v 1.0 — создание файла (nbl)
1.1 — правка, дескрипшен, 09.02.2014 (tvnic)
— Кроппинс! — позвала миссис Аделия Пламкетт.
— Мэм? — откликнулась Кроппинс, комкая в руках передник с оборочками.
— Вы заменили увядшие цветы свежими?
— Да, мэм.
— Вы отнесли букет в голубую комнату?
— Да, мэм.
— Вы поставили бургундское согреваться и шампанское замораживаться?
— Да, мэм.
— Вы зажгли фонарь над крыльцом?
— Да, мэм.
— Открыли ворота?
— Да, мэм. Чего там, может являться! — не удержавшись, воскликнула Кроппинс. — Ему все понравится.
Миссис Аделия Пламкетт, которую вывели таким образом на чистую воду, хотела было поставить Кроппинс на место, приказав ей держать свои комментарии при себе. Но поползновение так и осталось поползновением. Она знала, что не способна применить хоть какую-нибудь власть.
— Мэм больше во мне не нуждается до часа «Ч»? — упорно гнула свое Кроппинс.
На этот раз миссис Аделия Пламкетт почувствовала, как краска стыда заливает ей лицо до самых корней волос.
— Не смейте так нахально со мной разговаривать, Кроппинс! — на одном дыхании выпалила она неожиданно для себя самой. — Вы забываетесь. И нечего тут глаза на меня таращить. Лучше идите на кухню и помогите миссис Банистер. Ей одной не справиться.
Кроппинс не могла прийти в себя от изумления.
— Надо же, старуха требует проявлять к ней уважение! — минутой позже объявила она миссис Банистер, которая надрывалась у плиты. — Я так думаю, что очень скоро дам объявление в «Селькиркский Независимый» и поищу себе местечко у настоящей герцогини.
Миссис Аделии Пламкетт, пасторской дочери и пасторской вдове, было уже под пятьдесят, и она считала себя вдвойне обделенной многими, в том числе и чувственными, радостями, которых нормальная здоровая женщина вправе ожидать от жизни.
В самом деле, ей не исполнилось еще и шестнадцати, когда ее отец, преподобный Мердок, невовремя вошел в комнату и застал девицу в чем мать родила: она как раз собиралась примерить купленную тайком кружевную сорочку. В первую минуту мистер Мердок не сказал ничего. Мистер Мердок вообще никогда ничего не говорил сгоряча. Он ограничился тем, что конфисковал кружевную сорочку, которую впоследствии превратили в тряпку для вытирания пыли. Зато два дня спустя объявил о своем намерении выдать Аделию замуж как можно раньше и, само собой разумеется, за праведника, испытывающего не меньшее отвращение к греху, чем он сам. «За вашего викария?» — тревожно спросила миссис Мердок, не зря прожившая рядом с преподобным тридцать лет и научившаяся угадывать его мысли. «Вот именно, за моего викария! За Пламкетта. Его родителям принадлежит половина Грин Хиллз». Напрасно миссис Мердок, которую тоже выдали замуж слишком рано, твердила о том, что Аделия еще совсем ребенок. Мистер Мердок оказался непреклонен: он считал, что яблочко надо сгрызть, пока не сгнило, причем изрекал эту истину на гэльском наречии, дабы не шокировать Аделию.
Назавтра же, не откладывая дела в долгий ящик, мистер Мердок перешел в наступление. Зажав мистера Пламкетта в угол, он принялся выкладывать ему сплетни, — впрочем, от начала до конца выдуманные им самим, которым сам он, конечно, не верил, но которые все-таки могли запятнать доселе безупречную репутацию девушки. Напрасно мистер Пламкетт, от рождения страдавший легким заиканием, пытался вставить хоть словечко. Мистер Мердок, с суровым видом, какого никто у него прежде и не видывал, внезапно спросил в упор, правда ли то, что он, Пламкетт, поглядывает на Аделию с большим интересом, чем следовало бы доброму христианину? Кстати сказать, мистер Пламкетт ничего такого за собой никогда не замечал. Но человек редко сам обращает внимание на то, что застегнулся не на ту пуговицу. Первыми это обнаружат другие. Мистер Пламкетт, из любви к истине, признал свою вину. Аделия была очень мила, и вид ее прелестей, — к стыду своему, он вынужден был в этом признаться, незаметно для него самого ввел его в искушение. Однако он клянется честью, что больше такое никогда не повторится.
Мистер Мердок, глубоко возмущенный, не ожидал такого поворота дел и ясно дал это понять. Каким образом мистер Пламкетт рассчитывает вернуться на пути Господни? Каким чудом мистер Пламкетт предполагает внезапно ослепнуть и оглохнуть и перестать замечать Аделию, когда одного только шороха ее юбок достаточно для того, чтобы в тот же миг прервать его беседу с всевышним? Мистер Пламкетт, глубоко опечаленный, признался в том, что пока над этим не задумывался и всецело полагается на волю Провидения. Мистер Мердок на такую удачу и не рассчитывал. Явно вдохновившись, он процитировал тот стих из Библии, из которого следовало, что человек страстно жаждет лишь того, чего лишен, и потому физическое обладание позволяет духу свободно воспарить. Иными словами, он готов был поручиться, что мистер Пламкетт перестанет мечтать об Аделии в тот самый день, как на ней женится.
Мистер Пламкетт, которому в это время в спину больно впивался край пюпитра, мечтал только о том, чтобы вновь обрести свободу передвижения. На карту была поставлена его честь — а вместе с ней и его будущее. Он сдался безоговорочно.
Со своей стороны, Аделия, в тот же вечер узнавшая о том, какая судьба ее ждет, уже не без удовольствия подумывала о скорой свадьбе. Конечно, она мало знала мистера Пламкетта. Конечно, он изъяснялся не совсем уверенно, и его речи не всегда бывали вполне внятными. Конечно, она предпочла бы пастору офицера конной гвардии и созерцательной натуре — пылкий темперамент. Но в шестнадцать лет кажется, будто всякая перемена — непременно к лучшему. У нее будет собственный дом, она сможет носить платья по своему вкусу, читать книги, которые сейчас ей читать запрещают, ложиться и вставать так поздно, как ей захочется, купаться голышом и покупать себе сколько угодно кружевных сорочек.
Аделии быстро пришлось расстаться с иллюзиями. Дом, о котором она мечтала, ее дом, был уже занят, в нем жили — и правили им — три сестры ее мужа. Жене пастора, как указали Аделии в тот самый день, когда ей вздумалось нарядиться в муслиновое платье в цветочек, следует одеваться подобно всем пасторским женам, то есть без лишнего кокетства и как можно скромнее. Чтение каких-либо книг, помимо Священного Писания, могло, принимая во внимание юный возраст Аделии, неблагоприятно сказаться на ее суждениях. А что касается того, чтобы купаться голышом и носить кружевные сорочки… Для купания, прежде всего, неплохо бы иметь ванну, а сорочки она могла бы покупать — и надевать — только втайне от всех, только ради собственного удовольствия. Ко всему прочему, здоровье у мистера Пламкетта оказалось слабым, у него были больные почки, печень и сердце, что вызывало тягостную необходимость соблюдать одновременно три различных диеты. Малейшее противоречие, любое непривычное усилие могли пагубно сказаться на его состоянии — как днем, так и ночью.
Под родительским кровом Аделия скучала и томилась примерно восемь часов в день. Под супружеским она делала это двадцать четыре часа в сутки. Послеобеденное время было строго расписано: то прием у дам-патронесс, то посещение рукодельных мастерских, устроенных с благотворительной целью, то марш солидарности, то распределение продуктов и одежды между особо нуждающимися, да еще уроки игры на фисгармонии, да еще контроль за яслями, а от пяти до семи — сводки. Точно так же были расписаны заранее и вечера: в понедельник вечером мистер Пламкетт в общих чертах набрасывал свою воскресную проповедь; во вторник вечером писал вступление; в среду вечером переходил к сути дела; в четверг вечером искал противоречия и сердито их опровергал; в пятницу вечером переходил к заключительной части; в субботу вечером он вслух и непременно в присутствии всей семьи читал все целиком; в воскресенье, произнеся, наконец, свою проповедь, просил близких высказать искреннее и обоснованное мнение. (Если хорошенько вдуматься, это был самый безрадостный вечер за всю неделю…)
Вполне естественно, что после десяти лет подобного существования Аделия не в меру заинтересовалась полковником Бабблом, ушедшим в отставку из Индийской армии и поселившимся в соседнем доме. Стена между их владениями была необычайно низкой, а полковник — необычайно высоким. В первый же раз, как новый сосед принялся поливать венерины башмачки в своем саду, он щедро оросил щиколотки миссис Пламкетт, и это происшествие дало ему повод для великолепной шутки, над которой он сам же первый и засмеялся. Миссис Пламкетт втайне испытала волнение. Полковник Баббл, хотя и несколько багровый из-за пристрастия к крепким напиткам, лишь незначительными деталями отличался от ее идеала мужчины. У него были смеющиеся глаза, бойкий язык, и — вскоре миссис Пламкетт с совершенно восхитительным чувством стыда в этом убедилась — он не прочь был дать волю рукам. Полковник Баббл с жаром рассказывал про охоту на тигров (при этом редко успокаиваясь на том, чтобы застрелить одного-единственного зверя), о сражениях, где один бился против десяти, и о закатах солнца над Гангом. Случалось ему также показывать фотографии, сделанные с натуры перед тем, как он убил тигра, или после того, как истребил врага. Миссис Пламкетт в течение целых трех недель мужественно сопротивлялась таким непобедимым чарам, но в Рождество, отбросив колебания, перешагнула разделявшую их стену и объявила полковнику, что готова последовать за ним, куда ему будет угодно, пусть даже на край света. (Впрочем, она вроде бы явно предпочитала край света.) Полковник, совершенно ошеломленный, от удивления разинул рот и чуть не упал. Он ведь никогда ничего себе не позволял, кроме легких вольностей — так, по-соседски. И больше всего боялся осложнений. Не зная, куда деваться, он усадил Аделию за стол, поставил перед ней чашку цейлонского чая (лично им привезенного оттуда), отправился звонить соседям и вежливо, но твердо попросил пастора Пламкетта прийти к нему и увести свою жену, пока она не простудилась.
Аделия, которой тогда исполнилось двадцать шесть, чудесным образом оставалась все такой же свеженькой блондинкой. К следующему Рождеству — к этому времени ее муж и золовки вот уже год как с ней не разговаривали — вы назвали бы ее образцовой женой пастора: она скромно одевалась и не менее скромно высказывалась, к месту цитировала Библию и при любых обстоятельствах уповала на Господа. Дамы-патронессы находили, что она переменилась к лучшему, а бедняки могли, не краснея, принимать от нее помощь.
Даже война не в силах оказалась отвлечь ее от внутреннего монолога. Похоже, она не заметила и послевоенных лишений.
Можно было ожидать, что мистер Пламкетт, — при его-то больных почках, больной печени и больном сердце, — умрет от почечной недостаточности, цирроза или инфаркта. Но он скончался от анемии, и неудивительно — сочетание трех его диет могло прикончить и более крепкого человека.
Миссис Пламкетт было в то время сорок пять лет, спина ее согнулась, зрение ослабело. Она осталась на свете совсем одна — или почти одна: золовки одна за другой ее покинули, а мать умерла от потрясения во время блицкрига. Из всей родни у нее и был-то лишь неувядаемый мистер Мердок. Мистер Мердок предложил ей вести у него хозяйство, но она отказалась. Больше того, она оборвала его упрашивания довольно-таки резкой фразой. Некоторые уверяют, будто жизнь в пятьдесят лет только начинается. Почему бы не поверить им? Она мужественно перенесла первые недели траура, после чего решила — совсем как накануне свадьбы — перепробовать все то, в чем до сих пор ей было отказано. Но она не очень знала, как за это взяться, и тщетно старалась пробудить уснувшие желания. Птице, слишком долго просидевшей в клетке, поначалу трудно бывает летать. Овдовевшая миссис Пламкетт без всякого толку провела неделю в Лондоне, две недели в Венеции, месяц в Париже. Ее строгие темные монашеские платья повсюду выглядели нелепо. Она не вызывала интереса ни у кого, если не считать, конечно, корыстного интереса метрдотелей и шоферов такси. Она столкнулась с чуждым, враждебным ей миром. И уже начинала скучать по своей клетке…
Все изменилось в тот день, когда в казино Монте-Карло, у стола с рулеткой, она встретила Джо Уоррена.
Ее сразу потянуло к Джо Уоррену. Возможно, причиной стало то, что она нашла в нем отдаленное сходство с полковником Бабблом. Джо Уоррен был настолько же стройным, насколько полковник был коренаст, настолько же бледным, насколько полковник полнокровен, настолько же сдержанным, насколько полковник общителен. Если хорошенько поразмыслить, оказывалось, что у них всего одна общая черта, но в глазах Аделии она и выглядела наиболее существенной: обольстительная беспечность все повидавших мужчин.
Джо Уоррен только что поставил на восемь чисел: двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, тридцать, тридцать один, тридцать два и тридцать три. Правильный квадрат, в котором центральная клетка осталась свободной.
— Не пропустили ли вы двадцать девять? — не удержалась от вопроса Аделия, тронув его за рукав.
Джо Уоррен, несколько удивившись, смерил ее ледяным взглядом, который соскользнул по вдове подобно струйке воды, постепенно согреваясь.
— Не угадали. Я стараюсь его разморозить.
— Но вы же на него не поставили! — воскликнула Аделия, ничего не поняв.
Джо Уоррен по-прежнему не сводил с нее потеплевшего взгляда.
— Намеренная провокация. Таким образом я заставлю его выпасть.
— Но… В таком случае, вы заранее проиграли!
— Я на это и рассчитываю, — объяснил Джо Уоррен. — Для того, чтобы выиграть, надо уметь проигрывать, — любезно прибавил он. — Я поставлю на это число, и поставлю много, как только «двадцать девять» начнет наверстывать упущенное.
Подобные рассуждения граничат с бредом, невольно подумала Аделия, но этот способ приманивать удачу оказался для нее еще более волнующим, чем приобщение к охоте на тигра (тигров).
— Я… Я надеюсь, что вы ничего не имеете против того, чтобы я сама поставила на двадцать девять? — робко осведомилась она.
— Ничего не имею против, — ответил Джо Уоррен. — Я не получаю процентов с прибыли этого заведения.
Она едва успела сделать ставку. И вот уже крупье объявляет: двадцать девять, черный, нечет и серия.
— Я, наверное, что-нибудь вам должна? — радостно прошептала Аделия.
Джо Уоррен ответил не сразу. Склонившись над зеленым сукном, он теперь сам взялся за двадцать девять, укрыв квадрат, — так, словно старался потеплее его укутать, — всеми известными способами: он поставил на цвет, на дюжину, на колонну, на поперечный ряд, на число, на два числа и на четыре числа.
— Если вы свободны вечером, может быть, поужинаем вместе? — не оборачиваясь, бросил он.
Незадолго до полуночи Джо Уоррен потерял свой последний тысячный жетон, но, похоже, это нисколько его не тронуло. (Зато Аделия Пламкетт очень сильно переживала за нового знакомого.) Поскольку жетонов у него больше не осталось, он вытряхнул бумажник и поставил остаток наличности на семь (в последнюю минуту Джо Уоррена озарило вдохновение). Выпало — двадцать девять.
Джо Уоррен, по-прежнему невозмутимый и провожаемый поклонами швейцаров, уже покидал казино, когда Аделия поймала его за рукав.
— Я… Я проголодалась! — сказала она. — Может быть, нам пойти поужинать?
— Поужинать? — удивился Джо Уоррен.
— У Ни… Николя! — уточнила она.
Она в жизни не бывала у Николя, только слышала об этом заведении как об излюбленном месте свиданий парочек.
Джо Уоррен в первую минуту просто остолбенел.
— Мне очень жаль, — ответил он, — но мой кредит там исчерпан. Кроме того, боюсь, я сегодня проиграл все, что у меня при себе было.
Хотя голос его звучал мягко, но взгляд был до того холодным, что у Аделии мурашки побежали по спине.
— Но я-то ведь выиграла! — поспешно и очень кстати, чего до сих пор за ней не водилось, сказала она. — Пойдемте, я вас приглашаю… Это далеко? Я, наверное, и за фиакр смогу заплатить!
И сегодня она ждала Джо Уоррена. Они встречались всего-то с полдюжины раз, и чаще всего их разделял стол. Но, сколько ни вглядывалась Аделия в свое прошлое, она ничего не могла вспомнить, она все позабыла, кроме этой недели. Недели, состоявшей из семи воскресений.
«Хей-хо!» — кричал по утрам у нее под окном Джо Уоррен.
Наспех приодевшись, она стрелой летела вниз с третьего этажа. Он привлекал ее к себе и излагал программу на день. Один друг одолжил ему машину. Здесь они пообедают, там поужинают.
— Скажите откровенно, — как-то спросила она. — Вы ведь, наверное, знали стольких женщин, и красивых женщин… Не могу понять, что вам нравится во мне?
В эту минуту Джо Уоррен держал обе ее руки в своих.
— Ваше простодушие, — без колебаний ответил он. — Обожаю простушечек, особенно простушечек лет этак сорока пяти, — пошутил он в духе полковника Баббла.
Аделия знала, что ей надо бы попудриться, одернуть плохо сидящую блузку, но ни за что на свете не отняла бы рук.
— И вот потому вы… со мной встречаетесь? — упавшим голосом спросила она. — Вас… привлекает моя неопытность?
— Не совсем так.
— Тогда что же?
— Разумеется, ваш банковский счет! — ответил он все с той же нежной насмешкой. — И ваше гнездышко, — прибавил он небрежно.
Аделия была растрогана: ей и в голову никогда бы не пришло, что Джо Уоррен может интересоваться гнездышком. По этой части полковнику Бабблу было до него далеко.
— А если я уеду? — спросила она. — И адреса не оставлю?
Джо Уоррен выпустил ее руки и закурил.
— Мне кажется, теперь я нашел бы вас даже на краю света.
Аделия прижала дрожащую руку к трепещущему сердцу, напрасно стараясь его унять.
— Вам правда хочется когда-нибудь увидеть меня снова?
Джо Уоррен, избегая взгляда «простушечки», внимательно рассматривал ее ожерелье и кольца.
— Еще как хочется! — проникновенно ответил он. — Вы для меня просто подарок судьбы!
Это замечание вот уже два месяца, — с тех пор, как миссис Пламкетт вернулась в Грин Хиллз, — не выходило у нее из головы.
Подарок судьбы?..
Что хотел этим сказать Джо Уоррен?
Да, в конце концов, не все ли равно! Главное — он сдержал свое обещание, от него пришла телеграмма, он сообщил, что приедет сегодня вечером, она снова его увидит — наконец-то! — и увидит с минуты на минуту…
Когда послышался знакомый стук, в Монте-Карло заставлявший ее сломя голову нестись вниз по лестнице, ей пришлось собрать все силы, чтобы заставить себя встать, выйти из комнаты, добраться до входной двери, переступить порог…
У входа, урча, словно кошка, стояла большая машина с зажженными фарами. Спрятавшись за кухонной дверью, Кроппинс и миссис Банистер смотрели на нее вытаращенными глазами, в которых ужас мешался с подозрительностью.
Миссис Пламкетт, ослепленная светом фар, на ощупь спустилась с крыльца. Наверное, приличнее было бы с достоинством встретить гостя на верхней ступеньке, но она не вытерпела.
Передняя дверца машины распахнулась, и гравий заскрипел под чьими-то шагами — в темноте было не разглядеть.
— Джозеф! — воскликнула миссис Пламкетт, охваченная нелепой тревогой. — Джозеф, это вы?
— Дорогая Аделия! — ответил ей ласковый голос. — Надеюсь, мой приезд не застал вас врасплох? Вы дома одна?
Конечно, это был Джо Уоррен, по-прежнему самоуверенный, по-прежнему стройный и элегантный, разве что, как показалось Аделии, выглядел чуть крупнее в этом роскошном кожаном пальто.
Он шагнул на ступеньку, сжал протянутые ему навстречу руки.
— Нет… да… — пробормотала Аделия. — Я вас ждала…
«Целых два месяца», — прибавила она про себя.
Свет из прихожей упал на изможденное лицо Джо Уоррена, на мгновение превратив его в маску, и в голубых глазах коротко вспыхнула искорка. Начисто лишенная тепла. Искорка вроде тех, какие зимнее солнце высекает из ледяных граней. «Господи, до чего же он на вид неласковый!» — невольно подумала Аделия. Она и забыла, какой неласковый вид бывает у Джо Уоррена. Но она успокоила себя мыслью о том, что он совершенно не обязан был приезжать. Она его не звала. Она ни одной минуты его не звала, разве что мысленно. Он явился сюда по собственной воле, его привело одно лишь желание снова ее увидеть.
Джо Уоррен стащил, наконец, шоферские перчатки и рассовал их по карманам кожаного пальто. Потом размотал толстый шарф на шее.
— Поганая дорога! — пробормотал он словно бы про себя. (Может быть, все дело в сырости, но у него как будто внезапно осип голос) — Каша какая-то пополам с киселем, прямо объедение! Просто чудо, что мы не съехали в кювет.
— Мы? — переспросила Аделия.
Вернувшись к машине, Джо Уоррен открыл правую заднюю дверь. Двое мужчин, у которых, похоже, все тело затекло за время поездки, осторожно ступили на гравий.
— Чарли Росс, Баггси Вейс два моих приятеля, — представил их Джо Уоррен. — «Даймлер» принадлежит Баггси. Поскольку у них кое-какие дела в этих краях, а переночевать им негде, я припомнил, что ваш дом — настоящая крепость, и в нем может разместиться целый полк. В конце концов, Чарли и Баггси будут нам дуэньями, так гораздо пристойнее… Чарли, Баггси, поздоровайтесь с Белой Дамой!
Чарли Росс тощий и неуверенный, криво улыбнулся. Баггси Вейс, решительный толстяк, прикоснулся пальцем к полям мягкой шляпы.
— С нашим почтением, — сказал первый.
— Жму пять, — сказал второй.
Аделия недоверчиво оглядела обоих. Они тоже чем-то неуловимо напоминали полковника Баббла, но полковника Баббла в его худшем варианте. Короче говоря, впрочем, подробнее и сказать-то больше нечего, выглядели они не слишком привлекательно.
— Я… Добро пожаловать, господа, — сказала она, украдкой покосившись в сторону кухни. — Боюсь, комнаты для вас не готовы, но я сейчас же отдам распоряжения.
— Вы слишком любезны, — сказал Чарли Росс.
— За нас не переживайте, — сказал Баггси Вейс. — Мы не барышни.
Аделия Пламкетт поняла это с первого взгляда. Тем не менее, она решилась доверять им, как доверяла Джо Уоррену. Джозеф, которому, должно быть, не терпелось остаться с ней наедине, никогда не навязал бы ей присутствия посторонних, если бы его не вынудили к этому обстоятельства. Машина принадлежала этому мистеру Баггси Вейсу. Может быть, Джозефу пришлось в обмен пообещать ему пристанище?
— Выпьете чего-нибудь прохладительного? — предложила Аделия Пламкетт. — После такого путешествия…
На самом деле она понятия не имела, откуда прибыли эти трое, но по их растерзанному виду заключила, что они добирались издалека.
— Только после вас, — сказал Чарли Росс.
— Не откажемся, — добавил Баггси Вейс.
Тем не менее ни тот, ни другой не двигались с места и отвечали рассеянно, не переставая к чему-то прислушиваться и переглядываться между собой.
Аделия Пламкетт тоже стала прислушиваться. Туман глушил все звуки, в том числе и слабый шум от масляного пресса неподалеку. Потом стало слышно, как приближается машина, круто разворачивается, мотор ревет все громче…
— А вот и остальные! — сказал Баггси Вейс.
В ворота на полном ходу, чуть было не повалив их, влетел «бентли», заляпанный грязью не меньше «даймлера». По правде сказать, он и дом чуть было не снес, но сумел вовремя притормозить как раз позади первой машины, только слегка подтолкнув ее. Хлопнула дверца, потом вторая. Из машины выскочили трое мужчин и рванулись к дому так, словно собирались взять его штурмом. На всех троих, как и на Джо Уоррене, были толстые пальто, под которыми не разглядеть фигур, и у каждого до самого носа был намотан шарф.
— Питер Панто, Джой Адонис, профессор Шварц, — тоже мои друзья, — торопливо представил новоприбывших Джо Уоррен.
— И тоже дуэньи? — спросила Аделия Пламкетт.
У нее это вырвалось нечаянно. Может быть, ей не следовало так говорить, но, может быть, и Джо Уоррену не следовало так вольно себя вести, ее дом не гостиница…
Но, если он и обиделся, то виду не показал. Трое, явившиеся последними, принялись все разом говорить на самом разнузданном американском, так что Аделии лишь изредка удавалось понять одно-два слова. Джо Уоррен какое-то время молча слушал, потом коротко и резко оборвал их, взглядом показав на Аделию.
Троица застыла в изумлении. Питер Панто, по-южному экспансивный, был красивым стройным парнем, похожим на балетного танцовщика. В противоположность ему, Джой Адонис, изрезанный шрамами, как долго прослужившая плаха, мог сойти за самого безобразного человека на свете. Профессор Шварц оказался как две капли воды похож на всех прочих профессоров Шварцев.
— Liebe Dame! — произнес он, щелкнув каблуками.
— Una vera matrona! — восхищенно закричал Питер Панто.
— К вашим услугам, — буркнул Джой Адонис.
Всем троим явно хотелось поскорее войти в дом.
Миссис Аделия Пламкетт снова беспокойно покосилась в сторону кухни. Кроппинс и миссис Банистер — по им одним известной причине — не показывались.
— Добро пожаловать, — храбро сказала хозяйка «крепости». — Боюсь, у меня не хватит постелей, но… вряд ли среди вас есть барышни?
Она так никогда и не поняла, что такое особенное было в ее словах, но интуитивно почувствовала, что нажила себе смертельного врага. Джо Уоррен, Баггси Вейс, Джой Адонис и профессор Шварц надрывались от хохота. Не смеялся один только Питер Панто. И ему явно было совсем не до смеха. Его девичьи ресницы трепетали, словно крылья бабочки, он побледнел как мел и распахнул пальто.
— Хватит, Пит! — сказал Джо Уоррен.
Питер Панто начал мелкими шажками придвигаться к Аделии. Правой рукой он рывками высвобождал из левого рукава какой-то предмет. Джо Уоррен схватил его за плечо, заставил развернуться и врезал ему кулаком в подбородок так, что тот опрокинулся на землю.
— Падаль! — грубо бросил он. И, пнув лежащего ботинком, прибавил: — Он действительно барышня!
Аделия совсем иначе представляла себе этот вечер. Она в жизни не подумала бы, что Джозеф может быть таким грубым, что он ни с того ни с сего ударит беззащитного мальчика. Охваченная возмущением, она готова была осыпать его упреками, и удержало ее от этого только воспоминание о покойном мистере Пламкетте. Не зря же покойный мистер Пламкетт чуть ли не тридцать лет твердил ей, что Господь благословит лишь тот дом, который прежде благословят люди.
К величайшему своему удивлению, она обнаружила, что нежданные гости незаметно втолкнули ее в прихожую, и мистер Вейс, одной рукой поддерживая мистера Панто, другой уже закрывает входную дверь.
Сделав над собой усилие, она сумела улыбнуться.
— Вам уже можно предложить чего-нибудь вылить? — спросила Аделия. (Похоже, появления третьей машины в ближайшее время не предвиделось.) — Или вы предпочитаете, чтобы я сначала проводила вас в ванную?
Гости дружно попросили для начала проводить их в бар.
У Аделии Пламкетт в доме не было бара в полном смысле этого слова.
— Оршад, черносмородиновый ликер, мятный сироп, оранжад, холодный чай? — спрашивала она, быстренько притащив в дополнение к трем стоявшим в курительной креслам три чиппендейловских стула из гостиной.
Пока она безуспешно старалась понять, почему после ее слов гости мгновенно и дружно оторопели, дверь курительной вновь распахнулась, и на пороге показалась закутанная в меха молодая женщина с распущенными по плечам платиновыми волосами, скромно повязанными платочком на русский лад.
— Вот уж скоты паршивые, точно могу сказать, что вы все здесь скоты паршивые! — сообщила платиновая блондинка, окинув собравшихся в комнате мужчин взглядом чернее тучи, хотя глаза у нее были зелеными. — Этим господам и дела нет до того, что с ними дама. Их совершенно не колышет, что у этой дамы палец на ноге вдрызг раздолбан. Интересно знать, кто из вас первым заметил бы, что меня не выпустили. Я с таким же успехом могла бы прождать до Страшного Суда!
Голос у нее был теплый, но грубоватый.
Джо Уоррен нахмурился.
— Миссис Шварц, жена профессора Шварца, — неохотно представил он блондинку. — Миссис Аделия Пламкетт…
Миссис Пламкетт, стоя с бутылкой оршада в левой руке и бутылкой мятного сиропа в правой, не знала, что предпринять.
Миссис Шварц вывела ее из затруднения.
— Как поживаете, душечка? — ласково спросила она, взгромоздившись на радиатор, отчего ее узкая юбка задралась до подвязок на чулках. — Люк, дайте, пожалуйста, сигарету!.. Прямо сказать не могу, душечка, до чего у вас замечательное гнездышко.
Вот так Аделия Пламкетт, стоя с бутылкой оршада в левой руке и бутылкой мятного сиропа в правой, одновременно узнала, что на самом деле Джо Уоррена зовут Люком, и поняла, что он имел в виду, говоря о гнездышке.
Аделия опасалась, как бы ужин — поданный Кроппинс очень неохотно — не затянулся сверх меры. Опасения оказались напрасными — гости в один голос стали упрашивать ее уйти, нимало о них не беспокоясь, и уверили, что она вполне заслужила отдых. Джо Уоррен даже настоял на том, чтобы проводить Аделию до двери спальни и, воспользовавшись тем, что они остались наедине, снова перед ней извинился и намекнул на лучшее будущее.
Несмотря на свою невиннейшую биографию, Аделия знала, что на свете существуют хулиганы и драчуны. Она догадывалась и о том, что, как правило, их имена — Чарли Росс, Баггси Вейс, Питер Панто, Джой Адонис, профессор Шварц и, может быть даже, Джо — или Люк? — Уоррен. Но она знала и другое: ничто не потеряно, пока Господь вам помогает.
