Этот роман задумывался совершенно иным. Обычное коммерческое фэнтези на милицейско-бытовую тему: бандиты, деньги; есть наличка — нет налички. Герои барахтаются, преодолевая свои смешные по меркам вечности обстоятельства; погибают, оживают.

Когда первые страницы текста легли на стол и плавно потекло повествование, произошло событие, которое изменило авторские планы так, что от них не осталось почти ничего — только два главных героя. Однако они благополучно миновали все препятствия предыдущего романа и пропутешествовали в следующий, но все же отошли на второй план. А на первый вышел Рассказчик.

У него нет имени, нет места пребывания, есть прошлое, о котором можно догадываться с достаточной долей вероятности, и будущее, которое трудно предсказать. Память у него была редчайшей, и он, несомненно, владел профессиональными методиками запоминания. Когда я по прошествии времени что-то перепроверял, просил повторить, делалось это легко и безошибочно. Так что, без сомнения, документы, которые он пересказывал, подлинны.

Структура, к которой принадлежит Рассказчик, — это нечто новое, «крутое», а может быть, уже имевшее место быть ранее. Далеко не все аббревиатуры на слуху обывателя.

Поскольку Рассказчик являлся прямым участником событий, а чаще их «режиссером», то рассказ о происходившем ведется от первого лица.

Можно было только читать документы, не делая никаких копий: потом по памяти восстанавливать прочитанное и увиденное, руководствуясь здравым смыслом и интуицией.

Наши встречи происходили по всем правилам конспирации, каждый раз в новом месте, и уходили мы каждый своей дорогой, пока однажды он не ушел по мокрой аллее парка, совершенно обыкновенный, усталый, наверное обреченный.

Рутинные аналитические записки, подборки из прессы по соответствующему вопросу, радиоперехваты, стенограммы «высоких» совещаний, фамилии реальных людей, описания обстоятельств, попав в руки журналистов, привели бы к катастрофе многих больших и самодостаточных чиновников.

Мы многое потеряли за эти годы: территорию, людей, заводы, самолеты, космодромы, военные базы, друзей, близких. Мы обретали краткую веру — и она рассыпалась в прах. Приходило отчаяние и больше не отпускало. Но это еще не предел. О том, что должно с нами произойти в самом ближайшем будущем, — этот роман. Его финал многовариантен, как сама жизнь. Еще есть время вмешаться и остановить операции, подобные той, о которой рассказывается в этой книге. «Регтайм». Так она называется с той стороны государственной границы. «Господин Ши» — так это звучит по-нашему.

Мы живем в ожидании героя, и, кажется, это ожидание затянулось.

Человек — это не пыль на ветру, не молекула. Это душа и тело, это эмоции, это интеллект: совесть и память. История истории рознь.

А тот, кто первым сказал, что мы всего лишь единое экономическое пространство, и был предателем. К сожалению, не первым.

Рассказчик ушел, а тем временем появлялись вопросы, возникали проблемы. Злость на свою несовершенную память, обещание работать с материалом осторожно, дабы не засветить людей, участников описываемых событий.

Естественно, некоторые персонажи узнаваемы, некоторые представляют собой собирательный образ, большинство же — вымышлены.

И условия игры требуют сказать: все события не происходили и не происходят в действительности. Действующих лиц не существовало и не существует вовсе.

Приятного чтения вам, господа.

Первой неладное заподозрила Гражина. Она должна была вернуться в подземелье через тридцать шесть часов. Когда прошло двое суток, Бухтояров объявил режим повышенного внимания. Через трое суток, не обнаружив ничего неожиданного на всех трех выходах в город, на поверхность вышли «челноки». Им предстояло аккуратно проверить явку, по которой должна была отметиться Гражина, далее пройти по цепочке, в контакт не вступать нигде, после выйти на связь по полевому телефону, связывающему третий выход и внешний пост, получить указания и вернуться под землю или же работать по плану, который должен был сообщить Бухтояров.

Челноки — Аносов и Пряхин, мужики лет под тридцать пять, пришедшие на Дно вместе с Охотоведом, державшиеся его и ни с кем практически не общавшиеся, делавшие самые деликатные дела, ушли наверх. Для этого им нужно было вначале подняться на нижний уровень метро, стратегический, тот, про который нынешние власти знали лишь то, что он есть. Официально для его расконсервации нужно было получить приказ Генерального секретаря. Именно так, и не иначе. В делопроизводстве, касающемся объектов такого рода, произошел сбой, очевидно намеренный. Ни мэр города, ни губернатор, пришедший в Смольный после, не имели права доступа на объекты, расположенные на третьем уровне. Мэр обращался к начальнику военного округа, военному коменданту города, начальнику метрополитена, потом к президенту, при случае, но получал каждый раз какие-то витиеватые ответы. На случай войны несомненно нашлись бы и бумаги и люди, знающие, что и как делать. Государство, даже умирающее, держалось за свои последние тайны. Пробовали было энтузиасты, ползающие по пещерам и коммуникациям, попасть в «предбанник», на КПП, но надышались какого-то почвенного газа, невесть откуда попавшего в коллектор, частью погибли, а оставшиеся в живых попыток более не повторяли.

Бухтояров принес тайну проникновения на стратегический подземный уровень оттуда, где призрачные стратеги работали в своих штабах, пытаясь окончательно не выпустить из рук ситуацию, не потерять последние нити управления на грандиозном театре военных действий, которым стал не только бывший Союз, но и все страны, в которых были в свое время внедрены эти люди, порой по десять — пятнадцать лет ждавшие своего часа. То, что часть разведки ушла из-под контроля, растворилась, исчезла, поддерживая контакты между собой на тончайшем уровне, в Москве знали. Знали и то, что каким-то образом этим людям удалось связаться, построить организацию, со своей штаб-квартирой и иерархией. Теперь они пытались строить дело на земле, бывшей для них Родиной, пытались влиять на события, происходящие там, как умели и могли. А умели и могли они многое. И Зверев стал одним из них. Он стал своим.

Художник Птица пил чифирь, сидя на полу своей новой мастерской. Это была чудо что за мастерская. Шестистенная комната метров тридцати площадью, а от паркета до лепного потолка так и все пять. Чудесным был и паркет, который только делался прочней от времени и сам собой все выравнивался, становясь подобием невозможного зеркала. В Птице сочеталось множество знаний и навыков, которые составлялись порой в самых причудливых сочетаниях, формах и последовательностях.

Художник расположил на расстеленной газете свой ужин и то и дело подливал из зеленого чайника в поллитровую банку коричневую жижицу. Свет проникал в ущербное оконце. Вечерний, обманчивый свет Васильевского острова, свет одной из его линий. Этот свет касался стен комнаты и стекал по ним, пытаясь постичь смысл монументальных полотен, коими были заняты все стены.

Живопись Птицы была абстрактно-языческого толка. Конец века — ничего другого не попишешь, вполне нормальное и даже занятное явление.

Вообще-то, Птицу в данный момент можно было считать состоятельным и даже преуспевающим гражданином, так как кроме мастерской в квартире имелось еще пять комнат. Другие граждане на данной жилплощади не проживали.

Из мебели имелось: диван, шкаф и стол, привезенные с одной из городских свалок и подвергнутые деклопизации. Но главным достоинством столь необычной и великолепной квартиры являлось наличие горячей и холодной воды в кранах, газ, обильная электроэнергия и удобства прямо по коридору и налево.

Все это великолепие Птица купил, арендовал, выпросил у корыстного и хитрого домоуправа, которому, впрочем, пришлось делиться с участковым, тоже корыстным, хотя и не таким хитрым, как домоуправ.

Дом этот был поставлен на капитальный ремонт, но еще очень долго в нем должна была функционировать жизнь без временно оставивших его жильцов. Это было исключением из правил, но те, кто придумывал правила, согласились бы и парадные подметать в этом подъезде, лишь бы достичь свой цели. И художник Птица был для достижения этой цели необходим.

Его дела опять не состоялись. С ремеслом все было без видимых затруднений. Но преграды обнаруживались в области запредельного, в подвалах подсознания и лабиринтах духа. А более всего угнетали проблемы быта. Кроме этой мастерской ему сейчас негде было преклонить голову. Жены, тести и тосты. Птица содрогнулся от близкой и невеселой памяти и прогнал от себя мелькнувшую было мысль о сдаче родственникам. «А пусть их всех там…» — решил он. И газ, и свет, и вода. И еще свет. Он щелкнул выключателем. Ежевечерние фантазмы и блики исчезли тут же, но лампа в двести свечей воссияла, лучи ее жестко ударили сверху вниз, отразились от паркета. Паркет отталкивал от себя пыль и всегда был блистателен. Как ни крути, а жить одному, среди полотен, пусть даже своих и отчасти любимых, — чрезвычайно серьезное занятие. Птица потеребил бороденку, взял с подоконника утопический трактат о мире и розе, купленный только вчера дешево и ловко, застелил диванчик и лег головой к окну. Потом встал, взял со стола стакан с кистями, вынул из него самую достойную и приличествующую случаю, ударил ею по ладони и удовлетворенно отправил обратно в стакан. Потом устроился на диване, а это заняло у него минут пять, так как все было не так и пружины местами выпирали, и погрузился в Утопию.

В старых петербургских домах совершеннейшая звукоизоляция, благодаря стенам, балкам, полам и прочему… Звуки здесь пленники квартир. Но все же один род звуков не может остановить ничто. А так как Птица лежал таким образом, что голова его свешивалась с дивана и почти доставала до пола, то негромкая музыка, причиной которой был транзистор в комнате этажом ниже, достигала своей цели, хотя происходило это и вовсе случайно. Художник Птица слушал блюз и засыпал медленно и легко, уже воспарял; выпала из рук Утопия, раскрылась и встала на ребро.

Но бомжи уже собирались на лестничной клетке перед дверью, за которой засыпал он. Бомжи не знали этого и знать не хотели. Они видели лишь свет в дверном глазке, и этот свет приводил их в неистовую печаль, и лихоманка их корежила и ломала. Их было пятеро, и все в униформе — резиновых полусапожках по семьдесят тысяч, в которых другие люди ловят рыбу и сажают картофель. Все пять пар сапожек были ядовито-синего цвета, а в темноте так и вовсе черного, и все были подарены «альтруистом» не далее как сегодня утром и снабжены денежным довольствием и необременительной работой.

Все пятеро были в пиджаках. Трое в кепках, один в вязаной шапочке, и еще один, самый молодой, вообще без головного убора. Дальнейшие различия во внешнем виде и умственном состоянии были крайне размыты и нивелированы. Перед началом акции бомжи пустили по кругу литровый пакет кубанского вина, сладкого и крепкого. То, что нужно в данном случае. Потом тот, что в шапочке, ударил в дверь кулаком. Сильно и властно.

…Птица просыпался долго, так как враждебный стук в дверь чудовищным образом совпал с ритмами музыки, что приходила из нижней квартиры. А может быть, это была уже какая-то другая музыка. Музыка постижения счастья. Но он проснулся.

В дверь отчетливо били, а когда Птица миновал огромный пустой коридор и подошел к двери и чуть было не отодвинул засов, а именно на огромный, великолепный засов была заперта дверь в его человеко-убежище, он глянул в глазок и увидел тех, для кого этот глазок предназначался… Вернее, не увидел, так как лестница была темна, а постиг. Компания, услыхав шаги за дверью, обнаружив помутнение в дверном хрусталике, заговорила:

— Козел! Открывай тут же. Ты что, козел, свет в доме жжешь? Хочешь, богомаз, облаву? Оперов с револьверами? Кинологов с шавками? Все сидят чин по чину, со свечечками. Ты в сортире жги, ну в ванной, ну окна завесь. Ты ведь, мразь, полную иллюминацию даешь. Открывай, дерьмо. Дело есть.

Художник Птица был человеком культурным, интеллигентным и, несомненно, обладал тонкой нервной организацией, но жизнь научила его многому.

— Ты, харя, отойди от двери, а то быть тебе битым, — предупредил он говоруна, но тут же другой, в кепке, вытолкнул оратора из площади, ощущаемой через глазок, и возопил:

— Ты, мазила, ты где живешь? В коллективе. Мы все тут одна семья. А значит, всем делиться должны. Плати налог за нарушение светомаскировки. И мы уйдем.

Птица глубоко вздохнул и пошел от двери в комнату. Потом он вернулся и сказал некрасивые слова. И бомжи отпрянули от двери, а потом застучали снова, и уже не кулачищами, а ногами. Но ноги, обутые в сапожки на резиновом ходу, не давали нужного стука.

— Ты, мазюка, положи сто тысяч на подоконник, вот под лестницей, через полчаса. А не положишь, сука, дверь сломаем и… Шабаш, господа-товарищи. Покурим покудова. — И затопотали вниз, в логово.

Музыка уже не звучала, свет за окном погас вовсе. Птица щелкнул выключателем, посидел минуту на диване, хлебнул холодного чифирьку, встал, подошел к окну, уперся локтями в подоконник, глянул вниз и увидел там «филера». Тот смотрел в окно Птицы и улыбался. Тогда художник опять вернулся на диван, лег и стал ждать. Попробовал вспомнить какие-нибудь стихи, но почему-то не смог. Он совсем расслабился, почти уснул и тогда вспомнил строчки древние и чудесные:

…Птица крался в полной темноте к двери, сжимая в правой руке дрын, огромный и рябиновый, называемый посохом, полученный в наследство и сбереженный. Это было единственное наследство Птицы. Посоху было лет пятьдесят, и сегодня настал его час. В левой руке художник держал компактный и чрезвычайно мощный фонарь, почти что карбидную лампу. Бомжи вернулись ровно через тридцать минут, из чего следовало, что у них были по крайней мере одни часы на всех, хотя ношение «котлов» кодексом чести не допускалось. На самом деле в их логове работал старый ламповый приемник, найденный, как и прочие порядочные вещи, на свалке и починенный кем-то из них, в прошлом соображавшим в законах Кирхгофа и Стефана-Больцмана.

Они первым делом попытались открыть дверь с помощью фомки, того не понимая, что замок был чистой бутафорией, а запор, поставленный Птицей в первый же день после «новоселья», можно было снести только вместе с дверью и притолокой. Но «старатели» не собирались останавливаться на половине пути и уже изрядно проникли в глубь двери, фомкой отковыривая щепу.

Птица мог попробовать выйти через черный ход. Но он бесшумно отодвинул запор, сгруппировался, распахнул дверь и ударил посохом наугад, потом отстранился и щелкнул фонарем, а на площадке удивленный бомжик с фомкой оседал, раскрыв рот. И еще ударил, теперь уже зряче, по голове того, что рядом, а того, что был с фомкой и теперь поднимался, — ногой по рылу, а набегающего — торцом в живот, и другим концом посоха почти одновременно, снизу, — третьего, и огляделся. И уже можно было поставить фонарь у порога и напасть на тех двоих, что поднимаются по лестнице, вернуться назад, одним прыжком, пока не вскочили в тылу побитые и пока они на карачках, пинками, «рябиной» погнал их вниз, по лестнице. А потом еще долго гнал всю компанию от подъезда, от родного их логова, где приемник и еще три пакета кубанского красного. А успокоившись, он вернулся к себе, запер дверь и поставил на газ чайник. Потом напустил в ванну воды, снял насквозь мокрую одежду и погрузился в воду.

И было утро. Птица восстал ото сна, короткого и освежающего, завтракать не стал и отправился на работу. Ему предстояло проехать в трамвае семь остановок, и это его не радовало. Он нес с собой завернутую в газету «халтуру». Он совсем недавно напылил ее аэрографом и должен был получить за нее сегодня двести тысяч. Еще одним приятным обстоятельством являлся факт аванса, задержанного на десять дней, но все же выплачиваемого сегодня. Это еще двести тысяч. На какое-то время жизнь становилась привлекательной. Несколько позже он предполагал предаться бытовым утехам, то есть взять в кулинарии лангеты, а в гастрономии салат дальневосточный из водорослей и макароны спагетти. Также ему необходимы были три пары новых носков. Венчать день должно было посещение «Академкниги». Но художники предполагают, а Бог располагает.

— …Он показал вправо, но ушел влево. Он бы мог сделать меня чисто, но я поймал-таки его и почти впечатал в стену. Проскальзывая, он проехался по шершавому бетону бедром и, конечно, сорвал кожу. Но я остался за его спиной, я, его персональный сторож, попытался схватить его за майку, но достал только кончиками пальцев, горячими и злыми. Теперь он был перед воротами, в двух метрах, а мяч все катился вперед, и Дионисий попался именно на этом. Решив, что ему не успеть, он дернулся, сделал шаг назад, и парень взял его на противоходе и носком толкнул мяч в дверь подъезда — ворота. В который раз мы попадались на этих штучках, сами не понимая как, а исправить теперь уже ничего было нельзя, потому что это был последний гол, десятый. Только что было девять, и Мартемьян отобрал мяч, убежал от троих и пододвинул его Звереву. А тот все сделал чисто. Они победили. Зверев лежал на спине. Асфальт был теплым и пыльным. Он так устал. А к нему бежали все, и Пехлеван прыгал на одной ноге с поднятой рукой, и походил на сумасшедшую цаплю. На завтра была назначена контрольная по химии, но Юрке уже было все равно. Ему уже было на нее наплевать. Они победили, и он встал на ноги. Бог мой! Когда это было.

— Вы так рассказываете, будто это было, ну, скажем, вчера…

— А это и было вчера. У нас есть вчера. Никакого сегодня. Как у эстонцев в языке. Нет будущего времени.

— Вы говорите про вчерашнее и про никакое сегодня. А будущее при чем?

— А будущее наше — газета «Завтра». Читали такую?

— А как же?

— Ну и что скажете?

— Ну, приличная, солидная газета.

— Вы правда так считаете?

— А вы что хотите от меня услышать?

— Дерьмо, а не газета…

— Да ради Бога. Мы-то о другом говорим.

— Да нет, все о том же. Ну ладно. Дальше было примерно следующее…

— А почему примерно?

— А я при этом не присутствовал. Наши колотушки тогда прекратились.

— Колотушки — это что? Футбол?

— Он самый. У меня появились, как это сегодня говорят, проблемы…

— Ну хорошо. А у Зверева?

— А со Зверевым было примерно так.

…«Вот ты, ты и ты. Идите сюда. Вы приняты. Остальные свободны. Желаю успеха в других начинаниях».

Осенний стадион был пуст. Только два десятка несчастных соискателей, уходящих в туннель, и они — три «звезды», принятых в «Авангард».

«В восемнадцать ноль-ноль в понедельник у вертушки. Форму получите сразу. Принесите справки и дневники. Ну вот и все. Видно, не зря мне жужжали про тебя, Юрий Иванович. Но толк будет, только если будет работа. Будет тебе и Лондон-город и спурт на Маракане. Две двойки в школе — и отчисляю. При этом окно в мир автоматически захлопывается. Ну, дерзайте, мальчики. Договорились?»

Он кивнул, должно быть. Двоек у него не было отродясь. Впрочем, как и троек. Но только форму «Авангарда» он никогда не надел.

— Получил все же двойки?

— Да нет. Все гораздо тоньше. Без него второй подъезд взял бы его компашку голыми руками.

— Что, серьезно?

— Серьезней не бывает.

А потом так вышло, что футбол во дворе закончился сразу. Первый подъезд в полном составе ушел в ПТУ. Мартемьян засел за книги. Ведь это был уже восьмой класс, а толстый Йонас украл на пристани лодочный мотор, был пойман и мотал после свой первый срок. Толстый Йонас — это я.

— Шутите?

— Отнюдь.

— И сколько еще раз?

— Еще два. По глупости и недоразумению.

— Естественно.

— Ну вот. Из оставшихся во дворе первенство не складывалось. И даже изредка постукивать по капитальной стене Института усовершенствования учителей, что намертво замыкала двор, мы перестали. И он, «звезда» этого дворового футбола, ощущал такую пустоту, какую ощущают взрослые мужчины, когда от них уходят женщины, с которыми они прожили половину жизни. И хотя Юра лишился невинности прошлым летом, а про это приключение я знал доподлинно, так как после него проник в сады Эдема по тому же адресу, так вот Юра, понятно, не мог знать про взрослые игры, где сплошное добавочное время, а судьи…

Ни в какое ПТУ он не пошел, а учился себе потихоньку в нормальной средней школе, и это не составляло для него никакого труда. Но пустота, должно быть, оставалась, и когда он однажды увидел из окна, как малолетки, а смена поколений произошла сама собой, вдохновенно обводят друг друга на заасфальтированном пятачке, спустился во двор и вошел в игру. Играли трое на трое, а так как он был из другой возрастной лиги, то его команда состояла из двух человек: его самого и Ивана с третьего этажа. Впрочем, по традиции двора, Ивана почему-то называли Серапион, а сам он получил прозвище — Дядя. Мне потом все это рассказывали, когда я вышел из колонии, со всеми подробностями. В первом круге они неожиданно проиграли две игры, потом подравнялись и в середине сезона взяли первенство. Он и Серапион. Но никто в огромном, двенадцатиэтажном доме, где было почти триста квартир, ничего не заподозрил. Играет себе юноша в мячик и ладно. Были бы стекла целы. Но иногда их били. А потом начался новый сезон.

— У вас там что? Летопись, статистика? Голы, очки, секунды, кубки?

— Именно так. И в том сезоне Билль о правах делал всех. Впрочем его звали просто Виль, но он бесконечно и долго спорил и оттого стал Биллем о правах. А «о правах» всегда добавлялось со злорадной необходимостью. Так вот. У Билля была порядочная стартовая скорость, легкий непринужденный дриблинг и редкая игра головой. Уж этот мимо «Авангарда» не должен был пройти и не прошел. Надел заветную майку. Теперь колотит где-то во второй лиге. Билль тогда делал всех. И Зверева тоже. Не всегда конечно, а в большинстве случаев. Он выманивал на себя Серапиона, а тот летел, как мотылек на пламя газовой горелки, и проваливался, а Билль выдавал безукоризненный пас. Можно было даже не смотреть. Стой себе и вкатывай шарики. Я еще застал его. Только вышел на волю — и сразу домой. Посмотрел на футбол в родном логове. Только сам не играл уже. Мне там ногу пропороли заточкой. С тех пор и хромаю. И вот тогда Зверев стал думать. Он думал по ночам.

— А откуда вы это знаете?

— Я Юрку знаю. Как что не выходит, он сам не свой. Не спит, не ест, но потом такое придумает. Я когда по телеку посмотрел, что ему капец, заплакал. Честное слово. А вы мне потом газету пришлете?

— Конечно пришлю. Дальше-то что было?

— А вовсю шли выпускные экзамены, и он вначале сдавал их легко, а потом едва не провалил химию. Но на выпускных не проваливают отличников. Он все думал, как ему отсечь этого юного супермена. И придумал. Он теперь не двигался, не реагировал на ужимки и прыжки. И когда озабоченный этим Билль уходил от него справа или слева, то Юра в подкате, по-человечески, не уродуясь, выдергивал у него мяч. Ведь ноги-то у него были длинней. А потом Серапион шел вразрез, вперед, они играли в стенку и почти всегда удачно. А если же Билль душил их, не обострял, то они отходили в зону, и рано или поздно ему приходилось выходить на них, а так как Квак и Дрюк не конкуренты, они прокалывались. И Зверев опять взял первенство.

Потом он поступил в университет, на факультет, где была военная кафедра, и потому в армии не служил, а учился себе тихо-мирно на юрфаке. Учился неплохо, потом женился, опять был почти счастлив, но однажды теплым зимним вечером, сидя у окна, посмотрел поверх газеты во двор, где зыбкий свет фонаря над подъездом. И дальше все происходило уже на моих глазах. А на дне этого колодца бегали по первозданному снегу пацаны в шапочках. Тогда он ощутил такое несчастье и одиночество, что виновато, по-воровски переоделся, нашел в шкафу старые кроссовки и спустился во двор. Вернулся уже не скоро.

И с тех пор каждый вечер он играл до омерзения (это жена нашла такое заветное слово) долго с малолетками. Он значительно превосходил своих юных партнеров в физических кондициях и потому играл вдвоем с попавшимся под руку мальчиком, против четверых. В паре с ним был Гога.

Это была уже игра. Падение рождаемости, очевидно, коснулась совершенно явственно и нашего гигантского дома. Совсем мало их играло теперь у глухой стены, за которой продолжали совершенствоваться учителя. Но один против четверых! Вы меня извините, но Гога был старательным, и не более. Так что Зверев мотался один. Первенства превратились в один бесконечный суперфинал. Чтобы выиграть, нужно было перебегать. И поменьше пропускать. К весне они с Гогой оторвались в очках и сезон можно было бы считать выигранным, если бы не козни его половины. А козни были таковы, что она от него ушла. Потом у Зверева будет другая жена, это когда он уже в ментовке будет пахать, но и она уйдет. Трудно сказать, кто бы с ним мог ужиться. Редчайшее существо.

К тому времени он засобирался в аспирантуру, а это существенной добавки к бюджету не приносило. А халтурами он тяготился. В принципе, футбол был ни при чем, хотя, видимо, он стал последней каплей. Короче, она ушла, а телевизора он не смотрел принципиально. С родителями они давно разменяли квартиру, и те жили в другом городе. Зверев оказался один на один со своим хобби. И тогда с ним поступили бесчестно.

— Что вы имеете в виду?

— А вот что. В середине игры, когда они наконец надломили эту компашку и кубок был почти в кармане, а кубок — это надколотая, но все же хрустальная сахарница, еще со времен Жмыха, — так вот тогда Тюля и свалил его подножкой, а Ибрагим ударил лежащего и еще не соображавшего, что происходит, ногой по голове. С разворота, как по опускающемуся мячу, серединой подъема. И он упал в серую пыль и смешал ее со своей кровью. Он потерял сознание, так как удар пришелся в висок. После этого он занялся наукой.

Кандидатская была у него сделана блестяще. Я в этом ничего не понимаю, но его коллеги, друганы его, потом так говорили. Он жил один, работал ночами, отдыхал, слушал музыку. А дальше, должно быть, было так. Он написал последнюю фразу, отложил черную с золотым пером ручку и сказал: «Вот и все». Потом отнес рукопись машинистке. Потом была публикация в хорошем журнале. Он показывал.

Был выбран костюм, галстук, рубашка. Он вышел во двор, а там конечно играли…

Дальше начинается совершеннейший аттракцион. Его на кафедре ждали достаточно долго, а когда друзья приехали за ним на такси, то обнаружили его играющим во дворе в футбол. Пиджак брошен на скамью, рубашка пропотела, и на груди отчетливо отпечатался мяч. Каблуки дорогих туфель сбиты. Ему кричали, а он не отзывался. Вызвали санитаров.

Такого защитника, как Клюка, я в жизни не видел. И Зверев решил, наверное, что если он Клюку не сделает, то жизнь будет прожита зря. Он, как всегда, долго думал, наверное, всю ночь. Как он будет проходить Клюку. А с остальными все будет просто. И тогда он сбежал из поликлиники. Если бы его тогда отвезли в психушку, то ни о какой милиции речи не могло, наверное, быть. Я не знаю, какие там критерии, но мне кажется, его бы не взяли. Но удалось просто положить его отдохнуть. Как-то там уговорили. Ну, как бы солнечный удар или что-то в этом роде. Да и повода-то в психушку класть не было. Так, полежит сутки — и домой. А он вернулся во двор. Все вышли на него посмотреть. Он был в пиджаке и тапках. Он кричал: «Выходите! Я вас сделаю. Всех! Ну, что же вы? Выходите! Клюка, где ты? Выходи, мерзавец… Я покажу тебе, как обращаться с мячом».

Но никто не хотел выходить. Никто не хотел с ним поиграть. И тогда он стал просто бить по мячу. Он бил мячом в стену. Он бил, мяч отскакивал, он опять бил. А все стояли и молчали. Человек сорок. Взрослые и юные. Несостоявшиеся и значительные. Впрочем, потом оказалось, что не состоялись мы все. Толстые и худые. Лысые и в локонах. Всякие… А он, Зверев, состоялся.

А потом мяч лопнул. Разошлись швы, и он лопнул. Это был очень хороший мяч. Ленинградский, за семь рублей или за девять. Я сейчас не помню точно. Разбить его за несколько минут было мудрено. А Зверев разбил. У него был очень сильный удар, и если бы он стал профессионалом, то выступал бы, наверное, не за «Авангард», а за «Зенит». Он бы за сборную страны выступал.

С того дня во дворе в футбол больше не играли…

До славного города Фрунзе, теперь еще более славного Бишкека, добирались долго. Зверев первые двое суток проспал. Когда, уже после Новосибирска, понесли по вагонам дыни и яблоки, очнулся, стал осознавать новую систему координат и свое перемещение в ней.

— Ну ты и дал, товарищ следователь. Раз в сутки выходил до ветра и снова в нору. Автономный режим — великая вещь. Дыню хочешь?

— Пива бы!

— Пиво здесь всегда было дерьмоватое. А в баночном глицерин. Давай лучше дыню.

Зимаков распластал трехкилограммовый желтый плод, умело, как будто полжизни прожил на бахче.

— Ты не киргиз, вообще-то?

— Нет, Юрий Иваныч. Я русский. И потому все должен хватать на лету и делать любое дело уверенно и надежно.

— Я вот простыню бы переменил. Как у них с постельным бельем?

— Это, Юрий Иваныч, за отдельную плату. Пойди похлопочи.

Зверев вышел в коридор. Поезд стоял в чистом поле, вернее, в лесостепи. Жара и колыхание воздуха. Шмели и кузнечики. Мирное лето конца века. Как не было напалмового подземелья, озер, рек и ручьев, хранящих безымянные и долгожданные трупы. Хороший труп, как старый друг, — и встретиться нужно, и посмотреть страшно. Давно не виделись.

Проводница — большая полуспящая тетка — выдала новую влажную стопку простыней и надорванное с краю вафельное полотенце. Десять тысяч рублей, и можно лечь на спину в свежих шортах, закинуть руки за голову, слушать, как Зимаков крошит новую дыню, погружаться в солнечный мед. Тогда мутный запах вагона — а так неискоренимо пахнут вагоны только на Востоке — отпускал.

