Дом доктора Габриеля Стэнтона находился в жилом комплексе в самом конце дощатого променада, проложенного вдоль Венецианского пляжа[2], откуда тропа уходила в буйно заросшие травой луга — излюбленное место встреч почитателей тайцзи. Скромная двухуровневая квартира едва ли соответствовала вкусу самого Стэнтона. Он бы предпочел жилье, у которого есть хоть какая-то история. Но на этом странном участке калифорнийского побережья выбор ограничивался только запущенными невзрачными бунгало и современными постройками из стекла и бетона. Стэнтон вышел на улицу вскоре после семи утра, оседлал свой старый велосипед фирмы «Гари Фишер» и направился на юг. Рядом бежала Догма — его палевой масти лабрадор. «Кофемолка» — заведение, где варили лучший напиток в городе, — располагалась всего в шести кварталах, а уж там Джулиан снабдит его чашечкой «Черного золота» тройной крепости, едва ученый покажется на пороге.

Догма любила прогулки по утрам почти так же, как и ее хозяин, но собаки в «Кофемолку» не допускались, и потому Стэнтон оставил пса на привязи, потом вошел внутрь, поприветствовал Джулиана, взял свою чашку и огляделся. Среди ранних клиентов кафе явно преобладали серфингисты — с их костюмов все еще падали на пол капли воды. Сам Стэнтон обычно просыпался в шесть, но эти ребята явно встали раньше его на несколько часов.

За своим обычным столиком расположился один из наиболее известных и самых необычных с виду завсегдатаев променада. Все его лицо и бритую голову покрывали сложные узоры, а мочки ушей, нос и губы украшали кольца, серьги и мелкие цепочки. Стэнтону всегда было любопытно, откуда же явился сюда этот человек, подобный Монстру. И что такого произошло в его прежней жизни, раз он решил сделать свое тело произведением подобного «искусства»? Но стоило доктору задуматься, откуда мог взяться этот персонаж, ему почти всегда представлялся двухэтажный барак рядом с военной базой — копия того, в котором прошло его собственное детство.

— Что новенького в мире? — спросил Стэнтон.

Монстр оторвал взгляд от монитора своего компьютера. Он был одержим просмотром новостных сайтов в Интернете, и поэтому, если не работал в своем салоне татуировок или не развлекал туристов вместе с группой других забавных личностей, называвшейся «Шоу чудес Венецианского пляжа», его всегда можно было застать здесь — за написанием комментариев в политических блогах.

— Помимо того что всего через две недели галактическое противостояние поменяет местами магнитные полюса Земли и мы все погибнем? — спросил он.

— Да, не считая этого.

— Тогда нас ждет чертовски приятный денек.

— Как твоя подружка?

— Полна энергии, как всегда, спасибо.

Стэнтон направился к двери со словами:

— Если еще будем живы, увидимся завтра, Монстр.

Свое «Черное золото» он допил на улице, а потом вместе с Догмой двинулся дальше на юг. Сто лет назад табачный магнат Эббот Кини решил создать здесь копию знаменитого итальянского города, и целая сеть каналов протянулась на многие мили вокруг. Теперь же практически все эти водные пути, по которым местные гондольеры когда-то катали публику, стали обычными мостовыми, улицами, где разместились спортзалы с сомнительной репутацией из-за применения стероидов, грязноватыми продуктовыми лавками и магазинчиками, торговавшими футболками с «прикольными» рисунками и текстами.

Стэнтон мог лишь с грустью наблюдать, как в последнее время на стенах Венеции появились граффити и на каждом углу продавались дешевые сувениры на тему апокалипсиса, предсказанного майя, а уж торговцы использовали популярную тему на всю катушку. Хотя его воспитали в католической вере, в церковь он не ходил и даже не думал заводить такую привычку. Если другим было угодно верить в судьбу или в истинность древнего календаря, это их право. Сам он предпочитал исключительно научные методы и принимал только те гипотезы, которые поддавались проверке.

К счастью, в Конец Света 21 декабря явно верили далеко не все венецианцы. Кстати, и променад уже украсили красно-синими гирляндами огней на случай, если чокнутые забудут, какая дата приближается на самом деле. Святки. Очень странный праздник в Лос-Анджелесе. Многие приезжие никак не могли взять в толк, как отмечать его в тридцатиградусную жару, но Стэнтон обожал этот контраст — девушки в шапочках Санты и на роликовых коньках, но при этом лосьоны для загара во всех витринах и доски для серфинга с оленьими рогами. В самом деле, оседлать волну и промчаться на ее гребне вдоль пляжа в самое Рождество — чем не замена всей религиозной составляющей торжества?

Десять минут спустя они добрались до северной оконечности гавани Марина-дель-Рей. Миновали старый маяк, череду парусных яхт и мощных рыболовецких судов, тихо покачивающихся у причалов. Стэнтон спустил Догму с поводка, и собака умчалась вперед, а он сам продолжил неторопливо крутить педали, вслушиваясь в звуки музыки. Особа, с которой они хотели сейчас встретиться, постоянно слушала джаз, и если сквозь шум прибоя до вас доносилось фортепиано Билла Эванса или труба Майлза, она находилась уже где-то рядом. В последние десять лет Нина Каунтнер была, можно сказать, главной женщиной в жизни Стэнтона. Правда, с тех пор как три года назад они разъехались, появились и другие, но ни одна не стала хоть сколько-нибудь равноценной заменой.

Послушно следуя за собакой ко входу в гавань, Стэнтон уловил в отдалении траурные завывания саксофона. Пес уже достиг самого края южного пирса, куда с трудом втиснулась принадлежащая Нине крупная двухмоторная лодка фирмы «Макгрей» — двадцать два фута отполированного до блеска металла и дерева. Сама Нина уже присела рядом с Догмой, ласково поглаживая ей брюшко.

— Я смотрю, вы сумели найти меня на этот раз! — выкрикнула она навстречу Стэнтону.

— Да, и в кои-то веки в нормальной гавани, — отозвался Стэнтон.

Поцеловав в щеку, он вдохнул ее запах. Хотя большую часть времени Нина проводила в море, она почему-то неизменно пахла розовой водой. Стэнтон чуть отстранился, чтобы оглядеть ее. У нее была ямочка на подбородке и потрясающие зеленые глаза, но вот носик чуть крючковат, а рот слишком мал. Большинство мужчин не замечали ее привлекательности, но для Стэнтона ее лицо было самим совершенством.

— Ты когда-нибудь позволишь мне позаботиться, чтобы у тебя появилось собственное место у причала? — спросил он.

Нина бросила на него выразительный взгляд. Он уже не раз предлагал арендовать для нее личную стоянку в гавани в надежде, что это побудит ее чаще сходить на берег, но она неизменно отказывалась, и теперь он догадывался, что не согласится никогда. Работая внештатным корреспондентом журнала, она не имела постоянного заработка и потому уже давно овладела искусством пользоваться чужими местами у пирсов или вставать на якорь в укромных заливах, неразличимых на радарах и известных лишь немногим другим морякам.

— Как продвигается твой эксперимент? — спросила она, когда Стэнтон последовал за ней на борт лодки, называвшейся «План А». На ее палубе не было ничего лишнего — пара откидных сидений, набор компакт-дисков, разбросанных вокруг кресла шкипера, и две миски с водой и кормом для Догмы.

— Этим утром получены новые результаты, — ответил он. — Должны быть крайне интересными.

Нина уселась на место капитана.

— Ты выглядишь усталым, — выдала она со свойственной ей прямотой.

Он подумал, что она разглядела признаки старения на его лице, углубившиеся морщины в уголках глаз, которые не могли скрыть очки без оправы. Но ведь прошлой ночью Стэнтон проспал полноценных семь часов, что случалось с ним нечасто.

— Я чувствую себя прекрасно.

— В суде все теперь улажено? Надеюсь, навсегда?

— Давно улажено. И это стоит отметить. У меня в холодильнике есть шампанское.

— Я сегодня собиралась на Каталину, — сказала Нина. Она принялась щелкать тумблерами, крутить ручки, назначения которых Стэнтон до сих пор не знал, включив при этом систему Джи-пи-эс и прочую бортовую электронику.

Очертания острова Каталина смутно виднелись сквозь морскую дымку.

— А что, если мне рвануть с тобой? — спросил Стэнтон.

— Чтобы весь день изнывать, не получив новых результатов из лаборатории? Я тебя умоляю…

— Не надо этого покровительственного тона.

Нина поднялась и взяла его пальцами за подбородок.

— Не забывай, что я твоя бывшая жена и знаю про тебя все.

Расстаться решила она, но Стэнтон винил во всем только себя, и какая-то часть его существа все еще верила, что у них есть совместное будущее. За три года, прожитые ими в браке, Стэнтону часто приходилось по работе уезжать за границу на долгие месяцы, а она сбегала в море, которое любила всем сердцем. И он позволял ей уплывать, медленно отдаляться, а потом выяснилось, что и для нее так лучше всего, — она была счастлива одна посреди океана.

В отдалении раздался гудок огромного контейнеровоза, всполошивший Догму. Она залилась долгим лаем, но потом снова стала гоняться за собственным хвостом.

— Я верну тебе собаку завтра вечером, — сказала Нина.

— Останься поужинать, — предложил Стэнтон. — Я приготовлю все, что только пожелаешь.

Нина лукаво посмотрела на него.

— А что подумает о нашем ужине твоя новая спутница жизни?

— У меня нет спутницы жизни.

— Как? А что же сталось с этой… Как там ее? С математичкой?

— У нас было всего четыре свидания.

— И?..

— А потом мне пришлось заняться лошадью.

— Шутишь?

— Нисколько. Меня пригласили в Англию, чтобы осмотреть коня, у которого заподозрили почесуху. И тогда мне было сказано, что я несерьезно отношусь к нашим отношениям.

— Как считаешь, она была права?

— Повторяю, мы встречались всего четыре раза. Так как насчет ужина завтра вечером?

Нина запустила один из двигателей «Плана А», когда Стэнтон выпрыгнул на причал и поднял свой велосипед.

— Купи бутылку хорошего вина! — крикнула она, уже отчаливая и, как всегда, оставляя за собой последнее слово. — Там видно будет…

По своему обыкновению, Чель Ману приехала к церкви Богоматери всех Ангелов — главному храму для четырех миллионов католиков Лос-Анджелеса — к самому концу службы. Поездка от ее кабинета в музее Гетти до собора в час пик занимала почти час, но ей нравилось еженедельно совершать это небольшое путешествие. Большую часть своего времени она корпела в исследовательской лаборатории музея или читала лекции в Калифорнийском университете, и для нее это была редкая возможность выбраться из западной части города, выехать на шоссе и просто двигаться. Даже плотный транспортный поток с пробками — проклятие Лос-Анджелеса — совершенно не раздражал ее. Дорога до церкви становилась желанным перерывом в работе, временем для медитации, когда можно было отключиться от всей этой повседневной суеты: ее исследований, ее бюджета, ее коллег, ее обязанностей на факультете, ее матери. Она выкуривала сигарету (или даже две), включала тяжелый рок и позволяла себе расслабиться. И всегда, съезжая с хайвея, сожалела, что не может все бросить и продолжать ехать дальше.

У самого собора она затушила окурок второй сигареты и бросила его в урну под странной мужеподобной статуей Мадонны, установленной рядом со входом. Затем открыла тяжелую бронзовую дверь. Внутри ее ожидали привычный вид и ощущения: сладкий запах ладана, голоса молящихся у алтаря и самая большая коллекция алебастровых окон в мире. Проникавший сквозь них свет делал землистыми лица большой группы собравшихся здесь сегодня иммигрантов-майя.

За кафедрой, под пятью иконами в золоченых окладах с изображениями пяти фаз жития Христова, стоял Марака — пожилой бородатый «дежурный священник», помахивающий кадилом.

— Тевичим, — пропел он на к’виче, диалекте языка майя, на котором говорят более миллиона аборигенов в Гватемале, — Тевичем Гукумац к’астайисай.[5]

Марака повернулся лицом к востоку и сделал большой глоток баальче — молочно-белого священного напитка, который готовили из выжимки древесной коры, корицы и меда. Потом он жестом подал сигнал своей пастве, и храм снова наполнили голоса молящихся. Они исполняли один из древних обрядов, которые разрешал им архиепископ раз или два в неделю, но при условии, что майя непременно посещали и обычные католические мессы.

Чель тихо прошла вдоль дальнего нефа, стараясь не привлекать к себе внимания, хотя по меньшей мере один мужчина заметил ее и радостно помахал рукой. Он уже пытался множество раз пригласить ее на свидание с тех пор, как она помогла ему правильно заполнить анкеты для иммиграционной службы. Пришлось тогда соврать, сказав, что у нее уже есть ухажер. При росте в 155 сантиметров Чель не выглядела типичной жительницей Лос-Анджелеса, но среди собравшихся многие считали ее красавицей.

Встав в сторонке от алтаря, Чель дождалась окончания обряда. Использовала время, чтобы рассмотреть конгрегацию, в которой заметила дюжины две белых лиц. До самого недавнего времени «Братство» насчитывало только шестьдесят членов. Они встречались здесь по понедельникам, чтобы почтить своих богов и традиции предков, — то были исключительно иммигранты, выходцы из стран, где осели потомки древних майя, включая родную для Чель Гватемалу.

Но теперь все чаще стали являться сторонники теории апокалипсиса. Пресса уже окрестила их «декабристами», а они, казалось, искренне верили, что участие в обрядах майя спасет их, когда наступит Конец Света, до которого, по их подсчетам, оставалось менее двух недель. Разумеется, многие «декабристы» не утруждали себя приходом сюда, проповедуя идею о конце цикла жизни на Земле с других трибун. Некоторые утверждали, что океаны выйдут из берегов, землетрясения вскроют все разломы земной коры, а полюса поменяются местами, уничтожив все живое. Другие оспаривали это мнение, настаивая, что апокалипсис в новом контексте будет означать всего лишь возвращение к более примитивному образу жизни, избавив землян от переизбытка технологий. Серьезные же исследователи истории майя, к которым принадлежала Чель, считали идею Конца Света 21 декабря просто чьей-то досужей выдумкой. Однако это никому не мешало наживаться на мудрости древних майя, торгуя футболками, билетами на «научные» конференции или же, напротив, высмеивая ее народ и делая его предметом глупых шуток в вечерних развлекательных шоу на телевидении.

— Чель?

Она обернулась и увидела за спиной Мараку. Задумавшись, она не заметила, что церемония закончилась и народ потянулся к выходу.

Дежурный положил ладонь ей на плечо. Ему скоро исполнялось восемьдесят, и когда-то черная шевелюра уже совершенно поседела.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Кабинет для тебя подготовлен. Хотя, конечно, всем нам хотелось бы, чтобы ты однажды приехала и совершила обряд вместе с нами, как прежде.

Чель только развела руками.

— Я очень постараюсь это сделать, честное слово. Просто я так занята в последнее время.

— Я все понимаю, — улыбнулся Марака. — Ин Лак’еш.[6]

Чель в ответ склонила перед ним голову. Это была традиция, забытая почти всеми даже в Гватемале, но многие старики по-прежнему ценили ее, и Чель почувствовала, что обязана сделать для него хотя бы это, чтобы загладить свой откровенно угасший интерес к обрядам.

— Ин Лак’еш, — тихо повторила она, а потом направилась в задний придел храма.

Там у кабинета священника, которым она раз в неделю пользовалась как своей приемной, первыми в очереди ее дожидались Ларакамы. До Чель уже дошли слухи, что Висенте Ларакам — отец семейства — наделал долгов, попавшись на крючок к полулегальным ростовщикам, для которых такие, как он, были легкой добычей: только что прибывшие в страну люди даже вообразить себе не могли, что здесь все может оказаться еще хуже, чем в покинутой навсегда опостылевшей Гватемале. Чель все это несколько удивило, потому что его жена Ина при первой встрече произвела на нее впечатление разумной женщины. Но Ина стояла рядом в юбке до пола и хлопчатобумажном хьюпиле[7], украшенном изящным зигзагообразным узором. Она все еще одевалась в традиционный наряд и, вероятно, как ни была умна, продолжала играть традиционную для их древней культуры роль жены — то есть во всем поддерживать своего мужа, даже если тот принимал заведомо неверные решения.

— Спасибо, что уделили нам время, — негромко сказала она.

А Висенте сбивчиво, с трудом подбирая слова, рассказал, как подписал договор на денежную ссуду под астрономические проценты, чтобы купить крохотную квартирку в районе Эхо-парка, и теперь его заставляли ежемесячно выплачивать мошенникам гораздо больше, чем он мог заработать на стройке. При этом у него был обреченный вид человека, взвалившего на свои плечи все тяготы мира. Ина же молча стояла рядом, лишь глаза умоляюще смотрели на Чель. Женщины обменялись выразительными взглядами, и только тогда Чель поняла, чего стоило Ине уговорить непутевого супруга прийти к ней и попросить о помощи.

Умолкнув, он протянул Чель подписанные им документы, и она первым делом вчиталась в абзацы, напечатанные самым мелким шрифтом, ощущая, как разгорается в ней уже знакомый гнев. Ведь Висенте и Ина были только двоими из огромной армии переселенцев из Гватемалы, которые пытались обосноваться в этой подавлявшей их, огромной и новой стране, где они почти сразу сталкивались со множеством желающих поживиться за их счет. Но в то же время она не могла не признать, что это сами майя в большинстве случаев оказывались слишком доверчивыми. Даже пятьсот лет угнетения не воспитали в ее народе той малой толики здорового цинизма, который необходим для элементарного выживания в современном мире. И они в полной мере расплачивались за это.

К счастью для Ларакамов, Чель располагала обширными связями, особенно среди юристов. Она дала им координаты адвоката, к которому им следовало обратиться, и хотела уже вызвать следующего из очереди, когда Ина открыла сумку и протянула ей пластмассовый контейнер.

— Это пепиян, — пояснила она. — Мы вместе с дочкой специально приготовили для вас.

Морозильник Чель и так уже был до отказа забит этим сладковатым на вкус блюдом из курицы, которым считали необходимым расплачиваться с ней почти все члены «Братства», но и отвергнуть дар она не могла. К тому же ей была приятна мысль о том, как Ина и ее маленькая дочь стояли рядом у плиты — это давало надежду, что у общины майя в Лос-Анджелесе все же есть светлое будущее. Родная мать Чель, тоже, между прочим, выросшая в глухой гватемальской деревне, скорее всего проводила сейчас время у телевизора, наслаждаясь шоу «С добрым утром, Америка!» и поглощая на завтрак разогретые в микроволновке полуфабрикаты.

— Дайте мне знать, чем все это закончится, — сказала Чель, возвращая Висенте его бумаги, — и в следующий раз не связывайтесь с проходимцами, которые знакомятся с вами на автобусных остановках. Это едва ли хорошие люди. В случае нужды лучше сразу обращайтесь ко мне.

Висенте взял жену за руку, изобразил на своем лице принужденную улыбку, и оба удалились.

В течение следующего часа Чель занималась более простыми делами. Втолковала беременной женщине, зачем той нужно пройти вакцинацию, объяснила молодому иммигранту принципы обращения с кредитной картой и разрешила спор между старым приятелем своей матери и человеком, у которого он снимал жилье.

Когда же со всеми проблемами соотечественников было покончено, Чель откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, размышляя о керамической вазе, над которой трудилась сейчас в музее Гетти. На ее внутренних стенках она обнаружила древнейшие из когда-либо найденных частички табака. Удивительно ли, что ей так чертовски трудно бросить курить? Люди получают от этого удовольствие уже много тысяч лет.

К реальности ее вернул настойчивый стук в дверь.

Чель невольно поднялась, узнав возникшего на пороге мужчину. Она не виделась с ним более года, и он явился из мира, настолько противоположного тому, в котором обитали потомки туземцев из «Братства», собиравшиеся здесь на молитвы, что это даже несколько испугало ее.

— Зачем ты здесь? — спросила она, когда Эктор Гутьеррес вошел в комнату.

— Мне необходимо потолковать с тобой.

Она встречалась с Гутьерресом прежде несколько раз, и он всегда выглядел вполне респектабельно. Но сейчас под глазами у него пролегли глубокие тени, а во взгляде сквозила откровенная усталость. У него потела голова, и он нервными движениями поминутно протирал ее носовым платком. И никогда еще Чель не видела его небритым, а теперь многодневная щетина тянулась от правого виска до левого, под которым виднелось крупное родимое пятно, цветом напоминавшее портвейн. Она сразу заметила, что в руках у нежданного гостя сумка.

— Как ты узнал, где я?

— Позвонил тебе на работу.

Чель выругалась про себя и сделала зарубку в памяти, что надо настрого запретить всем в своей лаборатории впредь делиться с посторонними подобной информацией.

— У меня есть нечто, что тебе необходимо увидеть, — продолжал он.

Она с тревогой посмотрела на матерчатую сумку.

— Ты не должен был приходить сюда.

— Мне не обойтись без твоей помощи. Они нашли мой старый склад, где я хранил описи.

Чель бросила взгляд в сторону двери, опасаясь, что их могли слышать. «Они» в таком контексте могло означать только одно: на след Гутьерреса напала Иммиграционно-таможенная служба, одно из подразделений которой занималось контрабандой антиквариата.

— Я успел почти все оттуда вывезти, — сказал Гутьеррес, — но там все равно провели обыск. Очень скоро они доберутся и до моего дома.

У Чель перехватило дыхание, когда она вспомнила о сосуде из черепашьего панциря, который она купила у этого человека около года назад.

— А что с твоими записями? Они попали к ним в руки?

— Не беспокойся. Сейчас тебе ничто не угрожает. Но есть предмет, который ты, мисс Ману, должна сохранить для меня. Пока все не успокоится.

Он протянул ей сумку.

Чель снова бросила встревоженный взгляд на дверь и сказала:

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу пойти на это.

— В твоем распоряжении хранилища музея Гетти. Положи это туда на несколько дней. Среди других вещей никто не заметит.

Умом Чель понимала, что ей лучше всего посоветовать ему избавиться от того, что он принес, но одновременно она была уверена, что содержимое сумки представляет огромную ценность, иначе он бы не рискнул в отчаянии обратиться к ней. Гутьеррес не заслуживал доверия, но она знала его как опытного и ловкого торговца контрабандным антиквариатом, а ему, в свою очередь, была прекрасно известна ее слабость к историческим реликвиям своего народа.

Чель встала и проворно вывела посетителя за порог.

— Иди за мной.

Лишь несколько молившихся прихожан могли видеть, как они спустились в подвал собора. Сквозь стеклянные двери с витражами в виде ангелов она провела Гутьерреса в колумбарий, где в стенных нишах покоились урны с прахом тысяч усопших католиков. Чель остановила свой выбор на одном из самых небольших залов, где каменные скамьи тянулись вдоль сияющих белым мрамором стен с выгравированными на плитах именами и датами — тщательно сохраняемый каталог смерти.

Здесь Чель смогла запереться изнутри.

— Показывай, что там у тебя.

Гутьеррес достал из сумки квадратную деревянную коробку размером два на два фута, обернутую куском полиэтилена. И стоило ему начать разворачивать обертку, как комната сразу же наполнилась резким запахом помета летучих мышей, который ни с чем невозможно спутать — так пахнут любые предметы, недавно извлеченные из древних склепов.

— Это необходимо обработать как положено, иначе распад пойдет дальше, — заметил Гутьеррес, снимая с коробки крышку.

Поначалу Чель показалось, что внутри лежат куски какого-то упаковочного материала на бумажной основе, но затем, склонившись ближе, она поняла: это были фрагменты страниц из древесной коры, беспорядочно втиснутые в коробку. Причем все страницы были покрыты словами и даже целыми предложениями на забытом теперь языке ее предков. Древние майя использовали при письме похожие на иероглифы символы, которые лингвисты назвали «глифами»[8], и на фрагментах их было начертано сотни наряду с тщательно выполненными рисунками богов в роскошных одеяниях.

— Ты считаешь, что это рукописная книга? — ошеломленно спросила Чель. — Брось! Это же абсурд какой-то!

Рукописи майя представляли собой исторические летописи, составленные придворными писцами, трудившимися на Властителя. Чель слышала слово «редкость», употреблявшееся применительно к синим алмазам или Библиям, напечатанным лично Гуттенбергом, но перед ней, возможно, сейчас лежало то, что являлось квинтэссенцией редкости: всего четыре рукописи древних майя сохранились до наших дней. Почему же Гутьеррес с такой легкостью мог вообще допустить мысль, что ему удалось заполучить пятую?

— Новых рукописей майя не находили уже тридцать лет, — констатировала Чель.

— А теперь нашли, — сказал он, стягивая с себя пиджак.

Чель снова пристально вгляделась в содержимое небольшой коробки. Будучи студенткой последнего курса, она получила уникальную возможность взглянуть на подлинную рукописную книгу майя и потому знала, как она должна выглядеть, какие вызывать ощущения. В подземелье хранилища в Германии вооруженные охранники пристально наблюдали, как она переворачивала страницы «Дрезденской летописи», текст и рисунки которой позволили ей с захватывающей дух быстротой перенестись на тысячу лет назад. Это стало для нее судьбоносным впечатлением, подвигнувшим посвятить всю дальнейшую научную работу изучению языка и письменности своих древних предков.

— Это явный фальшак, — сказала она, отводя глаза и борясь с искушением продолжать всматриваться в фрагменты. В эти дни более половины древностей, которые ей предлагали приобрести для музея даже самые уважаемые антиквары, оказывались подделками. Имитировать можно все — даже запах помета летучих мышей. — И чтоб ты знал: когда ты продал мне тот черепаховый сосуд, я понятия не имела, что он добыт нелегально. Ты ввел меня в заблуждение, подсунув сфабрикованные документы. Так что и не пытайся этого отрицать на допросе в полиции.

На самом деле все обстояло не так просто. Должностные обязанности куратора отдела древних майя в музее Гетти предполагали, что любая вещь, которую Чель приобретала для коллекции, должна быть официально задокументирована, а ее происхождение тщательно установлено. И с сосудом, который ей сбыл Гутьеррес, она тоже все сделала строго по инструкции, но, увы, всего через несколько недель после совершения сделки обнаружилось темное пятно в череде предыдущих владельцев сосуда. Чель прекрасно понимала, чем рискует, не сообщив об этом дирекции музея, но все равно не смогла заставить себя расстаться с изумительным историческим памятником, а потому просто сохранила его, никому ничего не сказав. Ей самой куда как большей бедой представлялся тот факт, что практически все историческое наследие ее народа свободно продавалось на «черном рынке» и любая вещь, которую она не успевала или не могла приобрести, навсегда исчезала в стенах домов частных коллекционеров.

— Пожалуйста, — взмолился Гутьеррес, пропустив мимо ушей ее жалобы по поводу сосуда, — спрячь это на несколько дней.

Но Чель уже решила разобраться со всем раз и навсегда. Открыв сумочку, она достала пару белых матерчатых перчаток и пинцет.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

— Обнаружить нечто, что убедит тебя — это не более чем подделка.

Полиэтиленовая обертка была все еще влажной от пота его ладоней, и Чель слегка передернуло, когда она это ощутила. Гутьеррес ущипнул себя за переносицу, а потом стал двумя пальцами тереть свои покрасневшие глаза. Даже сквозь мерзкий запах гуано пробилась вонь от его давно немытого тела. Но как только пальцы Чель проникли внутрь коробки и принялись перебирать кусочки древесной бумаги, все остальное в комнате перестало для нее существовать. Прежде всего глифы показались ей слишком старыми. История древних майя делится на два периода: «классический», охватывающий расцвет цивилизации с 200 по 900 год н. э., и «постклассический», включивший в себя ее упадок и продлившийся до самого появления испанцев примерно в 1500 году. Стиль и содержание письменных памятников майя претерпели под внешними влияниями заметную эволюцию и заметно отличались друг от друга в различные эпохи.

До сих пор не было обнаружено ни единого фрагмента древесной бумаги с письменами «классического» периода — все четыре уцелевших рукописи были созданы много столетий позже. Ученые знали, как выглядели классические письмена, только благодаря надписям, вырезанным на камнях древних руин. Но письмена на фрагментах, которые рассматривала теперь Чель, определенно датировались примерно 800–900 годами н. э., что представлялось совершенно невозможным. Иными словами, если это был подлинник, то он являлся самым ценным памятником мезоамериканской истории, известным научному миру.

Чель скользила взглядом по строчкам, выискивая ошибки — неправильно отображенный глиф, рисунок бога без соответствующего головного убора, выпадающую из хронологии дату. Но ничего не могла найти. Черные и красные чернила выцвели так, как и должны были. А вот синие сохранили свою яркость, что всегда отмечалось в подлинных рукописях майя. Бумага выглядела так, словно действительно пролежала где-то в пещере тысячу лет, став необычайно ломкой.

Но еще больше впечатляло, что написанное выглядело грамматически верным. Интуиция подсказывала, что комбинации глифов складываются в стройные предложения, как и последовательность пиктограмм. Глифы можно было отнести к одной из ранних версий языка ч’олан — вполне ожидаемо для подобной рукописи. Но Чель не в силах была теперь отвести глаз от фонетических «дополнений» поверх глифов, призванных помочь читателю понять их значение. «Дополнения» были написаны на к’виче.

Все известные постклассические рукописи (которые именовали также кодексами) уже оказались подвержены мексиканскому влиянию и потому писались на юкатекском или ч’оланском диалектах языка майя. Но Чель уже давно пришла в голову мысль, что если бы на территории Гватемалы была создана складная книга в классический период, то ее бы дополнили пояснениями на диалекте, которым пользовались с детства ее отец и мать, — то есть на к’виче. Это показывало, что фальсификатор обладал глубочайшими познаниями в лингвистических нюансах и истории майя.

Чель не верилось, что такое возможно, но она уже подозревала, что многие из ее самых искушенных коллег поверят в подлинность рукописи.

А потом она сумела разобрать одно из предложений, и содержание как громом поразило ее.

На одном из самых крупных фрагментов из коробки комбинация из трех пиктограмм и глифов читалась так:

«Струи воды, которые заставляли бить из камней…»

Некоторое время Чель перечитывала написанное, совершенно сбитая с толку. Подобным образом автор мог описывать только фонтан. Но ведь ни один фальсификатор не стал бы вставлять такое в текст, потому что до самого недавнего времени даже ученые не знали, что майя устраивали фонтаны в своих городах классического периода. Всего около месяца прошло с тех пор, как профессор университета в Пенсильвании доказал, что вопреки распространенному заблуждению вовсе не испанцы первыми в Новом Свете научились подавать воду под давлением. Майя овладели этим искусством задолго до прибытия в Америку первых европейцев.

Но ведь кодекс такой сложности невозможно было бы подделать менее чем за месяц!

Чель подняла на Гутьерреса ошеломленный взгляд:

— Где ты это взял?

— Ты же знаешь, я никогда не делюсь такой информацией.

Но ответ, собственно, был очевиден. Они разорили очередную гробницу и присвоили все найденное — такая судьба постигла многие захоронения ее предков.

— Кто еще об этом знает? — не унималась Чель.

— Только мой поставщик, — ответил Гутьеррес. — Но как я вижу, ты начала понимать истинную ценность этой вещи.

Если она не ошибалась, то в этих фрагментах заключалось больше информации по истории майя, чем во всех прежде известных источниках. «Дрезденский кодекс» — наиболее подробная из четырех древних книг майя — ушла бы с аукциона за десять миллионов долларов, но в сравнении с фрагментами страниц, лежавшими сейчас перед ней, дрезденская летопись не стоила ничего.

— Ты собираешься продать это? — спросила она.

— Как только наступит подходящий момент, — ответил Гутьеррес.

Даже если бы ей выделили те огромные деньги, которых он наверняка потребует, «подходящий момент» для Чель не наступит никогда. Она не могла купить книгу официально, поскольку ее явно выкрали из могильника, а огромный объем работы, который потребуется, чтобы полностью реконструировать фрагменты и расшифровать текст, не позволит долго прятать ее. Если бы кодекс, добытый мародерами, был обнаружен у нее, она не только лишилась бы работы, но и пошла бы под суд.

— Так с какой стати мне ее для тебя прятать? — спросила Чель.

— Чтобы дать мне время на подготовку нужных документов для легальной продажи рукописи одному из американских музеев, и первой такую возможность получишь ты, — ответил Гутьеррес. — И еще потому, что, если Иммиграционно-таможенная служба наложит на нее лапы, ни ты, ни я больше никогда ее не увидим.

Чель знала, что относительно ИТС он был абсолютно прав. Конфисковав книгу, они торжественно вернут ее правительству Гватемалы — страны, где не существовало условий ни для того, чтобы выставить кодекс на всеобщее обозрение, ни тем более для тщательного его изучения. Такая участь постигла «фрагмент Грольера». Найденный в Мексике, он гнил в каком-то сейфе еще с 1980-х годов.

Гутьеррес снова уложил книгу в коробку. А Чель уже сгорала от нетерпения прикоснуться к ней еще раз. Изготовленная из коры бумага уже распадалась и нуждалась в срочной консервации. Но самое главное — всему миру необходимо узнать, что написано на этих страницах, потому что они повествовали о подлинной истории ее народа. А история эта тоже рисковала подвергнуться полному распаду.

Пресвитерианская больница восточного Лос-Анджелеса… На каждом окне решетка, а перед входом толпа курильщиков, выпускающая облака табачного дыма, какую можно увидеть рядом с любой больницей для бедноты. Парадные двери заколочены из-за протечки потолка, а потому и пациентов, и посетителей впускали внутрь через приемный покой для больных.

Внутри в нос Стэнтону ударила прихотливая смесь запахов: спирта, грязи, крови, мочи, блевотины, химических растворов, освежителя воздуха и того же табака. На стульях в зале ожидания десятки страдальцев дожидались своей очереди. Стэнтону почти не доводилось бывать в подобных медицинских учреждениях — в больнице, куда ежедневно привозили жертв уличных бандитских разборок, едва ли возникала нужда в лекциях ученого о прионах.

Издерганная дежурная, сидевшая за пуленепробиваемым окошком регистратуры, скривилась, но отправила Тэйн сообщение о прибытии доктора Стэнтона, который пока присоединился к группе, столпившейся у закрепленного на стене телевизора. Показывали, как спасательное судно береговой охраны поднимает из воды упавший самолет. Моторные лодки и вертолеты кружили рядом с тем, что осталось от рейса номер 126, потерпевшего крушение у самого берега в Нижней Калифорнии на пути из Лос-Анджелеса в Мехико-Сити. Погибли 72 пассажира и восемь членов экипажа.

Вот как неожиданно все может закончиться, подумал Стэнтон. И как бы часто ни сталкивался он с этим в жизни, эта мысль всегда казалась неожиданной. Ты мог делать гимнастику и правильно питаться, ежегодно проходить полный медосмотр, работать 24 часа в сутки семь дней в неделю, никогда не жалуясь на это, а потом в один прекрасный день оказаться на борту обреченного на гибель самолета.

— Доктор Стэнтон?

Первое, что бросалось в глаза при взгляде на эту чернокожую женщину в медицинском халате, так это необычайная ширина ее плеч. Ей было слегка за тридцать, а короткая, почти мужская стрижка в сочетании с толстыми стеклами очков в черной оправе придавала ей вид бывшего регбиста, ставшего затем неформалом.

— Я — Микаела Тэйн.

— Габриель Стэнтон, — представился он, пожимая ей руку.

Тэйн бросила взгляд на телевизионный экран:

— Ужасная трагедия…

— Уже известно, почему это случилось?

— В новостях опять говорят о человеческом факторе, — ответила Микаела, когда они покидали приемный покой. — Или, как часто говорят здесь у нас, ВЗЧЮ. Что значит: время звонить чертовым юристам.

— Кстати, о юристах… Вы поставили в известность окружную службу здравоохранения? — спросил Стэнтон, когда они подошли к лифтам.

Тэйн несколько раз нажала на кнопку вызова, которая упорно не хотела загораться.

— Да. Они обещали прислать своего представителя.

Наконец кабина прибыла. Тэйн надавила на кнопку шестого этажа. При этом рукав халата сполз, и Стэнтон заметил на ее трицепсе татуировку в виде белоголового орлана с девизом, выведенным между крыльями хищной птицы.

— Служили в армии? — спросил он.

— 565-я медицинская рота. Всегда готовы прийти на помощь!

— Квартировали в Форт-Полке?

— Так точно, — ответила Тэйн. — Вы что-то знаете об этом батальоне?

— Мой отец служил в 46-й саперной. Наша семья прожила в Форт-Полке три года. Так вы перешли сюда после отставки?

— Я прошла курс подготовки офицеров запаса, а после интернатуры меня мобилизовали, — сказала она. — Дважды участвовала в вертолетной эвакуации раненых под Кабулом. Произведена в старшие сержанты.

На Стэнтона это произвело впечатление. Вытаскивать раненых с поля боя… Едва ли медикам приходилось в других случаях подвергаться такой опасности.

— Сколько случаев ФСБ было в вашей практике прежде? — спросила Тэйн. Лифт очень медленно полз вверх.

— Семь, — ответил Стэнтон.

— Все с летальным исходом?

Он с мрачным видом кивнул.

— Вы уже получили результаты генетической экспертизы?

— Должны скоро поступить. Но зато мне удалось выяснить, кто доставил нашего пациента. Полиция арестовала его в мотеле «Супер-8», что в нескольких кварталах отсюда, когда он стал кидаться на других постояльцев. Но «копы» привезли его к нам, быстро заметив, что он болен.

— После недели без сна удивительно, что он не натворил бед похуже.

Даже после одной бессонной ночи мозг заболевших людей начинал функционировать, как после большой дозы алкоголя, — могли появляться галлюцинации, бред, случались припадки беспричинной ярости. Прогрессирующая бессонница у некоторых больных ФСБ вызывала стремление покончить с собой. Но большинство просто тихо умирали от полного истощения сил, к которому приводил недостаток сна.

— Скажите мне, доктор Тэйн, это ведь вам пришло в голову проверить уровень амилазы?

Кабина остановилась на шестом этаже.

— Да, а что?

— Далеко не всякий терапевт включил бы ФСБ в число возможных диагнозов.

Тэйн пожала плечами.

— Сегодня утром к нам в приемное отделение заявился бездомный. Сожрал восемь пакетов банановых чипсов, чтобы повысить себе уровень калия и получить койку в палате. Поработайте немного в восточном Лос-Анджелесе и поймете, что здесь нам приходится принимать во внимание любую вероятность.

Они добрались до центральной части коридора, где бурлила работа. Стэнтон заметил, что каждый сотрудник, мимо которого они проходили, так или иначе приветствовал Тэйн — улыбкой, кивком головы, взмахом руки. Здешний приемный покой выглядел так, словно в нем ничего не обновляли несколько десятилетий. Даже компьютеры смахивали на антиквариат. Медсестры и стажеры вели записи в пожелтевших от времени блокнотах с пластиковыми обложками. Санитары как раз заканчивали обход, забирая из палат исцарапанные подносы для еды.

У палаты под номером 621 дежурил охранник. Это был пожилой смуглый мужчина с короткой стрижкой и розовой маской поперек лица.

— Здесь все в порядке, Мариано? — спросила Тэйн.

— Сейчас он почти не шевелится, — ответил страж, закрывая сборник кроссвордов. — Пару раз были вспышки активности, но очень короткие, а по большей части он тише воды, ниже травы.

— Знакомьтесь, это Мариано, — представила Тэйн. — Мариано, это доктор Стэнтон. Он будет вместе с нами лечить Джона Доу.[9]

Взгляд темно-карих глаз Мариано — единственной части лица, не закрытой маской, — устремился на Стэнтона.

— Но за последние три дня большую часть времени он вел себя беспокойно. Иногда орал благим матом. И все время талдычит свое «вуе, вуе, вуе». Без конца.

