучела птиц и одно чучело горностая под стеклом, а также множество горшков с комнатными цветами. Они встали возле трех очень удобных кресел с вышитыми салфетками на спинках, однако Форрестер не сел сам и не предложил сесть Питту.

— Возможно, я мог бы сам поговорить с Элизабет? — спросил Томас.

— Не смогли бы. Семнадцать лет назад Элизабет уехала в Америку. Там ей и место. Мы не знаем, что с ней произошло и где она живет. Я вполне допускаю, что ее уже нет в живых! — Когда Джонас произносил последнюю фразу, он высоко вскинул голову, а в его глазах вспыхнул огонь, но Питт все же различил дрожь в его голосе — первый признак того, что им владеет не только гнев, но и боль.

— Насколько мне известно, она некоторое время была членом необычной религиозной организации, — осторожно произнес Питт.

Форрестера захлестнул гнев, от боли не осталось и следа.

— Злодеи! — хрипло выкрикнул он. — Богохульники! Грешники, вот кто они. — Его аж трясло от ярости. — Не понимаю, как их пустили в нашу богобоязненную страну и разрешили им творить зло невинным людям! Вот чем вам нужно заниматься — искоренять подобное зло! А вы приходите через целых семнадцать лет! Какой в этом смысл? Что это даст нам, нашей Лиззи? Она уехала с этими нечестивцами, и с тех пор от нее ни единой весточки! Имейте в виду: мы христиане; мы предупреждали, что откажемся от нее, если она не отречется от этого порочного пути и не вернется к доброму христианству.

Все это не имело отношения к расследуемому делу, однако Томас против воли спросил:

— А что это была за религия, мистер Форрестер?

— Ересь, вот что, — с жаром ответил тот. — Полнейшая ересь, направленная против Господа и всех христиан. Только представьте: этот шарлатан заявлял, будто бы видел Бога! Надо же! Он говорил, что видел Бога! И самого Иисуса Христа! По отдельности! В этом доме все веруют в единого Бога, как и другие добропорядочные люди, и никто не рассказывает мне сказки о том, как некий невежественный тип, разглагольствующий о чудесах и якобы творящий чудеса, собирается заполучить часть меня или моего имущества. Мы все это говорили Элизабет, запрещали ей ходить на собрания. Мы предупреждали ее, что добром это не кончится! Господь свидетель, сколько часов ее мать потратила на то, чтобы убедить ее! Но она отказывалась слушать. Категорически! В конечном итоге она уехала куда-то в Америку вместе с этими обманщиками и бездельниками, зарабатывавшими на легковерных женщинах, и глупцами, попавшими в их сети так же, как она. Вот так живешь и думаешь, что все делаешь правильно, изо всех сил стараешься воспитать в семье добропорядочных и богобоязненных христиан — и вдруг на тебе! В общем, мы с миссис Форрестер говорим, что у нас нет дочери по имени Элизабет. Вот так обстоят дела.

Питт понимал горе этого мужчины, его гнев: тот считал себя преданным дочерью и обстоятельствами, и это ставило его в тупик; его рана, несмотря на заверения в обратном, так и не зарубцевалась.

Однако Томасу надо было продолжать расследование.

— Мистер Форрестер, ваша дочь была знакома с некоей миссис Ройс, прежде чем покинула Англию?

— Возможно. Да, скорее всего, была. Еще одна обманутая женщина, которая отказывалась прислушиваться к доводам разума. Но она умерла то ли от тифа, то ли от дифтерии, насколько я помню.

— От скарлатины, семнадцать лет назад.

— Вот как! Бедняжка. Умерла, так и не раскаявшись в своих грехах… Какая трагедия. И все же главное проклятье падет на головы тех, кто сбил ее с истинного пути и завел в дебри идолопоклонства и богохульства.

— Вам что-нибудь известно о миссис Ройс, сэр?