На перроне в Бишкеке уже ждал Бородин — местный апологет и проповедник хождений к облакам. Зрелище огромных рюкзаков, ящиков и баклажек, зачехленных ледорубов и прочего функционального скарба привело в неистовство местную голь, и четверо спитых мужиков вмиг перенесли груз на автостоянку на вокзальной площади, где обреталась совершеннейшая из машин — «ГАЗ-53» с будкой, столько раз за свою почти беспорочную службу увозившая Зверева то к месту происшествия, то и вовсе от автоматных переборов и ни разу не сплоховавшая. Зверев собрался прыгать в кузов, но Бородин остановил его:

— Члены команды — на автобусе. Вот билеты.

— Не жалко вам денег?

— Дело, Иваныч, серьезное. Не нужно растрясать жизненно важные органы и тратить запас сил на четырехчасовую езду по горным серпантинам.

— Ну уж и серпантины.

— Что бы ни было, пошли перекусим, — подвел итог Зимаков.

Павильон-стекляшка, совершенно советский. Манты, минеральная вода, сухое легкое вино.

Все остальные «бойцы» Зимакова уже в Оше. До него три часа, и едва не рассыпающийся на ходу, вопиющий о покраске «Икарус» выкатывается на трассу. Зверев смотрит на столицу этого клочка земли с прилагаемым к ней небом и уходящими к небу вершинами. Вокруг, насколько хватает взгляда, — Восток, грязный и непостижимый, сбросивший то ли на время, то ли навсегда красную оболочку доброй и несуразной власти, сантиметр за сантиметром расплывающийся за свои призрачные границы, обволакивая пока пограничные низкорослые сосенки и елки, припадая к водам рек, поглаживая сухими многочисленными пальцами шпалы и рельсы, насыщаясь от магнитного поля, что окружает линии электропередач…

В Оше Арчибальд, Нина, Феоктистов и Шмаков уже двое суток ждут Зимакова. Появление Зверева им удивительно. Дела впереди нешуточные, балласт им вовсе не нужен. Зверев чувствует некоторую неприязнь, и в нем оживает самолюбие, давно и надежно упрятанное за служебной и производственной необходимостью в самых глубинах души. Тем более что ему предстоит только участие в первом этапе. Дальше в хижине он будет сидеть с Бородиным, слушать голоса в эфире и магнитофон с Высоцким и смотреть из-под руки туда, куда уйдут три пары. Шестой, Зверев видит его в первый раз, мужик лет пятидесяти, звать Витя Жлобин, мастер спорта международного класса.

В Оше вся компания не задерживается более ни на час, и автобус «ЛАЗ» направляется теперь и вовсе в Алайскую долину. В город Дараут-курган. Машина загружена изрядно, водитель смотрит на оси, недовольно пинает скаты.

— Что рожу корчишь, дядя? — спрашивает Зимаков.

— Думал, альпинистов не увижу больше. Это теперь спорт богатых.

— А мы и есть богатые. Богатые и беспечные.

— Сказок-то не рассказывай.

— А ты рожу не корчи.

— Может, ты сам поедешь? Рожа ему не нравится.

— Чего ты обидчивый такой?

— Какой есть. Поехали. А то до темноты не успеем. Оружие есть?

— Ледоруб тебе не оружие?

— А что делать будешь, если остановят?

— Так у тебя же наган под сиденьем и патронов полкошелки.

— Откуда знаешь?

— Земля слухом полнится.

— Земля слухом портится. Садись. Чужие здесь не ездят.

— Вот именно.

Зверева опять потянуло в сон. Дорога эта — уже не совсем простая, со взлетами и падениями — осталась в его памяти только жарой в салоне и зыбким непростым сновидением. Что такое Дараут-курган, понять он не успел, так как огни в окнах и силуэты хрущевок и особняков опять появились и закончились мгновенно. Окончательно он очнулся на взлетно-посадочной полосе. Военный вертолет был единственным творением человека в этой точке материка.

Вертолет ждать не может. Коммерция, и потому погрузка мгновенна.

— Как думаешь, Юра, куда летим?

— Надеюсь, не на пик.

— Надеяться всегда не вредно.

— Курс — ущелье Ванч-Дара. Сечешь?

— А как же в темноте?

— Для нас темнота не помеха. Летная квалификация товарища Сиверского обсуждению не подлежит.

Вертолет повис над площадкой своей, как бы подумал, что делать дальше, куда плыть в черном как венозная кровь воздухе. Как товарищ Сиверский собирается уворачиваться от хребтов, перевалов, склонов и просто каменных несуразностей, трудно было представить, но через некоторое время плиты другого аэродрома, надежные и несбыточные, нереальные для Зверева, соприкоснулись с колесами винтокрылого и надежного аппарата.

Разгрузка происходила еще быстрей. И через десять минут они остались на летном поле одни.

Палатки на краю летного поля ставить этой компании было привычно. Зверев получил свой спальный мешок. В одной палатке вещи и снаряжение, в другой — трехместной — вся компания. Так и проще и теплее. Зимаков пускает по кругу фляжку со спиртом, вскрывает килограммовую банку тушенки. Зверев не видал таких раньше. Не ланченмит и не яловичина. Хорошее мясо для солдат удачи или ловцов ее. Для большой компании.

Чай на сухом спирту в военном же котелке закипает долго. Потом Зверев пьет еще воду — растопленный лед. Она непонятна на вкус, но свежа.

Зверев всю ночь готовится к утреннему путешествию под огромным рюкзаком. Хоть какая-то работа. Но он ошибается. Едва солнце выкатывается из-за горы, появляется новый вертолет — с киргизским гербом на фюзеляже.

— Давай, Юра. Машина опять же денег стоит. Быстро грузимся.

В иллюминаторе хладные и прекрасные пейзажи.

— Думаешь, куда теперь?

— На пик? — с надеждой спрашивает Зверев.

— Не. Мы пока на полпути. Ванч-Дара. Три тысячи шестьсот метров.

Зимаков не склонен был шутить. В шесть тридцать он разбудил Зверева:

— Александр Юрьевич! Вставай.

— Зачем?

— Затем, что нужно заряжаться.

— Я не батарейка. Я человек.

— Ты, Юрий Иванович, хуже. Ты человек-аккумулятор.

— Трансформатор.

— Вставай.

— Не хочу.

— Не хотеть вредно.

— Ты что пристал ко мне?

— Ты новые экономические отношения принимаешь?

— А ты?

— Тебя на самолете везли?

— Везли.

— Жрать давали?

— Еще бабу приведи, тогда встану.

— А почему нет, Юрий Иванович? Только за предоставление интимных услуг на пик пойдешь. Или куда повыше.

— Услуги вперед.

— Мое слово здесь, в лагере, закон. И не только здесь.

— Придется поверить.

Когда-то лагерь знал лучшие дни, и на зарядку утром выходило, должно быть, человек по сто. Сегодня вместе со Зверевым их было семеро. Была и женщина. «Рост приблизительно сто семьдесят пять, телосложение среднее, волосы черные, лоб высокий, нос прямой, глаза…» — зачем-то Зверев попытался пропустить ее приметы через длинный ряд лиц, навечно нашедших свое место в ячейках его милицейской памяти. Аналога не нашлось. Были, впрочем, приблизительно похожие экземпляры, но их сюда было не заманить никакими коврижками. Им жить и умирать на равнине.

Зарядка оказалась интенсивной и трудноватой для Зверева. Через полчаса, отмаявшись и утомившись, он присел на чурочке, расшнуровал кроссовки и блаженно вытянул ноги.

— Юрий Иванович! Работа не сделана. Надевай чеботы.

— Мы же договаривались только на физзарядку…

— А бег туда входит по всем законам.

— И где же беговая дорожка?

— А вот по склону вниз. Потом наверх. Потом опять вниз. Потом куда покажу.

— Ну-ну… — проворчал Зверев, вновь надевая кроссовки. А тем временем группа уже бежала.

Он догнал их внизу, метрах в пятистах. Бежать вниз было нетрудно и даже приятно. Зимаков развернулся и двинул наверх, но при этом ускорился. Наконец Зверев обнаружил, что все уже преодолели склон и приостановились наверху, в том числе и неидентифицированная им по преступному каталогу женщина. Он решил, что его дождутся, но просчитался. Зимаков снова повел группу вниз и при встрече со Зверевым умудрился уронить его, как бы случайно толкнув плечом…

Зверев поднимался долго, встал на четвереньки, выпрямился, побежал снова. Достигнув точки возврата, услышал за спиной совокупное дыхание группы и шаги, легкие и одновременные. И опять Зимаков побежал вниз. На этот раз Зверев не отстал и на подъеме, но когда все остановились, перешли на трусцу, снова начали работу над мышцами, расслабляли их, выводили в другой режим, — Зимаков отправил Зверева вниз по склону:

— Должок, Юрий Иванович. За тобой одна ходка…

Поднявшись на склон, Зверев не обнаружил там никого. А там никого и не могло быть, так как группа уже занималась в лагере отжиманиями и перекладиной. Зверев отжался двадцать раз, подтянулся шесть, поглядел на укоризненного Зимакова и повторил надсадные упражнения на турнике еще два раза.

— Ну как? Мотор не подводит? — участливо спросил Зимаков.

— Мотор у меня не скоро даст сбои. Вот конечности плошают. В подземелье атрофировались.

— Давай. Восстанавливай мышечную и двигательную активность. Ты нам нужен сильным и функциональным. Это тебе не с револьвера палить.

Если бы Зимаков знал, какие еще обстоятельства сопутствовали прошлому, столь замысловатому ремеслу следователя Юрия Ивановича, он бы, возможно, ужаснулся.

Звереву отдыхать не дали и после всего утреннего комплекса. Эти люди определенно надеялись на светлое будущее, или ими повелевал инстинкт. Они приступили к ремонту лагеря. Перенавешивали двери домиков, заделывали щели, вставляли стекла. Сарай у ручья на деле оказался не чем иным, как складом полезных и необходимых предметов и материалов. Нашлась килограммовая банка белил и две банки синей. Кисти, промытые и просушенные с прошлого сезона, заботливый неизвестный завхоз припрятал в ведерке, прикрытом ветошью. Нашлись и молотки, и гвозди в ассортименте, и пилы. Двуручная и ножовки. Недалеко отсюда шла вялотекущая война, то разбухали, то прятались в городах и ущельях гроздья гнева. Возможно, и здесь побывали люди с оружием.

В ящике со стеклами находились лишь обрезки разнообразной конфигурации, и поэтому четыре отсутствующих стекла — одно в командирском и три в прочих — собирали, как картинки в калейдоскопе, а после скрепили скотчем. Липкая лента ложилась легко и крепко, и после этой операции окна стали напоминать те, что когда-то выдерживали воздушные волны при артобстрелах.

По кухне сегодня дежурил самый крепкий и широкий мужик — Арчибальд, у которого, естественно, была фамилия и пристойное имя. Из всей компании только у него было прозвище. Остальные называли друг друга по именам и отчествам. Арчибальд порадовал аудиторию супом-харчо. Оказывается, он привез с собой кусок настоящей баранины, завернутый в лопухи, крапиву и пергамент, а после схоронил его на льду. Петрушка, укроп, кинза, чеснок, томаты, приправы какие-то.

От института осталось сейчас только название, оболочка. Шейпинг, аэробика, массаж, омоложение для богатых, редкие серьезные заказы.

Зверев, как предмет изучения дилетанта и растренированного мента, пропитанного водкой, а потом попавшего в высокогорный лагерь и прошедшего почти на равных с профессиональными альпинистами сборы, представлял для сотрудников одной из кафедр несомненный интерес. Он согласился прийти сюда из детского любопытства. Здесь, кроме ходоков к небу, бывали и летуны, космонавты. Институт был непростым.

— Велоэргометр когда-нибудь видели? — поинтересовался пожилой, легкомысленного вида «профессор», одетый в свежеотглаженные брюки, ковбойку и домашние тапки.

— В научно-популярных фильмах.

— Может быть, именно наши аппараты и видели.

Вся компания Зимакова проходила обследование в разное время, отдельно друг от друга, по мере возможностей. Сейчас в обширной комнате, где стояло в два ряда шесть этих чудесных машин и какая-то аппаратура на столе, никого, кроме ученого товарища Зимакова, Зверева и самого организатора товарищеского мероприятия, не было. Среди аппаратуры Зверев опознал осциллограф. Остальное не поддавалось разумному объяснению. Клавиатурки, экранчики, неизбежные компьютеры, провода и колодки. Здесь же слесарные тисочки, паяльник, обрывки и обрезки, крепеж. И никаких следов лаборантов и техников. Подниматься в лабораторию пришлось по лестнице на четвертый этаж, идти по молчащим коридорам с закрытыми дверями, за которыми никого не было. Слово «зарплата» произносить здесь было неприлично.

Зверев, переодетый в спортивную форму баскетболиста, принесенную Зимаковым, уселся в седло машины, намертво вмонтированной в пол. «Профессор» закрепил датчики на запястьях Зверева, под ушами, на уровне сердца и в каких-то труднопредставимых по значению местах.

— Прошу пана. Давайте на первой скорости, не поспешая.

Зверев закрутил педали.

Через пятнадцать минут «профессор» включил вторую скорость, еще через десять Зверев вертел педали как мог быстро, до тех пор, как мог, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Через час тест повторили.

Отто Генрихович Лемке вышел из «Икаруса». Высокий, плотный, где-то между сорока и пятидесятью. Комбинезон рыбацкий и рюкзачок. Удилище складное в левой руке. Полуденное солнце Пруссии, столь досаждавшее ему в автобусе калининградском (а открывать лючок сверху запретила скандальная дама, совершенно осатанелая), наконец перешло в новое качество — более не душило, не обволакивало, а просто обжигало. Это уже можно было вытерпеть. Тем более что до цели путешествия оставалось совсем немного. Часа так два.

Отто Генрихович поднял глаза на название населенного пункта. «Большаково» — значилось на здании автостанции. Отто Генрихович скривился, но все же вошел внутрь небольшого строения. Пустые скамейки, кассирша в окошке, расписание автобусов, пришпиленное кнопками. Но некоторая прохлада. Он посидел минут пять, огляделся, не обнаружив никого рядом, достал из рюкзачка папку, кожаную и дорогую, из нее планшетку, раскрыл и посмотрел на красную линию, которая от населенного пункта Большаково уходила в болота…

Затем он вновь вышел туда, где солнце и блистательный день, обнаружил неизбежный ларек, приобрел три большие банки пива «Хольстен» и одну выпил тут же, мгновенно. Пиво оказалось холодным. Господин Лемке уже в расположении духа, близком к благодушному, отправился в путь.

В планшетке, прижатая тонким оргстеклом, находилась карта местности, которой от роду было пятьдесят три года. С тех пор рельеф несколько изменился, некоторые лесопосадки и отдельно стоящие деревья перестали существовать. Изменилось и само болото. Оно стало меньше, суше, но при определенной сноровке можно было запросто угодить в трясину и не вернуться больше в славный поселок Большаково, который на карте Отто Генриховича назывался по-другому, да и сама карта эта на немецком языке, принадлежавшая когда-то дяде господина Лемке, пришла из других времен, страшных и судьбоносных. Но красная линия маршрута, по которому ему предстояло совершить короткое путешествие, всего-то несколько часов, была нанесена совсем недавно. Человек, который ходил в болота, проводил ее старательно и, более того, на листочке в клетку, вырванном из ученической тетради, составил пояснительную записку. Проблем в достижении конечной цели путешествия не предполагалось. А цель стоила любых трудов.

Вначале идти пришлось по сельской дороге. Щебень похрустывал под туристскими ботинками Отто Генриховича, кружились пауты, солнце перевалило «точку возврата», да и дорога скоро кончилась, растворилась, превратилась в мираж. Это была ненастоящая дорога. Ее строили не немцы. Потом он шел по чудесному лугу, над которым кружили стрекозы, а потом по предболотной земле, где уже не ощущалось твердости и прочности бытия. Наконец возле поваленной старой березы был сделан привал, выпита еще баночка пива, которая уже несколько нагрелась, и из рюкзака появились резиновые полусапожки, а ботинки, аккуратно положенные в полиэтиленовый пакет, заняли их место.

Теперь Лемке шел уже по болоту. Карта его оказалась крупномасштабной. Именно такие находились в планшетках командиров взводов когда-то. Ориентироваться по ней было легко, а то, что сожрало время и наскоро построило взамен, то, что выросло, исторглось из древней земли, из лесов и болот, согласно маршруту превратилось в тридцать строк на листке из тетради. Через сорок минут Лемке оказался вновь на твердой грунтовой дороге и полчаса шел по ней, пока она не привела его к поляне посреди болота, твердой и основательной. Пиво допивать он не стал, посидел на пеньке, снова провел по карте ногтем, прочитал шпаргалку и пошел себе далее, опять по болоту, где однажды провалился все же по колено, ругаясь при этом короткими злыми словами, и наконец вышел на тропу, а после нее — на настоящую дорогу, вымощенную плитами. Она была неширокой, плиты местами отсутствовали или казались поврежденными, отчего Лемке страдал. Он столько раз слышал об этой дороге, что представлял ее каким-то сказочным тротуаром в волшебном городе. Дорога свернула налево и привела к рощице. Лемке ускорил шаг, заволновался и наконец остановился возле озера. На другой стороне этого водоема, небольшого, но безумно красивого, различались хозяйственные постройки. Обойдя озеро по левому краю, он подошел к дому. Это был родовой хутор Лемке, недавно купленный им через подставное лицо.

На хуторе когда-то было шесть хозяйственных построек, теперь осталось четыре: амбар, свинарник, коровник и огромная рига. Сам дом, одноэтажный, но обширный, под черепицей, из трех комнат, сохранился. Сразу за домом, на стороне, противоположной озеру, должен был находиться пруд. Он оказался на месте, примерно такой, каким его оставил старый Лемке при эвакуации.

В озере должен был водиться, кроме всего другого лукавого народца, линь — возлюбленная рыба Отто Генриховича. В пруду старый хозяин выдерживал молодь, выпуская ее потом в озеро.

Хутор не оставлял впечатления брошенного. Сохла на растяжках сеть, две косы, оттянутые до нужной остроты, стояли возле амбара, нужная в хозяйстве утварь валялась во дворе.

Лемке поднялся на порог дома и попробовал открыть дверь. Она подалась. План дома он рассматривал десятки раз. Вот прямо за дверью то, что русские называют сенцами. Еще одна дверь в закуток, где погреб, налево дверь на кухню. Никто не вышел навстречу наследнику старого имущества. Видимо, хозяин, а для Лемке ненужный постоялец, отсутствовал.

Справа от входа обнаружилась газовая плита на две конфорки, баллон. Плита чиста, — констатировал он. В левом углу старенький диван, на нем солдатское одеяло, подушка. На столе — ламповый военный радиоприемник, рядом блок аккумуляторных батарей. Лемке утопил тумблер, покрутил ручки, нашел какую-то музыкальную передачу, выключил приемник. Справа от стола — полки с посудой. Кастрюли, сковорода, вилки, ложки, эмалированные кружки, три армейские фляги, горлышком вниз. На полу — половичок.

Во второй комнате, в спальне, две старинные деревянные кровати. Их происхождение не вызывало сомнения. Здесь предки Отто Генриховича совершали ночные ритуалы. Отдыхали от праведных трудов. Здесь Лемке обнаружил на старом дубовом столе изрядную стопку простыней, опять же армейского качества. На стенах — вырезки из журналов и газет. «Россией правит злобная обезьяна». Рядом — красотки из мужских журналов, большая карта СССР. Джентльменский набор.

Продолжая обход родового дома, он толкнул еще одну дверь. Здесь когда-то был кабинет хозяина хутора. Теперь это был кабинет постояльца. Широкий стол, обтянутый зеленым сукном; естественно, никакого серебряного прибора для письма быть не могло. Какое серебро будет ждать хозяина пятьдесят лет среди болот?

Но календарь на месте, карандаши и авторучки в стаканчике, стопка бумаги, книги.

Лемке знал русский язык в совершенстве. Поэты — Межиров, Лермонтов, Прасолов, Рубцов. Именно так они лежали, в таком порядке. Катрены Нострадамуса — отдельно. Перевод и комментарии Завалишина. Газета «Завтра», за последние три месяца. Именно из нее постоялец вырезал заголовки с первой полосы и наклеивал на стену: «Тело Ельцина положат в муравейник».

Лемке закончил обход, вышел в сени, нашел эмалированное ведро с водой, снял крышку. Вода не внушала опасений, и все же он пить не стал, вышел из дома, закрыл дверь, отправился к ручью. Ручья на месте не оказалось. Он обнаружился левее, метрах в пятнадцати. Лемке набрал воды ладонями, попил. Стал подниматься с колен, когда услышал спокойное и уверенное: «Руки за голову».

Мужчина в спортивном костюме, с некогда вывалившимся брюшком, которое теперь было не подвластно любой диете, капитан запаса Иван Иваныч Пирогов, постоялец, отвел Лемке к коровнику, используя в качестве подручного средства армейский карабин с укороченным прикладом и прекрасной дальностью стрельбы. С пяти метров Иван Иваныч попал бы в Лемке несомненным образом.

— Лицом к стене!

Отто Генрихович повиновался.

Иван Иваныч быстро и умело обыскал его, велел принести от входа в дом рюкзак, вывалил содержимое на траву, не нашел ничего предосудительного, папку подержал в руках, открывать не стал, и совершенно напрасно, очевидно, из уважения к чужой дорогой вещи.

— Кто таков?

Произнести сейчас монолог о праве наследования, означало рискнуть жизнью.

— Говорят, рыбалка у вас хорошая.

— Неплохая. И что, даже через болота нужно идти за линями?

— А что, действительно есть лини?

— Откуда знаешь?

— Земля слухом полнится.

— Припас рыболовный есть? Показывай.

Отто Генрихович показал баночки с крючками, мотки лески, грузила.

— Паспорт где?

— В Калининграде, в гостинице.

— Откуда родом?

Лемке замялся. Постоялец, как он знал, прожил в Пруссии много лет, служил в армии, а теперь вот бомжевал, занимал брошенный хутор, выгнав отсюда настоящих бомжей, диких и неопрятных. Говорить, что он из Литвы, означало рисковать. Можно было проколоться. Акцент выдавал в нем иностранца, и он назвался словаком.

— Отдыхаю. В городе посоветовали в этом углу поискать.

— Что поискать?

— Говорят, на заброшенных хуторах остались озера с почти реликтовой рыбой. Дозволите половить?

— Хоть какой-то документ у тебя есть?

— Оплошал. Все в гостинице.

— А без спросу в дом входить тебя кто учил? Папа Римский?

— Я вас искал. Пить очень хотелось.

— У тебя пиво в рюкзачке.

— Пиво не вода. Воды вот попил.

— И что?

— Если ловить нельзя, я уйду.

— Куда?

— В Большаково. Или в Полесск. Вы в Полесск не знаете дороги?

— Туда дороги нет. Только в Большаково. А как ты вообще-то сюда добрался? Здесь же топь.

— Местные на вокзале объяснили.

Пирогов задумался.

— Ладно. Бери рюкзак, пошли в дом. Время обеденное.

И здесь Иван Иваныч совершил самую, наверное, большую ошибку в жизни. Но в рюкзаке «словака» он разглядел литровую бутылку джина. А кроме воды из родника и рыбы из озера у него за последнюю неделю ничего во рту не было. Обычная цепочка бартерных сделок и выкрутасов прервалась и требовала восстановления, для чего нужно было идти в поселок, но он боялся оставлять дом, а обычный его компаньон, Стасис, запропал куда-то, отправившись в Кенигсберг. Оставался НЗ, в виде армейской тушенки и муки, но трогать его — дело вообще пропащее.

Иван Иваныч захмелел быстро. Только вот карабин все не хотел убирать из-под ноги. Отто Генрихович цедил дорогой джин аккуратно, разбавлял родниковой водой.

Наконец хозяин, он же постоялец, унес в неопределенном направлении карабин, вынул из погреба запеченного леща. Лемке выложил на стол хлеб, банку пива, ветчину, запаянную в полиэтилен.

— Чаем не богат, кстати, как тебя звать?

— Да я же говорил. Иржи.

— Ну да.

— Так, значит, вы страну тоже поделили?

— Нам легче. Всего на две части.

— Так как же тебя угораздило сквозь болота пройти?

— Я же говорю, местные у автостанции подсказали. Еще и в Калининграде говорили про твои озера.

— Какие озера! Хотя в пруду при желании можно много почерпнуть. Там живет бог водоема.

— Кто такой?

— Рыба непомерной величины и необъяснимой природы.

— Мы ловить-то будем сегодня?

— На черта тебе ловить? Сеть кинем — и бери.

— А линя?

— У тебя губа не дура. А что? Чешуи нет. Сытный и не жирный. Только они мне уже в горло не лезут.

— Так ты из военных?

— Из военнопленных.

— В отставке?

— Куда там. В Тильзите-городе, в ПВО служу.

— А Тильзит — это что? — слукавил Лемке.

— Про Тильзитский мир в школе не проходили?

— Нет. Или было что-то.

— Балтийск это, Иржи.

— Хороший город?

— Был. После германца. Сейчас туда все согнали, что от флота и армии осталось. У меня там планы на квартиру были. Но высшие начальники распорядились иначе.

— А здесь-то ты на рыбалке?

— Здесь у меня крыша над головой. Изредка наезжаю в часть, спрашиваю, надо ли чего.

— А денежки?

— А нет никаких денежек. Жена давно на просторах России. С детями. Денежек нет, в общежитии нас три хари в одной комнате. Вот и стал я присматривать себе хутор.

— Мне этого не понять.

— И не только тебе, мой чехословацкий друг.

— И давно ты тут?

— Месяцев восемь.

— Какие планы на будущее?

— Нас скоро расформируют. Сказочки про жилье на Большой земле мы слышали.

— Тут, что ли, останешься?

— А куда мне идти? Пока с части понатаскаю всего, что можно. Огневого запаса в том числе. Тут временами охота бывает. Вот только егеря завелись. За хобот берут.

— Хобот — это что? Там?

— Где хочешь. Берут сильно.

— А оружия припас?

— Не без этого. Только и тебе не скажу.

— Ну и ладно. Считай, что я тебя нанимаю в проводники. Мне бы рыбу половить.

— Красноперку с окушками?

— Да какую угодно.

— Пошли. Удочки под навесом, во дворе.

Они вышли во двор. Солнце как бы раздумывало, падать ему за лес или нет. Пирогов сдернул пласт перегноя, набрал червей в консервную банку.

— Ты бы мне еще хозяйство свое показал. Ни разу не был в таких амбарах. Я ведь житель городской.

— Ты из какого города?

— Из Братиславы.

— Не был ни разу. В Германии был.

— А мне не приходилось.

— Ну и хорошо. Скучно там.

— То есть?

— Народ они недоделанный. Чего-то в мозгах не хватает. Самую малость.

Лемке засмеялся и пошел к амбарам.

— Мне примерно так говорил папаша. А он очень хорошо знал немчуру. Кстати, хутор-то фашистский. Потом тут хохол какой-то жил.

— Хохол, это кто?

— Это украинец, только вредный. Ни с Донбасса, ни с Запорожья. И ни с западенщины. Тот, что коренной малоросский. Вроде и свой народ, но почему такой самодостаточный?

— Ваня, не бери в голову.

— А здорово ты научился по-русски.

— А я — филолог. Русист.

— Вот это сильно. Молодец.

— Ну, пока клев не очень, пошли по хозяйству.

Лемке долю и обстоятельно обходил постройки.

Даже упряжь с тех небывалых времен нашлась и была отремонтирована Иваном. Он вычистил все помещения, подремонтировал, залатал крыши. Эти постройки были рассчитаны на вечность и оправдывали свое предназначение.

По лестнице Отто Генрихович поднялся на сеновал. Иван и здесь прошелся метелкой, хоть гостей приводи. Лемке открыл ставни слухового окна, оглядел окрестности. Фантастически красивый болотный угол. Дедушка Лемке, по рассказам, часто пропадал на охоте. Вдали — низкие березки, осина, сосны. А если идти на Запад, переходя вброд речки, минуя топи, выйдешь к каналу. Там Куршский залив. Жемчужина Пруссии. Отто Генрихович только сейчас, на сеновале, хранящем память долгих трав и радость перемен времени года, понял, что вернулся домой…

Лодка в хозяйстве была несоответствующей. Приходилось вычерпывать.

— Лодку-то не успел починить?

— Материалов нет. Смолы, пакли. Я сделаю.

— Не сомневаюсь…

У Ивана возле самого берега, в траве, было прикормленное место. Килограмма три красноперки наловили за два часа. Лемке хотел ловить еще, но Иван удержал:

— Брось ты ее. Сети кинем, и вся рыба наша.

— А линь?

— И линь. Ты деньгами располагаешь?

— Есть немного.

— Я в поселок сбегаю. Маргарина прикуплю, макарон, хлеба, кофейку.

— Когда успеешь?

— К полуночи вернусь.

— А не боишься меня на хозяйстве оставлять?

— Стасис, собака, сгинул. Он был за хозяина.

— Кто такой?

— Литовец один. Из бомжей.

— А разве есть такие? Литовцы — народ серьезный.

— Стасис подыхал, как собака, в Кенигсберге. Кинули его с деньгами. Ну, дело торгово-мелкооптовое. Я его в пивнушке встретил, привез сюда, отлежался парень, откормился рыбой. Хутор хотя и в болотине, а оставлять боязно. Я отсюда каких-то урок выгнал. Загажено все было. Семья. Девка лет двадцати пяти, а выглядит на сорок, мужики. Маленькие и вонючие. Дурцу здесь варили.

— А не боишься? Дурца — дело хитрое.

— Хитрее АКМ-а нет ничего.

— Так и он у тебя есть?

— Я здесь длительную осаду выдержу. А ты можешь не искать. Не найдешь стволы. Впрочем, я и так лишнее говорю, но все знают, что оружия вокруг немерено расползлось.

— Я, Ваня, рыбу чищу, уху буду варить. Где у тебя соль, перец?