— Что-что он повторяет? — переспросил Стэнтон.

— Лично мне слышится «вуе». Но будь я проклят, если понимаю, что это значит.

— Я проверила это слово в Гугле. Такого нет ни в одном языке, — заметила Тэйн.

Мариано туже затянул на затылке завязки своей маски.

— Послушайте, док, — обратился он к Стэнтону, — если вы спец, как говорят, можно вас кое о чем спросить?

— Конечно, — ответил Стэнтон, обменявшись взглядами с Тэйн.

— Болезнь этого парня, она ведь не заразная, верно?

— Нет, вам не о чем волноваться, — ответил Стэнтон, проходя в палату вслед за Тэйн.

— У него, по-моему, шестеро детей, — прошептала она, когда охранник уже не мог их слышать. — Его главная забота — не принести домой отсюда какую-нибудь заразу. Поэтому я ни разу не видела его без маски на лице.

Но Стэнтон уже и сам взял с полки маску и повязал ее на себя.

— Нам лучше последовать его примеру, — сказал он, подавая маску Тэйн тоже. — Бессонница подрывает иммунную систему больного, и мы рискуем заразить нашего Джона Доу какой-нибудь простудой, с которой его организм не справится. Поэтому все, кто к нему входит, должны носить маски и перчатки. Повесьте, пожалуйста, на дверь предупреждение.

Стэнтону, разумеется, доводилось бывать и в более убогих больничных палатах, но только не в США. В палате номер 621 он увидел две железные койки, обшарпанные тумбочки, два оранжевых стула и занавески, обтрепавшиеся по краям. На стенных крючках небрежно висели капельницы, а потолок был весь покрыт разводами от протечек. На кровати у окна лежал их Джон Доу: мужчина ростом примерно метр семьдесят пять, тощий, темнокожий, с длинными черными космами, разметавшимися по плечам. Голову его покрывали куски клейкой ленты, которыми прикреплялись провода энцефалографа, фиксировавшего особенности деятельности мозга. Больничная пижама прилипла к телу мужчины, как мокрая туалетная бумага, и по временам он тихо постанывал.

Врачи некоторое время наблюдали, как пациент дергается и ворочается. Стэнтон следил за движениями его глаз, отметил странное прерывистое дыхание и дрожь в руках, которую больной не в силах был унять.

В Австрии у Стэнтона была однажды пациентка с ФСБ, которую приходилось привязывать к постели — настолько сильным был тремор. Хуже всего, что ее дети, сострадавшие ей и опечаленные невозможностью помочь, уже знали, что наступит день, когда они сами будут умирать в таких же муках. Смотреть на все это было невыносимо.

Тэйн склонилась, чтобы поправить подушку под головой Джона Доу.

— Как долго может человек прожить без сна? — спросила она.

— При полной бессоннице максимум двадцать дней, — ответил Стэнтон.

На самом деле даже специалисты-медики практически ничего не знали о том, что такое сон. В медицинских учебных заведениях этой теме посвящался всего один день из четырех лет базового обучения, а Стэнтон почерпнул свои чуть более обширные познания только из практической работы с больными ФСБ. Начать с того, что никто не мог толком объяснить, зачем человеку вообще нужен сон: его функция и необходимость оставались такой же загадкой, как существование тех же прионов. Некоторые эксперты полагали, что во сне происходит подзарядка мозга, что сон способствует заживлению ран и налаживает правильный обмен веществ. Другие исходили из сравнения с животными, которых сон уберегал от подстерегавших ночью опасностей. Третьи утверждали, что это способ накопления и сохранения энергии в организме. Но никто и не пытался объяснить, почему недостаток сна становился фатальным для пациентов Стэнтона.

Внезапно налитые кровью глаза Джона Доу округлились.

— Вуе, вуе, вуе! — простонал он громче, чем прежде.

Стэнтон на мониторе отслеживал активность мозга больного, глядя на экран, как музыкант глядит в партитуру произведения, которое он исполнял уже тысячу раз. У нормального сна существуют четыре стадии, девяностоминутные циклы, каждый из которых имеет свои характерные особенности, но, как и следовало ожидать, в данном случае на мониторе не отобразилось никакой информации. Ни плавных кривых первой и второй стадий, ни фазы так называемого быстрого сна — ничего. Аппарат всего лишь подтверждал то, что Стэнтон уже успел узнать: пристрастие к метамфетаминам здесь ни при чем.

— Вуе, вуе, вуе!

— И каково же ваше заключение? — спросила Тэйн.

Стэнтон посмотрел ей прямо в глаза.

— Вероятно, мы имеем дело с первым случаем фатальной семейной бессонницы в истории Соединенных Штатов.

Тэйн оказалась права, но это, по всей видимости, нисколько не тешило ее самолюбия.

— Он отправится в мир иной, не так ли?

— Скорее всего.

— И нет ничего, что мы могли бы для него сделать?

Подобными вопросами сам Стэнтон изводил себя уже десять лет. До того как были открыты прионы, ученые считали, что передающиеся через пищу заболевания вызываются бактериями, вирусами или грибками, которые воспроизводятся с помощью ДНК или РНК[10]. Но у прионов нет ни той ни другой — они состоят из чистого белка и размножаются, вызывая мутацию расположенных рядом протеинов. А это означало, что на прионы не оказывали воздействия никакие лекарства, которыми уже давно научились уничтожать вирусы и бактерии. Антибиотики были так же бессильны против них, как и все остальное.

— Я читала про пентозан и акрихин, — сказала Тэйн. — Быть может, нам попробовать?

— Акрихин токсичен для печени, — объяснил Стэнтон. — И мы не можем ввести ему в мозг пентозан, не причинив еще большего вреда. Эксперименты по лечению уже проводились, — добавил он, — но никто еще не рискнул проверить их на человеке, не говоря уже о том, что пока они не допущены к применению в ФДА.[11]

Но они могли хотя бы сделать существование Джона Доу более сносным, прежде чем случится неизбежное.

— Как у вас регулируется температура в помещениях? — спросил Стэнтон.

— Централизованно. Пульт управления находится в подвале, — сказала Тэйн.

Стэнтон осмотрел стены палаты, а потом задернул шторы и принялся переставлять мебель.

— Позвоните туда и попросите включить кондиционер на этом этаже на всю катушку. Нам нужно поддерживать здесь как можно более низкую температуру.

— Но так мы заморозим пациентов в других палатах.

— Раздайте им дополнительные одеяла. И ему тоже необходимо свежее постельное белье и пижама. Его пот быстро пропитает их, а потому медсестра должна будет все менять раз в час.

Как только Тэйн в спешке удалилась, Стэнтон выключил люстру и закрыл дверь. Сквозь задернутые шторы свет теперь вообще не проникал в комнату. Даже на монитор электроэнцефалографа доктор набросил полотенце, заглушив его свечение.

Таламус, или зрительный бугор, — крохотное сплетение нейронов в центральной части мозга — служит организму «щитом для сна». Когда наступает время засыпать, он отключает органы восприятия от всех мешающих сигналов из внешнего мира, прежде всего от шумов и света. У каждого из своих пациентов с ФСБ Стэнтон мог наблюдать ужасающий эффект, к которому приводит разрушение этих клеток мозга. Тогда внешние раздражители уже невозможно было отключить или просто ослабить, что делало жертву болезненно чувствительной к свету и звукам. И потому, занимаясь лечением Клары — той самой пациентки из Австрии, — Стэнтон научился хотя бы немного облегчать ее страдания, превращая палату в своего рода пещеру.

Он мягко положил ладонь на плечо Джона Доу.

— Habla Espanol?[12]

— Тинимит вуе. Тинимит вуе.

Нет, общаться с ним без переводчика невозможно. Стэнтон быстро обследовал больного. Пульс уже достиг предельных величин, нервная система работала на износ. Мужчина хрипло дышал через рот, процесс пищеварения полностью расстроился, язык распух. Все это были признаки ФСБ.

Вернулась Тэйн, поспешно повязывая себе на лицо новую маску. Затянутой в перчатку рукой она подала Стэнтону распечатку с компьютера.

— Генетический анализ. Получили только что.

Из крови Джона Доу они взяли образцы ДНК и выделили в них двадцатую хромосому, в которой и происходили мутации, вызывавшие ФСБ. Это должно было окончательно подтвердить диагноз.

Стэнтон быстро просмотрел отчет и пришел в мгновенное замешательство, увидев изображение совершенно нормальной цепочки ДНК.

— В вашей лаборатории что-то сделали неправильно, — заявил он, глядя на Тэйн. Ему нетрудно было представить, какая лаборатория могла функционировать при подобной больнице и как часто там, должно быть, портачили с анализами. — Скажите им, что процедуру необходимо провести повторно.

— Почему?

Он вернул ей листок:

— Потому что здесь не отражено никаких мутаций.

— Но они и так провели анализ дважды. Я объяснила, насколько это важно, — сказала Тэйн, сама изучая распечатку. — У нас отличный главный генетик, и ее отделение никогда прежде не допускало ошибок.

Неужели Стэнтона ввели в заблуждение видимые признаки болезни? Почему не произошла мутация? В каждом из предыдущих случаев, с которыми он сталкивался, мутация ДНК вызывала трансформацию прионов таламуса, и лишь потом начинали проявляться симптомы заболевания.

— Это может быть что-то, помимо ФСБ? — спросила Тэйн.

Джон Доу открыл глаза, и Стэнтон снова убедился, насколько сузились его зрачки. У него все еще не возникало ни малейших сомнений, что это ФСБ. Все признаки налицо. Болезнь развивалась намного быстрее, чем обычно, но это явно была она.

— Вуе, вуе, вуе! — снова выкрикнул мужчина.

— Необходимо найти способ поговорить с ним, — сказал Стэнтон.

— К нам уже направляется группа из переводческой фирмы. Они уверены, что смогут распознать любой американский язык, будь то Центральная или Южная Америка, — сказала Тэйн. — Как только мы установим, на каком языке он говорит, пригласим кого-то, кто им владеет свободно.

— Приведите их к нему как можно скорее.

— Но если генетическая мутация отсутствует, значит, это не ФСБ, верно?

Стэнтон поднял на нее взгляд, лихорадочно перебирая в уме другие варианты.

— Верно, — кивнул он потом.

— И вообще не прионовая инфекция?

— Нет, болезнь вызвана прионами, но подхватил он ее как-то иначе.

— Как же именно?

Многие десятилетия медики знали о существовании связанного с прионами редчайшего заболевания, которое называлось БКЯ, или болезнью Крейцфельда-Якоба. Затем совершенно внезапно тысячи людей в Великобритании, употребившие в пищу мясо, полученное из одного источника, внезапно стали жертвами недуга со всеми симптомами БКЯ. Так «коровье бешенство» получило точное научное наименование — разновидность БКЯ. Разница заключалась лишь в том, что первое вызывалось генетическими мутациями, а второе передавалось через зараженное мясо. От этого пострадала экономика многих стран, и были приняты новые ограничения для поставщиков продуктов питания. Напрашивался только один вывод: нечто подобное происходило в данном случае и с ФСБ.

— Вполне вероятно, что он занес себе болезнь, съев зараженное мясо.

Джон Доу начал дергаться, спинки его кровати задребезжали. У Стэнтона накопилось множество вопросов. О чем говорит пациент? Откуда он? Кем работал прежде?

— Боже милостивый! — воскликнула Тэйн. — Вы имеете в виду, что появился новый прионовый штамм, которому присущи все симптомы ФСБ? Но почему вы думаете, что здесь всему виной мясо?

— Вуе, вуе, вуе…

— Потому что это единственный альтернативный путь подцепить прионовую инфекцию.

И если он был прав, если новый «родственник» ФСБ передавался через отравленное мясо, им необходимо выяснить его происхождение и узнать, в каком именно виде оно использовалось в пищу. Но самое главное — следовало установить, заразился ли тем же способом кто-то еще, были ли другие люди, которые уже заболели.

Джон Доу теперь вопил во весь голос:

— Вуе, вуе, вуе!

— Что же нам делать? — спросила Тэйн, повысив голос, чтобы перекричать его.

Стэнтон достал свой сотовый телефон и набрал номер в Атланте, который был известен едва ли пятидесяти специалистам во всем мире. Дежурная откликнулась после первого же гудка:

— Центр по контролю заболеваемости. Вы говорите по кодированной линии отдела чрезвычайных ситуаций…

Потертый кожаный диван в домашнем кабинете Чель был завален кипами газетных вырезок и старых номеров журнала «Лингвистика народности майя», а на ее рабочем столе рядом со сломанным компьютером лежали стопки чистых бланков иммиграционной службы, запросов об ипотечных кредитах и прочих бумаг с пометкой «Fraternidad»[13]. Единственным местом в комнате, где не громоздились книги, для которых давно не хватало места на полках, был небольшой квадрат восточного ковра. Там-то и провела Чель уже более часа, сидя на полу и рассматривая коробку, которую поставила перед собой.

Она теперь знала, что лежало внутри, — глифы, которые поведают миру невероятную историю ее предков, искусные рисунки с изображениями богов. Посвятив свою карьеру эпиграфике майя, то есть изучению древних надписей и письменности в целом, она теперь с трудом сдерживала желание снова развернуть полиэтилен и еще раз рассмотреть глифы, сфотографировать их, проникнуть в содержание текста гораздо глубже, чем она смогла в первый раз.

Но проблема заключалась в том, что с той минуты, как машина Гутьерреса отъехала от собора, у Чель из головы не шел образ бывшего коллеги на позорной скамье итальянского суда, дававшего показания под объективами камер местных фотографов и репортеров теленовостей. Предыдущий куратор отдела древностей музея Гетти, чей кабинет располагался практически рядом с местом работы Чель, попала под суд, когда выяснилось, что несколько экспонатов для коллекции она приобрела у разорителей гробниц. Она не только нанесла урон репутации музея и стала отверженной в мире науки, но и отбыла срок за решеткой.

А как догадывалась Чель, случись ей попасться, и музей Гетти, и Иммиграционно-таможенная служба в назидание другим накажут ее еще более строго. Одно дело — постфактум выяснить, что сертификат подлинности оказался поддельным, как было в случае с черепаховым сосудом Гутьерреса. Совсем другое — это кодекс! Ни один музейный совет в мире никогда не поверил бы, что ее ввели в заблуждение, когда она согласилась взять его.

Чель осторожно взяла коробку, которая весила не более пяти фунтов, и положила себе на колени.

Как этот письменный памятник вообще уцелел? Ведь в середине XVI века католическая инквизиция, стремившаяся искоренить языческие верования среди майя, устроила публичное аутодафе — огромный костер, в котором были сожжены пять тысяч священных книг, произведений искусства и летописей майя. Вот почему до сегодняшнего дня все ее коллеги по исторической специальности считали, что сохранились только четыре рукописи.

«Фрагмент Грольера» описывал циклы Венеры; в «Мадридском кодексе» перечислялись предзнаменования относительно урожая; «Парижский» служил руководством по религиозным ритуалам и празднованию нового года. Наиболее почитаемый Чель «Дрезденский кодекс» — древнейшая из дошедших до нас книг майя, которая датировалась примерно 1200 годом н. э., — была учебником астрологии, содержала хроники правления Властителей и опять-таки предсказания видов на будущий урожай. Но даже дрезденский документ не принадлежал к классическому периоду цивилизации майя. Каким же образом эта рукопись сохранилась так долго?

Раздался звонок от входной двери.

Начало девятого. Неужели Гутьеррес уже вернулся? Тогда останется лишь пожалеть, что она так и не осмелилась вновь открыть коробку. Или «черного копателя» уже арестовали? Ведь нельзя было исключать, что агенты ИТС следили за ним, когда он явился в церковь.

Чель схватила коробку и кинулась к стенному шкафу. Уже давно она обнаружила там потайную нишу, в которой лежали разного рода вещицы, оставленные жильцами, занимавшими этот дом еще в 1920-х годах. Коробку она спрятала под толстую пачку черно-белых фотографий Вествудской фермы, сделанных, как ей казалось, еще до Первой мировой войны.

Дверной звонок не унимался, и она пошла открывать.

Чель с огромным облегчением вздохнула, когда через боковое окошко увидела, что у порога стоит ее мать. Впрочем, облегчение мгновенно сменилось раздражением.

— Ты, должно быть, хочешь продержать меня здесь всю ночь! — такой была первая реплика Хааны, когда Чель распахнула дверь. Ростом еще ниже дочери, она надела сегодня синее хлопчатобумажное платье до колен — одно из многих, которые натащила с фабрики, где работала швеей с самого их прибытия в США. Даже с сединой в волосах и несколько располневшая, Хаана по-прежнему оставалась неброско красивой женщиной.

— Зачем ты пришла, мама?

Та подняла вверх руки с пакетами:

— Чтобы приготовить ужин. Или ты уже обо всем забыла? Так ты бросишь меня здесь на холоде или все же позволишь своей старушке войти в дом?

В суматохе дня Чель действительно совершенно забыла об их уговоре поужинать вместе.

— Помню, здесь было больше порядка, — заметила Хаана, войдя в дом и оглядевшись. — Конечно, пока с тобой жил Патрик…

Патрик. Матушка упрямо возвращалась к этой теме. Чель прожила с ним без малого год. Причины, по которым они расстались, были куда сложнее, чем она смогла бы втолковать матери. Но нельзя не признать ее правоты. С тех пор как Патрик перебрался к себе, дом Чель, расположенный рядом с университетским городком, стал лишь местом для коротких остановок на пути от ее преподавательского кабинета до офиса в музее Гетти. Страшно уставая за день, она приходила домой, переодевалась и тут же засыпала под какую-нибудь передачу канала «Дискавери».

— Ты мне не поможешь? — окликнула ее Хаана из кухни.

Чель отправилась туда и стала вынимать из пакетов продукты. Боли в спине в последнее время мешали Хаане выполнять физическую работу, и, хотя последнее, чего сейчас хотелось Чель, было садиться с ней за стол, ей, как ни странно, до сих пор не хватало духа отказывать матери.

К ужину у них была лазанья с четырьмя видами сыра и шпинатом, в которую мать переложила чеснока. Еще девчонкой Чель пыталась уговорить матушку готовить традиционные блюда майя, но ее пичкали макаронами и сандвичами на белом хлебе. Правда, после того как Хаана стала прилежной зрительницей программы «Здоровое питание», качество ее американской кулинарии заметно улучшилось. Они принялись за трапезу. Чель при этом смотрела на маму и вроде бы слушала ее болтовню о том, как прошел день на фабрике, но мысленно то и дело уносилась в соседнюю комнату, где лежал кодекс. Обычно она умела слушать любой вздор. Но только не этим вечером.

— Ты здорова?

Она подняла взгляд от своей тарелки и увидела, что Хаана внимательно рассматривает ее лицо.

— Не волнуйся, мам, со мной все в порядке. — Чель посыпала свою лазанью красным перцем. — Кстати, мне так приятно, что ты придешь ко мне на лекцию на следующей неделе.

— Ох, доченька, забыла предупредить тебя. На следующей неделе я никак не смогу. Уж извини.

— Почему?

— У меня, знаешь ли, тоже есть производственные обязанности.

За тридцать лет Хаана едва ли отпрашивалась с работы хотя бы раз.

— Я уверена, что если ты расскажешь своей начальнице, куда идешь, она с радостью отпустит тебя. Если хочешь, я сама ей позвоню.

— В этот день я работаю в обе смены.

— Но послушай, я столько рассказывала своим студентам об истории нашей деревни, которая передается из уст в уста на протяжении поколений. Они были бы просто в восторге увидеть кого-то, кто на самом деле жил в Киакиксе.

— Ну как же! — сказала Хаана. — Кто-то же непременно должен им рассказать о блистательной троице наших основателей.

Она вложила в ремарку столько иронии, что ее нельзя было не заметить.

Действительно, в Бейа Киакиксе, небольшом поселении, где родились и Чель, и ее мать, ходило немало легенд и мифов, но самым популярным было предание о том, что деревня была основана человеком благородного происхождения и двумя его женами, которые сбежали из большого древнего города от деспотизма Властителя. И как гласила легенда, с тех пор более пятидесяти поколений предков Чель сменилось в Долине красных попугаев, располагавшейся в гватемальской провинции Эль Петен.

Мать Чель была одной из немногих, кто решился покинуть родные места. Когда Чель исполнилось два года, в Гватемале разразилась так называемая La Revolucion, на деле перешедшая в самую продолжительную и кровопролитную гражданскую войну за всю историю Центральной Америки. Опасаясь за себя и дочь, Хаана бежала из Киакикса и в дальнейшем ни разу не пожалела об этом. Так 33 года тому назад они оказались в США, где мать нашла работу и быстро овладела английским. К четырехлетию Чель Хаана получила «грин-карту», а вскоре они обе уже считались полноправными гражданками страны.

— Вот и хорошо! — Чель сделала вид, что не услышала сарказма в голосе матери. — Ты и расскажешь им об этом.

— Ты сама жила в Киакиксе, Чель, — возразила Хаана, отрезая себе еще кусочек лазаньи. — Ты знаешь все тамошние басни наизусть. Я тебе не нужна.

Чель с малолетства замечала, что мать делает все возможное, чтобы избегать воспоминаний и разговоров о прошлом. Даже если бы наука доказала, что каждое слово в легендах об истории их деревни правдиво, она все равно нашла бы над чем посмеяться. Не сразу, но уже давно Чель поняла, что для мамы это был единственный способ залечить рану, нанесенную ее душе.

Внезапно ею овладело безумное желание броситься к своему стенному шкафу, достать коробку с фрагментами рукописи и положить Хаане на колени. Даже мать не устояла бы перед притягательностью древнего документа.

— Когда ты в последний раз читала что-нибудь на нашем родном языке, мама? — спросила Чель.

— А зачем мне читать что-то на языке майя, если мне до сих пор нужно совершенствовать свой английский? Кроме того, я что-то не знаю ни одного хорошего детектива, написанного на к’виче.

— Мама! Ты же прекрасно понимаешь, что я не имею в виду современную литературу. Я говорю о чем-то, написанном в древности. Вроде «Попул Ву».

Хаана закатила глаза.

— Между прочим, не далее как позавчера я действительно видела репринтное издание «Попул Ву» в одном книжном магазине. Они продают его скопом со всей остальной чепухой, связанной с 21 декабря. Громко орущие игрушечные обезьянки и аляповатые статуэтки божков — вот и все, что осталось теперь от майя.

Чель помотала головой.

— Но ведь отец писал свои письма на к’виче, мама.

В 1979 году, то есть через два года после рождения Чель, гватемальская армия бросила ее отца за решетку за подстрекательство жителей Киакикса к мятежу. Но и из тюрьмы Алвар Ману тайно переправил множество посланий землякам с призывами не сдаваться и продолжать борьбу. Хаана лично доставила более тридцати таких писем вождям поселений по всему Эль Петену, и в результате численность армии добровольцев-повстанцев за короткий срок увеличилась вдвое. Но этими письмами отец Чель подписал и собственный смертный приговор. Когда тюремщики застали его за подготовкой очередного послания, он был немедленно казнен без суда и следствия.

— Не понимаю, почему ты все время возвращаешься к этой теме, — раздраженно сказала Хаана и поднялась, чтобы собрать со стола посуду.

Чель огорчила нервная реакция матери. Она любила ее и знала, что всегда будет благодарна за те возможности в жизни, которые открылись перед ней исключительно благодаря усилиям Хааны. Но в глубине души дочь знала, что ее мать предала свой народ и ненавидела все, что могло напомнить ей об этом. Поэтому глупо было бы показывать ей даже новый кодекс. Пока Чель не сумеет прочитать, что там написано, мать будет видеть перед собой только куски полусгнившей древесной коры.

— Не надо мыть тарелки, — сказала Чель и тоже встала из-за стола.

— У меня это займет минуту, — отмахнулась Хаана, — а иначе в раковине накопится грязная посуда, как накапливается хлам по всему твоему дому.

Чель собралась с духом и сказала:

— Мне надо уехать.

— Уехать? Куда? — спросила Хаана, обернувшись.

— В музей.

— Уже девять вечера. Что у тебя за странная работа такая?

— Спасибо за вкусный ужин, мама, но меня действительно ждут еще дела.

— А знаешь, ведь в Киакиксе это было бы оскорблением, — неожиданно заявила Хаана. — Если женщина пришла к тебе и приготовила пищу, ее не выставляют сразу же за порог.

Мать не впервые лицемерно вспоминала о традициях майя, когда ей это было выгодно, высмеивая их в остальное время.

— Ну что ж, — теперь уже усмехнулась Чель, — значит, действительно к лучшему, что мы больше не живем в Киакиксе…

За последние восемь лет Чель удалось создать наисовременнейший центр исследований мезоамериканских культур в стенах некогда самого консервативного музея Калифорнии. Когда по окончании рабочего дня у нее оставались силы и время, она любила прогуливаться по пустынным залам мимо «Ирисов» Ван Гога или «Портрета юноши с алебардой» работы Понтормо. Она даже иногда забавлялась, представляя себе, как реагировал бы старый миллиардер и нефтяной магнат[14], доживи он до появления рядом с его излюбленными произведениями европейского искусства керамических статуэток, изображающих древних майя за молитвой, или туземных божеств.

Но сейчас Чель было не до этого. В начале третьего ночи она вместе с доктором Роландо Чаконом, самым опытным реставратором антиквариата в штате музея, пришла в лабораторию 214А, уставленную огромными фотоаппаратами для получения снимков высокого разрешения, спектральными анализаторами и приспособлениями для консервации предметов старины. Обычно каждый из длинных деревянных столов, в несколько рядов тянувшихся вдоль комнаты, был покрыт изделиями из нефрита, керамики, древними масками и прочими находящимися в работе экспонатами, но сегодня они расчистили побольше места в дальнем углу, чтобы разложить фрагменты кодекса. Со стен на них смотрели фотографии руин сооружений майя, которые Чель сделала во время полевых экспедиций, — для нее это были молчаливые напоминания о тех эмоциях, которые она переживала, возвращаясь на родину далеких предков.

Чель и Роландо принялись бережно доставать содержимое из полученной от Гутьерреса коробки. Каждый фрагмент они отделяли от других с помощью набора, состоявшего из длинного пинцета и металлического зажима, и укладывали затем на стеклянные пластины поверх подсвеченных столов. Некоторые обрывки были размером с небольшую почтовую марку, но и они оказывались достаточно тяжелыми, потому что бумага из коры дерева фиги впитала в себя пыль и влагу склепа.

Спустя четыре часа они успели справиться только с верхней частью одной страницы, и, глядя на этот первый собранный воедино лист, Чель ощущала соприкосновение с былым величием своих древних соплеменников. Какие-то слова уже начали обретать смысл. Было похоже, что в них заключались заклинания к дождю и звездам — то есть молитва, магическая дверь в непознанный мир.

— Как я понял, мы сможем работать с этим материалом только по ночам? — спросил Роландо. Лучший реставратор в команде Чель был огромного роста, весил под 150 фунтов, а его шея и нижняя половина лица были густо покрыты щетиной недельной давности.

— Поспишь днем, — отозвалась Чель. — Заранее прошу прощения у твоей подружки.

— Надеюсь, она вообще не заметит мои ночные отлучки. Быть может, они даже добавят свежую долю загадки в наши слишком ровные в последнее время отношения. А ты сама? Когда будешь отсыпаться ты?

— Когда угодно. Меня едва ли кто-то хватится в офисе.

Роландо аккуратно распрямил на стекле очередной фрагмент. Чель не знала другого эксперта, который так осторожно и умело обращался бы с хрупкими объектами или обладал настолько тонким творческим чутьем, когда приходилось реконструировать предметы старины по мельчайшим осколкам. И главное — она безотчетно чувствовала полное доверие к нему. Ей не хотелось подвергать и его риску, но помощь была ей совершенно необходима.

— Ты предпочел бы, чтобы я обратилась к кому-нибудь другому? — спросила она прямо.

— Черт! Нет, конечно же, — отозвался Роландо. — Я твой единственный и неповторимый ладино и не позволю устранить меня от работы с этой находкой, которая, чувствую, станет сенсацией, подобной взрыву мощной бомбы.

«Ладинос»[15] на сленге стало собирательным именем для семи миллионов потомков испанцев, живших в Гватемале. Всю свою жизнь Чель приходилось выслушивать жалобы матери на то, как ладиносы вместе с армией проводили геноцид в отношении майя, как сваливали на аборигенов ответственность за все экономические проблемы страны. Но вопреки напряженности, которая все еще существовала между этими двумя этническими группами, совместная длительная работа бок о бок с Роландо и общение с ним изменили взгляды Чель. Например, во время гражданской войны члены его семьи участвовали в демонстрациях в поддержку интересов коренного населения. Его отца даже арестовали однажды за это, после чего он перевез всю родню в США.

— Вот только я не верю, что такое могло сохраниться в недрах одной из крупнейших городских руин, — сказал он, подыскивая место на странице для очередного фрагмента, подобно тому как складывают мозаику.

И действительно: более шестидесяти известных памятников архитектуры майя классического периода в Гватемале, Гондурасе, Мексике, Белизе и Сальвадоре круглый год полнились толпами туристов, археологов и просто местных жителей. Ни один даже самый умудренный опытом мародер не смог бы ничего предпринять в подобных условиях. А потому Чель была согласна — рукопись действительно могли обнаружить только в одном из мест, пока неизвестных ученым. Каждый год джунгли прочесывали камеры спутников, вертолеты с туристическими группами, бригады вальщиков леса, и периодически кто-то находил до сей поры неведомые следы архитектурных памятников. Логично предположить, что мародер (он мог быть, например, профессиональным экскурсоводом) случайно наткнулся на древний памятник, а потом тайно вернулся к нему с группой сообщников.

— Думаешь, какой-то расхититель гробниц обнаружил новый затерянный в джунглях город? — спросил Роландо.

Чель пожала плечами:

— Публике понравилась бы такая история.

— А потом каждый туземец в Гватемале заявит, что именно оттуда ведет свое происхождение его семья, — сказал Роландо с улыбкой.

Доля правды в его шутке была. Практически в каждой деревне майя из уст в уста передавалось предание о неком затерянном городе, в котором когда-то жили их предки. Во время революции двоюродный брат отца Чель даже заявил однажды, что нашел забытый ныне город, откуда бежало знаменитое трио основателей Киакикса. Реальность, конечно же, никак не соответствовала этим сказкам. Большинство майя всегда обитали в небольших деревнях посреди джунглей, а потому заявления некоторых из них о связях с крупными городами были сродни бахвальству белых американцев о том, что их предки прибыли в Америку на борту «Мэйфлауэра»[16]: легко утверждать, но невозможно доказать документально.

— Стало быть, бесполезно продолжать допытываться, где ты это добыла, — сказал Роландо, найдя подходящее место для еще одного фрагмента, — но, если судить по иконографии, вещь действительно можно датировать концом классической эры. Вероятно, где-то между 800 и 925 годами, а? В это просто невозможно поверить.

— Надеюсь, углеродный анализ это подтвердит, — сказала Чель.

Роландо отложил пинцет в сторону.

— Понимаю, что мы никому не должны ни о чем рассказывать, но… С виду здесь много сложных грамматических оборотов. Вот почему нам нужен Виктор. Никто лучше его не разбирается в языке классической эпохи.

На самом деле Чель подумала о том, чтобы привлечь к работе Виктора Граннинга, едва в первый раз увидела фрагменты книги, но опасалась реакции с его стороны. Они уже несколько месяцев не разговаривали, а у нее имелись веские основания избегать его общества.

— Сами справимся, — угрюмо ответила она, глядя на Роландо.

— Как скажешь, — кивнул он, понимая, что настаивать бесполезно. Граннинг — тяжелый человек. Чель любила своего прежнего наставника, но в последнее время тот стал чересчур упрям и, похоже, слегка свихнулся.

Постаравшись выбросить из головы все мысли о Граннинге, Чель принялась всматриваться в глифы фрагментов, из которых Роландо сумел сложить первую страницу.

Как все глифы в письменности майя, они представляли собой либо комбинацию слогов, которые вместе образовывали звук, имевший смысл (как слово в английском языке), либо по аналогии с китайским — сочетание слогов и пиктограмм, сливавшихся в одно целое, чтобы выразить понятие. Как только Чель удалось разбить написанное на отдельные блоки и перевести каждый компонент, используя существующие каталоги 150 уже расшифрованных слогов и справочник с более чем восемью сотнями известных «пиктографических» глифов, у нее стали складываться предложения.

Здесь встречались слова, хорошо ей знакомые, как, например, йяб — его до сих пор использовали в современном к’виче, и означало оно «дождь». Другие же, как, к примеру, вулий, переводились только приблизительно, поскольку не имели точного эквивалента в английском языке. «Снести», «разрушить» было близко по смыслу, но исчезала религиозная составляющая, вкладываемая в это понятие древними майя. Помимо уже расшифрованных, ученым были известны еще примерно 150 глифов, смысл которых пока оставался загадкой; кроме таких, на первой же странице кодекса были еще и знаки, которых Чель прежде не видела вообще. Она подозревала, что после реконструкции полного текста новой рукописи ее коллегам придется поломать голову над смыслом многих десятков совершенно новых для них глифов.

Три часа спустя ноги Чель совершенно затекли, а глаза были раздражены до такой степени, что ей поневоле пришлось сменить контактные линзы на столь нелюбимые очки. Но в итоге у них сложился перевод первого параграфа:

Разумеется, перевод слово в слово никуда не годился. Настоящий переводчик должен был передать мысль, которую стремился донести до читателя писец. Все кодексы несли на себе отчетливый отпечаток личности автора, хотя зачастую общий тон был весьма формальным. И потому Чель сделала попытку заполнить непонятные места подходящими по контексту словами или типичными парами глифов, которые встречались в других книгах. В обработанном ею виде первый параграф обрел нужную законченность и логику:

— Здесь явно имеется в виду засуха, — сказал Роландо. — Кому могли разрешить написать нечто подобное?

Чель ломала голову над тем же вопросом. Письменные памятники майя были, как правило, древними обращениями или посланиями Властителей. Придворные писцы, игравшие роль пресс-секретарей и жрецов одновременно, никогда бы не осмелились упомянуть о чем-либо, подрывающем авторитет верховного правителя.

И никогда прежде Чель не встречала летописи, повествующей о тяготах повседневной жизни. Предсказания сезона дождей были вырезаны на колоннах древних руин, содержались в «Мадридском» и «Дрезденском» кодексах, но прочитать в рукописи описание жестокой засухи — это было нечто неслыханное. Вызывать дождь считалось прерогативой Властителя, а подобная запись покрыла бы его позором за неспособность сделать это.

— Но только у обученного писца хватило бы мастерства выполнить такую работу, — заметил Роландо, указывая жестом на безукоризненный рисунок, изображавший Бога Маиса.

Чель вновь перечитала слова. Наказанием за подобные записи могла стать только смертная казнь. «Ни капли дождя, дающего пропитание, не упало за половину цикла великой звезды». Великой звездой называли Венеру, а половина ее цикла составляла почти пятнадцать месяцев. Летописец, стало быть, повествовал о самой длительной засухе в известной ученым истории майя.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Роландо.

— Это не просто описание засухи. Он рассказывает об истощении урожая маиса, — ответила Чель. — О смерти скота и утрате почвой плодородного слоя. Никому не разрешили бы сделать такую запись официально. По сути, перед нами хроника заката цивилизации.

— Так ты считаешь?.. — Роландо подавил горькую усмешку.

— Он пишет о коллапсе.

На протяжении всей ее карьеры главной проблемой, решение которой не переставало мучить Чель, была причина падения цивилизации ее предков в конце первого тысячелетия. В течение семи веков майя строили города и были первопроходцами в искусстве, архитектуре, сельском хозяйстве, математике, астрономии и торговле. Но затем за шестьсот лет до появления испанских конкистадоров города-государства вдруг остановились в росте, строительство замерло, а писцы в низинах Гватемалы и Гондураса перестали вести летописи. Всего за каких-то пятьдесят лет люди покинули городские конгломераты, институт Властителей был упразднен, и классический период развития цивилизации майя оборвался.

Коллеги Чель выдвигали разнообразные версии причин, приведших к упадку. Некоторые предполагали, что майя погубило пренебрежение к сохранению природной среды: они хищнически пожинали все плоды, которые могла дать земля, и никогда не задумывались о том, что вместо срубленных деревьев необходимо сажать новые. Другие заявляли, что древние майя навлекли беду на свои головы из-за постоянного участия в войнах, гиперрелигиозности и кровавых человеческих жертвоприношений.

Чель со здоровым скептицизмом отвергала такие объяснения. По ее мнению, подобные идеи проистекали из склонности европейцев считать американских туземцев более примитивными народами, чем они были на самом деле. Но в действительности в человеческих жертвоприношениях майя стали обвинять только испанские завоеватели, а сам по себе упадок цивилизации майя столетиями служил затем «доказательством», что испанцы были куда более развитой нацией, чем «дикари», которых они покорили. Отсюда проистекали и утверждения, что майя невозможно доверить самоуправление.

Чель же придерживалась той точки зрения, что коллапс был вызван природным катаклизмом — невероятной засухой, которая продлилась несколько десятилетий и сделала невозможным для ее предков крупномасштабное земледелие. Исследования, проведенные в руслах местных рек, показали, что последние годы классической эры майя были самыми засушливыми за период в семь тысяч лет. Когда продолжительность засухи превысила некую критическую отметку, города потеряли своих обитателей — майя пришлось приспосабливаться к новым условиям существования. Они стали заниматься мелким сельским хозяйством и селиться относительно небольшими группами в деревнях, подобных Киакиксу.

— Если мы сможем всех убедить, что действительно нашли описание коллапса очевидцем, — сказал Роландо, сам не слишком веря в свои слова, — это станет подлинной вехой в истории.

А Чель попыталась представить, что еще они могут обнаружить на этих страницах, вообразить, в какой степени новый кодекс поможет ответить на вопросы, считавшиеся до сих пор неразрешимыми. Рисовала в своих фантазиях тот день, когда сможет представить столь фундаментальное открытие всему миру.

— И еще: если мы сумеем доказать, что причиной упадка была катастрофическая засуха, — продолжал Роландо, — это будет крепкий удар по яйцам для всех тамошних генералов.

Когда Чель осознала правоту его слов, по ее жилам пробежала новая мощная волна адреналина. За последние три года в Гватемале вновь до предела накалились отношения между ладиносами и аборигенами. Борцы за гражданские права майя становились жертвами убийств, за которыми стояли те же самые бывшие генералы, по чьему приказу был казнен отец Чель. Политиканы дошли до того, что подняли проблему коллапса в парламенте. У майя следует отнять принадлежащие им плодородные земли, призывали они. Аборигены уже однажды нанесли окружающей среде непоправимый урон и сделают это снова, дай им только волю.

Хотелось надеяться, что новая рукопись снимет все вопросы раз и навсегда.

В кабинете Чель, вход в который располагался на противоположной от них стороне лаборатории, раздался телефонный звонок. Она взглянула на часы. Начало девятого утра. Им нужно срочно упаковать кодекс обратно в коробку и спрятать в сейф. Очень скоро по музею начнут сновать работники, которые могут что-то заметить. Риск следовало исключить полностью.

— Я отвечу, — вызвался Роландо.

— Меня здесь нет, — крикнула ему вслед Чель, — и ты понятия не имеешь, когда буду!

Но Роландо вернулся через минуту со странной улыбкой на лице.

— Звонит переводчик из больницы, — сказал он.

— Что ему понадобилось?

— Три дня назад к ним поступил пациент, с которым никто не мог общаться. Но только что они выяснили, что он говорит на к’виче.

— Ну так скажи ему, чтобы чуть позже позвонил в «Братство». Там любой сможет им помочь.

— Я, собственно, и хотел дать ему такой совет, но затем он сообщил кое-что еще: пациент повторяет одно и то же слово снова и снова, твердит его как мантру.