— Нет. Никогда с ней не встречался. Я бы не пустил к себе на порог никого из этих греховодников. Из-за них я потерял дочь, и с меня этого более чем достаточно. Но я слышал, как Элизабет рассказывала о ней, якобы она из благородных. — Он вздохнул. — Однако благородное происхождение, как мне кажется, не способно помочь женщине, если у нее нежная конституция и слабая воля. Женщинам требуется присмотр, сэр, их нужно оберегать от таких шарлатанов — от этих еретиков!

Питт не мог позволить себе сдаться.

— А есть кто-нибудь, кто мог бы рассказать мне о миссис Ройс? Она переписывалась с вашей дочерью? У них были общие друзья, кто-нибудь, кто живет здесь и продолжает исповедовать это специфическое вероучение?

— Если и есть, то я о них ничего не знаю, сэр, да и знать не хочу! Эмиссары дьявола, вот кто они, делают за него грязную работу!

— Это важно, мистер Форрестер.

А так ли уж это важно? И для кого по прошествии стольких лет? Для Питта, который хочет выяснить, почему все эти годы в Бедламе в больном мозгу Элси Дрейпер цвела лютая ненависть к Гарнету Ройсу? Но что изменится, если он это узнает?

Лицо Форрестера вдруг пошло пятнами. Он неловко переступил с ноги на ногу, его взгляд был прикован к инспектору.

— В общем, сэр…

— Да?

— Миссис Ройс действительно написала несколько писем Лиззи после ее отъезда. Мы не переслали их. Мы не знали, куда их отправлять, и поклялись, что больше никогда не упомянем Лиззи, как будто она умерла, что для нас на самом деле было правдой. Но так как письма были адресованы не нам, мы не посмели их уничтожить. Они все еще здесь, где-то в чулане.

— Вы позволите? — Питт задрожал от возбуждения; дикая надежда, как птица, вспорхнула в его душе. — Вы позволите взглянуть на них?

— Если вам так хочется… Но вы крайне обяжете меня, если не упомянете о них при моей жене. Вы будете читать их там, в чулане, — это мое условие. — Судя по виду, Форрестер сомневался, что имеет право ставить какие-либо условия полиции, однако он не собирался отказываться от своего решения и поэтому с вызовом посмотрел на Томаса.

— Конечно, — согласился тот. Он не хотел расстраивать хозяина дома. — Прошу вас, проводите меня.

Пятнадцать минут спустя Питт сидел скрючившись в крохотном, душном и холодном чулане под крышей рядом с тремя огромными сундуками и грудой коробок для шляп и зимней одежды. Перед ним на крышке одного из сундуков лежали шесть драгоценных писем, адресованных мисс Лиззи Форрестер и проштемпелеванных разными датами в период с двадцать восьмого апреля по второе июня тысяча восемьсот семьдесят первого года. Все письма была запечатаны и сохранили свой первозданный вид.

Питт осторожно подсунул кончик перочинного ножика под клапан первого конверта. Письмо было написано женским почерком, причем почерком молодой женщины, и, судя по неровным строчкам, в спешке, как будто писавшая опасалась, что ее в любой момент прервут.

Следующее письмо было датировано неделей позже.

Третье письмо было написано всего через три дня после второго.

На следующем письме даты не было, а почерк выглядел более размашистым и неуверенным.

Следующее письмо было значительно короче. Вскрывая его, Питт не замечал, как заледенели у него руки.

Последнее письмо содержало две строчки, нацарапанные поперек листа. Нажим был слабым, поэтому буквы едва читались.

Питт сидел в чулане, не видя ничего вокруг и не замечая холода. Элси была права: все эти годы в ее искореженном безумием мозгу хранилась искорка правды. Наоми Ройс умерла от голода, чтобы не отрекаться от того, во что верила. Не было никакой скарлатины — просто общество, исповедующее традиционную религию, не смирилось бы с тем, что в семье некоего депутата парламента завелось новое вероучение. Это вызвало бы всеобщее возмущение, а сам депутат подвергся бы осмеянию.

Итак, Гарнет запер ее в комнате, чтобы она образумилась.

