Связь с жизнью, подлинное знание проблем сегодняшнего дня, пристальный интерес к человеку труда придали роману «Разлив Цивиля» современное звучание, а таланту чувашского писателя А. Емельянова — своеобразие и высокую художественность. Колоритно рассказывает автор о жизни советских людей на берегах реки Цивиль — родины Дважды Героя Советского Союза космонавта Андрияна Николаева.
Я с особым удовольствием пишу предисловие к книге чувашского писателя Анатолия Емельянова, человека талантливого, интересного, первого секретаря Вурнарского РК КПСС Чувашской АССР. Уже то, что в большую литературу пришел партийный работник, явление само по себе примечательное. Ведь мы знаем, как нелегко совмещать должность партийного руководителя района с творческими муками писателя.
Анатолий Емельянов издал первый сборник рассказов в 1960 году, имея за плечами значительный жизненный багаж. Если учесть, что будущий писатель прошел суровую школу жизни — в 1942 году на фронте Великой Отечественной войны погиб его отец, потомственный земледелец, и семилетний Толя рано познал нелегкий крестьянский труд, — то нам станет ясной та необыкновенная теплота и проникновенность, с которой автор пишет о своих героях.
В 1964 году А. Емельянов издал второй сборник рассказов и окончательно утвердил себя как писатель серьезный, имеющий свою тему, свое видение мира.
Герои произведений А. Емельянова, в основном, труженики села: рядовые колхозники, молодежь, сельская интеллигенция, те люди, чьи заботы и радости близки и понятны писателю. Поэтому-то персонажи произведений А. Емельянова жизненно правдивы, с ярко выраженными индивидуальными чертами, глубоко национальны. Они не «пастеризованы» авторским желанием под среднего безликого персонажа, героям Емельянова присущи и человеческие слабости, но в то же время они принципиальны, тверды в своих убеждениях, когда дело касается общественных интересов, достоинств личности. Они несут в себе лучшие качества советского характера: партийность, протест лицемерию, непримиримость к ханжеству, борьбу — пошлости.
Анатолий Емельянов живет рядом со своими героями: он ходит с ними по одним улицам и дорогам, делит с ними радости и печали… Ему не надо уезжать в творческие командировки для изучения жизни своих героев, он ежедневно соприкасается с самыми острыми проблемами, выдвигаемыми жизнью, и ему приходится решать их как партийному руководителю района, а это, естественно, помогает молодому писателю создавать правдивые, самобытные произведения о тружениках села. Таков сложный образ председателя колхоза Трофима Матвеевича Прыгунова в романе «Разлив Цивиля», предлагаемом читателю, человека преуспевающего в жизни, легко шагающего по земле. Он много сделал, чтобы руководимый им колхоз стал лучше. Однако методы его руководства неприемлемы для социалистической законности. Поэтому энергичная натура Прыгунова вызывает у читателя протест, сожаление. Автор смело, с психологической достоверностью развенчивает методы Трофима Прыгунова. Борьба противоположных сил достигает в романе кульминации, внутреннего напряжения в тот момент, когда мы узнаем о том, что Трофим Прыгунов сам искренне верит в правоту своих методов хозяйствования. Трагедия незаурядного человека показана широко, с подлинным мастерством и отличным знанием проблем сельской жизни.
И в каких бы ситуациях ни сталкивались герои А. Емельянова, произведения его всегда пронизаны светом и добрым отношением к человеку. Я верю, что первая книга А. Емельянова, переведенная известным русским прозаиком Семеном Шуртаковым, будет тепло встречена всесоюзным читателем и введет его в удивительный мир современной чувашской деревни.
Сойдя с поезда, Павел на какую-то секунду застыл на месте. Перед ним предстала знакомая с детства картина: приземистое каменное здание вокзала с небольшим балкончиком; над балконом вывеска, а на ней, рядом с названием станции на чувашском и русском языках, — расстояние до Москвы… Из разбитого окна под балкончиком вылетели два голубя и взмыли в бледную синеву зимнего неба.
Чтобы попасть в вокзал, нужно подняться по широким ступеням крыльца. Ступеньки только что подновили: ноги пассажиров еще не успели затоптать свежевыструганность сосновых досок. По обеим сторонам крыльца — ограда-частокол. Через ограду, что слева, тянутся ветки клена…
Памятный клен! Когда Павел провожал Галю в институт, они стояли под этим кленом. Теперь он широко разросся и, притесняемый старой липой, наполовину перевесился через ограду.
Тогда шел дождь, и Павел с Галей укрылись вот здесь, в уголке. И хотя намокшие ветки и не очень-то защищали их от дождя, все же чувствовали они себя под их навесом как-то вроде бы уютней. А может, еще и потому им так казалось, что были они совсем молодыми, смущались любого стороннего взгляда; здесь же, в укрытии, девушку можно было, не оглядываясь, и обнять и поцеловать.
Вспоминая все это, Павел улыбнулся: когда он и в другой раз провожал Галю, тоже накрапывал дождь, и опять ему обратную дорогу пришлось месить грязь.
А потом подошло время уезжать самому Павлу. И на этот раз уже Галя провожала его.
Это было осенью, но еще в самом ее начале, которое зовется в народе бабьим летом. Стояла сухая теплая погода. И они пришли на этот же вокзал. Парни-призывники пели веселые песни под гармонь. Но вот кто-то из их отцов запел старинную «Солдатскую провожальную». Мотив песни был надсадно тягучим и печальным. Эту песню пели еще прапрадеды, уходя служить на двадцать пять лет, пели ее прадеды и деды. В песне говорилось о том, что хоть и на высокой горе стоит ветряная мельница, но издали не видно, как мелется мука; в молодой груди горит-полыхает огонь печали, но снаружи огня не видать… Грустная песня, и, казалось бы, что в ней этим молодым жизнерадостным ребятам, а все пели ее с большим чувством. Да и сам Павел слушал, и у него щемило сердце, будто это его провожали в чужие дальние края на дальний-дальний срок…
Они с Галей опять было попытались спрятаться под кленом, но дерево успело так разрастись, что ветви его висели совсем низко и словно бы не хотели пускать под свою сень. А может, подрос за это время и сам Павел — ведь ему тогда уже стукнуло девятнадцать. И, постояв некоторое время в нерешительности, он сказал:
— Видишь, даже наш старина клен не хочет прятать нас, считает, что пора нам перестать стесняться людей.
— Клен тут ни при чем, — улыбнулась Галя, — сам вымахал в коломенскую версту.
На этот раз и в самом деле, не стесняясь односельчан, она сама взяла его под руку, и они пошли вдоль перрона.
За разговором не заметили, как пришел поезд и настала пора прощаться. Соленым отдавали губы Гали, и только потом, уже сев в вагон, он понял, что это были ее слезы.
— Жду тебя, Паша!
— И долго будешь ждать?
— Пока не забудешь меня…
…Гудок тепловоза заставил вздрогнуть Павла, однако он как стоял, так и остался у ограды.
Клен разросся еще больше, еще гуще. Теперь под его нижние ветви можно стать разве что тринадцати-четырнадцатилетнему подростку. Бежит, летит время… С тех пор шесть раз Цивиль покрывался льдом и шесть раз взламывал его, шесть раз зацветала черемуха но его берегам…
Поезд, на котором приехал Павел, тронулся. А в ушах словно бы опять прозвучали слова, сказанные шесть лет назад:
— Пока не забудешь меня…
«Ждала… Ждала, пока не нашла другого!..» Павел взялся за чемоданы.
Словно прощаясь с ним, от порыва ветра зашевелились крайние ветки клена. Павел пригляделся: одна большая, толстая ветка была сломана. На месте слома сук пожелтел, и та желтая ямочка глядела сиротливым обиженным глазом.
«Сломанную ветку не срастишь, — вспомнилась народная поговорка, — разбитую любовь не склеишь».
Павел вышел на привокзальную площадь. Было еще рано. Солнце только-только взошло, его оранжевый, без лучей, диск медленно выкатывался из-за крыши невысокого дома. Уже через какую-нибудь сотню шагов Павел почувствовал, как руки его отяжелели. Недаром провожавшие его ребята смеялись: в таких чемоданах можно двух невест увезти.
Привокзальная улица вывела Павла в расположенный здесь же, при станции, районный центр. Приглядываясь к знакомому поселку, Павел находил много нового. На месте старых деревянных домиков выросли просторные каменные. Улицы тоже преобразились. Зимой — сугробы, летом — пылища, а весной и осенью — непролазная грязь: такими они были шесть лет назад. Теперь же из-под снега проглядывает асфальт, вдоль домов — тротуары.
У двухэтажного дома, покрашенного в зеленый цвет и обнесенного легкой железной оградой, Павел остановился передохнуть.
За оградой стройными рядами стояли молоденькие, недавно посаженные липы. Кора на стволах уже начала темнеть: вот-вот тронутся весенние соки.
Внимание Павла привлекли флаги под окнами второго этажа здания. То ли в честь женского праздника их вывесили и забыли снять, то ли еще по какой причине они тут красуются?
«Да ведь это райком». Павел увидел теперь вывеску у входа. Раньше райком размещался в деревянном, просевшем от времени доме с множеством маленьких окон.
Вырос поселок, вырос! На городок становится похожим. Вон и новый культмаг, и мебельный магазин, новое здание почты!..
Машин на улицах пока еще не видно. А уж если ждать их — или их, или попутные подводы, — так лучшего места, как здесь, в центре, пожалуй, не найти. А пока ждешь, пожалуй, откроется райком — можно будет сразу же и на учет встать.
Павел взошел по каменным ступеням, взялся за ручку двери. Промерзшая за ночь дверь открылась с сухим треском. Навстречу, из глубины коридора, вышла женщина с веником в руке.