— Какое слово?

— Вуй.

Они провели повторный генетический анализ в институте прионов. Кардиограмма, лабораторные анализы, результаты МРТ Джона Доу подверглись тщательному рассмотрению в штаб-квартире Центра по контролю заболеваемости в Атланте. К утру следующего дня, после длившихся всю ночь конференций и экстренных консультаций, все медицинские светила согласились с доктором Стэнтоном: пациент заразился новым штаммом прионового заболевания, и первопричиной болезни могло быть только потребление испорченного мяса.

На рассвете Стэнтон обсудил ситуацию со своим заместителем Аланом Дэвисом, блестящим английским экспертом, который уже несколько лет изучал «коровье бешенство» по обе стороны Атлантики.

— Только что закончил говорить с представителем министерства сельского хозяйства, — сказал Дэвис (они расположились в кабинете Стэнтона в прионовом институте). — Прионов не обнаружено пока ни в одной крупной партии мяса. Ничего подозрительного не найдено ни в книгах регистрации поголовья скота, ни в отчетах о рационах питания животных.

На Дэвисе были жилетка и брюки от костюма-тройки в тонкую полоску, а его длинные темно-русые волосы были так тщательно уложены, что напоминали парик. Он был единственным ученым-практиком из числа знакомых Стэнтона, который носил на работу костюм, — своеобразный способ постоянно напоминать американцам, насколько более цивилизованны их британские кузены.

— Я бы хотел просмотреть результаты их тестов сам, — сказал Стэнтон, потирая глаза. Он уже сейчас с трудом преодолевал утомление.

— Но они смогли проверить только крупные фермерские хозяйства, — отметил Дэвис со снисходительной усмешкой. — Чтобы прошерстить все мелкие фермы, им потребуется не меньше года. Я уже не говорю об овцах и свиньях. А ведь прямо сейчас какой-то беспечный идиот измельчает отравленные коровьи мозги — или что там еще он может перерабатывать — и отправляет в продажу по всей стране.

Отследить первоначальный источник было наиболее важной задачей медиков при столкновении с заболеванием, вызванным испорченными продуктами питания. Так выявлялись фермы, где выращивались овощи, зараженные кишечной палочкой, — хозяйства временно закрывали, а их продукцию срочно изымали из продажи. В случаях сальмонеллы точно так же поступали с производителями куриных яиц, отзывая все партии товара, уже отгруженные магазинам. От того, насколько оперативно вмешаются власти, порой зависело, ограничится ли число заболевших единицами или будет измеряться десятками тысяч.

Между тем команда Стэнтона не знала даже, на мясе каких животных сосредоточиться в первую очередь. Само собой, зная о «коровьем бешенстве», главными подозреваемыми поначалу сделали коров и занялись проверкой говядины. Но ведь прионы свиней были поразительно схожи с коровьими. А вызванная прионами эпидемия так называемой почесухи погубила сотни тысяч овец по всей Европе, и Стэнтон давно опасался, что следующей угрозой для людей может стать именно зараженная баранина.

Как только им удастся выяснить, как именно заболел Джон Доу, тогда и начнется огромная работа по ограничению угрозы. В наши дни переработка мяса и его использование приняли такие формы, что плоть, взятая всего от одного животного, может стать частью множества различного рода продукции и оказаться в магазинах по всему миру. Стэнтон как-то обнаружил, что мясо от одной коровы продавалось в вяленом виде в Коламбусе и одновременно пошло на гамбургеры в Дюссельдорфе.

— Мне нужно, чтобы как можно больше людей немедленно занялись проверкой всех местных больниц, — сказал он Дэвису.

Джон Доу оставался пока единственной известной жертвой, но прионовые заболевания настолько плохо поддавались диагностике, что Стэнтон был почти уверен в наличии других.

— Особое внимание пусть уделят пациентам с необъяснимой бессонницей. Как, впрочем, всем странным случаям. И нельзя упускать из виду психиатрические больницы. Пусть дадут списки всех, кого доставили с галлюцинациями и с отклонениями от нормы в поведении.

— Эта характеристика подходит практически любому жителю Лос-Анджелеса, — с грустной улыбкой заметил Дэвис, который подчеркивал свое отличие от жителей западного побережья США не только одеждой, но и непрестанными шутками по поводу их манер.

— Что-нибудь еще? — спросил Стэнтон.

— Чуть не забыл. Каванаг лично звонила.

Занимаясь расследованиями прионовых заболеваний по поручению Центра по контролю заболеваемости, Стэнтон находился в прямом подчинении заместителя директора ЦКЗ. Эмили Каванаг славилась своим почти сверхъестественным спокойствием, но это не значило, что она относилась ко всему легкомысленно и не понимала, какую опасность представляли прионовые инфекции. После того как Стэнтон продолбил всем в Атланте головы по поводу финансирования и введения специального мониторинга, он нажил там себе немало врагов. Каванаг принадлежала к числу немногих, кто остался его союзником.

— Мне осталось только узнать у тебя, как мы будем новую напасть называть, — сказал Дэвис.

— Пока пусть будет ВФБ, — ответил Стэнтон. — Вариант фатальной бессонницы. Но если ты найдешь мне ее источник, она получит наименование «болезни Дэвиса», обещаю.

Толпа репортеров, собравшаяся при входе в Пресвитерианскую больницу, привела Чель, которая и так уже нервничала, в еще большее смятение. Врач, с которым она разговаривала по телефону, заверил ее, что дело сугубо конфиденциальное, а это устраивало ее как нельзя больше. О причинах, заставивших ее приехать в больницу, она сама предпочла бы не распространяться. Чем меньше внимания привлечет ее визит, тем лучше. Но теперь не оставалось сомнений: пресса почуяла сенсацию, и почти все пространство перед больницей было заполнено газетчиками, фотографами и людьми с телекамерами.

Чель даже некоторое время не выходила из машины, взвешивая вероятность, что присутствие здесь прессы каким-то образом связано с интересовавшим ее вопросом. Стоит ей войти внутрь и обнаружить связь между больным, о котором ей рассказали, и новой рукописью, крупных неприятностей избежать уже не удастся. Но не войти значило не получить объяснения загадки, почему больной абориген упорно твердил на языке майя слово, означавшее «кодекс», на следующий день после того, как Гутьеррес явился к ней и принес, вероятно, один из самых важных письменных документов в истории человечества. И как это часто с ней случалось, любопытство пересилило страх.

Но уже через десять минут, когда она рядом с доктором Тэйн стояла в палате на шестом этаже, от любопытства не осталось и следа. Они склонились над постелью пациента, наблюдая невыносимые страдания этого мужчины, который обильно потел и явно испытывал мучительную боль. Как он попал сюда, Чель, разумеется, понятия не имела, но умереть в чужом краю, вдали от семьи и родного дома — такой судьбы врагу не пожелаешь.

— Нам необходимо выяснить, как его зовут, каким образом он здесь оказался, давно ли в США и долго ли уже болеет, — объясняла Тэйн. — И получить любую другую информацию, которой он с вами поделится. Каждая мелочь может оказаться важной.

Чель снова посмотрела на пациента.

— Чаки’й, и ячи… — с трудом пробормотал он на к’виче.

— Мы можем дать ему немного воды? — спросила Чель.

Тэйн указала на стоявшую у изголовья постели капельницу:

— Его организм и без того насквозь сейчас пропитан жидкостью.

— Но он говорит, что хочет пить.

Доктор взяла с тумбочки Джона Доу графин, наполнила его водой из крана над раковиной, а потом перелила часть содержимого в чашку. Он вцепился в нее обеими руками и мгновенно опорожнил.

— К нему не опасно подходить близко? — спросила Чель.

— Так его болезнь не передается, — заверила ее Тэйн. — Она переносится с испорченным мясом. А маски мы надели потому, что боимся заразить чем-нибудь его самого, ведь его организм слишком ослаблен, чтобы защищаться.

Чель поправила завязки на своей маске и подошла еще ближе. Первый вывод напрашивался сам собой: этот человек не был торговцем, потому что майя, продававшие сувениры туристам вдоль дорог в Гватемале, быстро начинали говорить по-испански. На нем отсутствовали татуировки и пирсинг, что выдавало бы в нем шамана или жреца. Но вот руки его покрывали жесткие мозоли, а на больших пальцах кожа даже потрескалась от костяшек до самых ногтей. Это указывало на привычку орудовать мачете. Аборигены, конечно же, использовали этот инструмент для расчистки полей под посевы, но он же служил мародерам, чтобы прокладывать в джунглях тропы к неизвестным и затерянным руинам.

Неужели перед ней лежал сейчас человек, который первым обнаружил рукопись?

— Хорошо, давайте начнем с его имени, — сказала Тэйн.

— Как называют твою семью, брат? — спросила Чель. — Моя фамилия — Ману. При рождении мне дали имя Чель. Как зовут тебя?

— Рапапем Волси, — хрипло прошептал он.

Рапапем означало «полет». Волси же была вполне распространенная фамилия.

Судя по произношению гласных, Чель посчитала, что родом он откуда-то с юга Петена.

— Моя семья жила прежде в Эль Петене, — сказала она. — А твоя?

Волси не ответил. Чель задала этот же вопрос в разных формах, но больной отмалчивался.

— Спросите, когда он прибыл в США? — торопила Тэйн.

Чель перевела и на этот раз получила четкий ответ:

— Шесть солнц тому назад.

Тэйн выглядела удивленной.

— Так он здесь всего шесть дней?

Чель вновь обратилась к Волси:

— Ты пересек мексиканскую границу?

Пациент заворочался на постели, но ничего не сказал. А потом закрыл глаза и снова повторил:

— Вуе!

— А это что означает? — оживилась Тэйн. — Он все время повторяет это свое «вуе». Я уже просмотрела все возможные источники, но нигде не нашла ничего похожего.

— Вы слышите слово немного неверно, — объяснила Чель. — На самом деле оно произносится как «вуй».

— Такой вариант я не проверяла. Каково же его значение?

— На языке к’виче, которым пользуется мой народ, это сокращение для «Попул Ву» — нашего священного эпоса. — Чель заранее продумала эту версию. — Он понимает, что тяжело болен, и, вероятно, хотел бы, чтобы сакральная книга облегчила его страдания.

— Стало быть, он хочет, чтобы мы достали ему экземпляр этой книги?

Чель открыла свою сумку, извлекла из нее потрепанную копию «Попул Ву» и положила на тумбочку при кровати.

— Это как для христианина Библия, — пояснила она для Тэйн.

На самом деле ни один абориген не использовал бы слово «вуй», которое для древних майя означало книгу вообще, применительно к «Попул Ву». Но Чель знала, что здесь никто не разоблачит ее обмана.

— Попробуйте теперь узнать любые подробности о его болезни, — попросила Тэйн. — Спросите, с какого времени у него возникли проблемы со сном.

Когда Чель перевела вопросы врача, Волси чуть приоткрыл глаза.

— Еще в джунглях, — сказал он.

Чель его ответ привел в недоумение.

— Так ты заболел, находясь в джунглях?

Он кивнул.

— Значит, ты приехал сюда уже больной, верно, Волси?

— За три солнца до приезда сюда я уже не мог спать.

— Получается, что он заболел еще в Гватемале? — переспросила Тэйн. — Вы уверены, что поняли его правильно?

— Уверена, — ответила Чель. — А почему это вас так волнует? Что это может значить?

— Пока это только значит, что мне срочно нужно сделать несколько звонков по телефону.

Рот, горло и даже желудок Волси иссохли так, словно он без перерыва сеял маис по меньшей мере двое суток. Янота рассказывала, что испытывала такую же жажду, пока рожала Саму, — жажду, которую невозможно утолить. Свет то вспыхивал, то снова угасал, когда он открывал и закрывал глаза, стараясь понять, как он вообще оказался на этой постели.

«Я больше никогда не увижу Саму. Я умру от жажды, и она так и не узнает, что я похитил у древних книгу только ради нее… Только ради нее».

Когда пришла страшная засуха, шаман возносил молитвы и совершал жертвоприношения богу Чааку каждый день, но дождя не выпало ни капли. Семьи стали распадаться. Детей все, кто мог, отправили к родне в города, старики быстро умирали от невыносимой жары. Янота волновалась, что у нее пропадет молоко.

Но ведь ты — ястреб и никогда не допустил бы такого. Никогда.

Когда Волси был еще маленький, случалось, что его мать сама ложилась спать голодной, потому что еды хватало только для детей. Тогда среди ночи Волси тихо пробирался мимо спящих родителей, потом наружу из хижины и шел красть маис у семьи, чьи запасы превышали их собственные нужды.

Ястреб ничего не боится.

Многие годы спустя, когда его семья снова оказалась на грани голодной смерти, Волси внял призыву своего вайоба. Пока он постился, на ястреба снизошло видение, как добраться до тех развалин. И вместе со своим напарником Мальсином он продирался сквозь джунгли в поисках храма. Только Икс Чель — богиня Луны — давала им свет. Мальсин всего боялся, непрерывно причитал, что они могут прогневить других богов. Но Волси-то знал, что за простые черепки от старых глиняных кувшинов белые люди готовы были отвалить тысячи, потому что приближался предсказанный конец эпохи.

И боги не разгневались, а привели их к руинам. Между высокими деревьями они нашли здание со стенами, потрескавшимися от ветра и дождей. А внутри располагалась гробница с настоящими богатствами: ножами из обсидиана, сосудами из расписной керамики и стекла, бусами и другими украшениями. Еще там были маска и черепа с зубами из оникса. И книга. Эта проклятая книга! Они понятия не имели, что означают все эти слова и рисунки на бумаге из древесной коры, но книга словно зачаровала их.

А теперь он оказался один в темноте, не зная даже, где именно. Мужчина и женщина, говорившая на к’виче, удалились. Волси снова потянулся к графину, но воды в нем больше не было.

Тогда он спустил ноги на пол и с трудом встал, едва удерживая равновесие. Конечности отказывались слушаться его, как и глаза. Но он должен был напиться. Он притащил какой-то шест, привязанный к его руке, с собой в ванную комнату, нашел там раковину, полностью открыл кран и сунул голову под струю, заставляя себя глотать. Но ему было мало. Вода попадала ему в ноздри, в рот, струями сбегала по лицу, а ему хотелось все больше. Проклятие книги иссушило его, превратив каждый кусочек кожи в помертвевший пергамент. А все потому, что он поддался соблазнам белых людей, одержимых Концом Света, и попрал из-за них честь древних предков.

Ястреб приподнял голову над раковиной и увидел в зеркале отражение своего лица. Он промок до нитки, но жажда его оставалась неутолимой.

Беседуя по мобильному телефону с Дэвисом, Стэнтон мерил шагами двор перед больницей. Повсюду мелькали огни проблесковых маячков, потому что сдерживать все более агрессивных репортеров приходилось теперь с помощью полиции. Информация о Джоне Доу и его таинственной болезни, после которой телевидение примчалось на завод «Хавермор фармз», была, очевидно, получена прессой от одного из санитаров. Он подслушал разговор Тэйн с другим врачом и выложил что-то в чате одного из сайтов, посвященных «коровьему бешенству». А к этому времени все мало-мальски уважающие себя средства массовой информации поспешили прислать своих корреспондентов к больнице.

— А что, если Джон Доу лжет? — предположил Дэвис.

— Какой ему смысл лгать?

— Ну, не знаю. Быть может, его жена — свихнувшаяся вегетарианка, и он трясется при мысли, что она узнает, как он тут лопает биг-маки?

— Брось, это не серьезно.

— Хорошо. Тогда предположим, что он заболел раньше, чем завязал с мясом?

— Ты же видел образцы под микроскопом. Болезнь проникла в его организм гораздо позже, чем год назад.

Дэвис только вздохнул, но не унимался:

— Твоя переводчица не смогла отрицать, что он, возможно, употреблял сыр или молоко. Наверное, нам пора переключиться на молочные продукты, а?

В их распоряжении были пока лишь показания одного пациента, которые противоречили результатам многолетних исследований, и потому Стэнтону все еще не хотелось снимать подозрений с мяса. Но игнорировать проблему он не мог. В конце концов, именно в коровьем молоке обнаруживалась в свое время кишечная палочка, листерия и сальмонелла, а потому Стэнтон уже давно опасался, что и прионовые заболевания рано или поздно затронут его. К тому же если потребление говядины на душу населения в США составляло 40 фунтов в год, то молочной продукции — все триста. За время активного жизненного цикла молоко одной-единственной коровы могло использоваться в тысячах видов продуктов, что еще больше затрудняло поиски источника недуга.

— Я, конечно, попрошу власти Гватемалы выяснить, какие ресурсы они имеют для проверки своих молочных ферм, — сказал Дэвис. — Но учти, что речь идет о системе здравоохранения страны Третьего мира, и им придется искать у себя болезнь, которую на самом деле они всеми силами постараются скрыть. Едва ли это сулит надежные результаты работы тамошних эпидемиологов.

— Как проходит проверка наших собственных больниц?

— Пока ничего нового, — ответил Дэвис. — Наши люди обзвонили приемные покои всех лечебных заведений Лос-Анджелеса, и мне пришлось послать Джиао прояснить парочку сомнительных случаев, но оба оказались ложной тревогой.

— Пусть проведет проверку еще раз, — распорядился Стэнтон. — И делает это теперь каждые 24 часа.

Они отключили телефоны, и Стэнтон поспешил вернуться в здание. Но теперь на парковке стало тесно не только от микроавтобусов прессы. Только что, сверкая огнями и завывая сиренами, прибыла целая кавалькада машин «скорой помощи». Повсюду бегали санитары, слышались реплики врачей и медсестер, помогавших укладывать пациентов на носилки. На 101-м шоссе случилась страшная автокатастрофа, и десятки пострадавших в критическом состоянии срочно доставили сюда.

Входя внутрь, Стэнтон успел сделать еще один короткий телефонный звонок.

— Это опять я, — сказал он после сигнала автоответчика Нины и оглянулся по сторонам, проверяя, не слышит ли кто. — Сделай мне огромное одолжение, пожалуйста. Вслед за мясом выбрось за борт все молоко и сыры из своего холодильника.

Эктора Гутьерреса далеко не радовала необходимость обманывать жену, скрывая от нее неприятности, в которые он ухитрился вляпаться. Но еще мучительнее была мысль о том, что его маленький сынишка, вероятно, даже не узнает отца, когда тот выйдет из тюрьмы. Ему оставалось благодарить Бога, что он успел вывезти все со своего склада до того, как туда нагрянули «копы». Теперь же они непременно явятся и к нему домой. Хорошо, что у него был свой человек в Иммиграционно-таможенной службе, который (за приличное вознаграждение) вовремя намекнул, что на Гутьерреса завели досье и уже давно установили слежку. Если его возьмут с поличным, отсидеть придется лет десять, не меньше.

Вот почему им вдруг овладело желание проводить как можно больше времени с сыном. В воскресенье он повез его в «Шесть флагов»[18], где они вдвоем вдоволь накатались на «американских горках». Эктору доставляло удовольствие наблюдать радость Эрнесто, но настроение портилось, как только ему начинало казаться, что за ними следили и там, что ИТС послала своих ищеек даже в парк. Ему мерещились подозрительные тени в боковых аллеях и лица соглядатаев, наблюдающих за ним из-за каждого угла. Весь день он обильно потел, хотя в Лос-Анджелес наконец пришла зима и погода стояла прохладная. К моменту возвращения домой его рубашка и носки промокли насквозь.

В тот вечер он врубил кондиционер и битый час просидел с Марией за просмотром какой-то комедии, отчаянно пытаясь придумать способ объяснить жене, что может случиться. В два часа ночи она спокойно спала, все еще пребывая в блаженном неведении, а Эктор продолжал бодрствовать у телеэкрана, едва успевая утирать с лица пот. Никогда со времени своего краткого увлечения кокаином в подростковом возрасте не чувствовал он себя таким взвинченным. Каждый звук раздражал и бил в уши: гудение декодера кабельного телевидения, скрежет зубов Эрнесто во сне, шум мотора проезжавших по 94-й улице машин — Гутьерресу казалось, что это приехали за ним.

В четвертом часу Эктор лег в постель. У него пересохло во рту, а глаза отчаянно слипались. Но заснуть он никак не мог, и каждый оборот часовой стрелки будильника лишь напоминал, как быстро проходит ночь. А ведь ему предстоял тяжелый день, чтобы успеть замести все следы. В качестве крайней меры, чтобы довести себя до полного утомления, он растолкал жену.

Но даже после самого горячего секса, какого у них не было уже много месяцев, заснуть не удалось. Он так и лежал нагой рядом с Марией еще почти два часа, чувствуя, как промокает от пота простыня, прилипнув к телу. Несколько раз в бессильной злобе ткнувшись лбом в матрац, он поднялся и пошел к компьютеру. После недолгих поисков в Сети нашел рекламу каких-то канадских таблеток, сулившую глубокий сон уже через десять минут. Но разумеется, звонить по указанному номеру следовало только в дневные часы.

Скоро стал слышен щебет птиц, а сквозь щели в жалюзи Эктор увидел первые лучи солнца нового дня. Пролежав без сна еще час, он окончательно встал с постели. При бритье порезался — так тряслись руки от усталости. К счастью, съев на завтрак миску овсяных хлопьев и запив еду чашкой кофе, он почувствовал прилив энергии. Когда же он вышел на улицу, чтобы на автобусе доехать до пункта проката автомобилей, прохладный ветерок показался ему истинным благословением.

К семи утра Гутьеррес уже добрался до гаража, расположенного в районе международного аэропорта Лос-Анджелеса. Выбрал зеленый «форд-эксплорер» и сразу же сменил номера на фальшивые — они исправно служили ему при перевозке ворованного антиквариата. Меньше всего Гутьерресу хотелось, чтобы в новой точке, где он арендовал временное помещение под склад, кто-то легко мог выяснить его личность. Дождавшись, когда Мария уже наверняка повезла Эрнесто в школу, он вернулся домой, чтобы достать из тайника остатки своих товаров и переправить их в новое хранилище в Западном Голливуде.

Пот снова лил с Гутьерреса градом, когда он заехал по пути в храм Богоматери Всех Ангелов, чтобы встретиться с Чель. Ему удалось, ничем не выдав, насколько ему плохо физически, убедить ее взять себе на время кодекс. Чель подходила идеально: она либо найдет деньги, чтобы купить у него книгу сама, либо станет громоотводом на случай возможных проблем. Если ИТС все же загонит его в угол, он сдаст им ее как гораздо более важную птицу. Поймав на преступлении музейного куратора, они устроят громкий публичный суд. А Эктору за показания против нее будет гарантирован полный иммунитет перед законом.

После визита в церковь Эктор обнаружил, что ему стало труднее вести машину. Яркая неоновая реклама вдоль 101-го шоссе казалась ему поблекшей, словно обесцвеченной. Обычные шумы на дороге, даже звук двигателя его собственного автомобиля, били по барабанным перепонкам. Остаток дня Гутьеррес посвятил посещению всех мест, где часто заключал свои сделки, встречался с покупателями или продавцами. Он раздавал взятки администраторам мотелей, хозяевам автомастерских, вышибалам стриптиз-клубов. Ему нужна была гарантия, что никто из них не даст ИТС информацию, которая бы ему повредила.

Уже по пути домой Эктора панически перепугал черный «линкольн», несколько раз мелькнувший в зеркале заднего вида. Пока он добрался до Инглвуда, в голове неотвязно засела мысль, что машина преследовала именно его.

Когда Гутьеррес парковался во дворе, из окна за ним наблюдала Мария. С порога она принялась причитать, не давая вставить ни слова. Муж не спал уже почти тридцать шесть часов. Он натер себе глаза до красноты. Она немедленно налила ему бокал красного вина, включила музыку и зажгла свечи. Хронической бессонницей страдала ее мать, и Мария знала, что нужно делать.

Но ничего не помогло. В два часа ночи Эктор без сна лежал рядом с женой в постели, размышляя о своей жизни. И с каждым новым часом вывод менялся: в три часа он мысленно объявил себя хорошим главой семьи, но уже в четыре считал, что из него вышел никчемный муж и отец.

Наконец он снова решил прибегнуть к помощи Марии и принялся ласкать ее грудь. Она откликнулась и нежно положила руку ему между ног, но эрекции не последовало. Как ни старалась жена, ничего не происходило. Тело Эктора отказывалось слушаться его. Изменяли даже те органы, которые никогда не причиняли беспокойства. Он извинился перед Марией и с трясущимися руками, затуманенным взглядом и тяжелым дыханием выбрался из дома, чтобы в одиночестве посидеть на ступеньке в ночной прохладе. Когда в небе показались первые самолеты — примета нового дня после очередной бессонной ночи, — Эктора посетило еще одно ощущение, которого он не знал долгие годы: желание плакать.

Откуда-то из-за спины донесся чужой голос. Кто, черт побери, мог проникнуть к нему домой в такую рань? Эктор ворвался в кухню. Лишь мгновение понадобилось ему, чтобы узнать стоявшего там мужчину.

Это был Человек-птица. Он усаживался за их обеденный стол.

— Как ты посмел явиться сюда? — заорал Эктор. — Убирайся немедленно!

Человек-птица медленно поднялся, но прежде чем он смог сделать хотя бы одно движение, Эктор нанес ему резкий и сильный удар в челюсть, повалив на пол.

В комнату вбежала Мария.

— Что ты наделал?! — крикнула она. — За что ты его ударил?

Эктор указывал пальцем на Человека-птицу, старался что-то объяснить, но получалась лишь какая-то бессмыслица. Распластавшейся на полу фигуркой был Эрнесто, в страхе смотревший на него.

— Папа! — со слезами в голосе воскликнул мальчик.

Эктор почувствовал, что его сейчас стошнит. С самого начала он дал Марии клятву, что никогда не будет срывать зло на сыне, как поступал когда-то его собственный отец. Она смотрела на него с ненавистью, а он, едва ли осознавая, что делает, отшвырнул жену в сторону.

Когда Мария в последний раз видела мужа, он задним ходом выводил из двора на улицу зеленый внедорожник.

Буквально в каждом углу приемного покоя Пресвитерианской больницы стояли носилки с пострадавшими. Стэнтон в спешке пробирался мимо, наталкиваясь на врачей, опрокидывая пустые каталки. Ему отчаянно необходимо было найти виновника произошедшего. В историях болезни пациентов с ФСБ значились дорожные происшествия. Аналогичный случай в Германии стал первым признаком того, что бессонница приняла необратимую форму. А с точки зрения очевидцев той аварии, водитель попросту заснул, ведя машину по автобану.

Стэнтон раздвигал шторку за шторкой в переполненном зале и видел, как неопытные стажеры делали операции, на которые при обычных обстоятельствах не получили бы разрешения, и медсестер, ставивших сомнительные диагнозы из-за нехватки квалифицированных врачей. Но никто не мог указать ему на пациента, который стал виновником катастрофы, или хотя бы подтвердить, что его доставили именно в эту больницу.

Стэнтон заставил себя остановиться и оглядеться по сторонам. В противоположном конце коридора работали двое санитаров «скорой помощи», оставленных при больнице, чтобы хоть чем-то помочь перегруженному персоналу.

Он бросился к ним. В этот момент они старались надеть на пациента маску и пустить кислород.

— Вы ведь были на месте происшествия, парни? — спросил он. — Кого считают виновником аварии?

— Да какого-то латиноамериканца, — ответил один из санитаров.

— А где он? Здесь?

— Ищите в списке Джона Доу.

Стэнтон обернулся к огромной доске, на которой записывали данные поступивших пациентов. Как, еще один Джон Доу? Странно. Ведь даже если при шофере не оказалось документов, его личность должны были легко установить по номеру машины.

Почти в самом низу доски значился неопознанный пострадавший. Стэнтон разыскал ячейку за занавеской с номером 14 и отдернул ее. Внутри царила суета. Пациент, весь покрытый запекшейся кровью, громко стонал, а врачи отчаянно боролись за его жизнь.

— Мне необходимо поговорить с ним, — заявил Стэнтон, предъявляя свое удостоверение, выданное ЦКЗ.

С большой неохотой доктора чуть потеснились, чтобы дать ему возможность приблизиться к страдальцу.

Стэнтон склонился как можно ниже к его уху.

— У вас были проблемы со сном, сэр? — спросил он.

Молчание.

— Вы ощущали себя больным?

Но в этот момент раздались громкие сигналы с монитора.

— У него резко падает давление, — предупредила медсестра.

Один из больничных докторов отпихнул Стэнтона в сторону и влил в капельницу свежую порцию лекарств. Все смотрели на монитор. Давление продолжало падать, а пульс становился нитевидным.

— Нам нужно срочно доставить его в операционную! — выкрикнул другой медик.

— Сэр! — вновь обратился Стэнтон к пациенту, теперь уже из-за спин врачей. — Как ваша фамилия?

— У Эрнесто было его лицо… — с трудом произнес мужчина. — Я вовсе не хотел ударить его…

— Пожалуйста, назовите себя! — взывал Стэнтон.

— Я подумал, что Эрнесто — это Человек-птица. — Глаза пациента на мгновение открылись. — Человек-птица заставил меня…

От этих слов у Стэнтона прошел мороз по коже, хотя разумного объяснения этому не существовало.

— Вы говорите, Человек-птица? — не унимался он. — Кто он такой?

Но из глотки водителя вырвался лишь продолжительный стон, а потом события пошли уже по знакомому сценарию: прямая линия на мониторе, крики врачей, уколы, электрические разряды, снова крики, а потом вдруг тишина. И констатация времени наступления смерти.

Чель сидела у себя в кабинете музея Гетти, докуривая последнюю сигарету из пачки. Никогда прежде у нее на глазах никто не умирал. И потому после того, как Волси испустил дух, она сбежала из больницы, никому ничего не сказав. Уже несколько часов Чель не отвечала на звонки, два из которых были от Стэнтона, она лишь упрямо глядела на монитор компьютера, где вновь и вновь просматривала одни и те же сайты.

Хотя ЦКЗ уже распространил заявление, что Волси был вегетарианцем, журналисты в Интернете продолжали придерживаться версии, что причиной его заболевания было зараженное мясо. Многочисленные блоги полыхали яркими заголовками о Конце Света. Чокнутые авторы уже, естественно, выдвинули предположение, что далеко не случайно новый штамм «коровьего бешенства» появился всего лишь за неделю до 21 декабря.

В дверь негромко постучали, а потом в щель просунул голову Роландо Чакон.

— Уделишь мне минуту?

Чель взмахом руки пригласила его войти. Без каких-либо комментариев он выслушал рассказ о том, что случилось в больнице. При этом Чель не скрыла, что солгала доктору Стэнтону по поводу истинной причины, приведшей Волси в Штаты.

— Ты-то сама как? — спросил Роландо, садясь в кресло напротив.

Она передернула плечами.

— Быть может, тебе отправиться домой и немного поспать?

— Нет, я в порядке, — покачала головой Чель. — Рассказывай лучше, с чем пришел.

— Получил результаты углеродного анализа. 930 год плюс-минус 150 лет. В точности как мы и предполагали. Срединный период, но уже ближе к закату классической эпохи.

Предполагалось, что эта новость приведет Чель в восторг. Это было неоспоримое доказательство, которого они так ждали.

— Превосходно, — отозвалась она, однако без особой радости. Все ее усилия, все труды начинали давать реальные результаты, и новая рукопись становилась подобием магической двери, за которой лежали ответы на важнейшие вопросы. А она ощущала внутри себя лишь пустоту.

— Я продвинулся вперед и с реконструкцией страниц, — продолжал Роландо. — Но возникла проблема.

Он протянул Чель листок, на котором изобразил два символа.

На языке древних майя они произносились как «чит» и «унен».

— Отец и ребенок мужского пола, — рассеянно перевела Чель. — Стало быть, отец и сын.

— Правильно, но автор рукописи употребляет эти слова в ином смысле. — Роландо подал ей другой лист: — Здесь грубый перевод второго параграфа.

— Видишь? Это значит, что писец имел в виду какое-то одно лицо, — пояснил Роландо. — Одного представителя знати или Властителя. Но как бы то ни было, именно такая пара символов встречается по всей рукописи.

Чель внимательно вгляделась в эти глифы. Обычно писцы использовали известные пары слов по-новому, чтобы придать своему творению стилистическую красоту, и потому представлялось вероятным, что и эта пара означала нечто иное, нежели предполагал буквальный перевод.

— Быть может, здесь тайный смысл в протесте против передачи титулов от отцов к сыновьям? — предположил Роландо. — Против наследственной власти по мужской линии?

Чель сомневалась в этом, но сейчас ей было трудно сосредоточиться.

— Дай мне поразмыслить над этим, — попросила она.

Роландо постучал пальцем по ее столу.

— Я знаю, ты и слышать не хочешь об этом, и понимаю почему. Но это проблема синтаксиса, а Виктор — лучший в мире эксперт. Он бы нам сейчас очень пригодился, и, мне кажется, ради этого можно на время забыть о личных разногласиях.

— Мы с тобой сами справимся, — сказала Чель.

— Но пока мы не разберемся, в чем смысл этого, трудно рассчитывать на дальнейший прогресс. После первого параграфа на первой же странице комбинация встречается десять раз. А на некоторых страницах ниже на нее натыкаешься до двадцати раз и более.

— Я займусь этим, спасибо! — отрезала Чель.

После этого Роландо вернулся в лабораторию, а Чель — к своему «ноутбуку». Открыв сайт газеты «Лос-Анджелес таймс», она обнаружила только что размещенную статью о Волси и Пресвитерианской больнице. Но потом ее внимание привлекла другая страница: жуткие фотографии нагроможденных друг на друга и вдребезги разбитых машин на 101-м шоссе, спасателей, вытаскивающих жертв из объятых пламенем автомобилей.

И посреди этого ада — зеленый «внедорожник».

Уличные торговцы, которым повезло получить место для своих лотков на приморской стороне променада, уже ушли, спрятав свои сувениры до утра в металлические ящики. Когда пробило полночь, полицейские по долгу службы принялись выгонять с пляжа загулявших отдыхающих и бездомных. Поэтому босые мужчины и женщины то и дело возникали из темноты, когда Стэнтон открыл входную дверь и увидел Чель на пороге.

Он указал ей на старые плетеные кресла в садике перед домом. Изгнанники с пляжа шествовали мимо, словно некий новый вид земноводных, насильно загнанных на сушу. Некоторые просительно смотрели на Стэнтона в надежде получить уголок, где можно было бы прикорнуть до пяти утра, когда пляж снова откроется.

Пока они с Чель усаживались, на променаде показалась фигура толстого азиата в длинном плаще и защитного цвета брюках, который нес плакат с надписью: «2012. Веселись как в последний раз!» Он прошлепал босыми пятками по доскам мимо них и исчез из виду.

Стэнтон покачал головой и повернулся к Чель, которая провожала чудака взглядом. Понять выражение ее лица в этот момент было невозможно.

— Так зачем я вам так срочно понадобился? — спросил Стэнтон.

И с огромным изумлением выслушал ее историю, которая началась с обнаружения нового кодекса, а закончилась истинными причинами, побудившими ее приехать в больницу. Когда Чель замолчала, Стэнтону стоило огромного труда не схватить эту маленькую женщину за плечи, чтобы вытряхнуть из нее душу.

— Какого же дьявола вы нам лгали?

— Потому что рукопись была добыта грабителем могил. Она вне закона, — объяснила Чель. — Но есть кое-что еще, о чем вам просто необходимо знать.

— А именно?

— Я думаю, что виновником автокатастрофы на 101-м шоссе стал тот самый человек, который передал мне манускрипт. Его звали Эктор Гутьеррес. Он был своего рода торговцем антиквариатом.

— Почему вы считаете, что это именно он?

— Потому что видела, как он отъезжал от нашей церкви на той самой машине.

— Боже милостивый! — воскликнул Стэнтон. — Гутьеррес уже был болен, когда вы с ним встречались?

— Мне он показался просто излишне нервным, но я не уверена.

Стэнтон задумался.

— Гутьеррес когда-нибудь посещал Гватемалу?

— Мне это неизвестно. Но вполне мог.

— Секундочку! Неужели вы солгали и о том, что Волси заболел до приезда сюда?

— Нет. Так сказал мне он сам. Я утаила от вас только то, что проблемы со сном у него начались рядом со святилищем, откуда он похитил книгу. Он явился туда вовсе не медитировать. Но он действительно не употреблял мяса целый год.

Теперь Стэнтон по-настоящему разозлился.

— Гватемальцам пришлось отправить бригады медиков, чтобы проверить все молочные фермы в Петене, потому что мы исходили из полученной от вас информации. Они и так уже обвиняют нас в том, что мы заставляем их понапрасну тратить деньги и усилия. А что теперь? Мне придется признаться им, что моя переводчица солгала и на самом деле им следует искать некие развалины в джунглях?

Мимо них по променаду промчался паренек на роликовой доске с криком:

— Ну и холод, братишка!

— Я во всем признаюсь иммиграционным властям, — прошептала Чель, когда юнец скрылся из виду.

— Вы думаете, мне есть дело до ваших проблем с властями? Речь идет об угрозе для здоровья людей. Если бы не ваша ложь, мы бы успели задать ему другие вопросы и уже инициировали поиск реального источника болезни в джунглях.

— Теперь я все понимаю, — горестно сказала Чель, поправляя волосы дрожащими пальцами.

— Что еще он успел вам сообщить?

— Он сказал, что храм, где он нашел рукопись, расположен в Петене. В трех днях пешего перехода от его деревни, — ответила она. — Это, вероятно, менее ста миль.

— Где находится его деревня?

Океанский ветер снова растрепал прическу Чель, сбросив прядь волос ей на лицо.

— Этого он говорить не хотел.

— Значит, где-то рядом с этими руинами должен находиться настоящий источник ФСБ, — констатировал Стэнтон. — Это может быть всего лишь одна больная корова, молоко которой отправляют бог знает куда. Вероятно, на экспорт тоже. А пролитое мимо ведер, как это бывало не раз, попадает в почвенные воды, заражая колодцы в округе. Он сказал еще хоть что-нибудь, что помогло бы поискам? Здесь любая мелочь важна.

Чель помотала головой.

— Сказал только, что его духовное животное — это ястреб. А еще у него в деревне остались жена и дочь.

— Что еще за духовное животное?

— Это представитель животного мира, с которым каждый из майя ассоциируется с самого рождения. Он назвался Чуйум-туль, это значит «ястреб».

Стэнтону сразу же вспомнился приемный покой, где на его глазах умер Гутьеррес.

— Он сказал, что его погубил «Человек-птица». Значит, считал, что заразился от Волси.

— Какие у него были на то основания?

— Возможно, Волси привез через границу какую-то пищу, не понимая, что из-за нее уже заболел сам.

— И что же это могла быть за пища?

— Об этом я должен спрашивать у вас, а не наоборот, — заметил Стэнтон. — Чем майя угостил бы человека, с которым у него деловая встреча? Что Гутьеррес мог съесть или выпить, причем продукт должен был содержать молоко?

— Сразу не скажешь. Здесь возможно много вариантов, — ответила Чель.

Внезапно Стэнтон вскочил на ноги и направился к двери своего дома.

— Встретимся у моей машины, — сказал он, в его голосе слышалась решимость. — Она на заднем дворе.

— Зачем?

— Затем, что, прежде чем вы сдадитесь полиции, нам многое необходимо выяснить.

«Интересно, как это характеризует меня?» — размышляла Чель. А именно — тот факт, что даже сейчас ее больше всего волновала новая рукопись и вероятность, что она никогда больше не увидит ее. Что ей не дадут возможности выяснить, кто был ее автором и почему он рисковал жизнью, выступив с протестом против Властителя. Что же она за человек, если даже в момент, когда Стэнтон вез ее к дому покойного Гутьерреса, сосредоточила все свое внимание не на том, о чем ей положено было бы думать? Она не сомневалась, что хозяин машины, молча сидевший за рулем, презирает ее за ложь. Он посвятил всю свою жизнь борьбе против возможной вспышки смертельной болезни, а ее собственное мелочное научное тщеславие подвергло риску огромный город.