Она разделась, перед тем разувшись, как делала всегда, натянула поверх ночной рубашки с глухим воротом байковый халат. Стояла полная, почти неестественная тишина. Прочитав страницу из Библии, — она постепенно пристрастилась к духовному чтению, — погасила лампу у изголовья и закрыла глаза. Вот уже два месяца она, перед тем как заснуть, неизменно мечтала о Джо Уоррене, но сегодня вечером ей ни о чем не хотелось думать. Она с трудом добралась до конца своей ежевечерней безмолвной молитвы и легла, но сон не шел…
Дом был большой, построенный несколько веков назад пронизанный нескончаемыми коридорами, полный закоулков, поворотов и тупиков. «Настоящая крепость, в которой можно разместить целый полк». Любой ночной шум, откуда бы он ни исходил, разрастался беспредельно. Случалось, часы били в комнате, где никогда не было часов, или вода текла из несуществующего крана. Но Аделия терпеливо распознавала каждый из обманчивых звуков. Иногда это оказывался шум ветра, иногда шуршали крысы, а иногда просто медленно и трудно умирал старый дом. Постепенно Аделия научилась любить эти звуки, даже ждала и призывала их. Поначалу, если она всерьез пугалась чего-нибудь в таком роде, она всегда могла положиться на Беггара — самого храброго беспородного пса, какой только был когда-либо у одинокой дамы, — чтобы все прекратить. Как только спускались сумерки, Беггар становился вездесущим, он неустанно нес свой ночной дозор. Аделия уже не раз задумывалась над тем, как поступит привидение, случись ему нос к носу столкнуться с Беггаром. Скорее всего, привидение поспешит убраться в стену. Беггар умел при необходимости вести себя отвратительно! В этот вечер Аделия, на свою беду, начисто позабыла о его существовании, а Беггару не нравилось чувствовать себя заброшенным. В подобных случаях он мстил на свой лад всегда одинаково. Забившись под плиту или под какой-нибудь шкаф, он ждал, пока его закроют в кухне, наедине с остатками ужина…
Этот шум не походил ни на какие другие звуки.
Кто-то медленно, натыкаясь на стены, поднимался по лестнице. Кто-то или что-то… Двое мужчин с тяжелым грузом, а может, раненое животное, кто знает, кто или что, но только «оно» поднималось, и ступеньки попарно стонали. Аделия затаила дыхание. Прямо у нее под дверью скрипнул пол, до нее донесся глубокий вздох, послышался неясный шепот. На краткий и нескончаемый миг снова воцарилась полная, почти осязаемая тишина. Затем половицы снова заскрипели, где-то пропела дверь — дверь гостевой комнаты в глубине коридора, кто-то, похоже, крадучись прошел обратно, и шаги заглохли на лестнице…
Аделия не могла пошевелиться, на лбу у нее выступил холодный пот. Но она должна была узнать, что происходит, пусть бы даже ей пришлось встретиться с призраком Бальи (местные жители считали, что в доме водятся привидения). Заглушив страх, она встала, на цыпочках пересекла комнату и осторожно открыла дверь. Большая, слабо освещенная площадка выглядела как обычно. Аделия сделала шаг, потом второй, вглядываясь в темные углы. Она могла бы подумать, что ей приснился страшный сон, если бы снизу не доносились еле слышные голоса и если бы ковер на том месте, где она сейчас стояла, не был сдвинут кем-то, кто недавно здесь прошел.
После недолгих колебаний Аделия двинулась по коридору, отыскивая гостевую комнату, откуда доносился скрип. Когда она наугад толкнула приоткрытую дверь, та подалась, но тут же наткнулась на неожиданное препятствие.
Дрожащая Аделия подождала, пока глаза привыкнут к темноте.
Вход загораживал большой чемодан. Большой плетеный чемодан.
Аделия вздохнула с облегчением.
Так вот что ее напугало! Обычный шум, какой производят двое мужчин, когда поднимаются по лестнице с таким чемоданом. Двое, потому что такой чемодан можно дотащить только вдвоем!
Аделия потянула дверь на себя и уже собиралась ее закрыть, но снова замерла, не в силах пошевелиться.
Опять послышался шум. Странный. Зловещий. Она впервые слышала этот ни на что не похожий звук.
Прижавшись к дверному косяку, Аделия с трудом заставила себя оглянуться через плечо.
Чемодан шевелился.
Кто-то ворочался внутри.
Кто-то, кто старался оттуда выбраться.
Джордж Крафтон не любил ланды в темноте. Ночью заправочная станция, одиноко стоявшая в ложбине, казалась съежившейся до размеров детской игрушки. Местные называли этот участок дороги «перекрестком Banshees[1]». И Джордж Крафтон готов был поклясться, что это правда: только глухой мог не услышать, как они лопочут или стонут при малейшем дуновении ветра.
Вот как сегодня ночью…
Джордж Крафтон, посиневший от холода, несмотря на то, что поверх рабочего комбинезона на нем была замшевая куртка, уже собирался вернуться в натопленное помещение, но тут неподалеку что-то зашевелилось.
Кто-то, странным образом согнувшись и спотыкаясь, спускался с горы. Время от времени он прислонялся к дереву, потом бросался бежать, словно за ним гнались.
Джордж Крафтон почувствовал, что волосы у него встали дыбом. До ближайшего дома, в котором еще мерцал огонек, было не меньше пяти километров. И, если хорошенько сообразить, этот человек — на вид больной или пьяный — не мог прийти ниоткуда. Похоже, он вылез прямо из земли, слоено эльф или корриган[2].
У Джорджа Крафтона в одном из ящиков стола лежал старый револьвер. Конечно, он понимал, что против призрачных обитателей ланд это оружие бессильно. Но Крафтон боялся не только banshees. Он опасался и ночного нападения. В случае нападения его парализованная, прикованная к креслу жена Лиззи ничем не могла ему помочь. У нее не хватило бы сил даже на то, чтобы дотащиться до телефона, хотя этот телефон все равно соединялся через раз.
Джордж Крафтон, пожалуй, не успел бы взять свой револьвер. Вернее сказать, у него и желание пропало это делать, как только видение оказалось в пятне света от заправочной станции. Человек! Смертельно бледный, с перекошенным лицом и обеими руками держится за живот. С глухим стоном упав на колени, он с трудом поднялся, неуверенно прошел еще несколько шагов и ткнулся бы носом в дорожную пыль, если бы Крафтон не подхватил его, инстинктивно бросившись навстречу.
На всем пути незнакомец оставлял за собой, словно метки, блестящие красные пятна. Крафтон в жизни бы не поверил, что из человека может вытекать столько крови.
Закинув руку раненого себе на шею, Крафтон потащил его к заправочной станции. По дороге заметил, что комбинезон стал похож на фартук мясника. Что скажет Лиззи!
Взмокший от пота, несмотря на холод, Джордж Крафтон устроил беднягу на куче покрышек. Надо было как-нибудь ему помочь, вот только чем?
— Я… я схожу за врачом, — машинально пробормотал Джордж Крафтон.
Раненый вцепился в его куртку и открыл глаза.
— Не… Не надо! — с трудом выговорил он. — С-с-со мной покончено! Д-дай мне пить!
Крафтон принес несчастному стакан воды, но тот оттолкнул воду.
— В-в… Виски! Д-дай мне виски!
Крафтон, не уверенный в том, что в таких случаях прописывают подобное лекарство, высказал свои сомнения вслух.
— В-и… Виски! — повторил раненый. — И по-позвони Уайтхолл 1212.
— В Скотланд-Ярд?
Человек прикрыл глаза.
— Скажешь им…
Но Крафтон напрасно ждал продолжения. Голова раненого запрокинулась, изо рта, пузырясь, потекла черная кровь.
Потрясенный Крафтон бросился к телефону. К счастью, телефон работал. Но Лондон дали не сразу.
— Вызовите врача и местную полицию, — ответил ему равнодушный голос неизвестного собеседника. — Мы кого-нибудь пришлем.
Когда Крафтон вернулся к незнакомцу, тот лежал, вытянувшись во весь рост на цементном полу и зажав в руке бутылку виски, которую никто не успел открыть. Крафтон поискал пульс. Не нашел. У этого типа, должно быть, уже с четверть часа никакого пульса не было. Просто чудо, что он в таком состоянии сумел дотащиться до заправки.
Лиззи позвала мужа, как она это делала обычно, постучав палкой в пол.
— Какого черта, не пойду я! — проворчал Крафтон.
А вот если бы он умирал, каким было бы его последнее желание?
Лиззи стучала все сильнее.
Крафтон схватил бутылку виски, зубами открыл и вставил горлышко между бледных губ незнакомца.
— Эй, потише! — произнес он спустя несколько секунд совершенно ошарашенный. — У меня больше нет…
Миссис Пламкетт встала с постели в одиннадцатом часу.
Она плохо спала, ее преследовали чудовищные кошмары. В какой-то момент она уже хотела сходить за Беггаром, но не решилась. Старый дом был полон особенных, непривычных шумов. Впервые в жизни Аделия боялась встретиться за поворотом коридора с Призраком Бальи. Она по-настоящему уснула только к трем часам и проснулась оттого, что на грудь ей навалилась непомерная тяжесть — огромный плетеный чемодан, в котором стучала адская машина.
Тусклый, неясный свет беспрепятственно проникал в итальянское окно: вчера она забыла задернуть шторы. Топка, должно быть, ночью погасла, потому что вода в кувшине покрылась коркой льда.
В последние два месяца миссис Пламкетт с удовольствием нежилась по утрам в постели, предаваясь мечтам о Джо Уоррене. Сегодня ей предстоит заниматься им и его друзьями. Надо наверстывать потерянное время.
В предвкушении приезда Джо — или ей теперь надо называть его Люком? — миссис Пламкетт заказала у «маленькой» портнихи в Селькирке три «маленьких» платьица, выкройки которых нашла в «Fancy Cabinet»; до этого дня она ни разу не позволила себе показаться на людях ни в одном из них. Совсем простенькие «маленькие» платьица: одно — присобранное на бедрах, второе — все в мелких пуговках спереди, а третье — самая смелая модель — с воланами на уровне колена. Аделия всего раза два или три примерила их в одиночестве, робко прохаживаясь перед зеркалом.
С явным сожалением оставив обновки висеть на плечиках — ждали месяц пока до них очередь дойдет, так и еще денек подождут, — Аделия надела вчерашнее платье, то самое, которое было на ней, когда она впервые увидела Джо — или Люка, — потому что теперь надеялась, что он с первого взгляда вспомнит этот наряд. Можно подумать, мужчины обращают внимание на подобные мелочи!
На площадке остановилась в нерешительности. Странная вещь — несмотря на то, что миссис Пламкетт была у себя дома, ей казалось, будто она вступает на вражескую территорию.
Кое-что оказалось для нее неприятной неожиданностью. Свет на площадке и в прихожей, похоже, горел всю ночь. Никто, и не подумал его выключить, и Люку это тоже в голову не пришло.
Она сделала несколько шагов, прислушалась. Сейчас ей хотелось услышать какой-нибудь привычный звук, но вокруг стояла полная, гнетущая тишина. Нигде даже половица не скрипнет, словно дерево чудесным образом перестало рассыхаться.
Аделия Пламкетт в тапочках — у нее с детства ноги были изнеженными — спустилась по лестнице, вошла в столовую, оттуда в курительную. Обе комнаты одинаково провоняли вчерашними окурками, в обеих был одинаково удручающий беспорядок: повсюду грязные тарелки, сдвинутая с места и кое-где опрокинутая мебель. Аделия подняла упавший стул, машинально проверила, не поломан ли он.
И вот тогда она увидела дырку в скатерти. Круглую дырку с подпаленными краями, оставленную горящей сигаретой. Миссис Пламкетт, хотя и с глубоким прискорбием, могла смириться с тем, что кто-то прожег скатерть по неосторожности. Но случай был не тот. Раздавленный окурок присосался к дырке, словно прихлопнутый на руке комар.
В кухне был точно такой же разгром, как в столовой. Кроппинс и миссис Банистер ничего не убрали. Они даже плитку не выключили, и короткие язычки пламени продолжали лизать почерневшую пустую сковородку.
— Беггар! — позвала Аделия. — Naughty bear!
Беггар, как она и предполагала, провел ночь под плитой. Услышав свое имя, он приблизился, не спеша переставляя лапы и только из вежливости помахивая хвостом. Хотя псу и удалось поживиться обглоданным цыпленком, вид у него был недовольный. Аделия о нем забыла, и Беггар ей это припомнит. У Беггара память хорошая.
Аделия не могла жить в ссоре с Беггаром. Только что молочник поставил у порога холодные, запотевшие бутылки. Открыв одну из них, она щедро плеснула молока в глиняную плошку, бросила туда же кусочек сахара.
Беггар, при его-то предельной чувствительности, должен был бы за пятнадцать секунд опорожнить плошку. Как ни удивительно, но он даже не взглянул на нее и снова забился под плиту.
Обиженная Аделия уговаривать его не стала. Голод как говорится, волка из леса гонит, так и собаку, в конце концов, из-под плиты выгонит. К тому же, денек обещал быть хлопотливым. Аделия первый шаг сделала — теперь пусть Беггар делает второй.
Для начала она помыла посуду, целую гору посуды перемыла, думая о другом, — о Люке, — пока осознала, что весь дом оказался на ней. Кроппинс и миссис Банистер очень уж расслабились. Решительно отставив недомытой последнюю тарелку, Аделия отправилась вытаскивать их из постелей.
Но, пока она поднималась по лестнице, решимость ее начала ослабевать. Вчера Кроппинс и миссис Банистер работали сверхурочно. С этим надо было считаться. Им тоже не нравилось, когда на них давили.
Аделия, останавливаясь на каждой ступеньке, дотащилась до площадки второго этажа — здесь лестница заканчивалась. По странной прихоти архитектора, объяснения которой не мог найти и сам покойный мистер Пламкетт, следующий пролет лестницы начинался в конце коридора. Другими словами, ей придется пройти мимо «комнаты с чемоданом»…
Аделия, сколько себя помнила, никогда и ни по какому поводу не испытывала нездорового любопытства. Совсем маленькой девочкой, листая словарь, она старательно пропускала цветную вкладку, объяснявшую, как устроен мужчина. Впоследствии она даже и не пыталась найти в том же словаре толкование кое-каких греховных слов, которыми покойный мистер Пламкетт, с трудом заставляя себя произносить их вслух, обильно украшал свои проповеди. И каждый раз, как на ее пути случалось дорожное происшествие, она сворачивала на другую улицу.
Аделия остановилась у двери «комнаты с чемоданом». Сейчас любопытство оказалось сильнее нее. И разве что трактором можно было бы оттащить ее оттуда.
Сердце у нее отчаянно колотилось, и для начала она послушала под дверью. Но ничего не услышала. Тогда она осторожно взялась за ручку и попыталась ее повернуть. Дверь оказалась запертой на ключ изнутри. Наклонившись, миссис Пламкетт заглянула в замочную скважину. В замочной скважине торчал ключ, а может быть, комната была погружена в полную темноту.
Аделия, при всем ее безразличии к устройству мужчины, решилась постучать в дверь. Сначала легонько, потом настойчиво. Лестница, ведущая на третий этаж, совсем рядом, если понадобится, всегда можно добежать…
В комнате что-то зашевелилось, но никто не ответил. Аделия постучала сильнее и услышала глухой стон, вполне невинный стон не совсем проснувшегося человека, потом кто-то неловко попытался повернуть ключ в замочной скважине.
Уже с лестницы, ведущей на третий этаж, осторожно выглядывая из-за перил, Аделия высматривала, кто появится из-за двери. Но дверь так и не открылась. Послышался глухой удар, дверь вздрогнула — на этом все и кончилось.
— Мэм? — спросила не до конца проснувшаяся Кроппинс. (На ней была ночная рубашка с прошивками и непомерным декольте). — С добрым утречком, мэм. Что, горим?
Аделия впервые застала Кроппинс неодетой.
— Как раз наоборот, — с неожиданной твердостью ответила она. — Вы не проследили, и огонь погас. Вот теперь вы его и зажигайте.
— Да ладно, мэм! — сказала Кроппинс. — Я-то думала, сегодня ночью огонь вам не понадобится…
Аделия призадумалась над тем, что имела в виду Кроппинс. Вероятно, опять надерзила, вот только она не уловила намека.
Миссис Банистер, несмотря на свое вдовство и двести шестьдесят фунтов веса, тоже украшала себя кружевами, и ей это, должно быть, обходилось очень недешево.
— Чего? — поскребла она в затылке. — Который час?
— Одиннадцать, — нагло соврала Аделия. — Вы полсуток проспали.
Напрасно старалась миссис Пламкетт думать о чем-нибудь другом. Для того, чтобы спуститься на первый этаж, ей придется снова пройти мимо «комнаты с чемоданом»…
На этот раз она проскочила так быстро, как только смогла, при этом стараясь глядеть прямо перед собой.
Дом, в конце концов, начал просыпаться. Первым показался мистер Вейс, за ним вскоре последовал мистер Панто, оба одинаково хмурые. Потом появился мистер Адонис с кровоточащей царапиной под левым ухом. Он порезался во время бритья, и краше от этого не сделался. Мистер Вейс сообщил, что плохо спал, и поинтересовался, не водятся ли в доме привидения. Аделия хотела рассказать ему о Призраке Бальи, но передумала, потому что не любила пугать людей. И только поинтересовалась, какие напитки ее гости привыкли получать к завтраку. Мистер Вейс пил черный кофе без сахара, мистер Панто — крепкий чай, мистер Адонис — шоколад. К одиннадцати часам все собрались внизу. Все, за исключением миссис Шварц.
— Прошу вас извинить мою жену, — угрюмо и с немецким акцентом сказал профессор. — Боюсь, она не сможет спуститься. Она… она не очень хорошо себя чувствует…
Аделия вздрогнула. Не то чтобы она испытывала особенную симпатию к миссис Шварц. Миссис Шварц показалась ей особой недостаточно сдержанной. Но Аделия слишком долго прожила бок о бок с болезнью — двадцать восемь лет, ровно столько, сколько она прожила с покойным мистером Пламкеттом, — чтобы ее не взволновало подобное известие.
— О Боже! Что с ней? — порывисто воскликнула сердобольная хозяйка «гнездышка», с запозданием сообразив, что вопрос прозвучал почти неприлично.
Профессор поверх тостера вопросительно глянул на Джо Уоррена.
— Хотел бы я это знать… Сказать по правде, я опасаюсь, что у нее сильнейший приступ малярии. Мы с женой много лет провели в Нигерии, — торопливо прибавил он. — Мы там делали какао.
Джо Уоррен, неизвестно почему, внезапно рассердился.
— Профессор хотел сказать, что он какао собирал. Вот там Иви — я хочу сказать, миссис Шварц — и подорвала свое здоровье…
Аделии трудно было представить себе миссис Шварц, занятую выращиванием какао.
— У нее, наверное, высокая температура?
— Очень, очень высокая, — подхватил профессор. — Всегда высокая температура после заражения малярийным плазмодием.
— В таком случае вам следовало бы сделать ей успокаивающие компрессы на лоб и на запястья, — сказала Аделия. — А прежде всего я вам советую приложить ей к ступням тертый лук.
Профессор уже не смотрел на Джо Уоррена. Откровенно говоря, он, похоже, старался вообще ни с кем не встречаться взглядом.
— Премного благодарен, — сказал он, отложив гренок, который подносил ко рту, — но я… Надо, чтобы жар прошел, вы меня понимаете? Иви — я хочу сказать, миссис Шварц — необходимо только спать и потеть…
— Прежде всего ей необходим тертый лук, — стояла на своем Аделия. — У меня, наверное, еще осталось несколько луковок. А не то я велю купить…
Ей целых два месяца не терпелось остаться наедине с Джо — или Люком? Ей целый месяц и еще один день не терпелось обновить платья. Она чувствовала, что больше не может ждать. Из дома надо убрать всех лишних.
Когда она, с покрасневшими глазами и тертым луком в узелке из теплой салфетки, вернулась из кухни, ни профессора Шварца, ни прочих ее «гостей» уже не было. Некоторые, похоже, и завтрака решили не доедать. Джо Уоррен в полном одиночестве курил сигару, мечтательно глядя в потолок.
— Дорогая Аделия… — негромко произнес он, раздавив в блюдце окурок.
Этих слов оказалось вполне достаточно для того, чтобы пресечь ее порыв.
— Я… Я по достоинству оценил ваше вмешательство, — задумчиво продолжал Джо Уоррен. — Профессор Шварц ценит его не меньше. Он глубоко растроган. Но я бы все же посоветовал вам приберечь ваш лук, в следующий раз положите его в соус.
Аделия, которую по непонятной причине пробрал холод стала греть озябшие руки о теплый узелок.
— Почему? Миссис Шварц на самом деле не больна?
— Напротив, — сказал Джо Уоррен. — Она больна сильнее, чем вы можете себе представить.
— She's expecting a baby?[3]
Джо Уоррен сдвинул брови. Подобная мысль ему явно и в голову не приходила.
— Вот уж чего нет, того нет! Самое досадное, — сменил он тему, — Шварцы ведь сняли коттедж примерно в сотне миль отсюда, не то в Стентоне, не то в Литтлтауне, что-то в этом роде. Они должны были сегодня увезти туда Баггси, Питера и всех прочих, чтобы мы остались наедине, вы и я… Но теперь, боюсь, вам придется приютить их еще на денек или, может быть, на пару дней.
— Конечно, — согласилась Аделия.
Наверное, во всем был виноват лук. У нее на глазах показались слезы.
— Нопеу! — вздохнул Джо-Люк. — А два месяца вам долгими не показались?
Не вставая со стула, он протянул к ней руки, привлек ее к себе.
— Джо! Люк! — возмутилась донельзя шокированная Аделия. — Нас могут увидеть…
Она не успела договорить — сверху раздался долгий пронзительный крик. Болезненный крик, перешедший в судорожные рыдания.
— Господи! — простонала побелевшая как полотно Аделия. — Вы слышали?
Джо Уоррен кивнул.
— Это Иви. Во время припадков она воет, как собака…
Раздраженно отодвинув кресло, сэр Джон Сент-Мор — the First Fourth[4] — подошел к окну. В Лондоне третий день лил дождь, это действовало ему на нервы. К тому же сэр Джон не знал, как приступить к разговору.
Его собеседник, сидевший на шатком стуле по другую сторону стола, терпеливо пускал дым колечками. Это был стройный широкоплечий мужчина, элегантно, но неброско одетый, намного выше среднего роста, хотя на первый взгляд этого и не заметишь. Обычный человек, хотя вряд ли у него нашелся бы двойник. Сэру Джону за последние двадцать лет приходилось иметь с ним дело пять или шесть раз — нет, все-таки шесть: в Индии, где тот заклинал змей, на Аляске, где он искал золото, в Италии, где пощипывал струны мандолины, в Испании, где заигрывал с быками, в Берлине, где был тайным агентом, и в Париже, где он попросту бездельничал. В каждом из шести случаев сэр Джон поручал этому человеку в высшей степени профессиональную — и крайне опасную — миссию, которую он всегда выполнял с одинаковой легкостью. Сэру Джону этот человек был известен под двойной фамилией Джоббинс-Саммерли, знал он — по слухам, — что тот носит множество других имен, но по-прежнему понятия не имел о том, что в действительности его зовут Венцеславом Воробейником или, короче, мистером Венсом.
— Well, — произнес сэр Джон, неохотно оторвавшись от окна и отчаявшись придумать более подходящее вступление. — Сколько человек вы убили на сегодняшний день?
Джоббинс-Саммерли — он же мистер Венс — на мгновение задумался, сверяясь со своими воспоминаниями.
— Боюсь, только одного. Да и то он выстрелил первым.
Сэр Джон с трудом скрыл разочарование. Всего один? Лично он убил троих. Ну, прибавил скорости, ну, выскочил за сто двадцать — с кем не бывает?
— Я рассчитываю на вас, чтобы убрать шестерых, — твердо произнес он.
Мистер Венс вроде бы почти не удивился:
— Каким способом?
— Любым, за исключением взрывчатки, — ответил сэр Джон. — От нее неприятностей больше, чем пользы. То же самое касается яда. В этом случае он полной гарантии не даст. Одним словом, лишь бы результат был.
— Вы считаете, что мне лучше придерживаться старых верных средств: удар по голове или пуля?
— Совершенно верно, — подтвердил сэр Джон. — При условии, если удар будет нанесен с надлежащей силой, а пуля попадет куда следует.
Мистер Венс обдумывал проблему, продолжая пускать дым колечками. Он не любил убивать и говорил, что одного-единственного трупа вполне достаточно для того, чтобы изгадить самое лучшее преступление.
— А как вы собираетесь мне платить? — все еще не решившись, осведомился он. — Аккордно или поштучно?
Сэр Джон ответил без колебаний:
— Разумеется, поштучно. Вам придется иметь дело с опасными, крайне опасными противниками. Легко может произойти несчастный случай. Я обязан предвидеть любую неприятность…
— Допустим, мою преждевременную кончину? — предположил мистер Венс.
— Допустим, — согласился сэр Джон. — И тогда мне придется платить вашему заместителю. Заметьте, я готов выдать крупный аванс, полностью покрывающий ваши расходы и включающий оплату двух первых смертей.
— Чьих именно? — поинтересовался мистер Венс.
— Безразлично, — ответил сэр Джон.
Мистер Венс отбросил сигарету, из которой сумел извлечь куда больше колечек дыма, чем обычно в сигарете содержится.
— Предполагаю, у вас есть серьезная причина для того, чтобы ненавидеть этих шестерых?
Сэр Джон рисовал на чистой промокашке морских коньков.
— Лично у меня — нет. Я лишь желаю полного их истребления. Но у других людей есть более чем серьезные причины для ненависти. И внутренний голос подсказывает мне, что вы и сами вскоре их возненавидите.
— У вас есть их имена, словесные портреты?
— Имена, словесные портреты, curriculum vitae, отпечатки пальцев и фотографии! — с гордостью воскликнул сэр Джон, высыпав поверх морских коньков содержимое шести больших конвертов. — Вейс Уилбур, по прозвищу Баггси, — безразличным тоном продолжил он. — Уроженец Бронкса. Шесть судимостей, первая из которых в шестнадцатилетнем возрасте. Специализируется на вооруженных нападениях. Три раза судим за изнасилование. Ближайший телохранитель Люка Адама. Покинул Соединенные Штаты в августе. Прибыл в Великобританию десятого числа текущего месяца…
Сэр Джон нечаянно выронил фотографию Баггси Вейса. Мистер Венс подхватил снимок, бросив на него один-единственный взгляд. Больше и не потребовалось. Невозможно забыть Баггси Вейса, увидев его пусть даже один только раз и только на фотографии.
— Росс Чарли, — снова заговорил сэр Джон. — Родился в Чикаго в 1918 году. Совсем молодым стал членом банды Датча Шульца по прозвищу «Голландец», убитого 23 октября 1935 года в туалете Пивного Дворца в Ньюарке. Впоследствии торговал марихуаной и героином, работая на Рамсу. В 1946 году познакомился с Люком Адама и стал его вторым телохранителем. Шесть раз подвергался аресту и шесть раз был отпущен за отсутствием улик. Покинул Соединенные Штаты одновременно с Баггси Вейсом. Прибыл в Англию пятнадцатого августа этого года…
— Рыжий? — спросил мистер Вейс, положив на письменный стол фотографию Чарли Росса.
— Морковный, — уточнил сэр Джон, не отрываясь от своих листочков. — Аббанданто Джой, за свое исключительное уродство прозванный Джоем Адонисом, — продолжал он. — Уроженец Бруклина. Подозревается в том, что зарезал мать и отца и жестоко надругался над их трупами. Родная сестра обвинила Адониса в том, что он ее соблазнил. В обоих случаях доказательств нет. Главарь шайки в тринадцать лет, убийца в шестнадцать. Четыре раза был арестован, четыре раза отпущен под залог. С 1948 года входит в шайку Люка Адама. Покинул Соединенные Штаты в неустановленное время. Прибыл в Великобританию четвертого числа текущего месяца…
Не стоило долго рассматривать фотографию Джоя Адониса. Лучше было перевернуть ее лицом вниз и постараться о ней забыть.
— Панто Питер, — непреклонно продолжал сэр Джон. — Родился в предместье Неаполя в 1943 году. В пятилетнем возрасте эмигрировал в США вместе с отцом, которого год спустя убили в драке. Был взят на воспитание родственниками, неоднократно судимыми за незаконную торговлю. В тринадцать лет стал главарем шайки детей-убийц. Вел себя крайне распущенно. До совершеннолетия содержался в исправительном заведении. Сразу после освобождения присоединился к шайке Люка Адама. Считается крайне опасным из-за того, что искусно бросает стилет. Гомосексуалист. Покинул Соединенные Штаты в июле прошлого года. Прибыл в Англию двадцать третьего августа…
Мистеру Венсу запало в память и ангельское, обманчиво безгрешное личико Питера Панто.
Сэр Джон заканчивал выстраивать две бумажных горы.
— Шварц Отто, по прозвищу «профессор Шварц», — с возрастающей горечью читал он. — Уроженец Моабита. Эмигрировал в США в 1913 году. Последовательно был фокусником, факиром, отвечал в прессе на письма читателей «по любовным проблемам». Начиная с 1921 года, был членом нескольких банд впоследствии уничтоженных или разогнанных. Дважды осужден за шум в ночное время. Подозревался, но без доказательств, в том, что убил свою первую жену и сжег ее тело в дровяной печке. Также подозревался — здесь также доказательства отсутствуют — в том, что поджег в 1940 году ферму в Висконсине; пожар повлек за собой смерть трех человек. В 1942 году добровольно завербовался в морскую пехоту. В 1943 году был демобилизован из-за ранения в легкое. Советник — и «серый кардинал» — Люка Адама с 1945 года. Покинул США в июле вместе с некоей Митчелл Иви, которая — неизвестно, имеются ли на то основания, — выдает себя за миссис Шварц. Оба прибыли в Великобританию первого числа текущего месяца из Франции…
Мистер Венс уже вернул сэру Джону фотографию профессора Шварца. Профессор Шварц был похож на любого другого профессора Шварца. Что же касается Митчелл Иви, так называемой миссис Шварц, то она оказалась головокружительной блондинкой, которая предпочла позировать против света, и потому ее лицо вышло несколько расплывчатым, зато телосложение осталось на виду. Эту фотографию мистер Венс изучил более пристально.
Сэр Джон явно нервничал. За неимением молотка, каким пользуется оценщик на аукционе, он приподнял и с грохотом опустил крышку монументальной чернильницы.