«Назвать тетей — обидится, мамашей — еще не так стара…» Так ничего другого и не придумав, Павел спросил:
— Нельзя ли поставить у вас чемоданы?
— Почему же нельзя — пожалуйста, — с готовностью ответила женщина. — Поди-ка, машину поджидаешь?
— Да, машину.
— Рановато еще. Но скоро будут. Случайно не из Аликова?
— Нет, мне нужно в Сявалкасы.
— Ну, так тогда, выходит, ты из нашего района. Заноси, заноси свои чемоданы, какой разговор.
Узнав, откуда Павел, женщина стала еще приветливей. Она сама открыла Павлу двойные двери.
— Поставь вон в раздевалку. Не бойся, не пропадут.
— Да эти чемоданы не каждому и под силу, — засмеялся Павел. — Спасибо вам.
— Ну, какие еще благодарности!.. А сегодня, кажется, партийный актив собирают. И из Сявалкасов обязательно приедут. Так что тебе и беспокоиться не о чем. Гуляй, а когда нагуляешься — приходи.
— Вот это здорово! — обрадовался Павел.
Поставив чемоданы, он вышел на улицу и неспешно зашагал в сторону почты.
Райцентр постепенно просыпался.
Навстречу Павлу шла шумная гурьба мужчин, одетых в одинаковые фуфайки, ватные брюки и валенки. За плечами каждого — котомка, а замыкающий бригаду здоровенный детина нес на плече еще и три пилы, завернутые в тряпку.
Не трудно было догадаться, что это за люди и куда они идут. И если бы они были из Сявалкасов, то Павел мог бы точно сказать, что в котомке у каждого лежат лапти и портянки, потому что нет лучше обувки для работы в зимнем лесу! Земляки Павла даже подсмеивались над полевыми чувашами[1], заготавливающими лес в валенках. Снег в лесу глубокий, набивается за голенища, тает там, и люди возвращаются в бараки в холодной мокрой обуви. А сявалкасинец, придя в барак, сбросил легкие лапти, надел сухие валенки п ходит себе кум королю.
Повстречались Павлу, должно быть, полевые чуваши: они, наверное, еще вчера вечером добрались До райцентра, заночевали здесь, а вот теперь, спозаранку, идут в лес. И на какой-то миг Павла охватило желание идти вместе с ними и, как когда-то в юности, валить лес, вдыхая запах хвои и смолы, а вечером блаженно вытянуться на нарах, покрытых мягким душистым сеном…
На здании рядом с почтой Павел увидел закопченную вывеску «Столовая» и непроизвольно сглотнул голодную слюну. Он вспомнил, что последний раз ел вчера часов в пять вечера, да и то — что это была за еда! Вагон-ресторан работал плохо, и чуть ли не всю дорогу — а она была не близкой — пришлось питаться всухомятку. А какой же чуваш долго проживет без яшки́[2]. Недаром же говорится: «Яшки́ нет — силы нет, поел яшки́ — силы некуда девать». И так-то захотелось Павлу поесть домашней, сваренной в печи горячей похлебки, таким-то необыкновенным лакомством она ему виделась, что сменял бы он на нее, казалось, самые изысканные яства. Да, долго, долгонько не был Павел дома!
Столовая была, конечно, еще закрыта, и Павлу ничего не оставалось, как повернуть вслед за бригадой лесорубов и идти на станцию. Там привокзальный ресторанчик работал, кажется, круглосуточно; во всяком случае, к приходу поездов его открывали обязательно.
Так совпадало, что поезда и на Москву и из Москвы приходили рано: небольшой зал ожидания был тесно забит народом. То ли простуженным, то ли заспанным голосом дежурный по станции объявил о скором приходе очередного поезда, и все засуетились, заторопились, кто-то довольно бесцеремонно толкнул Павла в бок, а кто-то двинул увесистым чемоданом в колено, пока он проталкивался к двери ресторана.
В ресторанчике было сравнительно малолюдно. За стойкой горой возвышалась грузная полусонная буфетчица. Сколько ни помнит Павел, она всегда работала в этом буфете, и на сердце даже как-то теплее стало, словно от встречи с хорошо знакомым человеком, хотя тетя в кокошнике вряд ли помнила парня, который и бывал-то в этом уставленном пальмами ресторанчике всего каких-нибудь пять-шесть раз.
Красивая молодая официантка, скорее похожая на цыганку, чем на чувашку — длиннокосая, черноглазая, — сразу же подошла к столу, за который сел Павел, и поторопила с заказом: вот-вот придет поезд, и ввалится толпа пассажиров. Все она делала быстро, ловко: Павел едва успел оглядеться, освоиться за столом, как перед ним уже дымились горячие щи. Ел он торопливо, обжигаясь, и лишь на последней ложке почувствовал, что щи недосолены, но зато наперчены сверх всякой меры, как шюрбе[3].
Официантка принесла второе, кофе и тут же рассчиталась. И вовремя: пришел поезд, и ресторан за какую-нибудь минуту заполнился пассажирами. Сонная буфетчица сразу оживилась; отпуская спиртное и закуски, щелкала на счетах, громко называла сумму и так же громко, со звоном кидала на стойку сдачу.
Павел старательно работал челюстями: мясо было явно недожаренным. А вот картофельное пюре оказалось приготовленным по-домашнему вкусно.
«Ну, кажется, заморил червячка!» Павел отодвинул пустую тарелку и взялся за кофе. Отхлебнув глоток, он почувствовал на себе чей-то взгляд и, еще не успев оглянуться, услышал, как кто-то назвал его по имени. Голос был знакомым, и в нем слышалось радостное удивление. Да кто же это? Неужели…
За соседним столом, справа, сидел новоиспеченный, судя по одежде, капитан артиллерии: на нем и шинель была новехонькой, и погоны, что называется, с иголочки. А рядом с капитаном, за его плечом… да, да, рядом с капитаном сидела Галя. Подкрашенные губы и подведенные брови делали знакомое лицо каким-то новым, может быть, даже чужим, а вот глаза — глаза были такими же ясными и манящими, какими их знал и какими запомнил Павел еще с тех, теперь уже давних, юношеских пор.
В первую секунду ему тоже захотелось ответно вскрикнуть «Галя!» — но он удержался. Удержал его важный, непроницаемый вид капитана. Павел встал, сделал шаг к соседнему столу.
— Доброе утро, Галя.
Ему показалось, что голос у него дрогнул и тем самым выдал его. Но капитан продолжал так же усердно жевать свой бутерброд, а Галя со спокойным выражением лица и таким же спокойным голосом представила Павла мужу.
— Гришенька, не помню, рассказывала тебе или нет… С Павлом мы до девятого класса учились вместе.
— Рад познакомиться. — Капитан по-военному четко встал. — Гриша.
Павел крепко, как это бывает при встрече с хорошо знакомым человеком, пожал ему руку. Рука показалась ему вялой, малосильной и не по-мужски нежной. Ничего интересного, останавливающего внимание не нашел Павел и в лице капитана: оно было какое-то стертое, с ускользающим взглядом. И ростом капитан был только по плечо Павлу. Что нашла в этом заурядном человеке Галя? Неужто позарилась на деньги, на эти вот золотые погоны?!
Должно быть что-то почувствовав, Галя заторопилась:
— Рассказывайте. Давно ли вы здесь? Кажется, говорили, что вы в Казахстане?
Павлу не хотелось верить своим ушам, не хотелось верить, что это говорит Галя — его Галя. «Вы» у чувашей услышишь не часто, разве что при обращении к старшему или совсем незнакомому. И потому оно сейчас звучало чуждо, резало ухо.
— Только сегодня приехал.
— Дома еще не были?
— Нет, — все так же односложно отвечал Павел.
— И мы вот тоже на недельку. Решили навестить Гришиных родителей. Мать что-то прихварывает. Собирались было на юг. Так собирались! Теперь, считай, пропал отпуск…
Перед Павлом была чужая семья, чужая жизнь, и он не знал, как поддерживать разговор, о чем спрашивать, что рассказывать. Самое лучшее, наверное, это бы встать и уйти. Но и уходить ни с того ни с сего тоже было неудобно.
Опять выручила Галя.
— Вы сейчас механиком? Инженером? Володя рассказывал, что оканчиваете сельхозинститут.
— Всяко было. Был и механиком… Сейчас на агронома учусь. Только до конца еще далеко, — Павел неопределенно махнул рукой.
— В отпуск? — продолжала ставить вопросы Галя.
— Нет, насовсем.
— Родина тянет?
— Галя, — поднялся капитан, — я пойду посмотрю, не приехал ли кто из наших. А может, и чужая какая подвода подвернется.
Догадливый капитан, ничего не скажешь! Хочет дать им вволю поговорить. Но Павел словно бы убоялся остаться с Галей один на один и сказал, что вряд ли что найдется, он сам искал и не нашел.
— А все же поищу, — настоял на своем капитан, круто повернулся и четким мелким шагом пошел к двери.
Ресторан так же быстро, как и заполнился, разом опустел. Уж лучше бы пошумней, полюдней было. А то вот сейчас не знаешь, что и сказать. А столько накопилось на сердце за эти годы, столько хотелось высказать Гале! Но где эти слова, почему не идут на ум?
Павел поискал-поискал нужные слова, но так и не нашел. И сказал то, что его занимало больше всего:
— Не дождалась! А ведь обещала ждать.
Прозвучало это, может быть, резковато. Да и вообще стоило ли, надо ли было бередить старое, отболевшее, но уж если сказалось, — значит, так тому и быть.
— Гриша трижды сватался.
— И ты не устояла?
— Не люблю заставлять людей кланяться и упрашивать, — уклончиво ответила Галя.