— Найдешь там, в доме, в баночках. Я часа за три обернусь. Вот сколько бегаю по болотине, постичь не могу, как старый хозяин сюда грунт таскал? По гатям? А плиты каменные? Меня масштабы строительства поражают.

— Немцы — народ странный.

— Вот именно. С винтом в голове. Ты, кстати, на немца похож.

— То есть как?

— Внешне. Гордой посадкой головы и голубыми глазами.

— Спасибо на добром слове.

Иван ушел во чрево болот, только песня походная медленно исчезала, таяла.

Отто Генрихович раскрыл хороший складной нож, принялся чистить красноперку, плотву, окушков. Потом сходил на огород. У Ивана возле порушенной теплицы картошка росла, укроп, лук и редиска. Истинный хозяин хутора нарыл несколько клубней, отмыл их, почистил.

Иван за три часа, естественно, не обернулся. Появился после полуночи с припасами и тремя литровыми бутылками водки. Уха уже остыла, и ее решили не разогревать.

Через два дня Отто Генрихович попрощался с господином Пироговым.

Иван Иваныч приказал себе в свое время забыть о запретном и несбыточном и забыл.

Теперь, когда Родина освобождала его от многих обязательств и условностей, мысль неожиданная и отчаянная посетила его — как-то вдруг. В действительности это был промысел Божий. В результате политических интриг в верхних эшелонах власти, для которой он с товарищами давно стал разменной монетой, а боевые корабли, согнанные в бухты, залоговой тарой, капитан первого ранга Иван Пирогов получил трехмесячное жалованье. Этим отцы-командиры с ним до конца не рассчитались. Слишком много они должны были ему. Но, получив вдруг совершенно фантастические «лимоны» и уложив крупные купюры в тут же купленный бумажник, а мелкие неся просто в полиэтиленовом пакете, он отправился прежде всего в столицу янтарного края, где отыскал баню, и, взяв отдельный номер, смыл с себя «хуторскую грязь и озерную тину». Одноразовым станком «Жиллет» привел щеки в состояние младенческое и роскошное. После этого он отправился в ближайший универмаг, где купил не очень дорогие брюки, рубашку и легкие летние туфли. Форменку свою упаковал аккуратно и сдал в камеру хранения на вокзале. Круг замкнулся. Он снова шел к Люсе Печенкиной. А перед этим Иван Иваныч выпил большую рюмку хорошего дорогого коньяка в бистро.

Дом этот для него не означал ничего. Не тискал он в этой парадной молодую подружку, не пел ей на лестничной клетке сладкоголосую песню юности, не был изгнан из большой опрятной квартиры. У него были другие дома и парадные. Но сейчас, по прошествии лет, более похожих на эпохи, он едва не пустил слезу. Вспомнил все же, собака…

И венок сонетов, и звонки по телефону за полночь. И импровизации с макаронами. Творческий процесс сопровождался натиранием сыра на терке, поджариванием репчатого лука, особой интуитивной варкой макаронов и, конечно, сухим и крепленым. Но это было как бы оболочкой, сопровождением важного и сокровенного дела. Именно сейчас, на выдохе, когда вдруг оказывается, что вдыхать-то нечего, а пыль и горечь осели на гортани, именно стихи, строгие и прекрасные, помогали ему терпеть… Сам он писать еще не мог, только готовился, клочки строф и рифмы упоительные нанизывал на тонкую веревочку воображения, но день этот, когда все будет снова и всерьез, становился все ближе… Иван Пирогов снова готовился стать человеком.

Дверь в квартире старого фонда (ведь в городе долго ничего не строили, а папа Печенкин начальником был все же и хорошую получил квартиру) была основательной. От старых времен осталась дверь. Не прошивали ее из автомата ППШ, и не прятался в одной из комнат квартиры фашист с фаустпатроном. Иначе бы все здесь выглядело по-другому.

Люся-старшая к старости не растолстела, не потухла, что привело Ивана и вовсе в благодушное настроение. Значит, и ее дочь не очень изменилась с тех пор. Генетика и наследственность — великая вещь.

— Вам кого?

— Мне Люсю.

— Людмилу Александровну? А вы, простите, по какому делу?

— Я ее друг детства.

— Что-то я вас не припоминаю. Да вы войдите.

— Лучше пусть она выйдет.

— Да она по другому адресу живет. А вас, простите, как звать?

— Иван Иваныч Пирогов.

— А?

— Что «а»?

— Погодите, погодите…

— Вы адресок-то скажите.

В памяти ее мелькнуло и погасло что-то, и все вспомнилось.

— Молодой человек. Что-то вы задержались. На свидание не пришли.

— А… Она вам, значит, рассказывала?

— Да зайдите вы внутрь…

Потом они долго пили чай, Иван узнал, что Люся была замужем и неудачно, что папа Печенкин не имел более места и повода быть среди нас, что живет она с внуком в этой квартире, но это не Люсино отродье. Очень удивительно, что Иван Иваныч офицер, и хотя это сейчас не востребовано, но скоро все, конечно, кончится, ведь правда?

— Что там на флоте?

— Все пропьем, но флот не опозорим, — сказал Иван некстати.

— Ну вот, с юмором у вас все в порядке.

— Спасибо за чай и собеседование.

— Заходите, Ваня, еще. А вот и адресок. Ну, не пропадайте. Так неожиданно все и непредсказуемо.

Иван, не медля ни минуты, отправился к своей пассии. Смелость города берет, смелого пуля боится. Не знаю, что говорил и каким образом обхаживал он уже не юную Печенкину, но уже в этот вечер!!! они отправились на хутор.

Чапас упустил свою жертву, промедлил, оступился в промысле предательском, и вот, вернувшись на хутор и ожидая там Пирогова, сам загнанный в угол и стремящийся из него выбраться, он, сидя вечером на бревнышке, поигрывая топором, потюкивая им по чурочке, увидел вдруг вместо одного Ивана еще и его безумную спутницу. Он плюнул и пошел в дом. Рано утром он отбыл в Калининград, к господину Лемке, с покаянным монологом и за дальнейшими консультациями.

Господин Лемке пришел в ярость. Говорили они не в гостиничном номере, а там, где парк, где мозаики Кенигсберга, расколотые и зовущие к мщению.

После этого Отто Генрихович велел Стасису оставаться на месте и ждать, а сам долго говорил по телефону с господином имярек. Этот разговор нам удалось прослушать, поскольку звонил он в некую российско-германскую фирму, которая на прослушку была поставлена автоматически, без разрешения, но обстоятельства того требовали. Разговор шел по-русски. Тот, с кем говорил господин Лемке, родной язык знал пока плохо.

До рощицы, где им никто не смог бы помешать, идти нужно было минут восемь. Зворыкин, совершенно обалдевший, ничего не говорил, даже головой не вертел, шел хмуро, видимо лихорадочно размышляя о том, как бы сейчас вырубить Бухтоярова, который шел сзади с табельным оружием Зворыкина в правой руке. Зверев тоже был вооружен, но уже любимым оружием Бухтоярова — пистолетом Макарова. Тот утверждал, — широко распространенное мнение, что из этого оружия офицер может только застрелиться, — вымысел. Лень и непонимание материальной части тому виной. Звереву не приходилось еще видеть, как Александр Сергеевич владеет этим пистолетом, и потому он скромно молчал. Сам он не только владел им хорошо, но и попадал не раз и в голову, и в живот с самых разных положений и дистанций, но все же не любил «ИМ» за капризы и малую кучность.

В рощице Зворыкииа связывал лично Бухтояров, приматывая шнуром к дереву.

— Значит, поживу еще? — просто спросил Зворыкин.

— Конечно поживешь. Если не будешь предпринимать преждевременных и вредных действий.

— Это каких?

— Например, попыток освободиться из плена ранее условленного срока.

— Ну, положим, что так.

— И не будешь орать громко и истерично.

— Не буду.

— Вот и чудненько. А теперь посмотрим, кого нам Бог послал.

Бог послал им старшего лейтенанта военной контрразведки. Это Бухтояров знал и так. Он хотел только убедиться, нет ли тут какой каверзы.

— На вопросы, понятное дело, отвечать не будешь?

— Понятное.

— Пытать тебя мы тоже не станем. Просто вот корочки позаимствуем и то, что у тебя в папке. Например, то, что изъято из дела об убийстве Чапаса.

— Вот за это мне «спасибо» не скажут.

— Скажут. Да еще какое. Ты только приметы наши хорошенько опиши. Запомни и опиши. И тебе «спасибо» скажут.

Зворыкин так и сделал.

Зверев сидел подле него несколько часов. Потом на хутор прошли какие-то люди, потом Бухтояров появился на дороге, и они ушли, так его и не развязав. Документы и оружие положили метрах в трех от него, на пенек. Прошло с момента пленения часов двенадцать.

Еще через несколько часов он освободился от шнура, размял затекшие члены и побежал по тропе к Большаково. Он торопился, а потому трижды терял тропу и проваливался в болото, один раз основательно. На станции телефон-автомат не работал. Он вошел в каморку дежурного и, не спрашивая разрешения, позвонил. По пояс в грязи, не выполнивший задания и противный сам себе.

Солнце садилось, как всегда, комары попискивали, уходил свет, и начиналось таинство болот. Он часто сидел ночами на пороге этого дома, слушал необъяснимые звуки, приходящие из чрева их, ощущал перемещение тонких миров, перетекание времени в божественной склянке, тщету и печаль. Теперь это были его болота. И лучше было подохнуть, чем покинуть этот забытый чередой властей угол, этот край, эту землю.

Женщина его наконец стала приходить в себя, возвращаться в свое нормальное состояние городской жительницы средних лет, вышедшей однажды неудачно замуж и отправившейся на романтический пикник с товарищем юношеских лет. Во время сидения в бункере и мастерской стрельбы по живым людям она вела себя спокойно, сидела в бункере, не мешала играм взрослых мужчин. Теперь с ней произошла истерика, а после она и вовсе потеряла сознание.

Иван привел ее в чувство, отнес в дом, положил на хозяйскую кровать.

— Что это было?

— Нормально все. Полежи тут.

— Как нормально? Там трупы!

— Что ты, трупов не видела?

— Нет.

— Что, ни разу?

— Нет.

— А старик Печенкин?

— Это же не труп. Это отец.

— Хорошо. Все равно полежи.

— А ты куда?

— Прибраться.

— А мы скоро уйдем отсюда?

— Скоро, скоро…

— Давай сразу уйдем.

— Как же я уйду, когда такой беспорядок?

— А мы в милицию пойдем?

— Пойдем, пойдем.

— Не уходи, Ваня.

— Вот что. Подожди.

Иван сходил во двор, принес пистолет «ТТ», вынул обойму и патрон из ствола:

— Вот. Держи его. Кто зайдет в дом, стреляй. Вот, нажимай здесь и стреляй.

Люся схватила оружие и положила его рядом, у стены.

— А ты скоро?

— Скоро.

Иван заведомо врал. Ни в какую милицию он не собирался, вернуться в дом быстро не мог, потому что утопить в трясине шесть трупов — дело непростое. А главное, он решил не покидать хутор и приготовиться к новым визитам со всем тщанием.

Прежде всего он обыскал тела расстрелянных ловким снайпером. Как ни странно, у всех оказались паспорта. Четыре литовских и два российских, с серпом и молотом. Фамилии немецкие. Дело считалось верным, Иван в расчет не брался, угол заброшенный. А проверка документов на автостанциях и просто на дороге вполне возможна. Туризм. Невинный и обещающий созерцание прелестей янтарного края. Никто не может запретить. Район не пограничный, режима нет. Только профилактика.

Три пистолета «ТТ», новеньких, только что из-под смазки. Обоймы запасные. Компас, небольшой запас продуктов, литовская же лимонная водка в плоских фляжках, зажигалки, сигареты, деньги. Денег в сумме набралось русских около трех миллионов, сто двадцать два доллара, литов полный бумажник, ключи на связках, от квартир и автомашин. И, пожалуй, самое главное — крупномасштабная карта района с нанесенными на ней проходами через болота. Это был ксерокс с другой карты, старой немецкой, но с пометками шариковой ручкой. Рука показалась ему знакомой. Он вернулся в дом. Совершенно верно. Чапас, большой любитель кроссвордов. Вот в углу старые, еще советские журналы «Огонек», для растопки. Почерк один и тот же. Чапас делал пометки по-русски. Естественно, немцы литовского языка не разумеют. Шило в печенке. А мог бы и сегодня быть среди этой компании. Тогда дело могло обернуться другим образом. Чапас — человек осторожный, чувствует, как зверь, знает все звуки хутора. Покинули бы они бункер, а он бы уловил шорохи, или страшно ему стало бы без причины…

Настоящая, смрадная и надежная трясина ждала свою добычу, и идти до нее предстояло метров четыреста — недалеко, в общем. Пирогов переоделся в рабочую одежду, надел резиновые рыбацкие сапоги и принялся за работу. С первым телом он провалился по пояс и едва выбрался на лукавый и податливый мох. Потом прошел без ноши чуть левее, достиг цели. Вернулся и пошел за топором.

Волокушу из осиновых веток делал примерно час. Уложил на нее тело, с которым так неудачно начал свою страшную работу. Это был немец. Якоб Якобович Коль. Справный немец, в меру упитанный, с красивым лицом. У него было аккуратно прострелено сердце. Иван уложил его на погребальный транспорт и потащил. У края трясины (а он давно знал об этой воронке, совсем недалеко от дома, нашел ее в своих странствиях по окрестностям и сам едва не ухнул туда сдуру) остановился, перекрестился, поднял Якоба Якобовича под мышки и мягко толкнул. Тело чуть задержалось на поверхности, вдруг раскрылись глаза, или это показалось Ивану, и все…

Закончил работу он затемно.

Вода в озере к ночи теплая, сладкая. Рыба играет. Лини…

Одежду он сжег на костре, облив ее бензином. Кровь на земле была в темноте невидна. Теперь нужно было встать пораньше, взять грабли, лопату. Последние следы убрать.

Казимеж Шолтысик пришел в отчаяние, а делать этого сейчас никак не следовало.

Контейнер с микропленкой он сжал в кулаке и теперь в кармане пытался разжать пальцы, но никак не мог. Наконец он закрыл глаза, расслабился, пошевелил пальцами, вынул руку, посмотрел на ладонь — она была пустой.

— Так будет пан показывать документы или поедет в участок?

Удостоверение лежало во внешнем накладном кармане. Он достал его, раскрыл, не отдавая в руки. Полицейский изменился в лице, вытянулся, козырнул.

Облава на Ольштынском диком рынке была не случайной. Накануне в Лыне нашли три трупа. Если бы все они оказались русскими челноками, ничего бы не произошло. Но только Марина Долгая прибыла с той стороны границы. Ян Куронь и Кшиштоф Браницкий, местные коммерсанты, хотя и с подмоченной репутацией, но долгим опытом коммерции, также оказались на дне реки. Следов насильственной смерти не обнаружено. Экспертиза показала мгновенное отравление цианидом. Алкоголя в крови — умеренное количество у всех жертв. Это Казимеж узнал уже позже, когда можно было спокойно подумать, что делать дальше, как бы невзначай навести справки по происшедшему. А сейчас самым страшным было то, что тот, ради встречи с которым он приехал сюда и уже видел этого человека, все приметы которого соответствовали и осталось только обменяться паролями, передать контейнер — пачку сигарет, внутри которой кассетка, но неожиданная акция местной полиции разрушила все, и возможно, к лучшему. Во время обыска пленку могли найти, и тогда Казимежу можно было считать часы до своего ареста. Или бежать… Он не ощущал в себе той силы, которая помогла бы сейчас ему сорваться с места, бросить дом, семью, переходить границу, другую, третью, с сомнительными шансами на успех.

«Жигули» его, второй модели, купленные уже давненько, аккуратно тронули с места, хотя желание рвануть было огромным. Отыгрался он уже на трассе, по дороге домой. Перед этим пришлось пошататься по городку, купить какую-то мелочь, посетить костел. Он поставил свечу…

Шолтысик просил связи уже месяц, используя все дозволенные инструкцией средства. Он просил именно срочной связи. Он не хотел понимать того, что за все годы его «отстоя», «просушки» изменилось многое. Ушли люди, изменились технологии, методики, а главное — что-то произошло с душами. Но не могла та махина, которую он ощущал, чувствовал за своей спиной, рассыпаться в прах, исчезнуть, трансформироваться в уродливый механизм по слежке и доносительству.

В день, когда он получил еще не связь, а только время и место, у него упал с души груз. Теперь было уже легче. Только вот времени не оставалось вовсе, но так бывает всегда…

Про Шолтысика просто-напросто забыли. Тридцать лет назад юный комсомольский работник был завербован на территории Польской Народной Республики. Обстоятельства пикантными не были. Он сам пошел на контакт. Польские товарищи к этому делу отношения не имели. Интереса большого он для нас не представлял и был оставлен в «отстое». Тогда подобные манипуляции с гражданами дружественных стран не поощрялись. Массовость здесь была не нужна. О нем забыли. То есть ничто не забывается, и папка с личным делом существовала, но попала она почему-то не на тот стеллаж, а после — в другой каталог в компьютере. Нет организаций с идеальным порядком в документах. И в этом было счастье Шолтысика. Мог бы попасть в какие-нибудь «списки совести». А дела его шли медленно, но неуклонно в гору. Теперь он был как бы нашим коллегой, полковником одного из закрытых бюро Восточноевропейского отдела ВОГ, ведомства охраны края.

И то, что, выходя с нами на контакт, он рисковал совершенно всем, говорило о том, что события происходили экстраординарные.

Человека, телефон которого он получил тридцать лет назад, не существовало в принципе, он переместился на Ваганьково. Попадать на приватную беседу в русское посольство или одно из консульств или передавать невинную с виду открытку, которая должна была быть распознана начальником соответствующего отдела посольства, — предприятие рискованное и почти безнадежное. На государственной службе всегда хватало всякой сволочи, а теперь и подавно. Взаимопроникновение разнообразных «служб» достигло совершеннейшей гармонии и самодостаточности. Но Казимеж был не простым полковником. Он получил доступ к досье на наших сотрудников достаточного уровня. Предположительно чистых. И домашние адреса там имелись.

Далее, найдя где-то раздолбанную пишущую машинку и написав на ней контрольный текст, он из разных городов Полыни отправил несколько открыток в конвертах. Точнее — три на домашние адреса наших людей. Эпистолы эти дошли беспрепятственно. На две вначале никто не обратил внимания, а третья попала туда, куда нужно.

Далее началась рутинная проверка. Никакого Казимежа Шолтысика в наших анналах вначале не отыскалось. Потом выплыла на свет еще одна открытка. Вернулся из отпуска Шумаков, на работе рассказал, что какая-то дамочка из Польши прислала какие-то пожелания, почему-то на машинке. Дело происходило в курилке. Дело случая. Оказывалось, что дамочка с той стороны знает домашние адреса таких людей. Потом нашлась еще одна… И дело принимало нехороший оборот. Но никто из адресатов в Польше не был вовсе.

Те, кто занимался панами и паненками, перебрали все варианты и возможности. Наконец пришлось отправиться к пенсионерам.

Потом Бородин Валентин Вячеславович, совесть и честь эпохи, со страшной руганью в адрес демократических иллюзий появился в конторе и через полчаса поисков в архиве нашел дело Шолтысика. На открытках почтовых стоял его агентурный номер, зашифрованный под номер дома и квартиры в обратном, несуществующем адресе. Номер этот оказался в реестре потерь. Того, кто допустил ошибку, уволили в тот же день.

Срочная оперативная разработка Шолтысика дала сильный результат. Мы вышли на Казимежа, и он отправился из Белостока в Ольштын, а там ему не повезло.

Ни о каких тайниках сейчас не могло быть и речи. Нужно было получить из рук в руки то, что он нам приготовил. Прямой текст по телефону мог означать для него только провал. К нему, видимо, вообще нельзя было сейчас подходить близко. Наконец каким-то кривым путем дали координаты и дату следующей встречи. На двадцатом километре дороги на Сурож он должен был остановиться возле таких же, как у него, «Жигулей», только другого цвета, с поднятым капотом, и спросить, не надо ли чем помочь, после чего получить ответ, передать контейнер с информацией и отправляться куда подальше. И ждать новой связи уже с инструкциями, паролями, адресами, тайниками. Это в том случае, если после «рентгена» не окажется, что он нам подставлен. Были серьезные опасения. Но все произошло совсем не так.

В стекляшку ему предстояло отправляться завтра к восемнадцати тридцати. Почти сутки до начала катакомбного существования. Нарушая все инструкции, Зверев вышел из квартиры, спустился во двор, потом вообще оказался на улице, тихой и зеленой.

— Папаша, а что здесь до тополей росло? — обратился он к дедушке какому-то, несшему, задыхаясь, авоську с кефиром. Не в пакетах, а в стеклянных бутылках, что было, в принципе, дороже. Вид авоськи привел его в наиполнейший восторг и миролюбие.

— А?

— При германце-то что здесь росло? Какие деревья?

— Я тут при германце не жил.

— Но город освобождал, естественно.

— Было дело. А ты как угадал?

— У тебя лицо несчастное.

— Пошел ты на…

— Папаша, прости дурака. Как думаешь, отдадут город назад?

— Куда?

— Германцу. Канцлеру Колю.

— Колю, может быть, не отдадут, а другому точно. Кругом измена. А ты на… пойди.

— Хорошо, — радостно согласился Зверев.

Ларек он отыскал в трех кварталах. Хорошее расположение духа не покидало его.

— Есть ли хороший немецкий шнапс?

— Что хотите? — засмущалась девушка.

— Шнапс. Вотка, вотка. Кароший.

— У нас все водки хорошие. Вот рекомендую «Московскую», завода «Кристалл».

— Найн. Где тут есть бар? Зер гут бар?

— Сразу за углом.

Поведение Зверева нисколько не повлияло на хранительницу ларькового очага. Она продолжала отвечать на безобразные вопросы, вежливо и без претензий.

Претензии Зверева возрастали от минуты к минуте. Он отправился искать бар.

Это оказалось бывшее общежитие трал флота.

Первый этаж был выкуплен фирмочкой, и выкуплен основательно. Дверь, в лучших советских традициях, оказалась заперта, и появился молодец в костюме.

— Их бин аляйн. Их мехьте зицен.

Парень озадаченно посмотрел на Зверева. Если кафе закрыто, значит, оно не для всех. Бандитское место. Или около того. Зверев, одетый в домашние тапки и простецкие вельветовые брюки, в рубашку по локоть, никак не походил на бандита. На советского гражданина времен смуты тоже не совсем походил. Оказывалось, что к иностранцу ближе. То есть рожа незнакомая. Может, и вправду иностранец. Заведению все же какая-то прибыль. Примерно так рассуждал вышибала. Зверева впустили.

— Вайтер фом оркэстр. Ин дэр, ам фэнстер, — лихорадочно вспоминал он то, чему учился и в школе и в институте.

— По-русски совсем не говорите? — еще опасаясь, спросил другой молодец.

— Найн. Немношко.

— Немножко так немножко.

Бумажник Зверев мял в руках и ястребиным взглядом окидывал помещение. Девок не было.

— Бита ди шпайзэкартэ.

— Карточку мы сейчас, — обрадовался официант, усаживая Зверева и вправду у окна. Никакого оркестра, против которого возражал по-немецки Зверев, не было. Мягкая музыка из колонок.

— Вэльфе кенэн зи эмфелен?

— Простите?

— Што есть харашо?

— А… Лангетики свежие, шашлык, палтус с картошечкой.

— Што ест зер палутус?

— Палтус — это рыба. Фиш.

— А… Найн. Саслык и… вотка. Кароший вотка… и как эта, памдор.

— Помидор? Томат?

— Йя, йя…

Когда принесли салат из помидоров, он возмутился и показал, что томат хотел бы пить, и тут же получил кувшинчик сока и графинчик водки. Уже несли шашлык и блюдо зелени. Лаваш, видимо разогретый в СВ-печи.

Зверев выпил весь графинчик, половину сока, подобрал с тарелки соус и луковые хлопья, щелкнул пальцами. Официант вырос тут же из-под земли. Зверев расплатился. Деньги у него еще оставались от тех, что выдал на выходе из подземелья Бухтояров. Он попросил еще одну бутылку с собой, а также два хачапури, которые ему завернули в пакет из твердой бумаги. Такая не скоро промаслится.

— Эс хат… аусгэцайхьнэт гэшмэкт.

— Простите?

— Было очень вкусно, — подтвердил он на чистейшем русском языке.

— Заходите еще, — скривился официант.

Выходя, он похлопал вышибалу по плечу:

— Вэсэн ист дас? Чье это, парень?

— Как чье? Наше.

— А вот тут ты ошибаешься. И скоро всем вам придется учить немецкий.

— Зачем?

— Ты книги любишь?

— Ты русский, НТО ли?

— Допустим.

— А что хулиганишь? Почему в таком виде?

— Ты про остров сокровищ читал?

— В детстве.

— Тогда должен помнить. Настанет утро, и живые позавидуют мертвым. Утро уже настает.

— Все. Иди отсюда. Пока рожу не начистили.

— Вот. Сразу в рожу. Учи немецкий. Пригодится. Зверев отвинтил колпачок и сделал два больших глотка. Потом хотел развернуть пакет, но передумал. Возле дома его уже ждал Наджибулла. Он посмотрел ему в глаза, отобрал бутылку и вылил ее на газон. Развернул пакет, опять завернул и сунул обратно.

— Быстро. Быстро домой. И до вечера завтрашнего — ни водки, ни пива.

— А хачапури?

— Хачапури скушай. Рецидивист.

Бухтоярову стало все трудней перемещаться по Москве. Если бы он лег на дно, хотя бы на неделю, провалялся в какой-нибудь хрущевке, в спальном районе, шансы у него появлялись бы. Но он должен был вмешаться в Кенигсбергские события. Его личная война в городе на Неве была не чем иным, как демонстрацией силы. И он победил в ней, несмотря на то что понес значительные потери — потерял штаб, пункты управления, людей. Он мог надеяться на содействие и помощь в самых разнообразных городах, наверное, в воинских частях, получал информацию из первых рук, но прошедшая война с армией шоу-бизнеса ослабила его. За зиму он должен был создать новые структуры, подобрать людей для работы «внизу», формируя батальоны, которые должны были потом попросить огня. То, что нищие мужики без царя в голове показывали чудеса мужества в «баррикадных» боях, стало для общества полнейшей неожиданностью. Кто-то застыдился, кто-то очнулся, у кого-то пот потек между лопаток.

Человек масштаба Зверева был ему сейчас совершенно необходим. Подготовленный к работе в специфических условиях, сознательно перешедший на его сторону. Он никогда бы не сдал Бухтоярова, а глубокого проникновения в душу с помощью спецсредств, наверное, смог бы избежать. Как Казимеж Шолтысик.

В Москве на поиски и того и другого было брошено множество штатных сотрудников всех ведомств, курсанты училищ, МВД и Госбезопасности, военнослужащие внутренних войск и добровольцы в штатском. Столицу подобной активностью на улицах удивить было трудно. Город в последнее время периодически подвергался подобным операциям. Предпринимали и мы некоторые меры. Не столь масштабные, но не менее эффективные.

На квартиру в Братеево мы вышли через двое суток после того, как там побывал Зверев и через пять дней после посещения ее Бухтояровым.

Олег Сергеевич дурака ломать не стал. Да, были, да, ушли, куда, как и зачем — неведомо. И я отправился на разговор со стариком.

Черная дерматиновая дверь. Он открывает, кривится, но впускает все же. Потом мы беседуем у него в комнате. Никакого чаю он не предлагает. Он Герой Советского Союза, бывший капитан СМЕРШа, работал в Кенигсберге в период его освобождения. Мы аккуратно подняли его досье. Нельзя было сдавать его комитету. Скажут — сделаем, а не попросят, так промолчим. Это была наша находка, наше достижение, наш трофей. Но никак не пленник.

— Олег Сергеевич, мы с вами в некотором роде коллеги.

— Вы меня извините, но я любое удостоверение куплю на толкучке. А если не куплю, то закажу в частной типографии.

— Такого там не сделают.

— Сделают даже лучше. И состарят. Ваше выписано давненько, а все как новое.

— Я, Олег Сергеевич, с документами аккуратно обращаюсь.

— Я вас по имени-отчеству не называю. Все равно они не те, что в книжечке.

— Они те.

— Не хочу и не буду.

— Воля ваша. Чаю-то нет у вас?

— Для вас нет.

— Хорошо.

— Ничего хорошего. Мне у вас долго сидеть придется. Вы уж разрешите, я позвоню своим людям, они покушать принесут.

— Тут я вам помешать и помочь ничем не могу. У меня телефона нет.

— У меня мобильный. А вы-то что же себе не установили?

— Да дорого это.

— Но вы же не всегда нуждались.

— Я раньше в другом месте жил. Потом решил, что одиночество в моем возрасте — лучшее лекарство от страха.

— От какого страха?

— Не придуривайтесь. Кто вы там по званию?

— Полковник.

— Вот. Полковник. А вам-то не страшно?

— От чего?

— От того, что происходит.

— Мне, Олег Сергеевич, тошно. А страшно… Не тот эпитет.

— Вот вы человек информированный, несомненно. Неужели не понимаете, что этому вашему раю на большой части суши скоро придет конец.

— Это не мой рай.

— Не лукавьте. Зарплату же вы получаете. Пайки, или что там теперь получают?

— Не хотите верить?

— Не хочу.

— Воля ваша. Только мне обыск придется у вас произвести.

— И что найти надеетесь?

— То, за чем отправился товарищ ваш. Бухтояров сейчас в Калининграде.

Старик неприятно меняется в лице. Потом покой и достоинство к нему возвращаются.

— Ни о каком Калининграде ничего не знаю.

— А о Звереве, Юрии Ивановиче, тоже?

— Это который?

— Которого вы два дня назад проводили. Надеюсь, он благополучно туда добрался.

— Куда?

— В Калининград. Или в Кенигсберг. Как вам будет угодно.

— Да, были. Да, ушли. Куда — неведомо.

— Вы познакомились-то с ними как?