— Люк Адама, называемый иногда Лаки, иногда Люк, — он возвысил голос, приближаясь к концу перечисления. — Родился в Сан-Франциско в 1916 году. По обстоятельствам меняет имена: известен как Ред Альберт, Хэппи Малой, Ру Райт и Джо Уоррен. Федеральная полиция считает его специалистом по шантажу и похищению людей. В 1937 году осужден за убийство жены при серьезных смягчающих обстоятельствах. Единственный человек, помимо негра Карла Бекера, которому удалось бежать из тюрьмы в Даннеморе. Был пойман, но серьезных последствий это не имело. Высокие покровители. Покинул США десятого июня этого года. Прибыл в Великобританию из Франции тридцать первого августа…
Фотография Люка Адама — он же Ред Альберт, Хэппи Малон, Ру Райт и Джо Уоррен — оказалась самой неудачной из всех, поскольку он отвернулся в ту самую минуту, когда фотограф попытался его подловить.
Сэр Джон, в беспорядке оттолкнув от себя шесть больших конвертов и их волнующее содержимое, вернулся к своим морским конькам.
— Ну что? — вкрадчиво спросил он.
— Меня особенно удивляет одно обстоятельство, — признался мистер Венс. — Почему эти шестеро, явно погоревшие в США, теперь прохлаждаются в Великобритании? Учитывая биографии названных вами лиц я предположил бы, что их, скорее, попросили бы убраться отсюда куда подальше…
Сэра Джона, казалось, шокировало такое предположение.
— Законных оснований не было. Бумаги у них в полном порядке…
— В таком случае, поскольку вам не в чем их упрекнуть, я не очень понимаю, почему вы предлагаете мне приступить к их… устранению.
— Нам не в чем было их упрекнуть до вчерашнего вечера, — поправил его сэр Джон. — Собственно говоря, в это время мы еще не установили их подлинные личности, и сведения, которыми я только что с вами поделился, были переданы нам, по нашему запросу, только сегодня ночью.
— И… со вчерашнего вечера?
— Со вчерашнего вечера, — хмуро ответил сэр Джон, — совершенно ясно: эти шестеро должны быть приговорены к пожизненному заключению и каторжным работам, если не к смертной казни, за похищение человека и незаконное лишение свободы. Вчера вечером нам стало известно, что они виновны в похищении мисс Памелы Вейль, дочери сэра Ди'Эйта Вейля, министра финансов.
— Моей единственной дочери, — хрипло проговорил третий человек, присутствовавший при разговоре и до сих пор скрывавшийся в темном углу.
Мистер Венс упрекнул себя в том, что с первого взгляда не узнал сэра Ди'Эйт Вейля. Возможно, из-за того, что не слишком много уделил внимания сидевшему в углу человеку, а уж министра финансов совершенно не ожидал здесь встретить. Но более вероятна иная причина: сэр Ди'Эйт постарел на два десятка лет.
И вообще, как бы там ни было, министр финансов — личность все-таки менее популярная, чем премьер-министр.
Мистер Венс уже собирался встать, когда сэр Ди'Эйт жестом остановил его. Глаза министра были обведены темными кругами, под ними тяжко отвисали бледные мешки, на левом виске билась толстая вена, он поминутно дрожащей рукой оттягивал воротник, как будто ему трудно было дышать.
— Боюсь, что не вполне вас понимаю, — признался мистер Венс. — Такое похищение должно было наделать шума, сегодня утром во всех газетах появились бы заголовки…
Ор Джон с измученным видом покачал головой:
— Сэр Ди'Эйт немедленно явился ко мне. Учитывая все обстоятельства, я лично начал расследование, позаботившись о том, чтобы пресса ничего не узнала.
Мистер Венс уже не мог отвести взгляда от сэра Вейля, и это мешало ему соображать.
— Значит, мисс Вейль была похищена вчера вечером? — спросил он с единственной целью выиграть время.
— Ничего подобного, — ответил сэр Джон. — Ее похитили позавчера ночью, скорее всего, на рассвете, когда все в доме еще спали. Я говорю, что это произошло на рассвете, поскольку, во-первых, мы обнаружили мокрые следы, ведущие от балконной двери к кровати, а во-вторых, в ту ночь дождь начался только в пять часов. Исчезновение мисс Вейль первой обнаружила Бадкин, горничная, когда принесла ей завтрак. В то время еще ничто не доказывало, что речь идет о похищении, разве что мужские следы на полу и непривычный беспорядок, но десять минут спустя сомнений не оставалось. Сэр Вейль, перевернув вверх дном всю комнату, обнаружил приколотое к подушке анонимное письмо, написанное печатными буквами, и в этом письме ему предлагалось, если он хочет увидеть свою дочь живой, заплатить сто тысяч фунтов.
От непомерности названной суммы мистер Венс так и подскочил:
— Сто тысяч фунтов! И в каком виде? Наличными?
— Старыми купюрами достоинством не больше ста фунтов каждая, — уточнил сэр Джон. — Эти птички хорошо выучили свою песенку. Скажу еще, что деньги, завернутые в зеленую клеенку, должны быть выброшены из двери ночного скорого поезда Лондон — Эдинбург, — первой правой двери седьмого вагона, — когда скорый поезд сделает первую непредусмотренную остановку.
— Изобретательно, — признал мистер Венс. — Просто, но изобретательно. Не так сложно заставить ближнего заплатить вам выкуп, как суметь завладеть этим выкупом. На первой непредусмотренной остановке… Представим себе Flying Scotchman[5] битком набитый бобби. Сильно сомневаюсь, что они сумеют вовремя соскочить с поезда и сцапать наших приятелей. Остается только приготовить им классическую ловушку. Мы всегда можем рассчитывать на то, что рано или поздно поймаем их благодаря номерам на купюрах.
— Вот именно что нет! — проворчал сэр Джон. — Они и это предусмотрели. Они вернут мисс Вейль отцу лишь через сорок восемь часов после получения выкупа, а двух суток им будет вполне достаточно, чтобы убедиться в надежности денег, себя тем самым полностью обезопасив.
Мистер Венс углубился в размышления. Его многое продолжало смущать в этом деле.
— Если я правильно вас понял, вчера утром вы понятия не имели о том, кто похитил мисс Вейль? Вам это стало известно только вчера вечером?
— Вчера вечером, в девять часов.
— Что произошло? Новое происшествие?
— Я бы сказал: чудо.
— Чудо?
— Воскрешение, — пояснил сэр Джон. — Воскрешение Лазаря.
Мистеру Венсу давно — уже лет двадцать — было известно, что для сэра Джона нет большей радости, чем удивить собеседника.
— Какого Лазаря? — вежливо осведомился он, подыгрывая ору Джону и пользуясь паузой для того, чтобы прикурить.
— Я знаю только одного Лазаря, — ответил сэр Джон. — Фрогги Лазаря. Шпана, информатор, от которого нам перепадала только всякая мелочь. На этот раз он собрался взлететь повыше, правда, ниже ему падать было уже некуда. Это ему первому пришла в голову мысль похитить мисс Вейль и потребовать за нее выкуп. Но у него кишка оказалась тонка, да и средств маловато. В день, когда Лазарь встретил Люка Адама, он, наверное, благословил небо, и день этот отметил белым камнем. Теперь он сам под этим белым камнем лежит! (Сэр Джон, дав волю своему негодованию, должен был отдышаться.) Вчера, где-то около восьми вечера, некто Крафтон, хозяин и заправщик бензоколонки в Фернли-Грендж увидел, как к нему ползет Фрогги Лазарь, битком набитый пулями из сорок пятого. Фрогги уже почти не дышал и требовал, чтобы ему дали выпить. Крафтон послушался и налил ему полный стакан шотландского виски. Вы знаете, что за штука шотландское виски? Мертвого поднимет. И это не пустые слова: Фрогги, похоже, только и ждал, пока ему нальют на посошок, чтобы в последний раз облегчить душу и в первый раз дать нам серьезные сведения. Он выложил все: для начала объяснил, почему его на полном ходу выкинули из мчащегося на север «даймлера»…
— Он хотел получить больше, чем ему причиталось?
— Нет, чересчур громко распевал «Анни Лори»! — усмехнулся сэр Джон. — Мои люди приехали слишком поздно и не успели с ним поговорить, но этот Крафтон оказался человеком сообразительным, он все записал: имена шести остальных похитителей — семи, если считать миссис Шварц, — номера их машин и даже место, где они прячутся в настоящее время. Старый дом в Грин Хиллз, принадлежащий некой миссис Пламкетт, пасторской вдове, с которой Люк Адама познакомился в Монте-Карло в июле и которую он совершенно очаровал.
Мистер Венс ушам своим не верил:
— В таком случае я не понимаю, зачем вам надо прибегать к моим услугам! И еще меньше могу понять, почему вы до сих пор не окружили дом и не взяли всю шайку!
Сэр Джон невесело улыбнулся.
— Вы забываете о ребенке, — коротко ответил он.
— О ребенке? — не понял мистер Венс. — Что за ребенок?
— Мисс Вейль всего одиннадцать лет, — объяснил сэр Джон. — Представьте себе, что мы окружим дом, попытаемся ворваться туда силой. Эти люди хуже самых диких и свирепых хищников. Как вы думаете, что будет, когда они, имея в своем распоряжении такую заложницу, почувствуют, что дело плохо? Что они сделают с девочкой?.. Они вполне способны прикрыть отступление, воспользовавшись ею, как щитом. Я не хочу, я не имею права рисковать.
Мистер Венс взглянул на сэра Вейля. Тому, казалось, каждый вздох давался все с большим трудом.
— В таком случае, остается только один выход — решил мистер Венс. — Заплатить… Вы об этом думали?
— Я только об этом и думаю, — признался сэр Ди'Эйт Вейль. — Разумеется, я не располагаю требуемой суммой, но я… у меня есть серьезные основания полагать, что я сумею найти эти деньги к среде. Я, как вам, может быть, известно, вдовец. И овдовел давно. Я готов на все, лишь бы мне вернули Памелу живой, и… и готов на все, лишь бы помешать действиям полиции, если только эти действия каким-либо образом подвергнут опасности жизнь моего ребенка.
Сэр Джон, отодвинув кресло, отвернулся к окну. Теперь видны были только его седые волосы, могучая фигура и костлявые кисти рук, сплетающиеся и расплетающиеся у него за спиной. Сэр Джон смотрел на струи дождя.
— Я очень сожалею, сэр Ди'Эйт! — наконец произнес он, снова обратившись лицом к собеседникам и надвигаясь на них с таким видом, словно хотел раздавить одного и другого своим весом в двести пятьдесят фунтов и шестью футами четырьмя дюймами роста. — Если вы заплатите выкуп, у вас не останется ни малейшего шанса спасти вашу дочь, вы убьете ее наверняка. До тех пор, пока я остаюсь на той должности, которую занимаю сейчас, вы будете отказываться платить выкуп.
Он словно не решался сесть на место, но, в конце концов, рухнул всей тяжестью в кресло:
— Вы оба должны прислушаться к моим словам… Люк Адама — хотя его вина не доказана — тем не менее, считается в США виновным в совершении пяти или шести самых нашумевших похищений последних лет. В некоторых случаях родственники согласились выполнять распоряжения полиции, другие предпочли заплатить выкуп, кое-кто сделал это тайно. Ни те, ни другие своих детей живыми не увидели. Люк Адама ни одного ребенка живым не вернул.
Мистер Венс в душе пожалел сэра Вейля. Пожалел он в душе и сэра Джона. Оба выглядели такими бессильными! Кроме того, он, как и предсказывал последний, потихоньку начал ненавидеть Люка Адама и его шайку.
— Сколько человек вы убили на сегодняшний день? — спросил у него сэр Джон в самом начале разговора. — Я рассчитываю на вас, чтобы убрать шестерых…
Радикальная мера. Неприятная, но радикальная.
— Придется мне убирать их одного за другим! — вздохнул мистер Венс. Сэр Вейль и сэр Джон одновременно подняли головы. Сэр Вейль утирал лоб. Сэр Джон с трудом скрывал облегчение.
— Главное, чтобы они не догадались, откуда наносятся удары, — поспешно заговорил он, — и не выместили злобу на девочке. Мисс Вейль в их глазах стоит сто тысяч фунтов, и я не думаю, чтобы они как-нибудь ей повредили до тех пор, пока надеются получить эти деньги. Наверное, лучше всего было бы вам попытаться, в свою очередь, похитить малышку, но как это сделать?.. Даже если предположить, что вам удастся войти в дом, выйти оттуда вы точно не сможете. Они, должно быть, глаз с нее не спускают и убьют вас, стоит вам появиться на сцене, — а кто знает, может, убьют и вас с мисс Вейль, обоих, — без малейшего колебания. (Сэр Джон замялся, кашлянул.) Учитывая сверхконфиденциальный и несколько особый характер этой миссии, просто не представляю, к кому бы я мог обратиться, кроме вас…
Комплименты дорого давались ору Джону. Тем большее впечатление его слова произвели на мистера Венса.
— Разумеется, вы даете мне полную свободу действий?
— Полную свободу действий и лицензию на отстрел, — подхватил сэр Джон. — Главное, не промахнитесь! Это в ваших же интересах. Представьте себе, что вам надо истребить клубок змей. Не проявляйте неуместной жалости! Наименее преступные из этих бандитов по десять раз заслужили электрический стул или газовую камеру. Собственно, что от вас требуется? Усыпить их…
Такой уж он человек, сэр Джон. Он сумел бы продать вставную челюсть аллигатору.
Мистер Венс загасил вторую сигарету, из которой, против обыкновения, извлек всего одно кривобокое колечко дыма.
— Выкуп должен быть выплачен в среду, боюсь, меня это застает несколько врасплох, не знаю, понятно ли вам, что я имею в виду… Одно убийство в день, по-моему, составляет вполне приличную среднюю величину. Согласны?
Сэр Джон нехотя согласился. Ему казалось, он хорошо знает своего Джоббинса-Саммерли. Джоббинс-Саммерли в Индии лез по веревке — и скрывался за облаками — с большей непринужденностью, чем признанные факиры. Так что чудом меньше — чудом больше!.. И как бы там ни было, среда — значит, среда. И сам сэр Джон ничего не может здесь изменить.
Мистер Венс встал, почти не удостоив его вниманием. Он обратился к сэру Вейлю.
— Я не позволил бы себе давать вам советы, сэр Ди'Эйт. Но, тем не менее, один все-таки придется: с точки зрения политики, вам, возможно, не помешало бы, начать прямо сегодня симулировать какое-нибудь заболевание, скажем, сердечную недостаточность, причем не забыв сообщить о своем тяжелом состоянии прессе… В конце концов, честным людям тоже иногда требуется алиби.
— Великолепная мысль, сэр Ди'Эйт! — поддержал своего протеже сэр Джон. — Вы не отказываетесь платить, но вы прикованы к постели, и врачи запрещают вам всякое общение с внешним миром. Как бы вы поступили на месте Люка Адама? Люк Адама со всеми своими Вейсами будет молиться о вашем выздоровлении, похитители станут холить и лелеять Памелу как родную дочь, исполнять все ее прихоти, пока…
Сэр Вейль упорно глядел в пол.
— Господь да услышит вас, — сказал он приглушенным голосом, — но боюсь, это невозможно! У Памелы слишком много прихотей.
Мистер Венс уже взявшись за ручку двери, спохватился:
— Последняя подробность! — Теперь он обращался к ору Джону. — Вы мне сказали, что Люк Адама и его шайка укрылись в старом доме в Грин Хиллз, принадлежащем некой вдове Пламкетт, но, по-моему, вы не сказали, как называется этот дом?
Сэр Джон, удивленный, полез в свои записи и читал их довольно долго.
— «Сладостный отдых», — наконец, сообщил он.
Мистер Венс уже стоял на пороге.
Сэр Джон его окликнул:
— Задержитесь на минутку! Наверное, преждевременно задавать вам этот вопрос, но… Имеете вы хотя бы малейшее представление о том, каким образом возьметесь за дело?
Мистер Венс наклонил голову.
— Я постоянно буду находиться среди них, — сказал он. — Начиная с завтрашнего дня.
Человек, чей силуэт смутно вырисовывался в сером предутреннем свете, приплясывал на обочине, стараясь согреться, и поминутно поглядывал вверх на Грин Хиллз. Спасаясь от пробиравшего до мозга костей холода, он обвязал рот шарфом и поднял воротник пальто. Явно с той же целью он еще и шляпу надвинул на глаза, спрятанные за дымчатыми стеклами очков. Время шло, и он все чаще поглядывал на часы или принимался расхаживать взад и вперед потирая руки в перчатках одну о другую.
В конце концов, он решил закурить, и вскоре за ним лентой потянулся сигаретный дымок, завязываясь узлами всякий раз, как укутанный до носа человек поворачивался. Но он не успел выкурить и половину сигареты, когда с гребня холма, приближаясь и нарастая, донесся топот конских копыт.
Через минуту с невообразимым грохотом, под гром бутылок и кувшинов, щелканье кнута и дикие крики возницы, по склону с бешеной скоростью пронеслась тележка молочника.
Некоторые пессимисты из числа жителей Грин Хиллз, — и, в первую очередь, нотариус Эллсвуд, — утверждали, что Майк Эммотт правит своей повозкой, словно римской колесницей, и предрекали, что рано или поздно это будет стоить кому-то жизни.
В то утро жизнью едва не поплатился сам Майк Эммотт, потому что незнакомец, вынырнув из тени деревьев, бросился на середину дороги и, размахивая руками, призвал молочника остановить коня.
— Хо! Литлджон, хо! — во все горло завопил Майк, натягивая вожжи. — Хо! Хо!
Но Литлджон, привыкший к ежеутренним скачкам с препятствиями, явно вообразил себя рысаком. Взмыленный, скользя по дороге всеми четырьмя копытами, он сумел остановиться только метров через пятнадцать.
Незнакомец, ускорив шаг, догонял повозку.
Майк Эммотт, руки в боки, смотрел, как незнакомец приближается.
— Послушайте-ка! — не дождавшись, пока тот подойдет, в негодовании вскричал молочник. — Вы хотели столкнуть меня в канаву? Вы молоко ненавидите, или что?
Незнакомец ответил вопросом на вопрос:
— Вы ведь в «Сладостный отдых» направляетесь?
— Да. И, если б не вы, то был бы уже там.
— У миссис Пламкетт сейчас гостят несколько человек, — продолжал закутанный. Сунув руку в карман, он вытащил оттуда белый конверт. — Я хотел бы, чтобы вы передали им это письмо…
— И из-за этого вы?.. — начал ошеломленный Майк Эммотт.
Даже Литлджон наставил уши.
Незнакомец кивнул и, поглядев на часы, продолжил:
— Мне очень срочно надо вернуться в Лондон. Я не успеваю туда попасть. Вы с Литлджоном будете в «Сладостном отдыхе» через десять минут. И, поскольку всякий труд заслуживает вознаграждения…
Вместе с письмом он протянул Майку сложенную вчетверо купюру. Майк Эммотт машинально взял у него из рук и то и другое.
— Ничего себе марочка на вашем письме! — недоверчиво произнес он. — Это мне?
— Да. И Литлджону, — бросил странный тип уже на ходу, стремительно удаляясь.
— Эй, gov'nor! — забеспокоился Майк Эммотт. — А вы знаете, что на конверте ничего не написано?
Незнакомец даже не обернулся.
— Главное, чтобы внутри что-то было! — только и крикнул он.
Майк Эммотт продолжал в задумчивости созерцать письмо и деньги, но Литлджон, постукивая левым передним копытом о землю, напомнил ему о необходимости исполнить долг.
Майк Эммотт, как перед тем незнакомец, глянул на часы: луковицу черного серебра с двойной крышкой и романтическим медальоном. Майк, хоть убей, не мог понять, в чем дело, но каждый день происходило одно и то же. С какой бы скоростью ни несся Литлджон по склонам холмов, они неизменно минут на пятнадцать-двадцать отставали от расписания. Конечно, сегодня Майк заболтался с Перселл, рыженькой служанкой миссис Фенвик. Конечно, вчера он рассказывал Кроуфер, беленькой дежурной в приемной Института Таррента, Дома Выздоравливающих и Нервнобольных, историю про епископа и гуся. И все-таки время явно работало против него.
— Вью-вью-вью, Литлджон! — завопил Майк Эммотт, подражая индейцам из вестернов. — Вперед к кобылке! Топай-топай!
В стоявшем у дороги коттедже заплакал разбуженный ребенок.
Незнакомец же, убедившись в том, что Майк Эммотт уже не может его увидеть, свернул с пути и двинулся напрямик через ланды к «Сладостному отдыху», чтобы оказаться там раньше молочника.
Ворота «Сладостного отдыха», давно скучавшие по сурику, как почти каждое утро, были распахнуты настежь. И потому Майк Эммотт у въезда в парк прибавил ходу, обстреляв камешками цветники и фасад дома. Вот разве что поостерегся подгонять Литлджона своими дикими воплями.
Не успел он постучать у кухонной двери, как дверь открылась, и в проеме показалась бледная, нечесаная, безрадостная Кроппинс. Майк Эммотт, большой любитель сравнительных наблюдений, не раз задавался вопросом, в чем она спит: в пижаме или в ночной рубашке. На этот раз она, похоже, была совершенно голой под цветастым халатиком.
— Храни Господь славный Альбион и милых его дочерей! — весело сказал Майк Эммотт. (Как правило, это невинное приветствие вызывало улыбку даже у самых угрюмых его собеседниц.) — Куда мне сегодня вас поцеловать?
Кроппинс вслух и кратко указала ему местечко. Майк просто ушам своим не поверил. К несчастью, эта юная особа, как ему следовало убедиться по ее насупленному лицу, сегодня была явно не в духе. Майк Эммотт, огорченный и пристыженный, принялся выгружать бутылки с пастеризованным молоком.
— Я и забыл! Кажется, у старушки гости.
— Тоже мне гости! — презрительно бросила Кроппинс. — Шесть обжор, в том числе, ее полюбовник, и еще одна шлюшка на всех.
На этот раз Майк Эммотт не удивился: он давно привык к свободе выражений, которую позволяла себе Кроппинс. Не зря же Кроппинс, как, впрочем, и он сам, родилась в Ист Индия Доке[6]. И, в конце концов, Кроппинс, если ее не злить, совсем даже неплохая девчонка…
Майк Эммой ощупал карманы.
— Я только что встретил одного типа, он дал мне вот это для них…
— В самом деле? — усмехнулась Кроппинс. — Вы теперь еще и почтальоном заделались? — Схватив письмо, она принялась с озадаченным видом крутить конверт в руках. — Да здесь же ничего не написано!
— Главное, чтобы что-то было написано внутри, — наставительно произнес Майк Эммотт.
— Интересно, что, — сказала Кроппинс, направляясь прямиком к стоявшему на огне и окутанному паром чайнику.
Она не услышала, как отворилась дверь.
— Позвольте, детка? — сказал Баггси Вейс, сцапав конверт большим и указательным пальцами.
Наверное, он подслушивал в коридоре, решил Майк Эммотт. Не повезло. Судя по тому, что в руке этот тип держал пустую чашку, он пришел ее наполнить.
— Нет, ну, знаете ли! — Кроппинс начала злиться.
Кроппинс умеет за себя постоять, невольно про себя одобрил «неплохую девчонку» Майк Эммотт. Если этот громила произнесет еще хоть одно словечко, она взорвется. Сразу видно, дитя Ист Индия Дока!
Майк Эммотт, зажав между пальцами обеих рук горлышки пустых бутылок, уже пятился к выходу, когда грубый голос его остановил:
— Погоди-ка, парень! Кто тебе это дал?
Майк Эммотт поставил бутылки на пол. Нечего понапрасну перенапрягаться, у него и так достаточно утомительная работа.
— Один тип, которого я встретил на полпути сюда, — неохотно признался молочник. — Он торопился на поезд и боялся опоздать, не то сам бы явился.
— Угу, — сказал Баггси Вейс. — Что за тип?
Извлеченное из конверта письмо подрагивало в его толстых пальцах, словно траурное извещение.
— Ну… вроде вас и меня, — сказал Майк Эммотт.
— Ты и я — не одно и то же.
«И хорошо!» — подумал Майк.
— Я хотел сказать, обычный человек…
— Высокий?
— Не слишком.
— Коротышка?
— Средний.
— Толстый?
— Ммм…
— Тощий?
— Что-то среднее.
Баггси Вейс, машинально схватив со стола мускатный орех, раздавил его между пальцами.
— В чем он был? В подштанниках?
— Ну, прямо! В пальто. Как вы… как все люди.
— Шарфа не было?
— Был, вязаный.
— Какого цвета?
— Нейтрального.
— Опиши мне его шляпу. Поля широкие, узкие?
— Что-то вроде тирольской, с опущенными полями.
— Этот тип был в очках?
— Да, в солнечных.
— В сол-неч-ных?
— Ну, в темных!
— Где ты его встретил? В одной, в двух милях отсюда?
— Вон там, милях в полутора.
— И он тебе дал?
— На… на кружку пива.
Баггси Вейс так и не поднял глаз от письма, которое перечитывал уже в третий раз. И только раздавил еще один орех, точно так же, как первый, сжав его между пальцами.
— Right oh! — безразличным тоном сказал он. — Вали отсюда. И чтобы я тебя здесь больше не видел, не то заставлю проглотить твою конягу!
— Вот тут вам пришлось бы потрудиться! — сказал Майк Эммотт. — Эта скотина — ирландец!
Через две минуты Баггси Вейс ураганом влетел в комнату Люка Адама.
Люк еще лежал в постели и курил первую утреннюю сигарету, а Иви Шварц, в черных нейлоновых трусиках и лифчике, натягивала чулки перед зеркальным шкафом.
— Люк, прочти-ка вот это! — сказал Баггси Вейс. — Только что принес молочник. А ему дал кто-то неизвестно кто.
Письмо, не больше десяти строчек, было написано на линованной бумаге красными чернилами, и автор явно не старался изменить почерк.
«Фрогги Лазарь продал вас перед тем, как сыграть в ящик. Скотланд-Ярд знает, кто вы и где прячетесь.
Оставайтесь на месте. Полицейские ничего вам не сделают до тех пор, пока девочка будет у вас и пока вы будете хорошо с ней обращаться. Они рассчитывают на человека со стороны, который уберет вас поодиночке.
Папаша решил раскошелиться. Держитесь.
Я беру на себя получение ваших денег. Делим пополам.
Когда надо будет, дам о себе знать.
— Damn't! — выругалась Иви. У нее лопнула подвязка.
Метлой поработали быстро и решительно.
И часа не прошло с тех пор, как Майк Эммотт принес письмо от неизвестного, а Джой Адонис уже заявился в кухню с кофейником в руке и выплеснул его содержимое в раковину со словами:
— Мерзость, прямо с души воротит! Сварите другой.
У Кроппинс и миссис Банистер просто дыхание перехватило.
— У вас, наверное, не оттого с души воротит, — лукаво предположила опомнившаяся первой Кроппинс. — Учитывая то, как вы вчера надрались, вам, должно быть, уже не отличить кофе от касторки…
— Возможно, — согласился Джой Адонис, — но служанку от грязнухи я пока что еще отличаю.
— Эй, Смит! Это вы мне говорите? — с угрозой в голосе переспросила Кроппинс.
— Или, может, ко мне обращаетесь? — подхватила миссис Банистер.
— Я имею в виду вас обеих, — уточнил Джой Адонис. — Меня от вас тошнит одинаково — что от одной, что от другой.
Пятью минутами позже профессор Шварц, в свою очередь, толкнул кухонную дверь, перед тем вежливо постучавшись. Он медленно вышагивал, непрестанно принюхиваясь к чашке из фарфора Челси.
— Прошу вас принять мои извинения, — любезно произнес он. — Должно быть, в самом начале произошла ошибка. Я выразил желание выпить цейлонского чаю, а не чаю из Тринкомали.
— Что-о-о?! — взревела миссис Банистер.
— Тринкомальский чай, хотя этот порт с населением примерно в десять тысяч душ и расположен неподалеку от Цейлона, отдает иссопом, или hyssopus, — с готовностью объяснил профессор, выливая в раковину содержимое чашки, принесенной в качестве вещественного доказательства. Покончив с этим, он нечаянно выронил чашку и блюдце. — Grosser Gott, мне очень жаль! И пожалуйста, я хотел бы цейлонский чай, а не бурду.
Оскорбленная миссис Банистер схватилась за скалку, но оказалась недостаточно проворной. Профессор уже величественно поднимался по лестнице.
Только приятная внешность, а главное — то обстоятельство, что он явился с пустыми руками и ничего не пытался вылить в раковину, спасли Питера Панто от побоев. Если бы не это, он получил бы свое, не успев и рта раскрыть.
— Ну? — злобно спросила миссис Банистер, поскольку Питер Панто, застыв посреди кухни, принялся исподлобья ее разглядывать.
Питер Панто узкой кистью пригладил волосы и потрогал уши, заодно убрав со лба единственную складку. С детства привыкши к свежему хлебу, ангельским голоском объяснил Питер Панто, черствого он не переносит. И мизинчик ему подсказывает, что где-то тут спрятан сегодняшний хлеб…
Кроппинс била копытом, словно молодая кобылка на старте.
— А вот это? — спросила она, обхватив голову Питера Панто и присосавшись к его губам. — Это ты потерпишь?
Хуже этого она ничего не могла придумать. Смертельно побелев, Питер Панто отпихнул ее так, что она плюхнулась задом в ведро с углем.
В полдень Кроппинс и миссис Банистер, которых к тому времени Чарли Росс успел обозвать глухими тетерями, а Баггси Вейс — бесноватыми, торжественно сдали передники. «Передники сомнительной чистоты», — констатировал Чарли Росс.
В половине первого, поддерживая друг друга, они безвозвратно скрылись в окутавшем Грин Хиллз тумане…
Миссис Пламкетт, потрясенная до глубины души, глядела им вслед из окна столовой.
Где и когда она теперь найдет вторую Кроппинс и вторую миссис Банистер? Уж точно не в Селькирке! Селькиркские девушки идут на фабрики. Платят там больше, а работать приходится меньше. Эти фабрики размножаются быстрее кроликов, и вот-вот из-за них придется похоронить надежду на пристойный образ жизни.
Аделия потихоньку утирала слезы, когда мистер Вейс дружески похлопал ее по спине:
— Не переживайте. Белая Дама! Я кое-что смыслю в готовке. Во Фриско, пока не занялся делами, я торговал жареной картошкой с кошачьими шкварками. Доверьте мне ваши сковородки, и, клянусь, вы будете есть, как никогда раньше не ели!
— Может, и не ела, — вздохнула Аделия.
Люк Адама в десятый раз перечитывал анонимное письмо, доставленное Майком Эммоттом:
«Фрогги Лазарь продал вас перед тем, как сыграть в ящик. Скотланд-Ярд знает, кто вы и где прячетесь.