Говорила она все тем же ровным голосом, но лицо залила жаркая краска и руки стали неспокойными, нервными; не зная, чем бы занять их, Галя отломила кусочек мякиша и начала катать его в пальцах. И только чернобурка, свисающая с ее плеча, глядела на Павла равнодушно-холодными стеклянными глазами.
— Помнишь, — опять заговорила Галя, — когда ваш год провожали в армию, вы пели: «Пусть милашки нас не дожидаются, наши невесты еще в люльках качаются»? И ты, Павел, не горюй, для тебя в Сявалкасах дюжина невест и моложе и красивей меня найдется… Но и меня вспоминай. Я тебя часто вспоминаю. И сегодня во сне видела. Оказалось — к встрече.
А Павел думал о том, что ему и в родном селе появляться теперь стыдно. Ведь сявалкасинцы привыкли видеть их с Галей вместе и считали женихом и невестой. И значит, совсем уж никудышный он парень, если его бросила девушка!.. Пока служил в армии, сколько раз он представлял в мыслях встречу с Галей, сколько раз ее видел во сне! Не дождалась. Каких-нибудь полгода не дождалась! И Павел по демобилизации уехал на целину. Но и там, на целине, когда Павел уже знал, что Галя вышла замуж, она все еще оставалась и в его мыслях, и в его сердце. Он и хотел забыть про нее и не мог… И вот они встретились, и сидит перед ним вроде бы и та, знакомая, и вместе с тем совсем незнакомая, чужая женщина. Чужая жена.
— Эх, Галя, Галя! — вздохнул Павел. И опять повторил: — Не могла дождаться!
Это, наверное, было глупо вот так сидеть и повторять одно и то же. Но в конечном счете разве слова имели здесь какое-то значение! Слова можно сказать и другие, можно найти всякие, но они уже ничего переменить не смогут.
Павел еще раз долгим, запоминающим взглядом поглядел в припудренное и подкрашенное — такое близкое и такое далекое — лицо Гали, молча прикоснулся к ее руке и так же молча, тяжело зашагал к выходу.
Холодный воздух приятно освежил разгоряченное лицо, дышалось легко, свободно. Павел шагал широко, по-солдатски размахивая обеими руками. Но стоило вспомнить Галю и ее мужа — а ничего другого ему сейчас на ум не шло, — как на душе становилось муторно и пусто. Он старался, он заставлял себя думать о чем-нибудь другом, ну, например, о том, что уже совсем скоро он будет в родных Сявалкасах. Но перед ним снова и снова появлялась Галя и закрывала, заслоняла собой все остальное.
Время летит, а первая любовь все еще не забывается.
Встреча с Галей выбила Павла из колеи. Он все еще никак не мог собраться с мыслями, хотя давно уже прошагал привокзальную улицу и шел центром поселка.
Деревянные дома выделялись среди каменных своей нарядностью: резные наличники, вышитые занавески в окнах придавали им своеобразную красоту. Переезжая из деревни в райцентр, люди старались сохранить в облике дома свое, деревенское. Около домов и тут и там стояли широкие, с коньковой крышей ворота, хотя, в сущности, никакой нужды в них не было, никто в них не въезжал, никто из них не выезжал. Просто раньше дома и дворы строились с воротами — пусть и нынче будут с воротами.
От этих ворот, от занавесок в окнах с привычными для глаза узорами на Павла повеяло родной сторонкой, родными Сявалкасами. В груди разливалась радостная теплота: наконец-то он дома, в родных местах, в своей родной Чувашии!
Около стеклянного, отделанного серым гранитом универмага Павел на минуту приостановился. В просторных витринах магазина стояли манекены в узких брюках и однобортных пиджаках, которые еще несколько лет назад начали входить в моду, и вот, видно, мода эта дошла и сюда. Москвичи на целине уже давно щеголяли в таких костюмах, Павел не удержался, купил такой же и себе, но пока еще ни разу не надевал. Как-то неловко, непривычно было носить узкие брюки, да и то сказать: не так-то много выдавалось праздничных свободных дней, чтобы ходить в обновах. Из окрестных деревень в райцентр уже начал стекаться народ. Вот к витринам универмага подошли две чувашки в черных шубах с оборками, судача меж собой, что магазины открываются так поздно. А вон подвода подъехала к мебельному.
Павел повернул к райкому. Сюда подкатывали подводы. Мужики заезжали в ограду, привязывали лошадей к коновязям, задавали сено. Тут же, меж санями, бродили вездесущие козы, потряхивая бородами, воровато поглядывая на аппетитно пахнущее сено. Приезжие отгоняли их, пуская в дело кнут, и козы, задрав рога и потряхивая своим двухсосковым выменем, неохотно убегали. Какое-то время они делали вид, что сено их вообще нисколько не интересует. Но как только приезжие прятали кнуты в сани, закрывали их пологом и уходили в райком, козы незамедлительно появлялись около саней. У чувашей какая-то брезгливость к этой «чертовой скотине», не любят они и козье молоко, хотя врачи и говорят, что оно очень полезно. Сявалкасинцы и вовсе не держали коз. Козы развелись в войну и в трудное послевоенное время.
На крыльце райкома уже людно, говорливо. Павел поискал среди приехавших знакомых, но никого не нашел. Вроде бы вон того крепыша в полушубке приходилось когда-то видеть, и лицо этого улыбчивого мужчины в заячьей шапке тоже кажется знакомым, но кто они, эти люди, Павел припомнить не мог. А может, даже он их и не знает совсем, а просто показалось, что знакомы.
На дороге перед райкомом остановился новый «газик», шофер, открыв дверцу, но не выходя из машины, внимательно посмотрел на заднее колесо, и Павел узнал в нем Виссариона Марковича, а по-уличному — Виссара. Был он сявалкасинский, а работал шофером в леспромхозе. Раньше работал на так называемой газогенераторной машине, где топливом служили чурки, теперь на легковой, похоже, возит начальство.
Тем временем хлопнула вторая дверца, и из-за машины на дороге появился невысокого роста мужчина в кожаном пальто, в серой каракулевой шапке, с офицерским планшетом в руках. Был он крепкий, ладный и какой-то весь светло-коричневый: такого цвета были его пальто, планшет, верх шапки, окантовка на бурках, таким же было и обожженное на ветру и морозе лицо.
Проходя мимо Павла, он пристально поглядел на него строгими требовательными глазами, словно спрашивал: кто такой и откуда? — и легко взбежал на райкомовское крыльцо. Стоявшие на крыльце почтительно расступились, давая дорогу, но он замедлил шаг и начал здороваться со всеми за руку. Послышалось:
— Трофиму Матвеевичу! Наше вам!
— Салам, салам, Иван Евдокимович…
Раздался смех, должно быть, что-то веселое сказал леспромхозовский начальник. Он же первым открыл дверь и первым вошел в райком, а уж за ним двинулись и все остальные.
Машина неожиданно тронулась, и Павел запоздало пожалел, что сразу не подошел к Виссару. С ним бы можно было доехать до леспромхоза, а оттуда до Сявалкасов и недалеко, и всегда найдется на чем уехать. Но ведь должен же кто-нибудь приехать из Сявалкасов и сюда, на собрание актива!
И только так подумал Павел, как на дороге показалась во весь опор скачущая коняга, запряженная в легкие сани-розвальни. Одинокий седок, стоя на коленях, этаким удалым молодцом запрокинулся назад, повиснув на туго натянутых вожжах. Гнедой тонконогий жеребчик не очень-то слушался хозяина, все же тому удалось у самых ворот райкомовской ограды придержать коня и круто повернуть на подворье. Правда, при этом сани с маху ударились о каменный столб и так накренились набок, что седок чуть не вылетел из них. Направив коня к свободной коновязи, он опять так резко вздыбил его, что тот, оседая на задние ноги, едва не вылез из сбруи.
Павел потому так внимательно следил за приехавшим, что сразу же, еще издали узнал в нем друга детства Володю. И как только тот выпрыгнул из саней, Павел подбежал к нему, и они начали тискать друг друга, хлопать по плечу, толкать и опять обниматься.
Всегда, что ли, так бывает при встречах после долгой разлуки?! Хочется о многом спросить, о многом самому рассказать, но не знаешь, как и с чего начать, ничего не идет на язык. И смотришь, смотришь на друга, словно не видел его сто лет и еще двести не увидишь.
— Ты, брат, как с неба свалился. Хоть бы написал.
— Вместо письма сам приехал.
— В отпуск?
— Нет, насовсем.
— Ну, это здорово! Это хорошо, что насовсем. А что тут делаешь?
— Да вот ищу, на чем бы уехать в Сявалкасы.
— Значит, я как раз кстати. Видишь ли, как говорит наш секретарь райкома комсомола Александр Петрович Завьялов, я теперь вожак сявалкасинской молодежи. И вот как вожака меня вызвали на партактив. Ну, а поскольку актив-то не комсомольский — я думаю, ничего страшного не произойдет, если я немного посижу да и уйду.
— Не торопись. Я могу и подождать. А то еще, чего хорошего, от товарища Завьялова нахлобучку схлопочешь.
Володя улыбнулся:
— Главное — зарегистрироваться, и никакой нахлобучки. А собрания, признаться, оскомину начинают набивать. Вчера только закончился двухдневный семинар, а нынче, видишь, — снова в район… Да! Все хочу спросить: а где твои вещички, не так же вот, руки в карманы, приехал, надо думать?
Павел ответил, что вещи здесь, в райкомовской раздевалке.
— Тогда выноси и укладывай в сани, пока я там буду отмечаться.