— Не помню уже. Давно это было.

— Не лукавьте, Олег Сергеевич. Было это недавно. И Бухтоярову вы поверили. Помогать согласились.

— В чем?

— Ладно…

Я вынимаю из сумки трубку телефона, звоню вниз, в машину. Прошу принести пакет молока, сто пятьдесят граммов «Любительской» колбасы и половинку батона. А потом подняться двоим в квартиру. Пора начинать работу.

Перед началом всякой большой операции наступает момент, когда практически невозможно скрыть прохождение интенсивного потока информации. При этом «штабы», естественно, не раскрываются, но их примерное местонахождение определить можно. В данном случае нас интересовал резидент «дружественной» немецкой стороны. Это ее щупальцы повсюду, капилляры, присоски, глаза и уши. Что деньги? Деньги приходят и уходят. А Германия здесь. Диаспора, данцингский коридор, который при благоприятном стечении обстоятельств снова может заработать, чиновники в мэрии, лобби в областной думе.

Прямые резиденты американские имеют место быть. Не хочется Дядюшке Сэму Великой Германии. Не хочется Великой России. В данном случае не дотянуться «дружественным» штатам до Кенигсберга-города. Серьезные межправительственные разногласия значительно осложнили взаимоотношения не только двух этих стран, но и их сателлитов. Янки — гоу-хоум. И черт их знает, о чем говорил с канцлером Колем «Меченый» и на чем они ударили по рукам. Громада Горбачев-фонда нависает над Москвой. Терра инкогнита.

Но сейчас нужно выкинуть из головы геополитические химеры. Через нелепый прокол Отто Генриховича Лемке на его наследственном хуторе мы вышли на его прямого и непосредственного начальника. Сказать, что остальное было делом техники, — значит, слукавить. Но круг сужался.

Программа Гамбургского университета, долгосрочная и масштабная, предусматривала и экстраординарные обстоятельства. В ней были заложены возможности форсирования событий. Прикладные варианты разрабатывались в Геттингене. Возникла необходимость состыковки.

Некоторое время назад состоялся, в принципе, итоговый семинар, который проходил на одной из военных баз бундесвера. О чем там говорилось, осталось для нас неизвестным. Но удалось получить полный список участников с немецкой стороны, вычислить кураторов. Через некоторое время некоторые из участников выехали в составе разных делегаций и в частном порядке в Калининград, Москву, Вильнюс. Здесь, на своей территории, появлялась возможность отслеживания контактов и прослушивания.

По списку контактов первого уровня со стороны Калининградской области проходило двадцать человек. Теперь отслеживались контакты второго уровня. Все общавшиеся с гостями из Германии каким-то образом продолжали существовать, перемещаться, встречаться. В том числе друг с другом.

Наконец осталось только шесть фамилий в списке. Все они представляли деловой мир города.

Консалтинговая фирма «Балтоцентрик», «БАЛТ-АУДИТ-КДТ», «Деловые люди Балтии», «Хинди-ЛТД» (консалтингово-лизинговая фирма), специальное конструкторское бюро по автоматике и частный коммерческий банк «Заря». Хороший набор. Перспективный.

Наконец в списке осталось три фамилии. Условно мы назвали их: Банкир, Инженер, Аудитор. Можно было предположить, что все они задействованы в «Регтайме». Немного позже эта догадка подтвердилась. И здесь удача вначале повернулась к нам, а потом рассмеялась жестоко и нехорошо, уходя, поглядывая вполоборота.

Дерматиновая дверь открылась без скрипа, даже язычки замков совершенно бесшумно скользнули, словно замки эти были обильно набиты хорошим маслом, а может быть, так и было. Старик стоял на пороге своей квартиры и решал, впускать меня или нет.

— Ордер есть?

— Я для частного разговора, Олег Сергеевич.

— У меня со временем туго.

— А времени нам много не понадобится. Минутное дело.

— Минутное можно и на пороге решить.

— Лучше впустите меня.

— А если нет?

— На нет и суда нет.

— Какого такого суда?

— Вам какой больше по сердцу? Особая тройка или суд присяжных заседателей?

— Суд времен и народов.

— Олег Сергеевич, позвольте мне речь, нет, не речь даже, а небольшое слово в свою защиту.

Старик на мгновение задумался:

— Разговор по душам будет?

— Вот именно.

— Тогда иди, мил человек, в гастроном. Я не платежеспособен нынче.

— Водку или коньяк?

— Там, в угловом, армянский есть. Недорогой и хороший. Проверено.

Так-то вот. Давно меня не посылали за бутылкой. Я вообще человек практически не пьющий.

В гастрономе беру то, что просил Олег Сергеевич. Повертев бутылку, сунув ноготь под этикетку, акцизную марку с пробки сорвав и покрутив ее так же, смотрю на продавщицу.

— Хороший, хороший. Клянусь.

— Тогда еще одну.

Потом сыру беру, сардин в масле, лимон, сервелата и, подумав, пачку пельменей.

Вполне вероятно, что старика сейчас в квартире уже нет. И вернется он сюда теперь не скоро. Если вернется вообще.

Дверь снова бесшумно открывается. Старик на месте.

Беседуем на кухне.

— Ты, молодой человек, что хочешь от меня услышать?

— Не много. Но крайне важное.

— Ты уж не обижайся, но ты — цепной пес режима. Ты слушаешь?

— А зачем же я пришел?

— Так слушай. Ты мне будешь говорить, что я ошибаюсь, что много есть честных людей, но нет решительного руководителя. Что все можно было решить тогда в нашу пользу.

— Когда?

— Не придуривайся. В девяносто первом.

— Наверное, можно. Вы-то как думаете?

— Силами одной роты. Только роты не простой.

— Вы закусывайте.

— Так тебе же лучше. Если захмелею и начну языком помахивать.

— Вы мне в здравом уме нужны. И в почтенной трезвости.

— А вина что столько взял?

— А чего ж вам будет с двух бутылок?

— Тоже верно. У тебя звание какое?

— Подполковник.

— Покажи документы.

— Так там же звания нет. И контора правильно не указана.

— Корочки давай.

Он долго рассматривает то, что просил, кажется, остается удовлетворенным. Наливает еще по стопке, ставит на газ кастрюльку с водой.

— Кушать хочется. Ты слушай, мил человек, про мою мечту. Фантазм мой слушай.

— Я весь внимание.

— Через коридор во времени попадает к нам рота с той войны. Обычная маршевая рота. Только что с переформирования.

— Даже не из СМЕРШа?

— Это было бы вообще сильно. Только где же столько людей собрать? СМЕРШ был товаром штучным. А уж потом — группы поддержки, роты, взводы… И вот идет рота по Москве, основательно так, толково идет. А все думают, что ряженые из «Мосфильма».

— Никакого «Мосфильма» нет уже.

— Ну, праздник какой-нибудь. Ряженых мало, что ли?

— Хватает.

— И вот идет рота, купюры СКВ под сапоги падают.

— А где они их возьмут?

— Ну, пункт обмена подломят.

— Так их тут же ОМОН и МУР прихватят.

— Так рота-то простая, а с ней кто-нибудь из СМЕРШа. Ты «В августе сорок четвертого» читал?

— Приходилось.

— И что скажешь?

— Чушь конечно. Но впечатляет.

— Все, конечно, было несколько не так. Но написано талантливо. Поэзия труда передана. Есть удачные фрагменты.

— Вы-то на пузе ползали по лесу? Окурки собирали?

— А ты разве не ползал?

— А как же без этого?

— Так ничего не изменилось?

— В ремесле — ничего.

— И враг тот же?

— И враг тот же!

— И как он теперь называется?

— Как и тогда. Новый мировой порядок.

— Вот. Это по-нашему. Полковник.

— Вы мне звездочку добавили. У нас с этим туго.

— Как и тогда.

— Вы-то большую Звезду хапнули.

— Что значит «хапнул»?

— Виноват.

— То-то же. И вот, впереди роты идет как бы Алехин, Таманцев рядом, а потом они скрытно проникают, ну, где-нибудь, где будто бы все шпионы заседают. Отчитываются перед Всемирным Банком реконструкции и развития. Ну, к примеру, во Дворце съездов.

— Скорее, на правительственной даче.

— В Ново-Огарево.

— Вот. Годится. Или в Барвихе. Будто бы на праздник этот ряженый приехали эмиссары и принимают отчет.

— И дальше что?

— А дальше молниеносная операция захвата.

— Так там же охрана. Все по высшему классу.

— А Таманцев с Алехиным — это не высший класс?

— И что? Они правительственную охрану снимут?

— А почему нет?

— Не смешите меня. Если только им не помогут…

— А кто может помочь? Вот ты бы взялся?

— Сложный вопрос. Подумать нужно.

— Думать не нужно. Нужно наливать и пить. Вот и пельменчики поспели.

Старик оказался парнем веселым и невредным. Его бы со Зверевым Юрием Ивановичем посадить за один стол. Они бы пришли к консенсусу.

— Так ведь там еще американская охрана будет. Два кольца.

— Американцы против наших — никто. На Эльбе били их лопатками и прикладами. И на Кубе били.

— Про Кубу откуда знаете?

— Куба — это самая большая головная боль временного оккупационного режима.

— И вы знаете почему?

— А как же? Сказать?

— Да я и так знаю. Дальше-то что? С Таманцевым?

— Ну, все взяты. Все. И рыжий, и толстый, и мальчиш-кибальчиш.

— Плохиш.

— Ну да. И их увозят.

— Куда и как? В бронетранспортерах?

— В голубом фургоне.

— Может, в зеленом?

— Нет, в голубом.

— Да что за фургон еще такой?

— Специальный фургон.

— Так ведь если выехать дадут, так и досматривать станут.

— Ты про роту забыл? Она обеспечит путь отхода. К коридору во времени.

— Так. А она разве не перебита?

— Где?

— При штурме правительственной дачи.

— Нет. Ты думаешь, какой должен быть процент потерь?

— Восемьдесят пять.

— Ну, это ты маханул. У меня бы было — сорок.

— Ну пусть сорок. Коридор-то далеко?

— В том-то и дело, что нет. И все генеральные шпионы с кляпами во ртах и веревкой на запястьях.

— А потом?

— В городе паника. Кое-кто вообразил мятеж в дивизии Дзержинского и двинул в Шереметьево.

— А фургон?

— А волшебная дверка скрипнула и пропустила его. А те, кто обеспечивал отход, рассредоточились по городу и автономно ложатся на дно. Потом — ждут наших.

— Наши, это кто?

— Красная Армия.

— Хорошо. Откуда она возьмется?

— Из регионов. Двинет из Приморья и сломает геополитическую игру.

— Газету «Завтра» любите читать?

— Я вообще газет не читаю.

— Не верю. У вас подшивки на антресолях.

— Ах да, ты же обыск проводил. Ну, было дело, покупал. Теперь — нет.

— Почему?

— Ошибаются часто. Народ спровоцировали в девяносто третьем.

— А тогда что произошло? Кто был человеком Президента в Белом доме? Который из двух? Или оба?

— Поболе.

— То-то же. Это вам не кубинские секреты. А Кастро если привлечь? Получилось бы?

— Кастро — человек умный. Встревать не станет. Отсидится.

— Так. А с фургоном-то что?

— Фургон прямо в Москву, в Кремль. К товарищу Сталину. Лично допросит.

— А потом?

— А потом по коридору во времени пошлет Красную Армию.

— А если без товарища Сталина?

— Без него не получится.

Тем временем мы усидели бутылки полторы. Коньяк легкий, мягкий и за такую цену. Случается все же иногда что-то хорошее.

— А нельзя в август тот или в тот сентябрь эту роту?

— Тогда бы никто ничего не понял. Нужно, чтобы народ осознал предмет своего заблуждения. Чтобы харей в дерьмо. Сами дали себе под ноги нагадить и на голову. На стол обеденный. А теперь говорят про социальную защищенность. Ты-то по какому делу? Ответь.

— По минутному.

— Тебе сразу отказать или поговорим еще?

— Лучше поговорим.

Старик прибрался на столе, отнес тарелки из-под пельменей в раковину, быстро помыл, отправил в сушку и чайник поставил на газ.

— Тебе чай или кофе?

— Это зависит от того, какой кофе и какой чай.

— Справедливо. Чайку задвинем. Не крепкого, но густого. Ты куришь?

— Нет.

— Молодец. Так слушай дальше. Ты думаешь, я мракобес? Стагнат? Старый пердун?

— Тогда бы с вами говорить было легче.

— То-то же. Я слез по Октябрю не проливал. Коммунистические подпалины на теле Родины мне больно было видеть.

— Взаимно.

— Ты меня не дразни.

— И не думаю.

— Так вот. Скажи мне, мил друг. Я же про товарища Сталина много такого знал, чего ни в одной книжке не написано. Понятное дело, не я один. Вот те, кто знает, как раз и не страдает графоманией. Но поверишь, мил друг, я с ним говорю по ночам. Все чаще. Когти и клыки демократии. До чего дошло, старики стали пайки с лагерными сравнивать. Оказывается, там сытнее было. Я и насчет паек знаю. И насчет гробов и цен на похороны.

— Вы большого изящества в изложении оперативных документов достигли.

Он осекся, посмотрел не на меня, в окно, чайник сорвал с горелки, сыпанул в заварочник, кипятку плеснул отмеренным движением.

— Так это для тебя оперативный документ? Записываешь, что ли?

— Нет. Был соблазн, но отказался. Шансы на получение нужной информации вычленением из бытового блока крайне малы. Я вам потом вопрос задам, а вы, если хотите, отвечайте. Или не отвечайте.

— Хорошо. Значит, нет СССР и есть только географический обрубок, по воле высших сфер все укорачивающийся, уменьшающийся в размерах. И по параллелям, и по меридианам. Грузия, как и встарь, свободна, и бывший первый секретарь штурмует санатории в Абхазии. А сулугуни — вволю.

— Да это же давно было.

— Скоро опять будет.

— Да, по всей видимости.

— Я вот по ночам тележурнал «Пентхауз» стал смотреть.

— И что?

— А ничего. Нравится.

— А что не нравится?

— А все. То, что переселенные народы назад потекли; то, что они города другими именами называют. То, что поезда под откос стремятся, а самолеты так врезаются в сопки, что потом от них даже пыли не найти. И то, что великие заводы не работают. Не дымят исторические трубы.

— А может, срок им вышел?

— Трубам?

— Заводам. Новые времена, новые технологии.

— Технологии продажи жилья. Освободившегося от строителей этих самых заводов. Но за это придется, мой юный друг, ответить.

— Но не мне же?

— А может быть, и тебе. Ты-то что за птица?

— Я как и вы.

— Что «как я»?

— Чтобы заводы дымили.

— По производству памперсов? Я вот говорю с товарищем Сталиным. Я ему говорю, что мы «преступные» работы Ильича изъяли, почти по-скотски. Что вместо них?

— Вместо них, очевидно, враг народа Троцкий.

— Даже зарифмовать можно. Троцкий-скотский хутор. Читал я книжонку. Занятная.

— А как здорово акцент копируют? Замечали?

— Чей?

— Товарища Сталина.

— А ты не заметил, что его теперь почти не копируют? Только вот Шендерович изредка. Думаешь, почему?

— Боятся.

— Правильно. Мистика истории. Тоннель во времени и голубой фургон. Когда на Красной площади идет концерт какого-нибудь педераста…

— Вместо парада…

— Вот именно.

— Берлинскую стену разрушили м…ки.

— Одна страна, одна нация. Все нормально.

— Ты думаешь?

— Конечно. Германцы — наша последняя надежда.

— А товарищ Власов — спаситель России.

— Вот именно.

— И вопреки законам общественного развития, вопреки доктринам истории вдоль Немана…

— И вдоль Преголе…

— А чего это ты про Преголе…

— Да вам же эти места знакомы.

— Мне-то знакомы. А вот ты-то что там ищешь?

— Судьбу.

— Чью?

— Как бы ничью и чью-то одновременно.

— А близкое видение будущего?

— Будет примерно так. Однажды впередсмотрящий…

— Кто это?

— Ну, кто там будет на вахте?

— А кто будет?

— Не важно. Ну, например, я.

— Хорошо. Продолжай.

— Однажды впередсмотрящий крикнет…

— «Земля!»

— Нет. Он крикнет: «Погасла!»

— Кто погасла?

— Не кто, а что. Звезда Люцифера. За гранью воды и неба погаснет звезда Люцифера. И в покинутые русскими балтийские порты вернется преданная вера.

— Какие порты имеешь в виду?

— Ревель, Мемель, Либаву, Ригу, Вентспилс, Кенигсберг, Тильзит.

— Так, так, так… и что потом?

— Следуя законам силы, права и истины, наши порты опять заговорят.

— А каким этот день будет? Безоблачным?

— Нет. В этот день пройдет дождь по всем историческим границам империи. По истинным. Мир не терпит пустоты, а приказ по флоту все еще хранится.

— Думаешь, есть приказ?

— И не только приказ. На тайных арсеналах есть последнее оружие возмездия. И в вахтенных журналах грядущего запишут этот день и фамилии младших командиров, которым приказ будет поручен.

— Так, так, так…

— На утренних причалах построятся десантники, которые будут горды возмездием.

— Ты хорошо это сказал. Я, кажется, верю тебе.

— А если верите, ответьте на вопрос.

— О том, что я искал и где нашел в тот достопамятный месяц в Восточной Пруссии?

— И за что получил Звезду Героя?

— И за что получил Звезду Героя.

— А что вообще происходит? Зачем все это? Лежит себе это нечто под землей, под бетонными плитами, в бункерах, куда ведут затопленные коридоры. И заминированные.

— И этими коридорами вот-вот пойдут хорошо знакомые вам личности.

— Кто бы это мог быть?

— Германцы. А может, литовцы с ними будут. А может, и американцы. Кенигсберг решено отдать, дедушка.

— Кем?

— А вы не догадываетесь?

— Ну, раз хотят, значит, отдадут.

— А что это вы территориями разбрасываетесь?

— Я же тут сбоку припека.

— Вот не скажите. Это же ваше главное дело жизни было. В том бункере.

— И что тебе даст этот бункер?

— Я вам оперативные планы открывать не могу. Будем в бункере раньше германцев, сможем сорвать операцию.

— Одну сорвете, другая пройдет успешно.

— Не пройдет.

— Почему?

— А вы с товарищем Сталиным поговорите ночью. О текущем моменте.

— Что, начнется?

— Уже началось.

— Поклянись.

— Да хватит, право…

— Обманешь, из-под земли достану.

— Да вы кому это говорите-то, вообще…

— Ладно. Не обижайся.

Примерно через два часа Олег Сергеевич начал говорить и рассказал мне многое…

Поход Штока в направлении преисподней остановили люди Господина Ши из ФСБ. В приватной беседе, буквально перед самым походом, они настоятельно не советовали не только брать Зверева с собой, но и вообще никуда сейчас не ходить. Вернуться домой, вещи распаковать, заниматься каким-нибудь спокойным невредным делом, но при всем при том и нечто вроде подписки о невыезде взяли.

Шток — человек серьезный, жизнь повидал, приключений не ищет. Есть у него свой маленький бизнес, отложено кое-что на будущее. Приходят начальники, уходят, а то, что под землей, остается, и никто, кроме Штока, лучше это хозяйство не знает.

Шток — человек совсем не простой. Знаком с закрытыми документами. Во время всеобщего бардака и открытия сейфов, которые, впрочем, потом закрылись, добрался до папок и протоколов об изучении того хозяйства, что под Кенигсбергом оставалось, и не только под ним. Работал тогда то ли лаборантом, то ли электриком возле этих бумаг. Экспедиции в свое время предпринимались масштабные. Но сразу после взятия города специальные группы немцев ушли по коммуникациям вниз, к объектам. Город пал слишком быстро. «Запереть» объекты не успели. И начались бои местного значения. «U»-образные колодцы, «W»-образные, третьи уровни, четвертые, вода, появлявшаяся невесть откуда, мины, газ и кое-что еще, после чего всякие работы были прекращены, поскольку реальная возможность попадания боевых отравляющих веществ внизу существовала. Потом под городом оказались и литовцы, которых СМЕРШ выдавливал из их родных лесов и бункеров. Прекратился интерес русских к «хозяйству», прекратились и бои с «оборотнями». Хранители очага еще некоторое неопределенно долгое время работали под землей, а сделав свое дело, наглухо закрыв проходы, построив многоступенчатую защиту, ушли, растворились как бы сами по себе. Но ушли не одни. Как-то очень некрасиво, впопыхах покинули этот мир многие из тех, кто имел отношение к экспедициям в запретный мир. Кто опился трофейного или своего шнапса и не проснулся, кого пристрелили на охоте, кто утонул в огромной ванне бывшего хозяина во время неизбежного сердечного приступа. Время не пощадило ни генералов, ни старшин, ни младших чинов. Личные дела «ловцов жемчуга» были у меня в работе достаточно долгое время. Они просто-напросто были зачищены, как это теперь называют и как называли, впрочем, и тогда в специфической среде.

Но как выяснилось, таинственные стражи подземелий не только не ушли вовсе. Они умудрились обеспечить преемственность поколений. Время шло, менялась таинственная вязь облаков над городом, забывалось прошедшее, происходили разнообразные и важные события, и те жители, что поселились теперь в старых домах и в новых, продолжали хранить память о чем-то смутном и запретном. Ближе к семидесятым походы вниз возобновились на самодеятельном уровне. Наступало время «черных следопытов». В городах — паленые джинсы, в лесах — карабины и «шмайсеры». И тут выяснилось, что на путешествия под Кенигсберг — табу. Не один десяток любопытных голов пропали без вести или было найдено с видимыми следами насильственной смерти или без оных. И все. Походы прекратились.

Настойчивость в поисках янтарной комнаты так же не поощрялась, и, по всей видимости, идеолог и главный следопыт, прославленный мастер политического детектива, покинул мир иной не по своей воле.

Но сам образ и символ-то каков. Нет никакого Третьего рейха, есть, впрочем, ортодоксы от нацизма, но Калининград-то город советский. Там камня на камне не осталось ни от чего. Жители интернированы. Новое поколение — младое и дерзкое. А стражи есть. Мистика истории.

И наконец приходит время ответственных решений. Область продана, и новые хозяева готовы взять ее под контроль. Впрочем, на роль хозяев претендуют не только те, кто имеет некоторое право на эти дюны и это небо. Во время заварушки может всякое произойти. Батальоны развернуты, авиамоторы прогреваются, боезапас получен, деньги положены на счета, семьи готовы к вылету в безопасные места.

Бухтояров, в тщетной надежде помешать скольжению гранитных глыб на ледяном склоне, успевает вырвать в прямом смысле из рук господина Лемке схемы и планы того, что находится под городом. Аккуратные кальки, вычерченные уже не существующими лейтенантами и капитанами прямо на объектах. Там линии не совсем прямы, но нанесено все абсолютно точно. Именно за этими бумажками, что находились в герметичном сейфе на дне родового пруда, и пришли немцы на хутор. Именно им помогали не простые литовцы, а спецы из закрытого отдела Департамента охраны края, впрочем обреченные на зачистку сразу после акции. Бухтояров выполнил за других эту работу. А Пирогов закончил, утопив тела в болоте.

То, что так интересовало немецкую сторону, то, что мечтали взять в руки американцы, то, к чему стремился Бухтояров, последний солдат империи, — не могло быть добыто без «черного следопыта» Штока. За все годы путешествий по коллекторам, тоннелям и пещерам он наработал свою схему. Что-то было взорвано, что-то осело и обрушилось. Куда-то соваться нельзя было вовсе. Шток освоил ближнее пространство идеально, это подтверждали в свое время его подельники. То есть выйти на «объект» по старым схемам было настолько затруднительно, что легче назвать это словом «невозможно».

Головоломка должна была вот-вот сложиться. Шток находился под колпаком. Бухтояров должен был выйти на Штока. Люди уже не Господина Ши, а немецкой разведки должны были захлопнуть мышеловку и получить обе половинки схемы — старые материалы и те, что были у Штока. Американцы собирались выхватить вытащенные из огня каштаны. Мы, естественно, должны были поддержать отечественных искателей истины. Это знали все заинтересованные стороны, и потому под колпак нас допустить не должны были никоим образом.

Шток растерялся. Его прогулки по трубам, коллекторам и бункерам, видимо, закончились. Все проходит. Прошло и это. Первые восторги юности, романтика подземных горизонтов, легкие деньги, трудовые деньги, тяжелые деньги.

Он еще застал времена кладов. Уехавшие в Германию немцы прятали ценности в самых разнообразных местах. Кто-то из них рассчитывал вернуться, кто-то ушел на луга счастливейшей охоты, кто-то передал свои секреты, кто-то не успел. Последнюю «заначку на бедность» он вынимал шесть лет назад. Вначале долго «прокачивал» ситуацию, проверял, не подставка ли, готовил варианты отхода. Многие из его коллег попались на «подсадках». Свертки, запаянные банки, а то и сундучки доставали, а потом пропадали без вести или в дорожно-транспортных путешествиях.

Механика дела была такова. Хозяин «заначки» находил исполнителя, через третьих лиц. После войны оставались немцы на бумажной фабрике в области, еще в нескольких местах, где без них обойтись было затруднительно. Нужно было принять хозяйство каким-то образом у старых хозяев, и хозяйство немалое. Были и прямые «ходоки» из-за границы. Это — тема для отдельной эпопеи.

Со временем отфильтровались авторитетные бригадиры, которые брали на себя заказ, искали подельников. Старались обходиться без крови, что не всегда получалось. Потом бригадир исчезал, часто с ним исчезала доля помощников. Такие бригадиры больших шансов на успех не имели. Кенигсбергская земля — тесная. А вот те, кто работал честно, ходили в «командировки» не раз и сделали себе состояния. Небольшие, но твердые. А кто-то и очень твердые. Но в большинстве случаев все происходило примерно по такому сценарию. Поездка в какой-нибудь городок, рекогносцировка, разведка, отвлекающий маневр, поиск, изъятие.

Последняя акция шесть лет назад, в Зеленоградске (Кранце), позволила Штоку заработать.

То, что их интересовало, находилось под полом медпункта в санатории. Работали они втроем. Хотели было ночью просто выдавить окно, но медсестрица завела дружка, и они именно в этом медпункте встречались. Немолодая медсестрица, лет тридцати. И дружок аналогичный. Уходили они под утро, и оставалось еще часа два-три для выполнения работы, но санаторское хозяйство сложное, день начинается рано.

Работали днем. Шток перерезал телефонный провод так, что сразу и не понять где. Потом они с сумкой, в которой отвертка и вольтметр, вошли в медпункт, сказали, что ищут обрыв кабеля. Женщину вызвали в подсобку и попросили переставить какие-то коробки. Пока суд да дело, Шток в известном ему месте (двадцать сантиметров вправо от камина) вынул паркетины, мастерком штукатурным разрыл подсыпку, вынул тяжелый дубовый ящичек.

На глазах изумленной хозяйки из медпункта вышел с ним наружу, пробежал метров сто и сел в автомобиль.

Шток вел себя честно с заказчиками. Но когда ящичек раскрыли, он готов был завыть. Наверное, лет за пятьсот в нем были уложены семейные драгоценности. Золото, бриллианты, подвески, колье. И золотые монеты всех стран и народов.

Он получил свою долю в долларах, расплатился с командой. Тогда-то и прикупил себе эту квартиру на Тихорецкой, возле ЦПКиО имени Гагарина. Визен штрассе. Купил ее на подставное лицо. Никто не знал про это «дупло». Прописан он был в другом месте. Даже семья не знала про это местечко. Шток работал на станции техобслуживания на Московском проспекте. Деньги и там были хорошие. Желающих устроиться на такую работу хватало. Уходя под землю, он брал отпуска за свой счет, якобы халтурил. Про ремесло второе на работе если не знали определенно, то догадывались. Механиком он был классным и после отпусков «выставлялся». Претензий от начальства не было. Квартплату платил раз в год, сразу за двенадцать месяцев. Появлялся здесь только один. Отдыхал. Отлеживался. Лишь самые близкие люди могли попробовать отыскать его здесь, и именно близких людей Штока «поставил на конвейер» Наджибулла. Понацеплял «жучков», сел на телефоны, не брезговал прямой слежкой. Когда уже потерял надежду, вывез одну из женщин Штока за город, запугал, довел до истерики и узнал-таки адрес.

Потом отловил другого знакомого поисковика, лично бил его по почкам и заставил поехать с собой на Тихорецкую, позвонить, назваться. Когда Шток открыл дверь, они со Зверевым ворвались в квартиру, уложили хозяина лицом на ковер, произвели обыск, оружия не обнаружили, разрешили подняться и сесть!

— Хорошо живешь. Чисто, — завел разговор Зверев.

— Как привык, так и живу.

— А людей бросать на обочине тоже тебя папа с мамой научили?

— А ты не тот человек, за которого себя выдавал.

— Ладно, ладно. Вставай. Садись вот на табуреточку. Один живешь тут?

— Один.

— Покой любишь?

— Люблю.

— Здоровье бережешь?

— Берегу.

— К труду и обороне готов?

— Всегда готов. За чем пришли-то?

— За тобой.

— Совершенно напрасно.

— Ты думаешь, напрасно? — спросил Зверев Наджиба.

— Я думаю, что очень своевременно мы пришли. И оюбоюдополезно — ответил Наджиб.

— Я так не думаю. Где этот? — сказал Шток.

— Какой?

— В дверь который звонил.

— В надежном месте. Посидит пока.

— Вы теперь его получше спрячьте.

— Я думаю, он сам не захочет с тобой встречаться.

— Что спросить-то хотите?

— А семья где?

— В эвакуации.

— Разумно.

— Ну что, поговорим все-таки?

— Если есть желание, то давай. Чебуреков у меня нет, водки не хочу и не ко времени. Чаю могу.

— Я бы ничего не хотел.

— Боишься, отравлю?

— Боюсь, — искренне и просто ответил Зверев.

— Бояться не надо.

Наджибулла тем временем продолжал обход. Характерного зуммера, свидетельствующего о наличии жучков, они так и не услышали. Чисто.

— Вот и хорошо. Можно перейти прямо к делу.