Оставайтесь на месте. Полицейские ничего вам не сделают до тех лор, пока девочка будет у вас и пока вы будете хорошо с ней обращаться. Они рассчитывают на человека со стороны, который уберет вас поодиночке.
Папаша решил раскошелиться. Держитесь.
Я беру на себя получение ваших денег. Делим пополам.
Когда надо будет, дам о себе знать.
В жизни Люку так не хотелось опрокинуть стаканчик виски.
Другие тоже не прочь были глотнуть чего-нибудь покрепче.
Никто ничего не говорил. Словно все уже было сказано.
Фрогги Лазарь нас заложил, и с этим уже ничего не поделаешь. Теперь, наверное, уже повсюду натыканы полицейские, они перекрыли даже самые узкие тропинки, они наводнили улицы, они хватают все, что шевелится. Те еще жмурки!
Чарли Росс не сдержался:
— Говорил я вам, надо было остановиться и прикончить эту сволочь! Да нет, вы ничего не слушали и гнали, как ненормальные…
Баггси Вейс, неизвестно почему, принял это на свой счет:
— Мы выкинули гада на дорогу при скорости сто десять километров в час, всадив в него шесть пуль. У него и одного шанса на тысячу не было выкарабкаться.
— Да пусть даже у него был один шанс на миллион, не надо было ему его оставлять! Датч Шульц мне всегда говорил…
— Заткнись ты со своим Датчем Шульцем! — грубо перебил его Люк Адама. — Если бы твой Датч Шульц был хотя бы вполовину такой умный, каким ты его считаешь, его не взяли бы в сортире «Пивного Дворца» в Ньюарке.
— А что, человек уже не имеет права пойти в туалет?
Питер Панто покачивал изящно обутой ножкой.
— И тем более, когда боится наложить в штаны, — поддакнул он своим голоском евнуха.
Чарли Росс прямо-таки преклонялся перед Датчем Шульцем. Он потянулся к левой подмышке.
— Как-как? А ну, повтори!
Питер Панто покачал головой.
— Не стоит, Тото, ты ни одной запятой не упустил… И положи грабли обратно на коленки, а то я сейчас тебя прихлопну, как бабочку.
За минуту до того все шестеро сидели с таким видом, будто собрались у гроба. Теперь казалось, что они вот-вот друг друга съедят.
— Это еще не все, — с неумолимой логикой заключил Баггси Вейс. — Теперь, когда мы знаем то, что знаем, что нам делать? Будем дальше высиживать яйцо и ждать, пока полицейские возьмут нас штурмом? Умрем на баррикадах? Без единой капли виски?..
— Ваше мнение, профессор? — спросил Люк Адама.
Профессор Шварц, всем своим видом выражая сомнение, засопел носом. Он говорил мало, и к его словам, как правило, прислушивались.
— Главное — это выяснить, можно ли доверять этому таинственному Неизвестному, — вдумчиво изрек он, и акцент его прозвучал куда явственнее, чем обычно. — Лично я склоняюсь к положительному ответу. Не вижу, каким образом он мог бы выдумать от начала до конца все то, о чем написал нам. И, кроме того, не вижу, зачем бы ему это могло понадобиться. Возможно, мы имеем дело с жадным и нечестным полицейским, решившим ухватить главный шанс своей жизни…
— Жадный? Скажите лучше — ненасытный, professore! — поправил его Питер Панто. — Meta-meta?.. А почему бы не всю кубышку? Per diavolo, если он сдержит слово и сумеет вытащить нас из этой истории, нам еще самим придется приплачивать!
— Может, и нет, — сказал Люк Адама. — Возможно, мы отделаемся от него в последнюю минуту, нафаршировав его…
Джой Адонис по своему обыкновению, задумчиво поглаживал свои шрамы пальцем с обкусанным ногтем.
— Достаточно будет привязать малявку на капот «даймлера», — предложил он. — Вот, глядите, какова пробочка радиатора! И я бы очень удивился, если бы отсюда и до самого Дувра кто-нибудь попытался в нас стрельнуть.
Питер Панто засмеялся. Беззвучно. Так зевают кошки.
— И через какую границу мы там переберемся? — коварно спросил он. — Канадскую?.. Тогда нашим тачкам пришлось бы обратиться в амфибии!
Джой Адонис встал в тупик. Так далеко он не заглядывал. Собственно говоря, он всего только представил себе, как бы это было весело.
— Учить меня вздумал? — рявкнул он, потянувшись к левой подмышке.
— Да, географии, — любезно подтвердил Питер Панто. (Он приглаживал волосы рукой. При этом из рукава выскользнул нож, и херувимчик другой рукой поймал его за лезвие.) — И basta, перестань хвататься за свои сиськи, не то я тебе туда перо воткну.
Разговор снова ушел в сторону. Люк Адама решил, что пора вмешаться.
— О'кей, устраиваем себе каникулы, — твердо сказал он. — Я попрошу милейшую Аделию починить ворота и провести электричество вдоль ограды. Оружие и боеприпасы у нас есть. «Сладостный отдых» вполне способен выдержать осаду, и, как верно говорит Неизвестный, легавые никогда силой сюда не вломятся, пока девчонка будет у нас в руках: больше всего на свете они должны бояться, как бы мы не стали возвращать ее по частям…
— Они возьмут нас измором, — мрачно предсказал обиженный Джой Адонис.
— Вряд ли. Мы должны уломать старика раскошелиться в указанное время — для этого надо только заставить девчонку попросить его об этом по телефону — и найти способ смыться, как только получим деньги…
По мере того, как будущее прояснялось, всем шестерым становилось легче дышать.
— Остается только этот аутсайдер, которому поручено потихоньку нас убрать, — напомнил Чарли Росс. — Это… Это должен быть наемный убийца.
— Точно! — отозвался Люк Адама. — И он сейчас в простое.
— В простое? — переспросил Чарли Росс.
— Безработный, — объяснил Люк. — Чтобы взяться за такое дело, надо жить на пособие по безработице!
— Может, этому типу просто жизнь надоела, — предположил Баггси Вейс. — Может, ему самому не хочется с собой кончать, помощь требуется…
Горизонт продолжал проясняться.
— Да? — произнес Люк Адама.
Кто-то постучал в дверь. Два робких удара.
— Я вам не помешала? — осведомилась миссис Пламкетт, толкнув дверь.
Она была в дождевике, на голове — шляпка с цветочками, в руках — куча пакетов.
— Я… Где вы были? — вскочив с места, заорал Люк Адама.
Он поручил Баггси Вейсу присматривать за ней, но тот явно пренебрег приказанием.
— Но… в деревне, — удивившись, объяснила миссис Пламкетт. — Я должна была выступить в Обществе Взаимопомощи, сказать несколько слов о Марии Стюарт. Но теперь не выступлю. Вот и извинилась, что не смогу этого сделать в связи с обстоятельствами. А поскольку у меня осталось время, я сходила к «Феям Домашнего Очага», контору по найму прислуги. Мистер Бастион, он такой обязательный, пообещал непременно кого-нибудь мне прислать до конца месяца. И потом я еще зашла к бакалейщику. Я подумала, что вам захочется чего-нибудь выпить. И принесла вам малаги.
— Милая Аделия! — вздохнул Люк Адама, поднося к мокрому от пота лбу шелковый платок.
Баггси Вейс и Чарли Росс сроду не пили малаги. Весьма разочарованные, они вопросительно переглянулись.
— Может, выберемся за ограду? — предложил Баггси Вейс. — Раздобудем где-нибудь несколько бутылок виски?
Чарли Росса это не слишком вдохновило:
— Мы рискуем получить пулю…
— От кого?
— От аутсайдера.
— Этого недоумка? Ты ведь застрахован, разве нет? — спросил Баггси Вейс.
Чарли взвесил все «за» и «против». На это у него ушло три минуты. В конце концов, старуха ушла и вернулась без всяких проблем.
— О'кей! Только надо бы взять ящик…
— Это еще зачем?
— Чтоб бутылки не побились.
— Правильная мысль, — одобрил Баггси Вейс. — Я понесу его по пути туда. Ты будешь прикрывать меня с тыла.
Чарли Росс, сообразительностью не отличавшийся, как правило, в подобных предложениях подвоха не видел. Но на этот раз он возмутился:
— Ну, нет!.. Ты понесешь его на обратном пути, или я никуда не пойду!
— На обратном пути мы можем нести его вдвоем, — предложил Баггси Вейс.
— А если напоремся на полицейских? Пригласим их выпить по стаканчику?
Баггси Вейс напряженно размышлял.
— Обойдемся без ящика! — решил он. — Возьмем по бутылке, а остальное нам доставят завтра утром.
— Ага, с утра пораньше, — согласился Чарли Росс.
Когда они вышли стремительным шагом, остальные все еще сидели в курительной: похоже, миссис Пламкетт сумела заинтересовать их печальной участью Марии Стюарт.
Ночь выдалась темная и безлунная, это им было на руку.
Меньше чем за двадцать минут они добрались до деревни, не встретив по пути ни одной живой души. Витрина бакалейщика освещала не меньше трети главной улицы.
— Подожди здесь, — сказал Баггси Вейс. — Я мигом обернусь.
И бросился к другой витрине, сверкавшей, словно рождественская елка.
Еще через десять минут они, сунув каждый по бутылке в оба кармана, что в сумме составило четыре бутылки, двинулись в обратный путь к «Сладостному отдыху».
Одну руку каждый из них держал слева под мышкой, и время от времени они натыкались друг на друга, издавая при этом мелодичный звон. То и дело они резко останавливались, вглядываясь в окружающую их темноту, и стояли так до тех пор, пока какая-нибудь ветка не стряхивала на них воду и не распрямлялась, освобожденная от груза.
— Вот мы и дома! — сказал Баггси Вейс.
И в самом деле, перед ними на вершине холма вырисовывался «Сладостный отдых» с его викторианскими башенками, угрожающе нацелившимися в низкое небо, и окнами, красноватым светом мерцавшими сквозь листву.
Они закрыли за собой проржавевшую решетку, и та жалобно взвизгнула.
— Запрем на задвижку? — предложил Баггси Вейс.
— Не будем искушать других, — согласился Чарли Росс.
Петли еще поскрипывали, когда оба застыли, пригвожденные страхом к земле.
Совсем близко послышался мужской голос. Кто-то распевал:
— По-посмотри! — заикаясь, проблеял Чарли Росс.
По верху ограды двигалась какая-то тень, казалось, собираясь взмыть в небо наподобие летучей мыши.
— Эй, кто там? — крикнул Чарли Росс.
Живо поставив на землю бутылки, он схватился за кобуру.
— Не двигайся, — посоветовал ему Баггси Вейс. — Может, это всего-навсего ветер…
— Ага, или попугай, — усмехнулся Чарли Росс. — Улетевший у Фрэнка Синатры. Датч Шульц всегда говорил мне: «Чарли, когда ты не можешь разглядеть чего-нибудь издали, подойди поближе…»
И, с оружием в руках, большими бесшумными шагами скрылся в темноте.
Баггси Вейс хотел было последовать за ним, но передумал. Горлышко одной из бутылок разбилось, и она орошала драгоценным своим содержимым чахлую травку. Подхватив уцелевшую бутылку и не выпуская ее из рук, он ногой распахнул калитку, которую раскачивал ветер.
Полминуты спустя послышались негромкие выстрелы.
Выронив бутылки, Баггси Вейс распластался на гравии.
Баггси Вейс, вскоре после этого ворвавшийся в дом, распространяя невыносимый запах виски и сея на своем пути осколки стекла, сильно отличался от того Баггси Вейса, который часом раньше оттуда вышел. Его низкий лоб прорезали новые морщины, шрам на виске побагровел, и даже глаза, казалось, поменяли цвет. Вы бы подумали, что перед вами совсем другой человек.
Тщетно взывая о помощи хриплым, неузнаваемым голосом, носился он между курительной и столовой и между столовой и гостиной. «Сладостный отдых» превратился в замок Спящей Красавицы.
Совершенно осипший Баггси Вейс уже бежал по лестнице, когда наверху, наконец, скрипнула дверь.
— Ну? — спросил Люк Адама, шагнув на площадку.
— Чар-Чарли! — всхлипнул Баггси Вейс. — Уг-угробили!
Люк Адама завязывал пояс халата.
— Что? — бесцветным голосом переспросил он.
Баггси Вейс обеими руками ухватился за перила и пустился в объяснения.
— Мы с Чарли не так уж любим малагу, — начал он. — И мы… мы пошли в деревню купить виски. И заодно хотели убедиться в том, что Неизвестный нас не надул, что вокруг на самом деле гуляют легавые. Никаких легавых в окрестностях не оказалось, но на обратном пути, когда мы уже открывали калитку, вдруг услышали, что кто-то поет, и увидели, как что-то шевелится наверху ограды. Чарли, он же всегда такой любопытный, рванул вперед с пушкой в руке. Удержать его было невозможно, он прямо копытом бил от нетерпения. Я двинулся было за ним, но побоялся, что он по ошибке меня уложит. Когда я шел по дорожке к крыльцу, раздались выстрелы. Я залег, потом поднялся, и, не заходя в дом, рванул обратно… Чарли лежал за оградой, не больше чем в сотне метров от калитки, уткнувшись носом в сосновые шишки. Не думаю, что он еще когда-нибудь расскажет нам про Датча Шульца.
Люк Адама не спеша приблизился в Баггси Вейсу и тыльной стороной руки влепил ему пощечину. Тяжелое кольцо с бериллом пришлось Баггси под глаз.
— Пошли.
Со скрипом начали отворяться другие двери. Из кладовой выскочил Джой Адонис без пиджака, из маленькой комнатки, считавшейся незанятой, показался профессор Шварц.
Ни тот, ни другой не слышали выстрелов. Возможно, из-за того, что Джой Адонис, чтобы чем-нибудь занять руки, рубил дрова в сарайчике, а профессор Шварц, чтобы чем-нибудь занять мозги, делал при помощи подручных средств какой-то несложный опыт. Зато они слышали крики.
— Напомните мне, чтобы я купил гусей, — с нескрываемой злобой сказал Люк Адама.
До Джоя Адониса намек не дошел, но профессор обиделся.
— Позвольте, дорогой мой…
— Ничего не позволю! — оборвал его Люк. — Пошли. Или лучше…
Он повернулся к Джою.
— Мне понадобится только профессор с его инструментами. А вы с Питером постарайтесь как-нибудь убаюкать старушку. Чтобы никто тут не хныкал. Давай, веди, Баггси!
Чарли Росс и в самом деле покоился на ложе из сосновых шишек. Кольт, зажатый дулом вверх в его окоченевшей руке, продолжал целиться в пустоту.
Опустившись на колени, профессор Шварц перевернул тело. Одна пуля вошла между глаз, вторая — на уровне сердца. Ювелирная работа.
— Он мертв, — только и сказал профессор.
Люк Адама нервно теребил шелковый платочек, торчавший из его нагрудного кармана.
— Дайте-ка мне пушку Чарли.
Понюхал дуло, заглянув в обойму:
— Хм! Чарли выстрелил только один раз, вероятно, первым, а тот, по меньшей мере, два…
— Три! — нетерпеливо поправил его Баггси Вейс. — Я слышал четыре выстрела, хотя… Надо учитывать эхо, — закончил он, усомнившись.
Люк Адама снова принялся взбивать свой платок, превращая его в подобие цветка камелии. Развернувшись, он медленно направился к дому.
— Люк! — простонал Баггси Вейс. — Мы же не оставим его валяться на дороге?
Люк Адама отдирал халат от цеплявшихся за него колючек.
— Не рекомендуется. Это ведь был твой приятель, да?.. Тебе и следует обеспечить ему пристойное погребение. Но здесь это слишком бросалось бы в глаза.
— Чарли был религиозным человеком, — напомнил Баггси Вейс. — Ему бы хотелось, чтобы кто-нибудь немного помолился над его могилой.
— Тебе никто не мешает это сделать.
— Это не одно и то же! — возразил Баггси Вейс. — Я… (Он постарался найти правильное слово.) Я недостаточно компетентен.
— В таком случае, найди пастора. А когда он закончит болтать, отправишь его в ту же яму.
Баггси Вейс, стиснув зубы, медленно потянулся к кобуре. Люк Адама, повернувшись к нему спиной, неспешно и беспечно удалялся. Такой случай может больше никогда не представиться…
Но Баггси забыл о профессоре Шварце.
— Берите его за голову, а я возьму за ноги, — сказал профессор, кивнув на тело. — Вы, конечно, не собираетесь хоронить его сегодня ночью? Вам придется зажечь свет, и вы, в свою очередь, можете стать мишенью для нашего вечернего гостя. А мне отсрочка похорон послужит…
— Для чего?
— Чарли Росс страдал запущенной глаукомой, — объяснил профессор. — Я надеюсь, что когда-нибудь смогу лечить глаукому. Для этого мне необходимы больные глаза.
У Баггси Вейса от этих слов выступил холодный пот.
— И вы хотите…
— Вылущить их у Чарли, — закончил профессор Шварц.
Ослепленное тело Чарли Росса на время спрятали в гараже под «даймлером». Баггси Вейс в полном одиночестве выпил из горлышка полбутылки малаги. Не ради удовольствия. В силу необходимости.
Затем он осторожно поднялся по лестнице и тихонько постучал в дверь «комнаты с чемоданом».
— Да? — откликнулся сонный голос. — Кто там?
— Я, Баггси, — сказал Баггси.
Босые ступни зашлепали по полу, потом в замке повернулся ключ.
— Как малышка? — спросил Баггси.
— Дрыхнет, — ответила Иви. — И я собиралась соснуть! — сердито прибавила она. — Я до чертиков измотана.
— Все шалит? — поинтересовался Баггси.
— Шалит?..
Иви провела рукой по волосам, и целая прядь осталась у нее между пальцами. Пеньюар на ней был разодран, рот вымазан подводкой для глаз.
— Вы не слышали, как я кричала?
— Я был в деревне, — стал оправдываться Баггси Вейс.
— Вы даже из деревни должны были меня услышать.
Баггси выворачивал карманы.
— Я… Я тут купил ей кое-какие мелочи. Вы передадите их ей от меня. Скажете, что это я принес.
Иви молча взяла у него пожарную машину, плюшевого медведя и обезьянку-акробата. Потом приподняла выщипанную бровь.
— Бедную крошку похитили в пижаме, — объяснил Баггси. — Это неприлично. Я купил ей еще платье и бельишко…
— Нейлоновое, — подчеркнула Иви.
Баггси, казалось, рассердился:
— А вы другое носите?
— Хотела бы, — ответила Иви.
И потянулась закрыть дверь.
— Иви… — прошептал Баггси Вейс.
— Да?
— Вы передадите ей это от меня? Скажете, что это я ей принес?
Иви нетерпелось снова забраться в постель.
— Обещаю, трепетный вы мой! — сказала она уже через дверь.
«Селькиркская независимая газета», которую каждое утро доставлял почтальон, посвятила половину первой полосы состоянию здоровья сэра Ди'Эйта Вейля, министра финансов.
Сэр Ди'Эйт, сообщала местная пресса, накануне вечером заболел, и состояние его продолжает ухудшаться. Профессор Десмонд известный кардиолог, которого позвали к больному, мгновенно диагностировал тромбоз и предписал обычное в таких случаях лечение: уколы морфия и кислород. К семи часам утра профессор Десмонд перевез пациента в собственную клинику и пригласил на консилиум двух наиболее выдающихся своих коллег: доктора Хирша и профессора Адлера. Все трое, отвечая на вопросы журналистов, единодушно отказались давать какие бы то ни было комментарии, сказав лишь, что бюллетень о состоянии здоровья больного будет опубликован в надлежащее время. Ее Величество, немедленно извещенная о случившемся, выразила желание ежечасно получать сведения о течении болезни. Вся страна молится о скорейшем выздоровлении сэра Ди'Эйта.
— Плохие новости, да, милый? — спросила Иви, стараясь завернуться в обрывки пеньюара, напоминавшие лохмотья цыганки, и одновременно прочесть заметку через плечо Люка Адама. — Это похищение дочки его доконало! — внезапно сообразила она. — И что же мы будем делать дальше?
Она припоминала, что было сказано в письме Неизвестного: «Полицейские ничего вам не сделают до тех пор, пока девочка будет у вас, и пока вы будете хорошо с ней обращаться. Они рассчитывают на человека со стороны, который уберет вас поодиночке. Папаша решил раскошелиться. Держитесь».
Каким образом ее отец прикованный к постели, сможет теперь расплатиться, встать между преступлением и наказанием?
Люк Адама, удивлявшийся тому, что газеты и радио молчали целых два дня, задавал себе тот же вопрос. Одно было несомненно: сердце сэра Ди'Эйта сдало очень вовремя. До того кстати, что вполне уместно было спросить себя, не пытается ли старик, под нажимом легавых, выиграть время.
— Что я собираюсь делать? — медленно и без всякого выражения произнес Люк Адама. (Взяв в руки бритву, он большим пальцем пробовал лезвие.) Отправить ему подарочек из Селькирка. Пустячок. Одну безделушечку, завернутую в ватку. Розовую.
Иви почувствовала, что бледнеет. Она глаз не сводила с бритвы. У нее сжалось горло. Но, к собственному удивлению, несколько секунд спустя она таким же бесцветным, как у Адама, голосом спросила:
— Люк, ты же не собираешься…? Ты не станешь отыгрываться на ребенке! А вдруг сэр Ди'Эйт из-за этого умрет?
— Ну и что?.. Будет одним лейбористом меньше, только и всего!
— Если сэр Ди'Эйт умрет, мы вообще никакого выкупа не получим…
— Должны же у этой девчонки быть дядюшки и тетушки, и все как один состоятельные. Да и останься Памела одна на свете, ее выкупили бы, собрав деньги по подписке.
Иви заставила себя остаться в постели. Больше того, она даже нашла в себе силы принять красивую позу кинозвезды, соблазнительно скрестив ноги, до отказа натянув на груди черную кружевную рубашку, через которую ее белый животик светился, как сквозь паутину, и пальцем потеребила сиреневую подвязку.
— Люк…
— Ммм?
— Иди…
— Куда?
— Сюда, ко мне…
— Зачем?
Люк сосредоточенно продолжал испытывать лезвие бритвы.
— Поговорить обо всем этом, — сказала Иви. — И потом… — Покачивая ногой, она сбросила на пол туфельку без задника. — Надень мне ее, милый! Я замерзла…
— Damn't!
Люк, в конце концов, порезал палец, сунул его в рот и пососал.
— Подготовь ее…
— Кого?
— Девочку.
— К чему?
— К сотрудничеству, — объяснил Люк. — Изоленту найдешь в моем несессере, — рассеянно прибавил он.
Иви приподнялась на локте, волосы упали ей на глаза. Какая там кинозвезда! В горле у нее рос, поднимался комок, не давая дышать. Похоже, это было ее сердце.
Одним прыжком она очутилась у двери, заслонила ее, стараясь за спиной вслепую повернуть ключ.
— Нет, Люк, только не это! Ни за что! (Слова слетали с ее губ раньше, чем она успевала подумать, и Иви сама удивлялась тому, что говорит.) Не трогай ее, Люк, не трогай! Пока еще нам грозит только тюрьма, и не так уж нам нужны все эти деньги. Люк, ну, пожалуйста!.. Меня обвинят как сообщницу… Они здесь, в Англии, и женщин вешают. Они надевают им на голову капюшон, заставляют подняться по лесенке… Я не хочу, чтобы меня повесили, Люк, я не хочу болтаться на виселице!
Она угадала его движение, успела увернуться от удара. Но второй удар разбил ей губы, третий пришелся в висок. Она упала на колени, прикрывая лицо выставленными локтями. Люк, схватив ее за волосы, заставил подняться на ноги, прислонил к стене и снова принялся избивать. Он целился в живот и ниже. «Он меня изуродует!» — думала она. А потом еще: «Я его ненавижу! Ненавижу! Хоть бы он устал, Господи, хоть бы устал! Я… я сейчас умру!» И, наконец: «Я убью его! Когда-нибудь я его убью!»
Люк Адама неохотно оторвался от своего занятия, но Иви, похоже, уже не чувствовала ударов. Лежа на полу, она тщетно старалась прикрыть изодранной рубашкой вспухшие груди и покрытый синяками живот и, всхлипывая, твердила: «Пам… Пам…»
Люк, немного успокоившись, в последний раз попробовал бритву. Придется ему самому «готовить» девчонку, но, в общем, не так уж это и плохо. Не дать ей вопить, только и всего…
Он подошел к окну, рассеянно выглянул во двор, и бритва выпала у него из рук.
Или он спит и видит сон, или у него галлюцинации…
В парке, оголенном ранней зимой, перед свежевырытой просторной ямой с осыпающимися кучками земли по краям, стоял человек в черном. В одной руке он держал толстую книгу, другую благословляющим жестом воздевал к небесам. Стоя у него за спиной, Баггси Вейс почтительно упирал ему в затылок дуло своего «люгера».
Все еще не веря собственным глазам, Люк Адама выругался.
— Надо же, как сказал — так и сделал…
Он не ошибся. Баггси Вейс, следуя его же собственному, в насмешку данному совету, отыскал пастора и заставил его прийти помолиться об упокоении души Чарли Росса.
В десяти шагах от них профессор Шварц и Питер Панто, изображая безутешных родственников, поддерживали готовую лишиться чувств миссис Пламкетт.
Одним прыжком Люк Адама оказался у двери, вторым — на лестничной площадке.
Баггси Вейс нашел имя и адрес преподобного Мак Ивора в справочнике, растрепанной телефонной книге, привязанной на веревочке к доисторическому аппарату. На время воскресив Чарли Росса и сказав, будто тот при смерти, он попросил его преподобие напутствовать умирающего. И, если он позволил себе воспользоваться телефоном вместо того, чтобы явиться лично, то лишь с целью выиграть время. Его несчастный друг вот-вот испустит последний вздох.
— Сейчас приду, — ответил преподобный отец.
Не прошло и двадцати минут, как его легкий мотоцикл остановился у ворот.
— Сюда, ваше преподобие. — Баггси Вейс, услужливо показывая дорогу, вел священнослужителя прямиком к импровизированной могиле, где Чарли Россу было, прямо скажем, тесновато. — Мой друг скончался, пока я с вами разговаривал. Теперь над ним бы только немножко помолиться, а больше ничего и не надо.
— Но… Но… — Преподобный отец не мог опомниться. — Эта могила выкопана несколько часов назад. И ваш несчастный друг, кажется, погиб насильственной смертью?
— Об этом не думайте, ваше преподобие. Читайте свой требник.
У его преподобия, рыжего священника с седеющими бакенбардами, на этот счет была своя точка зрения.
— Сожалею, сын мой, но вы обратились не по адресу. Церковь отказывается прикрывать тайные погребения.
— Угу, — отозвался Баггси Вейс (вот тогда-то он и извлек из кобуры «люгер»). — Я вам зла не желаю, преподобный отец. Я тоже не без понятия о религии, как Чарли. Вы только за него помолитесь, не то мы помолимся за вас.
В это мгновение на дорожке появилась миссис Пламкетт.
— Миссис Пламкетт! — возопил пастор, воздев руки наподобие пугала. — Можете ли вы объяснить мне, что все это значит?
Миссис Пламкетт явно не имела об этом ни малейшего понятия. Ускорив шаг, она приблизилась к могиле и, бросив в нее взгляд едва не упала в обморок:
— Да это же… Это же несчастный мистер Росс! Что с ним случилось?
— Он умер, и мы его хороним, — лаконично объяснил Баггси Вейс.
— Умер! Но отчего же он умер?
— Свинца не переварил. — На Баггси снизошло вдохновение.
— И… вы хотите закопать его среди моих розовых кустов?
— В любом другом месте это было бы опасно, — заверил ее Баггси. — Ну, давайте, расступитесь немного. Не толпитесь. Не мешайте работать его преподобию.
Приложив руки к сердцу, миссис Пламкетт пятилась до тех пор, пока не наткнулась спиной на профессора Шварца и Питера Панто, явившихся на похороны.
— Вы… Вы опасные бандиты, да? — все еще не веря, спросила она. — За вами гонится полиция. Вы искали убежище. Вы кого-то похитили и привезли сюда в плетеном чемодане?
— Ага, — сказал Баггси.
— И Джозеф — я хотела сказать, Люк — вами командует?
— Вы угадали! А пока заткнитесь и думайте о вечном.
Преподобный отец, белый как простыня, прижимал к груди Библию.
— Вы ведь не можете не понимать, что, как только я отсюда выйду, то отправлюсь прямиком в полицию? — собрав все свое мужество, произнес он.
— Nuts! — хихикнул Баггси Вейс. — Вы отсюда выберетесь только после того, как всех нас исповедуете. Вы ведь не продадите нас а, ваше преподобие?
Баггси Вейс несколько смешивал различные вероисповедания, но собеседник счел излишним указывать на ошибку: его собственная жизнь висела на волоске, и он не хотел с ней расставаться. Он молчал, а миссис Пламкетт тем временем с ужасом открывала Истинное Лицо Зла.
— Поверите вы мне или нет, но полиции и без того, собственно, все давно известно. Ну, начнете вы когда-нибудь или нет, ваше преподобие? — поигрывая «люгером», торопил пастора Баггси Вейс.
— Ээ…, — проблеял его преподобие. — «Нисходил ли ты во глубину моря?»… Ээ… «И входил ли в исследование бездны? Отворялись ли для тебя врата смерти, и видел ли ты врата тени смертной? Обозрел ли ты широту земли? Объясни, если знаешь все это»[7].
Баггси Вейс кашлянул:
— Хм, ваше преподобие! Поскольку парень уже окочурился, он вряд ли сможет вам ответить. Вы уверены, что выбрали правильную молитву?
Преподобный Мак Ивор и сам начинал в этом сомневаться.
— «Погибни день, в который я родился», — продолжал он, вернувшись на несколько страниц назад. — «И ночь, в которую сказано: „зачался человек!“ День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не воссияет над ним свет! Да омрачит его тьма и тень смертная, да обложит его туча, да страшатся его, как палящего зноя! Ночь та, — да обладает ею мрак, да не сочтется она в днях года, да не войдет в число месяцев! О! Ночь та — да будет она безлюдна; да не войдет в нее веселье!»[8]
Баггси Вейс взглядом посоветовался с профессором Шварцем и Питером Панто. Цвет его лица приблизился к баклажанному.
— Минутку, преподобный отец! Это вы его так обругали, или что?
— Это Иов такими словами проклинает день своего рождения, — пояснил охваченный негодованием преподобный Мак Ивор. — Этот человек, насколько я понял, был опасным преступником. Он не смог бы предстать перед Господом, погрязший в разврате и покрытый позором!..