Провожая взглядом убегающего Володю, Павел подумал о том, что, конечно же, его друг детства (с Володей они учились вместе с первого класса) за те годы, что они не виделись, изменился: раздался в плечах — вон как натянулось пальто на лопатках! — возмужал, но вместе с тем остался все тем же Володей, какого он знал раньше — горячим, порывистым, веселым.
Привязав коня и задав ему сена, Павел отправился за чемоданами.
Говорится: белый, как снег. А про мартовский снег уже не скажешь, что белый; уплотнился, с южной стороны подтаял, потемнел. Но все равно горит, искрится на солнце, будто поле усыпано мелкой стекольной пылью.
— Если ехать по шоссе, — Володя поудобнее устроился в санях, подобрал вожжи, — через каждые две минуты придется сворачивать на обочину. Машины дыхнуть не дают. Да и конька только-только приучили к упряжке, совсем еще глупый: видишь, как выехали, не переставал бежать… Так что поедем через лес: и прямее, и теплее. Как это старики говорят: лес для человека — половина тулупа.
Лес начинался сразу же за поселком. Дорога была узкой, от частых ударов грядками саней кора на ближних деревьях ободрана, но ехать этим узким лесным коридором было куда интереснее и даже как-то уютнее, чем просторным шоссе.
— Да ты садись половчей, чего на коленях выстаиваться, — балагурил Володя. — И соломы не бойся, приедем — отчистишь свой костюм.
— Я вот на лес гляжу, — сказал Павел. — Поредел, и заметно поредел. На этом месте, помнишь, какие сосны росли?
— Леспромхоз… Теперь ведь пилят не по старинке. Техника! Смотришь: за два дня и нет, как не бывало, целого квартала… Фу, черт, в рифму начал говорить, впору за стихи приниматься… Ну, да ладно, обожди ты со своим лесом. Я тебе доскажу…
Володя подвинул в передок саней сбившиеся чемоданы, привалился к ним плечом.
— Призывался я, как ты знаешь, на другой год после тебя. Ну и ничуть не сомневался, что попаду на Службу в столицу нашей Родины Москву. Во сне уже не раз стоял часовым у Мавзолея Ленина. И дальнейшее все было ясно как день: жить после службы останусь в Москве, женюсь на красавице москвичке и так далее и тому подобное. А на станции посадили в поезд и — ту-ту! — на восток. Вот тебе и Москва! Ну, ты знаешь, я человек легкий, подолгу предаваться всяким переживаниям не люблю. Восток так восток. И плох ли Свердловск, Омск, Томск… Однако же и эти города прошли мимо нас, как Азорские острова. Три недели ехали товарняком, а потом на самолет и — на север.
Павел слушал Володю и вспоминал свое начало службы…
Их эшелон шел на запад, и они тоже гадали, где остановятся.
— Окончил школу сержантов, — продолжал Володя, — и меня двинули еще дальше: сразу же, одновременно и на восток и на север. Словом, так далеко, что дальше уже и некуда. Зимы там не так чтобы очень морозные, терпимые. Но уж если начнутся бураны — целая неделя. Или наступит полярная ночь, — кажется, что уже вовек не увидишь светлого дня. Луну ждешь заместо солнца. А ведь надо и в наряд на границу ходить, и вообще службу нести. Хотя иной раз и подумаешь: кому взбредет в голову тут переходить границу, кому захочется идти на верную смерть?! Отбудешь свой наряд — свободен. А только куда пойдешь, в какой такой город или хотя бы просто поселок? Ни того, ни другого нет…
Павел служил рядом с большим городом. Но город этот был чужим, И в увольнение они ходили тоже не так часто.
— Наконец-то солнце взошло. Радуешься. Но уж если оно взошло, то несколько месяцев и не заходит: и попробуй тут разбери, где день, а где ночь. Да и тепла от того солнца на три копейки: вышел в гимнастерке — с солнечной стороны тепло, а с другой — мороз пробирает. Словом, как у нас вот в такое время… Вот тебе, Володя, говорю, и Москва! Ну, правда, — Володя тряхнул головой, улыбнулся, — вернулся оттуда настоящим полярником. Вот видишь, — и он протянул голые руки. — Даже в морозы варежки надеваю редко. Наши холода, после той закалки, меня уже не берут. Даже рыбачить на Сявал[4] хожу в таком же вот виде.
— Действительно, закалка! — Павел тоже улыбнулся.
— Однако же вроде бы и далеко я был, а повидал мало. Ты вон и в Германии был, и Казахстан изъездил. А я все в тех же Сявалкасах. Обзаведешься семьей — и вовсе из села носа не высунешь… Ну, ладно, я все про себя да про себя. Ты расскажи. А то все слышишь: «целина» да «целина». Как она там поживает, эта целина?
Павел подумал: нелегкий, непростой вопрос. И ответить на него нелегко и непросто.
— Да что целина! «Целина — дешевый хлеб». Да только местами распахали неразумно, черные бури уже начинают гулять по целинной степи… И заботой — не скажу про другие совхозы, не знаю, — а в нашем главной заботой было — побольше вспахать и засеять. Как убрать, где сохранить хлеб — об этом начинали думать уже тогда, когда хлеб или оставался в поле, или мок под дождем…
Непростой это вопрос: целина. Может, и зря он так подробно рассказывает Владимиру. Все равно что-то он поймет, а что-то и нет. Это надо видеть самому.
— Директором нашего совхоза был отставной генерал. Заметь, не агроном, а генерал. А основной состав рабочих — мы, танкисты. Целым батальоном демобилизовались. Хорошо? Вроде бы хорошо. Только сельское хозяйство на приезжем народе не поднимешь: нынче один уехал, завтра другой…
— И ты удрал?
— Как хочешь понимай. Из однополчан нас осталось человек тридцать, не больше, вместе с генералом, нашим бывшим комдивом. Да и он московскую квартиру не бросил… И если бы ты знал, как я соскучился по родным местам! И вот этот лес, н поля наши, сявалкасинские, даже во сне не раз виделись… Да, а чего ты молчишь, про колхоз наш ничего не говоришь: как он и что?
— Хвалиться, может, еще и рано, но не то, что прежде: силенки прибавилось…
Лес оборвался, дорога пошла заснеженными полями. Жеребчик потрухивал легкой рысцой, отбрасывая в передок комья снега; пели свою монотонную песню полозья, а еще и сидел рядом старинный друг. И от всего этого на сердце Павла становилось светло и радостно. Временами возникала в памяти Галя, и опять начинало щемить в груди; но за разговором другие мысли и другие картины постепенно заслоняли ее образ, и к Павлу снова возвращалось тихое радостное умиротворение.
— Вставать на ноги колхоз начал с приходом Трофима Матвеевича, — продолжал Володя.
— Трофима Матвеевича? — переспросил Павел.
— Да, только ты его вряд ли знаешь… Немного крутоват, и мужики его за это недолюбливают. Многие по зимам уходят шабашничать на сторону или в райцентр — сам видел, как он расстроился. А женщины говорят, что Сявалкасы еще не видели такого председателя. Рабочего человека ценит, а уж если что обещает — обязательно сделает… Ну, а уж если в районе на каком совещании выступит — со смеху уморит, хотя и не просто байки рассказывает, а начальство критикует. Этим он и меж других председателей авторитет высоко держит. Правда, в народе говорят, что жену свою Марью слушается и бригадиров по ее усмотрению подбирает… Да, Марью-то ты уж точно знаешь: наша, сявалкасинская.
— Она же в райцентре жила.
— Переехала. Отец с матерью у нее в один год померли, дом-то пустовал, вот они и переехали.
— А комиссаром, партийным секретарем кто? — поинтересовался Павел.
— Виссар. Трофим его из леспромхоза перетянул и на легковушку посадил.
— Во-он что, — протянул Павел. — Тогда, значит, того Трофима я нынче видел… Только чего же ты не с ними вместе приехал?
— Люблю быть подальше от начальства, — захохотал Володя.
— Солдатское правило!
— Здоровее будешь и дольше проживешь.
Да, старый друг мало изменился: все такой же весельчак и балагур. Его еще в школе звали комиком за умение копировать учителей. У него и лицо с небольшим вздернутым носиком такое, что поглядишь и невольно улыбнешься. И когда рассказывает что-то — неважно, смешное или не смешное, — все равно все смеются.
— Если председатель, говоришь, любит шутку, значит, к тебе должен благоволить.
— Э, нет. Шутки шутками, а что сделаешь не по нему — держись.
— А если и не надо, чтобы обязательно «по нему»? Если он не прав?
— А когда начальство бывает неправым? — вопросом на вопрос ответил Володя. — Сказал же один поэт: города сдают солдаты, генералы их берут.
— Выходит, не очень-то ладишь с Трофимом Матвеевичем?
— Всяко бывает, — неопределенно махнул рукой Володя и перевел разговор на другое. — Салука[5] начинается.
По обеим сторонам дороги пошел смешанный лес: березы в белых онучах, черные липы, серо-зеленые осины. А вот показалась и дубрава. Эти дубы, как рассказывала мать, были посажены в год рождения Павла. И будь на их месте березы — они бы уже годились на амбарный сруб. Дубы растут медленно, эти деревца годятся разве что на гнет, которым воз сена можно притянуть.
Павел жадно глядел на знакомый с детства лес и как бы заново узнавал каждое дерево. Вон развесистая липа, в дупле которой гнездились осы. Как-то они с Володей подразнили их прутом, а потом что есть мочи убегали прочь. И все равно Павла две или три осы ужалили, и он несколько дней ходил с опухшей физиономией. А здесь, за дубняком, в мелколесье, по веснам, как только стаивал снег, они приходили за первой зеленью, из которой потом варились вкусные душистые щи. А вон по той насыпи идут сплошные заросли малины. Когда-то здесь проходила узкоколейка: по ней возили фосфоритную руду, которую добывали недалеко от Сявалкасов на Ирарской горе. Добыча оказалась невыгодной, работы прекратили, узкоколейку разобрали. А на земляной насыпи, будто кем-то посаженная и заботливо ухоженная, буйно разрослась малина. И Павел с Володей не раз набирали ее целыми ведрами и наедались, что называется, от пуза.