— Прежде я защиту поставлю. — Из другого чемоданчика он вынул генератор помех, включил не в сеть, а от аккумулятора, рамку направил на окно. Теперь, даже если кто-нибудь попробует работать снаружи, от оконного стекла, будет разочарован. Но тогда ситуация людям снаружи станет ясной как белый день, и придется убираться отсюда мгновенно. Умная машина из чемоданчика скажет Наджибулле, что интерес к нам проявлен. Вынося из своей конторы этот прибор, он рисковал головой, но и возвращаться к месту постоянной службы уже не собирался в обозримом будущем.

— Да никто не знает про это гнездо, никто!

— Глупый ты и нереалистичный. А жить тебе осталось, как гусенице в конце сезона.

— Прошу пояснить.

— Ты сам виноват. Взял бы меня под землю и после этого был бы нам не нужен.

— А ты тоже большим умом не отличаешься. Ведь меня просили тебя под землей оставить. Только я отказался.

— Естественно. Мокрота. Не высшая мера, а десятка.

— Да не было бы никакой десятки. Ты что, не понимаешь, что без ФСБ я бы никаких круизов не совершал?

— Шпионишь понемногу.

— Я человек законопослушный. Мне говорят — я делаю.

— А честным трудом нельзя заработать?

— Ты слов таких больше не говори. Короче, зачем тебе под землю?

— Как тебе объяснить? Когда ты все начинал, наверняка у тебя идея была, мечта.

— Была. Она и сейчас есть. Подземный город. Есть он там. Я знаю.

— Ну и что? Там же не кафе-мороженое и гретхен. Там заводы, склады. Впрочем, хороший склад — хорошие деньги.

— Да не думал я тогда о деньгах. То, что под нами, — это Атлантида. Со свастикой.

— Ты что, не понимал, что тебе туда не пройти? Что не дадут? А если пройдешь, то не вернешься?

— Тогда — нет. Тем более что я нашел нетрадиционный вход под землю.

— Это уже лучше.

— И что?

— Продолжаю слушать.

— Никакого оружия мне было не нужно. Меня на него вывели тогдашние люди из безопасности.

— Зачем? По какой причине?

— Были там совершенно на поверхности почти ящики со «шмайсерами». Еще многое было, но то не велено было поднимать. Пистолеты «вальтер» и немного «шмайсеров».

— Зачем?

— Ну, я думал вначале, что они так отслеживают пути в банды. Может быть, так и было, но отчасти. А потом до меня дошло. С оружием при большевиках было тяжело. Ну, например, устранить кого-нибудь. Потом греха не оберешься. Прокол если, то экспертиза. И вылазит штатное оружие, всем известное. Ну, не обязательно на нашей территории. Например, в тогдашнем ближнем зарубежье. А может быть, это и несанкционированный канал был. Для работы. Победителя не судят, и инструкция не нарушена.

— Чушь какая-то. У них таких стволов — немерено.

— Не скажи.

— Ладно. Не буду с тобой пререкаться. Деньги платили?

— Платили конечно.

— Я так думаю, что просто они приторговывали этими стволами. А может, и то и другое. В семье не без урода.

— Возможно, и так.

— Значит, ты почти штатный сотрудник.

— Так выходит.

— А устранение?

— А ты что думал? Все шло через меня. Это как рок-клубы при комсомоле.

— Сам устранял?

— Нет.

— А как?

— Под землю уходил вместе с группой их сотрудник.

— И что?

— Я при этом не присутствовал. Там бункерок есть. В нем все и происходило.

— По принципу, горбатого могила исправит.

— Так и было.

— А почему, собственно, ты тут в откровения пустился?

— А чего мне терять? Я же не маленький. Дело к концу. Мне уходить нужно, а как и куда?

— И ты решил заключить новую сделку.

— Вот именно.

— И думаешь, что мы тебя выведем?

— Вы — Юрий Иванович Зверев.

— Это что-то новое. Как узнал?

— Мне же фотографии дали и приметы индивидуальные. У вас-то есть выход из ситуации.

— Есть, но тонкий и зыбкий. И только с твоей помощью.

— Я к вашим услугам.

— Мы уйдем, но прежде исполнится мечта твоего детства.

— Что еще такое?

— У нас есть схемы. Все уровни, все проходы. Только то, что сверху, неуловимо изменилось.

— Вы что, хотите уйти туда и закупориться?

— Нет. Мы не дети подземелья. Нас там интересует то, что называется объектом. То, за чем шел сюда Отто Генрихович Лемке.

— Немец появлялся. Но разговора с ним не получилось.

— То есть он на тебя выходил?

— Естественно. Обещал деньги. Пришлось его убедить, что я дороги не знаю.

— А что они там ищут, не говорил?

— А ты сам как думаешь?

— Черт его знает…

— Схемы с собой?

— Нет конечно.

— Город сейчас поделен на сектора и квадраты. Ориентировка на меня у любого гаишника. Здесь курсантов чуть не целое училище практику проходит. По моей персоне, с моими приметами.

— Куда вам нужно?

— Это тебе на месте объяснят.

— Условия мои таковы. После того как вы попадаете в нужное вам место, берете то, что вам нужно, мы выходим на поверхность, и меня по вашему коридору вывозят из города, точнее, из области.

— Куда?

— В Москву. Дальше — мои проблемы.

— Хорошо.

— Гарантии сделки таковы. Я вас провожу. Потом поднимаюсь наверх, ваши люди меня принимают, и я уезжаю. Только потом вы поднимаетесь.

— Почему так сложно?

— Если меня кинут, вы наверх не подниметесь. Это я вам обещаю.

— А если ты уйдешь, а мы не поднимемся?

— Ваши люди будут рядом со мной. Вы поднимаетесь, они уходят.

— Слишком сложно. Давай так. Мы поднимаемся вместе с тобой и вместе уходим.

Шток задумывается, подходит к окну.

— А ну отойди, — приказывает Наджибулла.

— Не боись, начальник, — ухмыляется Шток.

— Не лыбься, — объявляет ему милиционер. — Давай еще проще. Ты поднимаешься вместе с нами, и ничего не происходит с твоей семьей, которая сейчас в Даугавпилсе. А потом ты уходишь.

Шток меняется в лице. Опять подходит к окну.

— Ждешь, что ли, кого? А ну сядь. Шутки тут шутит. Условия выдвигает. Думаешь, от кого о семье узнали? Дружки твои подземельные долго не торговались. Сразу сделали, что положено.

— А что положено?

— Гражданский долг выполнять. Я ведь пока с тобой под землю не ушел. Я при исполнении. А закон о незаконной торговле оружием никто не отменял.

— Да отстань ты со своими байками, начальник.

— Давай так сделаем. Поверим друг другу. Это господин Папушкин тебя сдает немцам. А мы — носители разумного, доброго, вечного.

— Это лысый-то доброе и вечное несет?

— Нес, несу и буду нести, — подтверждает тот.

— Тогда давайте попробуем другой вариант, — продолжает заполнять ячейки Шток, человек педантичный и аккуратный.

— Давай попробуем. Только не очень долго. Счетчик-то работает. Что предлагаешь?

— Вы не все поднимаетесь. Один, скажем, со мной, а остальные внизу.

— Да что ты нас все похоронить хочешь?

— Я к семье хочу. В Даугавпилс. Или она ко мне. В Москву.

— Мне посоветоваться нужно. С начальством, — объявляет Юрий Иванович.

— Так советуйся.

— Неувязочка выходит. Оно на другом конце города.

— На каком?

— Не важно. Но на другом. Поедем вместе.

— И схемы там?

— Может быть, там, а может быть, и не очень там. Ты человек взрослый. Должен понимать.

Шток опять задумывается и непроизвольно идет к окну.

— Ты сядешь или нет, урод?

— Да пошел ты…

— Успокойтесь оба, — командует Зверев. Ему не нравится некоторое усиление ситуации. И Шток не нравится. Там, под землей, он полный хозяин над ними.

— Я спокоен. Мне нужно знать, куда примерно идти. Чтобы представлять, что брать с собой, — это же не шутки. Нам на брюхе ползти по канализации примерно день.

— А проще нельзя?

— А ты думаешь, это лифт под зданием техникума, и мы на месте? Лифтер — тетя Даша?

— Да нет. Диктуй на трех человек.

— Я с лысым не пойду.

— Я гражданина начальника в виду не имел. И пожалуйста, поуважительней. Другой человек пойдет.

— Кто еще?

— Не важно. Ты лучше скажи. В последнее время заказов на оружие не было? Крупных заказов?

— Ха! Пятьдесят стволов. Под твердую оплату. На том свете я бы ее получил.

— Что да, то да. Отказался?

— Зачем? Сюда ушел. Как бы без вести пропал. Только вот если вы меня вычислили, то и другие смогут.

— Другие не смогут. У них твоего друга нет.

— Какого?

— Вот этого. — И Зверев кивает на Наджибуллу.

— А теперь скажите: каковы ваши отношения с моими заказчиками?

— Натянутые, — говорит Зверев.

— А ведь они до некоторой степени интересуются вами. И отчасти знакомы с театром военных действий. Значит, могут перекрыть нам кислород. И наверняка их люди уже там. Внизу.

— Они все там знают? Все ходы и выходы?

— Зачем? Все знаю только я.

— Ну и сделай так, чтобы нам пройти. А потом наверх подняться.

— Это несколько удлиняет наше пребывание под землей. Впрочем, мне нужно посмотреть те схемы, которые находятся, как вы выражаетесь, у вашего руководства. Может быть, как-то и сократимся.

— Значит, по рукам?

— По рукам и ногам. И на поражение. Поехали.

Шток запер квартиру, они спустились в парадное, вышли на улицу. Милицейский «жигуленок» стоял в полуквартале за углом.

— Пошли, — показал направление Наджибулла.

— Пошли, — согласился Шток. И, качнувшись в сторону, побежал.

Почти рядом с домом гаражи, за ними болотце городское, несерьезное. За гаражами Наджибулла почти догнал дурака этого, броском в ноги доставал, но тот увернулся, побежал по берегу речки Товарной до железнодорожного переезда, перед электричкой проскочил, и глупое счастье ему выпало — такси пустое. Наджибулла на пост ГАИ метнулся, что у парка, заорал приметы, цвет машины, номера он никакого не запомнил, и такси это отыскалось по радио через диспетчерскую, но Шток к тому времени уже выскочил, сто тысяч отвалив водиле, и на Суворовском проспекте исчез. Наджибулла вернулся к дому на Тихорецкой, где ждал его Зверев. Тот даже не попытался помочь в преследовании, поскольку не сомневался в успехе своего товарища.

— Ну что? Умылись?

— А как же семья в Даугавпилсе?

— Да они вчера исчезли. В неизвестном направлении. И он это знал. Долго проживет Шток.

— И счастливо.

Они минут тридцать покатались по городу. Наджиб успокоился почти, только тряс время от времени головой. Потом он оставил Зверева в укромном месте, а сам отправился в контору ставить машину и еще по другим каким-то нужным делам. Потом он отвез Зверева к месту его временного жительства, и там на кухне, под яичницу и пельмени, они выпили по бутылке водки.

В принципе, подземелья, как таковые, не интересовали их сейчас. Круг поисков сузился, а Шток оказался вовсе не тем человеком, с которым можно было работать. Обоюдоострым человеком оказался Шток, и то, что он знал о наличии серьезных схем и определенном интересе к ним неких не совсем простых лиц, было плохо. Но как бы то ни было, большие тайны подземного Кенигсберга уходили куда-то в близкое или далекое будущее. Фигуры на доске меняли клетки. Черные на белые, а белые на иные. Фигура под названием Шток — была снята, но это не значило, что она не появится вновь, после какой-нибудь манипуляции играющих. Это не классические шахматы, да и не шахматы вовсе. Да и доска-то не деревянная, а похожая больше на гробовую — мраморную или скорее гранитную. А если ты сделал неверный ход, то это вовсе не значит, что твое имя останется на этой плите. Ты уйдешь безымянным, и друзья тебя помянут совсем не в тот день, в который следовало бы, потому что так нужно…

Нахождение мест складирования оружия группой «Гертруда» было наконец выяснено. В деле крепко были завязаны господа из Департамента охраны края, но они нас в данном случае не интересовали. Нас интересовали три товарища. Караускас, Литвинов и Мордюков. Первый проживал в Каунасе, двое других — в Вильнюсе. Подставлять под исполнителей «Регтайма» решено было их, и они, как мотыльки, летели теперь на огонь свечи, привезенной из мест, расположенных далековато отсюда, но зажженной уже на берегах речки Преголе. Предпринимались меры для расстройства их поездки в Калининград, но тщетно, и не совсем повезло нам в этих мероприятиях, а в конце концов не повезло бывшим советским офицерам, имевшим в свое время прямое отношение к группировке наших войск в Германии. В конце концов я принял решение об их физическом устранении. В данном случае дальнейшая судьба нелегального канала, тайной тропы, интересовала меня в последнюю очередь. Восстановить потом организацию они смогут, а те, кто придет на место погибших в автодорожной катастрофе, будут уже под колпаком. Работа проводилась основательная.

В шесть часов утра того достопамятного дня Георгий Литвинов вывел из гаража свой скромный «Москвич». С улицы Атейтес он проследовал по утреннему городу до выезда на Эйшишкес, где его ждал Александр Мордюков. Нами было выявлено наружное наблюдение за обоими, до момента выезда на Каунасское шоссе. Затем наружка как бы исчезла, но при прослушивании определенных частот была выявлена эстафетная передача «Москвича» по полицейским постам с последующим докладом на пульт. Причины отслеживания дорожная полиция не знала, просто давала информацию. В Каунасе Стасис Караускас, имевший свою автомашину, все же сел в салон малинового представителя ушедшей эпохи. Дело облегчалось. Из Каунаса они отправились на Капсукас и дальше, очевидно, на Вилкавишкис и Нестеров. В Калининграде они предполагали быть после шести вечера. Проверив еще раз трассу на отсутствие машины теневого сопровождения, наши люди — решили приступить к ликвидации группы.

Я столь подробно останавливаюсь на всех деталях этой нехитрой рутинной операции, чтобы показать, насколько нам важна была сейчас каждая мелочь. Хотя фургон, набитый оружием, и руководителей прекрасно законспирированной группы, с которой коллеги мучились целый год, мелочью не назовешь. Но пришло время других категорий и других ценностей.

Примерно в тридцати километрах от Каунаса наша группа, переодетая в форму дорожной полиции, остановила автомашину Мордюкова. Во время осмотра машины один из проверяющих отвлек внимание Мордюкова, и в багажник, прямо под канистру с бензином, было поставлено взрывное устройство с дистанционным управлением. После чего «мотыльки» из «Гертруды» были отпущены, их повела «тойота» непосредственных исполнителей. А псевдоинспектора переоделись в ближайшем кустарнике и отбыли в Каунас на удачно подошедшем рейсовом автобусе. До Капсукаса «Москвич» Мордюкова следовал в плотном потоке других машин. Наконец в десяти километрах от Вилкавишкиса образовался разрыв метров в сто от ближайших соседей, и автомобиль был взорван. Исполнитель благополучно миновал Вилкавишкис, оставил машину на заправке и на попутной машине спокойно перешел литовско-русскую границу спустя два часа.

По информации с литовской стороны, погибли все трое на месте. Пластика было заложено с избытком. Интенсивное прослушивание переговоров всех заинтересованных лиц в Литве, Германии и Калининграде позволило с достаточной долей достоверности выйти на исполнителя «Регтайма». Получалось, что визит заколотой портновским шилом троицы бизнесменов в Филармонию был не случайным.

Фургон уже был загружен и вышел на трассу. Хозяева Господина Ши, видимо, рекомендовали ему поискать источник утечки информации. В Москве прошло закрытое совещание всех заинтересованных лиц, где лично Господином Ши были получены новые инструкции и беспрецедентные суммы в валюте для форсирования поиска крота. В Калининград выехала инспекционная группа, имевшая большие полномочия. И все же формального повода для нейтрализации нашей группы не было. Очевидно, какое-то давление оказывалось, но пока тщетно. Я стал испытывать гордость за свою контору. Но вероятность попытки уже нашего физического устранения росла с каждым часом, поэтому мы покинули прекрасный город Светлогорск и переместились в другое место, которое я вам назвать не могу. Если хотите, можете назвать его бункером. Это будет почти верно. Такие объекты есть на территории не только бывшей шестой части суши, но и во многих странах мира. Они есть то необходимое зло, которое неискоренимо. Именно на таких объектах, созданных людьми Бухтоярова втайне от своего тогдашнего руководства, ему и удалось сберечь значительную часть своего личного состава.

Но жизнь наша осложнялась теперь нелюбимыми всеми манипуляциями над своей внешностью. Искусство гримера не худшее из профессий.

…Там, возле форта Обертайх, на Кранцер-аллее, — да какой к черту Кранцер, на Александра Невского, где романтический верхний пруд, место встреч и разлук, там, где приятно выпить дешевого импортного пива (вот что значит свободная экономическая зона) и посмотреть, как рыбаки тащат из грязной воды карасей, а потом послоняться по окрестностям и даже перейти дорогу, чтобы оказаться возле ликеро-водочного завода, — справа от проезжей части обнаружатся ступеньки вниз и некоторое подобие бывшего места отдыха. Может быть, и фонтан когда-то бил, а теперь просто бетонная шайба. Перила и портики. А когда поднимешь голову, то обнаружишь остатки мозаики. Ее можно назвать «Охота на оленей». Германец с копьем на коне, и олень скачет в прямой видимости. Вот сейчас настигнет его Фридрих или Ганс и поразит своим копьем, и потащат его люди зверушку в замок, а там — пир. И пока еще не вернулся немецкий призрак в город, пока не засновали по нему туристы, пока не появились на немецком языке вывески и ностальгические буклеты в ларьках, созерцание этой побитой мозаики, которой и лет-то многовато и которая сохранила и чистейший ультрамарин, и краплак, и травяную, вызывало желание выть от тоски и бессилия. А теперь стоит сюда приходить, чтобы горько ухмыльнуться. Беги, олень, беги, авось тебе удастся скрыться в той чаще, что за опушкой, которая не сохранилась здесь, на мозаике возле ликеро-водочного завода.

Потом нужно подняться наверх, добраться до ближайшего буфета и выпить хорошей русской водки. За землю и небо. И тех, кто лег в эту землю, и тех, кто к небу вознесся.

…Когда мы шли по Млечному Пути, держась рукой за зыбкие перила…

В вертолете Ивану долго прохлаждаться и медитировать не пришлось. Он сидел, зажатый между двумя здоровенными бойцами. Сам-то Иван не отличался могучим телосложением. Стихослужение не предполагает обильной мышечной массы. Хозяйственные работы на собственном хуторе — это да. Только вот нет его больше. Летит винтокрылое чудо природы в неизвестном направлении.

Иван не испытывал иллюзий относительно своего будущего. Оное отсутствовало.

Упала машина на мягкие ножки, чуть прокатилась, встряхнулась, замерла, подрагивая, потому что винты вращались все же. А значит, это только короткая остановка.

Наконец из пилотской кабины появился некто, видимо офицер. Знаков различия нет. Камуфляж новейший, сидит так себе.

— Прошу. — И открылась дверь в салоне, отошла на своих гидравлических узлах. Офицер и трап выбросил наружу, и рукой сделал знак: — Прошу.

Иван встал, разомкнулись наручники у него за спиной — вот они руки, на месте.

— Прошу, — уже настоятельно повторил хозяин машины, и Пирогову пришлось подчиниться. Поток воздуха от лопастей прижал его, пригнул, раздавил. А вертолет тут же приподнялся, качнулся и поплыл прямо на солнце. И нет его, как не было.

Наконец Иван распрямился, встал, стал соображать, куда это он попал и зачем.

Берег залива, сосны, чайки. Он пошел к берегу, опустился на колени, умылся. Вода теплая, спокойная. Он разделся до трусов, вошел в воду, метров через сто наконец смог плыть, нырнул, открыл глаза, увидел мелких морских тварей, зыбкий и мокрый мир, вынырнул, лег на спину, в небо посмотрел. Там облака белые и смешные. Далеко до облаков. А еще дальше — другое небо и свет таинственных созвездий. И его звезда где-то там. Только вот как называется и в какое созвездие входит — не известно. В гороскопы он не верил. А созвездие, которое ему сейчас было ближе всего, имелось — созвездие Мертвеца.

У самого берега он лег в теплую яму, погрел бока, чуть не уснул даже. Никто его на берегу не ждал, вещи остались в целости и сохранности. Он полежал на песке, обсох, стряхнул с себя белейший из песков, оделся.

Он видел белый берег, зеленые мазки сосен, и это не могло быть ничем иным, как Куршской косой. Или, наоборот, материком. Чтобы понять, где он сейчас, он отправился вдоль кромки прибоя, налево. Берег образовывал как бы петлю. Ивану показалось странным, почему нет никаких отдыхающих. Берег сейчас должен быть просто забит народом. Если нет работы, нужно просто долго лежать в дюнах, экономить энергию, набираться солнца на всю долгую зиму, когда ветра и недоумение природы.

Примерно через час он вышел к реке. Сперва началось болотце, осока, далее рвались к небу камыши. И река-то была изрядной. Ничего похожего в области Пирогов не припоминал. Тогда вдоль реки он направился в глубь таинственной территории. Через часа два обнаружились признаки цивилизации. На противоположном берегу — поселок. Веселые черепичные крыши и коттеджи привлекательной конфигурации. На мосту Иван прочел название реки: «Нямунас». Немного подумав, он сообразил, что это литовский вариант Немана. Времени для шуток сейчас не было ни у Ивана, ни у его шкафоподобных сопровождающих, ни у того, кого он принял за офицера и кто офицером и являлся несомненно. Только вот какого рода войск и в каком звании?

Иван перешел мост.

Автозаправочная станция и буфет. В кармане и деньги завалялись. Сто тысяч одной купюрой.

Одет Иван в спортивный костюм и куртку из черного кожзаменителя.

— Кофе и сосиски. И пиво.

— Пожалуйста, — отвечает на чистейшем русском языке дамочка. Иван протягивает деньги. — Нет. Литы, пожалуйста.

Иван все не хочет верить в происшедшее с ним. Голод такой, что прямо всасывает душу в желудок. Нельзя ли ее переварить. И потому, пока у него не отобрали еду, он прямо руками берет сосиску, макает ее в кетчуп и проглатывает. Пытается отхлебнуть пиво, но девушка тянет кружку к себе, не отдает. Тогда он успевает захватить вторую сосиску и откусывает от нее.

В буфете кроме Ивана всего один посетитель. Пожилой литвин в дрянном костюме. Он с большим удивлением смотрит на Ивана, а тот выходит наружу.

Он ждет увидеть тех, кого не может не быть сейчас где-то рядом, но никого не обнаруживает. Тогда он отправляется на обзорную экскурсию по населенному пункту Русне, как он уже успел это уяснить из указателя при въезде. Одна, в принципе, улица, пограничный городок, вот и комендатура с национальным флагом и гербом, вот и мэрия, или как она там у них называется. Вот здесь, кажется, можно совершить простейшую валютную операцию. У Ивана никто ничего не спрашивает, он получает несколько монеток белых и желтых, находит бар, просит рюмку, кофе, еще сосисок.

Уже на автостанции, когда он покупает билет до Паневежиса, его наконец останавливают:

— Ну, хватит, пошли наконец.

Русскоговорящий молодой человек, два полицейских. Его ведут вначале в полицию.

— Ваши документы?

— Никаких документов у меня нет. Я турист.

— Украли?

— Конечно.

— А кто вы вообще?

— Я русский турист. Прошу отправить меня в консульство.

— Обыщите его.

Документы обнаруживаются у него в куртке, под подкладкой. Иван твердо знал, что не брал их с собой. Они у него вообще в части. В Балтийске. В сейфе. На хуторе — только пропуск. Это не есть порядок, но где порядок есть сейчас в принципе?

Но вот они. И военный билет, и прочие книжечки.

— Иван Иванович Пирогов?

— По всей видимости.

— Как попали на литовскую территорию?

— А вы будто не знаете?

— Не знаю, — совершенно искренне говорит полицейский, — будем писать протокол о незаконном переходе границы.

— Меня сюда привезли на вертолете неизвестные личности. Как я предполагаю, по договоренности с вашим Департаментом охраны края. Впрочем, я не силен в вопросах силовых ведомств.

— Значит, вы признаете, что вас высадили с вертолета на территорию Литовской республики вместе с отрядом КГБ? Я, знаете, тоже не очень разбираюсь, как это у вас там все называется. Я мирный человек.

— Слушай, ублюдок, кончай придуриваться, — привстал Иван и потянулся к полицейскому чину.

— Запишите в протокол, что он оказывал сопротивление при задержании. Что у него было еще с собой?

— Вот это. — И появляется сумка спортивная, совершенно новая, никогда Иваном не виданная ранее.

— Откройте.

Из сумки извлекается автомат «КСУ», портативная радиостанция, коробка патронов и запасной рожок. Неснаряженный.

— Ваше? — спрашивает чин.

— Нет. Первый раз вижу.

— А вот свидетели говорят другое. С этой сумкой вы пропутешествовали с побережья, вошли в поселок, потом попытались углубиться на территорию республики.

— Вы где так по-русски научились? Или тоже ряженый?

— Обижаете. Я в Москве институт закончил. В Архангельске служил.

— Врешь, собака. Вашего брата к механизмам приставляли.

— А я и был механиком. При автомашинах. Золотое время было. Саломбала, клюква, девки.

— С какой целью нарушили границу?

— С целью убить президента Бразаускаса.

— Запишите.

— Я, вообще, решил всех бывших членов ЦК убить. Аккуратно, методично и жестоко.

— А почему начали с нашего?

— Ближе всего.

— Запишите.

— Ладно. Хватит записывать. Кто со мной будет говорить?

— Это совсем другое дело, — вмешивается штатский молодой человек. Появляется мобильный телефон, шепот какой-то, кивание головой. — Я господина Пирогова позаимствую у вас.

— Надолго?

— Ну, это зависит от него. Может быть, и насовсем.

— Вот тут распишитесь и вот тут.

Ивана отвезли недалеко, в соседний поселок Шилуте. Там, в коттедже на окраине, и стали допрашивать…

— Жить-то хочешь? — уточнил сыскарь.

— Нет, — честно признался Иван.

— Я верю.

— А веришь, так убей.

— Нет, Иван Иваныч. Это уж ты сам. Но прежде или в литовскую тюрьму, или назад, в Кенигсберг.

— А туда зачем?

— Там сейчас господин Бухтояров.

— Это еще кто?

— Это тот, кого ты называешь Зворыкиным.

— Это он так себя называет.

— Не важно. Там еще один человек. Ты его не знаешь. Зверев его звать.

— И что?

— Понимаешь, ты же разумный человек, не мракобес, вот видишь, люди, в принципе, живут в цивилизованном мире. Нет там никаких границ. Ты вот свободно перемещаешься. Сегодня ты в России, завтра в Литве, потом в Польше или в Калифорнии.

— Туда-то мне зачем?

— Это я к примеру.

— Я не по своей воле перемещаюсь.

— Верно. Ты раб обстоятельств. Но из зависимости этой можешь вырваться.

— Помочь вам найти Бухтоярова?

— Верно. Ты его видел в лицо.

— И что, мне по городу ходить, сидеть в пивнушках? У вас же есть его фотографии.

— Фотографии — это одно. А вот живой взгляд — это другое. Притом что ты его видел совсем недавно. Походка, поворот головы, неуловимое нечто. Узнаешь, несомненно. Там все может решать доля секунды. Шансов, конечно, маловато. Но таких, как ты, несколько. И притом по всему городу тебе ходить не нужно. Будут несколько мест, где он появится обязательно.

— Ну, положим, я его вам укажу. А с какой стати? Ты вот, господин хороший, кто?

— Цивилизованный человек. Ты пойми, что эта земля — не русская. Ну нужно, наконец, Иван Иванович, смириться с реалиями. И держать ее у русских — нет сил. И они ее потеряют. Как потеряли, скажем, Литву.

— И кто приобретет?

— Мы приобретем.

— Цивилизованные.

— Да, Иван Иванович. Ты вспомни, что было в Кенигсберге при большевиках. Пьяные матросы на таксомоторах. Директора универмагов. Ну жрали вы от пуза, так ведь не для этого человек живет.

— Мы не боялись завтрашнего дня.

— Так ведь это была иллюзия. Напрасно не боялись. Посмотри, что теперь. И посмотри, что стало с Калининградом. Ведь его больше нет. Он плавно перетекает в новое качество. Тишина, чистота, немецкие вывески, названия. Круг времен. Здесь же Кант родился, а не Иван Калита. Хватит вам земли.

— Ты немец, что ли?

— Нет. Это было бы слишком просто. Дело в том, что это не для немцев земля предназначена. И они ее уже потеряли. И вы потеряли, и литвины.

— А кто приобретет?

— Мы, Ваня, цивилизованные. Ты пойми, что все кончилось. Москва этот край сдала за хорошие деньги. Да… ты прав. Им там скоро конец. Но они уже наши, цивилизованные.

— Иуды, что ли?

— Это всеобщее заблуждение. Иуда поважней Христа. Ведь он себя сознательно на вечное бесчестие обрекал. Он истинный Создатель. Тому-то что. Повисел на кресте. А этого две тысячи лет пинают сапогами.

— Да нет. Несознательно. Из жадности. И вас жадность погубит.

— Ваня, так весь мир живет. Весь цивилизованный мир от Иуды произошел. Ты посмотри, какие города, какие страны. Жизнь-то проходит. А ты — то в трюме, то на чужом хуторе.

— Деньги предлагаете?

— Лучше, Иван, жизнь. Жизнь с Люсей Печенкиной.