Неожиданно для нее самой в памяти всплыли давние слова Патрика. Они поехали тогда в Шарлотсвилл в штате Виргиния на конференцию, посвященную созданию компьютерной базы данных по эпиграфии майя, планируя по ее окончании отправиться в поход по горным тропам Аппалачей. Но Чель согласилась возглавить какую-то очередную комиссию и сообщила, что на поход у нее не остается времени, после чего Патрик и выдал ей все, что думал: «Наступит день, и до тебя дойдет, что ты слишком многим жертвовала ради работы, но упущенного уже не вернешь».

В тот момент Чель решила, что он просто вспылил и скоро успокоится, как это случалось не раз прежде. Но всего месяц спустя они расстались.

Чель заерзала на своем сиденье и почувствовала, что каблук туфли в чем-то запутался. Собачий поводок. Судя по размеру ошейника, пес был крупный.

— Бросьте его назад, — сказал Стэнтон ледяным тоном. Это были его первые слова с тех пор, как они выехали в сторону южной части города. Чель искоса наблюдала, как он ведет машину, по-ученически положив обе руки на руль. Вероятно, этот человек был из тех, кто никогда не нарушает никаких правил. Стэнтон представлялся ей мужчиной суровым. Интересно, думала она, он действительно так одинок, как ей кажется? Впрочем, у него хотя бы есть собака. Сквозь лобовое стекло Чель от нечего делать вглядывалась в ярко подсвеченные рекламные щиты, установленные вдоль Тихоокеанского хайвея. Быть может, она тоже заведет себе домашнего питомца, когда ее уволят из музея и у нее появится много свободного времени.

— Отдайте его мне, — сказал Стэнтон.

— Что? — едва не вздрогнула Чель, а потом заметила, как все еще мнет в руках поводок. Нелепо.

Стэнтон протянул руку, забрал поводок, швырнул его на заднее сиденье и прибавил скорости.

Чель помнила, что Гутьеррес жил в Инглвуде поблизости от аэропорта. Когда они остановились перед типичным для Калифорнии двухэтажным домом, она понятия не имела, чего ожидать. Вполне вероятно, что семья Гутьерреса пока даже не знает о случившемся, ведь в больницу для формального опознания никто из близких до сих пор так и не явился.

— Пойдемте, — сказал Стэнтон, заглушив двигатель.

Он постучал во входную дверь, и минуту спустя в доме включили свет. Дверь открыла типичная латиноамериканка с волосами цвета воронова крыла, одетая в синий халат. Опухшие глаза не оставляли сомнений, что она только что плакала. Она все знает, сразу поняла Чель. И еще ей стало ясно, почему эта женщина не торопилась связаться с властями. Она не только потеряла мужа, но и рисковала лишиться вообще всего. ИТС и ФБР обычно требовали полной конфискации имущества семей дельцов «черного рынка».

— Миссис Гутьеррес?

— Да. Что вам угодно?

— Я — доктор Стэнтон из Центра по контролю заболеваемости. А это Чель Ману, у которой были дела с вашим мужем. Боюсь, что мы прибыли с очень плохими новостями. Вы знаете, что ваш супруг попал сегодня в автомобильную аварию?

Мария медленно кивнула.

— Позволите войти? — спросил Стэнтон.

— Давайте поговорим снаружи, — предложила хозяйка. — У меня сын как раз пытается заснуть.

— Примите глубокие соболезнования в связи с вашей утратой, миссис Гутьеррес, — продолжал Стэнтон. — Я понимаю, как тяжело сейчас вам и вашему сынишке, но мне необходимо получить ответы на ряд вопросов.

Он сделал паузу, дожидаясь ее реакции, и продолжил лишь после того, как Мария снова кивнула.

— Ваш муж был очень болен, не так ли?

— Да.

— А у вас самой не появились проблемы со сном? — спросил Стэнтон.

— Поймите, мой муж не мог заснуть четыре последних ночи подряд. А сейчас мне нужно как-то объяснить нашему ребенку, что папы больше нет. Так что неудивительно, что сплю я плохо, правда?

— Не появилась необычная потливость? — продолжал допытываться Стэнтон.

— Нет.

— Вы знаете, что происходит в Пресвитерианской больнице?

Мария плотнее запахнула на себе халат и ответила:

— Я знаю только то, о чем говорят по «ящику».

— Что ж, — сказал Стэнтон, — тогда должен сообщить вам, что еще один очень больной человек скончался там прошлым утром, а теперь мы выяснили, что он и ваш муж страдали одним и тем же заболеванием. Как мы полагаем, эта болезнь передалась через какую-то пищу, которую вашему мужу мог дать первый пациент, приехавший сюда из Гватемалы. Вам известно, когда и где ваш супруг мог встречаться с мужчиной по фамилии Волси?

Мария покачала головой:

— Я никогда не влезала в дела Эктора.

— Нам необходимо осмотреть ваш дом, миссис Гутьеррес, чтобы попытаться найти информацию. И взять образцы всех продуктов из вашего холодильника.

Мария закрыла лицо руками, а потом принялась тереть кончиками пальцев глаза, словно у нее больше не было сил смотреть на ночных визитеров.

— Ситуация чрезвычайная, — сказал Стэнтон. — Вы должны оказать нам содействие.

— Нет, — ответила Мария едва слышно. — Пожалуйста, оставьте меня в покое.

— Миссис Гутьеррес, — вмешалась вдруг Чель, — вчера утром ваш муж пришел ко мне с ворованной ценностью и попросил спрятать ее. И я пошла ему навстречу. Я выполнила его просьбу, а потом еще и солгала о том, что сделала. И как теперь выясняется, моя ложь может привести к распространению смертельной болезни. Я пока не знаю, как буду жить дальше с такой тяжестью на совести. Но вы не окажетесь на моем месте, если сейчас поможете нам. Пожалуйста, впустите нас в дом.

Стэнтон бросил на Чель удивленный взгляд — столько страсти она вложила в свой краткий монолог.

А Мария распахнула перед ними дверь.

Все, кто хотя бы раз приближался к жертвам, должны быть выявлены и помещены в карантин. ЦКЗ придется выступить с публичным заявлением, предупреждая население об опасности и рекомендуя всем в Лос-Анджелесе немедленно начать пользоваться защитными масками. Необходимо будет отменить все авиарейсы, все массовые мероприятия. Ни одна мера безопасности не покажется чрезмерной, если они смогут доказать, что эта жуткая болезнь со стопроцентным уровнем смертности стала инфекционной.

Потребовалось всего несколько минут, чтобы Федеральная авиационная служба подтвердила: пилот Джозеф Зарроу, ошибка которого привела к аварии рейса «Аэро Глобале», действительно за четыре дня до этого сидел за штурвалом самолета, прилетевшего из Мехико в Лос-Анджелес. Затертая формулировка «человеческий фактор» неожиданно приобрела новый смысл. Но доказательства все еще оставались косвенными, и прежде чем переходить к решительным действиям, которые непременно породят массовую панику, Стэнтон и его команда должны были получить неопровержимые научные данные о том, что ФСБ передается от человека к человеку даже при случайном контакте или прикосновении.

В начале шестого утра он, облаченный в перчатки, хирургический халат и маску, уже работал вместе с коллегами под прикрытием защитного навеса в своей лаборатории. Для этого ему пришлось поднять с постелей весь штат института и среди ночи вызвать на работу. Ко времени их приезда Стэнтон как раз закончил приготовление специального раствора, который, как он надеялся, поможет выявлять прионы, где бы они ни затаились.

Существовало несколько вариантов передачи инфекции при кратковременном контакте с больным. Основным был воздушно-капельный — через выделения из носа и рта. Ими-то Стэнтон и занялся в первую очередь. Нужно было не только проверить, переносилась ли зараза со слюной, носовой слизью или мокротой из легких, но и понять, каким путем ФСБ попадает из мозга человека в эти органы.

Заготовив достаточное количество тестового раствора, Стэнтон пипеткой накапал образцы выделений на предметные стекла, добавил реагент и взялся за исследования под микроскопом. Начал он с образцов слюны Волси и Гутьерреса, тщательно просматривая проверочный материал, вращая стекла и перемещая их то слева направо, то справа налево.

— Результат отрицательный, — наконец сообщил он Дэвису.

Они повторили тот же процесс с мокротой. Она выделяется при кашле из горла и легких, она давно стала известна как переносчица многочисленных инфекционных заболеваний, включая такие смертельно опасные, как туберкулез. Но как и в случае со слюной, тест не дал результатов.

— Неужели ФСБ разносится как обыкновенная простуда? — удивился Дэвис.

Образцы слизи из носа Стэнтон проверил трижды, и с каждой минутой его беспокойство и раздражение только нарастали. Покончив с последним стеклом, он закрыл глаза, ощущая полную растерянность. Носовые выделения тоже оказались чисты.

— Как же, черт возьми, она передается? — недоумевал Дэвис.

— Это какая-то бессмыслица! — горячилась Джиао Чен. — Наша теория переноса при личном контакте не может быть неверной.

— Но приходится верить и обследованным образцам, — с горечью заметил Стэнтон.

Если они не сумеют достоверно обосновать способ распространения прионов, ему не удастся убедить Атланту принять серьезные меры для противодействия расползанию инфекции. Неужели в логической цепочке, построенной на контактах между людьми, крылось ошибочное звено? Если прионы передавались именно таким путем, они неизбежно должны были попадать в выделения организма. Но первые лабораторные анализы дали ошеломляющие результаты: ни в одном из подвергнутых проверке образцов эти белки не содержались.

Зазвонил телефон.

— Это наверняка Каванаг, — сказал Дэвис. — Что мне ей сообщить?

В лаборатории повисла напряженная тишина, пока люди ждали заключения Стэнтона. На всех сотрудниках были маски, закрывавшие нижнюю часть лиц, но глаза… Они выражали обеспокоенность и бесконечную усталость. Люди практически не спали с того момента, когда Волси был поставлен диагноз.

Джиао Чен сняла очки и стала тереть глаза.

— Быть может, мы неверно приготовили образцы? — высказала предположение она.

Если не считать самого Стэнтона, Джиао спала меньше всех присутствующих в лаборатории. И когда она кончиками пальцев круговыми движениями массировала себе веки, Стэнтон вдруг ощутил смутное беспокойство, пытаясь разобраться, что же в этой картине его так смущает. Переутомление наложило отчетливый отпечаток на лицо его подчиненной, и Стэнтон пристально следил, как ее ладони скользнули затем вниз по щекам.

А потом он схватился за телефонную трубку:

— Эмили? Мы разобрались. Все дело в глазах!

В северной части обширной территории музея Гетти располагался административный корпус, где теперь сидели Чель и ее адвокат. По противоположную от них сторону стола расположились старшие члены совета музея, его главный смотритель и агент Иммиграционно-таможенной службы. На каждом из этих людей был защитный козырек для глаз в соответствии с новейшей рекомендацией ЦКЗ, а на столе были разложены копии официального заявления Чель, в котором она описывала события последних трех дней.

Дана Маклин — глава одного из крупнейших инвестиционных фондов в стране и председатель попечительского совета — откинулась на спинку кресла и объявила:

— Доктор Ману, мы вынуждены издать приказ о вашем временном отстранении от работы без сохранения содержания для проведения более детального расследования. Вам придется приостановить любой род деятельности, связанный с делами музея, до принятия окончательного решения.

— А что будет с моими людьми?

— Они перейдут в подчинение смотрителя, но если выяснится, что кто-то из них был вовлечен в противозаконные действия, он тоже попадет под следствие.

— Доктор Ману, — преувеличенно бодро подал голос один из членов совета, — вы утверждаете, что доктор Чакон не был в курсе того, чем вы занимались, но почему же тогда он присутствовал здесь в ночь на 10 декабря?

Чель покосилась на своего юриста Эрин Биллингс. Та кивком показала, что ей лучше ответить на вопрос, и Чель заговорила, стараясь держаться как можно спокойнее:

— Я не посвящала Роландо в суть того, чем занималась. Просто попросила прийти и ответить на несколько вопросов, связанных с реставрацией древних документов. Кодекса он даже не видел.

Учитывая откровенность и полноту сделанных ею ранее признаний, у собравшихся не было оснований не верить ей. Это была первая и единственная ложь в ее жизни, о которой она нисколько не сожалела.

— Вы должны также понимать, что мы внимательнейшим образом изучим ваш послужной список в поисках возможных профессиональных проступков в прошлом, — вмешался в разговор агент ИТС Грейсон Кискер.

— Она будет иметь это в виду, — ответила за Чель ее адвокат.

— Что станется с кодексом? — спросила Чель.

— Его вернут в Гватемалу, — сказала Маклин.

— Но поскольку противозаконная сделка была совершена на территории США, обвинения против вас будут выдвинуты нами, — пояснил Кискер.

Даже после того как ей позвонили из ЦКЗ и сообщили, что прионов в ее анализе крови не обнаружено, Чель едва ли испытала хоть какое-то облегчение. Последние дни стали для нее непереносимой мешаниной из чувств вины, растерянности и страха, какой она никогда не знала прежде. Как нетрудно было предвидеть, для нее все закончится позорным увольнением с работы, что автоматически повлечет за собой потерю места преподавателя в Калифорнийском университете.

Но после всего, что ей довелось увидеть, это уже не волновало ее так сильно, как могло бы в противном случае.

Чель и Биллингс встали из-за стола. Чель мысленно готовилась к тому, что ей сейчас придется пойти и упаковать вещи со своего рабочего места, чтобы забрать домой. Забрать навсегда.

Но потом зазвонил сотовый телефон Кискера. Он долго слушал кого-то, и постепенно на его лице стало появляться новое и несколько странное выражение.

— Да, — кивнул он. — Я как раз сейчас с ней. — После чего медленно протянул трубку Чель и сказал почти робко: — С вами хочет поговорить мой босс.

«Ни капли дождя, дающего пропитание, не упало за половину цикла Великой звезды. Поля Кануатабы истощились и разрушились, деревья и трава уничтожены, олень, птицы и ягуар, хранитель земли, вынуждены были покинуть нас. Плодоносный слой почвы не восстанавливается, его больше не подпитывают опавшие листья. Склоны холмов осыпались. Только мухи еще роятся, а животные, бабочки и растения, данные нам Священным Создателем, не знают, куда укрыться, чтобы продлить жизнь своего духа. На животных нет больше плоти, из которой можно было бы приготовить пищу.

Я не благороден по рождению, и потому мои познания о том, как боги управляют нами, невелики, и многое из того, что боги нашептали бы в уши истинного Властителя, я не слышу. Но и я прекрасно знаю, что когда-то Кануатаба гордилась множеством величественных деревьев сейбы, открывавших великий путь в потусторонний мир. Их было больше, чем на всем взгорье, они росли так густо, как больше нигде в мире, и, благословенные богами, их стволы вызывали почти что умиление. А сейчас на всю Кануатабу их осталась едва ли дюжина! Наше священное озеро высохло и обратилось не более чем в грязь со дна. Струи воды, которые заставляли бить из камней, не радуют глаз больше ни во дворце, ни в храме. На площадях неприкасаемые умоляют нас купить свои никчемные растрескавшиеся горшки и гниющие овощи — никуда не годные заменители мяса, которое могут себе позволить лишь самые знатные люди города. В сезон охоты в окрестностях уже не встретишь ни агути, ни кинкажу[25], ни оленя или тапира. Дети Кануатабы страдают от голода все сильнее по мере того, как каждое новое солнце совершает свой величественный путь по небесному своду.

Так прости же меня, обезьяна-писец, чей перстень я ношу на пальце как символ всех писцов прошлого! Здесь, в Кануатабе, начинаю я свою рукопись на девственно чистых страницах из коры, которые я похитил у Властителя. Прежде я сам совершил в жизни слишком мало, чтобы заслужить упоминания в летописях Кануатабы. Я — всего лишь учитель сына Властителя и создал сорок две книги на придворной службе. Но сейчас я буду писать для народа и для детей наших детей, а потом и их детей, и создам честное повествование о том, что произошло в правление Ягуара Имикса!

Два солнца назад, после ночи, когда лишь четверть луны низко нависла в небе, собрались для встречи двенадцать из тринадцати членов совета при Властителе Ягуаре Имиксе. Якомо — придворный карлик, который столь же похотлив, сколь мал ростом, также присутствовал при этом. Мне знакомы другие карлики, которые трудятся в полях и любят Кануатабу не меньше, чем обычные люди. Но этот придворный прихвостень — он нечто совершенно другое, нечто весьма зловещее. Якомо необычайно прожорлив и жаден. Я не раз наблюдал, как он жует кору великого дерева, а потом сплевывает жидкость из своего мерзкого рта в специальный сосуд, стоящий у него на коленях. А недавно я стал свидетелем, как он соблазнял женщин посулами не более чем крошек из своей бороды, принуждая их ублажать себя, чтобы добыть хоть какую-то пищу для своих оголодавших детей.

Из тринадцати членов совета в этот раз не было только моего друга Оксиллы, хранителя припасов и придворного знатока зоологии и земледелия. Во время нашей предыдущей встречи пять солнц назад Оксилла разгневал правителя и, как я догадывался, теперь был за это наказан. Между тем Оксилла — добрый человек, надежный советчик Властителя в торговых вопросах, который хорошо разбирается в государственных финансах, то есть несет бремя, которого я бы никогда не пожелал взвалить на свои плечи. Ведь человек, который знает, сколько золота в казне правителя, познает также и пределы его могущества.

Галам, хранитель указов Ягуара Имикса и верховный жрец на протяжении десяти полных оборотов Календарного Диска, призвал к началу собрания:

— По приказу Ягуара Имикса и по его святому для нас повелению мы начинаем наш совет, чтобы почтить новое божество по имени Акабалам. Акабалам — величайший из богов. Ягуар Имикс своим указом велит всем отныне и впредь возносить ему молитвы.

Я — Пактуль, наставник наследника престола, которого зовут Песнь Дыма, следующего правителя Кануатабы, и знаю наизусть все наши величайшие книги. Ни в одной из них не упоминается бог Акабалам. И потому я спросил верховного жреца:

— Какую внешнюю форму изволит принимать Акабалам?

— Как только Ягуар Имикс сочтет необходимым дать дальнейшие разъяснения, Пактуль, я сразу поделюсь ими с членами совета. Я же сам никогда не осмелюсь претендовать на равенство в познании мира со святейшим из святейших Властителей.

А потому без всяких разъяснений мы помолились и воскурили фимиам в честь нового бога. Я же исполнился решимости вновь изучить летописи Кануатабы, чтобы попытаться самому отыскать в них имя божества Акабалама. И понять, что за небожитель открыл себя нашему святому повелителю.

Жрец Галам продолжал:

— Кроме того, мне поручено объявить о намерении Властителя приступить к строительству новой великой пирамиды, равной по красоте тем, что возвышались в столице погибшего ныне государства Теотиуакан, и в которой наш правитель однажды упокоится навеки. Фундамент будет заложен за двадцать дней менее чем в тысяче шагов от дворца. Со смотровой башни должна быть видна наивысшая точка прохождения солнца по небесному своду, а само сооружение призвано образовать священный треугольник с дворцом и двойной красной пирамидой.

Мои собратья поочередно дважды хлопнули в ладоши, прославляя величие Ягуара Имикса. Но когда подошла моя очередь хлопать, я задал вопрос святому глашатаю Галаму, уместно ли начинать строительство пирамиды во время столь жестокой засухи:

— У народа Кануатабы не осталось почти никаких источников пропитания, и даже собранные указом правителя рабочие будут голодать, поднимая вверх тяжелые камни. Кроме того, сооружение нового храма на центральной площади потребует большого количества скрепляющего раствора, которого не получить, если не сжечь самые ценные из оставшихся деревьев и растений, чтобы выпарить воду из камня. А ведь окружающая нас флора сама умирает день ото дня. Наше озеро полностью высохло, а резервуары пустеют.

Но тут вмешался беспутный карлик Якомо, обративший на меня всю свою злобу:

— Да будет тебе известно, Пактуль, что наш Властитель Ягуар общался с богом Акабаламом и получил от него пророческое указание начать войну на восходе вечерней звезды против отдаленных государств. Назад мы вернемся с рабами и богатыми трофеями огромной ценности. Наша армия получила новый способ сохранения продовольственных запасов, засаливая их более круто, чем прежде, а потому она теперь способна совершать значительно более далекие походы. Тамошние города ослаблены великой засухой и не смогут противостоять мощи наших воинов. И да послужит это тебе уроком никогда не сметь подвергать сомнению решения Властителя!

Никакие споры не были возможны. Власть Ягуара Имикса зиждется на его даре прямо общаться со всеми богами, а каждый член совета занимает пост в соответствии с его собственной способностью слышать голоса богов. У нас это называется иерархией божественного озарения. Если Ягуар Имикс слышит слова бога, дающего единственно верное указание свыше, а один из его подчиненных признается, что этот глас оказался ему недоступен, то его сочтут человеком, лишившимся милости богов. И тогда его низведут ниже в иерархии божественного озарения или вовсе лишат в ней всякого статуса.

Но откуда же мы возьмем достаточно воды, дерева и других материалов на возведение пирамиды в тридцать ростов человека, как нам теперь предначертано?

Его святейшество пророчествует, что дождь придет к нам через пять периодов по тринадцать дней, когда вечерняя звезда переместится ближе к луне. Но сбудется ли пророчество?

Ягуар Имикс выпил бы все оставшиеся запасы воды, будь его утроба способна пропустить их через себя, полагая, что это только добавит ему святости, поскольку твердо верит, что его собственная святость есть единственный путь к спасению всего народа. Но ведь верховный правитель Кануатабы, пусть даже общающийся с богами, может олицетворять и зло — я сам читал свидетельства об этом в надписях на древних камнях. Однако наш святейший просто не в силах признать, что может ошибаться. Ягуар Имикс считает себя таким же сильным, как тот страх, что умеет он поселить в сердце любого из своих подданных.

Как же мне жаль, что я не могу так же преклоняться перед ним, как когда-то еще мальчишкой!

Потом все мы, члены совета, вышли из-под сводов галереи и поднялись по великой дворцовой лестнице на самый верх, где я стоял вместе с остальными, наблюдая за тем, что уже скоро навсегда изменило мои убеждения.

Народ, собравшийся у подножия дворца, что-то дружно скандировал, и я вдруг заметил палачей на вершине южной башни сдвоенной пирамиды. Окрасившие тела синей краской палачи приступили к своим обычным ритуалам. Шум усиливался и ослабевал, поднимался и опадал, звучал то резче, то глуше. А крики придворных палачей перешли почти в оглушительный визг, когда мне открылся полный вид на площадь.

Небольшая группа аристократов выстроилась у белого основания сдвоенной пирамиды со стороны северного фасада, и приветственные аплодисменты эхом разнеслись по площади. Желтая, красная и золотистая краски, украшавшие великую пирамиду, словно солнце, сверкали, отражаясь от синего, как море, цвета внизу, создавая иллюзию, будто некое гигантское чудовище, обитавшее на океанском дне, вдруг поднялось на поверхность. А раскрашенные в синее мужчины расположились на верхней из трехсот шестидесяти пяти ступеней. Некоторые из них помахивали кадилами, испускавшими кольца дыма тлеющего ладана.

Заголосил главный палач:

— Эту душу призвал к себе в потусторонний мир бог Акабалам!

Снова Акабалам. Этот никому не известный прежде бог потребовал теперь жертвы, и жертвоприношение должно было стать человеческим!

Когда же палач вонзил сверкающий кремниевый нож в грудь обреченного на заклание, вскрывая ему ребра, мужчина на алтаре издал вой, который теперь всегда будет звучать в моих ушах. Человек захлебнулся в крике, и в этот момент палач запустил руку в его грудную клетку, чтобы вырвать сердце. А последние слова умирающего, которые слышали только мы — те, кто возвышался над шумной толпой, — прозвучали как мрачное предзнаменование будущих событий, черных, как сам конец «тринадцатого цикла»:

— Акабалам — это ложный бог!

Я сразу же узнал этот голос. В жертву принесли Оксиллу, моего друга и верного советника Властителя на протяжении трех тысяч солнц. Неумолчный звон заполнил мой слух. Я видел теперь не только ставшее безжизненным тело, но и многочисленные зловещие приметы повсюду в небе.

Издавна боги требовали себе в жертву столь высокородного человека не чаще чем один раз в пятнадцать тысяч солнц. Случайность ли, что в этот раз такая жертва была принесена всего через пять дней после того, как Оксилла высказался против планов Властителя?

Едва ли это простое совпадение!

А в отдалении, позади бушующей толпы я заметил Ханубу, жену Оксиллы, которая стояла, не пролив ни слезинки, и смотрела, как палачи снова окружили труп ее мужа. Сердце мое сжалось от боли за нее и за ее дочек — Огненное Перо и Одинокую Бабочку, стоявших рядом и сотрясавшихся от рыданий.

Покрытые кровью жрецы унесли труп Оксиллы назад в нишу храма, что было необычным обращением с телом человека, принесенного в жертву. Чтобы оказать ему последнюю почесть, следовало сбросить труп по ступеням великой пирамиды, но они отказали Оксилле даже в этой малости. Просто унесли его вглубь с глаз долой, и я точно знал, что теперь они не покажутся снова до наступления самой глубокой тьмы, когда вечерняя звезда встанет под нужным углом к пирамиде.

Стоя наверху дворца, все на той же площадке, с которой мне пришлось созерцать эту безумную сцену, я вдруг почувствовал, как чья-то рука обхватила меня сзади за колено. Я обернулся и увидел карлика Якомо, который незаметно подобрался ко мне и, осклабившись, продолжал жевать все тот же отвратительный кусок коры.

— Да будет в веках превозвышено имя Ягуара Имикса, святого правителя Кануатабы, чья мудрость освещает каждому из нас путь в этой жизни! — провозгласил он. — Ты ведь восхищаешься им, а, Пактуль?

Мне больше всего хотелось ударить этого маленького человечка, не сходя с места, но я всегда был противником насилия. И потому лишь эхом повторил его фразу:

— Да будет в веках превозвышено имя Ягуара Имикса, святого правителя Кануатабы, чья мудрость освещает каждому из нас путь в этой жизни.

И только оказавшись в этой пещере, чтобы начать заполнять страницы своей секретной книги, позволил я копившемуся внутри крику вырваться наружу.

И крик этот был адресован не кому-нибудь, а самим богам.

Но все же кто я такой, чтобы разобраться с божеством, взявшимся ниоткуда, приказавшим возвести храм, строительство которого нам не осилить, и потребовавшим смерти самого преданного Властителю человека? Кто же он, этот могущественный и таинственный бог по имени Акабалам?»

10-е шоссе перекрыли в районе Клаверфилда, чтобы Национальная гвардия могла без помех доставлять продукты и предметы первой необходимости в западную часть города. И потому Стэнтон вынужден был воспользоваться узкими проулками, вдоль которых располагались временно закрытые торговые центры, здания начальных школ и многочисленные автомастерские. Хотя машин было немного, поток двигался медленно, сдерживаемый постами национальных гвардейцев, выставленными чуть ли не в миле друг от друга. Губернатор Калифорнии вынужден был принять вызвавший много споров план Каванаг и Стэнтона, подписав чрезвычайный указ о введении первого в истории США карантина в масштабах целого города.

Границы зоны взяли под охрану бойцы Национальной гвардии: от долины Сан-Франциско на севере до Сан-Габриеля на востоке, от Оранжевого округа на юге и до океана на западе. Ни одному самолету не разрешали подняться в воздух из местных аэропортов, а пограничники распределили вдоль побережья около двухсот катеров, чтобы полностью перекрыть порт и выходы в открытое море. Поначалу в большинстве своем жители Лос-Анджелеса приняли карантин спокойно и пошли навстречу властям с охотой, которая удивила самых отчаянных оптимистов в Сакраменто и даже в Вашингтоне.

В придачу к карантину ЦКЗ организовал массовое тестирование всех, кто недавно посещал Лос-Анджелес или его обитателей, которые сами совершали путешествия за последнюю неделю. Медики прошлись по спискам всех пассажиров, вылетавших из Лос-Анджелеса, вычисляли пользовавшихся услугами железной дороги по номерам кредитных карт, пущенных в ход при покупке билетов, а автомобилистов — по квитанциям с платных дорог и съемкам камер наблюдения. Подобным образом удалось обнаружить восемь заболевших в Нью-Йорке, четверых в Чикаго и троих в Детройте, не считая уже тысячи ста пациентов с ВСБ в самой Калифорнии.

Стэнтон видел удручающую тенденцию к росту числа жертв эпидемии, но все, что он сам и другие медики могли сейчас сделать, — это поместить больных в как можно более комфортабельные условия. У большинства заболевших после краткого латентного периода проявлялись частичная бессонница и потливость, за которыми следовали спазмы, лихорадка и уже полная потеря сна. Тяжелее всего было наблюдать за теми, кто не спал трое суток и более. У них начинались бредовые видения, приступы панического страха, а потом галлюцинации, от которых они впадали в буйство подобно Волси и Гутьерресу. Смерть почти неизбежно наступала в течение недели. Стэнтон понимал это, но был бессилен помочь. Почти двадцать инфицированных к этому времени уже скончались.

Вид окрашенных в защитные цвета бронетранспортеров, вооруженных мужчин и женщин в военной форме на бульваре Линкольна почему-то произвел на Стэнтона особенно угнетающее действие, пока он дожидался своей очереди предъявить документы, чтобы проследовать дальше в Венецию. Коротая время, он просмотрел на дисплее своего мобильного телефона самые последние списки заболевших. Инфекция охватила все этнические, расовые и социальные группы населения, не зная никаких возрастных ограничений. Некоторым счастливчикам вроде его самого помогли обычные очки, но так повезло совсем немногим. Единственными, кто обладал иммунитетом против ВСБ, оказались слепые, у кого оптические нервы не были уже связаны с мозгом, и новорожденные. У младенцев оптические нервы не развиты, и до тех пор, пока оболочка вокруг них не формировалась окончательно, у инфекции не существовало пути проникновения в мозг. Но эта защита переставала работать уже у шестимесячных, а потому давала коллегам Стэнтона лишь слабое утешение.

Он продвинул свою «ауди» немного вперед вместе с очередью и вернулся к списку. В нем значились фамилии врачей и медсестер, которых он встречал в Пресвитерианской больнице, как и двоих работников ЦКЗ — в прошлом его хороших знакомых.

А потом ему попались имена Марии Гутьеррес и ее сына Эрнесто.

Предполагалось, что врач с его опытом должен уметь спокойно воспринимать смерть. И в свое время уже насмотрелся на всякое. Но все же к этой напасти он оказался совершенно не готов. Ему нужна была сейчас хоть какая-то опора, и при других обстоятельствах он непременно позвонил бы Нине. Покинув его дом, она снова ушла в море, а когда он связался с ней, чтобы сообщить, что ВСБ передавался воздушно-капельным путем, разговора у них не получилось — оба то и дело неловко умолкали, мысленно возвращаясь к их последней встрече и ночному выяснению отношений. Формально Стэнтон обязан был уговорить ее сойти на берег и сдать анализы, но, поскольку никаких симптомов недуга она не испытывала, он сейчас, напротив, хотел, чтобы она держалась как можно дальше в море. Прионы теперь обнаружили свое присутствие во всех автобусах, общественных банях и больницах города, и обеззаразить их не удавалось никакими медицинскими или химическими реагентами.

Его сотовый телефон зазвонил.

— Стэнтон слушает.

— Это Чель Ману.

— Доктор Ману, вы добились хоть какого-то прогресса?

Она рассказала ему об открытии подлинного смысла пары глифов «отец-сын» и о содержании первой части рукописи, которую сумели расшифровать. И хотя он далеко не все понял, Стэнтона поразили ее искреннее рвение, познания в сложном языке и сам по себе огромный объем исторического материала, который она получила в свое распоряжение. В ее голосе слышалась неподдельная страсть. Он все еще не до конца мог доверять этой женщине, но ее энергия передавалась ему самому и наполняла оптимизмом.

— В первой части нет прямых указаний на географическое местоположение, — продолжала Чель, — но это настолько подробное повествование, что, как мы надеемся, автор поможет нам установить место действия, когда мы пройдем дальше по тексту.

— Сколько вам еще понадобится времени, чтобы закончить? — спросил Стэнтон.

— Мы стараемся работать быстро, но, вероятно, нужно еще несколько дней.

— Как долго вы расшифровывали первую часть?

— Нам потребовалось около двадцати часов.

Стэнтон посмотрел на часы. Подобно ему самому, она трудилась безостановочно.

— Есть проблемы со сном? — поинтересовался он.

— Я дремала, быть может, несколько минут, — ответила она. — Но спать не дает работа.

— У вас в городе семья? Как у них дела?

— Только мама, и с ней все в порядке. А как ваши?

— У меня едва вообще есть семья, — признался Стэнтон. — Но моя собака и бывшая жена чувствуют себя хорошо.

Стэнтон про себя отметил, что слова «бывшая жена» в этот раз слетели с языка легче, чем обычно.

Чель вздохнула и произнесла:

— Майун вономбам.

— Что это значит?

— Это часть молитвы аборигенов-майя. Смысл такой: «Пусть никто не будет нами забыт».

Стэнтон немного помолчал и сказал:

— Если проявятся любые симптомы, сразу же звоните мне.

После того как по городу прокатилась волна поджогов и погромов, в музее Гетти удвоили число охранников. В 2003 году багдадский музей лишился во время осады города бесценных сокровищ, и никто не хотел, чтобы подобное повторилось, если положение Лос-Анджелеса станет по-настоящему критическим. А потому теперь музей, откуда Чель и ее сподвижники не выходили уже два дня, стал одним из самых безопасных мест во всем городе.

Но Чель волновала судьба иммигрантов из числа аборигенов-майя. В выпусках новостей, которые они смотрели по телевизору, перенесенному ею из кабинета в лабораторию, сообщали, что «декабристы» и прочие сторонники теории апокалипсиса устраивали митинги, нарушая указание властей сидеть по домам. До появления ФСБ на подобных сборищах обычно обсуждали пути выживания и необходимые приготовления к «Судному дню». Теперь же, как рассказывали репортеры Си-эн-эн, введение карантина заставило митингующих сменить тематику и тональность выступлений. Отчаявшиеся люди искали козлов отпущения. А быть может, это вовсе не случайность, что как раз накануне 21 декабря именно представитель народа майя стал причиной появления в США смертельной инфекции? — вопрошали они.

В Сенчури-Сити местные майя слышали в свой адрес угрозы, а их дома изуродовали враждебными по содержанию надписями. В восточном Лос-Анджелесе некий мужчина жестоко избил своего соседа майя после перебранки относительно конца цикла Долгого отсчета времени. Пожилой гондурасец тоже стал жертвой нападения и лежал в коме. Лидеры «Братства» приняли решение, что городские аборигены нуждаются в убежище, где они могли бы чувствовать себя в безопасности. И с присущим ему христианским великодушием архиепископ согласился предоставить им такое место. Вскоре около 160 майя поселились в стенах храма Богоматери Всех Ангелов.

Но матери Чель среди них не было.

— Нам внушают, что лучше всего не покидать своих домов, чтобы не заразиться, — возразила она, когда Чель позвонила и стала уговаривать ее перебраться под защиту церкви. Работа фабрики Хааны была приостановлена, однако она отказывалась уехать из своего бунгало в западном Голливуде.

— Но там врачи на входе проверяют на ФСБ каждого вновь прибывшего, мама! Сейчас тебе не найти более безопасного места, чем храм.

— Я прожила в этом доме тридцать три года, и не было случая, чтобы меня хоть кто-то потревожил.

— Тогда сделай это хотя бы ради меня, — упрашивала Чель.

— А где будешь ты сама?

— На работе. У меня нет выбора. Я занимаюсь проектом, где крайне важен фактор времени. Но там тоже совершенно безопасно. Музей взят в кольцо надежной охраной.

— Ты будешь работать одна во всем городе, Чель. Долго тебе придется еще там пробыть?

Чель уже побывала дома и захватила с собой целый чемодан одежды. Она останется в музее ровно столько, сколько понадобится.

— Мне будет гораздо спокойнее, если ты укроешься в храме, мама.

Закончив разговор, обе женщины остались недовольны друг другом. Чель, чтобы унять эмоции, позволила себе сигарету, которую выкурила рядом с прудом в саду музея. И как раз в этот момент ее сотовый телефон сообщил, что пришло эс-эм-эс от Стэнтона. Чель и не ожидала, что текст будет длинным и эмоциональным, но он оказался совсем лаконичным: «Есть что-нибудь?»

Чель стала набирать пространный ответ, описывая трудности расшифровки, но потом одумалась. Стэнтон не нуждался в лишних деталях. У него самого забот был полон рот.

«Перевод продвигается. Место пока не определено. Будем продолжать, пока не установим». А потом чисто автоматически добавила: «Как вы там?» — и отправила сообщение, прежде чем успела понять абсурдность своего вопроса. Глупо было задавать его человеку, который занимался борьбой со смертельной болезнью. Она могла и так прекрасно себе представить, каково ему приходилось.

Но, к невероятному ее изумлению, в течение нескольких секунд пришел ответ: «Трудимся на пределе. Пожалуйста, держите меня в курсе. Берегите себя. Вы и ваши люди нужны мне здоровыми. Позвоните, если что-то нужно. Габриель».

Вроде бы тоже лаконично, но в его письме было нечто, что успокоило и ободрило Чель. Похоже, он наконец стал рассматривать ее работу как важную часть решения проблемы? А быть может, так оно и обстояло на самом деле? Чель затушила сигарету и вернулась внутрь.

Роландо пинцетом продолжал выкладывать новые мелкие фрагменты кодекса на стол для реконструкции. Ранее они извлекли из коробки все ее содержимое и сфотографировали каждый обрывок рукописи, чтобы уже ничто не могло быть случайно утрачено. С тех пор как им удалось понять смысл пары глифов «отец-сын», Чель, Роландо и Виктор успели расшифровать первые восемь страниц. И хотя большая часть документа все еще оставалась не собранной воедино и не прочитанной, каждый из них уже знал: эта находка навсегда изменит представление об истории майя. Рукопись не только содержала личные размышления писца. Книга Пактуля была политическим протестом — в ней открыто обвинялся Властитель и высказывалось беспрецедентное сомнение в существовании одного из богов.

Чель почувствовала огромное облегчение, когда она осознала: что бы ни случилось с ней самой и с ее научной карьерой, мир все равно теперь узнает об этом сенсационном историческом памятнике. Данный труд был примером высокой морали, готовности образованного человека рискнуть жизнью во имя того, во что он верил, несомненным свидетельством глубокого гуманизма, проявленного одним из ее древних предков. Но сейчас перед лингвистами стояла гораздо более срочная задача. Им надо было определить, где создавался кодекс, чтобы помочь ЦКЗ найти первоначальный источник инфекции. Ни Чель, ни ее коллеги никогда не встречали такого топонима, но автор называл свою родину Кануатабой и в нескольких местах упоминал, что город раскинулся рядом с террасами. Вообще говоря, террасы были более характерны как способ ведения сельского хозяйства, когда древние майя создавали новые участки для посевов, вырубая в склонах холмов площадки, подобные ступеням. Однако так поступали на всей территории империи майя, а потому без уточняющих деталей это мало что давало для определения местоположения города.

— В базах данных нашлось что-нибудь об Акабаламе? — спросил Роландо.

Чель помотала головой:

— Созвонилась по этому поводу с Йаси в Беркли и Френсисом в Тулейне[26], но они ничего о таком божестве не знают.

Роландо рукой взъерошил себе волосы.

— Ближе к концу рукописи этот глиф встречается почти в каждом фрагменте. А мы до сих пор понятия не имеем, о ком идет речь!