Володя заговорил про нынешнее собрание, к слову опять упомянул секретаря райкома комсомола Завьялова.
— Как-то плохо мы с ним друг друга понимаем. Вроде сам же меня и поднял — я тебе писал, что за кукурузу ЦК комсомола меня золотыми часами наградил, — а придирается ко всякой мелочи. И если бы Лена не выручала — для выговоров небось учетной карточки бы не хватило…
«Какая Лена?» — Павел попытался перебрать по памяти сявалкасинских Лен, и уже хотел спросить у Володи, которая именно из них его выручает, но, обернувшись к другу, тут же забыл про свой вопрос — его взгляду предстали Сявалкасы. Родные Сявалкасы!
— Поедем прямо к нам, — сказал Володя. — Да вообще до тепла можешь жить у нас. Потеплеет — видно будет. А мы только с матерью, Колька, брат, со своей семьей в лесу, на кордоне, живет.
Павел промолчал. Он слушал и не слушал друга. Перед ним было родное село, родные Сявалкасы!..
— А вот здесь, у печки, тесом отгорожу чуланчик — ты меня слышишь, Аннушка? — и будет готово рабочее место для будущей жены, — вбив в стену длинный гвоздь, Павел спрыгнул с табуретки. — Осталось только найти невесту. Говорят, человек за свою жизнь ошибается трижды: первый раз — при рождении, второй — когда женится и третий, когда умирает…
— Ну, тебе вторая ошибка не грозит. Если ты для будущей жены в первую очередь кочергу с ухватами хочешь приготовить — кто же за тебя пойдет?!
Анна говорила вроде бы всерьез, а в глазах — этакие веселые чертики. Рукава платья в горошек засучены по локти, толстая коса короной лежит на темени, и от того вид у девушки простой, будничный и вместе с тем какой-то не совсем обычный, нарядный. А может, придает Анне праздничный вид ее жизнерадостность, вот эта задорная улыбка на свежем, юном лице. Павел глядит на девушку и глаз отвести не может: какая красавица выросла! А ведь он ее помнил совсем еще зеленым подростком.
Перехватив взгляд Павла, Анна, не переставая улыбаться, погрозила пальцем:
— Ты не очень-то на меня заглядывайся, все равно за тебя не пойду. Да и с тобой мы не только соседи, а еще и родня.
— Ну, какая еще там родня, — принимая ее шутливый тон, сказал Павел, — седьмая вода на киселе. Вот разве что стар я для тебя — это да. Небось молодые за тобой табуном бегают.
— Ну, ладно зубы заговаривать, работать надо. Давай рабочее место для будущей жены приведу в порядок. Только что это печка у вас сложена так, что челом на улицу смотрит. Неудобно же, того и гляди, кочергой окошко разобьешь.
— А это прежде чуваши боялись, что соседи или гости увидят, что они варят. Стало быть, стеснялись своей бедности. Богатые ставили русскую печь у двери.
— Объяснил, называется, — фыркнула Анна, — Мы разве такие уж богатые? А у нас кухня — по-русски.
— Ну, теперь уж обычай пошел такой. Все делают, как удобней.
— Пыли-то, пыли-то сколько! — Анна изо всей силы трет мочалкой стены рядом с печью.
— Мало ли пыли — сколько лет уже ее никто не трогал!
Сявалкасинцы изнутри избы не штукатурят. Хорошо выструганные бревна и без того придают избе красоту и уют. Если они еловые — у них цвет топленого масла, если липовые — сливочного. Чуть не под каждый праздник хозяйки моют избу, а если надо, протирают золой или песком, от этого и мох в пазах растирается и делается почти незаметным. Многие до сих пор не красят полы. Одни говорят, что крашеные полы холодные, другие считают, что женщины при этом приучаются к лености, поскольку крашеный пол мыть легче.
— Я гляжу, работы тебе много. Может, еще кого позвать? А то ведь тебе скоро и на ферму идти.
— На ферме я до вечера свободна. И звать никого не надо, только мешать друг другу будем. Ты мне принеси ведра четыре воды и сам тоже больше не мешай.
— Ого! Ты сможешь командовать будущим мужем, — засмеялся Павел. — У тебя это неплохо получается.
— Да уж, на ногу наступать не дам, — отпарировала Анна. — И у тебя убираюсь только потому, что матери крестником приходишься. В следующий раз — не рассчитывай. Женись скорей!
— Слушаюсь, товарищ командир, — шутливо козырнул Павел и, подхватив ведра, пошел на колодец за водой.
Колодец находился на границе с соседским подворьем. Когда-то отец Павла и отец Анны вырыли его сообща. Прежний дупляной сруб сгнил, его заменили новым, березовым, и изнутри новый сруб даже выструган. Крышка колодца с удобной ручкой, бадья аккуратно опрокинута на частокол. Все сделано умелой хозяйственной рукой. Уж чем-чем, а старательностью Мигулай, отец Анны, известен на все Сявалкасы.
Павел принес воды и вышел во двор. На снегу, еще никем не затоптанном, пока виднелись только два следа — его да Анны.
Потом он полез на чердак. Под ногами зашуршали пересохшие листья, которыми кроются потолки для тепла. В чердачное оконце, завешенное холстиной, падал бледный свет. Павел попытался отдернуть занавеску, но нитка, на которой она висела, порвалась. Занавеску повесила еще мать — значит, прошло с того времени никак не меньше восьми лет, и, конечно, нитка давно сгнила. Рядом с трубой — лубковый ларь, где когда-то хранился хлеб. А здесь, поближе к коньку, — ларь для холста и рядом с ним бёрда, скальницы и другие детали ткацкого стана. Все заткано паутиной, на всем лежит толстый слой застарелой пыли.
При виде вещей, которые некогда держала в руках мать, у Павла больно сжалось сердце. Он еще немного постоял около чердачного окна и опустился вниз, прихватив с собой деревянную лопату.
Когда они приехали с Володей, и Павел, отодрав доски, какими были заколочены окна, вошел в избу, на него дохнуло могильным холодом и запустением. И он решил, что никого не будет звать на помощь, а сам приведет избу в жилой вид. Нет же, Анна прибежала. Прибежала и, ничего не спрашивая, засучила рукава и взялась за тряпку. Что ж, не выгонять же силой, пусть работает.
Он принес с сеновала лестницу, приставил ее к избе и залез на крышу.
Окрест лежал родной, милый с детства простор.
Изба Павла стоит на крайней к полю улице. Гумно подступает к самому берегу Цивиля. Когда-то здесь была возведена плотина и стояла гидростанция. Разлившийся Цивиль однажды затопил все вокруг (даже колья гуменной ограды тогда были в воде) и прорвал плотину. С тех пор ее никто не восстанавливал.
Село раскинулось по склонам трех неглубоких оврагов. По дну их текут маленькие речушки, впадающие в Цивиль. Весной эти речушки шумны, полноводны, а летом почти совсем пересыхают, и их, что называется, курица вброд перейдет и ног не замочит. И тогда в омутах, в бочагах ребятишки решетом, а то и прямо руками ловят скользких и юрких огольцов.
Улицы, повторяя замысловатые извивы речек, кривуляют, круто изгибаются, почти сходятся друг с другом и опять далеко разбегаются.
Село заметно обновилось: через двор — новая изба. И новые избы покрыты или шифером, или железом, реже — тесом. При каждой избе — застекленные террасы, палисадники; сзади строений — сады.
Вдоль улиц ровными рядами шагают коренастые, вольно разросшиеся ветлы. Не бывает чувашской деревни без ветлы. Неприхотливо это дерево: и приживается хорошо, и растет быстро.
Родное село… Если ты здесь родился и твое детство прошло на зеленых лугах и таких вот речках, в лесах, где ты собирал грибы, орехи, а по осени рвал прихваченные морозцем красные грозди рябины, — ты всю жизнь будешь помнить родные места.
Если юность твоя прошла на родных полях, на шумных улахах[6] и игрищах акатуя[7], — разве ты забудешь это, если даже и будешь жить сто лет?! Разве ты забудешь родное село?!
И как только ты его вспомнишь — ударит в ноздри запах цветущей черемухи или нагретой солнцем земляники, послышатся пение жаворонка и ночная трель соловья. И стоит на минуту закрыть глаза, как перед ними встанут белые сады и зеленые леса, а в ушах зазвенит, как колокольчик, веселый ручей. А еще ты увидишь бьющий из-под камня родник и тебе захочется пригоршнями пить из него янтарную влагу, от которой будет ломить зубы, но которая вернет тебе силу и молодость.
Ты увидишь, как на лугах, словно собравшись на совет, стоят стога, а шесты на них, точь-в-точь как пушки, нацелены в проплывающие облака. И тебе, как десять или пятнадцать лет назад, захочется побегать по скошенному лугу у тех стогов и поиграть со сверстниками в прятки.
С наступлением темноты засверкают, затрепещут огоньки родного села. Не как в городе — густые, почти сплошные, в несколько этажей. Здесь они рассыпаны редко, как светлячки, и от того всегда интересно глядеть на их таинственное сияние. Огоньки эти куда-то манят, что-то обещают, и ты подолгу глядишь на них и не можешь оторваться: не в детство ли они манят, не беззаботную ли радость юности обещают?!