Баггси Вейс поразмыслил над услышанным.
— Может, и так, преподобный отец! Но мне все-таки хотелось бы чего-нибудь менее сурового, более дружеского. В конце концов, Чарли Росс больше никогда и никому не причинит зла, если вы понимаете, что я имею в виду…
Преподобный Мак Ивор вполне его понимал. Возможно, до сих пор он не сознавал нависшей над ним опасности? Господь, в бесконечной своей доброте, никогда не приказывал своим творениям бросать вызов смерти. Бог предписывает своим творениям сохранять жизнь, чтобы Его возвеличивать.
На счастье пастора, ему попался на глаза пятнадцатый псалом Давида.
— «Храни меня, Боже, ибо я на Тебя уповаю», — зачастил он. — «Я сказал Господу: Ты Господь мой, блага мои Тебе не нужны. К святым, которые на земле, и к дивным Твоим — к ним все желание мое»… Аминь.
— Это куда приятнее! — заметил Питер Панто. — На этот раз у него и для нас нашлось словечко…
Вот тут-то и вмешался Люк Адама. Он успел сходить за своей бритвой и вернуться. Халат и руки у него были выпачканы кровью Иви.
— Это еще что за карнавал?
— Господи! — воскликнула миссис Пламкетт. — Вы поранились?
Профессор Шварц и Питер Панто не успели ее удержать. Она уже устремилась к Люку, на ее глазах блестели слезы, и она тихонько твердила, подбадривая сама себя: «Ничего не пропало, пока Господь помогает нам»…
Люк Адама и сам стоял в полной растерянности.
— Это… Ничего страшного, — неохотно пробормотал он. — Наверное, порезался, когда брился… Баггси!
— Ммм? — встрепенувшись, отозвался Баггси.
— Иди сюда.
Баггси Вейс в нерешительности повернулся к профессору Шварцу и Питеру Панто, ища у них поддержки. Ему не повезло, они смотрели в другую сторону.
— Мне и здесь неплохо, — решительно ответил Баггси.
В конце концов, он держал в руке пистолет, тогда как Люк Адама был вооружен всего лишь бритвой.
— Я сказал: «Иди сюда!» — повторил Люк, глядя на него в упор, и зрачки его превратились в две агатовые точки. — Или тебя приведут.
Баггси Вейс не мог не заметить, что «люгер» в его руке стал как-то неприятно подрагивать:
— На твоем месте я бы еще подумал! Того и гляди, произойдет какой-нибудь несчастный случай.
— Вы… Вы же не подеретесь? — простонала перепуганная миссис Пламкетт. — Не станете топтать могилу?
— Заткнись! — грубо бросил Люк. — Вали отсюда!
Он оттолкнул Аделию, но тут у него за спиной раздался голос. Тоненький и кисленький, как леденец.
— Что это там в яме? Жмурик?
У всех дыхание перехватило.
— Черт! — выругался Люк Адама.
— Всемогущий Господь! — проговорил преподобный Мак Ивор.
Девочка в байковой ночнушке в бело-голубую полоску, с собранными в хвост роскошными рыжими волосами, синими глазами и перемазанным в шоколаде ртом с любопытством и неодобрением смотрела на все происходящее.
— Кого это вы хороните? — все тем же светским тоном поинтересовалась она. — Мистера Росса? — Она пристально взглянула на миссис Пламкетт, потом на преподобного Мак Ивора. Сделала быстрый реверанс. — Я — Памела Вейль, похищенная девочка. Вы из этой шайки? И преподобный отец тоже?.. Никогда бы не подумала.
— Вот стерва! — взорвался Люк Адама. — Как это ты удрала?
— Через балкон, потом спустилась по водосточной трубе, — высокомерно пояснила Памела. — А впредь попрошу вас выбирать выражения и не обращаться ко мне на «ты».
Люк Адама бледнел на глазах.
— Я запретил миссис Шварц оставлять тебя одну!
— В таком случае, незачем было задавать ей такую трепку, — вполне логично возразила Памела.
Преподобный Мак Ивор и миссис Пламкетт сокрушенно переглянулись. Никогда они еще не чувствовали себя до такой степени единодушными.
— Погодите минутку, дитя мое! — вмешался преподобный. — Маленькая девочка из такой семьи, как ваша, обязана изгнать из своего словаря какие бы то ни было грубые выражения. Она должна говорить не «жмурик», а «усопший». В крайнем случае — «покойник». Она не скажет «задавать трепку», а назовет это «телесным наказанием». Разумеется, вы сейчас оказались в исключительной ситуации. И тем не менее, если бы сейчас ваш отец вас услышал…
— А вы, преподобный, вообще придержите язык! — злобно оборвал его Люк Адама. — С вами разберутся потом!.. Мисс Вейль, подойдите, пожалуйста, ко мне!
— Счас! — ответила Памела. — Вы меня что, за полную кретинку держите? Я хотела сказать, за совершенную дуру?
Смутившись, она повернулась к священнику:
— Извините, ваше преподобие! Каждой среде присущи собственные выражения. Элита должна постараться, чтобы плебеи ее понимали.
— Che graziosa bambina! — вздохнул совершенно очарованный Питер Панто. — E che viva intelligenza[9].
— Очаровательная! — подхватил профессор Шварц.
Люк Адама во второй раз за последние пять минут почувствовал, что его авторитет пошатнулся.
— Стерва проклятая! — повторил он и рванулся к паршивке.
Но Памела уже повернулась и пустилась бежать со всех ног в глубину парка. Ее рыжий хвост плясал, словно язык пламени.
Между ней и Люком Адама выросли двести тридцать фунтов мяса и костей.
— Не тронь девчонку! — сказал Баггси Вейс, и на этот раз «люгер» в его руке не дрожал. — Выйдет паршиво… для тебя!
Памела пушистым семечком чертополоха летела над тропинками и цветниками.
— Чертов осел, да не сделаю я ей ничего! — заорал Люк Адама. (Он шел на уступки, спасая главное, а счеты можно было свести и потом.) — Хотя бы поймайте ее, не то плакали наши сто тысяч фунтов!
Баггси так далеко не заглядывал. Стоит только девочке выбежать на дорогу, а там ее подхватит первый попавшийся Эммотт, и больше он никогда ее не увидит…
Профессор Шварц и Питер Панто все это давно сообразили. Казалось, они соревнуются в беге на сто метров в этом огромном заброшенном парке, плавно заходят на поворот…
Из сарайчика вышел Джой Адонис в рубашке с засученными рукавами и топором в руке. С тех пор как они обосновались в «Сладостном отдыхе», он только и делал, что рубил дрова.
— Девчонка, девчонка! — крикнул ему Баггси Вейс. — Вон там!.. Она сбежала…
Джой Адонис соображал так же быстро, как профессор Шварц и Питер Панто.
Предоставив им бежать направо, к ландам, он свернул налево, к воротам.
— Прискорбные нравы! — Преподобный Мак Ивор со вздохом закрыл Библию. — Думаю, я могу уйти…
— Вы правы, — согласилась миссис Пламкетт. — Разумеется, я как никто сожалею обо всем этом! — смущенно прибавила она.
— Да-да, конечно! — ответил преподобный отец. — Может быть, вы согрешили по неосторожности и излишней доверчивости. Вы слишком доверчивы и кокетливы. Но… Извините, я тороплюсь.
— Не туда! — крикнула ему вслед миссис Пламкетт, поскольку тот удалялся хоть и с достоинством, но поспешно, и успел отойти довольно далеко. — Сюда!
Преподобный Мак Ивор был в таком смятении, что устремился навстречу неприятностям.
— Храни вас Господь! — произнес он, взмахнул, не оборачиваясь, тощими руками и проворно свернул на другую дорожку.
— Джозеф… Джо… Люк! — причитала миссис Пламкетт.
Яркий образ полковника Баббла на мгновение заслонил в ее душе образ Люка Адама. Два убийцы… Один убивал тигров, другой убивает детей… «Может быть, вы грешили излишней доверчивостью и кокетством?» В одном она не сомневалась. Она и на этот раз рискует остаться с носом. Остаться с носом?.. Она и сама удивилась тому, что выразила свою мысль в таких непривычных выражениях. Остаться с носом?.. Она тщетно старалась подыскать менее грубую формулировку. Правда, обстоятельства, в которых она оказалась, и впрямь были исключительными.
Два выстрела прогремели одновременно с боем часов церкви святого Томаса, отсчитавших десять ударов.
Первым к телу подбежал Джой Адонис, тащивший Памелу за ее рыжий хвост.
Питер Панто лежал ничком.
Его сицилийский кинжал все еще покачивался, словно стрелка метронома, в стволе высохшего дерева.
Баггси Вейс и Джой Адонис перенесли легкое тело Питера Панто в дровяной сарай с тем, чтобы потом, достаточно углубив могилу, потеснить Чарли Росса. Независимо от того, сумеет ли Скотланд-Ярд проникнуть в «Сладостный отдых», лучше было не оставлять трупы валяться где попало.
Люк Адама и профессор Шварц машинально двинулись следом за ними. Баггси Вейс и Джой Адонис опустили тело на утоптанный земляной пол и молча распрямились. Баггси Вейс, пристально глядя перед собой, казалось, продолжал внутренний монолог. Джой Адонис в задумчивости поглаживал свои шрамы.
Молчание грозило затянуться.
— Ладно, согласен, я его недооценил! — неохотно признал Люк Адама. — Этот парень свое дело знает.
Остальные явно только и ждали от него, чтобы он повинился.
— Вчера вечером Чарли Росс, сегодня утром Питер Панто, — с нажимом произнес Джой Адонис. — Этот ублюдок явно принимает нас за мишени в тире!
— Вот именно, что мы не в Луна-парке! — яростно напал на него Люк Адама. — Чарли влепили пулю из-за того, что Баггси захотелось виски, Питеру — из-за того, что Баггси непременно хотелось похоронить Чарли по всем правилам…
— А как же без этого! — сказал задетый за живое Баггси.
Его здоровенная клешня поползла вдоль лацканов.
— Убери грабли, — ласково посоветовал ему Люк Адама. — Нас и так уже осталось всего четверо… Четверо против одного.
Снова наступило молчание, еще более тягостное, чем прежде. Восточный ветер швырнул в сарай горстку снежных хлопьев.
— Этот тип, должно быть, стрелял с верхушки дерева или со стены, — решил Люк Адама. — Устроившись на ограде казармы, любой Смит, если дать ему время, перестреляет целый полк.
Профессор Шварц все это время склоненный над телом Питера Панто, накрыл его куском мешковины и разогнулся.
— Убийца не стрелял ни с верхушки дерева, ни со стены, — с сожалением в голосе произнес он. — Внешний вид ран, со следами пороха, не оставляет ни малейших сомнений. Убийца стрелял в Питера так же, как и в Чарли: в упор…
— В упор? — недоверчиво переспросили остальные трое.
Профессор Шварц утвердительно кивнул.
— Допустим, убийца был в трех или четырех шагах от жертвы… Самое большее, в трех-четырех шагах…
— Не может быть! — закричал Люк Адама. — Не может такого быть, профессор… Питер Панто был убит у крыльца, в сотне метров от ограды. Я, можно сказать, видел, как он упал. В таком случае, я должен был бы видеть, как улепетывал его убийца.
Профессор Шварц обдумав его слова, ответил:
— Не обязательно.
— Не обязательно?
— Все зависит от направления, которое убийца выбрал. Вы ждали, что он побежит к воротам, и смотрели только в ту сторону. Предположим, что он побежал в сторону дома…
— Но послушайте, профессор! Зачем же ему самому так подставляться?
Профессора Шварца явно охватывало раздражение. Он не любил тратить время на бессмысленную болтовню.
— Вы в самом деле так думаете? Дом просторный, старый. Большая часть комнат никем не заселена. На чердаке и в подвале должно быть множество укрытий. В подвале, кроме того, полно припасов. Червячка в яблочке не всегда углядишь.
— Вы правы, профессор! Джой, Баггси, за мной! Сейчас мы все здесь разберем по досточке! — приказал Люк.
Профессор Шварц в задумчивости посмотрел им вслед.
— Послушайте! — крикнул он вдогонку. — Действуйте рационально. Запирайте каждую комнату после того, как осмотрите. И постарайтесь не перестрелять друг друга.
— Что? — обернулся к нему Джой Адонис, шуток не любивший.
Но одного-единственного взгляда оказалось достаточно, чтобы его успокоить. Профессор Шварц листал блокнотик, скрепленный резинкой. Как и большинство ученых, он, должно быть, начисто лишен был чувства юмора.
Не пробило еще и десяти часов, когда эта троица разбрелась по дому, и только после полудня они, покрытые пылью и паутиной, снова сошлись в холле.
Понапрасну они взламывали стенные шкафы, обыскивали малейшие закоулки, выстукивали стены…
Встревоженная миссис Пламкетт высунулась из кухни со сковородкой в руке:
— Я уже давно слышу, как вы бродите туда-сюда… Вы что-нибудь ищете?
Люк Адама каким-то чудом сумел сохранить хладнокровие.
— Да, — кивнул он. — Подземный ход что-нибудь в этом роде…
— Мне очень жаль, но боюсь, ничего такого здесь нет! Я сама уже лет тридцать его ищу, — призналась Аделия. — Не знаю, поймете ли вы это, но подземный ход превратил бы меня в совершенно другую женщину.
Профессор Шварц покачал на ладони голубые глаза Питера Панто, потом с разочарованным видом бросил их в банку из-под корнишонов.
Не помогут они ему получить Нобелевскую премию!
Глаза оказались совершенно здоровыми.
В ту ночь в «Сладостном отдыхе» все спали плохо, и в первую очередь — Баггси Вейс. Кто-то невидимый, заявил он за завтраком, все время бродил по дому.
— Ну, хватит чушь молоть! Это тебе приснилось, — перебил его Люк Адама.
— Приснилось? — оскорбился Баггси Вейс. — Я слышал, как он, прихрамывая, топтался на лестничной площадке, потом завывал, как… как дверь склепа.
— Так надо было вылезти из постели и пойти поглядеть, — сказал Джой Адонис. — И тебе не пришлось бы, как сейчас, попусту голову ломать.
— А я, по-твоему, что сделал, Валентино? — возразил Баггси Вейс. — С головой накрылся одеялом? Я, если хочешь знать, сразу же схватил свою пушку и пошел в коридор. Никого. Зажег свет, перегнулся через перила. И на первом этаже тоже никого не было.
— Говорю тебе, ты видел сон! — твердил Люк Адама.
— Если бы это был сон, я перестал бы слышать, как он прихрамывает и воет. Только теперь это шло из футляра часов, как будто… как будто туда забрался калека на костылях. Я заглянул туда. Никого. Я посмотрел у себя под кроватью, залез под шкаф, потом в шкаф. Никого. Я все ящики вывернул…
— Никого? — скептически переспросил Люк.
— Никого, — подтвердил Баггси без малейших колебаний. — Наконец я успокоился и лег обратно в постель. Не успел погасить свет, как на меня мгновенно обрушился страшный холод. Можно было подумать, что айсберг надо мной наклонился и шарит по мне руками. Удовольствие, знаете ли, то еще! Я чуть было не выстрелил наугад прямо в темноту, но боялся, как бы не попортить мебель… — Он повернулся к миссис Пламкетт и подозрительно на нее уставился: — В этой дыре привидения, часом, не водятся?
Аделия, которая уже собиралась выйти из комнаты, остановилась на пороге с нагруженным чашками подносом в руках. «Дыра» на нее большого впечатления не произвела. Должно быть, это один из синонимов «гнездышка».
— Да, водятся! — ответила она. — Уже очень давно. Если я вам до сих пор ничего не сказала, то только для того, чтобы вас не… встревожить.
— Классно! — с горечью воскликнул Баггси Вейс. — И кто з-з-здесь… водится?
— Понятия не имею, — призналась Аделия. — Наверное, первый владелец дома. Ревнивый муж, который навлек на себя неудовольствие короля. Местные называют его «Призраком Бальи». Некоторые уверяют, будто он разгуливает с собственной головой под мышкой. Наиболее осведомленные рассказывают, что ему случается ею жонглировать.
— Ж-ж-жо… жонглировать? Вы что, смеетесь?
— Даже и не думаю, — заверила его Аделия. — Да, чуть не забыла… По преданию, если голова Бальи подкатится к ногам нечестивца, тот обратится в дерево.
— Пре-превратится в де… дерево? — Баггси от ужаса начал заикаться.
— Как правило, траурное, — уточнила Аделия. — Иву или кипарис.
— Ив-ву или к-к-кипарис?
Люк Адама уже наслушался досыта этих историй.
— В таком случае, нам бояться нечего! — беспечно произнес он. — В жизни своей не видел, чтобы дерево — хоть траурное, хоть какое другое — выросло в доме.
Аделия, уже шагнув одной ногой за порог, другой как раз собиралась затворить дверь.
— Напомните мне показать вам зимний сад — сказала она на прощание.
— Боже правый! — простонал совершенно ошеломленный Баггси Вейс. — Вы тоже это слышали, как и я?
— Конечно, — сказал Джой Адонис. — Старуха пытается нас запугать, чтобы мы отсюда убрались…
Баггси Вейс возразил: миссис Пламкетт, по его мнению, ни за что не могла бы до такого додуматься.
— Если даже местные… — начал он, не в силах свернуть с этой темы.
— Местным повсюду мерещатся привидения, — перебил его Люк Адама. — Достаточно того, чтобы у кого-то до утра остался гореть свет в окне. Сто против одного, что местные и нас самих считают призраками.
— Может, мы уже и на самом деле призраки! — задумчиво произнес Баггси Вейс. — Хотите постигнуть глубину моей мысли? (У Баггси Вейса порой встречались неожиданные обороты речи — результат бестолкового чтения.) Мы должны пойти на риск. Смыться, пока этот ублюдок не взялся снова за свое, попробовать оторваться. Переберемся в другое место, где нас еще не засекли и где в нас не будут палить из-за каждого угла…
Профессор Шварц закрыл свой блокнотик. Резинка, удерживавшая листки, негромко щелкнула.
— Такая возможность — вчера уже рассматривавшаяся и не нашедшая сторонников — сегодня, на мой взгляд исключается, — решительным тоном перебил он. — Сегодня утром я из любопытства сходил поглядеть на машины. Обе выведены из строя.
Люк Адама побледнел:
— Выведены из строя?
— Кто-то их сломал, — подтвердил профессор Шварц. — По всей видимости, именно аутсайдер.
Настал черед Джоя Адониса выразить «глубину своей мысли». Оказалось, что мнения со вчерашнего дня он не переменил.
— Говорил я вам, надо было привязать девчонку к капоту! — злобно твердил он. — Говорил я вам…
— Замолчи, — оборвал Адониса Люк Адама, что-то в уме прикидывая.
Джой Адонис терпеть не мог каких бы то ни было проявлений власти. Он потянулся к кобуре.
— Не понял?
— Заткнись, — доходчиво разъяснил ему Люк, поигрывая кухонным ножом. (Люк Адама, как и Питер Панто, считался чемпионом по метанию кинжала.) — Мы вызовем механика, он починит тачки, — после некоторого размышления прибавил он. — Если верить местной газете, сэр Вейль все еще не в порядке. Мы заставим девчонку позвонить ему и поговорить подходящим тоном. А через два дня, если Неизвестный не объявится и если мы не сможем тем или другим способом получить деньги, мы последуем совету Джоя и двинемся дальше с новыми шинами. А пока…
— Вот-вот, — сказал Баггси Вейс. — А что пока?
— Пока поиграем в покер или кункен, — решил Люк Адама. — И ни под каким предлогом носа наружу не высунем. Пароль, обеспечивающий нашу безопасность: «Из дома никому не выходить».
Джой Адонис смеялся не часто. Его веселье закончилось глухим кашлем.
— Отличная мысль! Если мы отсюда не выйдем, этому ублюдку придется сюда постучаться… И мы пришьем его на пороге.
Он не успел договорить. Все остальные тоже затаили дыхание.
Кто-то позвонил у ворот.
— Что… Это еще что такое?
Люк Адама одним прыжком подскочил к окну, осторожно отогнул занавеску, прикрывавшую нижнюю его часть.
— Там полицейский, — тусклым голосом сообщил он.
— Кто?!
— Полицейский, — тем же неживым голосом повторил Люк Адама. — И вроде бы он что-то держит в руке.
— Что… Делать-то что будем? — пробормотал ошалевший Баггси Вейс.
Люк Адама машинально протер рукой затуманившееся от его дыхания стекло.
— Ничего… Пусть звонит. Он подумает, что в доме никого нет… Господи! Старуха бежит ему открывать!
— Ну, слава Богу, мистер Макферсон! — воскликнула растроганная миссис Пламкетт, все еще не веря своему счастью. — Вы мне его вернули!
Беггар сбежал вскоре после ухода Кроппинс и миссис Банистер. Вот уже два дня миссис Пламкетт, давясь слезами, на все лады его звала.
— Должен вам сказать, он отчаянно сопротивлялся! — сурово произнес констебль Макферсон. — Я поймал его с поличным — он занимался бродяжничеством на окраине, вон там… — Констебль широким большим пальцем указал себе за спину, на волнистую серую линию ланд. — Он ни за что не желал идти со мной. Мне пришлось привязать ему на шею веревочку и тащить сюда, а он упирался не хуже осла…
Миссис Пламкетт упала на колени прямо на усыпанной гравием дорожке и попыталась прижать Беггара к своей груди. Но Беггар, взъерошенный и настороженный, упрямо не желал мириться.
Констебль Макферсон, глядя на эту трогательную сцену с высоты своих шести футов шести дюймов, лениво огляделся:
— Мне так думается, мэм, что вы как-нибудь его обидели, что-то ему здесь не нравится.
Миссис Пламкетт с трудом поднялась, помогая себе руками.
— Не представляю себе, что бы такое могло произойти! — уверенно соврала она. — Ему просто-напросто захотелось побегать на воле. Это уже не в первый раз…
Еще одна ложь, но отныне безопасность маленькой девочки, Беггара и ее собственная зависели от того, насколько удачно она сумеет обманывать.
Констебль Макферсон снова обвел сонным взглядом дом и сад.
— Говорят, вы уволили Кроппинс и миссис Банистер?
— Лучше скажите, что они ни с того ни с сего отсюда свалили! — пылко возразила миссис Пламкетт.
— Свалили? — сдвинув соломенные брови, переспросил констебль Макферсон.
— Неожиданно ушли, — поспешно поправилась миссис Пламкетт.
Если она хоть сколько-нибудь дорожит своей репутацией, ей надо следить за своими выражениями.
— Может быть, вы заставили их намного больше работать? — предположил констебль Макферсон. — Мне говорили, что у вас много гостей.
— Несколько человек, — призналась застигнутая врасплох Аделия. — Четверо или пятеро…
— Мне сказали, шесть или семь.
— Дело в том, что… Двое уехали.
— И возвращаться не собираются?
— Я… я не думаю, чтобы они вернулись.
Сунув большие пальцы обеих рук за ремень, расставив ноги и вобрав голову в плечи, констебль Макферсон, казалось, расположился здесь навеки.
— В каком-то смысле, вам не очень-то этого и хочется, а? Всякому нравится принимать у себя добрых друзей, но, как известно, ветка гнется, если на нее слишком много птиц усядется. И, поскольку теперь вам никто не помогает…
— Мистер Бастион пообещал, что скоро кого-нибудь пришлет…
— Он и мне так сказал.
Аделия уже не могла победить нарастающий страх. Добродушный с виду констебль Макферсон был при этом и самым любопытным человеком во всем городке. Следовало как-нибудь его отвлечь.
— А как поживает наша милая миссис Макферсон? — осведомилась Аделия. — Вы, кажется, говорили, что она вот-вот должна разрешиться от бремени?
Констебль Макферсон теперь глаз не сводил с одного уголка сада, а именно того, где импровизированная могила Чарли Росса — и Питера Панто — оставалась по-прежнему разверстой. «До чего же они неосмотрительны! — невольно подумала Аделия. — Надо было посоветовать им засыпать яму…»
— Доктор Перфитт считает, что ребенок лежит неудачно, — хмуро ответил констебль Макферсон. — Собственно говоря, мы с миссис Макферсон имеем некоторые основания опасаться кесарева сечения. Одной заботой больше.
— Дорогой Макферсон! — воскликнула, растрогавшись, миссис Пламкетт. Зло и болезнь… В конце концов, они начали смешиваться в ее представлении. — Вы… Не хотите ли чего-нибудь выпить? Чашку чаю? Или подкрепиться?
Еще не успев договорить, она укорила себя за безрассудство. С тех пор, как незваный гость позвонил у ворот, она только и мечтала о том, чтобы поскорее его выпроводить. А теперь сама приглашает в дом, где он может встретиться с Люком Адама и его шайкой. Но что ей еще остается? Бедняга, несомненно, будет разочарован, если его бесцеремонно выставят за порог. В особенности после того, как он оказал ей большую услугу, не поленился притащить домой Беггара, как тот ни сопротивлялся.
Впрочем, констебль может еще отклонить ее приглашение.
— Благодарю вас, мэм, — сказал Макферсон. — Был бы я при исполнении, служебные обязанности воспрепятствовали бы принять ваше предложение. Но, поскольку у меня выдался свободный часок, не откажусь… Это от миссис Макферсон, — внезапно сообщил он, отпуская пакет из оберточной бумаги, который до сих пор придерживал локтем.
Миссис Пламкетт еле успела его подхватить.
— Боже, как это мило! Не следовало, в самом деле! А что там?
— Луковицы гиацинта, — с горечью напомнил ей констебль Макферсон. — Вы же сами у меня их попросили, когда я приходил к вам во время переписи. Я могу показать, как их сажают.
— Не стоит, я… я сама прекрасно с этим справлюсь! — слабо возразила Аделия. — Я… вот сюда.
Стоя на пороге кухни, констебль Макферсон, казалось, с сожалением оглянулся на цветник, где зияла — невидимая издали — общая могила Чарли Росса и Питера Панто.
— Вы точно не хотите, чтобы я показал вам?
— Нет-нет, не надо! — поспешно отозвалась миссис Пламкетт. — Боюсь, как бы вы не простудились. Миссис Макферсон мне этого не простит! — Она придерживала дверь кухни открытой и подчеркнуто ежилась и вздрагивала.
Констебль Макферсон, наконец перестал топтаться на пороге и вошел.
— Только мертвые, знаете ли, мэм, никогда не согреются, каждому известно! — вздохнул он, направляясь прямиком к плите. По пути взглядом сонного кота пересчитал грязные чашки в раковине.
— Садитесь, — пригласила миссис Пламкетт. — Вот сюда, пожалуйста… Устраивайтесь поудобнее…
— Не стоит из-за меня так хлопотать, мэм! — сказал констебль Макферсон, расстегивая накидку и снимая каску. — Я только на минутку.
Люк Адама, Джой Адонис, Баггси Вейс и профессор Шварц совещались в столовой. Из расположенной по соседству кухни до них доносились приглушенные голоса миссис Пламкетт и констебля Макферсона.
— Говорю вам, старуха хочет нас заложить! — в тысячный раз повторял Джой Адонис. — Я бы не удивился, если бы она его впустила для того, чтобы шепнуть ему пару слов на ушко или передать записку.
Люк Адама пожал плечами.
— Она не пошла бы на такой риск. Ну, предположим, она нас выдаст…
— Ага, предположим! — подхватил Джой Адонис.
— …Нам от этого хуже не будет, — закончил Люк Адама.
— Что ты несешь! Если выпустить отсюда этот кусок сала, он через час может ввалиться обратно и привести с собой всю местную полицию.
— Вы же выпустили отсюда вчера его преподобие…
— Священник — не полицейский. Эти парни болтают только с Богом.
Тупость его телохранителей, как и всякий раз, когда она в чем-нибудь проявлялась, еще сильнее разозлила Люка Адама.
— Вы забыли, что нам написал Неизвестный: «Скотланд-Ярд знает, кто вы и где прячетесь. Оставайтесь на месте. Полицейские ничего вам не сделают до тех пор, пока девочка будет у вас, и пока вы будете хорошо с ней обращаться…»
— Хм! — недоверчиво откликнулся Джой Адонис. — А что, если этот легавый — ловушка?
Мысли роились у него в голове, и он не успевал привести их в порядок:
— Что, если Неизвестный существует только на бумаге?
— На бумаге?
— Угу, легавым надо, чтобы мы сидели на месте: тогда им не придется за нами гоняться. Ничего лучше не придумаешь, чтобы мы расслабились и дали их наемнику время спокойненько сделать свое дело. В день, когда у нас не найдется четвертого для бриджа, они сюда въедут верхом!
— Что за чушь! Девчонку это не спасет!
Профессор Шварц давно рассматривал подобную возможность:
— В конце концов, письмо вполне может исходить и отсюда, — задумчиво проговорил он. — Преждевременная кончина Чарли Росса увеличила то, на что мы можем рассчитывать, в соотношении одна целая двенадцать сотых, кончина Питера Панто — одна целая двадцать пять сотых. Исчезновение третьего претендента, с учетом всех предыдущих прибавок, выразилась бы в приросте личной прибыли в размере одной целой тридцати трех сотых на каждого из уцелевших и так далее… Заявляю вам, что лично мои запросы полностью удовлетворит сумма в шестнадцать-семнадцать тысяч фунтов. Зато, и я с прискорбием об этом упоминаю, один из вас вполне мог воспользоваться подобным способом с намерением, в конце концов, взять себе всю сумму выкупа.
Трое, к которым он обращался, в недоумении переглянулись. Нет, профессор Шварц никогда не перестанет их удивлять.
Они начисто позабыли бы даже о существовании констебля Макферсона, если бы два происшествия, случившиеся почти одновременно, косвенно не напомнили им о госте хозяйки «гнездышка».
С верхнего этажа донеслись пронзительные женские — или детские — крики.
В то же мгновение Беггар, явно недовольный тем, что его водворили в дом, толкнул носом приоткрытую дверь кухни и пустился улепетывать, не разбирая дороги.
Констебль Макферсон, поставив на нейлоновую скатерть чашку сдобренного ромом чая, отреагировал в два приема:
— Прошу простить, мэм, но мне показалось, будто я явственно слышал крик. А что касается вашей собаки, то, если не ошибаюсь, она опять сбежала!
Миссис Пламкетт, остановившись на пол пути к двери, инстинктивно запротестовала:
— Бе… Беггар не может так со мной поступить!
— Как знать? — вздохнул констебль Макферсон. — Я-то ведь его буквально заарканил…
Он по-прежнему сидел лицом к плите, и миссис Пламкетт оказалась у него за спиной, но он видел каждое ее движение в плохоньком зеркальце в углу.