Никогда прежде они не видели в кодексах такого количества глифов с обозначением имени одного-единственного бога. Таким образом, понимание его смысла становилось крайне важным для завершения перевода.

— Но это уже не вопрос синтаксиса, как пара «отец-сын», — заметил Роландо. — Более вероятно, что Пактуль посвятил ему все последние страницы.

Чель кивнула:

— Мне кажется, это похоже на древние рукописи Торы у евреев, где слово Адонай могло означать и «мой Господь», и «хвала Господу».

— Но здесь во многих абзацах автор высказывает крайне негативное отношение к Акабаламу, — сказал Роландо. — Разве не ересь для писца так откровенно восставать против божества?

— Вся его книга — это сплошная ересь. Уже в первых глифах он критикует правителя. За одно это его могли приговорить к смерти.

— Значит, продолжим изыскания. А пока ты не хотела бы поговорить о седьмой странице?

— О чем именно?

Роландо подошел к указанному им месту в рукописи и сказал так, словно сам стеснялся своих слов:

— Мне просто хочется знать, что ты думаешь об упоминании «тринадцатого цикла»?

«А последние слова умирающего, которые слышали только мы — те, кто возвышался над шумной толпой, — прозвучали, словно мрачное предзнаменование будущих событий, черных, как сам конец “тринадцатого цикла”».

Чель присела за стол. Более чем пятитысячелетний Долгий отсчет времени майя разделялся на периоды продолжительностью примерно в 395 лет каждый, а 12 декабря 2012 года было датой окончания наиважнейшего «тринадцатого цикла», когда, как предполагалось, должен был закончиться и сам Долгий отсчет. Всего одна короткая надпись, вырезанная на камнях руин Тортугеро в Мексике — «ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ В 13-м ЦИКЛЕ», — породила там массовое строительство домов-времянок и культовое поклонение календарю майя, а теперь, стоило только «декабристам», уже и так перевозбужденным вспышкой ФСБ, узнать, что «тринадцатый цикл» упоминался даже в книге, появление которой было неразрывно связано с эпидемией, они грозили окончательно выйти из-под контроля.

Чель невольно бросила взгляд на дверь лаборатории, рядом с которой помещалось устройство внутренней связи. В случае необходимости именно по нему следовало вызвать охранников, расположившихся внизу по периметру холма, но она надеялась, что к этой мере прибегать не придется.

— Здесь, вероятно, имеется в виду тринадцатидневный цикл из «Календаря Цолькина», — сказала она после продолжительных раздумий. — Это может не иметь никакого отношения к Долгому отсчету.

Даже для самой Чель произнесенные ею фразы звучали не слишком убедительно, но она не могла сейчас отвлекаться на бредни о конце света в 2012 году, как не собиралась давать верившим в него никаких дополнительных аргументов.

И как раз один из верующих, которых имела в виду Чель, только что вошел в лабораторию, застав ее самую последнюю реплику. Короткие седые волосы Виктора, зачесанные назад, были влажными, словно после душа. Рубашку «поло» он сменил на такую же, только зеленую.

— Простите, что прервал вашу беседу.

Даже в самые скверные для Виктора времена Чель не уставала удивляться энергии этого давно уже немолодого человека. Когда она еще писала диплом, он мог работать над расшифровкой рукописей по двенадцать часов подряд, не отлучаясь ни для еды, ни хотя бы в туалет. Вот и теперь им удалось продвинуться так далеко за столь короткий срок только с помощью Виктора.

И все же как ни благодарна она ему была, ей не хотелось затрагивать тему декабря 2012 года в его присутствии.

— Ссылку на «тринадцатый цикл» действительно можно трактовать по-разному, — тем не менее высказался он.

— Вот и я так считаю, — заметила Чель осторожно.

— Пойду проверю, что у нас на компьютерах, — сказал Роландо и дипломатично удалился.

Виктор откашлялся и продолжал:

— Но в мире слишком много проблем, толкование которых субъективно и зависит лишь от личных пристрастий. У нас же сейчас есть нечто более важное, на чем надо полностью сосредоточиться. Ты согласна?

— Разумеется, — с облегчением ответила Чель. — Спасибо, Виктор.

Он взялся за листы той копии кодекса, с которой работал сам.

— Вот и отлично, — сказал он. — Этим и займемся.

Он положил ладонь на плечо Чель, и она ответила на движение — на короткое время их руки встретились.

— По моему мнению, — сказал Виктор, — в первую очередь нам надо выделить и обсудить все причины упадка, верно?

— Какие причины?

— Я имею в виду вероятность того, что рукопись говорит нам о причинах падения империи нечто, к чему мы пока не готовы, — пояснил он. — Что, например, лично ты отметила в описании Пактулем кризиса, возникшего в его городе?

— Он создает картину ужасающей засухи и попыток населения выжить в таких условиях. Пактуль пишет об опустевших рынках и голодающих детях. Засуха, по всей видимости, продолжалась не менее восемнадцати месяцев, после чего стали окончательно иссякать запасы воды в резервуарах.

— Нам известны и другие засушливые периоды в истории майя, — сказал Виктор. — Но почему ты не обратила внимания на новую технологию консервации пищи, которую они стали применять?

«Наша армия получила новый способ сохранения продовольственных запасов, засаливая их более круто, чем прежде, а потому она теперь способна совершать значительно более далекие походы».

— А почему это так важно? — удивилась Чель.

— Они научились делать настоящую солонину, то есть совершили открытие, неоценимое для ведения войн, — продолжал свою мысль Виктор. — Тебе должно быть известно, что многие войны между городами-государствами заканчивались для нападавших плачевно, потому что у них иссякали запасы продовольствия. Усовершенствование засолки позволило бы им сражаться более эффективно.

— К чему ты клонишь?

— К простому выводу о том, что, ввергнув себя в более многочисленные военные кампании, они сами стали более уязвимы.

— В каком смысле?

— Во всех смыслах.

Теперь до нее дошло. Это был «конек» Виктора задолго до того, как он поддался истерии апокалипсиса в 2012 году. Он полагал, что ее древним предкам более всего подходил простой и мирный крестьянский образ жизни, а в городах, какими бы величественными они ни возводились, зарождались тирании Властителей, которые вели к саморазрушению.

— Мои предки могли бы пережить еще не одно тысячелетие, если бы не засухи, — возразила Чель. — Они всегда умели поставить новые изобретения себе на службу.

Но у Виктора было свое мнение на этот счет:

— Не забывай, что майя, жившие в лесных деревнях, пережили куда более длительные засухи, чем их городские собратья. Стоило им всем уйти в джунгли по завершении классического периода, перестать воевать и возводить огромные храмы, выжигая леса для получения строительных материалов, как им стало намного легче выносить долгие периоды без дождей.

— Ты опять хочешь сказать, что они оставались всего лишь дикарями, приспособленными только для жизни в джунглях? Что им не под силу создать настоящую цивилизацию?

Виктор собирался ответить ей, но в этот момент в двери лаборатории показалась голова Роландо.

— Простите, что перебиваю, но есть нечто, на что необходимо взглянуть вам обоим.

«Мое алое оперение покрыто голубыми и желтыми полосами. Прилетев сюда, я давно ничего не ел и мог умереть с голода, если бы он не спас меня. Я перелетал вместе со стаей, но отстал от своих, когда мы миновали Кануатабу, и только этот писец вернул меня к жизни. Я кормился червями, которых он находил для меня в грязи. Дождей не было так давно, что даже земляные черви стали полумертвыми и почти высохли. Но самое важное, что мы с этим человеком даем друг другу то, в чем каждый из нас нуждается.

ЦКЗ разработал специальный маршрут, а музей Гетти выделил охранников, чтобы Чель могла безопасно добраться до горы Голливуд. Уже с верхнего участка Малхолланд-драйв ей стали видны клубы дыма, поднимавшиеся из отдаленных районов города. И все же, направляясь на восток, Чель впервые за много дней ощущала хотя бы проблеск надежды. Патрик согласился встретиться с ней в планетарии незамедлительно.

В восточной части Малхолланда царило жутковатое безлюдье — лишь по временам мелькали полицейские машины или джипы Национальной гвардии. Но в воздухе тем не менее стоял едкий запах. Возможно, пожары полыхали гораздо ближе, чем ей сначала показалось. Чель подняла со своей стороны стекло. И как раз в этот момент прямо перед ее машиной на середину проезжей части выбежала женщина в тренировочном костюме. Чель и не увидела бы ее, если бы в свете фар не мелькнули отражающие полоски на кроссовках.

Чель резко вывернула руль, покрышки «вольво» от торможения издали пронзительный визг, но она сумела остановить автомобиль на обочине. Сердце бешено колотилось. Между тем в зеркале заднего вида отражался силуэт бегуньи, которая продолжала трусить в противоположном направлении, словно ничего не случилось. Женщина явно двигалась на «автопилоте». Чель уже успела наслушаться историй о том, как жертвы ФСБ громили аптеки, сметая с полок снотворное, допивались до алкогольного отравления или платили огромные деньги наркоторговцам, чтобы получить нелегальные успокаивающие средства. Но эта дама, которая постепенно пропадала из виду, явно пыталась добиться нужного эффекта естественным путем в стремлении утомить себя до полного забытья. Казалось, она могла рухнуть на асфальт в любой момент, но все же продолжала бежать, бежать, бежать…

«Могла бы дойти до такого состояния я сама?» — невольно задалась вопросом Чель.

Машина сопровождения затормозила рядом с «вольво». Чель убедила охранников, что с ней все в порядке, и потом они уже без приключений доехали по извилистому шоссе до вершины горы.

Пятнадцать минут спустя их небольшой караван остановился у обсерватории Гриффита.

Массивное каменное здание всегда напоминало Чель мечеть. Патрик рассказывал ей, что много лет назад, до того как сияние огней огромного города затруднило наблюдение за звездами, это место считалось самым подходящим во всей стране для изучения ночного неба. А сейчас отсюда лучше всего было любоваться видами Лос-Анджелеса, который практически весь открывался взору и лежал как на ладони. Даже пожары с этой верхней точки казались почти красивыми на фоне темноты. Глядя на город, Чель ненадолго смогла забыть, что он как раз сейчас оказался почти на грани вымирания.

Ее сопровождающие припарковались на стоянке, дожидаясь, пока она выйдет из своей машины.

Но Чель прежде всего проверила свой мобильный телефон. Новых сообщений не поступило. Ни от матери, ни от Стэнтона. Интересно, подумала Чель, когда она снова увидит на дисплее это его «Есть что-нибудь?». Сама по себе вероятность, что в следующий раз она сможет сообщить ему нечто полезное, стала для нее наилучшей мотивацией.

Она выбралась наружу, и всего через минуту при входе в обсерваторию ее уже встречал Патрик.

— Привет, — сказала она.

— И тебе, — отозвался он.

На короткое мгновение они обнялись, что всегда было с ним так комфортно делать при его росте в 165 сантиметров. Но до чего же странно! Они с Патриком так долго прожили вместе, каждый день разговаривали друг с другом и каждую ночь делили постель, а сейчас Чель обнимала мужчину, о котором не знала ничего уже многие месяцы с момента расставания.

Он первым разомкнул объятия.

— Рад, что ты без проблем добралась к нам на верхотуру.

Голубые глаза Патрика сияли из-под защитного козырька, пряди светлых волос обрамляли лицо. На нем была полосатая сорочка навыпуск, которую Чель подарила ему на прошлое Рождество, и она подумала, что Патрик мог надеть ее не без умысла. Пока они жили вместе, он практически не носил эту вещь, и ее быстро присвоила себе Чель, начав использовать вместо ночной рубашки. А ему так нравилось снимать ее, постепенно расстегивая многочисленные пуговицы.

— Бог ты мой! До сих пор не могу поверить, что ты общалась с тем самым пациентом номер один, — сказал Патрик, отступая чуть назад, чтобы оглядеть ее. — Вижу, снова работаешь день и ночь?

— Так и есть.

— Что ж, тебе не впервой.

Чель показалось, что в его голосе она уловила нотки ностальгии, желания напомнить ей о времени, проведенном вместе.

— Поверь, я очень ценю, что ты согласился приехать сюда, — сказала она.

— Ты же знала, что стоило только попросить, — отозвался он. — Кодекс классического периода. Это же просто невероятно!

Чель вновь окинула взглядом котловину внизу, в которой раскинулся Лос-Анджелес. Теперь даже в ночном небе можно было разглядеть поднимавшуюся вверх пепельную хмарь.

— Пойдем внутрь, — предложила она. — Мне здесь что-то становится не по себе, да и драгоценное время утекает.

Но Патрик еще ненадолго задержался, всматриваясь в темноту.

— «Он слишком нежно любил звезды, чтобы бояться ночи», — произнес он, перефразируя свою любимую эпитафию.

Планетарий Осчина вмещал в себя 300 зрителей, а его купол достигал 75 футов в верхней точке. Попав внутрь здания, посетители испытывали ощущение, что оно еще не до конца отделано — свод наверху явно нуждался в росписи. Они немного постояли почти в полной темноте, в которой светились только две красные аварийные надписи «Выход» и дисплей ноутбука. И пока Патрик всматривался в снимки фрагментов кодекса на экране, Чель не могла отвести глаз от странных очертаний проектора, установленного в центре зала. Он напоминал ей какого-то фантастического монстра, механическую гидру, которая через тысячи мелких выпуклых глаз проецировала изображения звезд на алюминиевый потолок.

— Ничего себе! Никогда не встречал прежде в кодексах упоминания о том, что войну могли начинать в соответствии с положением вечерней звезды, — заметил Патрик. — В такое даже трудно сразу поверить.

Было видно, что магия книги начала постепенно подчинять себе и его. Он включил проектор, и купол сразу ожил отображениями звезд: они быстро вращались на темном своде, ежесекундно меняя расположение и трансформируясь самым волшебным образом. За полтора года их совместной жизни Чель побывала здесь более десяти раз, но всегда переживала все новые ощущения от увиденного.

— Даже в уже переведенной вами части рукописи содержится множество астрономических ссылок, — сказал Патрик, поводя по куполу лазерной указкой. — Не только зодиакальных, но и указывающих на расположение отдельных небесных тел и на другие приметы, которые мы сможем использовать в качестве отправных точек в работе.

Чель никогда не уделяла его исследованиям особого внимания и сейчас почувствовала даже некоторый стыд, что так мало знает.

— Что за смущение? Брось! — сказал Патрик. — Тебе все здесь знакомо. Это же как историко-астрономическое устройство Джи-пи-эс.

Теперь он явно поддразнивал ее.

— Нужно ли мне напоминать вам, доктор Ману, что Земля вращается вокруг Солнца, равно как и вокруг собственной оси? Но она также совершает колебания под воздействием притяжения Луны, вызывающим приливы и отливы. Это напоминает куклу, у которой голова на пружинке. А потому видимый нам путь, который совершает по небосводу Солнце, каждый год едва заметно меняется. И именно на этом так зациклены сторонники теорий конца света в 2012 году.

— На галактическом противостоянии или «параде планет»?

Патрик кивнул:

— Эти сумасшедшие полагают, что если Луна, Земля и Солнце в день зимнего солнцестояния выстроятся в одну линию, то траектория Солнца пересечется с неким воображаемым экватором в темной зоне Млечного Пути, и мы все погибнем либо при всемирном потопе, либо от взрыва Солнца. Тут даже у них нет единого мнения. И им совершенно безразлично, что никакого «экватора», о котором они талдычат, попросту не существует.

Проекции звезд на куполе теперь совершали медленные круговые вращения. Чель опустилась в одно из зачехленных кресел, устав стоять с вытянутой шеей.

— Вернемся к ранее сказанному, — продолжал Патрик. — Поскольку Земля совершает легкие колебания, в результате это сказывается не только на траектории, описываемой Солнцем, но и на положении звезд тоже.

— Но даже принимая во внимание незначительную смену траекторий, звезды, которые мы видим здесь, в Лос-Анджелесе, мало чем отличаются от тех, что люди видят, скажем, в Сиэтле, верно? — заметила Чель. — В таком случае что нам это дает для определения расположения точки на поверхности Земли? Ведь разница почти неразличима.

— Она неразличима для нас теперь, потому что современная цивилизация породила слишком много световых загрязнений. Но в древности даже наблюдения с помощью невооруженного глаза были очень и очень точны.

Горячий интерес самого Патрика к майя вспыхнул в то время, когда он хотел получить кандидатскую степень по археоастрономии. Он тогда был буквально одержим стремлением понять, каким образом астрономы древних майя могли добиваться столь впечатляющих результатов, работая в своих храмах: как вычисляли планетарные циклы, как пришли к пониманию концепции галактик и даже сумели предсказать существование лун-спутников у других планет. Нынешний упадок интереса общества к астрономии этот энтузиаст воспринимал как личную трагедию.

Патрик остановил проектор, и они всмотрелись в неподвижно застывшее небо.

— Итак, давай начнем с Тикаля, — предложил он. — Вот как выглядело небо над ним в ночь весеннего равноденствия приблизительно в тот год, который вы получили путем углеродного анализа страниц кодекса и рассмотрения иконографии. Скажем, 20 марта 930 года нашей эры.

Потом он направил лазерную указку на яркий объект в западной части купола.

— Согласно данным вашего писца, в весеннее равноденствие Венера была видна точно в центре небосвода. Стало быть, нам надо повернуть проектор так, чтобы, отталкиваясь от координат Петена, он показал нам Венеру в нужном положении.

Звезды у них над головами совершили вращательное движение и остановились, когда Венера заняла место в самой высокой точке купола планетария.

— Похоже, если вести отсчет от Тикаля, это место расположено примерно между 14 и 16-м градусами северной широты, — заключил Патрик.

Но Чель была осведомлена достаточно, чтобы понимать: диапазон в два градуса давал им район поисков шириной более чем в 200 миль.

— Неужели это все, что мы можем получить? Нам просто необходимы более точные данные.

Патрик стал вновь перемещать созвездия.

— Это была лишь самая первая попытка. Ваш перевод дает нам возможность проверить еще более десятка вариантов. Давай пройдемся по каждому из них, и как можно быстрее.

Они взялись за работу бок о бок. В распоряжении Патрика оказались заранее разработанные компьютерные программы для вращения проектора, а текст кодекса помогал вносить уточняющие поправки. Трудились они в основном молча — все внимание Патрика было сосредоточено на куполе, изображавшем звездное небо.

В третьем часу ночи, после особенно затянувшейся паузы, в голову Чель стали лезть жуткие воспоминания о Волси и его смерти.

Поэтому она испытала облегчение, когда Патрик отвлек ее вопросом.

— И что же? — спросил он. — Прежде чем началась вся эта свистопляска, ты успела побывать в Петене, как собиралась? И написала все те статьи, что планировала?

Когда они расстались и Патрик был вынужден съехать с ее квартиры, именно такие предлоги использовала Чель, чтобы прекратить отношения с ним.

— Почти все, — тихо ответила она.

— Ну уж после этого ты станешь мировым светилом на всю оставшуюся жизнь, — заметил он.

Казалось, Патрик запамятовал, что «после этого» она могла прежде всего надолго угодить в тюрьму. Странно, но даже сейчас, когда мир вокруг рушился, в его голосе слышались нотки зависти. Несмотря на все потуги Патрика и его действительно упорную работу, археоастрономия почти никого не интересовала. Ему приходилось годами убеждать корифеев науки, что его деятельность действительно крайне важна. Но тем не менее на любой конференции он всегда получал слово для доклада одним из последних, публиковал статьи в никому не известных журналах, а его книгу издательства упорно отвергали.

Чель же даже не понимала, как глубоко это его ранит, до того вечера, когда ей вручили одну из самых престижных наград Американского сообщества лингвистов. Они уже заказали тогда вторую бутылку санджовезе[28] в своем любимом итальянском ресторане, когда он поднял свой бокал и произнес такой тост:

— За тебя! А точнее — за правильный выбор научной специальности.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего особенного, — ответил он, делая большой глоток. — Я просто счастлив, что твоя эпиграфия получила заслуженное признание.

Он и потом делал все, чтобы не выдать своих истинных чувств, когда появлялась ее очередная крупная публикация или ее труд удостаивался премии, но его радость становилась все более неискренней. В результате Чель стала рассказывать ему только о неприятностях на работе — жаловалась на нерадивых студентов или на политику, проводимую руководством музея Гетти. Она делилась с ним всем плохим, что с ней происходило, не упоминая о хорошем. Сначала показалось, что так легче. Но с каждой маленькой недомолвкой они все больше отдалялись друг от друга.

Патрик снова поменял расположение созвездий на куполе.

— Я тут начал кое с кем встречаться, — бросил он будто невзначай.

Чель пристально посмотрела на него:

— Неужели?

— Да. Это продолжается уже пару месяцев. Ее зовут Марта.

— У тебя это серьезно?

— Похоже, что да, — ответил он. — Признаюсь, ее сначала несколько расстроила наша с тобой сегодняшняя встреча, но я объяснил ей, насколько это важно. Хотя, согласись, необычный повод для свидания с девушкой из прошлого, да еще посреди ночи.

— Я не знакома ни с кем по имени Марта, кому меньше шестидесяти.

— О, она намного моложе, если ты действительно серьезно.

— Так она совсем девочка? Час от часу не легче!

— Вообще-то ей тридцать пять, и она известный театральный режиссер. Мечтает о нашей свадьбе.

Чель неожиданно уязвило, что он собрался жениться так скоро после их расставания, но она лишь заметила:

— По крайней мере вы работаете в совершенно разных сферах.

На этот раз Патрик спросил:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что между вами… что между вами не возникнет профессиональных разногласий.

— Так ты считаешь, что именно в этом заключалась наша с тобой проблема?

— Не знаю, но очень может быть. — Она передернула плечами.

— Нет, Чель, проблема заключалась не в том, что я пытался состязаться с тобой, — сказал он медленно и отчетливо. — До тех пор, пока ты не поймешь наконец, что давно превзошла самые смелые надежды, с которыми только мог связывать твое будущее отец, ты никогда не будешь счастлива. И не сможешь сделать счастливым никого другого.

Чель отвернулась к монитору компьютера:

— Все. Нам надо полностью сконцентрироваться на работе.

Вскоре после шести утра, оставив Дэвиса и Тэйн заканчивать обсуждение последних деталей их секретного плана, Стэнтон вышел на пустой променад, чтобы стать участником проводившегося с помощью мобильных телефонов по громкой связи совещания с участием правительственных чиновников из Лос-Анджелеса, Атланты, Вашингтона и других городов страны. Солнце еще только показалось над океанским горизонтом и не успело начать прогревать воздух, а потому в джинсах и тонкой рубашке с короткими рукавами Стэнтону было слегка зябковато. Кроме шипения небольших волн, набегавших на берег, слышался только еще один звук — стрекотание винта вертолета, пролетавшего где-то далеко и потому невидимого отсюда.

Отвлекшись ненадолго от обсуждавшихся сначала процедурных вопросов, Стэнтон с удивлением заметил небольшую группу мужчин в защитных козырьках, усевшихся в расставленные по кругу шезлонги прямо у кромки воды. Он не сразу даже сообразил, кто мог осмелиться устроить здесь встречу в нарушение строжайшего запрета. А потом понял — эти люди сидели в точности на том месте, где всегда собиралось местное мужское отделение общества «Анонимных алкоголиков». Их встречи часто происходили на рассвете, и, как ни был он удивлен зрелищем, Стэнтон все же порадовался, осознав, что бывают мероприятия, явка на которые обязательна при любых обстоятельствах. Что бы ни случилось!

— Мощностей не хватает, чтобы удовлетворить спрос, и уже начались сбои в работе, — слышал он между тем голос заместителя начальника ФЕМА[29]. — А без электричества скоро перестанет функционировать водопровод.

Лос-Анджелес уже не первое десятилетие балансировал на грани энергетического кризиса. А теперь, когда половина населения города страдала реальной или чисто нервной бессонницей, освещение в домах, телевидение и компьютеры не выключались круглые сутки. То и дело в разных районах происходили сбои. Потребление воды тоже многократно увеличилось. Еще неделя, и она перестанет литься из кранов.

— А какие меры принимаются для поиска умерших? — нарушив субординацию, спросил Стэнтон. — Во многих домах по всему городу уже сейчас наверняка лежат разлагающиеся трупы.

— Пока мы лишь организовали их доставку в единый морг, — ответил кто-то с незнакомым голосом — так много правительственных бюрократов были вовлечены сейчас в процесс принятия решений.

— Всего через несколько дней их будут тысячи, — сказал Стэнтон, который знал, что уже к этому моменту по всему городу насчитывалось восемь тысяч только установленных жертв ФСБ. — У вас нет ни оборудования, ни снаряжения, чтобы справиться с биологической угрозой такого масштаба, и безопасность медицинских работников не может быть обеспечена в полной мере.

— Но что-то же делать надо, — вмешалась Каванаг. — Поверьте, мне очень не хочется прибегать к такой мере, но я начинаю думать, что пора дать людям рекомендации самим укладывать тела умерших в ванны и заливать кислотой для ускорения полного разложения.

Начальница Стэнтона находилась сейчас в помещении закрытого по случаю кризиса почтового отделения в восточном Лос-Анджелесе, где разместился временный штаб ЦКЗ. Помимо ее воли голос Каванаг выдавал, какой дорогой ценой обходилось все происходящее для нее самой. Уже к этому времени 42 сотрудника ЦКЗ были инфицированы, а Стэнтон знал Каванаг достаточно хорошо, чтобы понимать — всю вину она в душе возлагает только на себя. Ведь она лично отбирала персонал, который командировали из Атланты для того, чтобы справиться со вспышкой болезни.

Когда совещание подошло к концу, Стэнтон улучил момент и попросил своего босса задержаться на связи. Так или иначе, он, Дэвис и Тэйн в течение следующих суток начнут применять антитела. План уже был окончательно разработан. Но если бы ему только удалось убедить Каванаг, что это единственно правильное решение, они бы получили доступ к значительно более многочисленной группе больных и к тому же действовали бы на законных основаниях.

— Ты же понимаешь, Эмили, что карантин не герметичен, — сказал он. — Скоро разговоры о трупах в ваннах уже придется вести по всей стране. Нам необходимо обсудить возможности лечения.

— Мы уже все обсудили, Габриель.

— Но я просто вынужден повторить это снова. Мы могли бы приступить к применению экспериментальной терапии с помощью антител уже очень скоро, если бы начали готовиться к этому незамедлительно. Потребуется всего день или два. — Он через плечо бросил взгляд на свой дом, не желая даже воображать себе реакцию Каванаг, если бы она узнала, что там уже получают антитела, пока она беседует со Стэнтоном. Но он знал — если антитела сработают и это будет доказано, ей ничего не останется, как на все согласиться.

Вертолет совершал новый круг, теперь уже гораздо ближе, если судить по звуку двигателя.

— Хорошо, я еще раз поговорю с нашим директором, — сказала Каванаг после паузы. — Быть может, нам удастся убедить Белый дом издать особое постановление и временно приостановить действие ограничений, наложенных ФДА.

— Но ФДА будет вставлять нам палки в колеса, чем они обычно и занимаются.

— Не надо делать из них врагов, Габриель. Мы все сражаемся на одной стороне.

Стэнтон дал отбой, расстроенный нотками безнадежности в ее голосе. Каванаг не оставляла ему выбора. Он хотел вернуться внутрь, но его телефон снова подал сигнал вызова.

— Вы что-нибудь нашли? — спросил он вместо приветствия.

— Доктор Стэнтон? Это Чель Ману.

— Я знаю. Вам удалось найти что-то новое?

— Простите, да, удалось. Это может быть полезно. Очень полезно.

До чего же приятно было ему услышать сейчас энергичный голос, в котором звучало нечто похожее на оптимизм!

— Это очень хорошо, — сказал Стэнтон. — Выкладывайте подробности.

Слушая сбивчивый рассказ Чель о широте, на которой должен был лежать древний город, и о его близости к деревне, где родилась сама Ману, Стэнтон не понимал, как к этому отнестись. Он вынужден был ей верить. Все, кто знал эту женщину, считали ее специалистом экстра-класса. И все же каждое ее новое открытие казалось более невероятным, чем предыдущее. Все в ее работе, да и в ее жизни, тоже постоянно вращалось по странному замкнутому кругу.

— Почему же вы сразу не определили, что Волси мог быть из вашего селения? — спросил Стэнтон.

— Мы знали, что он из Петена, — ответила Чель. — Но тогда не было никаких оснований связывать его с Киакиксом. К тому же он нас очень боялся и не хотел уточнять, откуда именно он родом.

— Вы можете перепроверить информацию, прежде чем мы предпримем дальнейшие шаги?

— Я уже это сделала. В Киакиксе нет ни одного телефона. Мне пришлось позвонить двоюродному брату. Он живет в Гватемала-Сити, но часто посещает в деревне своего отца. Я попросила его взглянуть на фотографию, размещенную вами в Интернете, и он узнал Волси.

Теперь звуки винтов раздавались практически над головой Стэнтона. Он поднял взгляд и увидел не один, а сразу два вертолета. На небольшой высоте они направлялись в сторону пляжа. Один из них был огромным и, судя по виду, принадлежал военным. Второй же — совсем маленький, с четырьмя креслами под стеклянным колпаком. Уже через несколько секунд оба предельно сблизились и зависли над берегом. Никогда прежде не наблюдал Стэнтон с променада за столь странной сценой, и зрелище оказалось весьма красноречивым.

Встреча «Анонимных алкоголиков» завершилась неожиданно — мужчины вскочили на ноги, прикрывая лица от тучи песка, поднятой винтами. Наконец оба вертолета приземлились примерно в ста ярдах от Стэнтона, и из военной машины выпрыгнули пять человек в камуфляже с автоматами наперевес. Они подбежали к частному вертолету и вытащили из кабины молодого пилота, мужчину лет шестидесяти и рыжеволосую женщину, которой едва ли было больше тридцати пяти лет от роду. На джентльмене были безукоризненный блейзер и брюки, словно он направлялся на деловую встречу. Рыжая дама в солнцезащитных очках издавала пронзительные крики, когда всех троих арестовали и заковали в наручники.

«Невероятно!» — подумал Стэнтон — на его глазах один из самых богатых людей в городе предпринял неудачную попытку вырваться за пределы карантинной зоны!

— Доктор Стэнтон? — напомнил ему о себе голос в телефонной трубке.

Он снова вернулся к прерванному разговору.

— Таким образом, нам теперь необходимо выяснить, когда люди из вашей деревни видели Волси в последний раз и в каком направлении он ушел, чтобы потом обнаружить этот затерянный город, — сказал он Чель.

Искать источник инфекции в море тропических джунглей? Это было не совсем то, на что он надеялся, но ничего другого не оставалось.

— Но как я уже сказала, там нет телефона. А почта идет неделями. Мы говорим о месте в самых глухих лесах.

— Тогда мы отправим туда самолет.

— А разве власти Гватемалы уже согласились с вами сотрудничать?

При том что тысячи людей уже были инфицированы здесь, убедить кого-то даже в самих Штатах, не говоря уже о Гватемале, что отправка группы в джунгли на поиски затерянного города — это хорошая идея, было почти невозможной.

— Вычислите более точные координаты, и мы заставим их согласиться, — сказал Стэнтон.

— Сделаю все, что смогу, — отозвалась она.

— Не сомневаюсь в этом, Чель! — Он впервые назвал ее по имени и произнес его точно так же, как она представилась ему при знакомстве: слегка преувеличенно смягчив последний звук и как будто удвоив его. А потому Стэнтон на секунду даже чуть испугался — она могла решить, что он ее передразнивает.

Но она лишь сказала:

— Я скоро перезвоню, Габриель.

На океане внезапно поднялся ветер, и теперь восходящее солнце вынуждено было пробиваться сквозь пену над волнами. К тому моменту, когда они закончили разговор, солдаты береговой охраны уже посадили нарушителей карантина в свой вертолет и улетели. Только малыш со стеклянной крышей так и остался стоять на песке. Двое из местных членов «АА» с любопытством осматривали кабину и место пилота, вероятно, прикидывая, смогут ли поднять его в воздух сами.

Видя, как один из них запускает татуированную руку в окно, Стэнтон вдруг вспомнил о другом человеке. Он развернулся и поспешно двинулся вдоль дощатого променада. Металлические жалюзи на дверях и витринах магазинов были теперь вскрыты и свернуты вверх, подобно крышкам на банках с сардинами. Прежде автомобили на пешеходную набережную не допускались, но сейчас ему приходилось то и дело огибать брошенные здесь машины. Полугрузовой пикап пробил кирпичную стену, въехав капотом прямо внутрь одной из лавчонок. Пространство между настилом променада и пляжа почти сплошь покрывали десятки желтых футболок с нанесенным на них некогда популярным лозунгом: «Венеция. Здесь искусство и преступление неразделимы!»

Еще на подходе к офису «Шоу чудес» Стэнтон заметил какое-то движение. Это на ступенях беспомощно металась двухголовая игуана. Мародеры разбили стеклянную дверь, и животные разбежались.

В конце концов игуана вновь скрылась в глубине здания. Стэнтон вошел следом.

Внутри все подверглось разгрому.

Помещение провоняло формальдегидом, вытекшим из банок с законсервированными образцами. Мертвая двухголовая змея распласталась рядом с опрокинутым постаментом. Других зверей видно не было. Стэнтон бросился к двери маленького офиса за сценой. Ни Монстра, ни Электры он там не застал. Ноутбук, с которым его приятель никогда не расставался, был вдребезги расколочен, и его обломки усеивали поверхность стола, а на банкетке в углу лежала скомканная ветровка Монстра.

Свою цитадель эти двое решили построить именно в горах Вердуго прежде всего из-за той священной ценности, которую придавали им индейцы тонгва — коренное население этих мест, обитавшее и властвовавшее в окрестностях нынешнего Лос-Анджелеса за тысячи лет до прибытия сюда первых испанцев. На участке площадью в двадцать акров, который они убедили окружной совет продать им во время жестокого бюджетного кризиса, он сам, его верховный жрец и постепенно разраставшаяся группа их последователей возвели пятнадцать незаметных издали небольших каменных построек, в каждой из которых могли поселиться четверо. Им удалось получить все необходимые разрешения, подружиться с туристами, регулярно совершавшими походы в эти края, и официально зарегистрироваться под видом независимой аграрной общины, расположенной в каких-то двадцати милях от города.

— Теперь мы добились своего! — торжественно объявил он своим сторонникам всего лишь месяц назад, пока верховный жрец с гордостью оглядывал собравшихся. — Мы это сделали. Все вместе.

И он не кривил душой. Они сделали это действительно все вместе, пусть далеко не каждый из двадцати шести мужчин, женщин и уже двоих детей, родившихся здесь же, до конца понимал свою роль в этом свершении. В тот день некоторые из прозелитов попросили, чтобы он произнес перед ними речь с вершины холма, а не со скромных ступеней своего домика. Он лишь улыбнулся в ответ.

— Вероятно, однажды наступит день, когда у нас появится Властитель, — сказал он. — Но не сейчас, и им, конечно же, буду не я.

Прежде он был солдатом и большую часть жизни провел в пустынных краях: в Аризоне, в Кувейте, в Саудовской Аравии. И потому, когда его впервые командировали в Гватемалу, ему сначала было трудно дышать этим влажным воздухом. Он чувствовал дискомфорт от постоянного пребывания под густым навесом деревьев, листья которых почти не пропускали света. Но уже вскоре он влюбился в эту страну. Разумеется, не в Гватемала-Сити, кишевший ворами и нищими, и не в их военных, ничем не заслуживших свою чванливость и заносчивость, которых его послали обучать. Он полюбил таинственный мир, затерянный в джунглях.

Поначалу аборигены-майя были для него лишь едва различимыми фигурками, попадавшимися вдоль сельских проселков и даже не отрывавшимися от своих трудов, чтобы взглянуть, как он проносится мимо на своем джипе. Но затем, используя увольнительные, он начал отлучаться с военной базы, чтобы посетить руины Тикаля и Копана. Потом стал зачитываться книгами о культуре народа, который вынес не только геноцид конкистадоров, но затем и целые столетия угнетения людьми, подобными ему самому, которые стремились окончательно уничтожить это. И ко времени знакомства с верховным жрецом он уже знал, что должен делать.

Будучи кадровым офицером, он сознавал важность жесткой дисциплины, властной команды, поэтому использовал свои навыки, чтобы полностью подчинить себе своих последователей. Но он понимал, что этим функции командира и ограничиваются. Он заставлял низшие чины слепо следовать за собой, чего бы это ни стоило. Так можно было выигрывать сражения, но не построить тысячелетнюю цивилизацию. Он не знал, как воспитать из своей паствы новых лидеров и жрецов, как вызвать у них самостоятельное желание заложить фундамент города, который переживет их самих. Сторонники уговаривали его произносить речи с вершины холма, потому что по-прежнему нуждались в его приказах. Им было не обойтись без командира. Они голыми руками сумели возвести подобие небольшого города, но их страшила необходимость создать новую цивилизацию. Во имя своей новой веры они пожертвовали очень многим — семьями, работой, всем, чем владели прежде, — но теперь с ними произошло нечто, приводившее их в ужас: жизнь показала, что они сделали правильный выбор.

Он посмотрел на горы в окно своего укромного жилища и, быть может, сделал это в последний раз. После всех приготовлений и всех трудов оказалось, что эти вершины вовсе не то убежище, в котором они нуждались. Расположенное на отшибе, оно все равно попало в зону карантина, в эпицентр эпидемии, погубившей уже тысячи горожан и угрожавшей жизням десятков тысяч в самом близком будущем. Ему придется вывести своих людей в место, известное им только по книгам, и он был готов к тому, что не всем суждено добраться до цели живыми.

Он отвел взгляд от окна и придал лицу такое выражение, чтобы даже его старшие сподвижники — двое мужчин и женщина, сидевшие сейчас рядом с ним за обеденным столом, — могли прочитать на нем лишь вдохновение и уверенность.

— Восемнадцать месяцев строительства, — сказал Марк Лафферти, — а теперь все придется начинать заново.

Лафферти — не первой молодости инженер-строитель, вырос в окрестностях Три-Майл-Айленда[30], что как бы изначально обрекало его на трагическое мировосприятие. Но это не мешало ему быть первоклассным профессионалом, который руководил у них всеми работами.

Ничего сразу не ответив, их лидер встал из-за стола и принялся энергично расхаживать по комнате. Им, вероятно, казалось, что это его способ собраться с мыслями. Ему же иногда даже делалось грустно от осознания, как легко манипулировать людьми, которые нуждаются в указаниях вождя. Не будь верховного жреца, с кем можно говорить откровенно, он, вероятно, уже свихнулся бы от тоски.

— Марк, — сказал он наконец, — ты только посмотри на всю невероятную работу, которую ты выполнил здесь! А потом представь, как ты развернешься, когда у тебя под рукой окажутся подлинные материалы. Глина, дерево, настоящий тростник. И у нас на новом месте будет гораздо больше пространства для развития. Намного больше, чем здесь. И еще: загляни в свою душу. Ты не хуже меня понимаешь, что эти горы никогда не подходили для наших целей. Нам надо было двигаться на юг с самого начала.

Он снова сел за стол с расстеленными на нем картами Лос-Анджелеса, западного побережья штата и пути, что вел через Мексику в Центральную Америку. На этом маршруте он уже наметил те места, где от Лафферти можно будет избавиться, если он начнет действовать разлагающе на моральный дух общины. Но время для таких решений придет много позже. Сначала нужно осуществить побег. А еще одно дело должно быть сделано прежде, чем они отправятся в дорогу.

Он знал, что следующим слово возьмет Дэвид Сарно, который присоединился к ним одним из первых. В прошлом владелец крупной фермы, Сарно не смог пережить внедрения генетически модифицированных продуктов. Этот человек не только прекрасно разбирался в сельском хозяйстве, но и обладал задатками лидера, которые стоило попытаться в нем развить.