— А…

— А ты как думал? Девка твоя жива и здорова. Приветы тебе шлет. Зачем тебе иллюзии хранить? Отцы-командиры тебя сдали. Власть в области уже фактически у нас. Ты разве не видишь, что и границ никаких нет? Кто защищать будет? Ну конечно, найдется слой тех, кто будет биться и умирать на улицах города. Кто в Балтийске сгорит в кораблях. Ты знаешь, что такое хороший компактный заряд? Локальный. Про нейтронную бомбу слышал? Напалм, газы, другое кое-что. Город Калининград обречен. Но трупов на улицах и уличных боев можно избежать. А это зависит от того, сможем ли мы локализовать Бухтоярова. Ты же понимаешь, что историю делают не массы, а личности. Вот он личность. Но он — от Христа.

— И должен быть распят?

— Верно, Иван Иваныч. Ничего уже не остановить и не оспорить. Если взять ну, скажем, Литву, то в свое время ее можно было вам и не терять. Только потом — по колено в крови и с лесными братьями. Вы свой шанс упустили. Это навсегда, Ваня. Теперь вас добивать будут на Большой земле. Потихоньку и умело.

— Жестокие слова ты говоришь, инородец.

— Иван, я же наполовину русский. Ты думаешь, мне это легко видеть?

— По мамаше или по предку?

— По обоим. Долго рассказывать. Ты про генерала Власова знаешь что-нибудь?

— Ну вот, приехали.

— Ты, Иван, неграмотный. Ты стихи пишешь, а грамоты не разумеешь. И не знаешь про величайшую тайну той войны. Ты думаешь, союзники обманули-таки немцев при высадке? Фига с два.

— Ну, что там еще с союзниками? — Ивану уже этот разговор был в тягость, тем более что он чувствовал, что собеседник его был в некотором роде прав.

— А то, что немцы открывали фронт. Союзники должны были пройти мгновенно через них и остановить русских далече от Эльбы. Я — человек посвященный. Ты уж поверь. С документами работал.

— А ты-то здесь при чем?

— Не я, а папаша. Власовцы были дислоцированы вдоль побережья. Как бы второй линией обороны. И никому не могло прийти в голову, что они станут биться. Они же все сорвали. Они американцев не пропустили. Били их со страшной силой и едва не сбросили в Ла-Манш. А формально выполняли приказ. Их за это ненавидят по сей день во всем цивилизованном мире. Почти пятьсот тысяч сынов Америки положил враг народа Власов там, во Франции. Это же была сдача Гитлера союзникам, и она не получилась. А мой папахен там воевал и награжден немецкими орденами и медалями.

— Я рад за него.

— Ты не рад вовсе. Там много всякого случилось. И иного знать не дано нам еще очень долго. И не дождемся. Водки выпьем?

— Не хочу. Если бы в вену не колол, выпил бы. А так не стану.

— Как знаешь. Ну ладно, ты вот говоришь, немцы, не наше, наше.

— Это ты говоришь.

— Хорошо, я. Ведь германские земли — это на самом деле по большей части славянские. Полабские славяне. Слышал такое?

— Что-то смутное.

— А должен знать, что Берлин — это Берлов, Щецин — Щетинин, Лейпциг — Липецк. Не говоря о Вене. Вот когда терять-то вы начали.

— А ты уже как бы себя к нам не причисляешь?

— Нет, Ваня. Но это все решается в рабочем порядке. Симеона Полоцкого читал?

— Нет.

— То-то же. А там тайна раскола. Тогда латиняне сделали убийственно верный ход. Тогда все и рухнуло, не начавшись. А не было бы раскола, сейчас не было бы никакой Америки, а был бы сплошной форт Росс. А так латиняне перехватили стратегическую инициативу.

— Ты вообще-то в Бога веришь?

— Я протестант, Ваня. Это религия победившего братства. Там все ясно и понятно.

— Иди ты в свою протестантскую жопу.

— Как же я в нее пойду? Если только в чужую. В свою — не могу. Физически. Мне кажется, я тебя убедил. А если ты затаил корысть, то Люсе Печенкиной конец. И конец ужасный. Вначале ее на твоих глазах изнасилуют. Потом распнут на кресте, потом бензином обольют и спичку бросят. Ты все это видеть будешь и сделать ничего не сможешь. А потом мы тебя одного оставим, и ты повесишься рядом. Потому что не сможешь ни рукой шевельнуть, ни ногой. Мы их тебе бензопилой срежем. Будешь самоваром лежать подле своей распятой возлюбленной и стихи читать. А потом подохнешь. Не сразу, впрочем. Мы тебе раны перетянем, адреналинчику добавим, продержишься с час. Потом подохнешь. А Отто Генрихович Лемке вернется на свой хутор.

Только этого говорить сыскарю не следовало.

— Я согласен, — объявил Иван.

Братскую могилу он отрыл тут же, рядом с воронкой от взрыва. Было бы, наверное, проще сбросить тела в эту самую воронку, засыпать землей, уложить дерн. Но тогда каждый раз приходилось бы ступать на могилу, а это нехорошо. Иван вовсе не задумывался о том, сколько еще раз ему придется пройти по тропе на Большаково и обратно. Может быть, и вовсе ни разу. Но потом-то здесь пойдут люди. О том, что господин Лемке, не могло быть и речи. Но кто-то же должен быть на хуторе? Дома не могут быть без хозяина. И этот не будет. Хозяйственные постройки, пруд, озеро. И рыба линь в глубине.

Верхний слой грунта снимался тяжело. Это корни кустарника и травы переплелись. Толстые жирные корни. Болото. Обильные, особенные черви довольно быстро сожрут четыре тела, а потом на этом месте расцветет болотный цветок коричневого цвета. А может быть, черного.

Дальше работа пошла веселей. Снимать растяжки, тащить трупы к ближайшей трясине, туда, где уже упокоился первый отряд соискателей доблести и измены, — это разумно, но не успеть. Времени маловато. Иван копал четыре часа. Потом принес из дома простыни, ведро воды и чистые тряпки. Лица покойников он тщательно обмыл, затем завернул каждого в простыню, стянул тяжелые свертки шнуром и по одному опустил в яму. Еще час он закапывал ее и укладывал дерн. Потом, когда земля осядет, он намеревался подправить могилу. Маленький, с полметра крест воткнул в изголовье, пропутешествовал к озеру и омылся с ног до головы.

В доме переоделся в сухую чистую одежду.

Двор, как таковой, был небольшим. На нем могло уместиться два вертолета одновременно. А ему было необходимо, чтобы машина села в строго определенное место или близко к тому. Вокруг — болотина. Две сети рыбацких следовало растянуть на кольях, заняв таким образом изрядное пространство подворья. Даже если машина сядет на сеть, те, кто станет десантироваться сюда, не решатся бежать по ней без угрозы запутаться и решат выпрыгивать правее, на чистое место. Может быть, вертолет и не станет садиться, а только выкинет из чрева новую компанию то ли милиционеров, то ли внуков зеленых братьев, то ли лично господина Лемке сотоварищи. «Это будет примерно здесь», — решил Иван и стал рыть другую яму, совсем неглубокую. Весь остаток взрывчатки он положил в нее, присыпал сверху ржавыми гвоздями, обломками и обрезками, остававшимися после слесарных упражнений, невесть откуда попавшими сюда шариками от подшипников. Их, впрочем, было немного. В коробочки из-под йогурта, в которых хранил червей и крючки, отправилось теперь то, что превращало безобидные в принципе бруски в заводской упаковке со штампиками приемки ОТК и представителя заказчика в оружие возмездия. Закончив сборку взрывного устройства, надев моток не лески уже, а тонкого шнура на колышек, воткнутый неподалеку, он уложил дерн, замаскировал стыки.

Одну пачку взрывчатки он прикопал совсем в другой стороне, значительно правее, лишь слегка прикрыл доской и шнур просто бросил на землю, за поливальным шлангом, а конец шнура пропустил сквозь отдушину в стене риги. Старый схрон теперь никак не годился. Приходилось искать новое убежище. В принципе, искать было не нужно. Под ригой находился подвал, не цементированный, но намертво прихваченный осиновыми брусьями. Если дверь риги будет открыта, то место потенциальной посадки вертолета видно отлично. Чуть правее огородика. Притащив в ригу лестницу и приставив ее к стене, он, страшно недовольный тем, что делает, разобрал часть крыши. Теперь по левую руку у него находилась «главная кнопка», а по правую — должна была быть тактическая.

Он прорыл тонкую длинную канавку для шнура, протянул его до риги, глубоко вздохнув, закрепил конец возле подвального люка, свободный конец бросил вниз. Взрыватели эти — механические и очень чуткие. А шнур могло перебить чем-нибудь или просто придавить сапогом. Но здесь уже дело случая. Не понимая, почему нет еще вертолета, он прошел в дом, затопил печь, поставил чайник на плиту. Взял из НЗ несколько банок, сухари, два баллона из-под лимонада наполнил водой из родника. Все это перенес в подвал. И тут совсем недалеко, не на тропе на Большаково, а на другой, по которой в принципе сейчас никто не должен был двигаться, будто хлопок прозвучал, а потом накатило эхо взрыва. А минут через пять уже и на «главной магистрали». Наверное, рванулись мужики вперед и попали на растяжку. Все. Теперь нужно было ждать вертолета. А день-то катился в свою бездонно-искупительную прорву.

Уже затемно появилась машина. Вначале высоко возник гул, пару петель в небе захлестнулось над хутором, потом ниже, и уже над самыми крышами хутора прошелестела туда-обратно, зависла. А дальше стало происходить жуткое и прекрасное…

Машина аккуратно коснулась колесами земли. Иван чуть приподнял дверцу люка и прикинул расстояние от колеса до вешки. Если бы полутора метрами правее, вертолет просто тяжестью своей раздавил бы хрупкую оболочку, в которой так близко друг от друга лепестки контактов. Но пока Бог миловал машину и людей.

Распахнулась дверца. Показался боец в камуфляже, помедлил несколько, и вот их уже четверо посыпалось на землю, и улеглось на все четыре стороны света. Автоматы справа, левые руки согнуты в локтях, тела вжаты в землю. Если бы они знали о том, что там, под их животами. Как жаль умирать вот так, несуразно, на болотах, зачищая офицера ПВО, не желающего соблюдать условия жизни в цивилизованном мире.

А потом в проеме двери показалась Люся Печенкина, а следом за ней — неизвестный чин. Господин Лемке не показался. Еще не пришел его час. Еще не умостили дорогу для него русскими и литовскими трупами.

Заглушили пилоты движок, и стали медленней вращаться винты. Чин, что рядом с Люсей, заговорил в мегафон:

— Иван. Не дури. Здесь твоя пассия. Прыгай, девушка. Прыгай и становись между сараем и домом.

Люся прыгнула. Выглядела она жалко. Слипшиеся волосы, разорванное платье, накинутая на плечи телогрейка. На голове десантный берет.

— Я здесь, Ваня.

Иван не отвечал.

— Иван, — продолжал мегафон. — Если ты меня слышишь, а слышишь ты обязательно, выходи и сдавайся. Иначе девке твоей капут. Сейчас мы с тобой улетим, и она полетит с нами. На Большую землю. И ничего с ней не случится. И с тобой ничего. Ты здорово все придумал. Тебе за это воля выйдет и амнистия. Это же честный бой, Иван. Ты молодец. Выходи, и мы еще поживем. А так, сейчас начнем девку твою в работу ставить, прямо здесь. И ты все равно выйдешь.

После этих слов говорливый чин послал на землю еще одну душу с канистрой авиационного, должно быть, керосина. Тот плеснул немного на землю, недалеко от себя и бросил спичку. Горело хорошо. Иван знал, что малейшее шевеление сейчас с его стороны будет прервано очередью того, что лежал к нему лицом. Дым в трубе над домом совершенно мирно, по-домашнему поднимался в безветренное небо, и темнело уже на глазах. Нужно было спешить.

Иван коротко, но резко дернул правый шнур… Но ничего не произошло. Еще раз. Нет. Но движение и шелест веревки были замечены, и от этого вышла все-таки польза. Все уши, все лица, все стволы на миг повернулись на этот шорох, и замер на миг палач с канистрой.

— Люся! Падай! — заорал он, отталкивая головой крышку люка, и услышал стук «Калашникова», но, поскольку на миг отвлекся стрелок, чуть левее прошла пуля, утонув в поднимающейся деревяшке, и, видя, как валится на бок женщина, вначале присев, вот же вечная история, Пирогов осторожно потянул левый шнур и упал на дно погреба…

Он не видел, как вспухла под брюхом вертолета земля и оранжево-бурый шар стал разрастаться, разметав тонкий слой земли, а сталь, приподняв тяжеленную машину и наклонив ее, пропорола-таки один из баков, и грохнуло так, что полетели балки и доски риги, сдуло черепицу с крыши дома. Вертолет, лежа на боку, еще раз дернулся, и очередным взрывом его разнесло в клочки. Дальше стало еще страшней, но Иван, протискиваясь сквозь осевшие плахи риги, выбрался наружу, не слыша совершенно ничего. Еще катались по земле люди, и он опять добивал их длинными очередями; не хватило одного рожка, и он вставил новый.

Люсю убило, должно быть, сразу. Иван поднял ее, пропоротую картечью, с шеей, посеченной куском то ли лопасти, то ли обшивки, с открытыми жалкими глазами. Он отнес ее в дом, положил на кровать, закрыл глаза.

Дом, однако, почти не пострадал. Оконные рамы были вынесены. Будто циклон прогулялся по комнатам. Печь треснула, а трубу все-таки разрушило ударной волной. Он залил огонь в своем очаге водой. На месте катастрофы время от времени рвались патроны. Пламя поднималось высоко, и жар от него проникал всюду. Мелкие обломки горели, наверное, и в полукилометре вокруг, шипя и корежась.

Иван долго тушил очаги возле дома, обливал стены водой. Он, должно быть, совсем выжил из ума, или ум этот у него выбило.

Немного погодя над хутором пронесся другой вертолет, повисел немного; те, что были на борту, изумились.

Повторять попытку высадки ночью не решились. Теперь обе тропы были, должно быть, заблокированы намертво, и жить ему оставалось до первого света.

Он стал большим мастером похоронных дел. Люсю он перевез на другую сторону озера, вырыл могилу подальше от берега и, проделав все, что нужно, похоронил. Теперь у него не было ничего, кроме этого хутора.

Обломки вертолета горели долго, до самого утра. Иван собрал все уцелевшее оружие, и его оказалось немало: три автомата, которые «не клинили», рожки, пистолет Стечкина, который пришлось все же выкинуть. Он пострадал изрядно.

Его преимущество заключалось в том, что никто на Большой земле не знал, что же здесь произошло и будет происходить далее. Никто не сунется вот так наскоро, без разведки. А вдруг у него здесь все заминировано или сообщники с гранатометами.

Оставалось теперь выбрать позицию для нового боя, так чтобы не оплошать, продержаться и, чем черт не шутит, снова победить…

Он попробовал вспомнить какие-нибудь стихи и не смог. Какое сегодня число, было также вспомнить затруднительно. А идти-то ему было некуда. И тогда он вернулся в дом. Прибираться сейчас бессмысленно. Часы у него наручные были с будильником, и он разрешил поспать себе ровно два часа. А если его возьмут спящего, то, значит, везение кончилось.

Иван, должно быть, все же повредился рассудком и только оттого все еще не был убит.

Вертолет все догорал, источая смрадный дым и багровое пламя. Уже перестали рваться патроны, обильно начинявшие саму машину и подсумки еще недавно бодрых мужиков в камуфляже, теперь превратившихся в то, что вполне подходит под определение останков, выборочно поддающихся идентификации.

Герой же и жертва обстоятельств, сотворивший это чудо смертное, сидел спиной к пожарищу прямо на сырой земле и прикидывал, где бы лучше ему оборудовать новую позицию. Лопатка его уже была рядом, и штык ее острейший мог по желанию хозяина войти в податливый дерн или в горло незваного гостя. Иван решил биться до последней возможности и умереть здесь, в самое ближайшее время.

…И тогда боги Восточной Пруссии, давно уже много лет не наблюдавшие подобного времяпрепровождения, решили помочь Ивану. Те, кого убил он недавно, были все же обыкновенными предателями. А измену эта земля, эти воды, это небо и деревья эти не любили столько веков, сколько существовало все это в гармонии или без оной. Обстоятельства существования менялись. Земля и небо оставались. Деревья росли и умирали. А Иван, по иронии судьбы или по ее нескладности, сидел сейчас напротив маленького дубка, упираясь в него лбом. Дуб же — дерево для здешних мест главное. Если бы среди останков взорвавшихся людей были только славяне или немцы, боги бы, пожалуй, не стали вмешиваться в мелкую по сравнению с вечностью разборку. Но погибший американец, присланный издалека для лукавого и кровавого вмешательства в сии скорбные дела, перевесил чашу весов. Языческие боги Восточной Пруссии не любили Америку. Они знали про все на свете, про то, что случилось и случится в разных городах и весях на много веков вперед. И Иван, вторгшийся в эти заповедные и другими богами забытые места, не соответствовал тактике и стратегии событий, которые должны были произойти. Иван сломал даже то, что было предначертано свыше. Он внес изменения в Книгу Судеб и, может быть, сам понимал это.

За спиной Ивана стоял сейчас всесильный Перкунс, властелин неба, бог грома и грозы, защитник и покровитель всех праведных воинов и покровитель всех пахарей. Он давно наблюдал за тем, как Иван следит за домом и постройками, как пропалывает свой огородик и ловит рыбу в озере. Ему по сердцу пришлись ратные успехи Ивана, и он сожалел о его женщине, теперь покоившейся в яме, на другой стороне озера. Перкунс был строг и страшен. И черные кудри его были подобны гриве.

Светлый ликом Потримпс, бог весны и плодородия, предвкушал первый урожай Ивана, когда тот разберется с дренажными каналами и утроит свою землю. И тогда Иван вырастил бы белого поросенка и принес ему в жертву.

И кому как не старому Патолсу, владыке подземелий, хранителю плоти умерших, было не радоваться обильной жатве сегодняшнего дня. Он уже получил свою жертву.

И верховный жрец пруссов Криве-Кривайтис покинул место своего обитания со странным названием — Мамоново. Криве, сгоревшему много веков назад в жертвенном костре недалеко от несуществовавшего тогда Хейлигенбайля, не сиделось в последнее время на месте. Он спустился с небес на землю, но не коснулся ее ногами, а полетел в другой конец своей страны. Он летел над призрачными развалинами и огнями городков и поселков, пока не добрался сюда. К месту большой встречи. Он стоял теперь слева от богов, поодаль.

Иван знал, что нельзя оборачиваться, но почему-то хотел это сделать, однако не смог.

Советовались боги долго. Сам Иван не нравился им. Уж очень много времени провел он в пустых занятиях и суетных перемещениях, слишком он был легкомысленным и недалеким. Он нашел свою женщину и не уберег ее. Но он был бесстрашен и честен в бою, а хитрости его и засады объяснялись численным превосходством осаждавших эту маленькую крепость. И Иван просмотрел сейчас всю свою жизнь, раскаялся, но не отчаялся. Он заслуживал лучшей доли и должен был стать хозяином этого клочка болот, земель и деревьев.

Когда две боевые винтокрылые машины, набитые под завязку спецназом, приблизились к месту недавней катастрофы, неожиданный и небывало густой туман укрыл ристалище. А вместе с ним и все ориентиры: Лабиау, Лаукишкен, Шенвальде. Или как там все это теперь называется? Командир операции хотел было высаживаться вслепую. Уж очень неординарные события стали происходить. Разрешения на высадку он не получил. Вертолеты вернулись к Черняховску. Через час туман ушел, открыв небесам землю и небеса — земле, и спецназовцы снова отправились для совершения акта возмездия и справедливости, еще толком не зная, что там произошло. Но туман вернулся и более не уходил до утра, причем погодные условия были таковы, что никакого тумана сейчас не могло быть в принципе. Тогда операцию отложили до утра, а утром случилось такое, что стало им уже не до Ивана.

— …Вы были правы, мой юный друг. Я искал. И искал, естественно, не янтарную комнату. Хотя, возможно, если вы будете себя хорошо вести, и об этом феномене природы я вам расскажу что-нибудь. Почему это вы пьете мало? Вы не обижайте, а не то рассказывать перестану.

История моего феерического взлета к славе и награждения Звездой Героя Советского Союза, по закрытым спискам, началась в день Старого Нового года. Холодно было, и редчайший туман. То есть, когда началась артподготовка, а ничего такого я до того времени не видел, превосходство в стволах было четырехкратным, никакого тумана еще не было. А потом он пришел и укрыл германца. Огневые точки скрыты, танки теряют ориентиры, самолеты бомбить не могут. Но все же Третий Белорусский фронт двинулся. Через сутки — Второй. Пошла потеха. Я выполнял свою работу в арьергарде. Мы отлавливали отдельные группы диверсантов, обезумевших, отбившихся от частей юношей, дезертиров и мародеров. Обычная рутина.

Вначале я работал в районе Гумбинена. Двадцать второго января пал Инстербург. Следите за развитием сюжета?

— Нельзя ли в современной системе координат?

— Естественно, я всех названий не помню. То старое, германское, забуду, то новое, советское, перепутаю. Инстербург — это Черняховск, Гумбинен — Гусев.

В районе Гумбинена стали происходить странные вещи. В Гросс Ангелау кирха была приличная. Там находился долговременный укрепленный пункт. Война все спишет. Город уже очистили. Всех фаустпатронщиков препроводили — кого в тыл, кого к стене железнодорожного вокзала. Германия — страна богатая, как ты знаешь, независимо от того, какое время на дворе и что на этом самом дворе происходит, — а фронты наши наступали слишком быстро. Начался сбор трофеев. Группа лейтенанта Соковцева, простая пехота, из потрепанной при штурме Гумбинена роты, ждала то ли переформирования, то ли пополнения в Гумбинене и после обеда отправилась знакомиться с городком. Были бойцы, естественно, вооружены, и боезапаса хватило бы на хороший бой. Только ни в какой бой им не пришлось вступать, и лучше бы они напоролись на какого-нибудь фрица или отто, а не устраивали в этой красивой кирхе шмон. Попов там уже не было. Следы боя внутри, витражи рухнувшие, еще не вытащенные трупы. Но кое-что из ценного добра найти можно было. Соковцев с автоматчиком пошли в «подсобные помещения», а трое других решили разобраться с алтарем. Когда Соковцев не вышел из чрева кирхи через час, они отправились его искать и нашли мертвым. И его, и Сергеева, сержанта. Никаких следов насильственной смерти. Только губы синие, и глаза навыкате. Прочесав храм, эти бедолаги нашли другой выход. Дверь — открыта. Тут же притащили санинструктора. Признаков жизни никаких. Причиной смерти записали отравление неизвестным продуктом, предположительно — отравленным вином. Естественно, никакого вскрытия тогда не производилось, и мужиков прикопали в братской могиле немного позже. Но вечером того же дня при невыясненных обстоятельствах погибли еще четверо. Симптомы — те же. Прошла директива по подразделениям, приказ — быть осторожней с трофейной пайкой, и особенно со шнапсом. Дело обычное. Таких историй случалось в те дни множество. Тем бы дело и закончилось, но под утро слупилось уже серьезное ЧП.

В расположение временной комендатуры городка привели пленного. Я видел после его тело. Невысокий, плотного телосложения, по документам — рядовой, недавно призванный, вообще — белобилетник из местных. Книги регистрационные оказались в наших руках. Проверить было несложно. Можно было не проверять, а расстрелять. Но офицер наш оказался в благодушном расположении духа. По книгам такой не значился. В кабинете — майор Кашкин и переводчик Селезнев. Вызывает Кашкин двух автоматчиков и велит им проводить господина Лихенталя по указанному адресу и проверить на месте. Черт его знает, сколько предстоит еще тут торчать, а озлоблять местных жителей, которые вскоре вылезут из щелей и с которыми как-то нужно будет сосуществовать, не стоило. Был бы Лихенталь из какого-нибудь Гамбурга, отчего не прекратить его неудачную военную карьеру естественным способом. Кроме того, Кашкин надеялся какой-то актив собрать из местных. Ведь ни черта же не знали, что там и где, а это все хотя и маленькие, но города. И вот отправляются бойцы конвоя (а их фамилий я уже не помню, хотя вел это дело), и с ними переводчик. Селезнев Юра. Через некоторое время их находят мертвыми в одном из переулков, и никакого Лихенталя нет, естественно. Нашелся он несколько позже, застреленный случайно во время комендантского часа. Но Селезнев и автоматчики — неотвратимо мертвы. И признаки те же — отравление.

Я беседую с майором Кашкиным. Восстанавливаю все детали допроса, обыска. Спрашиваю, было ли что-то у него, кроме документов. Отвечает, что ничего. Автомат бросил и все добро свое военное, в рюкзачке — только паек, кружка, ложка. Осматриваю все, спрашиваю, брали ли что-то из рюкзачка, ну, мармелад там, мыло, консервы. Никто и ничего не успел. Вот он, рюкзачок, у стенки. Лежит, как лежал. Спрашиваю, что, кроме этого? Отвечает, что еще был портсигар и зажигалка. Зажигалку майор вертел в руках, щелкал. Портсигар — массивный, может быть, излишне массивный. Был соблазн реквизировать — посовестился. Немец открывал его. Внутри — папиросы в стальных стаканчиках. Нет. Папирос не пробовал. Этого добра хватает. Несколько коробок в соседней комнате.

У убитого патрулем Лихенталя портсигара, естественно, никакого не было. Патруль его и забрал. Ищу этот самый патруль, и представьте себе — он мертв. И находится наконец портсигар.

Я осматривал его со всеми предосторожностями, ожидая, что вот-вот вылетят оттуда отравленные иголки. Папиросы как папиросы. Здесь уже подключилась лаборатория на Большой земле, а я с нетерпением ждал результата. Как и результата вскрытия Селезнева с товарищами. Их тоже отправили в тыл на самолете. А тем временем нашелся и стаканчик из портсигара. Лежал он в битом кирпиче недалеко от того места, где упокоились отведавшие папирос из этого портсигара патрульные. И вот стаканчик этот самый и оказался с секретом. Чего не пьешь, коллега?

Никаких игл оттуда не выскакивало. Исторгалась оттуда аэрозоль. Примерно такая, что из нынешних баллончиков. Да и сами эти баллончики придумали наци. Это — особый разговор. Ну яд так яд. Я приключений не искал, работал осторожно, патрончик этот отправил с другим самолетом в спецпакете. А потом мне и самому пришлось вылететь, и не куда-нибудь, а в Москву.

В баллончике этом оказалось боевое отравляющее вещество. И не простое. По всем признакам, люди наши гибли от отравления ядом бледной поганки. Никаких грибов никто не употреблял тогда в принципе, потому что был, во-первых, январь, во-вторых, немцы их принципиально не солят и не маринуют, разве только шампиньоны, несмотря на то что и время голодное. Но от бледной поганки нужно подыхать сутки. Пока яд войдет в организм на уровне неизгоняемом. А тут — практически мгновенные смерти. И далее помог случай. Баллончик-патрончик этот вскрывали два специалиста. Оба были в респираторах, но один респиратор снял, потому что закашлялся. В этот самый момент аэрозоль, ее остатки попали ему в верхние дыхательные пути. И все. Мгновенный летальный исход.

Никто тогда ничего не понял. Много позже, когда эти отчеты попали в один закрытый институт с невинным названием, в структуре как бы Министерства сельского хозяйства, ими заинтересовались. В это время такая наука, как генетика, уже вышла из опалы. Да. Это было то самое оружие. Боевое отравляющее вещество, на основе проникновения в гены. Концентрация, достаточная для мгновенной смерти. Потом отыскались у германца и другие типы отравы. Яд гадюки и прочие.

Германия, та, которой нет, которая проехала, дала такой прорыв в науке, в технологиях, какой никому тогда и не снился. Вся космонавтика на их разработках пошла, огромные достижения в медицине, в нейрохирургии, в фармакологии. Благо, бесплатного человеческого материала — с избытком.

— А дальше?

— А дальше, коллега, произошло то, что никто не понял природы этого оружия. Но для диверсий это было идеальное средство. В небольших масштабах. И тут в мозгах штабных аналитиков возникает безумная мысль. А не могут ли германцы с отчаяния применить его в другом варианте и в массовых масштабах?

— И что?

— А вот что. Лихенталь этот был идентифицирован позже как выпускник разведцентра под Раушеном, Ензен Карл. И действительно, после взятия Раушена ограниченное количество этих изделий было взято. Выяснено, что появились они у немецких разведчиков совсем недавно, использовались ограниченно, производились где-то в самой Германии. Но вот на территории Восточной Пруссии существует склад, небольшой, но достаточный для поражения большого количества противника, то есть нас. И я этот склад нашел.

— Это и было — «изделие»?

— Совершенно справедливо. Это и было — изделие.

— И теперь — главное. Где этот склад и что с ним?

— Искал я его, используя оперативные документы, попавшие к нам, причем оказалось, что при наступлении нашем он был разбит на три части, разделен и переводился поэтапно в различные места временного хранения. Одна часть ушла на дно вместе с транспортом, это совершенно точно, вторая сгорела в пятом форте. Там я едва не закончил свое участие в операции, по причине естественной убыли личного состава. Там действительно были «баллончики» помощней. Принципиально остановить наступление на форт они не могли, но навредить с их помощью было очень даже можно. Ситуация усугублялась тем, что само существование этих баллончиков стало уже государственной тайной и объявлять соответствующий приказ по пятьдесят четвертому корпусу было нельзя. Знал узкий круг лиц о примерном предназначении этого оружия, и имелись описания подробные. Мне-то нужно было добыть новые образцы, и потому шел я едва не в первых рядах, понятно, с толковым сопровождением. Вначале дела шли хорошо. Первые две линии траншей генерал Ксенофонтов прошел с ходу, а потом отряд капитана, кажется Токмакова, достиг самого форта и окружил его. Шарлоттенбург. А пятый форт — это вам не лобио кушать. Пришлось оставить его в тылу. Подошел со второй линии девятьсот шестой полк, саперы подошли, самоходки новейшие. И в момент моего нахождения возле генералов Баграмяна и Белобородова произошло накрытие КП. Во дворе стояли «джипы», совершенно открыто, и один из них, прикрепленный ко мне. Генералы получили контузии, а у меня осколок сбил пилотку с головы. Еще миллиметра три, и не говорили бы мы сейчас. А два офицера — погибли. Василевский, когда вернулся, орал на всех, не стесняясь.