Родное село… Избы и сараи, гумна и огороды, плетни, частоколы. И чудится, что избы впряглись в лямки плетней и частоколов и тянут за собой сады и огороды. И когда видишь выпавшее звено огорожи — кажется, что оборвался тяж, тянувший и тебя к родному дому. Куда, куда тянет тебя этот дом? Неужто так прочен канат, связывающий человека с теми местами, где прошли его детство и юность?!
Срезанные лопатой снежные глыбы медленно сползают с крыши и гулко ухают на землю. Одна сторона крыши уже чистая, и Павел перешел на другую. Работа вроде бы и не тяжелая, а пришлось расстегнуть пиджак и сбросить варежки — жарко!
— Привет целиннику! С приездом!..
В открытых воротах стоял Санька. Фуфайка расстегнута, сапоги, в которые заправлено галифе, начищены до блеска, а из-под черной каракулевой шапки выпущена — явно для форсу — кудрявая прядь.
Павел обрадовался приходу приятеля-сверстника.
— Салам! Ты еще не забыл стихов, которые учили во втором классе… А гляди-ка, как в плечах-то раздался — не узнать.
— До тебя далеко. Не то племя. Отец-то еще ничего, а мать маленькая. Наверное, в нее пошел. Как рыба-килька, которую на десять копеек дают до ста штук, — Санька сам же над собой шутил и сам же первый смеялся.
Павел спрыгнул прямо в набросанный снег, и они крепко обнялись.
— Это сколько же… — Санька на секунду наморщил лоб. — Целых шесть лет не виделись. Я уж думал, ты вообще больше в село не вернешься. Как-никак человек известный, прославленный.
— Хватит язык-то точить… Беднячком прикидываешься, словно сам сидел здесь без дела.
— С делом или без дела, однако же ты с орденом, а у нас его нет.
— Нет, так будет, поется в песне. Дело наживное.
— И так может случиться, — Санька перестал улыбаться. — Давай-ка лопату бросай — и айда ко мне. Надо же твой приезд отметить.
— А поговорку забыл: сперва дело кончай, потом стопку наливай.
— Ты брось мне всякими поговорками голову забивать. Пойдем. Дома у меня, сам знаешь, свадебное пиво всегда наготове. А жениться, — Санька опять осклабился в широченной, от уха до уха, улыбке, — а жениться мы еще погодим. На наш век и вдов хватает.
— А я так вот вообще привык жить один и — ничего.
— Э, нет, — Санька, видимо, посчитал необходимым до конца прояснить свою мысль. — Трактористу нужна именно вдовая женщина. Почему? А потому, что тракторист грязен как черт, и какой девушке захочется стирать с него? Разве что какая-нибудь старая дева согласится. Так уж тогда лучше пусть вдовушка…
Павел не удержался, чтобы не захохотать.
— Ты, Санька, видать, наспециализировался по части вдов.
— Может, и так. Пользы больше.
— Ну, хватит трепаться. Пойдем в избу. Хозяйка небось там уже полный порядок навела.
Павел взял дружка за руку, но в тот же момент сенная дверь с грохотом открылась, и на крыльцо с двумя полными ведрами вышла разгоряченная работой, раскрасневшаяся Анна. Увидев ребят, Апиа быстро поставила ведра на крыльцо и тут же, так же резко, снова захлопнула дверь. Только на какую-то секунду мелькнула перед Павлом и Санькой сиреневая, низко повязанная косынка и большие серые глаза под ней.
— Павел! — крикнула Анна за дверью. — Эту воду вылей и принеси чистой. Пока не домою — в избу не пущу.
— Приказы отдает, что твой ротный командир. При такой дисциплинке и не хочешь, да подумаешь о вдовушке.
Павел смеялся, и ему казалось, что вместе с ним весь мир веселится. Потому-то он и не заметил, как при Анне Санька разом смешался и густо покраснел. И куда девались Санькина бойкость и красноречие!
— Я, пожалуй, пойду погляжу, не надо ли… не надо ли корове корма задать. Но ты все же заглядывай.
— Нет уж, ты сам вечером приходи, а то что я — не успел приехать и уже буду в долги влезать. Приходи и товарищам всем скажи. Володе можешь не говорить — Володя знает.
— А пиво у тебя есть? — Санька опять про свое.
— Да кто же его наварил? Вино есть. Казахстанское.
— Ну, вино есть — пиво будет. Разрешите идти, товарищ старшина? — И точно так же, как Павел час назад перед Аннон, Санька шутливо козырнул и четким солдатским шагом пошел «задавать корове корм», будто и в самом деле, кроме него, некому это было сделать.
Анна не только убралась в доме, но и сварила обед. Зная, что к Павлу придут гости, а посуды может не хватить, — принесла свою. А когда Павел сказал, чтобы и сама вечером приходила, стала отнекиваться: и коров-де надо доить, и за отца посторожить. Раньше на ферме было два сторожа, в этом году Трофим Матвеевич, в целях экономии трудодней, оставил только одного. А дяде Мигулаю хотелось нынче же, не откладывая, повидать Павла.
Перед вечером ненадолго, по дороге из кузницы, зашли к Павлу трактористы — свояки Гриша и Элекси. Одинаково сложилась судьба этих ребят. Выросли в одном селе, в один год и день были призваны на службу, попали в один пулеметный расчет, в один день вернулись домой. Элекси женился на старшей дочери Федота Капустина, Гриша — на младшей. А поглядеть со стороны — такие разные, такие неодинаковые. У Элекси смуглое, немного рябоватое лицо, карие спокойные глаза, жесткие, как у ежа, волосы. Гриша — русоволос, глаза зеленоватые, а все лицо какое-то плоское. Элекси любит во время разговора вытягивать шею и поглаживать кадык, а Гриша постоянно трогает свой нос, и он у него — кто не знает, какие чистые руки у тракториста! — всегда в машинном масле.
Павел налил им по стаканчику, и они разговорились. Пожаловались на Виссариона Марковича: в тракторах понимает мало, большая ли, малая ли поломка — надо ехать в РТС. Называется механик, наш бригадир, а помощи от него никакой. У него одна забота: выпить, и, поди, от трактора не так соляркой пахнет, как от него водкой.
Павел слушал сетования трактористов, а про себя думал: цена, которую дает один человек, — еще не базарная цена. Может, чем обидел их бригадир? Ребята, правда, честные, работящие, зря ни ка кого не наговорят, но ведь всяко бывает.
Посидев совсем немного, свояки ушли. Ушли, разумеется, не забыв пригласить Павла к себе в гости. У чувашей это уже что-то вроде неписаного закона: был кто-то у тебя в гостях — уходя, обязательно пригласит к себе.
Вскоре же после Элекси и Гриши пришел Володя.
— О! Такая чистота, что и ступать боязно. — Володя шагнул на постланную Анной у порога дерюжку и снял калоши. — А это мама прислала тебе ширтан[8] и десятка три яиц. Как говорится, и мышиная моча морю помощь, — и сунул в руки Павлу увесистую сумку.
— Что верно, то верно. С закуской у меня небогато, одни консервы.
— На яйца и впредь можешь рассчитывать. — Володя этак хитро подмигнул. — Я теперь в Сявалкасах что-то вроде торбанки[9]. Заставляю комсомольцев собирать яйца, а потом сдаем.
— А что магазин не собирает?
— У них свой план, а у комсомольской организации свой. Завьялов придумал. Даже что-то похожее на соревнование идет: какая организация больше соберет, той райком присуждает вымпел. С нового года вроде мы шли впереди, но теперь нам завьяловского вымпела не видать как своих ушей. И между прочим, из-за тебя.
— Да я-то при чем? — Павел не на шутку удивился.
— А вон Виссар раскричался на все правление: почему я удрал с собрания партактива, почему не выступил и не рассказал, как выращиваю кукурузу. Ну и, понятно, товарищ Завьялов не упустит случая, чтобы подкрутить мне фитиль.
— Что ж, ярче будешь гореть.
Друзья поглядели друг на друга и громко расхохотались.
— Чуть не забыл: в правлении уже знают о твоем приезде и хотят тебе всучить старую колымагу «С-80». Трактор этот в одной районной организации списали, а наш Трофим Матвеевич сколько-то там заплатил и взял в колхоз. Снаружи-то он, вроде ничего, по с тех пор, как пригнали в колхоз, еще ни разу с места не трогался…
После Володи пришли Санька и кузнец Петр. Санька принес с собой ведро пива.
— Коли встреча, — так пусть будет веселой! Не пиво — чистый спирт. Еще по осени сварено да на меду выдержано. Стакан выпьешь — другой захочется…
Следом за ребятами пришел крестный Павла — дед Мигулай. Был он невысок ростом, н Павлу, чтобы обнять его, пришлось нагнуться.
Крестного и старым-то назвать нельзя, но все в Сявалкасах уже давно зовут дедом. Это, наверное, борода, которую он начал носить еще до войны, сделала его дедом раньше времени. Мигулай и прежде был шепелявым, теперь передних зубов стало еще меньше, и шепелявил он еще заметнее.
— Давно бы вернулша. Дом беж хожаина, что кобыла беж ужды. Хорошо еще шам шледил. Да и то: найдучча криворукие, унешут что-нибудь, а Мигулай Андреич оштанетша виновным.
— Ну что ты, что ты! Спасибо, что присматривал за домом, — Павел благодарно похлопал крестного по плечу.
— Разве дед не за магарыч старался? — дурашливо-серьезно спросил кузнец Петр.
— В твою честь, крестный, придется открыть шампанское.
— Мне и проштое подойдет.
— Ну, садитесь поближе к столу, — пригласил Павел. — Только что-то пас мало. Где же остальные?
— Остальные? — удивился Санька. — Из тех, с кем вместе учились, в селе и остались только мы. Остальные кто где: Борис — врач, Иосиф — лесничий, Леонид — инженер. Про девчонок и говорить не приходится — девчонки давно повыходили замуж. Так что в селе, Паша, только мы.