— Основываясь на свойствах почвы и среднемесячных температурах в тех краях, нам, конечно, не составит труда выращивать кукурузу и бобовые культуры. Вот с пшеницей могут возникнуть сложности, хотя мы вполне можем обойтись и без нее, — сказал он.

— А что обо всем этом думает верховный жрец? — спросила Лора Уоллер. Лора присоединилась к ним, будучи тридцатидвухлетней школьной учительницей, только что разведенной с мужем после четырех драматических попыток забеременеть из пробирки. Ныне же она была на восьмом месяце, ожидая первенца, зачатого естественным путем.

— Он полностью согласен. Уход на юг — единственно правильное решение для всех нас.

Потом снова подал голос Лафферти. Это уже начинало действовать на нервы.

— Нам понадобится восемь большегрузных фур, чтобы вывезти все имущество. Как мы сумеем перебраться с ними через границу?

Он чуть сдвинул карты на столе в сторону.

— Мы разместим все максимум в четырех фурах. Прежде всего погрузим семена, медикаменты и оружие.

Входная дверь открылась. Вошел верховный жрец. Все в комнате вздохнули с облегчением, поняв, что он сумел благополучно вернуться. И уже не в первый раз он видел, насколько важен для этих людей его партнер, преисполненный теплоты, доброты, внимания к нуждам людей.

— Садись с нами, жрец. Пить хочешь?

— Нет, Колтон, спасибо.

Утерев чуть заметные капли испарины, выступившие на лбу, Виктор уселся за стол.

— Вероятно, у нас здесь сейчас самое спокойное место во всем городе, — сказал он.

Лафферти предпринял новую попытку пристать с расспросами, но Шеттер резко оборвал его:

— Спасибо всем за полезные советы. А теперь я попрошу вас оставить меня ненадолго наедине с верховным жрецом.

Когда Лора уходила, Шеттер поцеловал ее в щеку.

— Ну и как они восприняли новый план? — спросил Виктор, когда они остались вдвоем.

— Он их страшит, — ответил Шеттер.

— Полагаю, нам сейчас всем должно быть немного страшновато.

— Но ведь эти люди на самом деле гораздо сильнее, чем осознают сами.

Еще до личного знакомства Шеттеру были хорошо известны сочинения Виктора. На встречах со своими самыми первыми сторонниками, которых он вербовал через Интернет, Шеттер нередко вслух зачитывал главы из трудов Виктора о Долгом отсчете времени майя. А потом, полтора года назад, эти двое оказались в соседних креслах во время ритуала воскурения благовоний на руинах в Эль Мирадоре. Шеттер не верил, что это произошло случайно. Они с самого начала стали отличными партнерами. Виктор обладал исключительными историческими познаниями и талантом вдохновлять людей, а планированием и организацией работы занимался Шеттер.

Виктор достал из своей сумки пачку листов бумаги:

— Здесь еще часть текста, которую нам удалось расшифровать. И если среди нас до сих пор есть колеблющиеся, все их сомнения исчезнут.

Кодекс становился последним указанием на то, какой будет их общая судьба. Он не только подтверждал факт предсказания древними майя катастрофы 2012 года, но и свидетельствовал — уже тогда были избранные, кто предвидел коллапс и выжил, убежав из больших городов. Вот и теперь они с Виктором призваны вывести своих людей в безопасное место.

Шеттер быстро прочитал новые переведенные страницы.

— Наступит день, когда каждый школьник будет знать эти строки наизусть, как сейчас «Отче наш». Нечто потрясающее, верно?

Наедине с Виктором он позволял себе эмоции и восхищение, которые сдерживал в присутствии остальных.

Виктор кивнул, но несколько рассеянно.

— С тобой все в порядке? — спросил Шеттер.

— Все отлично.

— Есть проблемы?

— Ни малейших.

Шеттер вернулся непосредственно к их плану. К его необходимым деталям:

— Ты достал чертежи здания?

— Они нам не понадобятся.

Брошюра, которую протянул ему Виктор, оказалась обычным планом музея Гетти, который выдавали каждому посетителю. Здесь не был указан масштаб, не прочерчены электрические сети и не обозначена схема организации охраны и сигнализации. Да, в их новом мире Виктор, несомненно, окажется неоценим, но к старому он совершенно не приспособлен.

— Поверь мне, — сказал Виктор невозмутимо, — проникнуть внутрь не составит никакого труда.

— Я тебе верю.

— Тогда что нам еще обсуждать? Мы просто зайдем туда и выйдем обратно.

Шеттер заранее решил даже не поднимать в разговоре со своим верховным жрецом тему оружия. Многие беды современного человечества Виктор объяснял именно чрезмерным развитием военных технологий и настаивал, что они построят новое общество, где им не будет места. И, уважая его убеждения (до известной степени), Шеттер пока держал свой «люгер» глубоко в кармане.

Чель мчалась на запад города, не замечая царившего повсюду разгрома, пожаров и брошенных автомобилей.

— Он мог быть одним из них. — Голос Роландо в наушнике гарнитуры «свободные руки» то слышался отчетливо, то пропадал. Но его слова о том, что создатель кодекса из затерянного города мог быть одним из «троицы основателей» Киакикса, казались уже не такими невероятными, как вчера.

— Мы пока даже не знаем, существует ли до сих пор этот затерянный город, — сказала Чель.

— Его духовное животное — ара. Тебе не кажется, что именно такому человеку тысячи ара в одном месте могли показаться добрым знаком?

Чель мысленно сделала попытку собрать воедино миф и исторические факты. Человек знатного происхождения и две его жены бредут через джунгли, сбежав из обреченного города. И на третий день пути перед ними открывается поляна, вокруг которой на каждом дереве сидят сотни ара. Как и все древние майя, эти люди верили, что любая птица обладает огромной духовной силой. И эта троица посчитала, что именно такое место среди леса как нельзя лучше подходит для того, чтобы здесь поселиться. Так и был основан Киакикс.

— Вполне вероятно, что, закончив расшифровку текста, мы узнаем, что Пактуль женился на тех двух девочках и они основали деревню, — продолжал Роландо.

Но тут связь снова оборвалась, а Чель пришлось резко свернуть, чтобы объехать брошенный на дороге «приус», как раз напротив битумных озер Ла-Бреа. Множество животных попали в ловушку бурлящего битума и навсегда остались там с наступлением последнего Ледникового периода. В окаменелости-фоссилии тогда превратились все: от мастодонта до саблезубого тигра.

«Интересно, какая судьба ждет человечество через какие-нибудь десять тысяч лет?» — подумала Чель.

Проезжая дальше через Уилшир, она заметила, что там все покрыто новыми граффити. Городские «уличные художники» сполна воспользовались свободой, предоставленной им, когда у полиции нашлись дела поважнее, и покрыли красками каждый квадратный метр стен и заборов: здесь были эмблемы городских банд, подражания известным мастерам жанра и дилетантская мазня. Но на одном из домов в западной части авеню Ла-Бреа Чель увидела знакомый знак.

Огненного змея — бога Гукуматца, как называли его на к’виче, — иногда изображали в виде обычной змеи, заглатывающей собственный хвост. Чель знала, что это символизирует ежегодный урожай, повторяющиеся циклы времени и глубокую связь ее народа со своим прошлым. У греков он звался Уроборос, и для них он представлял схожие понятия. Но Чель понимала, что в этом месте рисунок появился совсем по другой причине. Гукуматца охотно взяли на вооружение сторонники теории декабрьской катастрофы, однако считали его при этом символом не обновления, а разрушения, которое грядет вместе с окончанием Долгого отсчета — напоминанием, что все предыдущие человеческие цивилизации исчезали, поглощенные прожорливым змеем времени.

Наконец сигнал мобильной связи восстановился, и Чель снова услышала голос Роландо:

— Алло! Чель? Ты меня слышишь?

— Да, слышу. Будь так любезен, дай трубку Виктору.

— Попробуй дозвониться ему по сотовому. Он поехал домой, чтобы найти какую-то журнальную статью еще из семидесятых, которая, как он считает, может помочь разобраться с глифом Акабалама. Похоже, у него весь дом завален подшивками за несколько десятилетий.

— Так оно и есть.

— Когда ты вернешься к нам?

— Как только смогу.

— А куда ты так спешно отправилась?

— Поговорить с человеком, который знает о Киакиксе намного больше, чем я сама.

Микаеле Тэйн было тринадцать, когда оправдательный приговор, вынесенный полицейским, избившим Родни Кинга[33], спровоцировал погромы и массовые поджоги зданий по всему Лос-Анджелесу — от корейского квартала до восточных районов. Мать тогда еще была жива, и она продержала Микаелу и ее брата взаперти четыре дня, чтобы они могли лишь по телевизору наблюдать, как протестующие бесчинствуют в городе. Тогда она в последний раз видела Лос-Анджелес таким, каким он предстал перед ней сейчас.

По радио в машине можно было слышать, как известные политические обозреватели спорили, на самом ли деле именно утечка информации из мэрии спровоцировала беспорядки. Один из комментаторов утверждал, что это почти десять тысяч инфицированных, доведенных до отчаяния, шли во главе погромщиков. Противники введенного с подачи Стэнтона карантина заявляли, что все это — неизбежный результат попытки удержать на ограниченной территории десять миллионов человек. Но сама Тэйн, которая достаточно долго жила и работала в этой части Лос-Анджелеса, знала, что людям здесь не нужно было особых причин для вспышки гнева — скорее стоило удивляться, что это не происходило постоянно.

Перед самым поворотом к Пресвитерианской больнице она в зеркале заднего вида заметила, как Дэвис, который следовал за ней в своей машине, чтобы обеспечить безопасность, намеренно слегка увеличил дистанцию. И понятно: как раз здесь никакая опасность ей уже не угрожала — в воздухе кружили вертолеты, джипы контролировали периметр территории, вооруженные национальные гвардейцы расположились у всех входов, словно это была военная база в Кабуле.

Вернувшись из Афганистана, Тэйн проводила в больнице все рабочие дни, каждую третью ночь и почти все выходные. Она работала и в праздники, вызываясь добровольно дежурить в те смены, когда найти желающих было особенно трудно. Коллеги уважали ее за самоотверженность, но правда заключалась в том, что Тэйн попросту некуда было больше пойти. Больница функционировала 24 часа в сутки 365 дней в году, как любой военный госпиталь. А для Тэйн есть в общей столовой фаршированную индейку на День благодарения или пить на Новый год шипучку из пластмассовых стаканчиков было все же лучше, чем сидеть дома в полном одиночестве.

Работать в Пресвитерианской больнице никогда не было легко, и порой им приходилось проявлять даже большую изобретательность, чем в палатках полевого госпиталя в горах. Им не хватало персонала из-за чрезмерного количества поступавших сюда больных. И все же Тэйн и ее коллегам, несмотря ни на что, удавалось предоставлять вполне квалифицированную помощь десяткам тысяч пациентов. Они еще ухитрялись при этом помогать в других местах, выполнять любые просьбы умиравших, выслушивать жалобы друг друга на жизнь и вместе порой крепко напиваться в попытке ненадолго отключиться от всего этого. За последние три года сотрудники Пресвитерианской больницы стали для Тэйн чем-то вроде одной огромной, беспорядочной, но такой любимой медсанчасти.

А теперь многие из них сами умирали в этих стенах, и от больницы, как она понимала, скоро и воспоминания не останется. Даже если эпидемию удастся остановить, им никогда уже не избавиться от прионов на полах, стенах, мебели, раковинах умывальников, кроватях и больничном оборудовании. Здание снесут, а остатки зароют до последнего кирпича глубоко в землю как опасные для жизни материалы.

«Я взял под свое покровительство дочерей Оксиллы — Одинокую Бабочку и Огненное Перо. Это произошло после того, как Ханиба исполнила волю богов и ножом вскрыла себе горло. Девочки посещают ее могилу, помеченную крестом — символом четырех основных сторон света, каждое второе солнце. Ее самоубийство вызвало удовлетворение среди членов совета при правителе, которые искренне полагают, что Оксилла был принесен в жертву по повелению богов.

Никогда не замечая за мной прежде плотских вожделений, советники до крайности удивились, узнав, что я сделал дочерей Оксиллы своими наложницами. Потемневшее Солнце поверил мне, только когда я объяснил, что планировал возлечь сначала с младшей из двух, а моя прежняя сдержанность объяснялась лишь неутолимой жаждой детской невинности. Огненному Перу я приказал распространить среди девушек Кануатабы слух о том, как покорно ее сестра удовлетворяет мои самые извращенные аппетиты.

Но я также от всей души заверил девочек, что никогда не заставлю их возлечь со мной. А ведь сначала обе очень боялись, что я учиню над ними насилие. Особенно напугана была Одинокая Бабочка, которой всего девять лет, но потом она лишилась зуба, а я остановил кровь из десен, и она посмотрела на меня благодарными глазами, прежде чем излить свою печаль любимым куклам. Старшая привыкала гораздо медленнее. Потребовались недели, чтобы Огненное Перо смягчилась ко мне, и вот уже четыре вечера подряд мы с ней вместе читаем великие книги Кануатабы.

Власть над этими девочками не заставила меня возгордиться. Просто Ханиба оказалась права — я никому не мог позволить опозорить дочерей Оксиллы. Их отец был святым человеком, его семья взяла меня к себе, когда мой отец бросил меня на произвол судьбы. А позднее Оксилла помог мне стать знатным горожанином, и за это я перед ним в неоплатном долгу. Но только я по-прежнему теряюсь, что мне сказать этим детям, когда они всякий раз начинают проливать слезы, побывав на могиле матери. И вообще — мне всегда сложно было понимать женщин.

Я даю им крошки, чтобы кормить мою духовную птицу, которая поселилась с нами в пещере. Ничто так не утешает младшую сестру. Она слишком еще мала, чтобы понимать, каким образом этот ара может быть воплощением моего духовного животного, но его крики всегда вызывают у нее улыбку, и она перестает плакать, пусть ненадолго. Вопреки всем усилиям мне, конечно же, не дано заменить им мать.

Два солнца назад я со своими наложницами был осчастливлен высочайшим визитом нашего святого наследника Песни Дыма. Строго говоря, весьма необычно проводить урок для сына правителя вне стен дворца, если только мы не изучаем с ним какое-либо природное явление. Но перед тем как в последний раз удалиться из города, Властитель соизволил разрешить его приход в мое жилище. Властителя нет с нами и сейчас — он в трех солнцах пути отсюда и ведет свою армию войной на Сакамиль. К счастью, вопреки первоначальным намерениям он решил не брать в поход сына.

Когда наследник прибыл, мне сразу стало ясно, что Огненное Перо станет помехой для наших занятий. При виде ее глаза Песни Дыма вспыхнули огнем, и он не мог больше ни на чем сосредоточиться. Он же считал, что никогда больше не увидит этой девочки, которую за последние годы успел полюбить.

Согласно принятому церемониалу, когда наследник правителя обратился к девушке, она припала на колени и поцеловала землю у его ступней. Потом я слышал, как они оба восхищались моей птицей, которая вспорхнула на плечо девочки и принялась чистить себе перья. Здоровье моего ары быстро шло на поправку, и уже совсем скоро он мог отправиться в полет, чтобы найти свою стаю. Но, разглядывая его, наследник вдруг встал в горделивую позу и перебросил вперед свою еще совсем короткую косичку с вплетенной в нее белой бусиной — символом покорности своему отцу. А потом он сказал, обращаясь к Огненному Перу:

— Но разве может эта птица сравниться с моим собственным духовным животным — могучим ягуаром? Тебе приходилось видеть его своими глазами, как мне? Он стремительнее любого другого зверя в джунглях, а добычу атакует с искусством, превосходящим умение самого меткого из вооруженных луками охотников. Он бежит быстрее и бесшумнее полета стрелы. Я могу отвести тебя к захоронению, где покоятся кости ягуара, и это нагонит на тебя такого страха, что не скоро забудешь. Вообще-то ты можешь даже лишиться сознания от испуга, но я буду рядом, чтобы не дать тебе упасть, потому что сердцем и умом я крепче тебя, маленькая девочка.

То, что произошло между этими двумя детьми потом, одновременно и поразило меня, и напомнило, какими таинственными и красивыми существами создали боги нас — четвертую расу людей.

Когда наследник посмотрел ей в глаза, Огненное Перо не отвела взгляд, как то диктовал обычай. Случись такое при посторонних во дворце, и она бы жизнью поплатилась за подобную дерзость. Но ни на ее лице, ни в ее сердце не появилось ни тени страха. Огненное Перо слегка улыбнулась, чтобы показать только два передних зуба, украшенных вставками из оникса, но потом сомкнула уста, и больше они не были видны. С того дня, как я пришел в их родительский дом, чтобы принести печальную весть о смерти матери, это была ее первая улыбка.

А потом она заговорила. Причем так, как ни одна девушка при мне еще не осмеливалась говорить с наследником трона:

— Но, священный мой наследник правителя, святой и превозвышенный, как может ягуар опередить стрелу в охоте на лисицу, если я видела, как самих ягуаров настигают и поражают стрелы наших метких охотников? Ты можешь объяснить это противоречие девушке, чей ум еще недостаточно развит?

Как отреагирует мальчишка на этот вызов, я и представить себе не мог. Судя по выражению лица, он пришел в замешательство от столь открытого отказа безоговорочно принять его мнение. Но затем он улыбнулся, обнажив свои ониксы во всем великолепии, и это сразу же напомнило мне, как мало походил он на отца. Наступит день, когда Песнь Дыма станет поистине великим вождем Кануатабы, только бы нам пережить нынешние тяжкие времена, которые грозили уничтожить наше могучее государство. Но сейчас меня переполняла гордость за своего воспитанника.

И только в этот момент я до конца осознал, сколь благородна и сильна волей была Огненное Перо. Ни для кого не секрет, что прежде наследник стремился бывать в ее обществе как можно чаще. Но только теперь их союз стал невозможен. Ее отца принесли в жертву богам, а сама она оказалась словно запертой между двух миров, как это случается с незаконнорожденными детьми. Вот почему смотреть на них сейчас оказалось так мучительно, и я даже готов был проронить слезу, чего не случалось со мной уже много солнц.

Наследник в это время открыл свою сумку, собираясь что-то извлечь из нее. Как я надеялся, это будет одна из великих книг, которую я попросил его захватить с собой из библиотеки, и снова воссиял от гордости, предвидя, как Песнь Дыма продемонстрирует нам сейчас искусство чтения вслух, которому я обучал его с огромным терпением и упорством.

Но вместо этого он достал богато украшенный глиняный кувшин глубиной примерно в две ладони, с виду предназначенный для воды. Сосуд был окрашен в цвета смерти и возрождения, и он на вытянутой руке протянул его Огненному Перу, а потом сказал:

— Узри же Акабалама, божество, одарившее могуществом моего отца, в чью честь мы начинаем возведение нового храма! Тебе доводилось видеть Акабалама прежде, девушка?

Огненное Перо хранила молчание, повергнутая в трепет присутствием бога, который потребовал принести себе в жертву ее отца. Зато я сам просто сгорал от желания узнать, неужели Властитель и вправду показал сыну таинственного бога, в чьей власти оказались мы все? Смогу ли я понять, что он такое?

Но наследник по-прежнему обращался только к девушке:

— Не бойся. У меня есть власть над этими созданиями, которые телесно воплощают Акабалама. Не бойся же! Я смогу тебя защитить.

Песнь Дыма снял крышку с сосуда, но все, что я увидел внутри, были шесть насекомых, размером примерно с палец, а цветом напоминавшие самые сочные листья деревьев, когда-то в изобилии росших в окрестных лесах. Насекомые вскарабкались на спины друг другу в стремлении выбраться из керамического кувшина, но не преуспели в этом. Их длинные согнутые лапки переплетались под телами. А глаза цвета самой темной ночи были выпучены поверх голов.

Наследник продолжал:

— Я наблюдал, как отец молится этим созданиям природы, а потом забрал их из тронного зала, где проходят трапезы правителя, и теперь я тоже чувствую себя наделенным их божественной силой.

Я внимательно изучил насекомых. Они были из разряда тех, кто стремится стать невидимым, слившись цветом с лесом. Но почему мы должны были обожествлять этих тварей, я не мог даже себе представить! Они не производили меда. Их нельзя было пожарить, чтобы употребить в пищу. Почему же Властитель возводил храм и жертвовал своим преданным хранителем припасов во имя совершенно бесполезного насекомого?

Почему же наш правитель настолько принижал нас, человеческую расу, созданную богами из священных початков небесного маиса, чтобы услужить этим ничтожнейшим тараканоподобным существам?

И я обратился с вопросом:

— Значит, вот это твой отец величает богом Акабаламом? Это, и только это?

— Да.

— И он объяснил тебе, ради чего мы должны превозносить это божество?

— Разумеется, объяснил, но только тебе, писец, никогда не понять, какие ощущения испытывает правитель в присутствии такой могущественной силы!

Но, рассмотрев насекомых пристальнее, я заметил, что они то и дело начинали медленно потирать воздетые в воздух передние лапки, и мне показалось, что я начал прозревать истину. Эти лапки придавали им вид человека, молившегося богам. Ни одно создание в животном мире, которое мне доводилось видеть прежде, не производило столь благочестивого впечатления. Ни одно не могло служить для людей образцом того, как исполнять молитвенный ритуал.

Значит, именно поэтому Властитель так почитает этих насекомых? Потому что считает, что в засуху мы утратили преданность богам, а они представали символом подлинной набожности?

Наследник снова повернулся к девушке и сказал:

— Только человек, преданный своим предкам, сможет понять, кто такой Акабалам.

Несмотря на подверженность дурному влиянию отца, Песнь Дыма рос хорошим человеком, простым и чистосердечным. Он обладал душой, которую его лесные предки сумели бы принять и полюбить, как это описано в древних книгах. Там, где его отец легко мог приказать обезглавить меня за то, что я завладел девушкой, которая нравилась ему самому, Песнь Дыма просто захотел произвести на нее впечатление и честно завоевать ее привязанность. Он выкрал насекомых из отцовского дворца только для того, чтобы показать Огненному Перу, насколько большим могуществом он обладает в сравнении со мной. И я с удовольствием признал его победу.

На глазах у девушки я низко склонился перед мальчиком и поцеловал его ноги».

— Две тысячи солнц, — заметил Роландо. — Почти шесть лет. Здесь описана действительно невероятно долгая засуха.

Вместе с Чель и Виктором он стоял рядом с пятью только что восстановленными и расшифрованными фрагментами рукописи. И Чель снова перечитала строку с 28-й страницы сочинения Пактуля: «Некоторые початки маиса вызревают даже в такую затяжную и ужасную засуху, которую мы переживаем уже почти две тысячи солнц».

— Согласен со мной? — спросил Роландо Виктора, который уселся теперь в одно из кресел лаборатории Гетти, потягивал чай и рассматривал фотокопии перевода.

Прошлым вечером, когда Чель приехала в музей после свидания с матерью в церкви, она именно с Виктором хотела поделиться своим разочарованием, уверенная, что он поймет ее, как никто другой. Но сам Виктор вернулся после бесплодного поиска нужной статьи в грудах старых журналов уже только за полночь. К тому времени Чель сумела украдкой принять душ в здании института консервации памятников при музее и, казалось, полностью смыла неприятный осадок, оставшийся после разговора с Хааной, после чего вновь с головой ушла в работу. Желания обсуждать это у нее больше не возникало.

— Да, а Властитель только усугублял положение, — сказал Виктор. — Но ты, конечно, прав. Это была неслыханная засуха, которая, вероятно, имела решающее значение.

Если бы окружающий мир жил сейчас нормальной жизнью, это могло стать самым важным открытием в научной карьере каждого из них. Города майя классического периода, расположенные в глубине материка, были способны делать запасы воды не более чем на полтора года. Полученные доказательства шестилетней засухи убедили бы даже самых упертых оппонентов Чель, что упадок цивилизации майя произошел именно по тем причинам, о которых она писала уже давно.

Вот только окружающий мир был сейчас очень далек от своего нормального состояния.

На первый план теперь выдвигалась связь нового кодекса с затерянным городом, которая становилась все очевиднее с каждым новым переведенным разделом. Стало ясно, что Пактуль защитил двух девочек, взяв их под свое покровительство, и продолжение казалось почти очевидным — он должен был потом сделать их своими женами. Выдвинутое Роландо предположение, что они и стали «троицей основателей», выглядело все более правдоподобным.

Но какими бы важными ни представлялись все эти открытия, они по-прежнему мало помогали точно определить расположение города и место, где заразился страшной болезнью Волси. К счастью, теперь у них был ключ к полному понимаю глифа, обозначавшего Акабалама, загадка которого прежде затрудняла перевод. Основываясь на описании насекомых, которые будто бы обладали способностью обращаться к богам, Чель, Роландо и Виктор сошлись во мнении, что речь шла об обыкновенных богомолах. Эти насекомые были распространены по всему региону обитания майя. И хотя писец недоумевал, почему народ вынуждали поклоняться им, майя по временам действительно обожествляли насекомых и создавали богов, которых они якобы олицетворяли.

И все же чего-то здесь не хватало. Тридцать две изготовленные из коры страницы были почти полностью расшифрованы, но даже с учетом нового понимания смысла глиф все равно на одной только странице употреблялся десять или одиннадцать раз в странном и необычном виде. Как ни пыталась Чель заменять «Акабалам» на «богомол» или «священный богомол», в конце все равно получалась бессмыслица. В начале книги глиф совершенно очевидно обозначал имя бога. Но в финале, как теперь казалось Чель, Пактуль употреблял его для описания действия.

— Это слово обозначает нечто внутренне присущее предмету, — высказал догадку Роландо. — Как пчелы ассоциируются со сладостью меда.

— Или как Хунаб Ку может употребляться вместо слова «трансформация», — подхватил идею Виктор, имея в виду бога-бабочку.

Раздавшийся снаружи грохот заставил всех вздрогнуть, а Чель сразу же подбежала к окну. За последние два дня мародеры на грузовиках несколько раз подъезжали к музею в поисках легкой поживы, но, заметив вооруженную охрану, поспешно ретировались.

— Все в порядке? — спросил Роландо.

— Кажется, да, — ответила Чель, ничего толком не разглядев внизу.

— Итак, к чему же мы пока пришли? — продолжил Роландо, когда она вернулась. — Предположим, что Властитель ввел в пантеон нового бога, потому что богомолы показались ему образцом благочестия и набожности, так?

— Вероятно, из-за столь длительной засухи вера многих людей сильно пошатнулась, — сказала Чель. — И Властителю показалось, что он нашел ее новый источник.

Она склонилась ниже к зажатому между двумя стеклянными пластинами фрагменту рукописи из числа последних страниц, реконструкцию которой они недавно закончили, и мысленно стала заменять значения глифа:

«Быть может, наш правитель поощряет (набожность), потому что его молитвы о ниспослании дождя оказались тщетными, и теперь он знает, что дождей не будет? Но разве подобное безудержное (благочестие) не ввергнет общество в окончательный хаос, развратив даже богобоязненных людей? Ведь не зря народ Кануатабы так страшится (набожности), не зря она так пугает меня самого. (Набожность) — самое ужасающее из человеческих прегрешений, пусть ее даже насаждают повелением самого Властителя!»

— Снова полная бессмыслица, — заключила она, закончив фразу. — Почему писца приводит в такой ужас набожность? И как можно ее вообще считать прегрешением?

Чель опять погрузилась в изучение книги, рассматривая различные варианты.

— А что у нас с данными спутников? — спросил Роландо.

Расставшись с матерью, Чель первым делом позвонила Стэнтону. Ей доставило удовольствие сообщить ему, что описание затерянного города ее дядей Чиамом совпадало с тем, каким он представал в кодексе Пактуля.

Стэнтон жадно слушал ее, и на этот раз, когда он заговорил, в его тоне не слышалось ни намека на прежний скептицизм. Он отреагировал кратко:

— Очень хорошо, Чель! Мы начинаем операцию.

И уже той же ночью ЦКЗ договорился с НАСА, чтобы дюжина спутников начала обследовать район джунглей, окружающих Киакикс, в поисках любых примет древних руин. Но хотя Чель постоянно проверяла свой телефон, никаких новостей от Стэнтона больше не поступало. Она, впрочем, была уверена, что, как только будут получены снимки, требующие мнения эксперта, с одним из членов ее маленькой группы непременно свяжутся. Но Чель очень хотелось, чтобы связались именно с ней и сделал бы это лично Стэнтон.

— Спутник делает около тысячи фотографий в сутки, — сказала она, — а потом люди из НАСА внимательно просматривают каждый снимок.

— Остается только надеяться, — добавил Виктор, — что Кануатабу откроют так же, как это случилось с Окспемулем.

В 1980-х годах со спутника были получены снимки вершин двух храмов, лишь едва заметных в густой листве джунглей. Они находились совсем рядом с давно известным археологам памятником в Мексике. В результате благодаря этим снимкам удалось обнаружить крупный древний город.

— Но сейчас сезон дождей, — вынуждена была напомнить Чель, — и над Киакиксом почти постоянно нависают густые облака. К тому же деревья могут скрыть из виду что угодно, а мы говорим о постройках тысячелетней давности, которые, вероятно, постепенно разрушаются. То, что до сих пор никто их не нашел, уже говорит о многом.

— Вот почему нам лучше снова полностью сосредоточиться на работе с рукописью, — подытожил ее слова Виктор.

Прошло уже четыре часа с тех пор, как Дэвис проводил Тэйн в больницу, и Стэнтон не находил себе места от волнения. Он то и дело подходил к окну, ждал, чтобы мертвую тишину нарушил телефонный звонок. Чтобы ее нарушило хоть что-нибудь. Не нравилась ему и совершеннейшая пустота на променаде перед домом. Ему хотелось снова услышать вопли торговца, жаловавшегося, что туристы норовят бесплатно сфотографировать его «произведения искусства», или увидеть бородатого гитариста — почетного мэра променада, рассекающего туда-сюда на роликовых коньках. Или пусть, на худой конец, хотя бы Монстр постучит в его дверь.

— Предлагаю слегка поддать, — сказал Дэвис, протягивая ему бокал с доброй дозой «Джека Дэниелса», но Стэнтон только отмахнулся, хотя, быть может, бурбон и помог бы унять возбуждение. Какого черта Тэйн до сих пор не позвонила? С инъекциями она должна была давно закончить. Он пробовал сам дозвониться ей на сотовый, но сигнал отсутствовал. Мобильная связь, которая в Лос-Анджелесе никогда не отличалась стабильностью, сейчас просто перестала работать. Но ведь Тэйн без труда могла найти обычный телефон.

Наконец его трубка издала долгожданный сигнал. Звонили с местного номера, который не был ему знаком.

— Микаела?

— Это Эмили.

Черт, Каванаг! Вот вляпался!

— Что у тебя? — спросил он, унимая волнение, чтобы не вызвать подозрений.

— Ты должен немедленно явиться ко мне в помещение временного штаба, Габриель.

— У меня в самом разгаре эксперимент с протеинами, который нельзя прерывать, — солгал он, переглянувшись с Дэвисом. — Я мог бы приехать, но только через пару часов.

— В Лос-Анджелес прибыл наш директор, и он хочет тебя видеть, — сказала Каванаг, — а потому мне плевать, чем ты сейчас занят. Тебе нужно быть здесь без промедления.

С тех пор как началась эпидемия, директор ЦКЗ Адам Канут постоянно находился то в Атланте, то в Вашингтоне, и его отсутствие в Лос-Анджелесе уже заметили все, включая, конечно же, прессу. Его сторонники утверждали, что он сейчас проделывает огромную работу, отслеживая заболевание по всей стране, а быть может, и в мире. Но недруги с готовностью пустили слух, что он просто боится подцепить инфекцию сам.

Стэнтону этот человек никогда не был симпатичен. Выходец из мира крупнейших фармацевтических корпораций, он и к науке применял принцип бизнеса — спрос определяет предложение. Финансирование на борьбу с редкими заболеваниями им выделялось редко. Вот почему Стэнтон так удивился, когда Канут поддержал план введения карантина.

Пепел в буквальном смысле осыпал Стэнтона с неба, когда он вышел из машины, припарковав ее рядом с временным штабом. Огромный пожар вспыхнул теперь в лесу на холме поверх знаменитой надписи «ГОЛЛИВУД», охватив уже сотни акров и покрыв дымовой завесой часть города вплоть до берега океана. Входя в здание, Стэнтон сделал над собой огромное усилие, чтобы собраться с мыслями и принять деловой вид. Канут захочет обсудить дальнейшие пути сдерживания эпидемии, способы введения эффективного карантина в других городах. И Стэнтону придется обсуждать с ним эти вопросы, не имея никакой информации от Тэйн.

Внутри закрытого теперь почтового отделения работники Центра по контролю заболеваемости трудились за пуленепробиваемыми стеклами, прежде защищавшими кассиров от обкурившихся грабителей. На стенах висели поблекшие плакаты с рекламой пущенных в обращение еще при Рейгане «вечных» почтовых марок. Дежуривший при входе полицейский сразу же проводил Стэнтона в бывший кабинет старшего почтмейстера.

Каванаг сидела в кресле рядом со столом, и Стэнтон сразу заметил, что она избегает встречаться с ним взглядом. Во главе же стола расположился сам Канут — крепкого сложения мужчина пятидесяти с лишним лет, с редеющими седыми волосами и бородой, которую на щеках не помешало бы укоротить.

— Добро пожаловать в Лос-Анджелес, директор.

Самому Стэнтону сесть было уже не на что. Канут лишь небрежным кивком поздоровался с ним и начал:

— У нас возникла проблема, Габриель.

— Какая именно?

— Вы посылали сотрудницу Пресвитерианской больницы, чтобы она сделала группе пациентов инъекции полученных от мышей антител вопреки нашему строжайшему запрету?

Стэнтон похолодел:

— Не понимаю…

Каванаг резко встала.

— Мы обнаружили более двух десятков шприцев с растворами, содержащими антитела.

Неужели они застали Тэйн, когда она пыталась вводить жидкость? Так или иначе, им все известно. Но его долг защитить ее.

— Где сейчас доктор Тэйн? — спросил он.

Канут посмотрел на Каванаг, которая ответила:

— Ее нашли у подножия лестницы со сломанной шеей. Насколько мы можем судить, смерть наступила в результате перелома шейных позвонков.

Стэнтон пришел в неописуемый ужас:

— Она… Она упала с лестницы?

Каванаг окинула его уничтожающим взглядом.

— Ее убил один из пациентов.

— Если только вы не скажете мне сейчас, что она проводила тайный эксперимент с антителами по собственной инициативе, — сказал Канут, — вся ответственность, как я полагаю, ляжет на вас.

Стэнтон прикрыл глаза, и перед ним снова встало лицо Тэйн во время их первой встречи в больнице, когда она чуть ли не силком заставила его осмотреть больного, которого он вполне мог и не заметить. Он вспомнил и выражение ее лица при виде лаборатории, устроенной ими на дому, ее быстрое согласие помочь — без оглядки на риск для собственной карьеры. Он опять услышал надежду, прозвучавшую в ее голосе, когда она отправлялась делать инъекции своим коллегам и друзьям.

— Не буду отрицать, это я убедил ее ввести пациентам антитела, — чуть слышно прошептал он.

— Ты хотел получить разрешение протестировать свой препарат на контрольной группе, — тут же заговорила Каванаг, которая заранее знала, что он признает свою вину. — Мы сразу же поставили этот вопрос перед начальником ФДА, и меньше чем через сутки он бы дал согласие. Мы могли провести эксперимент в цивилизованных условиях под жестким контролем. Но ты нарушил приказ, и в результате погибла женщина-врач.

— Но что еще хуже, — вмешался Канут, — когда о случившемся станет известно публике — а утаить инцидент мы не сможем, — нас обвинят в том, что мы окончательно потеряли контроль над ситуацией. Вокруг нас огромный город, готовый взорваться, как пороховая бочка, от малейшей искры, и ты эту искру высек!

— Сдай свое удостоверение и даже на милю не приближайся к прионовому институту или любому другому учреждению ЦКЗ, — распорядилась Каванаг, даже не пытаясь сдерживать в своем голосе интонации глубочайшего разочарования и профессионального презрения.

— Доктор Стэнтон, с этого момента вы уволены! — подвел черту под разговором Канут.

Чель сидела под яблоней на южной лужайке музея Гетти, глядя вниз на сплошное море азалий во дворе и не думая ровным счетом ни о чем. Ей нужен был короткий отдых, возникла необходимость отвлечься, перезарядить батарейки.

— Чель! — окликнул ее кто-то издалека.

Сквозь пелену дымки она разглядела Роландо, стоявшего на верхней ступени лестницы, которая вела к центральной площади музея. Позади него маячила фигура Стэнтона. Его появление удивило Чель. Зачем он приехал сюда? Быть может, удалось что-то обнаружить со спутников? Впрочем, что бы ни привело Стэнтона в музей, она была рада снова встретиться с ним.

Роландо помахал ей рукой и удалился, оставив их вдвоем.

— Что происходит? — спросила Чель, когда Стэнтон спустился к ней. Ей сразу бросился в глаза его до крайности утомленный вид. Они впервые могли поговорить с глазу на глаз с той ночи, когда она призналась ему в обмане и они вместе посетили дом Гутьерреса. Но какими бы трудными ни выдались последние дни для самой Чель, это не шло ни в какое сравнение с тем, что она прочитала на лице Стэнтона.

Они перебрались под крышу южного павильона и сели за стол, поверх которого была инкрустирована шахматная доска. Стэнтон рассказал ей о гибели Тэйн и о последовавших за этим событиях.

— Я не должен был подвергать ее такому риску, — сокрушался он.

— Но вы ведь только хотели помочь больным людям. Если бы вам позволили применить антитела…

— Антитела оказались бесполезны! — Его голос был полон горечи. — Тесты не дали положительных результатов, но и в противном случае их сочли бы слишком опасными. Для меня нестерпимее всего думать, что ее смерть оказалась совершенно бессмысленной!

Чель, как никто другой сейчас, могла понять, что значило для профессионала быть лишенным доступа к любимой работе. Но ее собственный приговор хотя бы отсрочили, и именно благодаря ему. Она не знала способа дать ему второй шанс, какой предоставили ей с его помощью. И потому просто взяла Стэнтона за руку и сжала ее в своих ладонях.

Они просидели в молчании почти минуту, прежде чем она заговорила на другую волновавшую ее тему:

— Как я понимаю, наблюдение со спутников не дало никаких результатов?

— Я уже больше не часть системы. Думал, быть может, вам что-то сообщили из ЦКЗ, но, видимо, нет. А что нового у вас?

— Мы уже почти расшифровали кодекс. Надеюсь, что в последнем разделе будут новые географические подсказки, хотя мы опять столкнулись со сложностями в переводе.

— Позвольте мне помочь вам.

— В чем?

— В вашей работе.

Чель не смогла сдержать улыбки.

— У вас есть ученая степень лингвиста, о которой вы забыли упомянуть?

— Не смейтесь — я говорю серьезно. Процессы исследований похожи в любой научной сфере. Диагностировать проблему, найти элементы сходства с уже решенными и, отталкиваясь от этого, справиться с новой задачей. К тому же взгляд со стороны часто оказывается далеко не лишним.

До чего же странно — всего три дня назад ее будущее оказалось в его руках, а теперь судьба круто повернулась, и уже он пришел к ней за помощью. Неужели ему действительно больше нечем заняться? И что она вообще знает об этом человеке? Что Габриель Стэнтон, несомненно, незаурядный ученый, настоящий трудоголик, которого порой немного заносит. И больше, по сути, ничего. У них как-то еще не было случая открыть друг другу души за бокалом вина. Быть может, присмотревшись к Стэнтону поближе, она поймет, что ей не слишком нравится увиденное? И все же стоило помнить, что именно он дал ей шанс продолжать труд всей ее жизни, когда у него была веская причина не делать этого. Поэтому если сейчас в поддержке нуждался он, Чель не собиралась отталкивать его от себя. Нужно только постараться, чтобы в ЦКЗ не узнали об этом, когда они рано или поздно свяжутся с ней опять.