Только он неверно оценил силу ее веры и ее стойкость. Его жена предпочла умереть голодной смертью, лишь бы не отречься от своего бога. А какой бы вышел скандал! Появление какой-нибудь необычной религиозной секты было бы ничто по сравнению с ним! Ройс лишился бы места в парламенте и своего доброго имени. Была заперта в своей комнате и умерла голодной смертью… тирания, сумасшествие, самоубийство!

Итак, он вызвал своего брата Джаспера, чтобы тот поставил диагноз: смерть наступила от скарлатины. А что было потом? Верная Элси заговорила. Они не могли допустить, чтобы правда вышла наружу: слухи и домыслы погубили бы их. Было решено упрятать ее в Бедлам, где она замолчала бы навсегда. Джаспера вынудили подписать все бумаги, и вопрос был решен: меланхолия в связи со смертью любимой хозяйки. Кто узнает, что все было по-другому? Кто хватится ее? Рассказы Элси будут воспринимать как бред сумасшедшей.

Питт сложил письма и убрал конверты во внутренний карман. Пока он сидел, у него затекли ноги, и, встав, он даже охнул от боли и едва не свалился с лестницы.

В холле его ждала горничная, усталая и слегка напуганная. Полиция всегда вызывала у нее опасения — негоже полицейским заявляться в респектабельный дом!

— Вы нашли что хотели, сэр?

— Да, спасибо. Передай мистеру Форрестеру, что я забираю письма и выражаю ему свою благодарность.

— Хорошо, сэр, спасибо, сэр. — Она открыла перед ним дверь, и Томас с явным чувством облегчения вышел на залитую солнцем улицу.

В аристократических домах того времени было принято разглаживать свежие газеты утюгом, чтобы хозяева не пачкали себе руки типографской краской.

Английский барристер, поддерживал движение за права женщин.

Движение сторонников политической самостоятельности Ирландии.

Темное крепкое пиво, разновидность портера.

Ларец с увлажнителем для сигар.

Улица в центре Лондона, где расположены знаменитые ателье, в которых шьется высококачественная мужская одежда.

Депутат парламента, не входящий ни в правительственное, ни в оппозиционное руководство.

Депутат парламента.

Турнюр (от фр. tournure — «осанка, манера держаться») — модное в 1870-1880-х гг. приспособление в виде подушечки, которая подкладывалась дамами сзади под платье ниже талии для придания пышности фигуре.

Долгие выходные длятся с пятницы до вторника.

Члены ирландского тайного общества, боровшиеся за освобождение Ирландии от английского владычества.

Итальянский живописец венецианской школы XVIII века.

Армия, сформированная Ост-Индской компанией.

Юридический термин, обозначающий фактическое господство лица над вещью.

Вращающаяся дверь, разделяющая помещения для господ и для слуг в аристократических домах. С целью звукоизоляции была обязательно обита зеленым сукном.

Часть Темзы немного ниже Лондонского моста.

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах». Пользуясь сходством с Дарнеем, приговоренным к гильотинированию мужем своей возлюбленной, вместо него остался в тюрьме.

Английский философ и экономист, представитель классического либерализма.

Английская писательница-фантаст и феминистка.

Английский живописец, график и поэт XIX века.

Имеется в виду поэма А. Теннисона «Леди Шалотт». На главную героиню было наложено проклятье, из-за которого она была обречена смотреть на мир только через зеркало. Однажды она увидела в зеркале Ланселота и взглянула на него в окно. Проклятье вступило в силу, и леди Шалотт умерла.

«Минтон» — самый знаменитый фарфор XIX века, один из самых дорогих в мире.

Уильям Швенк Гилберт, драматург, и Артур Сеймур Салливан, композитор, — английские авторы четырнадцати комических опер, поставленных в конце XIX века.

Парламентский секретарь или парламентский заместитель министра.

Волокно пальмы.

Психиатрическая больница в Лондоне. Первоначально была названа в честь Марии из Вифлеема. Впоследствии слово «Вифлеем» — в английском произношении «Бетлиэм» — преобразовалось в Бедлам.

Печально известные лондонские тюрьмы.

Старинный англосаксонский порт, где из близлежащих скал добывали гагат.