— А мы разве в поле обсевки? — громогласно пробасил Володя. — Разве не такие, как мы, и кормят страну?!
— Ур-ра-а! — в тон ему заорал Санька.
Шампанское звучно выстрелило в потолок, и Павел разлил шипучую влагу по стаканам.
— Ну что ж, за встречу. За то, чтобы жить и работать нам вместе! — Павел поднял свой стакан.
— Пушть штол будет полон угощением, а хожаин богат добротой! — Встал со своим стаканом и крестный. — Н пушкай на меште отчовской ижбы подниметша двореч и жена хожаина будет шветла личом, как мешяч.
Володя не стерпел, не сдержал улыбки, слушая мигулаевские пожелания, и старик строго, с осуждением поглядел в его сторону, словно бы хотел сказать тем взглядом, что речь, мол, идет о важном и серьезном, а ты, как всегда, зубы скалишь.
Пил дед Мигулай истово, как святое дело делал, а осушив стакан, крякнул и погладил бороду.
— Ай, шампань! Ученый человек жнает, что лучше. — И без всякого перехода — к Саньке: — А ты, Шанька, как штал бригадиром, так не штоль жа делом, школь жа аншарлы[10] бегаешь. Когда ни вштреть тебя в конюшне, всегда горелой берештой пахнешь. Вот бы што надо пить! И жапаху нет, и шердце не жжет, и мать с отчимом не в обиде.
— И выпимши-то видел меня один раз, а вот уже два года о том вспоминаешь, — беззлобно огрызнулся Санька.
— Надо, Шанька, — наставительно сказал Мигулай. — Я хоть и не партийный, но дорога моя вмеште ш партией. Тебя знает шекретарь райкома Василий Иванович? Нет. А мы ш ним, можно шкажать, кумовья. Он меня на вы, а я его на ты… И ежели ты комшомол — твоя дорога тоже должна быть ш партией. И ежели выпил — не выходи иж дому, не пожорь швое комшомольшкое жвание…
Павел рассмеялся. Его крестный все такой же: любит и пошутить над человеком, и сказать ему что-нибудь в поучение.
Принялись за Санькину корчаму И когда к ней приложились и раз и два — у всех развязались языки.
Дед Мигулай, как это и водится по чувашскому обычаю, должно быть, перед тем как идти в гости, поел дома, потому что скоро вышел из-за стола и, размяв Санькину папиросу, начал набивать ею свою старенькую, отделанную медью трубку. Он думал, что и парни последуют его примеру, но за столом уже разгорелся жаркий разговор. Раскрасневшийся Санька, размахивая вилкой, рассказывал, как по демобилизации из армии работал в леспромхозе дорожным диспетчером.
— Вот была житуха! Не жизнь — малина. Выпишешь шоферам путевки — и вся работа. А денежки текут в карман аккуратно. Захотел дома побывать — пожалуйста, всего каких-нибудь две версты, вместо прогулки.
— Тогда чего же ушел? — спросил Петр.
— Ты-то не знаешь, а Павлу я писал… Не по сердцу, не по моему характеру такая работа. Павел, думаю, на новых землях прославился; наш председатель, Трофим Прыгунов, когда-то занимался торговым делом, а теперь, гляди-ка, колхоз на ноги поднимает. А я чем хуже? Неужто так всю жизнь и буду эти путевки выписывать? Путевку любая сопливая девчонка, даже если она и восьмилетку не закончила, сумеет выписать. Бросил я всю эту писанину и вернулся в колхоз.
— А я из колхоза никуда и не уезжал, — сказал Петр, думая о чем-то своем.
Он сидел слегка навалившись на стол. Под тонкой ситцевой рубахой угадывались могучие мускулы; кулак лежит на столе пудовой гирей. Работает он в кузнице с шестнадцати лет, и кожа на руках несмываемо пропиталась угольной пылью. К кузнечному делу Петра приучил дед Шынгырч[11], но в последнее время дед часто хворает, и Петру все делать приходится самому.
Павел спросил, не разбогатела ли кузница инструментом и хотя бы плохоньким токарным станком.
— А зачем тебе? — не понял Петр.
— Есть у меня задумка, — ответил Павел, — плуг для трактора сделать по-другому или, как говорят ученые люди, переконструировать.
— Ну, плуг тебе и в эртээсовской мастерской вряд ли сделают, а уж про нашу кузницу и говорить нечего: ни материала нет, ни нужного инструмента. Лемех сменить или что отковать — это можем, а плуг… — И Петр смущенно развел руками, будто именно он и был виноват в бедности кузницы.
— Постой, постой, — вмешался в разговор Володя. — А на что тебе плуг? Если нужно — Прыгунов достанет. Надо сделать — в РТС сделают, он с тамошним директором не разлей-вода… Ты еще не знаешь Трофима Матвеевича! По части доставания — ист в районе более способного человека.
— Хочешь, он тебе зимой может апельсины найти, — вставил Санька. — Ловок и ухватист, как никто!
Дед Мигулай, выкурив свою трубку, опять подсел к столу.
— А теперь, Павел, шлушай, што я тебе скажу. Это хорошо — не уезжать никуда. Лежачий чурбак мхом покрывается, ходячий — глаже штановитча… Но ешли шнова пойдешь работать на трактор — времени у тебя на домашнее хожайство не будет…
Дед сделал паузу и уже другим, растроганно-хмельным голосом закончил:
— Тебе, Павел, надо женичча. Дом беж женщины — что дитя беж матери. А я хочу, чтобы дом у тебя был полная чаша. Ты же шином мне приходишься. Других не осталошь…
Мигулай вытер набежавшие слезы. Павел с друзьями молчали: все знали, что из трех сыновей Мигулая с войны не вернулся ни один.
Уже изрядно захмелевший дед посидел еще немного и ушел домой, приговаривая: «Чем дальше заходишь в хмельник, тем шильнее потом болит голова».
А парни, проводив старика, собрались в клуб.
Они шли улицей, и опять — знакомая ли ветла, оттаявшая ли скамейка у калитки — все напоминало Павлу о прошлом и сладкой болью отдавалось в сердце.
А вот и дом Гали. Как-то получилось, что Павлу ни разу не пришлось бывать в этом доме, но какое это имело значение: он знал, что здесь жила Галя!.. Два окна светятся, третье, у печи, темное. После того как Галя уехала, в доме живут один ее родители… Да, а сама она сейчас где живет, в каком городе?
Павел пожалел, что не спросил у Гали об этом, хотя разобраться, какая разница — в Омске или Томске, в Рязани или Брянске. Той Гали, какую знал Павел, давно уже нет.
Володя рассказывал что-то смешное, сам хохотал, и Санька с Петром закатывались со смеху, а Павел и слышал своих друзей и не слышал. Ему слышалось совсем другое.
«Буду ждать тебя, Паша… Буду ждать, пока не забудешь…»
Недолго ждала!.. Недаром в Сявалкасах говорят: девичья любовь — до встречи с другим парнем… Эх, Галя, Галя!..
А вот и клуб. Он все тот же — деревянный, просторный, построенный еще до войны. Почти во всю длину стены — застекленные сени. И самым притягательным, самым веселым местом всегда были именно эти сени. К тому же они еще и красиво отделаны: резной карниз, причудливый переплет, застекленный квадратами, треугольниками, ромбами.
В клубе играла гармонь, слышался девичий смех.
— Ну, сейчас дадим жару! — подмигнул пьяненький Санька, первым входя в зал.
Павел почувствовал, что на него смотрит множество любопытных глаз. И он, идя вдоль стенки молодежи, здоровался, чтобы не ошибиться и кого-нибудь нечаянно не обидеть, со всеми — и знакомыми, и незнакомыми. Санька с Петром шли рядом, отпуская шуточки, громко называя неизвестных Павлу ребят и девушек.
— Это Коля-Николай, поскребышек Ивана Тимофеевича. Погляди, какой орел вытянулся!
— А это Лида Пакетова — наш сявалкасинский доктор…
А Володя сразу же подошел к гармонисту, завладел трехрядкой и заиграл «Дунайские волны».
Анна уже была здесь. Павел увидел ее танцующей с какой-то незнакомой девушкой. Они легко кружились, и косы у Анны разлетались далеко в стороны.
— Чего стоять — садись рядом, — и Санька подвинулся, потеснив сидящих на скамье ребят.
Павел сел между ним и Васей Гайкиным — парнишкой лет пятнадцати — шестнадцати, помощником Петра. Живет Вася по соседству с Петром, тот его частенько брал с собой в кузницу, и Вася мало-помалу освоил кузнечное ремесло. А как только научился сам, без посторонней помощи, делать гайки — принес их в школу полный карман. Потому-то его и прозвали Гайкиным.
— Вальс. Подумаешь, вальс! — между тем философствовал хмельной Санька. — Мне лично этот танец напоминает приезжего из района лектора: для ушей есть, для сердца нет. Мне подавай «цыганочку»!
— Еще не разучился плясать?
— Держу первое место по району, — с похвальбой ответил Санька слегка заплетающимся языком.
— Ого!
— Сявалкасинцам ли быть последними?! Мы народ лесной. Полевым не поддавались и не поддадимся. Помнишь, как у нас приговаривают: мы хабысинские, хабыс, хабыс, хабысцы — упадем, а молодцы…
Гармонь смолкла, и к Павлу с Санькой подошли Володя и Петр, другие парни. Девушки стояли на отдалении, стесняясь подходить. Павел встал и сам первый подал руку оказавшимся близко Лизук и Любе. Как же, он хорошо помнит, что они работали на ферме…
— Чего стали? — раздался звонкий грудной голос. — Не хотите танцевать — давайте играть. Вставайте в круг.