— Значит, свежий взгляд со стороны? Хорошо, давайте попробуем! — Чель склонилась ближе к Стэнтону. — Писец повествует об упадке города. Или по крайней мере опасается, что город ждет гибель. Приметы опасности он видит на центральной площади, во дворце, повсюду. Но по какой-то причине для него нет ничего хуже, чем культ нового божества Акабалама. Об этом боге мы ничего не знали прежде. Его олицетворяют обычные богомолы. И его ввели в пантеон как раз в тот исторический момент.

— Было ли для майя вообще это свойственно? Я имею в виду — создавать себе новых богов? — спросил Стэнтон, верно улавливая изначальную суть проблемы.

— О, богов у них было много десятков! И они постоянно находили для себя все новых. Когда Пактуль впервые слышит об Акабаламе, он лишь хочет побольше узнать о нем, чтобы начать поклоняться. Однако ближе к концу рукописи все указывает на то, что у автора появилась причина смертельно бояться этого нового божества.

— Что имеется в виду под смертельным страхом?

— Я привела почти буквальный перевод. Описывая свой ужас на языке древних майя, он использует самые сильные эпитеты. В частности, говорит о том, что боится нового бога сильнее смерти. Одна из фраз, которую нам удалось расшифровать, выглядит так:

«Это было нечто настолько жуткое, что страх перед этим я впитал с молоком матери».

Обдумывая услышанное, Стэнтон поднялся и подошел к перилам, ограждавшим протекающий по территории музея ручей.

— Значит, мы должны рассмотреть страхи, глубоко укоренившиеся в каждом из нас, — внезапно сказал он, поворачиваясь к Чель. — И здесь нам помогут мыши.

— При чем здесь мыши?

— Эти грызуны мало чего так боятся, как змей. Причем их не надо учить опасаться пресмыкающихся. Это у них на уровне инстинкта, заложено в ДНК, или, если угодно, впитано с молоком матери. Мы, впрочем, научились отключать этот страх, изменяя генетическую структуру зверьков.

Чель могла себе представить все те долгие годы, которые Стэнтон провел в стенах лаборатории, годы трудов, вероятно, мало чем отличавшихся от ее собственной работы. Правда, способ его мышления был для нее чуждым, да и термины он использовал почти совсем незнакомые. И все же его слова, что процессы научной работы одинаково применимы к медицине, лингвистике и истории, показались Чель очень верными.

— Итак, — продолжал Стэнтон, — главный вопрос, на который нам нужно получить ответ, таков: что страшило вашего писца больше всего?

— Окончательная гибель родного города? — высказала предположение Чель.

— Но, судя по вашим же словам, он предвидел ее уже какое-то время.

— Уж не думаете ли вы, что он боялся змей?

— Нет, но нам надо понять, что могло вызвать в нем такой ужас. Это должно быть нечто на уровне подсознания. Что-то изначально заложенное в любом человеке.

— Как, к примеру, кровосмешение? Инцест? — спросила Чель.

— Да! Что-то в этом роде. Могли мы здесь попасть с вами в точку?

— Едва ли. Инцест действительно был строго запрещен и богами, и земными правителями. И все же эта версия не имеет смысла. Какая связь могла существовать между кровосмешением и богомолами?

Но стоило ей произнести эти слова, как у нее в мозгу молнией сверкнуло другое предположение — воспоминание об обвинениях в адрес ее предков, которые она стремилась опровергнуть на протяжении всей своей научной карьеры.

С самого начала Чель отчаянно желала, чтобы новый кодекс стал доказательством, что ее народ не сам навлек на себя погибель.

Но вдруг так и случилось на самом деле?

«Я постился в течение сорока солнц, поддерживая силы только кукурузным настоем и водой. Ни капли дождя по-прежнему не упало ни на наши поля, ни на окружающие леса, и запасы воды почти полностью истощились. Каждый, кто имеет до сих пор хоть немного воды, маиса или маниоки, теперь тщательно прячет их от посторонних глаз. Пошли слухи, что кое-кто уже пьет собственную мочу, лишь бы утолить жажду. Еще двадцать солнц, и воды в городе не останется вообще.

Еще народ перешептывается о планах некоторых сограждан уйти на север в поисках пригодных для пахоты земель, и это вопреки новому указу Ягуара Имикса, запрещающему покидать город под страхом смертной казни. В беднейших кварталах Кануатабы за последние двадцать солнц умерли восемнадцать человек, и среди них много детей, о которых думают в последнюю очередь при распределении продуктовых рационов.

В былые времена в нашем городе продавались наилучшие товары, каких нельзя было найти даже в десяти днях пути отсюда. Но украшения из оникса в рот не положишь, и мастера-ремесленники больше не процветают — за исключением тех, кто выполняет заказы дворца или работает на правителя подобно мне самому. Даже самые знатные женщины теперь вожделеют не к серьгам из перламутра и не к накидкам из многоцветных перьев, а к простым лепешкам и плодам лайма. Мать, которой нечем накормить детей, ни в грош теперь не ставит золотые медальоны, пусть их считают трижды священными!

Вчера, когда солнце близилось к зениту, меня вызвали во дворец.

Покидая свою пещеру в полдень, я со спокойной душой оставил в ней дочерей Оксиллы, потому что знал — мое духовное животное присмотрит за ними в мое отсутствие. Святейший Ягуар Имикс, только что вернувшийся из дальнего военного похода, предначертанного ему звездами, призвал меня к себе, чтобы открыть значение бога Акабалама и дать мне новую возможность продолжать обучение наследника.

Когда же я оказался в нескольких сотнях шагов от центра города и менее чем в тысяче от места, где был заложен новый храм-мавзолей для Властителя, моим глазам открылось зрелище, в реальность которого я не сразу поверил. Густые столбы черного дыма поднимались над вершинами башен нашего малого храма, под которым располагались священные катакомбы. А потом, повернув за угол, я увидел самое большое собрание мужчин и женщин Кануатабы, какого не случалось, должно быть, уже шестьсот солнц.

Я знал, что сбор был назначен именно на сегодня, но не мог себе представить его грандиозности и великолепия. Невозможно описать словами то чувство, которое я испытал, увидев Кануатабу снова полным жизненной силы, каким город был во времена моего детства, когда отец носил меня на своих могучих плечах по торговым рядам. То и дело в толпе слышались разговоры, что Ягуар Имикс совершил чудо и не только накормит всех на этом величественном празднике, но и создаст запасы, которые помогут нам продержаться до следующего урожая.

Я видел мужчин, несших к южной лестнице дворца щедрые подношения из специй, ценных пород дерева и ониксов. Были там еще и соль, и гвоздика, и кинза, и сушенные на огне перцы чили — смесь, из которой делали приправу для мяса индейки или оленя. У меня даже заурчал от голода желудок. Но ведь ни индюшек, ни оленей, ни агути не встретишь и в двух днях пути от города — об этом с уверенностью доносили рабы. Могло ли случиться так, что во время последнего звездного похода Ягуар Имикс и его могучая армия захватили столь огромный запас мяса?

Ко мне приблизился дворцовый карлик. Я приведу здесь его слова, чтобы стало понятно, на какие злодейства он был способен. Вот что он сказал:

— Если бы все узнали, как это известно мне, писец, что ты даже не прикасаешься к тем девочкам, ты бы сразу лишился своих наложниц. В моей власти укоротить твою жизнь на десять тысяч солнц, как и жизни девочек. Поэтому впредь не смей мне больше перечить.

Никогда до сей поры не испытывал я большего желания выпустить кровь из тела другого человека и вырвать ему из груди сердце. Вот если бы только сейчас в одном из проулков возникла потасовка, достаточно громкая, чтобы заглушить вопли Якомо! Я бы тогда голыми руками разорвал его на части, а потом похоронил так, чтобы никто и никогда не нашел его останков.

Но я не успел ничего сделать, когда люди на площади вдруг заволновались. Мимо нас провели окрашенных синей краской военнопленных — пятнадцать человек в колонне. Всех их привязали к длинному шесту, и каждый, кроме того, за обе руки и шею был связан с идущим впереди. Некоторые из них с трудом передвигались, ведь им несколько солнц подряд пришлось идти пешком. Были и такие, кто уже сейчас выглядел как мертвец.

Татуировки на торсе одного из плененных выдавали его высокое положение в обществе, и мне прежде ни разу не доводилось видеть знатного мужчину, который бы так боялся быть принесенным в жертву. Он кричал и извивался, понукаемый конвоем двигаться вперед, но при этом волочил ноги, поднимая за собой облако пыли. Даже по лицам сопровождавших его воинов я мог судить, что и они видели такое впервые. Полностью униженное достоинство! Только душевное расстройство могло довести этого высокородного человека до позорного отказа спокойно встретить то, что уготовила ему судьба!

И я пошел дальше мимо жадно глазевших на это зрелище торговцев, портных и чужих наложниц. Парная баня расположена на последнем этаже дворца. Это зал с куполообразной крышей на вершине башни, одно из самых потаенных святилищ для молитв и общения с богами. А потому сюда на пиры и для отправления других ритуалов собирался обычно только самый узкий круг людей, особо приближенных к Властителю.

Но когда я теперь вошел в сухую баню, то обнаружил правителя в полном одиночестве, чего на моей памяти не случалось уже тысячу солнц. У него было утомленное лицо, в котором при всем желании читалось меньше святости, чем когда-либо раньше. В зале не оказалось ни одного раба, ни одной из самых старых жен, готовых помочь, если бы ему что-нибудь понадобилось.

Властитель изрек:

— Я велел тебе прийти, Пактуль, чтобы ты своими глазами увидел приготовление пищи для великого пира и смог потом описать его в великих книгах для наших потомков на многие века вперед.

Я преклонил колени рядом с раскаленными углями, жар от которых казался невыносимым. Но приглашение в дворцовую парную — это величайшая честь, и я ничем не выдавал своих мучений. А потом осмелился заговорить сам:

— Высочайший! Да, мы должны описать этот великий пир, но я обязан снова спросить тебя, как случилось, что боги ниспослали нам его, но нигде больше не проявили своего милосердия? Чтобы мне оставить правдивое и точное описание в одной из книг, разве не должен я понять, почему мы пируем сегодня, а в остальные дни вынуждены голодать?

Властитель стиснул зубы. Он нахмурился и посмотрел куда-то мне за спину, словно смиряя в себе приступ злости. Его рука крепче вцепилась в жезл, положенный правителю. Но когда я закончил, он не вскочил с места и не принялся кричать в гневе; не вызвал он и стражей, чтобы те увели меня. Он лишь посмотрел на мою руку и указал на перстень с обезьяной — символ многих поколений писцов, чьи традиции я продолжал.

И затем он сказал:

— Вот это колечко, которое ты носишь, перстенек обезьяны-писца — символ твоего статуса… Неужто ты думаешь, его можно сравнить с божественной короной, которая венчает мою голову? Ничего не желал бы я больше, чем иметь возможность разделить свое бремя с народом и объяснить, на какие компромиссы мне приходится идти, чтобы умиротворить богов. Нести подобное бремя невозможно научиться по книжкам. Это знание я получил единственно возможным путем — от своих предков, что правили этим раскинувшимся на террасах городом в прежние времена. И этого не постичь человеку, который носит всего лишь перстень писца.

С этими словами правитель поднялся, представ передо мной во всей своей наготе. Я ожидал, что он ударит меня, но он лишь велел мне встать с колен. Потом прикрылся набедренной повязкой и приказал следовать за собой в дворцовую кухню.

Если верить молве, нет ничего, что придворные повара не могли бы приготовить, пожелай этого Властитель. Они отправляли своих учеников в недельные походы за плодами гуайявы или мексиканской сливы, произраставшими только высоко в горах, или чтобы те купили у лесного племени сладкий батат, который вызревает зимой под сенью одиноко растущей сейбы.

Следуя за святейшим Ягуаром Имиксом, я смог увидеть, какое огромное количество людей призваны были продемонстрировать свое кулинарное искусство ради приготовления величайшего церемониального пира. И каждый выполнял только свою часть работы. Кто-то занимался соусами и приправами, добавляя соцветия маниоки к разнообразным смесям пасты чили с корицей, какао или гвоздикой. Но главная миссия была возложена на других — тех, кто наблюдал, как на вертелах, установленных здесь повсюду, прожаривались куски мяса, которые потом добавляли в чаны, занимавшие весь центр кухни, где томилось ароматное жаркое.

Мы проходили мимо раскаленных очагов, жар от которых был сильнее, чем даже в парной. Но как я догадывался, нашей целью было помещение для разделки туш. У самой его двери правитель осветил меня сиянием своей ониксовой улыбки.

И вот что он сказал:

— Ничтожный писец! Никогда еще боги не посылали людям более великого откровения, чем полученное мной двадцать лун назад. Это был завет Акабалама, который навсегда изменит жизнь в Кануатабе и станет нашим спасением. Почти год я пил эту кровь, и теперь настало время разделить с народом источник моей величайшей силы. Как доносят мои шпионы, подобные ритуалы стали общепринятыми во многих других государствах, и в них участвуют не только представители благородных сословий, но и самые низы общества, что помогло им всем выжить на протяжении многих лун.

Я последовал за ним на бойню.

Кровь, густым слоем покрывавшая пол, быстро пропитала мои сандалии. С крюков свисали более двух дюжин скелетов, уже освежеванных и обезглавленных, обескровленных и лишенных конечностей. Мясники отделяли плоть от костей, и каждая нога или рука давала все новые срезы филе, которые добавлялись в быстро растущую кучу. Затем повара обрабатывали мясо кремниевыми ножами так, чтобы ни кусочка не было потеряно для приготовления главного блюда праздничного пира.

С других крюков свисали еще нетронутые человеческие тела.

Властитель продолжал:

— Акабалам приказал нам отведать этого мяса, потому что подобным образом мы впитаем в себя силу человеческих душ, прежде живших внутри этих тел. И действительно, я сам и мои ближайшие соратники вобрали в себя огромное могущество, поедая на наших трапезах такую плоть. Для этого в течение последних трехсот солнц мы употребили в пищу мясо более чем двадцати человек. А ныне Акабалам поведал мне о своем желании, чтобы я удесятерил силу каждого мужчины из своего великого народа. Чтобы их порода выжила, самки богомолов поедают головы самцов, и да благословенны пусть будут они за это! И теперь, уподобившись им, мы все будем питаться плотью себе подобных.

Но гораздо раньше, чем он закончил говорить, я понял: все это происходило не по воле бога и не во имя восстановления утраченного благочестия. Это было нечто настолько жуткое, что страх перед этим я впитал с молоком матери.

Чель в одиночестве стояла в вестибюле исследовательского корпуса музея Гетти и наблюдала, как заходящее солнце отражается в стеклянном отверстии камня, установленного в наружном дворе. Это была копия фрагмента архитектуры древних, основанной на законах астрологии. В 12 часов дня летнего солнцестояния лучи светила падали в это отверстие под прямым углом. Чель находилась в бастионе науки о майя, созданном по ее инициативе, ведь именно она убедила совет музея, что оставить без внимания самую развитую цивилизацию Нового Света будет преступлением против истории.

Но как теперь стало очевидно, преступниками оказались сами майя.

Столетиями конкистадоры обвиняли аборигенов в каннибализме, чтобы доказать свое моральное превосходство над ними. Миссионеры использовали это как повод для уничтожения старинных рукописей майя, а посланники испанских королей под этим же предлогом отнимали лучшие земли. Кровавый ярлык не канул в Лету после окончательного завоевания — еще совсем недавно, в период «революции», на который пришлось детство Чель, лживые обвинения всплывали снова и снова, чтобы оправдать геноцид в отношении современных майя.

И вот теперь она должна была сама передать в руки врагов своего народа недостающие доказательства их правоты. В постклассический период ацтеки правили Мексикой триста лет. Они создали уникальные произведения искусства и архитектуры, полностью модернизировали систему торговли по всей мезоамериканской территории. Но спросите любого, что ему известно об ацтеках, и каннибализм с человеческими жертвоприношениями будет назван в первую очередь. Словно ничего другого не было вовсе. Теперь то же самое случится с историей аборигенов-майя — все великие достижения ее предков окажутся в тени нового открытия. Для остального мира майя станут народом, обожествлявшим богомолов за то, что их самки поедали головы самцов. Станут людьми, приносившими в жертву детей, чтобы питаться их телами.

— Но ведь это продолжалось на протяжении сотен тысяч лет.

Это Стэнтон разыскал ее в фойе. Он задержался в музее на все те сорок восемь часов, пока она, Виктор и Роландо завершали реконструкцию и перевод последней части рукописи. И она была благодарна ему. После сделанных ими открытий его присутствие действовало успокаивающе.

— Свидетельства каннибализма встречаются в истории каждой крупной цивилизации, — продолжал он. — На островах Папуа — Новой Гвинеи, в Северной Америке, в Карибском бассейне, в Японии, в центральной части Африки, откуда, кстати, изначально вышли предки всех нас. Генетические маркеры, оставшиеся в ДНК народов всего мира, дают основания предполагать, что на ранних этапах истории все люди питались телами себе подобных.

Чель снова посмотрела на стеклянный «глаз» в камне. Ниже по склону были видны окна библиотеки со многими тысячами редчайших изданий, рисунков и фотографий, собранных по всему миру. И у каждого раритета была своя, иногда очень сложная «биография».

— Вы слышали об Атапуэрке? — спросил Стэнтон.

— Кажется, это в Испании, верно?

— Да. Это место, где были обнаружены древнейшие останки первобытных людей в Европе, — сказал он. — Так называемая Гран Долина. В числе прочего там найдены скелеты детей, которых употребили в пищу. Так что предки конкистадоров делали это задолго до ваших. Дойти до полного отчаяния и совершить немыслимое, лишь бы накормить семью, — это очень по-человечески. С незапамятных времен люди были готовы на все, чтобы элементарно выжить.

Следующие несколько секунд стали для Чель мгновениями прозрения, ужаснувшего ее. Прежде всего она сразу узнала в одном из спутников Виктора его приятеля из музея Юрского периода, который служил у «ладинос» военным советником. А потом ей бросилось в глаза, что за спиной Колтона Шеттера маячили двое мужчин, одетых, как и он, в белые рубашки, черные брюки и ботинки.

Они катили металлическую тележку, какие используют на складах.

Они явились, чтобы отнять у нее кодекс.

И потому, когда Роландо спросил: «Что происходит, Виктор?» — Чель уже знала ответ.

Виктор впустил сюда этих людей. Внизу он снял трубку связи, вызвал командира службы охраны, и тот распахнул перед прибывшими ворота.

Чель обошла вокруг и встала между непрошеными гостями и кодексом. Сквозь джинсы она бедрами ощущала холодный металл лабораторного стола.

Войдя в комнату, Шеттер посмотрел на Виктора.

— Как я догадываюсь, мы приехали сюда вот за теми стеклянными пластинами?

Виктор кивнул.

— Кто эти люди, черт побери? — подал голос Роландо. Они со Стэнтоном по-прежнему располагались за спиной у Чель в дальнем конце лаборатории.

— Доктор Ману, — обратился к ней Шеттер, — мы были бы очень признательны, если бы вы со своими коллегами не чинили нам препятствий. Марк и Дэвид должны собрать пластины. Нас предупредили, насколько они хрупкие, и нам бы хотелось обращаться с ними максимально бережно. Мне нужно, чтобы вы отошли в сторону и встали рядом с вашими подчиненными.

Одновременно он извлек из-за пояса пистолет, который небрежно держал в вытянутой вдоль тела руке. Оружие выглядело таким миниатюрным, что издали походило на игрушку.

Чель бросила взгляд на аппарат внутренней связи. До той стены было пятнадцать футов, но, чтобы добраться до нее, пришлось бы миновать подручных Шеттера. Те, в свою очередь, двинулись к ней, волоча за собой складскую тележку, как мальчишки тянут санки. Она стояла как вкопанная. Ничто не могло заставить ее сейчас отойти в сторону.

Она скорее умрет, чем уступит им дорогу.

— Зачем ты это делаешь, Виктор? — раздался голос Стэнтона у нее за спиной. — Какого дьявола вам здесь понадобилось?

Но Виктор не обратил на него ни малейшего внимания, а когда заговорил, то обращался исключительно к своей бывшей протеже:

— Послушай меня, Чель! Ты можешь присоединиться к нам. Мы отправляемся в страну твоих предков. Там твой настоящий дом. Но нам нужна эта рукопись. Сейчас всем остается только одно — бежать отсюда, Чель.

Она почувствовала, как слезы заструились по щекам.

— Тебе придется сначала убить меня, Виктор.

Чель пыталась рукавом утереть лицо, когда Роландо решился действовать. Она не успела увидеть, как он метнулся через комнату в сторону переговорного устройства. Лишь услышала звук выстрела, заставившего его упасть, так и не добравшись до цели.

А потом воцарилась мертвая тишина.

Она бросилась к нему. Ей казалось, что прошла вечность, пока она пересекла комнату. Никто не пытался ее остановить.

Кровь же она заметила только после того, как положила голову Роландо к себе на колени. Рукой он зажимал себе живот. Чель положила поверх его ладони свою.

Пистолет Шеттера все еще был направлен в их сторону, но выражение на его лице уже не было таким уверенным, как прежде. Казалось, он сам удивился тому, что натворил.

— Я — врач, — громко объявил Стэнтон, делая шаг в сторону Роландо. — Позвольте мне помочь ему!

— Стоять на месте! — скомандовал Шеттер.

— Берите все, что вам нужно, и уходите отсюда, — сказал Стэнтон, — но я обязан оказать ему помощь.

Он сделал еще шаг и, заметив, что Шеттер ему больше не препятствует, бросился к раненому. Теперь на мушке держали всех троих.

Как ни зажимала Чель рукой рану, из нее обильно текла кровь. Она бормотала какие-то ободряющие слова, стараясь не дать Роландо потерять сознание.

Виктор стоял, как каменное изваяние, словно прячась за спину Шеттера. И молчал.

— Забирайте пластины, — отдал распоряжение Шеттер своим людям.

Им потребовалось меньше минуты, чтобы погрузить зажатые между стеклами фрагменты кодекса на тележку и выкатить ее из лаборатории. Двое помощников исчезли первыми. За ними последовал Шеттер. В дверях он повернулся:

— Ты идешь, жрец?

Но был настолько уверен в ответе, что не стал дожидаться его.

Виктор же задержался, наблюдая, как Стэнтон одной рукой зажимает Роландо рану, а другой пытается массировать ему грудь.

Чель продолжала держать голову Роландо. Она случайно испачкала кровью его волосы и сейчас старалась не смотреть на лужу, которая растекалась прямо под ней.

— Чель… — выдавил из себя Виктор после долгой паузы, — я понятия не имел, что он вооружен. Мне так жаль! Я…

— Это твоя вина, Виктор. Именно ты в ответе за все. Убирайся!

Он повернулся, чтобы уйти, но в дверях остановился и прошептал, обращаясь к ней:

— Ин Лак’еш.

И пропал из виду.

Минуту спустя, даже сидя на полу с Роландо, Чель смогла заметить отсвет фар грузовика в окнах лаборатории, который сразу же померк в ночи.

Она знала, что больше никогда не увидит ни Виктора, ни древней книги. И что слышала его самую последнюю фразу, адресованную ей одной:

— Я — это ты, а ты — это я.

Автостраду окутывали облака черного дыма от лесных пожаров в горах Санта-Моники. Звено истребителей Ф-15 в строгом строю пророкотало сверху, оставив серые полосы на беспросветном ночном небе. Тихоокеанский прибрежный хайвей местами выглядел как кладбище старых автомобилей — сотни машин были брошены прямо посреди дороги либо из-за поломок, либо из-за нехватки горючего, и их то и дело приходилось объезжать.

Прошло уже два часа с тех пор, как Виктор обманом помог Шеттеру миновать охрану и проникнуть в музей Гетти, и Чель теперь лишь безмолвно смотрела в окно машины. Им со Стэнтоном не удалось спасти жизнь Роландо. К тому времени, когда Стэнтон сдался и окончательно оставил все попытки реанимировать молодого человека, они оба покрылись пятнами его крови. А потом Чель еще минут двадцать баюкала на руках голову мертвого Роландо, нашептывая на к’виче в ухо покойному другу слова молитвы о ниспослании ему благополучного пути в потусторонний мир.

С тех пор они со Стэнтоном не обменялись ни словом о том, что случилось. Но оба знали, что им надлежит сделать. Скоро Стэнтон свернул с хайвея и направил свою «ауди» к общественному пляжу в Санта-Монике. Прибрежная полоса оказалась совершенно пустынна. Только на стоянке они увидели поджидавшую их машину — Стэнтон позвонил Дэвису и назначил встречу в этом уединенном сейчас месте.

К огромному удивлению Стэнтона, из машины Дэвиса вместе с хозяином выбрался еще один мужчина.

— Как сам, док? — спросил Монстр вместо приветствия.

— А я переживал за тебя, приятель, — отозвался Стэнтон. — Гадал, куда это ты запропастился.

— «Копы» вышвырнули нас из помещения шоу, так что нам с моей наэлектризованной малышкой пришлось найти себе убежище в туннеле под пирсом в Санта-Монике. Ты себе не представляешь, как полезно в таких случаях иметь подружку, которая может давать хоть немного света!

Если Чель и была удивлена, встретив одного из самых экзотических персонажей Венецианского пляжа, то виду не подала. Она молчала и мыслями явно находилась сейчас далеко отсюда.

— Как же вы двое познакомились? — поинтересовался Стэнтон, когда они принялись выгружать оборудование из автомобиля Дэвиса.

— Я постучал в дверь твоего дома в Венеции, — сказал Монстр. — Никто не отозвался, и я вошел. У тебя там все вверх дном, как после неудачного научного опыта, брат. И мыши пищат в клетках. Я немного подождал, но ты не возвращался, и тогда мне пришло в голову позвонить в твою ученую контору и спросить, как у тебя дела.

— Ему повезло, что трубку снял я, а не один из лакеев Каванаг, — подхватил рассказ Дэвис. — Они теперь глаз не спускают с того, что мы делаем в институте. Я бы и пробирки не смог сейчас оттуда вынести, не говоря уже о микроскопе.

Стэнтон посмотрел на Монстра:

— Так все это богатство из моего дома?

— Электра помогла мне собраться. И она до сих пор заботится о брошенных вами мышах.

— Вам вдвоем лучше у меня и остаться. Пока обстановка не нормализуется.

— Бог знает, когда это произойдет. Но все равно ловлю тебя на слове! Спасибо.

— Ты и в самом деле считаешь, что сможешь найти то место без книги? — сменил тему Дэвис.

— Не забывайте, что у нас в компьютере есть копия текста, перевод и карта, — ответила за него Чель. И это были первые слова, которые она произнесла за долгое время.

— Я бы сказал, что ты окончательно сошел с ума, но только тебе это и самому прекрасно известно, — сказал Дэвис Стэнтону.

— А ты видишь другой вариант? — спросил Стэнтон. — По радио сообщили, что число заболевших только в Нью-Йорке уже перевалило за пять тысяч.

Они перетащили в «ауди» Стэнтона костюмы биозащиты, приборы для анализов, микроскоп, способный работать на батарейках, и прочее оборудование для передвижной лаборатории. В последнюю очередь Дэвис достал из своего багажника обычную сумку.

— Здесь двадцать три тысячи долларов наличными, — сказал он. — В институте скинулись — кто сколько смог. И еще вот это.

Он приоткрыл сумку чуть шире, чтобы продемонстрировать лежавший в самом низу пистолет, взятый из сейфа в доме Стэнтона.

— Спасибо, — сказал Стэнтон. — Спасибо вам обоим.

— Как ты собираешься вырваться отсюда, док? — поинтересовался Монстр. — Они только что направили еще пятьдесят тысяч солдат на охрану границы. Патрули дежурят через каждую милю, а найти частный самолет или «вертушку» стало вообще невозможно.

Стэнтон посмотрел на Чель, а потом окинул взглядом гладь океана.

По высокогорью, где издревле селились самые первые майя, с севера на юг протянулась гряда вулканов, активных в течение миллионов лет. Изначально жители гор обожествляли вулканы, поклонялись им, но могучие извержения, порой уничтожавшие целые племена, все же заставили майя со временем переселиться южнее — в «Страну Деревьев», как на к’виче называют Гватемалу. И все четыре часа полета на Си-2 «Грейхаунде»[37], не поднимавшемся выше двух тысяч футов, Стэнтон и Чель могли наблюдать внизу сплошную зеленую массу, давшую название этим краям. Их пилот Уранам пытался ориентироваться по радару, но его пассажиры видели в иллюминаторы только поросшие густым лесом холмы во всех четырех направлениях. Причем цвет листвы стал постепенно темнеть, когда они начали кружить по периметру нужного района, и Чель всерьез забеспокоилась, что они могут не найти Киакикса до наступления ночи.

Если в их расчеты не вкралась серьезная погрешность, Кануатаба должен находиться на расстоянии от шестидесяти до ста миль от ее родной деревни в координатах между 230 и 235 градусами на юго-запад. Волси обнаружил город через три дня пешего перехода, а значит, общая площадь зоны поисков не могла превышать трехсот квадратных миль. Они намеревались обследовать каждый дюйм этого пространства.

Но сначала нужно было добраться до Киакикса.

— Предполагается, что мы увидим великое множество ара? — спросил Стэнтон, перекрикивая рев мотора.

— Нет. Они бывают здесь только в период миграции, — ответила она, поправляя свой козырек. — Деревня находится точно на пути перелета, и осенью их там действительно тысячи, но сейчас они уже давно улетели.

Глазами она непрерывно искала несколько приметных холмов с кипарисами на вершинах, которые послужили бы надежным визуальным ориентиром для обнаружения посадочной полосы.

— Держитесь! — в очередной раз криком предупредил их Уранам.

Каждый раз, когда они поднимались, чтобы перевалить через горный хребет, а потом опять снижались, самолет швыряло то вверх, то вниз, а сейчас левое крыло попало в восходящий поток воздуха, и его вдруг задрало вверх. Машина дала сильный крен, отчаянно дребезжа всем корпусом, и какое-то время у них было ощущение, что она сейчас расколется пополам.

Только когда летчику удалось выровнять самолет, Чель снова увидела землю внизу. Теперь они летели над территорией, где густые джунгли перемежались с пространствами, очищенными под фермерские поля. Утоляя ненасытную любовь североамериканцев к поп-корну и говядине, здесь пошли под топор девственные когда-то джунгли.

А всего минуту спустя она увидела массивный холм, покрытый кипарисами, который царствовал над долиной, где пятьдесят поколений ее предков жили, молились своим богам и растили детей. Она указала Стэнтону вниз на родные места, за которые отдал жизнь ее отец, — Бейя Киакикс.

— Это здесь!

Сезон дождей размягчил почву, а перед самой посадочной полосой валялись несколько старых стволов красного дерева и кедра, не считая достаточно крупных веток. Шасси самолета едва не зацепились за одну из них. Посадка стала еще более опасной, потому что происходила при последних отблесках света дня, видневшихся над лесом. Казалось, ни один самолет не приземлялся здесь уже много месяцев.

Когда Чель прибыла в Киакикс в прошлый раз, десятки жителей деревни собрались у летного поля, чтобы приветствовать возвращение дочери Алвара Ману, ставшей для них величайшим из ученых. Десятки детей с круглыми мордашками держали в руках свечи и палочки курившихся благовоний. Поэтому теперь ей пришлось напомнить себе, что никто и не подозревает о ее прилете.

Прокатившись по полосе, самолет замер на месте.

Уранам поспешно выпрыгнул из кабины и открыл задние створки грузового отсека. Волна жары, мгновенно хлынувшая внутрь, казалась ошеломляющей.

Они загрузили в джип биокостюмы, палатки, пробирки с образцами прионов, металлические клетки, лабораторную посуду и прочее свое имущество, а потом спустили аппарель, и Стэнтон выехал из чрева самолета на грязноватую землю. Когда они уже были окончательно готовы к пятимильному пути до самой деревни, Чель опустила окно со своей стороны.

— Ты ведь останешься здесь, как договорились? — спросила она Уранама. — Мы вернемся через двадцать четыре часа.

Но на лице пилота отобразился безумный страх.

— Нет, — сказал он, пятясь к своему самолету, — я здесь ни за что не останусь!

— Но он согласился нас дождаться, — вмешался Стэнтон, — и обязан сдержать слово. Переведи это ему.

— Я не знаю, что там происходит, и знать не хочу, — ответил Уранам.

Он указал куда-то поверх леса. Чель обернулась и увидела густой столб дыма, поднимавшийся к небу, словно среди джунглей работала крупная фабрика.

— Там просто выжигают траву под урожай будущего года, только и всего, — объяснила Чель сначала Уранаму, а потом и встревожившемуся Стэнтону.

Но Уранам уже усаживался за штурвал с видом человека, принявшего твердое решение.

— Нет, это что-то другое, — сказал он, не сводя с дыма глаз. — Это знамение от богов.

Минуту спустя он уже запустил двигатель.

Когда его самолет растворился в ночном небе, Стэнтон попытался найти для Чель ободряющие слова: как только они найдут то, за чем сюда прибыли, он сразу же свяжется с кем-нибудь, кто заберет их отсюда. Но Чель прекрасно понимала, что в ближайшее время это едва ли удастся, а если погода совсем ухудшится, они рисковали застрять здесь на долгие недели. А потом она снова вгляделась в столб черного дыма на горизонте, и на этот раз страх схватил за горло и ее саму. Какое бы суеверие ни заставило бежать их пилота, в одном он был прав — никто не выжигал поля в разгар сезона дождей.

И они выехали в сторону Киакикса, не имея понятия, когда и как смогут вернуться. Хотя бензобак джипа был полон под завязку, Чель знала, что до ближайшей заправки «Эссо» отсюда несколько сотен миль. А дороги в этой части Петена были по большей части лишь тонкими линиями на картах. На самом же деле дожди и оползни делали их непроходимыми большую часть года.

Но эти мысли сейчас стоило отбросить. Их план заключался в том, чтобы переночевать в Киакиксе, а на рассвете углубиться в джунгли в сторону от озера Исабаль, стараясь повторить маршрут «троицы основателей», но в обратном направлении.

Пятимильный участок от посадочной полосы оказался столь сложным, что Стэнтон едва ли хотя бы раз переходил с первой на вторую передачу. Моросил легкий дождь. И хотя они перемещались сейчас по открытой местности, звуки из леса раздавались все время где-то рядом: то тревожные вопли остроклювых туканов, то шумы, которые издавали обезьяны, до странности похожие на вой волков.

Даже двигаясь почти в полной темноте, Стэнтон в свете фар присматривался к окружающей растительности, совершенно ему незнакомой, силясь понять, что же именно могло защищать от болезни на ранней стадии правителя и его приближенных. Еще в море он по книгам изучал флору тропических лесов и теперь не без труда, но различал некоторые виды по смутным очертаниям: испанские кедры с их сдвоенными ветвями, похожими на протянутые руки, лозу ванили, обвивавшую невысокие и тонкие стволы копаловых деревьев.

— У кого мы остановимся на ночь? — спросил Стэнтон, утирая со лба обильные капли пота. Никогда прежде не доводилось ему попадать так далеко на юг, и жара, встретившая их по приземлении, все еще казалась ему чем-то невероятным.

Для Чель высокая температура была более привычна, но при такой влажности даже ей казалось, что она смотрит на мир словно из-под воды.

— Быть может, нас приютит Дороми — двоюродная сестра моей мамы. Или переночуем у одной из сестер отца. Думаю, нас пустит к себе любой. Меня все здесь знают.

И ни она, ни он не осмеливались признаться себе, что даже не представляют, каким их встретит Киакикс. Но мрачные предзнаменования не мешали Чель чувствовать то приятное возбуждение, которое зарождалось в ней всякий раз, когда она ехала вдоль этой дороги. Киакикс она помнила так же отчетливо, как и улицы Лос-Анджелеса, — длинные проулки, наполненный экзотическими ароматами рынок, ряды глинобитных, деревянных и каменных домов, подобных тому, в котором родилась она сама, и современные постройки — церковь с цветными витражами, просторный зал для общих собраний и большую — по местным понятиям — школу.

Но первую остановку они собирались сделать у медицинского учреждения при въезде в поселок, в сборе средств на строительство которого она приняла горячее участие. Лазарет на двадцать коек возвели на окраине Киакикса лет десять назад. Раз в месяц сюда самолетом доставляли врача, который в основном занимался вакцинацией и раздачей антибиотиков. Все остальное время в больнице хозяйничали местные женщины и шаман, прибегавший к традиционным методам лечения.

Дорога прошла сквозь рощу махагонов, среди которых местами виднелись посадки так и не вызревшего маиса. Хотя сейчас с неба сыпала мелкая морось, на самом деле Петен в этом году пострадал от сильнейшей засухи. А потому даже там, где им не удавалось выкорчевать пни слишком крупных деревьев, деревенские жители сажали кукурузу прямо вокруг них — настолько им сейчас был необходим каждый клочок плодородной почвы.

Скоро они увидели больницу. Среди местных она была известна как йа акьюн — «дом доктора» на к’виче. Стэнтону она показалась более похожей на средиземноморскую церковь, нежели на медицинский центр. Белую крышу держали на себе деревянные колонны, а на второй этаж вела наружная винтовая лестница — архитектурный прием, применяемый только там, где никогда не бывает холодно.

Они остановились у здания. В прошлый раз Чель мгновенно окружили работавшие здесь женщины, которым не терпелось показать ей, как современные и традиционные методы применялись в сочетании друг с другом, чтобы залечивать порезы от мачете, принимать сложные роды и исцелять различные недуги, которые поражали порой жителей Киакикса. А сейчас здесь не было видно ни души. Красные двери стояли нараспашку, но звуки доносились только из леса, готовившегося к наступлению ночи, — шепот деревьев на ветру да все те же жуткие крики паукообразных обезьян.

— Готова? — спросил Стэнтон, сжав ей руку, прежде чем они вышли из машины. Он задержался, чтобы достать из рюкзака два фонарика, а потом с небрежным видом, словно это были ключи зажигания, сунул в карман «смит-и-вессон».

Потом они оба сменили защитные козырьки для глаз на новые, и Стэнтон первым шагнул к двери.

С самого начала складывалось впечатление, что здесь творится что-то неладное. За порогом царила непроглядная тьма. Стэнтон обвел комнату лучом фонаря. Это было нечто вроде приемного отделения. Вдоль стен тянулись карнизы, занавески на которых отделяли смотровые отсеки от посторонних взоров. Сломанные деревянные стулья остались на том месте, где когда-то пациенты дожидались своей очереди. Но в комнате не было никого, и, похоже, не было уже давно.

— Ну Би’Чель, — громко произнесла она, входя внутрь, и голос эхом отразился от стен. — Миаль Алвар Ману.[38]

В ответ — тишина.

За углом в коридоре, который вел к палатам, лучи фонариков высветили на полу обрывки бумаги и перевернутые стулья, лежавшие в лужах разлитого повсюду антисептика. Здесь же валялись обломки разбитого керамического контейнера рядом с его содержимым — ватными тампонами и палочками. Вокруг с жужжанием вились мухи величиной с «четвертак»[39]. В воздухе стояли запахи аммиака и экскрементов.

Стэнтон тут же полез в карман и достал две пары резиновых перчаток.

— Ни в коем случае ни к чему не прикасайся голыми руками, — предупредил он Чель.