К концу дня Шарлоттенбург был взят, и опять можно было заняться фортом.

По форту било двухсотвосьмидесятимиллиметровое орудие прямой наводкой и не смогло существенно помочь. Стены там те еще. Наконец через водяной ров перебрались саперы и килограммов триста взрывчатки заложили под стены. В пролом пошли десантники. Здесь, как и в некоторых других местах, использовали напалм. В результате остаток гарнизона загнали в подвалы и врукопашную добили. Человек сто все же сдалось. Утром восьмого апреля форт был наш.

Баллончики, вернее, то, что от них осталось, нашлись в самом кромешном подземелье, под завалами. Остававшиеся при них «материально ответственные лица» заняли «неподъемную» позицию, и их просто там наши сожгли. Напалмом родимым и сожгли. Баллончики, корпуса их, не выдерживали высокой температуры. Они рвались и плавились, а вирусы эти самые исчезали в пламени. То, что осталось — корпуса, стеклышки оплавленные и прочее, а по размерам это было раза в два больше того, что у нас уже находилось, — я упаковал и отправил в Москву. Самолетом.

Оставалась третья часть изделий. А они уже были где-то в Кенигсберге. И найти их там было потруднее, чем в ближайшем округе. А найти их просили в целости и сохранности. Иначе я мог и под военно-полевой суд пойти. Такова проза жизни.

— Однако не пошли?

— Не пошел. И Звезду получил.

— Значит, нет там больше баллончиков?

— Почему же нет. Там они и находятся.

— В Калининграде?

— Не в Калининграде, а под Кенигсбергом. Не надо смешивать понятия и путать системы координат.

Водки Зверев за всю свою стремительно катящуюся к недоуменному завершению жизнь выпил примерно на три таких же вот жизни, а может быть, и на четыре. Стоя за занавесью и глядя в щель, целесообразно узкую, годную лишь для наблюдения сектора возможной стрельбы, он рассматривал прохожих. Жители эти уже как бы преодолели связь времен. Перешагивая через лужи, отрывая один каблук от, советской еще работы, асфальта, они опускали его на асфальт грядущий, сквозь подошву ощущая, как выпирают сквозь этот самый асфальт аккуратные плитки мостовых Кенигсберга. Он бы много дал сейчас за то, чтобы вот так же пройтись по улицам, попросить пива в ларьке, хлебного вина отыскать в стекляшке или красного сожрать какую-нибудь люляшку, а главное — еще раз взять за талию женщину и повести ее в дюны. Или на берега вечной речки Преголе, где семь мостов, а может быть, столько было когда-то, а может быть, потом только будет.

Длинная череда бутылок, кружек, стаканов, стопок отошла на второй план, но продолжала длиться. Красное вино на рассвете, хлебное после полуночи, коньяк из милицейского сейфа на работе. Зверев сошел бы с ума, будучи умеренным трезвенником. Это была его война, его наркомовские граммы, и наркомом он был и рядовым в одном лице.

Теперь он вспоминал своих женщин, которых и было-то всего-навсего, не много и не мало, но каждая вернулась сейчас на эту краюшку асфальтовую, прошлась в демисезоне мимо этого дома, по сектору возможного обстрела. И маленькие, и высокие, и просто умные. Зверев всех их видел сейчас и со всеми прощался. Некоторых уже не было в живых, они опередили его и ждали, должно быть, с другой стороны тоннеля.

Потом он призвал своих товарищей, живых и мертвых, в форме и в гражданке, трезвых и пьяных в дым, и они пришли, а потом и вовсе привиделся футбол его детства, и покатился мяч, недорогой, шестирублевый, ленинградский, без нипеля, со шнуровкой, и остановился под сапожком. Галлюцинация прервалась…

Под окном стояла женщина и придерживала ногой в сером сапожке мяч, вот показался малолеток, и она ткнула носком, и пошла… в его, Зверева, подъезд. Женщина молодая и необъяснимо знакомая. Он отошел от занавески, пробежал в прихожую, открыл дверь, стал слушать. Шаги приближались. Он метнулся назад, в квартиру, схватил щетку одежную, какое-то пальтишко, выскочил, расстелил на перилах и стал вроде бы чистить. Женщина прошла мимо, и этажом выше хлопнула дверь. На Зверева она посмотрела искоса, но все же с интересом. Она его видела в подъезде в первый раз. Зверев прикинул по звуку номер квартиры. Открывала она своим ключом, а значит, дома сейчас никого не было.

Зверев вернулся в квартиру, прижался лбом к двери, застонал. Потом — опять к окну…

Ничего бы и не случилось, не спустись она снова минут через сорок на улицу с пустым пакетом в правой руке и, как видно, со свертком мусора — в левой. Зрение у Зверева действительно сильное. А это повышало шансы того, что дома она сейчас одна. Рост — где-то сто семьдесят пять, вес — в норме, волосы каштановые, длинные и прямые, нос — средней высоты и ширины, спинка — прямая, лоб — высокий, брови — дугообразные, уши закрыты волосами, противокозелок выпуклый… Да иди ты. Ты же не идентификацию проводишь по словесному портрету. Ты хочешь запомнить — какой могла быть твоя последняя женщина. А могла она быть вот такой.

Зверев выскочил пулей из квартиры, сбежал вниз, магазин-подвальчик «24 часа» недалеко, метрах в пятидесяти. Пробежав эти метры и ворвавшись в зальчик, он ее не обнаружил, закручинился, потом вспомнил про мусор, вышел наружу, прикинул, где здесь контейнеры, и точно. Она шла именно оттуда. Тогда уже спокойно, отчетливо, вспоминая, что и деньги-то он не захватил, стал проверять карманы и в рубашке нашел тридцать тысяч.

Что говорил Юрий Иванович Зверев Татьяне Ивановне Гагариной в короткие минуты совместных покупок в магазине «24 часа», не известно, но представимо. Ему лично денег хватило на бутылку шампанского и шоколадку. Татьяна Ивановна приобрела значительное количество продуктов для приготовления обеда. Через десять минут обольститель оказался у нее дома. Наверное, отчаяние и близкие отношения с вечностью помогли Звереву сказать такие слова и так аргументировать ситуацию, что даже в наше убойно-осторожное время сердце женщины дрогнуло. Тем более редчайшее совпадение обстоятельств. Она осталась одна и нуждалась в собеседнике.

Зверев выделялся из ряда прохожих некоторой отрешенностью и особенным выражением глаз. Фотографии его показывались по телевизору и висели на всех возможных стендах. За короткие минуты, составлявшие путешествие до подвальчика и обратно, он был опознан доброхотами. Мы узнали из прослушивания «закрытого» эфира сей прискорбный факт, знали, что к дому по улице Суворова направляется группа захвата, а квартал и сам дом взяты в тройное кольцо, без явных признаков исполнителей. Теперь оставалось или — ждать появления по этому адресу Бухтоярова, или отследить контакты Зверева по его выходе из дома.

Мы не знали, где сейчас Охотовед, но знали о том, что на него можно выйти через Наджибуллу. Реакция Бухтоярова была труднопредсказуемой. Он не мог верить нам, а времени для консультаций — не оставалось. Наджибулла засветился в операции со Штоком и должен был быть взят со дня на день. Логика ситуации диктовала ему побег, дно, «анабиоз». Но даже это было сейчас затруднительно.

Зверев своей ничем не оправдываемой выходкой погубил себя, создал головную боль всем, кто так трепетно искал его и берег. Бухтоярову стоило внести своего жизнелюбивого друга в список потерь и перестроить свои оперативные планы без учета этой выбывшей единицы. Но что-то изменилось в мире. Законы, по которым жил Бухтояров, по которым строил свою работу, а только благодаря этим законам он еще и не был отправлен на тот свет, еще сотрясал устои демократии, как какой-то сказочный предводитель вольного сброда, — законы эти более не являлись для него догмой. Как и для меня.

Мой человек вышел на Наджибуллу, при возвращении из этой экскурсии был взят, Наджибулла хотя бы успел передать информацию Звереву. Таковы были результаты прогулки по девочкам нашего героя. И теперь Охотовед вышел из укрытия и решил вывести своего друга из квартиры, где только что была отпразднована краткая и безумная свадьба.

…Он уснул на краткий миг и проснулся тут же, нашел справа от себя женщину и прижался к ней, и обнял и вторгся, и потом опять уснул и проснулся вновь. Часы на столике, китайская говорящая игрушка, случайно задетая таблетка, клавиши, часы и минуты. И ночь разделилась надвое.

Любая ночь состоит всегда и всюду из двух частей. Одна из них — ненависть, другая — любовь. А может быть — наоборот. Это началось не сейчас. А когда-то было совсем по-другому. Раньше было просто и светло, и даже не ночи были, случались и дни, что умещались в открытую фортку, и воздух, напитанный солнцем, перетекал в комнату из огромного пространства, составлявшего двор, и было это в шестнадцать часов сорок пять минут, как успел он заметить тогда, глянув на часы с гирями, стоявшие справа от шкафа с распахнутой дверкой, и не было металлического голоса со лживой интонацией, раздающегося из китайской игрушки.

Любая ночь теперь состоит всего из двух с трудом различимых личин. Утром Юрий Иванович Зверев и Татьяна Ивановна Гагарина чинно и беспечно, как им это будет казаться, станут примерять свои одежды.

Короткая и случайная ночь. А были так прозрачны и так легки пальцы, зацелованные на взлете. Лица еще не обернулись масками покупателей в магазине «24 часа» и жизнь все скрывала когти и клыки.

Если бы мог сейчас закричать Юрий Иванович, не испугав до смерти Татьяну Ивановну, то сделал бы это. Но если бы он закричал, то крик бы получился жутким.

Он наконец вернулся в мир вращающихся шестерен, которые снова подминали его, подошел к окну.

Все там было как обычно, спокойно и безмятежно, но что-то и не так. Через пятнадцать минут он обнаружил не признаки даже, а какой-то намек на наружку. Этот рефлекс и видение оперативника никогда почти не обманывали его.

— Ты, Таня, за пивком не сходишь?

— А ты, Юра, ничего больше не хочешь у меня попросить?

— Ты сейчас возьмешь авоську и пойдешь.

— Это ты пойдешь туда, откуда пришел. Этажом ниже. Пошел вон.

— Гордость тебя красит. Ну сходи за булкой. Просто выйди.

— Что происходит?

Зверев прогулялся к книжной полке, где за вторым томом Малой советской энциклопедии спрятал ствол. Вообще-то, он принес его сюда во внутреннем кармане куртки, но, учитывая пикантные обстоятельства визита, нашел укромное место.

— Одевайся, выходи. Если хочешь остаться живой.

— Ты кто?

— Дед Пихто. Милиционер-расстрига. Если не уйдешь, погибнешь. Твою квартиру будут брать штурмом люди в черных масках и камуфляже. Нелюбопытный ты человек, Татьяна. Давай договоримся так. Ты идешь сейчас за пивом и возвращаешься. И все. Значит, я ошибся. Я тебе тогда кое-что расскажу. Но даю честное слово, что едва ты выйдешь сейчас из подъезда, из зоны прямой видимости, как будешь встречена и отведена в сторону. Ты — ни при чем. С тобой ничего не случится. Иди.

И Зверев направил на нее дуло, где выходное отверстие черное и неприятное. Она как завороженная посмотрела туда и аккуратно стала собираться.

Через десять минут Татьяна Ивановна не вернулась. Таким образом, пива ему выпить не удалось.

Теперь все зависело от того, решат ли они еще немного подождать здесь Бухтоярова или не рисковать, ворваться в квартиру и предложить искренний разговор?

Но Бухтояров не придет. Он, Юра Зверев, поставил на грань провала большое дело, оставил без помощника старшего товарища, который и вовсе один, наверное, надорвется, пытаясь помешать тому, чего уже не миновать. Германцы ли, американцы, литовцы или поляки. Скоро на улицах Калининграда лягут первые мужики со сквозными и проникающими, скоро полыхнет бытовым Пирл-Харбором Балтийск, скоро в Черняховске и Гусеве высадятся солдаты иных времен, и ботинки на них будут удобными и красивыми. А Шток в присутствии новых хозяев спустится в свои подземелья и откроет заветную дверь. И никто не сможет ему помешать. Наше время кончается. Так-то вот. Жаль.

Зверев еще немного посмотрел в окно. Теперь наружна стояла во всей красе, спокойно и нагло. Значит, будут брать. Не станут ждать Бухтоярова. Он сам ускорил процесс, выставив из своего дома его доверчивую хозяйку. Она-то, по крайней мере, останется живой. Вот только ремонт придется проводить, вынимать пули из стен и мебели, переклеивать обои, а возможно, и белить, если пламени будет больше предполагаемого. А в принципе, какое пламя? Всего один мент с пистолетом. Простой «Макаров». И главное — преодолеть соблазн и не застрелиться.

— Быстро, быстро, — зашептал Бухтояров, — смотри и делай, как я. Сейчас штурмовать начнут.

Зверев смотрел и делал. Это был облегченный вариант снаряжения. Бронежилет, тончайший и мощный, с фартучком пониже живота, сверху — куртка из ткани, тоже не совсем простой, каска яйцеобразная с пуленепробиваемым стеклом и затемненным козырьком накладкой. Все. Автомат «КСУ», лучшее оружие для подобных случаев. Рожки двойные, на изоленте. Все приготовлено трепетно и умело.

Внизу уже различались осторожные устойчивые шаги, а в окно через мгновения, выбивая рамы ногами, качнувшись на десантном шнуре, влетят те, кто блистательно умеет это делать.

— Напрасно они меня сюда пропустили. Нужно было брать на улице, — сказал Охотовед, поджигая магниевую шашку.

Зверев опустил козырек.

— На чердак. Спину! — крикнул он и, входя в сферу света, невероятного и всемогущего, выпустил половину рожка куда-то наверх. Зверев отстрелялся удачно по «мишеням», поднявшимся на лестнице снизу. Он попал, а Зверев швырнул еще одну шашку наверх, перед собой, и, добивая рожок, рванул наверх. Зверев прикрыл огнем тыл, и они оказались на чердаке. Чердак был девственно чист. И тогда Бухтояров нагнулся и аккуратно опустил под ноги тех, кто в бешенстве рвался к ним, гранату.

— Там же люди, Охотовед! В квартирах!

— Это война!

Взрыв смел наступавших.

Оцепенение и ярость. Мгновенные приказы и страх. Дом длинный, блокировался именно этот подъезд, теперь группа захвата спешно блокировала весь дом, но на это тоже нужны мгновения.

Бухтояров защелкнул карабин на стойке ограждения крыши и метнул шнур вниз.

— Не выдержит! — крикнул Зверев.

— Знать, не судьба, — ответил Бухтояров и, обжигая ладони, заскользил вниз. Зверев прикрыл его двумя очередями сверху, то ли попав, то ли просто прижав к земле двоих неизвестного ведомства бойцов. Стойка ограждения оторвалась, когда Зверев был уже на уровне второго этажа, но упал он удачно, всего лишь сильно ушибив правое бедро. «Больно как!» — подумал он. Это «колотушки» достали его через бронежилет. Слушая автомат Охотоведа, он попробовал пошевелить ногой, потом сел на корточки, убедился, что может стоять, и очнулся уже в притормозившем «мерседесе», рванувшем с места.

Зверев почти не знал города. Он лихорадочно пытался вспомнить — уроки своего ликбеза, но тщетно. Через несколько минут Бухтояров вытолкнул его наружу, протащил через проходной двор, втащил в белые «Жигули», через пять минут вытолкнул вновь в каком-то дворе, сквозной подъезд, тупиковый двор, а после — банальный люк канализации.

Ползти пришлось быстро, в смрадной трубе, отбросив уже не нужное оружие; каски, куртки и жилеты они оставили в машинах. Наконец в просторном коллекторе Бухтояров разрешил остановиться.

Через минуту он осторожно приподнял крышку люка, опустил, поднял чугунную таблетку уже по настоящему, выбрался сам и подал руку Звереву.

Я вывез обоих на наш объект. Здесь они были в полной безопасности. Сюда же, со всеми мерами предосторожности, был доставлен Олег Сергеевич. Главные герои драмы собрались на последнюю вечерю. А утром в Калининград должен был прибыть Господин Ши.

— Русский старитшок Сергеевич. Здрафствуй, — поприветствовал Олега Сергеевича Зверев.

— Здравствуй, клоун.

Иванова, Рястаса и Межелайтиса отправляли в Калининград военно-транспортным самолетом из-под Парголово. По прибытии добраться до троицы лжесвидетелей было бы затруднительно. Нам удалось добиться через дружественную структуру в ФАПСИ промежуточной посадки борта для получения срочной фельдъегерской почты в Московской области. Почта действительно имела место быть, но не была такой уж срочной. Борт не должен был выполнить приказ. И наш человек поднялся по трапу, и занял место в хвосте самолета, не предназначенном для этих случаев.

Троица эта не представляла из себя ничего особенного. Бывшие офицеры, потом — не совсем удачливые коммерсанты, потом — попадание под ножницы между бандитами и спецслужбами. Подвешенное состояние, снежный ком проблем и наконец полет в Кенигсберг с обещанием после окончания операции, в случае посильного и добровольного в ней участия, полного покоя и выбора страны пребывания. Главное — не сплоховать под софитами и фотовспышками.

Кроме компании торговцев пистолетами «ТТ», в салоне — два сопровождающих от Господина Ши и еще один капитан, по случаю. Ящики, коробки. Бартер и клиринг.

Рястас с Ивановым сидят справа, в середине салона, играют в подкидного. Тезка известного поэта читает газеты слева. Он любит смотреть в окно, где облака и солнечная вязь на них. Причудливое колдовство.

Сопровождающие спокойны. Борт надежный, опасности нет. Можно расслабиться. После устранения первого состава артистов в Литве ожидается попытка покушения по месту прибытия. Возможно, в аэропорту. Там ситуация под контролем, но ближе к посадке нужно собраться, работать.

Фельдъегерь в погонах старшего лейтенанта дожидается, когда один из двух сопровождающих отправится в туалет. Это предполагалось, но не наверняка. Теперь — совсем легкая работа. Подойти сзади к лежащему на спинке кресла затылку и аккуратно прострелить его. Движки ревут значительно сильней, чем в пассажирском салоне. Выстрела через глушитель не услышит никто. Только потекла черная струйка по обшивке кресла. Теперь очень быстро в хвост, пока не вышел после облегчения второй несчастный. Дверь он и не запирал вовсе…

Потом фельдъегерь возвращается в салон. Игроки увлеченно-сонливо подкидывают и отбиваются. Наблюдатель солнечных бликов и вовсе задремал…

Место совещания Господин Ши выбрал на первый взгляд странное. Простенькая дача недалеко от Нескучного пруда. Недалеко — форт «Лендорф». Место люди Папушкина начали чистить за двое суток до прибытия высокой персоны, но наш перехват связи по ВЧ в Москве позволил нам оказаться там на сутки раньше. Встреча готовилась основательно. Никаких жучков мы не могли поставить в помещении физически. К тому же это было бы слишком опасно. При обнаружении попытки прослушивания встречу неминуемо сворачивали. А наши возможности сейчас были ограничены.

В ста пятидесяти метрах от объекта удалось установить камеру с телескопическим объективом. Управление — дистанционное. Нам необходимо было знать, кто явится на «стрелку». С друзьями и родственниками наш серый кардинал мог встретиться и в номере гостиницы «Калининград», и на бывшем обкомовском объекте, и, наконец, дома у господина Папушкина. Вот там-то получить пленку с фонограммой совещания не составило бы никакого труда. Структура и методика средств защиты подобных объектов известна абсолютно точно, а значит, и способы и средства ее преодоления.

Человек двадцать наружной охраны обеспечивали безопасность высоких договаривающихся сторон. Охрана замаскирована под праздношатающихся граждан, под молодых людей, основательно подразобравших свое авто, под волейболистов на свободном пятачке. Поиграют, поправятся слабеньким пивом, потом опять поиграют. Все просто и естественно. «Рафик» с аппаратурой припаркован у ворот дачи. Там еще и стволы посильней. С нашей стороны работают свежие люди, еще не засвеченные в городе. Всего их двое. Находятся внутри сарайчика во дворе дачи, хозяин которой сейчас далеко. Снаружи — замок навесной, основательный. Люди из «лички» Господина Ши дважды подходили к сарайчику, дергали замок. Потом уходили, не заметив камеры.

Наконец гости начали прибывать на бал. Первым, на правах хозяина, — господин Папушкин. Охраны — почти никакой. Потом — наш высокий московский гость. И далее — благодарная общественность. Камера бесстрастно снимает всех. Она направлена в проем входной двери, чуть-чуть под углом, так, чтобы гости были видны в профиль и чуть-чуть в анфас. А их — немного. Всего шесть человек. Совещание длится часа три. Затем начинается отъезд высоких договаривающихся сторон. Господин Ши и господин Папушкин уезжают теперь в одном автомобиле. Эту ночь гроссмейстер проведет в доме своего родственника, за бутылкой хорошего коньяка.

Когда охрана объекта покидает территорию, наших операторов выпускают из сарайчика, и через час мы смотрим запись.

Люди из ФСБ, милиции, армии — не самые большие, но достаточно высокопоставленные, имеющие права на решения серьезных вопросов. Вот два банкира, вот неизбежный порт и рыбная промышленность, и как обойтись без Госкомимущества. Один гость не опознан. И нет ни одного немца. Это несколько ненормально.

Теперь мы делаем «распечатку». Фотовариант отснятого материала. Вот он — неопознанный гость. Лицо тонкое, глазные впадины — глубокие.

…Убитые в зале Филармонии строгим и простым способом деловые люди приходили не просто так. У них должна была, видимо, по окончании концерта состояться встреча с тем, кого мы называли Артистом.

Проникнуть ночью в Филармонию не составило труда, но вот для того, чтобы просмотреть все личные дела, потребовалось время. На наше счастье, делопроизводство велось идеально. Нашим людям не пришлось вскрывать сейфов. Папки стояли на стеллажах, по специализации. Духовые, струнные, хор, администрация, техсостав. И в каждой — одна фотография наклеена на листок учета кадров, вторая — вложена в конверт. Каждый конверт надписан. Всего — сто шестнадцать конвертов. Женские — отпадают. Остается шестьдесят шесть. Нехорошее число. Через полтора часа все конверты — у меня на столе. Филармония заперта, даже сигнализация поставлена на место.

Через сорок минут аккуратной работы я знаю фамилию Артиста. Еще через час наши люди, имеющие доступ к Большому Компьютеру, шлют мне факс. Юденичев Николай Карлович, фамилия по матери, по отцу — немец, сорок третьего года рождения, старший художник по свету, работает в Филармонии двадцать лет. Отец — уроженец Восточной Пруссии, проживал в Кенигсберге, репрессирован, после отбытия срока высылки в Казахстане уехал в Германию. Мать его — русская, осталась в Семипалатинске. И Николай Карлович остался в России. Каким-то чудесным образом пробрался в Калининград, устроился на работу, закончил университет. Математик. Кандидат наук. Оставил научную карьеру… В связях с иностранными спецслужбами не замечен.

Вот он. К нему, Николаю Карловичу, приходили уважаемые люди. Где он встречался с ними? А там и встречался. В регуляторной. Без свидетелей. Николай Карлович — «крот». Он держит в руках все нити операции, ему обязан подчиняться господин Папушкин. И даже — Господин Ши. А уж Отто Генрихович Лемке — и подавно. Пепел Клааса бьется в его сердце. Где был его дом? Возле Верхнего пруда или зоопарка? А может быть, окнами на Преголе? А может быть, где-то возле фортов?

Его нынешний адрес звучит странно: Велосипедная дорога, дом, квартира. Это — рядом с Филармонией.

Американская сторона, попробовавшая активно вмешаться в операцию, понесла сокрушительные потери. Иван Пирогов взорвал вертолет с руководителем операции, штатным сотрудником ЦРУ, начальником службы Дэвидом Смайлсом. Вместо прогулки на болота — братская могила. Русские предатели летят над городами набитого вооружениями и армией анклава, а курс указывает — американский шпион. Сошедший с ума капитан, вцепившийся в дом на болоте, бьет в сердце операции, так долго выстраиваемой и такой, казалось бы, простой по исполнению. И никто не может понять, что же происходит. Это как снаряд, влетевший в окно командного пункта. В частях растерянность, связь отсутствует, управление войсками нарушено. Теперь нам осталось нанести еще один удар. Сердце Николая Карловича перестанет биться.

Приходит сообщение из Польши. Фургон уничтожен. Остаются только изделия под Южным вокзалом. И времени на перегруппировку сил у противника нет.

Николай Карлович сейчас один. Семья отбыла в туристическую поездку в Польшу. Интенсивное отбытие семей участников путча областного масштаба отмечалось в течение последних двух недель.

Никакой охраны у Юденичева не имеется. Даже перед началом операции. Кому он нужен, осветитель из Филармонии? Он трижды выезжал в Польшу, дважды — в Германию. Там, естественно, плотно работал. Мне искренне жаль его.

Дверь в квартиру на третьем этаже — обыкновенная, замок — простой, английский. Я иду на акцию сам. Сейчас раннее утро, самый крепкий сон. Замки такие наш Кочанов открывает в полминуты. Спецключ. Если возникнут какие-то проблемы, то есть набор универсальных отмычек. Дверь — на цепочке. На этот случай существует специальной формы крюк. По всей видимости, Николай Карлович не проснулся. Нас четверо. Я прохожу на кухню, здесь чисто. Остальные, не включая света, обходят квартиру. Крепко спит парень и безмятежно. Устал за день.

В квартире две комнаты. Хозяин — во второй, маленькой. Здесь у него и кабинет. Я включаю ночник.

Господин Юденичев хорошо сложен. Ему ни за что не дашь его истинного возраста. Запаха перегара не ощущается. Здоровый образ жизни. Хорошие перспективы на будущую счастливую жизнь в Кенигсберге. В родовом доме.

Он растерян. Но это — ненадолго. Своей математической головой пытается понять, что происходит.

— Николай Карлович. Просим извинить за непрошеный визит в столь позднее время.

— Кто вы такие?

— Мы — контрразведчики.

— Какие?

— По всей видимости, советские.

— Ну ладно, — встает он и пытается одеться.

— Разрешить? — спрашивает Чикин.

— Пусть оденется. Только посмотрите, что у него там в карманах.

В карманах — ничего. Николай Карлович бледнеет. Он заправляет постель и садится в кресло.

— Документы покажете?

— Зачем они вам?

— Ордера, конечно, нет? Вошли как?

— Через дверь.

— Что вам от меня нужно?

— Мужайтесь, Николай Карлович. Не получилось у вас дело. Партия была честной. Вы проиграли. Операция «Регтайм» не состоится.

Николай Карлович смотрит на нас глазами доброй, озадаченной поведением хозяина собаки.

— У нас нет права на риск. В принципе — все ясно. Вы прекрасно представляете масштабы измены. Мы не можем вас выпустить. Есть какие-нибудь желания?

— Последние?

— Хотите жене что-нибудь написать? Я передам.

— Не хочу.

— Покурить?

— Не курю.

— Коньяка?

— Хватит ломать комедию, и вообще, убирайтесь из квартиры, — неожиданно объявляет он, видимо окончательно проснувшись.

Дальше происходит то, что должно происходить… Включается видеокамера, диктофон. Отламываются с тихим хрустом колпачки ампул. Тончайшим возмездием поднимаются иглы шприцов.

— На нет и суда нет, — говорю я несколько позже и простреливаю ему сердце. Мы находим в этой квартире много интересных документов. Он не думал о том, что кто-нибудь посторонний войдет когда-то сюда. По отцу его фамилия Штраус. Весьма уважаемая и распространенная. Контрольный выстрел в затылок я прошу сделать Чикина.

Объехать бы сейчас всех друзей Господина Ши и перестрелять. Этот хотя бы наполовину немец. Зов предков. Долгие беседы с папашей. Очарование фатерляндом. Преступное разрушение столь любимых замков и церквей большевиками. Дедушка Калинин на постаменте. А наши-то что же? Этого мне не понять никогда.

Несколько часов можно спать. Но сон не идет. Музыку приходится слушать из транзистора и уже под нее засыпать.

Утром — интенсивное прослушивание эфира. Состояние Господина Ши близко к шоковому. В Москве дело приближается к логическому концу. К полудню, анализируя разрозненные фрагменты переговоров, которые ведутся уже чуть не по обычному телефону, сопоставляя, анализируя и догадываясь, делаем выводы. Операция принимает другие формы. Не будет никакого идеологического прикрытия, на него не остается времени. Будет силовая попытка. Люди Господина Ши в армии и на флоте должны заблокировать сопротивление. Операция будет мгновенной и действенной. Приходит шифровка из Минобороны. В районе Белостока начинает разворачиваться штурмовая бригада. Немцы, поляки. По воздушному коридору в Литву начата переброска морской пехоты США.

К Южному вокзалу мы подъехали на троллейбусе. Старик продолжал актерствовать.

— Изменилось все разительно. Пройдемся немного.

— Ты что, не помнишь, где это?

— Почему же! Я про ларьки говорю. В прошлый раз не было ничего, кроме Союзпечати и куриных ног с лимонадом «Буратино».

— А сейчас что?

— Смотри, пиво какое изобильное. И за четверть цены. Свободная экономическая зона. А заодно — спаивание нации. Пьяный анклав — покорный анклав. Зайдем в пельменную?

— Олег Сергеевич. Место это — в пельменной?

— Может быть, в пельменной, а может быть, и нет.

Мы зашли. Старик посмотрел меню и остался недоволен:

— Дороговато.

Мы вышли на привокзальную площадь вновь.

— А что бы мы делали, если бы место было под буфетом?

— Это уж моя забота, — прокомментировал я реплику старика.

— Естественно. Ты же старший по команде.

— Куда теперь?

— Вот там, под Банхофсвальштрассе, интересный бункерок имеется.

— Это где?

— Я же тебе говорил, Юра, учи названия. Старые и новые.

— Олег Сергеевич. Бункер там?