— Я… я пойду взгляну! — решила миссис Пламкетт. — Оставайтесь здесь! — необдуманно прибавила она.
Констебль Макферсон подобрал ноги под стул, готовясь встать.
— Как скажете, мэм. Я ведь все равно только на минутку зашел.
Миссис Пламкетт, едва открыв дверь кухни — и увидев мечущиеся по лестничной клетке тени — тотчас отступила назад. Прежде всего следовало обезвредить констебля.
— Беггар не мог далеко уйти, — сказала она, прислушиваясь к доносившимся сверху звукам. — А малышка вроде бы успокоилась.
— Малышка?! Успокоилась?!
— Ей одиннадцать лет, ее зовут Карлотта, — поспешно объяснила миссис Пламкетт. (Перестанет ли она теперь когда-нибудь лгать?) — Отец и мать сменяются у изголовья бедняжки. У нее с утра немного поднялась температура.
— Понятно… И сколько у нее?
— Тридцать восемь, тридцать девять, — пробормотала Аделия, продолжая всматриваться в лестничную клетку. — У детей по любому пустяку поднимается температура, вы ведь знаете.
— Еще бы! — согласился констебль. — Миссис Макферсон перестала сходить с ума только после того, как родила шестого.
Он уже давно с вожделением поглядывал на сахарницу, и только протянул руку, как совсем рядом, как будто бы в самой кухне, раздался оглушительный грохот.
— О Боже! — простонала Аделия, развернувшись к констеблю всем телом. — Вы слышали?
— Трудно было бы не услышать, — проворчал Макферсон. Он уже встал и возился со своим ремнем. — Оставайтесь на месте, мэм! Пойду взгляну, что там происходит…
— Нет-нет! — взмолилась Аделия. — Это… это может быть опасно!
— Опасно, мэм? Почему опасно?
— Не знаю, но я… Я боюсь…
— Вот именно, мэм! Еще бы вам не бояться! Здесь что-то такое делается… — И, покрепче перехватив дубинку, констебль уже шагнул в прихожую. Аделия поняла, что проиграла.
— Мистер Макферсон! — сделала она, тем не менее, последнюю попытку его уговорить. — Подумайте о вашей жене, о ваших детях! Вспомните о том, что сейчас вы даже не на службе!
Слишком поздно. Констебль твердым шагом удалялся. Осторожно, но решительно.
Далеко он не ушел. Он все еще колебался, не зная, в какую сторону двинуться, когда перед ним выросли двое.
— Констебль Макферсон, — представился Макферсон, делая вид будто не замечает угрожающей неподвижности незнакомцев. — Прошу вас назвать ваши имена и род занятий.
Те двое переглянулись.
— Профессор Отто Шварц, — представился первый. — Родился в Берлине в 1899 году. В настоящее время являюсь американским гражданином. Прибыл с научными целями.
— Вейс Уилбур, — в свою очередь, произнес второй. — Родился в Нью-Йорке в 1910 году. Американец. Совершаю увеселительную поездку… Вам этого достаточно?
— Более или менее, — ответил констебль Макферсон. — Насколько я понял, вы гостите у миссис Пламкетт?
— Да, уже два или три дня, — подтвердил профессор Шварц.
— И долго еще собираетесь пробыть здесь?
— Как получится.
Миссис Пламкетт, опасаясь худшего, не выдержала и тоже покинула свою теплую и безопасную кухню.
— Профессор Шварц — крупный ученый, — робко вмешалась она. — А мистер Вейс — это… это…
Она тщетно старалась подыскать какое-нибудь определение для гостя. Баггси Вейс избавил ее от затруднений.
— Не переживайте, Белая Дама! Господин из полиции сразу понял, с кем имеет дело. Закругляемся, officer? — быстро прибавил он. — Не то чтобы нам хотелось выставить вас за дверь, просто мы с профессором сейчас очень заняты…
Покачивая своей дубинкой, словно маятником, расставив ноги и вобрав голову в плечи, констебль Макферсон, казалось, прирос к плиткам пола.
— Мне очень жаль, джентльмены, но боюсь, мне надо задать вам еще несколько вопросов… Миссис Пламкетт и ваш покорный слуга находились в кухне, когда, минуты три тому назад раздался сильный шум.
— Сильный шум? — удивился профессор Шварц.
— Что за шум? — поинтересовался Баггси Вейс.
— Громкий и внезапный, — пояснил констебль Макферсон, немного подумав. — Собственно говоря, мы слышали выстрелы…
— Выстрелы? — изумился профессор Шварц.
— Выстрелы! — воскликнул Баггси Вейс.
— Два, а может быть, и три, — сообщил констебль. — Один за другим.
— Два раза стреляли?
— Три!
Казалось, профессор Шварц и Баггси Вейс равно ошеломлены этим известием.
— Не может быть, — заявил, наконец, первый. — Три минуты тому назад я спускался по лестнице. Я непременно услышал бы выстрелы.
— Что до меня, я дремал в курительной, — сказал Баггси Вейс. — В жизни не знал такого покоя. Когда я проснулся, — это было где-то с четверть часа тому назад — то подумал было, что сегодня воскресенье, если вы понимаете, что я имею в виду…
Констебль Макферсон по-прежнему походил на сонного кота, но теперь этот кот почуял приближение собак.
— Мне хотелось бы взглянуть на девочку.
— На девочку? — удивился Баггси Вейс. — Что за девочка?
— На маленькую Карлотту, — пояснил констебль. — Ту самую, чьи крики я слышал…
Профессор Шварц, в свою очередь, озадачился:
— Вы слышали, как кричал ребенок?
Миссис Пламкетт оценила опасность. Соврать — это еще не все. Надо врать с умом.
— Это… Это я рассказала констеблю про Карлотту и про то, что у нее жар, — торопливо проговорила она. — Мистер Макферсон — отец семейства, и вполне естественно, что…
— Малышка спит, — отрезал Баггси. — И не надо ей мешать. Ваше мнение, профессор?
— Согласен с вами, — сказал профессор. — Посещения больной строго воспрещены.
Все это время гости миссис Пламкетт неприметно приближались друг к другу, образовав, в конце концов, заслон перед лестницей.
Констебль Макферсон и не пытался их обойти. Он свернул вправо.
— Эти три выстрела… Вроде бы, они раздались в столовой. Мне хотелось бы туда заглянуть.
Он уже взялся за ручку двери, когда Баггси Вейс, заслонив ее спиной, принялся его оттеснять:
— Минутку, приятель! А ордер на обыск у вас имеется?
Макферсон должен был признаться, что нет.
— Я только на минутку заглянул, — напомнил он на всякий случай. — Тем не менее…
— Тем не менее?
— Через двадцать минут я заступаю на дежурство, — терпеливо объяснил он. — На мотоцикле я буду здесь снова часам к одиннадцати со всем необходимым. У вас будет маловато времени для того, чтобы убрать тело.
Кто-то так стремительно распахнул изнутри дверь столовой, что Баггси Вейс едва не опрокинулся навзничь. В дверном проеме появился Люк Адама.
— Констебль? Прекрасно! Войдите же!
В темной столовой пахло порохом. На полу валялся человек, зацепившись правой ногой за подлокотник кресла. Выглядело так, будто он упал с потолка. Голубой ковер под ним постепенно становился сиреневым.
— Аббандандо Джой, по прозвищу Адонис, — агрессивно произнес Люк Адама. — Уроженец Бруклина. Несмотря на бурное прошлое, судимости не имеет. Только что с пятью сообщниками — в числе которых эти два господина и я сам — участвовал в похищении мисс Памелы Вейль, одиннадцати лет, дочери сэра Ди'Эйта Вейля, министра финансов. Убит в упор десять минут тому назад неизвестным busy[10] или предателем. Сегодня во второй половине дня будет похоронен в саду, там, где вы собирались сажать гиацинты, в импровизированной могиле, где уже лежат тела двух других, которым также не повезло. До свидания, констебль! Заходите еще, если вам захочется!
К тому времени, как к Баггси Вейсу вернулся дар речи, констебль Макферсон, оставив свои впечатления при себе, уже давно с достоинством покинул «Сладостный отдых».
— Да ты что, Люк? Ты решил нас на виселицу отправить?
— Напротив, хочу свободно дышать! — ответил Люк Адама. — Если бы я не удовлетворил любопытства этого зануды, он продолжал бы путаться у нас под ногами и осложнять нам существование. Он, наверное, мечтает о повышении.
— Но… Да он же сообщит в Скотланд-Ярд!
— Вот именно. А Скотланд-Ярд порекомендует ему не лезть, куда не просят.
— Логично, — угрюмо отозвался профессор Шварц.
Что касается Баггси Вейса, у него по-прежнему были трудности с глоткой.
— Нет, но все-таки! — вздохнул он, не в силах согласиться. — Никогда бы не подумал, что нам когда-нибудь понадобится показать жмурика, чтобы легавые от нас отцепились!
Каблограмма была продиктована по телефону из «Сладостного Отдыха» вскоре после полудня. Она была адресована некоему Аудамусу Смиту в Цинциннати, в ней ему предписывалось как можно скорее прибыть в Грин Хиллз, по профсоюзному тарифу. Подпись: Old Pal[11].
Когда Аудамус Смит, маленький человечек с торчащим кадыком и в куцем костюмчике, получил каблограмму, он как раз — при том не без оснований — жаловался на застой в делах. И потому зарезервировал место на первом же самолете, вылетающем в указанном направлении, и стал собираться.
Собственно, собирать-то ему было почти нечего: в простом плетеном чемоданчике без труда уместились теплая пижама, две фланелевых фуфайки, две сорочки с отстегивающимися воротником и манжетами, шерстяные носки, кое-какие туалетные принадлежности, приобретенные в дешевом магазине, и одеяло с подогревом. И еще маузер 38-го калибра, спрятанный под двойным дном, а к нему — основательный запас патронов.
Аудамус Смит без проблем пересек Атлантику. Несмотря на то, что в воздухе его всегда укачивало, он почти не беспокоил соседей. Экипажу он, должно быть, запомнился как образцовый пассажир. В Кройдонском аэропорту он беспрепятственно преодолел непривычное полицейское заграждение, выдав себя — и подкрепив это документами — за главного торгового агента Lux Shoe U.S.A., Ltd. Скудно пообедал куском мяса с горчицей, запивая его элем. В вокзальном буфете купил «Панч». Затем сел в поезд идущий в Селькирк.
Поздно вечером, за рекордное время добравшись до места действия, он позвонил у ворот «Сладостного отдыха». Два звонка, потом еще один.
Баггси Вейс и профессор Шварц, которых с крыльца прикрывал Люк Адама, со всеми предосторожностями ему открыли.
Они обнаружили его лежащим на животе поверх раскрытого чемодана. Аудамус Смит уткнулся носом в электроодеяло, и левая его рука сжимала маузер.
Баггси Вейс и профессор Шварц не могли не признать очевидного.
Аудамус Смит, профессиональный убийца, вызванный ими на подмогу, только что стал жертвой несчастного случая при исполнении служебных обязанностей.
Пресса по-прежнему крайне сдержанно высказывалась о состоянии здоровья сэра Вейля, и гости миссис Пламкетт, которым отныне оставалось надеяться лишь на Неизвестного, уже начинали беспокоиться из-за его молчания, когда загадочный корреспондент явился лично, позвонив у ворот не менее решительно и твердо, чем констебль Макферсон.
Неизвестный оказался бледным и тощим, при ходьбе опирался на трость. Одетый в узкое пальто с бархатным воротником, костюм в полоску, высокие ботинки и шляпу с мягкими полями, он мог бы послужить воплощением полицейского в штатском, поседевшего на службе и обманутого в своих ожиданиях. При любых других обстоятельствах Люк Адама и его сообщники благоразумно постарались бы уклониться от встречи с ним. Иное дело — сейчас. Трудно поверить, но, увидев его, они испытали облегчение. Этот человек был до мельчайших деталей похож на ту картинку, которую они нарисовали в своем воображении.
— Минутку! — тем не менее произнес Люк, когда гость уже собирался войти в дом. — Руки вверх!
Неизвестный покорно исполнил распоряжение, и Баггси Вейс опытной рукой удостоверился, что при нем нет оружия.
— Возьми у него бумажник, — приказал Люк. — Посмотри документы.
Баггси Вейс уже и сам догадался это сделать.
— Ни фига! — разочарованно сказал он. — Должно быть, этот господин предпочитает сохранять инкогнито.
— Это представляется мне более благоразумным, — подтвердил Неизвестный.
— Послушайте, приятель! Вы забываете о том, что вас могут заставить говорить!
— В самом деле? И каким образом?
— Не выпендривайтесь! Вас сюда впустили. Но это еще не значит, что вас отсюда выпустят.
Сняв шляпу. Неизвестный школьным носовым платком обтер ее изнутри.
— Что и говорить, теплый прием, но боюсь, запугать меня вам не удастся: мне случалось охотиться на медведя. С другой стороны, я не помню примера, чтобы кто-нибудь когда-нибудь стрелял в Санта-Клауса.
Баггси Вейс полиловел:
— Вы у нас отбираете пятьдесят тысяч фунтов и при этом прикидываетесь Санта-Клаусом?
— Шестьдесят тысяч, — поправил его Неизвестный. — У меня было время все обдумать. Запросив с вас пятьдесят, я продешевил.
— Пятьдесят — наше последнее слово! — отрезал Люк Адама. — Вы забываете о том, что девчонка у нас в руках.
— Ни о чем я не забываю. Напротив, если вспомнить о ненадежности вашего собственного положения, мне кажется, это вы забываете о том, что теперь только я могу перехватить Flying Scotchman на первой непредусмотренной остановке и подобрать выкуп, который будет брошен из окна седьмого вагона.
— Вот именно! — вмешался профессор Шварц. — Кто может гарантировать, что вы с нами поделитесь? Вы вполне можете испариться, забрав себе все.
— Я был бы очень не прочь это сделать, — цинично признался Неизвестный. — К сожалению, моя судьба тесно связана с вашей, и, немного поразмыслив, вы в этом убедитесь. Предположим, я действительно вас бы кинул, и вас бы арестовали, а вас арестовали бы непременно. Первым делом вы поспешили бы меня заложить.
— Мы вас не знаем! — проворчал Баггси Вейс.
— Нет, но вы догадываетесь, что я тесно связан с Head Quarters[12], иначе я не мог бы получить доступ к тем сведениям, о которых шла речь. Следовательно, и особенно в том случае, если я скроюсь, Скотланд-Ярд в два счета меня разыщет и поймает. Скотланд-Ярд никогда не останавливается на полпути.
— Это реклама?
— Это трюизм.
— Что? — не понял Баггси Вейс.
Люк Адама, несколько обеспокоенный, подал голос:
— Если вы действительно из полиции, я не очень понимаю, как вы решились сюда явиться. Послушать вас, здесь полицейские на каждом перекрестке. Некоторые из них должны были вас увидеть, узнать… Предположим, ваше начальство попросит объяснить, с какой целью вы сюда отправились, и что вы тогда ответите?
Неизвестный, крепко вцепившись тощими руками в набалдашник своей трости, опустился в кресло.
— Я… Я позаботился о том, чтобы изменить внешность, и я… — Он с трудом справился с приступом сухого кашля. — Я тем легче обошел заграждения, что знаю, где они расставлены. Никто не станет задавать мне вопросов.
Люк Адама нахмурился. Может быть, этот тип говорит правду? Тем не менее, инстинкт подсказывал ему, что тот старается всех перехитрить. И он продолжил допрос:
— Почему вы нам еще раз не написали?
— Потому что теперь адресованные вам письма просматриваются перед доставкой.
— Почему вы нам не позвонили?
— Потому что ваши телефонные разговоры прослушиваются. Взять хотя бы историю с Аудамусом Смитом.
— Что вы знаете об Аудамусе Смите?
— Английская полиция, получившая сведения о нем от Center Street[13] еще до того, как он сел в самолет, ждала его в Кройдоне. Вернее сказать, она присматривалась ко всем прибывающим из Америки пассажирам, стараясь отыскать среди них Аудамуса Смита. Аудамус проскользнул у них между пальцев благодаря тому, что прилично выглядел и документы у него были в порядке. Трудно представить себе наемного убийцу, вооруженного одним только электроодеялом. Но аутсайдер ждал его у входа. Он, должно быть, увидел его издали…
Люк Адама насторожился:
— И вы знаете, кто этот аутсайдер?
Неизвестный кивнул. Вытащив из кармана серебряный портсигар, он прикурил, прежде чем ответить:
— Его называют Саммерли, Джоббинс-Саммерли, но я сомневаюсь в том, что это его настоящее имя.
— Вы могли бы нам его описать?
— К сожалению, нет.
— Почему?
Неизвестный выронил спичку, обжегшую ему пальцы. Подобрал ее, поискал, куда положить, и, в конце концов, сунул в карман жилета. Наверное, дома кто-то — жена, родственница или прислуга — то и дело твердит ему, что нельзя бросать спички где попало.
— Потому что у него совершенно заурядная внешность. Потому что я, хоть и виделся с ним раз пять или шесть, не смог бы сказать вам, какого он роста и сколько весит. Представьте себе человека с необычайной способностью к метаморфозам, способного с равным успехом выдать себя за Гога и Магога, Черчилля и Эттли, способного сегодня вырасти на пять дюймов, чтобы завтра уменьшиться на девять. Вот такой человек — Джоббинс-Саммерли.
— Самый изворотливый тип рано или поздно каким-нибудь образом себя выдаст, — заметил Люк Адама.
— Согласен! Джоббинс-Саммерли выдает себя, выпуская колечки дыма, — признал Неизвестный. — Как правило, за ним плывут два колечка. Он любит присваивать самые неожиданные предметы, от точилки до лифчика, напевать — при этом фальшиво — самые неуместные мелодии. Тем не менее, его истинное лицо остается от меня скрытым. Насколько мне известно, в случае, если вы не проверяете входящих сюда, он мог бы прикинуться мистером Вейсом или профессором Шварцем, выдать себя за вас или за меня. Крайне неприятная особенность.
— You tell'n me! — проворчал Баггси Вейс, косо на него поглядывая.
Повисло неуютное молчание. Люк Адама безотчетно заподозрил Неизвестного в провокации:
— У вас есть какой-нибудь план?
— Само собой разумеется.
— А именно?
Неизвестный, откинувшись на спинку кресла, выпустил два колечка дыма и первым обратил на это внимание.
— Случайная оплошность! — сказал он, поспешно разгоняя дым рукой. — Тем не менее, прежде чем изложить его вам, я хотел бы увидеть девочку.
— Девочку? Зачем это вам?
— Допустим, я хочу убедиться в том, что с ней ничего плохого не случилось.
— Потому что в случае, если бы с ней случилось что-нибудь плохое…
Неизвестный машинально затоптал окурок. Потом подобрал его и сунул в карман.
— Я бы все бросил, — твердо ответил он. — Я предпочитаю убогую старость преждевременной кончине.
— Хорошо! — сказал Люк Адама. — Сходите за ней, профессор.
Памела вошла в сопровождении Иви. Рыжие волосы девочки, как и раньше, были собраны в хвост, смотрела она все с тем же любопытством, но на этот раз вместо ночной рубашки на ней было купленное Баггси Вейсом платье из переливающегося шелка.
Растроганный Баггси двинулся к ней.
Памела, краешком глаза наблюдавшая за ним, отступила назад.
— Думаю, я должна поблагодарить вас, мистер Вейс, — произнесла она своим писклявым голоском. — Дареному коню в зубы не смотрят. Тем не менее, если вам снова захочется покупать мне одежду, поинтересуйтесь заранее, какой у меня обхват талии и груди. Я в нем — как коровница!
— Коровница?
Всем было совершенно ясно, что к такого рода коровницам Баггси Вейс питает непреодолимую слабость. Всем, кроме Памелы.
— Что касается вашей обезьянки-акробата…
— Да? — сказал, умиляясь заранее, Баггси Вейс.
— Она плохо кувыркается. Собственно говоря, она вообще ни на сколько не вскарабкалась. И не думаю, чтобы она когда-нибудь вообще выбралась.
— Откуда?
— Из ямы с жмуриками. Я с первого раза, даже не целясь, ее туда закинула. Спросите у Иви.
Иви старалась держаться к публике лучшим своим профилем, то есть менее распухшим.
— Верно, обезьянка плохо кувыркается, — хрипло подтвердила она.
— Но девочка, как вы сами видите, чувствует себя прекрасно! — нетерпеливо закончил за нее Люк Адама, обращаясь к Неизвестному.
Затем повернулся к Баггси Вейсу:
— Когда ты успел купить ей это платье и эту… макаку?
— В тот вечер, когда мы вдвоем с Чарли ходили в деревню, — смущенно признался Баггси.
— Так вот, значит, истинная причина, заставившая тебя наплевать на легавых?
— Честное слово, нет! Я только в последнюю минуту решил купить эти пустячки.
— Я-то думал, у тебя все прошло…
— Прошло? Что прошло?
— Не прикидывайся идиотом! Вспомни-ка лучше Вирджинию Флуд и Энид Перселл…
Баггси Вейс втянул голову в плечи и, казалось, готов был броситься на Люка.
— Вирджиния? Энид?
— Маленькая, рыженькая, рано сформировавшаяся, — напомнил Адама. — И беленькая, тощенькая, с пластинкой на зубах, ты ей…
Он не успел договорить. Баггси Вейс ударом кулака вдребезги разбил салатник.
— Это… Это все забыто! За-бы-то, слышал? Я даже не помню, как они выглядели! И вспоминать не желаю! Никто не заставит меня об этом вспомнить! А не то…
Люк Адама, отвернувшись от него, сделал знак Иви. Она уже тащила Памелу за руку к двери, когда Неизвестный снова принялся покашливать, на этот раз умышленно.
— Прошу вас, мисс Вейль, ответить на два-три вопроса! Мне хотелось бы убедиться, что вас не подвергали никаким репрессиям.
Памела, развернувшись на носочках, раздула свое радужное платье.
— Репрессиям? А что это такое?
— Насильственные действия, грубое обращение…
— Вы хотели сказать — изнасилование?
— Нет, об этом я не думал. И мне хотелось бы думать, что вы понятия не имеете, о чем говорите.
Памела неохотно согласилась с ним.
— Я знаю только, что речь идет о чем-то скорее приятном… как в области чувств, так и в области ощущений. За тем, что я читаю, строго следят.
— В таком случае, я задам вопрос по-другому. Вас никто не бил, не обижал?
— Ну, разве что немного потрепали, — сказала Памела. — Мне не нравится, когда меня привязывают.
— А вас привязывали?
— В первый вечер.
— Вероятно, вы отбивались, пытались позвать на помощь?
— Еще чего! Я сразу поняла, что меня похищают. Как в кино. И, что особенно удачно, во время экзаменов. Я хотела им это объяснить, но они заклеили мне рот изолентой. А она пачкается, и потом, когда отрывают, больно. На всю жизнь может отбить охоту помогать.
— Думаю, вы были бы рады возможности позвонить отцу и услышать его голос?
— Конечно.
— Вам известно, что мы требуем выкуп за то, что вернем вас ему, и с нетерпением ждем, чтобы нам его заплатили?
— Конечно. Как в кино.
— До сих пор вам ничего плохого не сделали, мисс Вейль, и вы, несомненно, будете это учитывать? А мы ждем от вас, что вы найдете слова, которые смогут разжалобить вашего отца и поторопить его.
— Вы хотите, чтобы я поговорила с ним о маме?
— Если вы считаете это полезным. Вы должны, главным образом, подчеркивать то обстоятельство, что опасаетесь за свою жизнь, и хорошо бы немного поплакать.
— Может быть, мне надо ему сказать, что мистер Росс, мистер Панто и мистер Адонис были убиты невидимым человеком, что каждый день кого-нибудь убивают?
Неизвестный закурил новую сигарету, потом со вздохом сунул обратно в коробок обгоревшую спичку:
— Не думаю, чтобы это интересовало вашего отца. Вам надо только высказать желание как можно скорее снова с ним увидеться.
— Ммм, — ответила Памела.
— Если потребуется, можете прибавить, что спите на жесткой убогой постели и вас не кормят досыта…
— Не могу я такого сказать. Это неправда.
— Пожалуйтесь ему на то, что с вами плохо обращаются. Скажите, что вас жестоко избивают.
— Это тоже неправда. Я сама щиплю Иви и дергаю ее за волосы каждый раз, как она меня достает. Спросите у нее.
— Не имеет значения. В школе вам должны были объяснить, что цель оправдывает средства. Или, может быть, вы не очень торопитесь вернуться к папе?
— Папа еще куда ни шло, но мне совершенно не хочется встречаться с миссис Мутон.
— Кто это — миссис Мутон?
— Моя гувернантка. Злобная уродина.
Казалось, на Баггси Вейса это подействовало сильнее, чем на всех прочих.
— Позвольте, детка…
— Хватит! — оборвал его Люк Адама. — С теми двумя ты тоже…
Памела тем временем успела что-то сообразить:
— Ладно, я позвоню папе и немного поплачу. Только вы тогда похитите миссис Мутон, а мне купите реактивный самолет.
Люк Адама едва успел поймать Баггси Вейса, который уже рванулся к дверям и явно собирался слетать еще разок в деревню.
— Никаких реактивных самолетов в доме не будет! И выходить отсюда запрещено… Иви, уведи этого несносного ребенка. Уложи ее спать. Или, клянусь Богом, меня доведут до того, что я дам телеграмму старику и скажу ему, что возвращаю девчонку совершенно бесплатно!
— Да, как же! — бросила Памела уже с порога. — Может случиться, в конце концов, вы сами еще приплатите папе.
— Давайте договоримся окончательно, — предложил Неизвестный. — Девочка сегодня же позвонит отцу, и вы позаботитесь о том, чтобы ее соединили с ним лично, независимо от того, находится ли он сейчас дома или в клинике. Вы потребуете, чтобы выкуп бросили из окна скорого поезда Лондон — Эдинбург в ночь на четверг, то есть завтра. Сегодня, в четыре часа утра, экскурсионный вертолет, которым будет управлять хорошо знакомый мне летчик, опустится в ландах, в двух сотнях метров отсюда. Я буду сидеть в этом вертолете. Я отдам вам вашу часть, а вы отдадите мне девочку. Вот план окрестностей. Я пометил на нем крестиком место, где приземлится вертолет и где вы должны будете его ждать, готовые к вылету. Холли, пилот, высадит вас в Гавре с таким расчетом, чтобы вы успели к отплытию «Гулливера», где я позаботился зарезервировать для вас места, и на котором вы поплывете, разумеется, под чужими именами. Фальшивые документы вы получите тогда же, когда и сорок тысяч ливров.
— Пятьдесят, — поправил его Люк Адама.
— Сорок. Вы не в том положении, чтобы чего-либо требовать, впрочем, я беру на себя переговоры с Холли и оплачу ваш проезд на «Гулливере».
— А что, если нас обманут? — возразил профессор Шварц. — Я хочу сказать, если купюры будут помечены?
— Это единственный риск, которого нам не избежать. Но риск минимальный, поскольку сэр Вейль, несомненно, откажется участвовать в подобных манипуляциях. Зато если вы вовремя явитесь на свидание, то окажетесь в воздухе задолго до того, как полицейские почешутся. Вот, смотрите, я пометил на карте красным окольные тропинки, которыми вы сможете пробраться, не наткнувшись на заграждение.
Люк Адама напряженно соображал. На первый взгляд, все выглядело складно. Тем не менее, хотя он и не смог бы объяснить причины этого, его недоверие не рассеивалось.
— А как вы вернете девчонку сэру Вейлю? Мне трудно себе представить, как вы приведете ее за ручку!
— Естественно, не приведу. Я собираюсь ее просто-напросто отпустить. И двадцати минут не пройдет, а она уже окажется в деревне или ее подберет полиция.
— Вы забываете о том, что теперь она знает вас в лицо и может выдать, подкрепив свое сообщение словесным портретом. Кстати, я так и не понял, почему вы так настаивали на том, чтобы с ней увидеться?
— Я уже сказал, мне надо было убедиться в том, что она цела и невредима. Оказаться за решеткой — совсем не то, что болтаться на виселице. Прибавлю, что Скотланд-Ярду ничего не известно о той роли, которую я сыграл в этой истории, и, если девочка даст ему мой словесный портрет, он им ничем не поможет, потому что я изменил свой обычный внешний вид.
— Хм! — недоверчиво проворчал Баггси Вейс. — У вас от природы светлые волосы, карие глаза и оттопыренные уши, так? Ваш рост примерно пять футов девять дюймов, а весите вы около ста пятидесяти фунтов? Нет уж, вряд ли вы могли что-нибудь так уж сильно изменить!
— Вы так думаете? — спросил Неизвестный.
Он отвернулся, поднес руку к лицу, а когда вновь повернулся лицом к собеседникам, все трое с предельным удивлением и недоверием смогли убедиться в том, что глаза у этого типа внезапно стали серыми, а впалые щеки раздулись до такой степени, что лицо казалось совершенно круглым.
— Черт! — воскликнул Баггси Вейс. — Как вы это проделали?
Неизвестный провел рукой по вискам, и те прямо под его пальцами побелели.
— Я просто-напросто вынул контактные линзы, придававшие другой цвет моим глазам, и выплюнул присоски, менявшие форму щек. Извините, что трусы не снимаю, но мне не хотелось бы, чтобы вы смогли правильно меня описать.
Люк Адама, поглубже сунув руки в карманы пиджака, прислонился к двери.
— Словом, если судить по тому, с какой легкостью вы меняете обличье, получается, у нас нет никаких доказательств того, что вы сами не Джоббинс-Саммерли…
— Никаких, — безмятежно подтвердил Неизвестный. — Кроме, во-первых, того, что я не представляю, каким образом я мог бы прикончить Росса, Панто и Адониса. И кроме того, во-вторых, что я собираюсь отдать вам сорок тысяч фунтов и вытащить вас из ситуации, в которой вы рискуете собственной шкурой.
Люк Адама теребил что-то в кармане.
— Завтра вечером вы вполне можете подсунуть нам меченые деньги. Кроме того, полицейские вполне могут, получив от вас сведения, окружить площадку и сцапать нас, прежде чем мы успеем подняться в воздух.
— До этого я не додумался, — признался Неизвестный. — Но такое вряд ли возможно… До тех пор, пока жизнь девочки в ваших руках, сила на вашей стороне.
— После того, как мы отдадим девочку вам, мы уже ничего не сможем ей сделать, так объясните, почему бы вашему пилоту в это время тихо-мирно не опуститься среди ланд?
— Логично, — поддержал его профессор Шварц.