С трудом натягивая латексные перчатки на потные ладони, Чель снова попыталась громко выкрикнуть на к’виче, что она дочь Алвара Ману и прибыла сюда, чтобы помочь. Ей самой показалось, что ее голос слишком слаб, но он все равно эхом прокатился по пустым комнатам.

По мере того как она шла дальше по больнице, ее тревога все возрастала. Палаты не просто бросили на произвол судьбы — они подверглись разгрому. Кровати были перевернуты набок, обшивки матрацев вспороты. Повсюду валялись осколки стекла. Стэнтон вошел в кабинет врача и принялся открывать шкафы и ящики в поисках лекарств, но их явно кто-то унес с собой.

В дальнем конце коридора Чель открыла дверь, за которой располагалась небольшая часовня. Она обвела ее светом фонарика и сразу заметила, что деревянный крест над кафедрой вырвали «с мясом» из стены и разбили. Только фрагменты остались от окна с красивым цветным витражом, а по скамьям и в проходе были разбросаны листы, вырванные из Библии и «Попул Ву».

Но если у Чель еще оставалась хоть какая-то надежда, она окончательно развеялась, стоило ей увидеть на стене знакомый символ.

Чель услышала, как Стэнтон вошел в часовню и встал у нее за спиной.

— Даже сами индейцы-майя теперь поверили в это, — прошептала она. — Так неужели все сбудется?

Он ничего не ответил, но Чель почувствовала, как его пальцы сжали ей плечо. Она согнула руку в локте, чтобы положить сверху свою ладонь, и сквозь тонкую резину неожиданно соприкоснулась с голой рукой.

— Кто вы такой?! — воскликнула она, резко развернувшись.

Незнакомец молчал. Высокий, он был одет в спортивный свитер с капюшоном, весь испачканный пятнами цвета ржавчины. И он не был одним из майя.

— Что вы здесь делаете? — спросила она тогда по-испански.

Откуда и почему здесь мог взяться «ладино», она понятия не имела. Но ей сразу вспомнились все предостережения матери. Сердце бешено колотилось, когда она отпрянула от него и стала пятиться.

— Я здесь с моим другом-врачом. Габриель! Габриель! — Она хотела кричать, но задохнулась, и звуки получились чуть слышными.

«Ладино» бросился на нее и повалил на пол. Защитный козырек он сорвал, а рукой зажал рот. Она снова попыталась закричать, но не смогла. Тогда Чель попробовала ногтями вцепиться ему в лицо, но он пригнулся ниже, второй рукой обхватив ее за горло. Она догадывалась, что могло быть на его руках, и потому как можно крепче зажмурилась. Но все было бесполезно — она умрет раньше, чем успеет заболеть.

«Я — Чель Ману, дочь Алвара Ману. Так убей же меня, как вы убили моего отца».

Это была последняя мысль, успевшая промелькнуть у нее прежде, чем грянул выстрел.

Руки Стэнтона дрожали, когда он повернул ключ в замке зажигания и завел мотор джипа. Он только что убил человека. И револьвер, из которого он стрелял, лежал у него на коленях, чтобы его в любой момент можно было вновь пустить в ход. В расстилавшейся перед ними темноте могли затаиться другие инфицированные, но все равно они предпочли уехать отсюда, нежели остаться и выжидать. Чель полулежала на пассажирском сиденье, онемев от ужаса. Пройдет еще немало времени, прежде чем выяснится, успел ли напавший заразить ее до того, как его сразила пуля Стэнтона. Даже экспресс-анализ крови даст результаты только через несколько часов.

Между тем целые тучи москитов кружились в лучах фар машины, когда они двинулись к самой деревне. Подъехав к ней чуть ближе, Стэнтон включил дальний свет, и они увидели источник черного дыма, так испугавший пилота еще на посадочной полосе. Это были почерневшие развалины здания, размерами схожего с больницей. Стены местами обрушились. Крыша отсутствовала полностью.

— Бывшая школа, — коротко сказала Чель, у которой не осталось сил на какую-либо эмоциональную реакцию.

Они поехали дальше. По обеим сторонам дороги потянулись останки однокомнатных домиков, которые стояли группами по четыре или шесть в круг с интервалами в несколько сотен ярдов; каждый, по традиции, только с одной дверью и без единого окна. Промазанные глиной деревянные стены зияли дырами, пальмовые ветви, служившие крышей, были разметаны по сторонам. Прямо посреди деревенской улицы валялись десятки гамаков, словно их специально притащили сюда и оставили гнить. Красные, желтые, зеленые, пурпурные полотнища еще глубже вминали в грязь колеса джипа, который теперь то и дело норовил пойти юзом.

Отчасти Стэнтоном уже овладело желание поскорее выехать из поселка и остановиться на ночевку в поле. Ведь теперь им приходилось не столько думать о том, как найти людей, сколько о том, как избежать встречи с ними. Но понимал он и другое: так они привлекут к себе гораздо больше внимания, чем спрятав машину и укрывшись в одном из брошенных хозяевами домиков.

Они как раз проезжали мимо одного из них, который с виду уцелел лучше других.

— Ты не помнишь, кто прежде жил в этом доме? — спросил он.

Но Чель словно и не слышала его. Мыслями она уже была далеко отсюда.

Тогда Стэнтон решил, что выискивать варианты получше не имеет смысла. Он припарковал джип и повел Чель за руку к дому, держа в свободной руке револьвер. Постучал в дверь и, когда отклика не последовало, толчком ноги распахнул ее.

Первое, что высветил в комнате луч фонарика, были два трупа в гамаке — молодая женщина и ребенок лет двух-трех от роду. Стэнтон сразу понял, что они мертвы уже по меньшей мере неделю.

Он попытался помешать Чель войти, но она уже стояла на пороге, не сводя глаз с мертвецов.

Тон ее голоса поразил Стэнтона:

— Мы должны их похоронить. Мне понадобятся благовония.

Она явно не могла мыслить рационально.

— Нет, мы не можем здесь оставаться, — сказал он и, схватив ее за руку, повел дальше.

В соседнем доме мертвых тел не оказалось, только на полу валялись глиняные горшки и сломанная мотыга. Стэнтон выбросил все это за порог.

— Думаешь, здесь безопасно? — с трудом выдавила из себя вопрос Чель.

Стэнтон и сам не знал этого, но других вариантов уже не было.

— Нам надо все время защищать глаза козырьками, — только и сказал он.

Оба тяжело опустились на пол у стены, обнимая друг друга в полном изнеможении. Стэнтон достал из вещевого мешка батончик хрустящих хлебцев и заставил Чель немного поесть. Потом он выключил фонарик в надежде, что она сможет ненадолго заснуть. Сам же он намеревался бодрствовать и оставаться настороже.

— Знаешь, зачем мы жжем благовония на похоронах? — еле слышно прошептала она.

— Зачем?

— Когда душа покидает тело, ей нужен дым, чтобы перебраться из срединного мира в потусторонний. А сейчас все здесь застряли в срединном мире.

За последние два дня Чель много рассказывала Стэнтону об обычаях своего народа, но совсем не так, как сейчас. Ему хотелось утешить ее, но он не знал как. Похоже, только у верующих находились нужные слова в такие моменты. И он обратился мыслями к тому, что мог реально обдумать. Стэнтон по-прежнему держался твердого убеждения, что нечто защищало Властителя и его свиту от ФСБ до того, как в Кануатабе вспыхнула эпидемия. И завтра они установят, что именно.

— У нас есть карта и координаты озера Исабаль, — сказал он Чель. — Как только рассветет, мы отправимся на поиски.

Она пристроила голову на его согнутой в локте руке. Стэнтон почувствовал ее тяжесть, соприкосновение ее кожи со своей.

— Быть может, Виктор все же прав, — прошептала Чель. — И нам ничего другого не остается, кроме как бежать.

Вскоре после полуночи Чель сидела, держа на руках спящую Саму и наблюдая, как Инития вкладывает в печь новую порцию теста. В другом домике Стэнтон одного за другим проверял младенцев, чтобы убедиться в отсутствии у них каких-либо симптомов болезни. Скоро пришла Янала, чтобы отнести на проверку к врачу и Саму, и Чель поняла, что ей очень не хочется разлучаться с малышкой.

Когда же они остались одни, Чель поведала Инитии об обстоятельствах их приезда в Киакикс.

— В больнице на меня напал «ладино», и, как я думаю, он был инфицирован. Мама предупреждала меня, что они могут сюда явиться, но я ей не поверила. Оказалось, она была права.

— Но тот человек хотел нам помочь, Чель.

— Что?!

— Группа добрых людей из церкви «ладинос» узнала, что у нас случилась беда, и они прилетели сюда с продуктами и прочими припасами, — объяснила Инития. — С ними даже был доктор. Эти «ладинос» действительно хотели помочь. Поэтому не надо никого винить. Как и наши местные жители, «ладинос» стали жертвами проклятия. Когда человек не может общаться с богами во сне, он теряет себя самого, и не важно, кем он был прежде. Это могло случиться с любым из нас. Мне жаль, но того человека заставило напасть на тебя все то же проклятие. А прибыл он сюда с самыми хорошими намерениями.

Чель вспомнила о Роландо, и новая волна печали накатила на нее.

— Но я не могу винить тебя или твою мать за то, что вы считаете всех «ладинос» смертельными врагами, — сказала Инития. — Хаане они принесли столько горя, что его невозможно забыть.

Перед мысленным взором Чель сразу встало сердитое лицо матери.

— Она так долго стремилась стереть все, связанное с Киакиксом, из памяти, — сказала Чель. — Не хотела, чтобы я сюда возвращалась. И уж конечно, она не верит, что мы сумеем найти затерянный город. Она убеждена, что двоюродный брат моего отца Чиам никакого города не находил, и считает все это выдумками.

— Кто ж может знать наверняка? — вздохнула Инития. — А о Чиаме, если честно, я не вспоминала уже много лет.

Интересно, подумала Чель, а что помнит эта женщина о временах ее детства в Киакиксе?

— Ты слышала, как Чиам читал деревенским жителям письма моего отца?

— Письма твоего отца?

— Да, те письма, что он писал, когда сидел в тюрьме, — напомнила Чель.

— Ах, конечно! — отозвалась Инития. — Я слышала, как их читали.

Но в ответе тетушки Чель почувствовала какую-то недосказанность.

— Ты что-то хотела добавить?

— Нет, ничего. Я уже очень стара, и память стала подводить меня.

— Ты все прекрасно помнишь, — возразила Чель, положив ладонь поверх ее руки. — Рассказывай же!

— Уверена, у нее была причина, — пробормотала Инития, словно разговаривала сама с собой.

— Причина для чего? Мне необходимо знать, что ты думаешь о моем отце.

— Это было важно для тебя, — ответила Инития. — История о письмах отца была тебе нужна. Именно поэтому она так за нее держалась.

— Но ведь письма не плод ее фантазии! — горячо возразила Чель. — О них сохранились записи. Я сама встречала людей, которые подтверждали, что они призывали к активным действиям, вдохновляли на борьбу.

— Так и было, дитя мое, так и было.

— Тогда в чем же дело?

Ее тетка сложила руки как для покаяния.

— Мне неведомы причины, по которым твоя мама не рассказала тебе обо всем гораздо раньше, девочка. Но Хаана — мудрая женщина. Ати’т пар Ним, хитрая серая лиса. Недаром именно она — ее духовное животное. Но ты имеешь право все узнать.

— Не понимаю, — помотала головой Чель.

— Твой отец остался в нашей памяти как прекрасный человек, очень любивший свою семью, — сказала Инития. — Он был так предан тебе, твоей матери, остальной родне, что сделал бы все для вашей защиты. Но его вайобом был тапир, который подобен лошади — силен, но не слишком умен. И если говорить начистоту, простой крестьянин, он недостаточно владел словом, чтобы написать такие письма.

— Но моего отца отправили за решетку, потому что он вел за собой свой народ! — Чель постаралась, чтобы в ее словах не прозвучал обидный для старой женщины намек на слабость ее памяти. — И уже в тюрьме он тайно писал эти письма, за что и был казнен. Моя мама рассказала мне все о его судьбе, обо всем, что он совершил, сражаясь за свободу Киакикса.

— Вот видишь, ты сама указала на ту, кто поведал тебе эти истории, — улыбнулась Инития.

— То есть ты хочешь сказать, что письма написал кто-то другой, но моя мать заставляла меня верить, будто бы автором был отец?

— Не только тебя. Все считали автором писем Алвара. Но мой муж был братом твоего отца, дитя мое. Он знал правду.

— Так кто же их написал? — недоумевала Чель. — Кто-то из его товарищей в тюрьме?

Из печи донесся треск горящих поленьев.

— Еще совсем маленькой девочкой твоя мать никого не боялась. Ее не пугали ни землевладельцы, ни солдаты. Ей было всего десять, когда она могла подойти к солдату на рыночной площади и плюнуть ему на сапоги. И она всегда противилась их попыткам приобщить нас к современной жизни, заставить отказаться от традиций. Она мешала «ладинос» как только могла, когда они попытались изменить то, чему учили детей в наших школах, заставить нас изучать их историю.

Чель была сражена.

— Ты действительно говоришь о моей матери? — недоверчиво спросила она.

— В двадцать лет, — продолжала Инития, — Хаана тайком стала проникать на собрания старших. Когда военные повесили одного нашего молодого человека прямо на балконе здания мэрии, это всех напугало. И только твоя мать пыталась убедить мужчин оказать сопротивление в следующий раз, когда солдаты вернутся. Говорила, что надо вооружаться. Но кто станет в наших краях прислушиваться к призывам женщины? И потому, когда твоего отца отправили в застенок, внезапно стали приходить те письма.

Чель оглядела комнату. Каменная печь, гамаки, маленький деревянный стол и стулья на покрытом известняковой крошкой полу, вывешенные для просушки после стирки хюпили. Это было место, где женщины занимались своим трудом неизменно на протяжении тысячи лет.

— Зачем же ей понадобился обман?

— Хаана, как никто, знала свой народ, — ответила Инития. — Она легко могла убеждать женщин, но мужчины не признавали веским слово женщины в том, что касалось военных дел. Чтобы поднять их на борьбу, Хаане необходимо было обрести мужской голос. Разумеется, она пришла в ужас, когда твоего отца увезли в тюрьму, но одновременно у нее появился шанс быть услышанной.

— Но когда он погиб, мама уехала отсюда, — все еще пыталась возражать Чель. — Она бросила вас на произвол судьбы и ни разу даже не попыталась вернуться. Как же мог поступить так человек, умевший писать подобные письма?

— Решение далось ей нелегко, девочка. Она беспокоилась, что ее разоблачат и арестуют, и тебя вместе с ней. Единственным способом защитить тебя было бегство.

— И все-таки почему же она не рассказала мне обо всем прямо?

Инития положила руку на плечо Чель:

— Пойми, твоего отца казнили за письма, которых он не писал. Представляешь, какое чувство вины охватило твою маму, когда это случилось? И пусть ее послания принесли огромную пользу, она все равно считала себя в ответе за его смерть.

Чель часто бросала матери в лицо обвинения в полной апатии, осуждала ее бегство из родных мест, но Хаана не обмолвилась и словом, чтобы оправдаться. Она молчала, храня в тайне от дочери, как отважно пыталась бороться и сколь многим пожертвовала ради своего народа.

— Твоя мама — серая лиса, — вновь напомнила Инития. — Она хитрее всех.

Чель же всегда считала, что этот вайоб матери совершенно не подходит. И только теперь поняла, как ошибалась. Древние майя наделяли вайобы всепроникающей силой, верили, что звериная и человеческая формы взаимозаменяемы, что духовное животное определяет судьбу человека, заранее показывая его потенциал. Лисица умела заставлять людей думать так, как ей было угодно.

И внезапно Чель пронзила неожиданная догадка. Она бросилась мимо печи к одной из сумок, порылась в содержимом и достала копию перевода кодекса.

— Все в порядке, дитя мое? — чуть встревоженно спросила Инития.

Чель до этого момента исходила из посылки, что Пактуль повел детей из Кануатабы через джунгли к месту, где когда-то обитали его предки.

Но что, если он имел в виду не людей?

В тексте рукописи писец нередко объединял в одно целое себя и свою звериную сущность — сливался со своим духовным животным. А Чель и ее коллеги ломали себе головы, почему в легенде говорилось только о троих основателях, бежавших из ныне затерянного города, тогда как их было четверо: Пактуль, Песнь Дыма и две девочки?

Но ведь ответ мог быть очевиден. Человек, которого звали Пактуль, не сумел отправиться в путь вместе с ними.

Вернувшийся Стэнтон застал двух женщин стоящими подле печи.

И в голосе Чель он услышал ту энергию, какой в нем не было со времени их разговора во дворе музея Гетти.

— Я думаю, мы собирались искать не там, где нужно. Озеро Исабаль не имеет никакого отношения к направлению, в котором отправилась «троица основателей».

— Что ты имеешь в виду?

— Пактуль писал не о своих человеческих предках. Нужно только внимательнее вчитаться в перевод, чтобы понять это. Местоимения «я» и «мы» он употребляет попеременно в отношении себя самого и своего духовного животного. В нескольких местах они звучат явно от имени его вайоба. И мы знаем, что при нем в то время действительно находился живой ара, поскольку, по его словам, другие тоже видели его. Например, наследник и дочери Оксиллы. Причем автор был уверен, что птица уже скоро отправится на воссоединение со своей стаей.

Чель открыла одну из страниц:

«Я объяснил ученику, что мое духовное животное остановилось в Кануатабе на пути великой миграции, которую каждый ара совершает со своей стаей, — писал Пактуль. — Через несколько недель, набравшись сил, мы продолжим это путешествие в поисках земли, куда наши предки-птицы уже тысячи лет возвращаются в период сбора урожая».

— Когда он обещал, что поведет их на землю своих предков, — горячо объясняла Чель, — я посчитала, что он имеет в виду людей — предков своей человеческой семьи. Но что, если сам он так и не покинул Кануатабу? Что, если его убили стражники, как он и предсказал, или же он намеренно остался в городе, чтобы дети могли бежать, никем не замеченные?

— Тогда кто же вывел их к Киакиксу? — спросил Стэнтон. — По-твоему, они следовали за птицей?

— Наследника обучили преследовать добычу сотни миль. А ара, повинуясь инстинкту, должен был вернуться к своей стае. «Киакикс» означает «Долина красных попугаев», и он расположен в точности на пути их миграции. В предании говорится, что «троица основателей», увидев на здешних деревьях великое множество ара, посчитала это добрым предзнаменованием. Что, если они последовали за одним из них, искренне веря, что идут за духом Пактуля?

Чель развернула подробную карту и нанесла на нее линию маршрута миграции ара.

— В разгар сезона они прилетают сюда с юго-запада, — продолжала она. — И держатся одного и того же пути очень строго. Это поможет нам определить точную траекторию движения и потом следовать ей.

Еще недавно столь умудренному опытом человеку, как Стэнтон, предположение, что трое детей могли следовать за полетом птицы сотню миль, показалось бы полным безумием. Теперь же он не знал, что думать, и, пусть это звучало неправдоподобно, ему не оставалось ничего, кроме как довериться интуиции Чель. Если им нужно двигаться сквозь джунгли путем миграции ара, значит, так тому и быть.

— Ты уверена, что это правильный маршрут миграции? — только спросил он.

Чель снова полезла в сумку и достала спутниковый телефон.

— Я нашла в Сети три сайта на эту тему, и на всех приведены одни и те же координаты. Можешь сам убедиться.

Она передала телефон Стэнтону, но, когда он попытался включить его, дисплей остался темным. Уже несколько часов назад батарея начала заметно сдавать, а теперь села окончательно. Они остались совершенно лишенными связи с внешним миром.

— Это теперь не так уж важно, — поспешно сказала Чель, которой, казалось, овладело лихорадочное возбуждение. — Мы получили то, что было нужно, и можем следовать маршрутом миграции.

И в этот момент Стэнтон заметил в ее глазах нечто, заставившее его похолодеть.

— Посмотри-ка на меня немного, — попросил он.

Чель не сразу поняла.

— Но я и так на тебя смотрю.

Он достал свою авторучку-фонарик и направил ей в глаз, наблюдая за зрачком. От света он должен был сузиться, а потом вновь расшириться.

Но когда он убрал тонкий луч, никаких изменений не произошло.

— Я больна? — дрогнувшим голосом спросила Чель.

Стэнтон молча отвернулся и полез в саквояж за градусником, чтобы измерить температуру. Но на некоторое время задержался, стоя к ней спиной и собираясь с духом. Он не хотел, чтобы она почувствовала его страх. Ей нужны силы. Она должна верить, что они непременно найдут затерянный город, который становился теперь для нее последней надеждой, и он не мог позволить никаким сомнениям в этом отразиться на своем лице.

Они выехали из Киакикса с первым проблеском рассвета. Но уже вскоре безжалостное солнце Петена стало жарить вовсю, и едва ощутимый ветерок, проникавший в джип через открытые окна, не приносил Чель облегчения. Она почти физически ощущала теперь засевшую в ней инфекцию ФСБ. Изредка она бросала взгляды на сидевшего за рулем Стэнтона. Он же избегал встречаться с ней глазами все то время, что они вновь переносили в машину багаж и запас продуктов, которым их снабдила Инития. Он только не уставал повторять снова и снова, что при столь плотной концентрации заболевших на сравнительно небольшой территории тест мог оказаться как верным, так и дать ошибочный результат из-за попадания побочных загрязнений. До такой степени не хотелось ему смириться с данными анализа, методику которого сам и разработал.

Всматриваясь сейчас в его лицо, Чель не понимала, говорит он правду или кривит душой, но, уже немного узнав этого человека, она была уверена: в ее болезни он будет винить прежде всего себя самого, считая, что пришел ей на помощь секундой позже, чем должен был. Ей очень хотелось втолковать ему, что никакой вины он чувствовать не должен, что если бы не он, смерть настигла бы ее прямо там — на полу часовни, но никак не могла найти для этого подходящих слов.

И она снова стала глядеть вперед сквозь лобовое стекло. Маршрут миграции ара пролегал под углом в 232,5 градуса к юго-западу. Стэнтон сразу же взял соответствующий курс через джунгли, где лес перемежался пока с крупными расчищенными участками, нещадно используемыми под посадки кукурузы. Чель знала, что прежде всего им следует обращать внимание на плоские возвышенности с пологими склонами, где обычно и возникали в древности города, подобные Кануатабе. Прошло два часа, и ехать становилось все труднее. Дорога как таковая здесь отсутствовала, и они оба понимали, что уже скоро придется продолжить путь пешком.

Джип теперь часто застревал, и его приходилось вызволять из ям враскачку, взметая из-под колес комья грязи. Стекла быстро покрылись ее коркой, и видимость тоже ухудшилась. Но для Чель окружающий мир становился все громче, ярче и необычнее — звуки, издаваемые машиной, казались оглушительными, а завывания и крики из леса пугали, как никогда прежде.

Она уже окончательно потеряла счет времени, когда Стэнтон остановил джип сам.

— Если я не потерял ориентировку, — сказал он, — то дальше нам нужно продвигаться этим же курсом.

Проблема заключалась в том, что прямо перед ними встал теперь совершенно глухой лес, где путь преграждали десятки поваленных деревьев. Не стоило и пробовать соваться туда на джипе.

— Тогда пошли, — отозвалась Чель, стараясь выглядеть бодрой и полной сил. — Я вполне могу идти сама.

Он всмотрелся в показания одометра.

— Мы уже удалились от Киакикса на шестьдесят две мили. Если им понадобился всего лишь трехдневный переход, то до города осталось не так уж далеко, верно?

Чель молча кивнула.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Стэнтон. — Если тебе плохо, я мог бы отправиться дальше один и вернуться, как только найду его.

— Охотники промышляли в этих местах столетиями, но руин никто из них не видел, — возразила Чель. — Они, вероятно, очень трудно различимы. Одному тебе с поисками не справиться.

И они медленно двинулись дальше, огибая вершину горы, высматривая среди джунглей другие строения затерянного города. Стела и малая пирамида свидетельствовали лишь о том, что они достигли окраины, а теперь предстояло найти городской центр.

Стэнтон осторожно вел их вперед, обходя кусты и толстые корни деревьев, протянувшиеся во все стороны. Одной рукой он направо и налево размахивал мачете, а другой прижимал к себе Чель. При этом он старался еще и замечать, какие именно растения ему приходится перерубать: розовые орхидеи, лианы, дикий виноград и прочие — на случай если потом придется их искать.

А еще ему приходилось непрерывно вслушиваться в звуки джунглей. В этих краях могли водиться лисы, волки и те же ягуары. После окончания медицинского факультета Стэнтон единственный раз в жизни побывал на сафари, и больше желания приближаться к опасным хищникам у него не возникало. И потому он был лишь рад, слыша в отдалении одни только крики птиц и порой писк летучих мышей.

Теперь им стали часто попадаться стелы и одноэтажные каменные постройки, снизу доверху заросшие травой и кустами. Чель различала и указывала ему кварталы, где, по всей вероятности, обитали слуги знати, находила площадки для игры в мяч, на которых древние предки состязались в игру, представлявшую собой странную смесь волейбола с баскетболом. Не будь ее рядом, Стэнтон едва ли заметил бы среди буйства леса эти типичные для большого города приметы.

Все это время он пристально наблюдал за Чель. Ее состояние казалось ему сейчас более или менее стабильным, но никто не мог предсказать, до какой степени симптомы болезни могли внезапно развиться и ускориться при столь сложном переходе по джунглям в сорокаградусную жару. Ей было бы намного лучше остаться в Киакиксе на попечении Инитии, но, как теперь признавал сам Стэнтон, без нее он бы не сумел найти город.

Главной их задачей было обнаружить теперь храм-мавзолей правителя — последнее сооружение, возведенное в Кануатабе перед окончательным крахом, постигшим город. Пактуль описывал проект как некую нелепость — его строили в крайней спешке, не имея всех необходимых материалов. В обычных условиях для проникновения в древний храм требовалось весьма серьезное оборудование, но Волси и его партнер сумели сделать это, орудуя обычными кирками. А это значило, что постройка либо отличалась крайней непрочностью, либо вообще осталась незавершенной.

«Фундамент будет заложен за двадцать дней менее чем в тысяче шагов от дворца. Со смотровой башни должна быть видна наивысшая точка прохождения солнца по небесному своду, а само сооружение призвано образовать священный треугольник с дворцом и двойной красной пирамидой».

— Предки считали священным прямоугольный треугольник, — пояснила Чель. — Ему приписывались мистические свойства.

Существует множество примеров того, как майя применяли прямоугольные треугольники, планируя свои города, отдельные сооружения, или даже в религиозных ритуалах. Наиболее яркий образец такого градостроительства — Тикаль, где серия вписанных друг в друга прямоугольных треугольников размещена вокруг центральной точки в виде южного акрополя.

— Ягуар Имикс повелел, чтобы его усыпальница образовала треугольник с одним из храмов и дворцом. Сдвоенный храм, должно быть, легче всего найти.

— Значит, нам надо искать красную пирамиду?

— Не обязательно. Слово «красная» в данном контексте обозначает восточную.

— То есть нам нужна та, что расположена восточнее остальных?

— Нет. Та, что выходит фасадом на главную площадь с восточной стороны.

Чем ближе они подходили к центральному комплексу, объяснила Чель, тем солиднее становились постройки, и она уже знала, что цель близка. Но и продвигаться стало труднее. Рука Стэнтона устала бесконечно прорубаться сквозь заросли. Мачете словно потяжелело вдвое, а лезвие успело изрядно затупиться. Теперь даже небольшие ветки давались ему с усилием. Пот заливал глаза.

Но все же еще через двадцать минут они вышли к колоннаде. Все колонны почти целиком заросли мхом, на верхушках половины из них свили гнезда птицы, но они все еще продолжали стоять — каждая выше любой стелы, — всего на площади их было двенадцать. Если между ними когда-то и располагалось патио, то оно давно заросло высоким кустарником, но для Чель куда важнее оказалось другое: они в точности соответствовали описанию Чиама.

Они все-таки добрались сюда!

— Стало быть, мы где-то совсем близко? — спросил Стэнтон, когда Чель пояснила для него важность находки.

— Здесь находилось место встречи для знати. До дворца отсюда рукой подать.

— Значит, продолжаем идти в том же направлении? — спросил он.

Но Чель словно не слышала вопроса. Стэнтон проследил глазами за ее взглядом. Прямо впереди последние лучи стремительно заходящего солнца пробили завесу из листьев и отразились от глыбы белого камня. Чель отпустила руку Стэнтона, затянутую в перчатку, и с каким-то мальчишеским задором бросилась в ту сторону, почти не обращая внимания на препятствия, возникающие на пути.

— Постой, подожди меня! — крикнул Стэнтон, но Чель даже не обернулась.

Тогда он поспешил следом. Его радовал всплеск ее энергии, который говорил о том, что они добрались до нужного места, хотя в то же время он мог быть тревожным признаком овладевающего ею безумия. Стэнтон еще не успел догнать Чель, когда его что-то с силой ударило в защитный козырек, едва не сбив с ног. Он поспешно включил фонарик и беспомощно размахивал им по сторонам, пока не услышал шелест крыльев за спиной. Это была обыкновенная летучая мышь, уже отправившаяся на вечернюю охоту. Когда же он вновь посмотрел в сторону Чель, мрак уже окончательно сгустился. Камень, замеченный ею буквально минуту назад, пропал из виду.

Только поравнявшись с Чель, Стэнтон понял, что именно ей удалось найти. Она стояла у основания того, что когда-то было лестницей, но от нее мало что уцелело за прошедшую тысячу лет. Стэнтон прошелся взглядом по заросшему теперь склону — от земли до самого верха. Это был храм, в сравнении с которым все остальные казались миниатюрными.

Он обратился к Чель:

— Пожалуйста, не убегай от меня больше. Мне совсем не хочется тебя здесь потерять.

Она и не взглянула на него.

— Это одна из башен, — пробормотала она. — Это должна быть она.

— Башня сдвоенной пирамиды?

Она кивнула и уже через секунду двинулась дальше.

— Сам по себе воздух внутри могильника способен заразить сотни человек. Нужно обязательно надеть это.

Стэнтон достал из рюкзака костюмы биологической защиты.

Чель до такой степени уже изошла потом, что даже не могла себе представить, каково это — вновь ощутить прохладу.

— Но ведь я уже все равно больна. А ты сам говорил, что жара только усугубляет состояние инфицированных.

— Чем выше концентрация поражающих факторов, тем быстрее их действие. Чем скорее…

Но она не дала ему закончить.

Он помог ей облачиться в костюм. Чель плохо себе представляла, как сумеет в нем протиснуться внутрь захоронения. В костюме было жарко, и он сильно затруднял движения. Ей довелось прежде побывать во многих склепах, но ни разу она не испытывала при этом чувства клаустрофобии. Сейчас при мысли, что ей придется спуститься в катакомбу в этом неуклюжем одеянии, она ощущала себя похороненной заживо. Шлем на голове заглушал все шумы из внешнего мира. При взгляде сквозь стекло все, что ее окружало — дремучие джунгли, город Пактуля, Стэнтон со своим снаряжением, — казалось чем-то очень далеким. У нее вдруг стало тяжело на сердце.

— Ты готова? — спросил Стэнтон, а потом помог пролезть в дыру, которую они обнаружили рядом с брошенной киркой. Сам он последовал за ней, а потом вытянул руку с фонариком через ее плечо, чтобы осветить путь.

Стекло шлема Чель на какое-то время запотело, когда на коленях она поползла вперед. С внутренней стороны камни покрывал белесый налет — плесень, росшая на них уже веками. Даже сквозь костюм она ощущала под собой неприятную осклизлую поверхность пола. Чель не сомневалась, что в воздухе здесь стоял густой запах помета летучих мышей, но в шлеме в нос бил лишь легкий антисептический аромат, исходивший от фильтра очистки.

Через какое-то время узкий проход начал расширяться и вывел их в небольшой зал. Потолок стал высотой примерно в пять футов, и Чель теперь могла идти, лишь наклонив пониже голову, но Стэнтону по-прежнему приходилось передвигаться на четвереньках.

Она включила свой фонарик, чтобы полюбоваться на вырезанные в камне фигуры приносимых в жертву людей в живописных звериных шкурах и чудищ со змеиными головами на человеческих телах. Чель протянула руку и дотронулась до камня, смахнув перчаткой толстый слой пыли. Не было сомнений, что эту резьбу выполнили мастера, жившие в одно время с Пактулем. На то, чтобы вырезать каждую линию, уходили многие часы труда, а наказанием за малейшую ошибку была казнь.

В противоположном конце помещения находилась лестница, ведущая вниз. Храм был явно спроектирован как череда комнат, куда вели четыре или пять лестниц, последняя из которых уходила уже в подземелье. Там, как предполагала Чель, они увидят несколько малых ритуальных залов, а потом и самый большой, где упокоился Властитель, как это было в погребальных храмах Эль Мирадора.

Они продолжили спуск. Каждая следующая лестница оказывалась ýже предыдущей, и в своих неуклюжих биокостюмах им приходилось поворачиваться боком, чтобы протиснуться между стен. Чем ниже они опускались, тем холоднее становилось, как догадывалась Чель. Она бы сейчас дорого дала за глоток прохладного воздуха, но в костюме приходилось дышать одной и той же затхловатой очищенной смесью.

Наконец они добрались до самого последнего холла. Чель осветила фонариком ниши дверей, вырезанные в стенах со всех сторон. Они находились сейчас в 15–20 футах под землей, и даже в самый яркий полдень сюда не проникало ни лучика естественного света. Потолок здесь был достаточно высоким для того, чтобы даже Стэнтон смог вытянуться почти во весь свой немалый рост.

Посветив в два боковых помещения, которые оказались пустыми, Чель уверенно показала направление:

— Нам сюда.

В центре самого последнего зала был установлен известняковый саркофаг.

Здесь и обрел последний покой Властитель Ягуар Имикс.

— Это то, что мы искали? — Хотя Стэнтон стоял у нее прямо за спиной, она едва слышала его голос в наушниках шлема.

Одного взгляда по сторонам оказалось для Чель достаточно, чтобы понять: в усыпальнице побывали мародеры. Но Волси почти ничего не взял отсюда. Остались кремни с изящной резьбой, ожерелья, раковины-подвески, статуэтки в виде змей.

И скелеты.

Физически Чель ощущала полное изнеможение, но ее мозг жадно впитывал все увиденное. На полу вокруг саркофага располагались четырнадцать или пятнадцать скелетов, уложенных в ритуальном порядке и покрытых красно-коричневой киноварью. Они, по всей вероятности, умерли от той же болезни, которая сейчас убивала ее саму: ощущая жар, предельную усталость и ужас при мысли, что им больше никогда не удастся нормально заснуть.

— Кем были остальные? — спросил Стэнтон.

— Древние верили, что у их повелителя 39 душ и только одну из них забирает смерть, а остальные продолжают обретаться среди живых или застревают в срединном мире, — объяснила Чель. — А потому, чтобы обеспечить правителю безопасный уход в мир иной, необходимо было принести в жертву других людей. — Она указала на шесть совсем маленьких скелетов. — Включая даже детей.

Стэнтон пригляделся поближе.

— Взгляни, как сформированы костные ткани на бедрах у этого скелета. Это был взрослый человек, но очень маленького роста.

Карлик Якомо! Его тоже похоронили вместе с повелителем.

Внезапно пронзительные звуки огласили темноту, заставив Чель вздрогнуть. Она повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть огромную стаю летучих мышей, сорвавшуюся с потолка и устремившуюся прямо на них.

— Пригнись! — крикнул Стэнтон. — Они могут порвать наши защитные костюмы!

Неистовая атака маленьких тварей заставила Чель на секунду потерять ориентацию в пространстве. Она хотела опереться о стену, но не смогла дотянуться до нее и рухнула на пол. Стоявший над ней Стэнтон вовсю размахивал руками, отгоняя стаю в сторону выхода.

Скоро тонкий мышиный писк стих вдали.

Чель подумала, что уже не сможет подняться. В костюме руки и ноги казались мумифицированными. Все мышцы болели. И она лежала не шевелясь, лицом к лицу со скелетами, готовая прекратить борьбу. Но именно в тот момент, когда ей хотелось только одного — навсегда закрыть глаза, — она увидела, как под слоем пыли рядом с ней что-то блеснуло. Это было крупное кольцо из оникса с вырезанным на нем глифом.

Эмблема обезьяньего цеха писцов.

Она протянула руку и взяла его — перстень Пактуля.

Наследник и дочери Оксиллы сумели бежать и последовали за духовным животным Пактуля, алым ара, в сторону Киакикса. Но сам Пактуль в своем человеческом воплощении совершить побега не смог. Скорее всего с ним расправились стражники, а потом похоронили вместе с правителем, бросив здесь же его кольцо и рукопись.

Она осмотрела черепа, гадая, который из них принадлежал Пактулю. Один из этих скелетов был останками прародителя ее племени. Им никогда не узнать, какой именно, но Чель стало радостно от одной мысли, что писец сейчас здесь, что они нашли его.

Стэнтон все-таки сумел помочь ей подняться, но идти сама она уже не могла. С его помощью она лишь добралась до саркофага. Даже в своем нынешнем состоянии Чель поразилась мастерски выполненной резьбе, которой он был покрыт, — шедеврами мастерства древних резчиков, воплощенного в единственной каменной глыбе. Поняла она и другое: Волси не удалось проникнуть внутрь, потому что тяжелая каменная плита-крышка лежала на месте, а у мародера едва ли было время вернуть ее в прежнее положение. Вероятно, Волси почти сразу обнаружил книгу и понял, что ее будет вполне достаточно.

— Ты сможешь открыть саркофаг? — спросила она Стэнтона.

Тот взялся за плиту обеими руками и принялся сдвигать ее — сначала один угол, потом другой. И затем она обрушилась на пол с грохотом, эхо которого прокатилось по всем катакомбам.

Чель снова оперлась о стену и только наблюдала, как он достает изнутри кости и различные старинные предметы: ониксовую маску с глазами из жемчуга и кварцевыми клыками; длинное копье с острым наконечником; пластины оникса с изящными инкрустациями.

Но внутри не оказалось никаких сосудов. Ни для воды, ни для шоколада или маиса. Ни горшка, ни вазы — ничего похожего. Только маски, украшения и оружие.

Все это было бесценно. Но совершенно бесполезно.

Чель считала, что в захоронении они непременно обнаружат изделия из керамики, которые обычно укладывали вместе с телом правителя, а в них — образцы пищи, которую употребляли древние предки.

— Даже не знаю, что сказать, Габриель. — Она почему-то чувствовала виноватой именно себя. — Я была уверена…

Она осеклась, когда поняла, что Стэнтон больше не смотрит в ее сторону. Он подошел к месту, где были разложены маленькие скелеты, и отделил голову карлика от шейных позвонков, что оказалось на удивление легко сделать. Чель подумала, что так он хочет сорвать на чем-то свою злость, умерить горечь разочарования.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Зубы, — ответил Стэнтон.

— При чем здесь зубы? — не поняла Чель.

— Оттуда мы сможем извлечь частички пищи, которую они употребляли, — сказал он. — Между зубами они могут сохраняться на многие века. Даже если у них кончились припасы, все равно останутся следы того, что они ели задолго до смерти.

Стэнтон быстро собрал все остальные черепа и начал подготовку к работе. Какое-то время Чель наблюдала за ним, но потом вынуждена была закрыть глаза. Все вокруг делалось слишком ярким для нее. Даже почти в полной темноте. А от воздуха внутри шлема начинали перегреваться мозги.

— Если тебе нужно оставить меня здесь… — начала она, но мысли сразу сбились на другое. Она думала о Пактуле, чье кольцо надела на палец прямо поверх резины костюма, а потом о своей матери и как несправедлива к ней была. А потому не услышала слов Стэнтона, принимавшегося за дело:

— Я тебя никогда и нигде не оставлю.