— Нет. Это было бы неинтересно. Но там вот кафе одно интересное. Зайдем?

— А откуда знаете, что интересное?

— А был недавно.

— Это когда? При Союзпечати?

— Да нет. Совсем недавно. В прошлом месяце.

— Кончай глумиться, дед.

— Кстати, какие у меня суточные?

— Двадцать две тысячи.

— Не… Я не согласен.

Внешне все, впрочем, выглядело вполне естественно. Дед-балагур и два его родственника, исключая то, что нас каждую минуту могли опознать. Но пока этого не случилось.

— Куда все-таки?

— Да вот туда.

И мы вошли в здание вокзала.

Дежурный милиционер возле окошка администратора посмотрел сквозь нас. Книжные развалы с детективами. И тогда-то я решил, что это хороший сюжет для детектива. Политический триллер. Нужно было только найти подходящего автора.

— Любите триллеры, Олег Сергеевич?

— Я военные мемуары любил. Потом разонравились. Однако пора.

— Ну, веди, Кутузов.

Я ждал всего чего угодно, только не этого. Вокзальное хозяйство огромно. Люк этот, по логике вещей, должен был бы находиться где-нибудь на территории мехмастерских, заваленный старым железом. А если где-то под залом ожидания, то над люком — метры перекрытий и бетон.

Мы вошли через парадный вход в зал ожидания. Олег Сергеевич помедлил и пошел налево, в буфет.

— Здесь, что ли? Под кухней?

— Нет. Не здесь. Я просто не завтракал. Мне кофе, сосиски и шоколадку. Будете что-нибудь?

— Старичок, — попросил его Зверев, — ты хоть ешь-то побыстрее.

— Нужно тщательно пережевывать пищу. А ты не спеши, Юра. В рай ты наверняка не попадешь, по совокупности дел. Ну, пошли.

Мы снова оказались в вокзальном предбаннике. Теперь старик пошел прямо, к выходу на перрон.

— Вот, смотрите, камера хранения. Боковой туннель. А совсем недавно его не было. Чисто и опрятно. По этому туннелю я в свое время поползал на пузе. А ведь здесь еще немало интересных мест. Ну ладно. Пошли.

Он повернулся на сто восемьдесят градусов и пошел к выходу на вокзальную площадь, но свернул налево, туда, где кассы дальнего следования в день отбытия и поворот в коридор к начальнику вокзала. И тут-то он переменился в лице:

— Ну вот, кажется, мы опоздали.

Из окна в коротком коридоре виден скромный внутренний дворик, примерно десять на десять метров. Вход туда — из полуподвального этажа напротив. Дверь приоткрыта. Во дворике два люка: один — ливневка, второй — канализация. И именно второй-то и снят, на корточках сидят двое как бы в рабочих робах и заглядывают сверху вниз.

— Здесь?

— Здесь.

— Пошли. Не останавливаться, — командую я.

Мы поднимаемся на три ступеньки. Слева — кабинет начальника вокзала. Дверь приоткрыта. Что за ней происходит — сейчас нам интересно, но не до такой степени, чтобы открыть ее. Теперь понятно, что за человек стоит при входе в этот тупичок, у нас за спиной, и вот там двое, где вход в комнату, за которой другие ступеньки, вниз, к двери во внутренний дворик.

Мы возвращаемся в зал ожидания и «сортируем» пассажиров. Шестое чувство по служебной необходимости становится первым. Зал, несомненно, блокирован. Нас уже никто не ищет. Ориентировки изъяты из дневных заданий. Другие дела, другие люди. Но эти люди — не от власти. Они — от безвластия. Они должны обеспечить безопасность тех, кто сейчас работает в коллекторе. А потом уйти. И может быть, никогда не вернуться сюда. Это — люди из резерва Господина Ши. Без той вещи, что находится сейчас где-то под вокзалом, его, конечно, эвакуируют, но в качестве неудачливого исполнителя-порученца. А в случае успеха он уйдет совсем в другом качестве. Сам он сейчас в зоне безопасности, в аэропорту. Сухопутную границу уже не перейти, побережье — перекрыто. Единственное место, которое удалось им взять под контроль, — аэропорт Калининграда. Сейчас там готовится к вылету наш ТУ-134, оказавшийся, на свою беду, под рукой.

Наша беда в том, что мы не собирались лезть в этот люк сию минуту. Мы просто пришли на него посмотреть.

— Так ты говоришь, старик, что мы выйдем у Фридландских ворот?

— Я же сам консервировал помещения. Выйдем. Можешь не сомневаться.

— А если там что-то изменилось? Другой консерватор поработал?

— Приказы товарища Берии не обсуждаются. Если ты думаешь, что он и вправду английским шпионом был, то ты не прав. Священный трепет приказов. Там — отличная бетонная труба.

— Но они же за нами пойдут.

— Там дверь стальная на роликах. Оставалась в смазке. Успеем ее прокатить на место и заклинить. Это правее автовокзала метров на двести.

— Ты, старик, не мог бы сразу все рассказать и до конца?

— А ты не спрашивал.

— Что нам нужно?

— Я думаю, все нужное есть под землей. Кувалда, наверняка сейчас кабель для перфоратора тащат. Но можно обойтись просто кувалдой.

— Что же плохо консервировал?

— Наверное, чтобы вернуться потом.

— Решил товарища Берию ослушаться?

— А я как раз по его приказу.

— Ну-ну.

— Куда мы попадем, спустившись в люк? — спрашиваю я.

— В коллектор. Цивильный коллектор.

И тут заработал пробойник. Звук из-под земли ощущался глухим, мягким. Это разрушался сейчас германский бетон, когда-то пробитый и залитый другим, сталинским. За ним — одна из тайн истории. Жало демократического пробойника разрушало сейчас тонкую перегородку междувременья.

— Можно заклинить люк этот изнутри?

— Вот над этим я сейчас думаю.

— Ты думай скорей, старик. Соображай. А то ведь поздно будет.

— Юра. Я как тебя увидел в первый раз, так ты сразу мне не понравился. Несерьезный ты человек. Спешишь. Ругаешься. Пьешь много.

— Дед. Когда все закончится, я так напьюсь, что рожу тебе набью. Я набью твою заслуженную рожу, старый борец со шпионами.

— Попался бы ты мне в сорок пятом. Потянул бы носок в дисбате. Расстреливать я бы тебя не стал. Поглумился бы немного. А потом отпустил. Восстанавливать порушенное войной народное хозяйство.

— Олег Сергеевич, — прервал я диспут молодого и старого героев. — Однако, идти пора. Клинится люк или не клинится?

Начался новый этап безумия. Новый его уровень. Идти с Олегом Сергеевичем должны были другие люди. Не «мент» в законе и не я. Судьба распорядилась иначе.

У Зверева и у меня были стволы. Старик — безоружен, но и нужен он нам был не для стрельбы.

Я «держал» выход из этого коридорчика внутрь здания, Зверев прикрывал спину. Олег Сергеевич подошел к окну. Наружный шпингалет открылся легко, а внешняя рама — заела. Медлить было нельзя, и я качнул головой. И тогда старик совсем не по-стариковски, по-молодому быстро обмотал кулак курткой и вынес стекло. Потом смахнул крупные осколки и, едва коснувшись подоконника, маханул ногами вперед. Метра два с небольшим высоты, и он приземлился удачно. И никто пока не появился в коридорном проеме. Вслед за стариком вывалился во дворик я, а потом, уже стреляя, Зверев.

Наполовину высунувшийся из люка «сантехник». Другой — уже лежащий на спине и глядящий открытыми глазами в небо. Я бью каблуком по лицу торчащего, как тушканчик из норы, мужика, и тот проваливается, а я прыгаю сверху в узкую горловину, стреляя в упор и вниз, под ноги. Коллектор обширный, не тесный. Тлеет фонарь, упавший лампой вниз, и плачет недостреленный мужик под ногами. Наконец валится на меня старик, тащит на кончиках пальцев люк, последним усилием проворачивает его, садит в паз.

— Пусти, — орет старик, — уйди, Юрка! — и подобно матросу какому-то лезет наверх. — Зубило, железку какую-нибудь!

Зверев хватает фонарь, вертит головой, находит сумку с барахлом, а там… ключ шведский, разводной. Лезет Зверев наверх, а кто-то уже люк поддевает наверху, но Олег Сергеевич всовывает ручку ключа в паз.

— Есть, клинится! — орет он. — У немцев люк с другой стороны с колечком, чтобы изнутри… Подклинить… До чего же народ мудрый.

А сверху стук истерический, как бы от приклада.

Дело-то в том, что на вокзале и милиция есть, а гости эти были инкогнито, под работяг косили, и теперь, если люк заперт, им ноги нужно делать, тем, кто еще жив или легко ранен. Хорошо стреляет Юрий Иванович Зверев. Не зря его Бухтояров выбрал.

Теперь наверху замешательство и ожидание приказа. Стрельба на Южном вокзале — это тревога по полному номеру. И не просто стрельба. Бой. Люди мои уже где-то рядом. Прикидывают, чем помочь, где мы находимся. А мы — здесь, в коллекторе.

Старик ощупывает стакан этот бетонный, наконец радостно хмыкает. И, перехватив ручку огромного молотка, бьет уверенно — раз, другой, третий.

— Дай-ка я, — говорит Зверев и пробивает стенку коллектора. На расширение дыры до приемлемых размеров уходит минут десять. А наверху — снова стук и голоса. Первым лезет в лаз старик, потом я, и замыкает Зверев. Мы в какой-то камере, чуть побольше коллектора. Старик показывает, куда бить теперь, и Зверев бьет. Здесь стена еще тоньше.

— Бей, Юрка, уже скоро.

Падают куски цемента, пыль кромешная забивает горло.

Теперь лаз еще меньше. Старик лезет внутрь, я пролезаю с трудом, Зверев — со страшной руганью, пытаясь втянуть в легкие воздух и захлебываясь.

— Вот она, труба, вот она, родимая, — веселится старик. — Бежать! Бежать!

Люк, кажется, уже сковырнули, голоса-то рядом, и мы бежим. Мне кажется, это бесконечно, а всего-то — от вокзала до автостанции. Труба в полметра, под ногами — обломки кирпича и тлен десятилетий.

Труба заканчивается, и мы — в высоком помещении. Фонарь продолжает в руках у Зверева тлеть.

— Вот они, ворота, вот, родимые!

Под ногами — двутавровый рельс, над головой — такой же. Старик берется за край ворот, которые должны откатиться и закрыть проход.

— Помогайте, други, толкайте ее, подлую!

Мы наваливаемся. Ворота не идут.

Старик падает на пол, что-то ищет, наконец вскрикивает:

— Под роликом — клин. Елки-палки!

— Ты по-человечески можешь ругаться? Дед? Матом?

— Толкайте, други! — говорит старик, и, когда покатились ворота, когда достигли желанного положения и старик задвинул две массивные задвижки, — он наконец произносит все «человеческие» слова, которых так добивался от него Зверев: — Теперь покурим. Дальше — работа тонкая. Спокойствия требует.

Эти ворота можно только взорвать, и то — с сомнительными шансами на успех. Можно еще долго резать автогеном. Они стальные.

Фонарь шахтерский, приличный. Батареям еще долго тлеть. Мы — под Калининградом. Мы — в Кенигсберге.

Здесь сухо и холодно.

— Куда потом?

— Здесь недалеко. Столько же, сколько мы пробежали, и еще немного. Нам теперь нужно вернуться к вокзалу, только по параллельной трубе, и там, где теперь Южновокзальная, и есть тот бункерок. Пошли, однако.

— А потом?

— А потом опять сюда и к выходу.

— А почему Шток этого ничего не знал?

— Это — как страшное заклятие. В циркуляре начальникам вокзала и попутных служб от… ну, КГБ, что ли… часть коммуникаций обозначена как чрезвычайно опасная. Скажем так: условно неразминированная. И к люку этому никогда ни одного человека не подпускали. А он чуть ли не под попой у начальника. Каждый день мимо него ходит и не хочет смотреть. Таких объектов в городе несколько. Эксплуатация запрещена, вскрытие запрещено под страхом уголовного наказания.

— Как думаешь, Юрий Иванович, какая книга самая великая? Лучшая книга всех времен и народов?

— Я давно думаю.

— И что?

— Трудно сказать.

— Сказать легко. Это — «Остров сокровищ».

— Почему?

— Там все наше прошлое, настоящее и будущее. «„Это что, труп матроса?“ — „А вы хотели бы найти здесь епископа?“» Правда, сильно?

— А что по нашей ситуации?

— «Настанет утро, и живые позавидуют мертвым».

— Кажется, я начинаю соглашаться. Это действительно неплохая книга.

— Ты вроде бы владеешь азами колдовства, насколько я припоминаю твои увлечения.

— А чего бы ты хотел? Навести порчу, вызвать град, пожары, засуху? У меня здесь нет материалов.

— От тебя требуется лишь банальное видение будущего. Наипростейшее действо. Поколдуй слегка.

— Тогда мне понадобится свеча, чай и водка.

— Все три предмета — в наличии. Начинай. Мне-то что пока делать?

— Стоять у врат времен. Отгонять служебного ворона.

— И кому он служит?

— Князю тьмы.

— Принято к исполнению.

В час, когда время застряло где-то в пути, когда замедлилось его течение, а многим показалось, что оно остановилось вовсе, и спали незабвенные в теплых домах и холодных, в комнатах и бараках, на плацкартных полках и скамейках в скверах, ибо не у каждого уже был теперь дом, — под половицами и под фанерой, под бетоном и под асфальтом, под плитами космодромов и коврами высоких кабинетов зашептались мыши.

Амбарные твари дождались своего часа, очнулись от анабиоза, и в анабиоз впали те, кто всегда был над ними, кто загонял их в подземелья и под двухдюймовые плахи, те, кто от щедрости или по беспечности терял колоски или куски сыра.

И даже серые и черные коты и кошки, хранители покоя людей, сбились в опасливые стаи и ждали подачек. Они не могли более охотиться. Они постигли истину этого постыдного времени.

А наверх уже лезли, прогрызая туннели и входы, серые обитатели сытого Дна. Должно быть, и там случилась непогода, и они искали теплого угла, занимая чужой и ранее невозможный.

Нам опостылели песни сверчков, и пришло бессверчковое время. И тогда дни обернулись серым бременем, а ночи прокушены были до мозжечка.

Под пассажирами в серых халатах скрипели половицы. Наверх серых, наверх! Вот оно, их время! Оно хвостато…

Наши комнаты превратились в наши ночные больницы.

Мы, забывая про Закон, пресмыкались. Вы помните этот закон? Диалектический материализм помните? Это там, где вверх! По спирали! Вы не помните ни черта. И потому направляясь ночью испить водицы, наступаете на мышь, которая занимается осмотром вашего бывшего жилья. И вы возвращаетесь в свою, покуда, постель уже по исчезающей и жалящей грани.

Вспомните про проблему яйца. В гигантском инкубаторе сквозь скорлупу просвечивают пятипалые когтистые лапы.

В час, когда время застряло в пути и есть только незабвенные осквернители праха, в час, когда сны возвращаются в норы, — что ссоры и дрязги мышиные для нас, в час постижения нового утра, серого и холодного? В этот час мы забываемся, и на наших призрачных лбах выступает влага…

Никому и нигде не могло прийти в голову, что Зверев может опять явиться здесь. Ночь. От шагов на лестнице холодеют затылки жильцов за закрытыми дверями. В городе что-то происходит. Шаги стихли. Тихий разговор через дверь. Долгое молчание, потом опять разговор. Наконец дверь госпожи Гагариной открывается.

— Починила квартиру? Отремонтировала?

И рухнул Юрий Иванович на пол. И кровь стекает на чистые половики. Хорошие знакомые у Тани Гагариной.

Когда Зверев очнулся, раны его были обмыты, перебинтованы, и сам он лежал на тахте. Ночничок горел смирно и весело. Пути Господни неисповедимы. Предметом разговора в ту ночь они выбрали Варшаву. Зверев никогда там не был. Таня была. Он спрашивал, она отвечала.

Потом предутренние бесприютные сумерки стали сжигать их души.

— Дождя бы сейчас, — попросил Зверев.

— Хорошо бы, — подтвердила Таня.

Безумный ход времен и событий снова свел мужчину и женщину, и снова посреди какого-то побоища.

И тогда к ним пришла любовь, и они были любимы этой ночью, что уже заканчивалась двумя свечами, что зажгла женщина на столе, красным вином, которым они укрепили свои силы. И Варшава, — а почему Варшава, ну почему не другой какой-нибудь город? А потому, что пластинка крутилась у нее в проигрывателе тихо, чтобы не будить соседей. В тот раз, не в этот. «На Варшаву падает дождь». Это же такая редкость сейчас. Старый проигрыватель и пластинка такая. Зверев попросил поставить снова, и музыка опять зазвучала.

Он потерял много крови и ослаб. Уснув беспокойным тягостным сном, принимая как должное боль, от которой его больше не защищало ничто, он бредил. Потом, очнувшись, потребовал свой саквояж и успокоился только тогда, когда его поставили за диван, на расстояние вытянутой руки.

Татьяна Ивановна Гагарина — женщина, приятная во всех отношениях. Обыск мы начали производить, как только закрылась дверь за Зверевым.

Она приняла все это как должное.

Мы сантиметр за сантиметром проверили квартиру. Камера нашлась в неисправном состоянии. «Зоркий» старенький. Пленок непроявленных — никаких. Конспектов и выписок — никаких.

— Видели ли вы сумку у Юрия Ивановича?

— Видела. Он спал с ней, обнявшись.

— Даже не с вами?

— А у меня с ним вообще дружеские отношения.

— Ну, это, как говорится, дело житейское и личное.

— Как знаете.

— Вы его как умудрились впустить, вообще-то?

— Он попросился, я впустила.

— А если бы опять в окна и двери — группа захвата?

— Мало вероятно.

— Почему?

— Снаряд дважды в одну и ту же воронку не падает.

— Разумно. А если бы за ним хвост?

— А почему хвост? Если он ко мне пришел, значит, никого уже не было. Он мне зла не желает.

— Хочется верить. Вы скажите, он не открывал при вас сумку свою?

— Нет. Как дополз до дивана, как я его перевязала, так сумку себе потребовал и спал с ней.

— А куда вы утром выходили?

— Звонить вам.

— Вы три раза выходили, говорят соседи.

— Мусор вынесла, вам позвонила, потом просто выскакивала.

— Зачем?

— Волновалась очень. Побежала, потом вернулась.

— Допустим.

Опрос соседей на верхнем этаже показал, что Татьяна Ивановна поднималась на чердак и потом вернулась в квартиру. Чердак — это серьезно. И доски отрывать, и шлак лопатить и просеивать. Это заняло часа четыре.

— Ничего на чердаке не прятали?

— Ничего.

— А поднимались зачем?

— Юрий Иванович волновался. Думал, как уходить, если за ним приедут. Бежать как.

— Это с простреленной-то ногой?

— Он и без ног бы ушел.

Женщина маленькая, сердитая. Нашла себе друга. Теперь хоть с квартиры съезжай.

Мы проверили содержимое мусорного контейнера и побывали на трех ближайших почтовых отделениях. Нигде отправлений со знакомой фамилией и почерком не обнаружилось.

Группа уже покинула квартиру. Я оставался с госпожой Гагариной один на один.

— Посмотрите мне в глаза.

Она посмотрела. Глаза голубые, чистые. После ночи бессонной и беготни некоторое покраснение только обнаруживается.

— Вы понимаете, что является предметом моих поисков?

— Что-то из ларца.

— Из саквояжа.

— Из баула.

— Ну и?..

Она мотнула головой. И я ушел.

Он уже мог вставать и без посторонней помощи ковылять по коридору, даже без костыля. Нужды в этом не было никакой. В палате у него было все, включая душ. Ему ничего более не грозило, и никого не стоило бояться еще некоторое время. Но он раз за разом путешествовал вдоль сияющих свежей эмалью дверей, достигал конца коридора, где столик дежурной и лифт. Запоминал время обходов и время смен персонала. Он «держал» топографию окружающей местности, видимой из окон, просчитал уже несколько вариантов ухода и был готов даже с полусросшейся, еще мягкой костью уходить. Он знал, что этого ему не придется делать. И он знал, что теперь всегда, в самой благополучной и мирной ситуации, будет просчитывать и предполагать худшее. Еще много месяцев, а может быть, и лет с ним ничего не случится. Его будут выдерживать. Позволят жить мирно, заниматься своим ремеслом, которым он овладел на уровне искусства. Его будут беречь и никогда не подставят. Но настанет день, когда кто-то решит, что пора, и этот кто-то начнет отрабатывать «версию Зверева».

Высокие гости были у него вчера. Он попросил, чтобы ему принесли из библиотеки одну книгу — «Горсть праха» Ивлина Во. Еще там оказалось два романа и три повести поменьше. Он принялся за давно забытое занятие — чтение. Но чтение было прервано. Он почувствовал суету за окном больницы. Напряженность некоторую. Привстав и подтянувшись на руках, обнаружил кавалькаду машин. Черную «Волгу» и сопровождение. Он не знал, что примерно за час до появления «Волги» больница была проверена на предмет взрывных устройств, подсобные помещения — на возможное наличие снайперов, как того требовал ритуал посещения какого-либо объекта высоким лицом.

Наконец был осмотрен и взят под контроль его этаж.

В палату вошел офицер внутренних войск в чине полковника, поздоровался, бегло осмотрел помещение и встал слева от двери…

— Ну, здравствуй, Юрий Иванович. Не вставай, лежи.

— Да я уже могу.

— Лежи, лежи.

Генералу было лет пятьдесят пять. Лицо широкое, скуластое. Глаза голубые, некоторый избыток веса.

— Я — ваш новый министр.

— Извините, я ни к какому министерству не принадлежу.

— Вы восстановлены в штате. Все дни с момента ухода на операцию по Ладожским бункерам оплачены как рабочие. Учитывая специфку ситуации и трудности переходного периода, личная инициатива внедрения в тонкие структуры для сдерживания экстремистов одобрена. В соответствии с Указом новой администрации вы награждены орденом Боевого Красного Знамени. Вам присвоено звание полковника. Я бы предпочел видеть вас в своем аппарате. Официальная процедура награждения состоится по вашему выздоровлению. Просьбы, пожелания имеются?

— Прошу разрешить мне прохождение службы по старому месту.

— Хорошо.

— Когда нужно приступать?

— После того, как вам закроют бюллетень, можете взять двухмесячный отпуск. Хотите поехать куда-нибудь?

— В Катманду.

— Куда?

— Альпинизмом я давно интересуюсь. И двух старых товарищей можно взять с собой?

— Хоть трех. Подготовить и для них визы?

— Да. И пусть возьмут все, что нужно, на неделю. На мою долю — в том числе.

— Ты всегда отличался, Юра, лица необщим выраженьем. Что еще?

— С квартирой моей все ли в порядке?

— Ты нуждался в улучшении жилищных условий. Кстати — вот твой паспорт. Старого-то, пожалуй, не сохранилось?

— А вы-то как думаете?

— Думаю, что нет. Вот тебе ключи от новой квартиры. Вот — от старой. Тоже ведь потерял?

— В чистилище лишаешься всего. Даже таких вещественных доказательств своего существования, как ключи от квартиры.

— Справедливо. Вот твой новый адрес. Прописан ты в новом доме на Ленинском проспекте. Соседи твои — люди торговые, но уж как-нибудь уживайся. В подъездах консьержи, только свистни, тебе и лампочку поменяют в коридоре, и кран починят. Три комнаты, большой коридор, лоджии. На вырост.

— А вещи мои где?

— Как где? По старому адресу. Все в целости и неприкосновенности. Квартира опечатана и под контролем. Переехать товарищи по работе помогут. Ты когда собираешься покинуть сии палаты?

— Рентгена жду. Процедур потом несколько. Говорят, можно через три-четыре дня.

— Я поговорю с главным. До Питера тебя доставят… ты как хочешь?

— Давно в поездах не ездил. Чтобы купе и чай в стакане.

— С лимоном.

— С лимоном.

— Ну, до скорого. Ждем новых творческих успехов от тебя и желаем здравствовать.

И министр покинул палату. Отъехала кавалькада.

…В Катманду им пришлось даже вывернуть карманы.

Вещей-то было совсем немного. Рюкзаки, небольшая бочка с топливом, два мешка с продуктами. Для Зимакова и Нины процедура была уже знакомой. Зверев переживал шмон тяжело. Ему столько раз за последний год приходилось подчиняться и позволять досматривать себя, что чаша терпения уже переполнилась. Он испытывал мучительное желание ударить этого маленького чиновника. Этого взяточника. Кулаком, снизу вверх, в челюсть. А потом выйти из таможни и сесть на парапете. А они пусть тут разбираются. Наконец он успокоился. Нина всучила «упирающемуся» смуглому мужчине с нашивками блок сигарет, и досмотр плавно сошел на нет. Ритуал совершен.

Наконец их выпустили на улицу.

— Сирдар! Сирдар!

Проводник, вернее, совершеннейший из проводников был на месте. Это посещение Катманду русскими было для него полной неожиданностью. Только вчера вечером ему позвонили из консульства и спросили, не против ли он того, чтобы еще раз помочь совсем маленькой делегации из России.

По-английски он говорил безупречно. Зверев, кроме немецкого на бытовом уровне, не знал ничего. Разве только несколько литовских фраз. Общалась с Сирдаром Нина. Он никак не мог взять в толк, что ни на какую вершину они не пойдут, что это просто прогулка такая, вроде пикника, и все качал головой.

— Ты стала очень богатой, Нина? Кто твой меценат? Он? — кивнул старый осведомитель в сторону Зверева.

— Черт его знает, — ответила она.

— Черта упоминать не нужно. Здесь ему не место. Он живет на равнине.

— Он живет везде.

— Нет.

— Ну хорошо. Добро наше где остается?

— Все будет здесь. Как всегда, можете не волноваться. Поедем. Я ведь приготовил три машины.

— Вот и поедем каждый на своей.

— О’кей! — рассмеялся он.

В кабине первого грузовика ехали Сирдар с Ниной.

Во второй машине Зверев. Зимаков замыкал.

Катманду поразил Зверева своим покоем и муравьиной дотошностью улиц. Туристы со всего света, как, должно быть, всегда, ползли мимо вечных домиков от одной сувенирной лавки к другой, от третьего лотка к десятому, отщелкивая «мыльницами» все, что попадалось им по пути.

Резные украшения из дерева на окна и двери, накладки, узоры. Покупай и приколачивай декоративными гвоздиками. Марки — красивые, значки — страшноватые.

Маленького бронзового Будду для Нины он купил за три доллара.

— Нравится?

— Даришь, что ли?

— Дарю.

— Спасибо. Если от чистого сердца, то поможет.

— Сердце у меня горячее. Голова — холодная. И руки — твердые. Или наоборот. Как там правильно, Зимаков?

— Ты все верно сказал.

— Вот и хорошо.

По традиции, Сирдар отвез их к себе домой и накормил. От джина Зверев отказался.

Потом появились носильщики.

Потом они полетели в Луклу.

Они летели над невысокими хребтами, и белейшие вершины поднимались над ними. А таких зеленых лесов он не видел никогда. Кое-где террасы были возделаны, и свежие побеги радовали наблюдателя.

Когда возник аэродром, то ему стало жаль прерванного полета. Ему хотелось лететь еще.

Лукла находилась, где ей и положено, между Катманду и Эверестом, и выше Луклы уже ничего не росло.

Зверев вдруг обнаружил, что Нина оказалась прекрасной рассказчицей. Самое важное — ничего лишнего. Так он и представлял себе этот городок. Тростник, сосна, гималайская береза. Все приземистое и широкое. Ноздреватая кора.

Светлячки газовых ламп, подобных примусам, в смешных и величественных в своей мимолетности и вечности домиках.

Дорога уходила в глубь Гималаев… Ущелье, через которое она шла, раздваивалось. До реки нужно было идти всего полчаса. Там Зверев велел остановиться, и они сделали привал.

— Хорошо умеешь палатки ставить, Зимаков?

— Изрядно.

— Ставь.

Нина решила было помочь.

— А ты отдыхай. Умойся, пойди к речке. На звезды посмотри.

Зимаков поставил палатку практически мгновенно. Потом они все вместе обустроили ее, заработал транзистор, засветился фонарик.

— Я пойду поесть сделаю.

— Ты не умеешь. Есть невозможно. Я сам.

Все происходящее было для Зимакова и Нины, выдернутых из своих квартир едва ли не генералами какими-то и отправленных сюда, с предложением слушаться Юрия Ивановича и помочь ему отдохнуть после важного правительственного задания, было фантасмагоричным, а для Зверева всего лишь закономерным и логичным продолжением затянувшегося безумия. Он никак не хотел выходить из него.

У них была с собой маленькая сковородка, и он на углях хорошо, до ровного золотистого цвета, прожарил лук. Подумав немного, начистил картошки, коей прихватил с килограмм с Большой земли, разрезал и прожарил ее. Открыл и разогрел в мисочке большую банку армейской тушенки Борисоглебского завода, две банки фасоли. Баночку горчицы достал.

— Прошу к столу, — позвал он своих то ли проводников, то ли пленников.

— У меня есть джин, — скромно объявил Зимаков.

— К черту. Я не буду.

— Мне налей капельку, — попросила Нина.

Так и ужинали они. Зимаков с Ниной выпили граммов по сто пятьдесят джина с родниковой водой. Зверев от души напился чаю.

Ночью Юрий Иванович вышел наружу. Он ждал. Нина появилась минут через двадцать. Они вынесли свои спальные мешки наружу. Мешок постелили внизу, потом она влезла в свой и дождалась Зверева.

Он спал всего какой-то час, а ему показалось, что прошла вечность. Он выбрался из мешка. Было очень холодно. Он присел пятьдесят раз, десять отжался, попрыгал, поприседал, умылся из ручья. Нашел в палатке свой рюкзак, достал полотенце, вытерся насухо. Сухой и колючий свитер обещал ему покой и отдохновение. Он надел вязаную шапочку, штормовку и, не взяв с собой ничего более, пошел по дороге в глубь Гималаев.