Что касается Баггси Вейса, то он промолчал. Он только дунул в ствол своего «люгера», украдкой вытащив его из кобуры.
Тем временем Неизвестный успел рассовать по карманам свои присоски и контактные линзы. Кашлянув, он произнес:
— Ну, что ж, раз так, могу предложить вам еще кое-что… и думаю, что лучшей гарантии дать нельзя. Я полечу вместе с вами. Девочки с вами уже не будет, а деньги перейдут к вам. Одним словом, моя жизнь будет тесно связана с вашей.
Люк Адама и его сообщники молча переглянулись. Мало того, что безымянный гость оставался для них последней надеждой на спасение, но, кроме всего прочего, им никогда не приходилось слышать о легавом-смертнике.
— О'кей! — сказал Люк Адама. — Заметано. Но только девчонку мы на земле не оставим. Мы сбросим ее с парашютом или свозим поглядеть на Гавр.
Очень простая мысль, исключающая любые случайности и риск.
Очень простая, да, но трое остальных, к стыду своему, должны были признать, что никому из них она в голову не приходила.
Неизвестный встал, опираясь на трость.
— Я провожу вас к выходу, — решил Люк Адама. — Баггси, иди поухаживай немного за старушкой, она там скучает. Профессор, поднимитесь наверх. Прикроете нас с балкона.
В коридоре, уже у выхода. Неизвестный закурил, бросил спичку в декоративную вазу и тут же ее оттуда извлек.
— И последний совет: сверьте часы, — сказал он на прощание. — Если все пойдет нормально, вертолет взлетит через пять минут после того, как приземлится. Расположитесь треугольником в указанном месте и держите электрический фонарик. Холли — ас, но это облегчит его задачу.
— Понятно, — ответил Люк Адама. — А вы, со своей стороны, припасите несколько бутылок «Белой лошади». Это облегчит взлет.
Он потянул на себя входную дверь, и Неизвестный уже спускался по ступенькам крыльца, когда два выстрела наполнили оглушительным грохотом прихожую.
Неизвестный, согнувшись пополам, поспешно вбежал обратно в дом.
— Я… В нас кто-то стрелял! — растерянно пробормотал он.
— В самом деле? — усмехнулся Люк Адама, правой рукой схватившись за левое плечо.
У него за спиной словно по волшебству выросли Баггси Вейс и профессор Шварц.
— Тебе перепало? — осведомился первый. — Куда? Покажи.
— Не видишь, что ли? — Люк Адама продолжал зажимать правой рукой раненое плечо. Левой он схватил Неизвестного за лацканы его приталенного пальто. — Только без глупостей! Откуда взялась пуля?
Неизвестный потряс головой. Его щеки снова запали, на этот раз без помощи присосок.
— Я ничего не видел! Стреляли, должно быть, изнутри, не то шуму было бы меньше.
Люк Адама, сморщившись от боли, поглядел на Баггси Вейса, потом на профессора Шварца.
— А вы что думаете? Вы были рядом…
— Ни малейшего представления, — уклонился от ответа Баггси Вейс. — Надо бы еще раз обыскать эту развалину…
— Прежде всего следовало бы найти пули, — предложил профессор. — Исходя из точки попадания, я с легкостью смогу определить позицию.
Неизвестный, держа шляпу в руке, снова обтер тулью своим платком-простыней.
— С этим вы будете разбираться уже без меня, — твердо произнес он. — Прошу вас покажите мне, где здесь черный ход.
Люк Адама, в одной рубашке и с повязкой на левом плече, Баггси Вейс, жующий потухшую сигару, и профессор Шварц, машинально перелистывающий блокнотик, с которым никогда не расставался, снова собрались на военный совет.
Тщетно обыскивали они все углы и закоулки дома: Джоббинс-Саммерли продолжал играть в человека-невидимку.
— К завтрашнему вечеру, если мы не поторопимся его поймать, он десять раз успеет перестрелять нас всех троих! — хмуро проворчал Баггси Вейс. — Мне совершенно не нравится этот побег на вертолете. И Неизвестный мне тоже совершенно не нравится. Не знаю, что он там придумал, но готов спорить, что он под нас копает…
— Вот именно поэтому я вызвал механика, и сейчас он чинит наши тачки, — ответил Люк Адама. — Еще скажу ему, чтобы он на всякий случай перекрасил «бентли», нам это тоже не повредит.
— Мы уже рассматривали возможность бегства по дороге и единогласно ее отвергли, — напомнил профессор Шварц. — У нас не больше одного шанса из сотни скрыться на машине.
— Как знать? Малриди, механик, только и думает, на чем бы ему нажиться… Я прощупал его насчет того, не согласится ли он раздобыть нам фальшивые номера. Он не отказался.
— Угу, — промычал Баггси. — А как только он получит наши денежки, так немедленно заложит нас легавым. Сам понимаешь, они, небось, твоего механика уже заметили и допросили! Этот проныра уверяет, будто ничего подобного не было, но нечего и ждать, что он признается.
Возражение было существенным. Люк Адама невольно признал это. Все равно! Точно так же, как без своего кольта он чувствовал себя голым, без машины он чувствовал себя бессильным и ни на что не годным. Ветер мог перемениться, им внезапно могла улыбнуться удача. Возможно и то, — всякое бывает, — что Малриди окажется честным парнем и не продаст их: что-то не заметно в нем было особенной любви к бобби.
— Одно совершенно точно, — продолжал Люк, переменив позу в кресле, потому что плечо у него горело. — Даже если ему и удастся помочь нам из всего этого выпутаться, никакого Гавра Неизвестный не увидит.
Баггси Вейс вытаращил глаза:
— Да ведь это ты потребовал, чтобы этот тип отправился вместе с нами, потому что боялся, как бы он чего такого не выкинул!
— Не мог же я, в конце концов, сказать ему, что собираюсь подарить ему билет а рай.
— Значит, ты хочешь…
— Этот тип хочет свистнуть у нас шестьдесят тысяч фунтов. Я не могу стерпеть, чтобы он ими попользовался! Может быть, нам заодно удастся вернуть себе часть денег.
Баггси Вейсу эта идея очень понравилась, но профессор Шварц отнесся к ней более настороженно:
— Если летчик — его приятель, он может встать на его сторону, и у нас будут проблемы.
— Мы ему что-нибудь прибавим к тому, что заплатит Неизвестный. Кроме того, если потребуется, Баггси приставит ему к затылку свой «люгер». Подобный аргумент у кого угодно отобьет охоту раздумывать.
Баггси Вейс уже несколько минут беспокойно вертелся. Ему в голову пришла одна мысль.
— А… девчонка? — хрипло спросил он. — Мы ее вернем?
— А что нам еще остается? Я знаю, что это надрывает тебе сердце, но ты утешишься.
— Люк…
— Да?
— Ты еще ни одного ребенка живым не вернул. Поклянись мне, что на этот раз…
— Не понимаю, какое тебе дело, если ты к ней не притронешься.
— Мне хотелось бы вспоминать ее такой, какая она сейчас, не так, как я вспоминаю других.
— Мне казалось, ты о них больше не думаешь…
— Иногда на меня находит. Ты это сам прекрасно знаешь! И никогда я не вижу их такими, какими они было до. Я всегда вижу их такими, какими они были после.
— Рецидив совести, — прокомментировал профессор Шварц. — Прибавлю, что для индивидуумов вашего склада это, скорее, редкость. Подобная латентная тревожность говорит о том, что…
— О, профессор, вы-то хоть заткнитесь! Я у вас совета не спрашивал. У меня иногда возникают потребности, как у всех людей. Кроме вас. Я люблю молоденьких. Но никогда ничего не случалось по моей вине…
Профессор Шварц покачал головой.
— Дети — особенно маленькие девочки — иногда подолгу не могут понять, что им желают добра.
— Я никогда нарочно не причинял им зла!
— Я в этом не сомневаюсь. Вас принуждала к этому одна лишь их детская впечатлительность.
— Или, скажем, их отстающая в развитии чувственность, — предположил Люк Адама.
Но Баггси Вейс уже наслушался досыта.
— Вы оба меня достать решили, или что? — с трудом подавляя внезапно овладевшую им ярость, прошипел он.
— Нисколько, — примиряющим тоном произнес профессор Шварц. — Просто я попытался интерпретировать ваши рефлексы с тем, чтобы определить степень вашей ответственности. Нашему другу Люку не следовало шутить. Оставим эту тему.
Баггси Вейс перенес все свое внимание на Люка Адама. Толстые, как веревки, вены у него на лбу налились фиолетовым.
— Значит, пошутить решил?
— Ничуть, — защищался Люк. — Мои заключения полностью совпадают с выводами профессора. Я, как и он, считаю тебя исключительным субъектом.
— Ну, знаете! — заорал Баггси Вейс, зажав в кулаке «люгер».
Он готов был выстрелить. Люк Адама едва успел, не вставая с места, ребром левой ладони ударить его по запястью. Пистолет отлетел под шкаф.
— Надо же! — сказал Люк, с трудом поднимаясь. — Займитесь им, профессор. Это на него подействовало сильнее, чем я думал. На вашем месте я бы ему чего-нибудь впрыснул покрепче… Схожу в гараж, взгляну, как там дела у нашего друга Малриди.
Что касается Малриди, то он больше чем наполовину уполз под «бентли», оставив на виду лишь жилистые петушиные икры, торчащие из-под закатанных штанин рабочего комбинезона, и тощие щиколотки в перекрученных носках. Судя по расплывшейся на полу гаража луже отработанной смазки и разбросанным вокруг инструментам, работа была в самом разгаре.
— Ну как, получается что-нибудь, Малриди? — прикуривая, поинтересовался Люк Адама.
— Заканчиваю, — отозвался Малриди замогильным голосом. — Вам попался первоклассный вредитель. Этот козел оторвал крышки распределителей и утащил роторы. Кроме того, он насыпал сахара в дизельное топливо. Если вы по-прежнему хотите, чтобы я загримировал эту девочку, будет довольно шумно. И занять это может дня два. Во всяком случае, раньше, чем завтра, не получится.
— Завтра к утру?
— Завтра к полуночи.
Люк Адама выпустил два колечка дыма:
— В таком случае, перекрашивать не станем. Почините только мотор. И не забудьте принести мне номера, как я вас просил…
Голос Малриди прозвучал еще приглушенней, если только такое было возможно:
— Я не отказываюсь, но это вам дорого встанет.
— Не имеет значения. Только постарайтесь, чтобы легавые вас не зацапали, когда вы их нам понесете, а то их можно будет сразу же выбросить. Как вы, наверное, и сами догадываетесь, у меня и моих друзей образовались кое-какие временные затруднения.
— Меня это не касается, — ответил Малриди. — Чего мне хочется, так это получить возможность убраться из этой чертовой дыры и подарить миссис Малриди приданое для малявки. А пока что мне даже нечем расплатиться с повитухой.
— О'кей! Сколько вам надо?
Выстрел был негромким, но миссис Пламкетт, с самого рассвета возившаяся на кухне, иллюзиями себя не тешила. Как она могла обмануться, если в последние дни ждала этих выстрелов, как во время блицкрига ждала воя сирены.
Как ни странно, но дом оставался на удивление тихим и безмолвным. Никто не топал у нее над головой, никто не мчался сломя голову по лестнице, как в предыдущих «случаях».
Поставив сковородку на горелку и выключив газ, миссис Пламкетт выскочила за дверь и устремилась к гаражу. По пути она, к собственному изумлению, осознала, что не испытывает ни малейшего страха. Должно быть, полковник Баббл, при всей его хвастливости, был прав: к обществу тигров привыкаешь точно так же, как к обществу пасторов.
Как она ни спешила, но все же на бегу успевала думать и загадывать. Конечно, Люк Адама то и дело ее обижает. Конечно, он злой, безжалостный, жестокий человек. Испорченный до мозга костей. Конечно, он постоянно нарушает Десять Заповедей, начать хотя бы с Шестой: эта Иви, наверное, его любовница, его штучка. И все же Аделия, приученная судить себя без всякого снисхождения, должна была признать, что любит его таким — с явственным душком греха — и по-прежнему желает связать с ним свою судьбу. При единственном, само собой разумеется, условии, что он осознает, насколько недостойно его поведение, и в один прекрасный день — с ее помощью — вернется на путь истинный…
Лишь бы только он остался цел!
Она увидела, что Люк Адама, совершенно ошарашенный, стоит, прислонившись к стене гаража, его правая рука с револьвером безвольно повисла, а левая прижата к груди.
— Джо! — пролепетала миссис Пламкетт. — Что произошло? Вы в кого-то стреляли?
Люк Адама, перекосившись от боли, покачал головой.
— Нет, это в меня стреляли. Мне кажется, оттуда… — прибавил он, показывая на маленькое, давным-давно не закрывавшееся окошко, которое находилось прямо напротив него.
— Господи Боже! — простонала миссис Пламкетт. — Вы ранены? Покажите…
Решительно отведя его пальцы от раны, она сама ее ощупала.
— Не думаю, чтобы это было что-то серьезное. Пуля всего-навсего скользнула по ребрам. А пуля — вот она. В стене.
Баггси Вейс и профессор Шварц прибежали одновременно и явно с разных сторон. Первый, по его словам, перед тем находился у себя в комнате, второй — в своей «лаборатории». До них донесся лишь еле слышный звук, и они, похоже, не рассчитывали увидеть ожидавшую их картину.
— А механик? — воскликнул первый, едва узнав, в чем дело. — Где механик?
— Здесь, — жалобно сказал Малриди, извиваясь, словно червяк. — Мне можно вылезти?
— Надо! — рявкнул Баггси Вейс, наклонившись и ухватив его за штанину. — Ты все время был здесь? Ну, так выкладывай!.. Что ты видел, что слышал?
— Ничего! — заскулил Малриди. — Я никогда не вылезаю, если собирается гроза. Я возился под машиной. Ваш приятель, мистер Смит, хотел, чтобы я достал для него фальшивые номера… Мы сговаривались о цене… И вдруг…
— И вдруг?
— Мне показалось, что лопнула шина. Я потрогал все четыре и понял, что дело не в этом. А у вашего приятеля, мистера Смита, рука повисла, как будто ему ее перебили…
— И ты не вмешался?
— Ну, знаете ли! — возмутился Малриди. — У меня жена и двое детишек. Мы ждем третьего. Я предвидел неприятности…
— А вот это ты предвидел? — осведомился Баггси Вейс, от души врезав ему справа.
— Потише! — взмолился Люк Адама, когда миссис Пламкетт и профессор Шварц закинув руки раненого себе на плечи, потащили его из гаража.
Малриди, держась за челюсть, кружил, натыкаясь на стены и машины, словно июньский мотылек.
Похоже, все ушли.
Бросив инструменты, он выбежал из гаража и рванул через сад к воротам.
В тех краях его больше никто никогда не видел.
На следующее утро, несмотря на усиленные заботы миссис Пламкетт и Иви, у Люка Адама температура поднялась почти до сорока градусов. Кроме того, он жаловался, что рука у него слоено свинцом налита.
После нового тщательного обследования профессор Шварц подтвердил, что оба ранения оказались легкими. Первая пуля царапнула ключицу, вторая, пройдя между рукой и грудной клеткой, содрала кожу с бицепса и зубчатой мышцы, не причинив серьезных повреждений. Двойное и совершенно невероятное везение! И все же вид обеих ран с припухшими краями внушал некоторые опасения.
— Что вы об этом думаете, профессор? — спросил Люк Адама. — Мне пора брать билет в один конец?
Профессор сосредоточенно протирал руки спиртом.
— Вы шутите? Обычная местная инфекция. Единственное, что следовало бы сделать в качестве меры предосторожности, это ввести вам противостолбнячную сыворотку.
Миссис Пламкетт и Иви вопросительно переглянулись. Последние события до странности сблизили их.
— Я могу сбегать в деревню и принести все, что надо, — предложила Аделия.
Люк Адама покачал головой, закусив губу, чтобы не застонать.
— Никто не выйдет из этого дома раньше завтрашнего вечера, и вы в том числе.
Аделия, казалось, была возмущена его ответом:
— По-моему, вы опасаетесь, что я не вернусь?
— Н-нет… теперь уже нет. Но вы можете сообщить полиции о наших планах.
— Мне ничего не известно о ваших планах!
— Даже той малости, которая вам известна, если вы поделитесь ею с полицейскими, вполне достаточно для того, чтобы все полетело к чертям.
— Джозеф! Как вы могли хоть на один миг предположить?.. Вы меня оскорбляете! После всех доказательств люб… преданности, которые вы от меня получили, вы думаете, будто я способна…
— Не спорю, вы хорошо ко мне относитесь. Согласен, вы не способны подстроить мою гибель. Но вам не нравится мое поведение, вы с удовольствием вернули бы Памелу ее отцу. А главное, вы совсем не прочь сделаться орудием моего… скажем, искупления моих грехов.
— Может, мне туда сходить? — предложила Иви.
Люк Адама усмехнулся:
— И вернуться, если ты, конечно, вообще вернешься, с крысиным ядом на всех или автоматом под юбкой? И думать об этом нечего!
— У аптекаря, наверное, есть телефон, — сказал Баггси Вейс. — Давайте позвоним ему, пусть принесет все, что надо… В конце концов, звонили же мы пастору и механику!
— Мистер Мак-Интайр — очень пожилой человек, а мисс Мак-Интайр, которая вместе с ним держит аптеку, страдает суставным ревматизмом, — вмешалась миссис Пламкетт. — Ни того, ни другую вы не заставите сюда тащиться.
— Да мы об этом и не попросим. Вполне достаточно, если они пришлют посыльного.
— Боюсь, вы не учитываете свойственной местным жителям экономности. У Мак-Интайров нет посыльного.
— Donnerwetter! — выругался профессор Шварц, не веря своим ушам. — А что должен делать одинокий умирающий абориген, оставшись без медицинской помощи? Куда ему звонить? Гроб заказывать?..
Аделия покачала головой.
— Он потащится в деревню, чтобы не платить за телефонный разговор, пусть даже это будет стоить ему жизни. Телефон в Шотландии — вещь чисто декоративная.
— Короче, выхода нет?
— Есть. Положитесь на меня и молитесь Богу.
Она не успела договорить, как кто-то настойчиво позвонил у ворот.
— Кто бы там ни был, не открывайте! Хватит нас навещать! — решительно сказал Люк Адама, приподнявшись на локте.
Приплюснув носы к стеклу, профессор Шварц и Баггси Вейс старались разглядеть гостя.
— Отсюда ничего не увидишь! — проворчал первый. — Я перейду на другую сторону.
— Я с вами, — решил Баггси Вейс.
Люк Адама повернулся к Иви.
— Иди к девочке. Я тебе сто раз говорил, чтобы ты не оставляла ее одну.
— Она не одна, — возразила Иви. — Она изводит Беггара.
— Беггара?
— Песика. У него ангельское терпение.
Вскоре вернулись профессор Шварц и Баггси Вейс — с совершенно перевернутыми лицами.
— Еще одно преподобие!
— Что? — не понял Люк Адама.
— Еще один преподобный отец — повторил Баггси Вейс. — Служитель Божий. Странно, что звонок еще не оторвался — он повис на нем и раскачивает, словно набат.
Воспользовавшись тем, что никто на нее не смотрел, миссис Пламкетт потихоньку выскользнула из комнаты. Когда она вернулась, вид у нее был еще более растерянный, чем у профессора и у Баггси Вейса.
— Придется открыть! — пролепетала она, прижав обе руки к сердцу. — Я хорошо его знаю. Он ни за что не уйдет.
— Вы хорошо его знаете? — подозрительно переспросил Люк Адама. — И кто же это такой?
— Это мой преподобный папа, — сказала Аделия.
Пройдя мимо Аделии и даже не взглянув на нее, преподобный Мердок пулей пронесся через сад и вспомнил о дочери, казалось, только на крыльце.
— Господь да простит мне столь нечестивое сравнение, — возмущенно произнес он, — но стены Иерихона, должно быть, быстрее рухнули перед Иисусом Навином и его народом, чем та жалкая калитка открылась перед настояниями отца… Вы стали туги на ухо?
Аделия закрыла входную дверь.
— Простите меня, папа. Я была на кухне, там почти не слышно, что делается снаружи.
— Очень хорошо, когда женщина часть своего времени проводит на кухне, — одобрил мистер Мердок. — В нашем несовершенном мире питать тело означает косвенно питать дух. Тем не менее, первый долг женщины состоит в том, чтобы отворять двери своего дома перед родными, перед бедными и перед заблудившимся путником. Господь благословит лишь тот дом, который получит благословение от людей.
Преподобный Мердок повесил свою шляпу с плоскими полями на бамбуковую вешалку, затем снял накидку. Ему уже сравнялось семьдесят, но он выглядел человеком, вполне способным возделывать свой сад. На кирпично-красном лице с недавними морщинами и близко посаженными ярко-голубыми глазами густые белые брови выглядели неожиданно, словно наклеенные.
— Вы изменились, Аделия, — произнес он своим высоким голосом. — Изменились как на поверхности, так и в глубине. «Хранящий закон — сын разумный, — сказал Соломон, — а знающийся с расточителями срамит отца своего». Это нескромное платье не соответствует ни вашему положению, ни вашему возрасту. Вы вступили на дурной путь.
Аделия, одетая в платье «на каждый день», в тревоге спрашивала себя, какими язвительными словами преподобный Мердок заклеймил бы платья, позаимствованные из «Fancy Cabinet».
— Я всего только стала на год старше, отец.
— И стараетесь скрыть это при помощи суетных и пустых ухищрений?
— Нет, я… Да! — сказала Аделия.
Преподобный Мердок, стащив с рук черные шелковые перчатки, сунул их во внутренний карман сюртука.
— Если не хлеб-соль, то хотя бы стул, я думаю, вы мне предложите, чтобы я мог дать отдых своим изнеможденным членам? Этот подъем утомит и двадцатилетнее сердце. Мне не так много надо вам сказать. Но хорошо бы вы в состоянии были это выслушать.
— Конечно, отец… Сюда! — поспешно откликнулась Аделия. — Вы ведь знаете этот дом.
— Хм! — произнес мистер Мердок. — Это не означает, что я его узнаю. Чем дольше я вдыхаю его запах, тем более чуждым он мне представляется.
— Что будем делать? — прошептал Баггси Вейс, который подслушивал у дверей. — Выставим его за порог?
— Пока не стоит, — умерил его пыл профессор Шварц. — Дадим ему время перейти к сути дела.
Преподобный Мердок уже трижды пересаживался с места на место. Если он, наконец, обосновался на третьем по счету стуле, то лишь потому, что отчаялся найти что-нибудь поудобнее.
— Я буду краток, — начал он, — и вы меня очень обяжете, если не станете перебивать. С самого вашего рождения, или, по крайней мере, с тех пор, как вы вступили в сознательный возраст, я не придавал большого значения сплетням. «Лучше блюдо зелени и при нем любовь, — сказал Соломон, — нежели откормленный бык и при нем ненависть»… «Но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит», сказано, тем не менее, в Священном Писании… Аделия, между нами, я опасаюсь, что вы сделались предметом соблазна.
Аделия вцепилась в подлокотники кресла.
— В самом деле, отец? Но почему?
— Я вознамерился быть кратким. Вы, кажется, живете с шестью мужчинами?
— С тремя, отец — поправила его Аделия. — Ваши сведения, должно быть, получены на прошлой неделе.
— С тремя! Значит, вы признаетесь в этом?
Аделия робко приподняла руку.
— Господь благословляет лишь тот дом, который прежде благословят люди… Честная женщина должна принять в своем доме заблудившегося путника.
Оттолкнув кресло, преподобный Мердок выпрямился во весь рост.
— Только ничтожество спорит со Священным Писанием. Несмотря на то, что вы вернулись, нас по-прежнему разделяет океан. «Когда же положите вы конец таким речам? Обдумайте, и потом будем говорить», — сказал Вилдад Савхеянин. «Дыхание мое ослабело, дни мои угасают», — сказал Иов. «Если бы не насмешки их, то и среди споров их око мое пребывало бы спокойно… Помутилось от горести око мое, и все члены мои, как тень… Где же после этого надежда моя? И ожидаемое мною кто увидит? В преисподнюю сойдет она, и будет покоиться со мною в прахе»… Аделия, если вы не испорчены до глубины души, заклинаю вас сказать мне, кто эти люди!
Аделия подняла голову. Сейчас она бросала вызов не только отцу, но и годам порабощения, и не испытывала ни малейшего чувства вины, хотя такого с ней прежде никогда не бывало.
— Друзья, — решительно ответила Аделия.
— Друзья! Иезикииль сказал…
— Оставьте в покое Иезикииля. Я отвечаю за них. Как за саму себя.
— Значит, у вас достает преступной дерзости утверждать, будто вы за себя отвечаете? — Мистер Мердок, негнущийся, словно Правосудие, направился к двери. — Я оставляю вас, Аделия. Подобно тому, как перевозчик удаляется от берега, как пахарь покидает разоренное поле. Храня надежду обрести более приветливый берег, покрытое злаками поле. Но перед тем…
— Перед тем?
— Вы представите мне этих троих. Для того, чтобы я мог сейчас же дать ответ аспиду, притаившемуся среди цветов.
— Но, отец…
— И побыстрее! — поторопил ее мистер Мердок. — Или, Бог свидетель, я сумею, несмотря на мои преклонные лета, одной рукой вышвырнуть их из логова!
Аделия не нашла Люка Адама в его комнате и постучалась к Иви.
— Я слышала, как он спустился, и трех минут не прошло, — сказала Иви. — Баггси с профессором Шварцем тоже внизу, и довольно давно…
Аделия поспешно сбежала по лестнице. Едва она добралась до последней ступеньки, как один за другим раздались два выстрела — таких оглушительных ей еще слышать не доводилось.
— Господь милосердный! — простонала она, осеняя себя крестным знамением.
— Господи Боже! — воскликнул и мистер Мердок, выбежавший из столовой.
Люк Адама и Баггси Вейс, один справа, другой слева, одновременно и первыми оказались у кухонной двери. Сжимая в руках пистолеты и стараясь держаться поближе к стенам, осторожно ее приоткрыли. От едкого запаха у Аделии перехватило дыхание, она закашлялась. Запах пороха, инстинктивно догадалась она.
Профессор Шварц лежал, вытянувшись во весь рост на плитках пола, между столом и плитой. И с первого же взгляда было ясно, что ему больше не встать.
— Что тут такое? Что случилось? — спросил чей-то суровый голос.
Баггси Вейс, совершенно потерянный, что-то простонал.
С силой оттолкнув его, преподобный Мердок опустился на колени рядом с телом.
— Этому человеку уже не требуется помощь религии, теперь спасение его души зависит лишь от неисчерпаемого милосердия Создателя, — произнес он, поднявшись. — Кто его убил?
— Да, да, кто? — взорвался Люк Адама. — Знал бы я…
— Знали бы вы, сын мой?
Люк Адама, не отвечая, повернулся к Баггси Вейсу.
— А ты где был, когда его прикончили? Я думал, вы вместе…
— Мы и были какое-то время вместе, — подтвердил Баггси Вейс. — Потом он ушел, ничего не сказав. Я думал, за тобой.
— За мной? С какой стати?
— Его преподобие громил нечестивцев, мы уж и не знали, куда деваться. — Баггси наморщил лоб и покраснел. — Послушай-ка, уж не хочешь ли ты спросить меня насчет алиби? А если так, то, может, я и сам мог бы спросить тебя насчет того же самого?
Люк Адама пожал плечами.
— Вы долго не возвращались, и я спустился сам.
— И что, не туда попал?
— Я думал, вы в гостиной. Я только что оттуда вышел.
— Интересно получается! Его преподобие орал достаточно громко, чтобы и глухой понял, где он.
— Ну, хватит! — угрожающе произнес Люк Адама. — Мне хотелось бы тебе напомнить о том, что пока только ты один не получил пули!
— Очень может быть! Вот только ты — единственный, по которому этот аутсайдер дважды промазал!
— А тебе, значит, хотелось бы, чтобы я сдох?
— Нет, но так было бы понятнее.
Преподобный Мердок, до сих пор безмолвствовавший, не удержался и вставил слово:
— «Вот шесть, что ненавидит Господь», — сказал Соломон, сын Давида, царь Израиля. «Даже семь, что мерзость душе Его: глаза гордые, язык лживый и руки, проливающие кровь невинную, сердце, кующее злые замыслы, ноги, быстро бегущие к злодейству, лжесвидетель, наговаривающий ложь и сеющий раздор между братьями». — Голос пастора поднялся почти до визга. — Будьте вы прокляты, нечестивые люди, наемники Асмодея, чудовища беззакония! И будьте прокляты вы, Аделия, несчастная кокетка, распутная девка, жрица Порока, язва моих преклонных дней! Только ваша покойная мать, если сидит одесную Всемогущего, может заступиться за вас перед Ним!
— Отец! — взмолилась Аделия, на которую эти слова все-таки подействовали, как она ни крепилась. — Я… я прошу у вас прощения, но мне не в чем себя упрекнуть. Лишь видимые обстоятельства говорят против меня.
— Этого достаточно моему ограниченному уму и моим слепым глазам. «Рассуди меня, Господи, ибо я ходил в непорочности моей, и, уповая на Господа, не поколеблюсь», — сказал Псалмопевец. «Не сидел я с людьми лживыми, и с коварными не пойду. Возненавидел я сборище злонамеренных, и с нечестивыми не сяду»… На Тебя уповаю, о Всевышний: направь мои нетвердые стопы!
— Выход вон там, — усмехнулся Баггси Вейс. — Вы уж не обижайтесь, ваше преподобие.
«Одно совершенно точно, — думал Люк Адама, оставшись в кухне наедине с мертвым телом. — В отличие от трех первых убитых, профессор Шварц унесет свои глаза с собой в могилу и сможет встретиться взглядом со Всевышним».
Из приоткрытой стеклянной двери шел сильный запах перегноя. В камине из ганноверского кирпича догорали, рассыпаясь красными искорками, сосновые шишки. Чиппендейловские часы отсчитывали секунду за секундой, и маятник из желтой меди поблескивал, раскачиваясь вправо-влево.
Человек с седыми висками, сидевший у заваленного бумагами письменного стола, листал «Краткий курс криминологии» Гросса, делая пометки на полях. Зазвонил телефон. Человек, сидевший за столом, протянул руку, поднял трубку.
— Да… доктор Перфитт у аппарата.
Прислушиваясь к голосу далекого собеседника, он сделал последнюю пометку и отложил ручку.
— Ммм… Я понимаю, но боюсь, это невозможно. Сегодня ночью, по моему расчету, две женщины должны родить. Поверьте, я искренне сожалею. Простите? Разумеется, но… Ммм… В таком случае… Ммм. Я сажусь в машину и выезжаю.
Человек с седыми висками открыл аптечку, достал оттуда какие-то коробочки и пузырьки, как попало побросал их в саквояж. Сунул туда же кое-какие хирургические инструменты и, мимоходом выключив свет, покинул комнату.
Уже выходя из дома, он спохватился и, вернувшись с порога, постучал в дверь, из-под которой пробивалась узенькая полоска света.
— Привет, Джон! — сказал он, приоткрыв эту дверь. — Меня срочно вызывают в «Сладостный отдых». Если через два часа не управлюсь, надеюсь, вы сможете меня заменить.
— Хорошо, доктор Перфитт! — ответил Джон, склонившийся над микроскопом молодой человек в белом халате. — Я постараюсь сделать все как нельзя лучше.
«Врач решительно себе не принадлежит, — размышлял минутой позже доктор Перфитт. — Конечно, ко всему можно привыкнуть, даже к тому, что болтаешься на виселице, для этого надо только повисеть подольше».
Позднего гостя впустила миссис Пламкетт в поспешно накинутой на плечи шали. Едва повесив телефонную трубку, она выбежала на крыльцо и стала ждать появления машины.
— Наконец-то вы приехали, доктор…
— Добрый вечер, миссис Пламкетт, — ответил доктор Перфитт, с удивлением глядя на ее расстроенное лицо. — Я не очень хорошо понял вас по телефону. Что, собственно, случилось?
— Я… У меня сейчас гостят несколько человек, — запинаясь, объяснила Аделия. — Один из них, неосторожно обращаясь с… с огнестрельным оружием, ранил себя в плечо и в грудь.
— И давно это произошло?
— Вчера… Вчера утром…
— В таком случае, вам следовало позвать меня раньше.
— Раны казались не очень серьезными, и я… Среди моих гостей оказался один ученый, имевший кое-какие медицинские навыки. Он и оказал раненому первую помощь. Я боялась, что, решив пригласить вас, могу ранить его самолюбие.
— Похоже, сейчас вы не испытываете подобных опасений?
— Нет, я… Бедняжка уже отбыл.
В прихожей они наткнулись на Баггси Вейса.
— Доктор Перфитт, мистер Вейс, — представила их друг другу Аделия.
— Как поживаете? — поинтересовался первый.
— Привет, док! — отозвался второй. — Как хорошо, что вы подсуетились. Там не очень-то пахнет фиалками.
— Простите?
— Понимайте так, что раны пострадавшего распространяют отвратительный залах. Вы прихватили свои инструменты? Я так думаю, они пригодятся!
— Этот господин — американец, — пояснила Аделия. — Он говорит на типично нью-йоркском диалекте.
— Еще бы! — подхватил Баггси Вейс. — Я сроду от своего происхождения не отрекался. Погодите, док!
— Что вы делаете?
— Проверяю, нет ли при вас оружия. Ну, идите наверх!
Люк Адама, смертельно бледный и опиравшийся на подушки, встретил доктора жалкой, вымученной улыбкой. Иви, стоя к ним спиной, что-то мыла в тазике.
— Вы знаете, в чем дело, доктор? Вам объяснили?
— Мне сказали, что вы нечаянно ранили себя из огнестрельного оружия.
— Верно. Я думал, это только царапины, но, должно быть, пули были с мышьяком.
— Давайте-ка поглядим. — Доктор ловко и проворно размотал повязки. — Вам не больно?
— Валяйте! Не в первый раз.
— Очень редко случается, чтобы в пострадавшего попали поочередно две пули. Как правило, после первого выстрела он рефлекторно отбрасывает от себя подальше смертоносное оружие.
— У револьвера, который я крутил в руках, очень легкий спуск.
— Похоже, крупный калибр?
— Тридцать восьмой. Американского производства.
Доктор, с непроницаемым лицом, осторожно зондировал раны.
— Ну, что? — нетерпеливо спросил Люк Адама. — Вы мне руку отрежете или посадите на диету?
Доктор нахмурился.
— Шутки в вашем случае неуместны. Из-за отсутствия элементарных мер предосторожности развился сильный некроз. Сейчас вы оденетесь, и я отвезу вас на машине в больницу. Там к вам применят сильнодействующие методы лечения.
Люк Адама перестал улыбаться. Всего-то через несколько часов среди ланд должен опуститься вертолет, который увезет его далеко-далеко от этой скупердяйской страны.
— И речи быть не может, док! Вы начнете лечить меня здесь, причем сию минуту!
Но доктор уже стоял, осененный тенью Гиппократа.
— Мне очень жаль, но я не хочу подвергать вас излишнему риску. Прибавлю к этому, что не имею обыкновения советоваться с больными. Или вы немедленно едете со мной, или я снимаю с себя всякую ответственность.
— Покажи ему, Баггси! — тихонько попросил Люк Адама.
Баггси Вейс засмеялся.
— Эй, док! Взгляните-ка!
Обернувшись, доктор увидел перед собой черное дуло револьвера крупного калибра.
— Тридцать восьмой, — сообщил Люк Адама. — Брат-близнец той игрушки, которая довела меня до такого состояния. Мы очень огорчились бы, если бы с вами что-нибудь случилось, но вы, кажется, медленно соображаете…
Доктор Перфитт внешне оставался спокойным.
— Вы ошибаетесь, я давно уже все понял. Я лишь старался вас образумить. — Раскрыв свой саквояж, он стал по порядку раскладывать на стеганом одеяле инструменты. — Я не смогу оперировать один. Можно ли рассчитывать на добровольную помощь этих дам?
— Ко-конечно! — проговорила миссис Пламкетт, окончательно растерявшись. — Я… Я всю мою жизнь провела в битвах против болезни и смерти.
Иви, казалось, никак не могла решиться.
— О'кей! — наконец произнесла она бесцветным голосом. — Это будет окончательный расчет.
Надломив ампулу, доктор ввел в нее иглу шприца для подкожных впрыскиваний.
— Давайте руку.
— Погодите! — остановил его Люк. — Что вы хотите сделать?
— Анестезию.
— Местную?
— Общую. Учитывая особые условия, в которых вы заставляете меня прибегать к хирургическому вмешательству…
— Без разговоров, док! Я очень любопытный паренек. По правде сказать, с детства мечтал поприсутствовать при интересной операции.
— Этой вы не вытерпите. Она будет очень болезненной.
— Мое дело. Вылейте-ка все из этого шприца в умывальник. И давайте поживее. Вы и так уже слишком много времени потеряли.
Доктор Перфитт еще немного посомневался, но револьвер Баггси Вейса, как намагниченный, продолжал сопровождать малейшее его движение. Настало время проявить свои способности. И он приступил к делу.
Вот уже десять минут — целую вечность, — как Люк Адама подавал голос. Понапрасну он обзывал себя слабаком, боль оказалась сильнее. Перед его глазами плясали яркие картинки: колыхалось изображение Иви, которая мыла что-то в тазике, расплывчатая Аделия неуверенно улыбалась, нечеткая картинка Баггси Вейса покачивала своей пушкой, словно маятником, и то и дело между ним самим и всеми остальными вставала, загораживая их, отчетливая фигура доктора…
Когда боль стала запредельной, он перестал ее чувствовать, и в эту минуту его внимание привлекли два появившихся на заднем плане существа. Одно — хрупкое, в бело-розовую полоску, ростом не выше дверной ручки, увенчанное рыжей вспышкой. Второе — непонятное животное, застывшее в ожидании, подняв кверху морду.
— Вы оперируете по-живому? — тон был самым светским.
Всех, — за исключением доктора, который был слишком занят, — это явление, казалось, равно удивило. Про Памелу и Беггара все начисто забыли.
— Баггси! — нетвердым голосом произнес Люк Адама. — Убери их!
— Понял! — ответил Баггси. — Иди сюда, детка.
Странное ощущение. Люк Адама словно плыл против течения времени. Вместе с другими парнями своего возраста он гонялся за девушками в какой-то странной местности, похожей на театральную декорацию. Девушки насмешливо хихикали, это его раздражало. «Вот чертовы шлюшки! — думал он. — Нам с Уилбуром надо поймать хоть одну! Лучше бы всего маленькую рыженькую. Она у нас попотеет, мы с Уилбуром тоже посмеемся в свою очередь!»
— Ну, вот и все, — сказал доктор Перфитт. — Не обещаю, что уже завтра вы почувствуете себя лучше, но я сделал все, что мог. Хотите сигарету?
— Да, спасибо, — ответил Люк.
Они с Уилбуром изловили, наконец, маленькую рыженькую. Она заранее расхныкалась, стала упрашивать не делать с ней ничего плохого.
— Что там еще?
Ему незачем было смотреть на других — он и без того понял, почему ему такое приснилось. Где-то тихонько плакала Памела. Но не успел никто и шагу сделать, как она заорала во все горло.
— Чертова псина! — произнес голос Баггси Вейса.
До них донеслись глухие удары, пес жалобно заскулил, потом угрожающе зарычал.
Иви с Аделией, выйдя из столбняка, переглянулись и мгновенно друг друга поняли.
— Я схожу туда…
— Нет, я…
Но они не успели. Послышался еще один удар, сильнее прежних, и отчаянный детский крик:
— Сволочь! Мерзкий тип! Убийца! Вы его убили! Беггар, миленький… Оставьте меня, мне больно! Только не это, только не это!
— Стойте здесь, — распорядился доктор и бросился к двери.
К тому моменту, когда он вошел в комнату с чемоданчиком, Баггси Вейс успел повалить Памелу на кровать и превратить в лохмотья подаренное им платье переливчатого шелка. Беггар наполовину уполз под зеркальный шкаф и судорожно дергал задними лапами.
Во второй раз за этот вечер доктору пришлось потрудиться. Схватив Баггси Вейса за шиворот и за штаны, он сдернул его с кровати и стукнул головой об стенку.
Как ни странно, Баггси Вейсу это, скорее, понравилось. Подобно оглушенному боксеру, дожидающемуся, пока на помощь придет гонг, он медленно потянулся к кобуре и принялся высвобождать свой «люгер».
— Не двигайтесь, док! Сейчас вылетит птичка…
В дверях показались Иви с Аделией.
— Мистер Вейс! — возмутилась последняя. — Вы же не станете стрелять?
— А почему бы и нет, Белая Дама?
— Вы… Вы и так уже убили мою несчастную собаку! Не посмеете же вы убить доктора? Я… Знала бы я, что вы за человек, никогда не оказала бы вам гостеприимства!
Баггси Вейс, глядя перед собой пустым взглядом, снял пистолет с предохранителя и ласково погладил спусковой крючок.
— Уйдите-ка из-под прицела, Белая Дама. Вы мне ничего плохого не сделали. — Разинув рот, он трясся всем телом.
— Мистер Перфитт тоже ничего вам не сделал! — возмутилась Аделия. — Он только защитил от вас девочку!
— Я ее не обижал. Я хотел как лучше.
— Мистер Вейс! Вы же не думаете так всерьез? Посмотрите, до какого состояния вы довели несчастную малышку!
— Я только начал! Терпеть не могу кривляк. Говорю, подвиньтесь… А вы, док, наоборот, не двигайтесь!
— Мистер Вейс, заклинаю вас, прислушайтесь к голосу разума! Вы… Вы же прекрасно знаете, что вас нельзя назвать нормальным!
— Я — ненормальный? А ну-ка повторите, Белая Дама!
— Вам необходимо, чтобы о вас заботились, окружили теплом, нежностью… Знаете, я уверена, что из вас вышел бы чудесный папочка! Дайте-ка мне ваш пистолет.
— Чего? — переспросил Баггси Вейс на мгновение расслабившись.
Доктор Перфитт только того и ждал. Он в третий раз собрался с силами и пригвоздил Баггси Вейса к полу.
Люк Адама мог ждать чего угодно, только не того, что Памела явится искать у него защиты. Появись перед ним Призрак Бальи, он и то удивился бы куда меньше.
— Мне не нравится, когда руки распускают, — сказала Памела.
В самом деле, за стенкой дрались, и исход битвы предсказать было невозможно.
Люк поднялся и запер дверь на ключ. Хорошо еще, что лег в постель в брюках и обутый. Натянув пиджак, он кивнул в сторону окна:
— Ну что, сбежим, мисс Вейль?
Памела сверкнула на него ярко-синими глазами:
— Вы отвезете меня к папе? Я здесь подзадержалась. — Она никогда особенно не боялась Люка Адама. Она вообще до сегодняшнего дня никого по-настоящему не боялась. — Я хорошо знаю папу, — продолжала Памела. — Он будет так рад меня видеть, что, стоит мне только попросить, сразу выложит денежки.
Люк Адама благословил свою удачу. Теперь надо было еще и не упустить ее.
— И правда! Снимайте простыни с постели. Помогите мне связать их вместе.
Памела надула губки.
— Мы вылезем через окно?
— Да. Вы будете держаться за мою шею.
— Боюсь, это будет выглядеть неприлично.
— Тогда полезайте мне на спину.
— Но ведь это еще неприличнее, разве нет? — спросила Памела.
Вот тогда-то они и услышали первый выстрел, за которым последовал шум от чьего-то падения.
— Скорее! — поторопил девочку Люк, выходя на балкон. — Я сейчас вернусь, только хочу убедиться, что путь свободен…
Как только мужчины начали драться, Иви с Аделией отступили в коридор. Силы сражавшихся казались неравными. Должно быть, примерно такое впечатление производил поединок между Давидом и Голиафом на тех, кому довелось его увидеть.
Баггси Вейс-Голиаф обладал огнестрельным оружием и, несомненно, умел им пользоваться. Давид-Перфитт был легче на несколько фунтов, и полагаться мог только на себя.
Когда Давиду-Перфитту удалось, благодаря неожиданному нападению, повалить Голиафа-Вейса на пол, перевес на время оказался на его стороне. Но, к сожалению, он двигался недостаточно стремительно, удары получались слишком редкими. Оказавшись, в свою очередь, на полу, он едва успел подогнуть ноги, чтобы противник, навалившись на него всей своей тяжестью, его не расплющил. Голиаф-Вейс искал, куда ударить, но Давид-Перфитт выскользнул у него между ног. Примерно с минуту после этого доставалось только мебели. Потом Голиафу-Вейсу удалось подобрать отлетевший под диван «люгер», нажать на спусковой крючок и раздробить люстру. Запыхавшийся Давид-Перфитт ткнулся головой в умывальник. Голиаф-Вейс, который только и ждал чего-нибудь в этом роде, выстрелил еще раз, и вторая пуля досталась Давиду-Перфитту, поднимавшемуся на ноги: пуля попала ему в плечо, и он рухнул на колени. Голиаф-Вейс злобно ухмыльнулся и не спеша прицелился. Крепко обнявшись, Аделия и Иви прятались друг у друга на груди. Прогремели еще два выстрела, затем послышался звон разбитого стекла и кто-то сухо закашлялся. Аделия и Иви открыли глаза. В разбитое стекло врывался зимний ветер. Голиаф-Вейс, покружившись на месте наподобие волчка, во весь рост растянулся на полу.
Аделия и Иви упрекнули себя в недостатке веры. Все всегда повторяется. Давид у них на глазах, одному Богу известно как, снова убил Голиафа!
Зажимая рану носовым платком, который мгновенно пропитался насквозь хлынувшей из раны кровью, доктор Перфитт тщетно старался открыть дверь, которую Люк Адама запер изнутри.
— Он, наверное, там закрылся, — сказала Иви. — Вместе с девочкой. Он с самого начала только об этом и мечтал: использовать ее как прикрытие.
Доктор Перфитт начал колотить в дверь кулаком.
— Откройте, мистер Адама!.. Это я, доктор Перфитт! Не вставайте с постели и не делайте резких движений! У вас может начаться кровотечение, а здесь нет никаких коагулянтов! Вы рискуете жизнью!
— … изнью… ю!.. — передразнило его эхо.
— Мистер Адама! Вы меня слышите?
— …ы-ышите? — повторило эхо.
— Они вылезли через балкон, — сказала Иви. — Через час в ландах сядет вертолет. Люк должен отвести девочку в условленное место. Как только они поднимутся в воздух, проблем никаких! Он отправит ее в рай вслед за прочими детьми, самым длинным путем. С заходом на землю.
Аделия плакала, сидя на ящике с дровами. Некоторые утверждают, будто можно состариться внезапно, для этого достаточно одного дня, одного часа, одной минуты. Аделия, сидя на своем дровяном ящике, превратилась в старуху.
— Позвоните ко мне домой, пожалуйста, — попросил доктор Перфитт, в последний раз толкнувшись в дверь. — Передайте Джону, что ему придется меня заменить. Скажите, я вернусь поздно.
— Вы с ума сошли! — закричала Иви. — Вы хотите, чтобы вас убили?
Но Дон Кихот-Перфитт был уже далеко.
После его ухода Аделия и Иви, равно охваченные чувством одиночества, снова упали в объятия друг друга.
— Я… Мне надо было бы приревновать к вам! — рыдая, призналась Аделия. — Он дал вам то, в чем отказал мне, вы получили все, чего я лишена.
— Я получила? — удивилась Иви.
— Я люблю его, а вы его ненавидите. Вы ведь ненавидите его, правда? — повторяла Аделия, с трудом скрывая тайную надежду.
— Уж это точно! — согласилась Иви. — С самой нашей первой ночи. Его и всех остальных. Всю шайку.
— Я уже некоторое время вот о чем думаю, — сказала Аделия. — Это… Это не вы их убили?
Иви чуть не задохнулась от удивления.
— Я? Конечно, нет! У меня смелости не хватило бы. Я как раз думала, не вы ли это сделали.
— Я бы тоже с этим не справилась, — ответила Аделия. — И я… Я все время надеялась, что помогу Джо исправиться.
Как ни склонны ко лжи представительницы прекрасного пола, но сейчас каждая инстинктивно понимала, что другая говорит правду.
Аделия смахнула последнюю слезинку.
— И все же, если допустить, что убийца все время был среди нас, любой логически мыслящий человек сумел бы нам доказать, что эти убийства могли совершить только вы, я или… девочка. Вы же не заподозрите ее в том, что она…
— Кто знает? — отозвалась Иви. — Она уже вполне женщина.
Уже рассветало, когда в полицейский участок Грин Хиллз вошел раненный в плечо человек, ведя за руку девочку в мятом и порванном платье.
Дежурным констеблем в тот день оказался сержант Макферсон.
— Позвоните сэру Сент-Мору, — сказал раненый. — Уайтхолл 1212. Скажите ему, что шестеро, которых надо было убить, мертвы. Скажите ему, что Памела хочет игрушечный набор гангстера. И… Дайте мне виски. Настоящего.
Констебль Макферсон расплылся в улыбке до ушей.
— Я поставил бутылку в холодильник… в самом начале. За ваше здоровье, мистер Джоббинс-Саммерли! И примите мои поздравления!
Сэр Джон Сент-Мор рассеянно покрывал изображениями рыбы-пилы очередную зеленоватую промокашку. (При одном только взгляде на его бювар миссис Финч, в чьи обязанности входило поддержание порядка на его рабочем столе, — в том числе, ей полагалось и менять промокашки, — сразу понимала, что у сэра Джона был особенно напряженный день.)
— Нет, так уж, видно, суждено, дорогой мой, что вы никогда не перестанете меня удивлять! — горестно вздохнул он, потому что больше всего на свете сам любил удивлять других. — Эти люди понятия не имели о том, какая миссия вам поручена, что существенно облегчало вашу задачу. Признаюсь, мне в жизни бы не пришло в голову послать им письмо с известием о том, что их выследили, что нам известно, где они прячутся, и что мы послали аутсайдера — в данном случае, вас — с тем, чтобы без лишнего шума их перестрелять!
Джоббинс-Саммерли, он же мистер Венс, пускал парные колечки дыма:
— Я терпеть не могу стрелять первым, сэр Джон. Больше всего я боялся, как бы Люку Адама и его шайке не взбрело в голову внезапно сорваться с места и перебраться из «Сладостного Отдыха» куда-нибудь еще. Возможно, нам не удалось бы отыскать их новое убежище. Выдав себя за некоего Неизвестного, желающего урвать свой кусок пирога, и пообещав им, что Скотланд-Ярд ничего не будет предпринимать против них, пока они хорошо обращаются с девочкой, я одновременно отбил у них охоту куда-нибудь перемещаться и обижать Памелу. Короче говоря, письмо, переданное через Майка Эммотта, отвечало моей склонности к риску и вместе с тем успокаивало совесть.
— Хм! — проворчал сэр Джон. — «Начиная с завтрашнего дня, я постоянно буду находиться среди них», сказали вы нам, сэру Ди'Эйту и мне, в этом самом кабинете, перед тем как отправиться играть в невидимку. Я предполагаю, для того, чтобы понять, в чем заключался ваш фокус, надо исходить из этого? Погодите, пока ничего не объясняйте! Вечером следующего дня Чарли Росс и Баггси Вейс отправились в деревню, чтобы купить там виски (и переливающееся платье). Вы их подстерегали. Когда они возвращались, вы запели (фальшиво) на гребне стены, тем самым привлекли к себе внимание и, пустившись убегать, спровоцировали Чарли Росса на то, чтобы он выстрелил первым… После этого совесть оставила вас в покое, и вы убили обоих: сначала Чарли Росса, потом Баггси Вейса. Вероятно, к этому времени вы уже приняли облик последнего? Главной вашей задачей было проникнуть в дом. Как только вы оказывались внутри, все становилось — относительно — простым. Ваши жертвы, которых вы поочередно уничтожали, как только кто-то из них, на свою беду, оставался с вами наедине, наверное, даже не успевали понять, откуда в них стреляли.
Мистер Венс почувствовал, как растет его недоверие к репортерам и к историкам.
— Сэр Джон, вы забываете о том, что Баггси Вейс был убит вчера вечером выстрелом в голову. Если бы я играл его роль…
Сэр Джон только плечами пожал, отметая тем самым возражения.
— Допустим, вы влезли еще в чью-то шкуру, опять же ликвидировав этого человека без свидетелей. Например, Люка Адама. Люк Адама, да? Я угадал? Он пережил всех своих сообщников, и между вами существует отдаленное сходство…
Мистер Венс потупился:
— Позвольте вам напомнить, что Люк Адама скончался в ландах от сильного кровотечения, как и предсказывал доктор Перфитт. И потому…
Сэр Джон начал раздражаться.
— Какого черта! Не могли же вы прикинуться миссис Пламкетт, Иви Шварц или Памелой! И, если вы не притворялись также ни Баггси Вейсом, ни Люком Адама и вообще ни одним из членов банды, я вообще не понимаю, как вы все это проделали! Получив ваше письмо, эти парни окопались и забаррикадировались, они никого не впускали в свою крепость.
— Никого, кроме «кушать подано»! — поправил его мистер Венс. — Одинокому человеку, затворившемуся в своем доме, непременно понадобится помощь ближних, иначе он окажется все равно что на необитаемом острове. А шестерым людям, отрезанным от внешнего мира, тем более приходится время от времени открывать перед кем-нибудь двери. Они не смогли бы обойтись без рассыльных, водопроводчика, угольщика, стекольщика, и так далее. Еще один существенный фактор, на который я рассчитывал, посылая предупреждение Люку Адама и его сообщникам! С той минуты, как они отказались выходить из дома, у меня появилась уверенность в том, что я смогу войти.
— Как это? — удивился сэр Джон. Он тщетно старался представить себе Джоббинса-Саммерли в облике заклинателя змей, исполнителя чардаша или в виде вентиляционной трубы. — Неужели вы станете уверять, что проникли в дом, выдав себя за почтальона, электрика или трубочиста?
Мистер Венс покачал головой.
— Нет, хотя и к такому готовился.
— В таком случае, кем же вы представлялись?
Мистер вене начал загибать пальцы:
— Преподобным Мак-Ивором, констеблем Макферсоном, «Неизвестным», механиком Малриди, преподобным Мердоком и доктором Перфиттом. Собственно говоря, в течение недели не могу назвать никого, кто вошел бы в «Сладостный отдых», кроме меня самого!
— Минутку! — возразил сэр Джон. — Но ведь, по вашим собственным словам, с преподобным Мак-Ивором договаривался Баггси Вейс, механика вызывал Люк Адама, доктору Перфитту звонила миссис Пламкетт… Не могли же, в самом деле, предвидеть…
— Вот именно что мог! — перебил его мистер Венс. — Приехав в Грин Хиллз, я первым делом позаботился о том, чтобы всех обойти и договориться с местными жителями о сотрудничестве. Даже самый незначительный служащий знал, где меня найти, если гости «Сладостного отдыха» обратятся к нему за помощью: в гостинице «Лев и Трилистник». Вот там, в скромном номере, пахнущем воском и сливовой водкой, преподобный Мак-Ивор, констебль Макферсон, Томас Малриди и доктор Перфитт любезно одалживали мне свою одежду, а вместе с ней — и свои привычки. Только преподобный Мердок, единственный, к кому я не рискнул обратиться, опасаясь отказа, так никогда и не узнает, что я заставил его проделать.
Сэр Джон не любил волшебных сказок. Со дня своей свадьбы он больше в них не верил.
— Минутку! — повторил он, нахмурившись. — Конечно, преподобному Мак-Ивору было — относительно — нетрудно, воспользовавшись переполохом, вызванным побегом Памелы, убить Питера Панто. Зато, если вспомнить то, что я услышал от вас же, когда вы стреляли в Джоя Адониса, последний находился в столовой, а констебль Макферсон — то есть вы — потягивал в кухне чай с ромом под умильным взглядом миссис Пламкетт. Так что я совершенно не понимаю, каким образом…
— Миссис Пламкетт в какой-то момент перестала на меня смотреть. Повернувшись ко мне спиной, она прислушивалась к шуму, доносившемуся с верхнего этажа.
— Допустим! Но вы все же не станете меня уверять, что убили Джоя Адониса, стреляя через стену?
— В каком-то смысле так оно и было. Мне достаточно было, потянувшись к сахарнице, выстрелить через окошко для подачи блюд которое непременно есть в любом английском доме.
— Черт! — чертыхнулся сэр Джон. Все новые возражения теснились у него в голове, налезая одно на другое. — В первый раз вы ранили Люка Адама, когда изображали Неизвестного. Вы уже уходили, спускались с крыльца. Люк Адама шел за вами, следовательно, за вами наблюдал. Так как же вам это удалось?
— Я стрелял наугад просунув револьвер слева под мышкой. Потому и промахнулся.
— Позвольте вам возразить! — сказал ар Джон. — Баггси Вейс первым делом вас обыскал и убедился, что оружия при вас нет!
— А при мне его и не было, я просто-напросто взял из декоративной вазы в прихожей, когда полез туда за обгорелой спичкой, револьвер, который констебль Макферсон позаботился накануне там для меня оставить… После покушения мне надо было только положить его на место до следующего моего воплощения.
— То есть до прихода Малриди?
— То есть до прихода Малриди.
— Не понимаю, каким образом вы, выдавая себя за механика, смогли сунуть руку в вазу так, чтобы не привлечь к себе внимания…
— Для начала я позволил себя обыскать, а потом вернулся, чтобы взять забытые на крыльце инструменты.
— Вы остались в гараже наедине с Люком Адама. Не уложив его первым же выстрелом, вы рисковали по-крупному…
— Ммм! Я почти целиком скрылся под машиной, которую якобы чинил, оставив на виду только ноги до колен. Люк Адама смотрел в другую сторону и думал о другом. Я с ним разговаривал. Он непременно должен был подумать, что стреляли через окно… И, если я его не прикончил, то только из-за того, что заклинило револьвер.
— И, прежде чем покинуть «Сладостный отдых», вы снова прошли через прихожую и в очередной раз спрятали свое оружие в декоративной вазе?
— Нет, я унес его с собой, чтобы привести в порядок для преподобного Мердока. Пастора никто обыскивать не станет.
— Еще и психолог к тому же! — с горечью заметил сэр Джон, обращаясь к самому себе. — Профессор Шварц, когда его убили, был на кухне, а преподобный Мердок — в столовой, — неуверенно возразил он. — И как же вы объясните…
— Окошко для передачи тарелок! — сдержанно напомнил мистер Венс. — Я во второй раз оказался с правильной стороны.
Сэр Джон, доведенный до крайней степени раздражения, рисовал уже не рыбу-пилу, а акулу-молот или что-то в этом роде. Должно быть, на следующее утро миссис Финч объявит миссис Зингер, второй уборщице, что в жизни своей ничего подобного не видывала…
— Баггси Вейс обыскал также и доктора Перфитта перед тем, как позволить ему оперировать Люка Адама, — напомнил сэр Джон. — А когда доктор Перфитт бросился в соседнюю комнату на помощь Памеле, у него не было времени делать крюк и выскакивать в прихожую. Следовательно, он был безоружен!
— Вы так думаете? — сказал мистер Венс. — Что держат под подушкой влюбленные? Носовой платочек, увядший цветок. Что прячет там школьник? Новые шарики, записку от учителя. А что сунет туда бандит? Револьвер. Он уже был у меня в кармане, когда Памела начала кричать.
— Допустим! Но перед тем, как бежать с девочкой, Люк Адама должен был обнаружить исчезновение оружия.
— Наверняка и обнаружил. Но время поджимало. У него и без того в распоряжении был настоящий оружейный склад начиная от тридцать восьмого Чарли Росса и заканчивая профессорским сорок пятым, не говоря уж о пушке Джоя Адониса. Он выбрал самый большой, не задаваясь лишними вопросами, на которые все равно не было ответа…
Сэр Джон сдался. С сожалением.
— Поужинаем вместе? Во французском ресторанчике в Сохо? И поговорим о чем-нибудь другом?
Мистер Венс встал. Глядя на него снизу, сэр Джон подумал, что он как две капли вода похож на его дальнего родственника, Кайюса Лонгфелло.
— Сожалею. Очень соблазнительно, но не могу. Меня ждут…
— Иви Шварц? — оживившись, предположил сэр Джон. — Красивая девушка.
— Патер Браун, — ответил мистер Венс. — Он пообещал отпустить мне грехи.
Шотландские феи или ведьмы. (
В бретонских сказках — гномы или феи, они могут быть как злыми, так и добрыми.
Она ждет ребенка?
Буквально: первый четвертый. Намек на Big Four, четверку больших начальников, которые, по преданию, управляли Скотланд-Ярдом.
«Летучий Шотландец».
Предместье Лондона на берегу Темзы.
Книга Иова: Голос божий к Иову.
Книга Иова: Он проклинает день своего рождения.
Какое милое дитя! И что за резвый ум!
Детектив, полицейский в штатском.
Старый приятель.
Главное управление полиции.
Американская криминальная полиция.