Павел оглянулся: кто же это? Оказывается, та самая девушка, что танцевала с Анной. Павел и сам не знал, чем именно, но чем-то она выделялась среди подруг. Одета в розовое шерстяное платье и зеленую кофту — ничем не богаче других. Прическа тоже скромная, простая: светлые волосы коротко острижены и чуть-чуть завиты. Разве что капроновые чулки и туфли на высоких каблуках делали ее стройной и легкой, непохожей на остальных. Видно, что не сявалкасинская. Наверное, учительница.
Девушки и парни стали в круг.
— Эй, Володя, — продолжала командовать заводила. — Чего стоишь, словно черен от лопаты проглотил? — и хлопнула парня по плечу.
Володя круто повернулся, хотел схватить девушку, но той уже и след простыл. Володя кинулся в круг, но только он успеет податься в одну сторону, девушка, словно бы заранее разгадывая его намерения, — уже в другой стороне. И так-то легко бегает, что и высокие каблуки ей не помеха. Совсем загоняла юркая мышка бедного кота.
— Что за девушка? — тихонько спросил Павел у Саньки. — Не наша?
— Если какой-нибудь чудак женится на ней — будет нашинской, — уклончиво ответил Санька.
Бездельно стоя в кругу, Павел продолжал приглядываться к сявалкасинским девушкам. Большинство одето по-городскому в короткие платья. Лишь кое у кого поверх платьев надеты нарядные фартуки с кружевами. Жаль, что безликая — не русская, не чувашская, а какая-то среднеевропейская — мода вытесняет национальное, народное… А еще Павлу подумалось, что вот сейчас глядит он на сявалкасинских девушек и все они для него пока еще одинаковы, неразличимы. Но ведь может, наверное, и так случиться, что одна из девушек, что стоят с ним, взявшись за руки в кругу и играют в кошки-мышки, в один прекрасный день станет для него дороже и ближе всех остальных… Где она, эта девушка? Которая?..
— Так мышь может загонять кота до смерти, — взмолился Володя. — Пока не растянулся посередь круга — я лучше вам прощальный вальс сыграю. Только вы, ребята, инициативу не проявляйте. Приглашают девушки.
Володя картинно развернул цветастые мехи. Пара за парой начали выходить на середину зала.
— Пошли, соседский жених, — перед Павлом стояла Анна. — Посмотрим, как танцуют казахстанцы.
— Неважно, чувашстанцы, — принимая вызов, ответил Павел и положил руку на плечо девушке.
И они закружились в вальса.
— Ничего, — похвалила Анна. — С высоким парнем танцевать легко. И с ног пока еще никого не сшибли.
— Особо-то не хвали — сглазишь.
Рядом с ними оказалась та незнакомая девушка в паре с Васей Гайкиным. Вася только по плечо девушке и водит ее, задрав голову, а та поглядывает на него сверху вниз и хохочет не нахохочется.
«Не скажешь, что застенчивая. Любит быть на виду, нравится обращать на себя внимание. И смеется-то так громко не по этой ли причине? А может, такая жизнерадостная от рождения?.. Однако же зачем я над всем этим голову ломаю — вот что непонятно…»
Гармонь разом смолкла, и все повалили к выходу.
— Погоди минутку, я накину пальто, — сказала Анна, — Вместе пойдем, если не против.
— А жених твой не обидится? — улыбнулся Павел. — Может, лучше будет, если он тебя проводит.
— Мои женихи еще в люльке качаются.
На выходе из сеней их поджидала та, все еще незнакомая Павлу девушка. По всему видно смелости той девушке не занимать стать. Как только Павел взял Анну под руку, та девушка быстро зашла с другой стороны и, приноровив свой шаг к шагу Павла, спросила:
— К вам можно прицепиться?
— Да, пожалуйста, — подчеркнуто вежливо ответил Павел.
— Прости, Павел, — вмешалась Айна. — Я совсем забыла познакомить вас.
Павел приостановился, подал руку и назвал себя.
Не заставила себя ждать и девушка:
— Лена.
А когда снова пошли, начала рассказывать, что Вася Гайкин опять сунул ей в карман очередное письмо, уже третье по счету. Парнишка, оказывается, по-детски влюбился.
Лена рассказывала, не переставая смеяться, и это не понравилось Павлу: над любовью не смеются, пусть даже она и детская. И зачем рассказывать о Васиных письмах всему селу?!
Начал падать редкий теплый снежок. С долины Цивиля порывами дул ветер и нес с собой влажный весенний воздух.
— Я слышала про вас, — сказала Лена после короткого молчания. — И узнала сразу же, как только появились в клубе.
— Ни разу не видев? — удивился Павел.
— По рассказам Володи.
— Интересно! — только и нашелся Павел.
— Скажите, а почему чуваши, как бы далеко ни уезжали, а рано или поздно возвращаются в родные места? Я бы на вашем месте не вернулась из Казахстана. Ведь вы там были знаменитостью.
— Так уж знаменитостью!
Павел сначала хотел было объяснить Лене, почему он уехал из Казахстана, но раздумал: надо ли первому встречному открывать свое сердце. И он ответил словами поэта:
— Вы хорошо объяснили, — сказала Лена, — И спасибо за компанию. Я дошла. Завтра, Аня, в шесть. Если придешь раньше, постирай и мою марлю.
— Я уже постирала, — ответила Анна.
— Совсем хорошо. Спокойной ночи!
Лена подала руку Анне, затем по-мужски крепко пожала руку Павлу и добавила:
— Вы, Павел, парень видный, но… но уж больно молчальник. Заметьте, таких девушки не очень-то любят. — Рассмеялась своим звонким рассыпчатым смехом и убежала.
— Ты что застыл на месте? — потормошила Павла Анна.
— Откуда взялся этот чертик в юбке?
— А уж это ты спроси у своего дружка Саньки. Это по его вине она попала в Сявалкасы.
— Не в жены ли себе привез?
— Все как раз наоборот. Они небось уже два года, как совсем и не разговаривают друг с другом… Ну, пошли. Нам еще далеко, и по дороге успею рассказать.
— Интересно послушать.
— Еще бы не интересно — тебе Лена уже успела понравиться… Да, да, не возражай… Лена работала секретарем райкома комсомола…
— Ну и что? За то и понравилась, что была секретарем райкома? Не смеши белый свет.
— «За то, за то», — передразнила Анна. — Ты слушай… Лена приехала в Сявалкасы проводить собрание и завела речь о том, что на колхозных фермах в первую очередь должны работать комсомольцы. А Санька — был он, как всегда, навеселе — послушал-послушал ее, да и скажи: мы все мастера языком работать, а когда до самого дела доходит — у всех поясница болит. Вот вы нас агитируете, а сами небось бы не пошли. Ведь не пойдете. Знаешь, все так и притихли. Что ответит секретарь райкома? А? Лена поглядела этак с вызовом на Саньку и отрезала: а вот пойду! Пасти скот пойду, только лишь бы на фермах работали не беззубые старушки, а молодежь.
«Ого! А девушка-то, оказывается, с характером!»
— Мы думали — шутит, — продолжала Анна. — Ну, погорячилась, по стоит ли обращать внимание на пьяную Санькину болтовню. Разошлись. А наутро Лена и взаправду пришла на ферму. Наш заведующий и так и этак, куда поставить? Ведь стыдно перед районом: секретарь райкома идет пасти скот. «Иди на мое место», — говорит. Лена — свое, и ни в какую. В обкоме комсомола сначала растерялись: как быть? Решили, что случай принципиальный, одобрили. Оставили дояркой. И вот уже второй год доит коров и в школе старшей пионервожатой работает. Все успевает. Не девушка — огонь. Даже сырой чурбак рядом с ней загорается.
— Понятное дело, старается, чтобы заметили. Ей обязательно надо хоть чем-то, но выделиться… Небось в газетах писали: секретарь райкома комсомола пошла работать на ферму…
— Ошибаешься. Такой характер: не скрывает, что на душе. Вся как на ладони. За то и любим ее. И если тебе, как ты говоришь, не понравилась — не беспокойся: другим нравится… Ну вот мы и дошли. Спокойной ночи! А еще и так могу сказать: на новом месте приснись жениху невеста.
«На новом месте!» Да разве Сявалкасы для него новое место? Нет. Сявалкасы для него — родное место!
Как только собрание кончилось, Трофим Матвеевич вместе со всеми поспешил к выходу. Но помощник первого секретаря райкома сказал, что Василий Иванович ждет его в своем кабинете.
Секретарь райкома на этот раз показался Трофиму Матвеевичу хмурым и вроде бы даже чем-то недовольным. Куда девалась его приветливая улыбка, с которой он встречал Трофима Матвеевича, выходя из-за своего широкого стола. В глазах озабоченность, старый Шрам на правой щеке побелел. Уж не слишком ли близко к сердцу принял он выступление Трофима Матвеевича на собрании актива? Да нет, не может быть, не такой человек секретарь, чтобы обидеться на критику.
— Что-то я не пойму, Трофим Матвеевич, что вы тянете с покупкой техники, — прямо, безо всяких подходов начал Василий Иванович. — Почему до сих пор не берете комбайны и молотилки?
— И рады бы в рай, — картинно развел руками Трофим Матвеевич, — да грехи не пущают. Очень дорого. Где взять столько денег? Один комбайн стоит четыре тысячи. А тут еще эртээс теребит за ремонт тракторов. Получается так, что колхозу легче платить натуроплату, чем покупать технику.
— Проще по старинке — это да, но не легче. Это ты и сам прекрасно знаешь. И деньги в колхозе есть, не прибедняйся. Государство вон на сколько больше теперь за хлеб и молоко дает.
— Государство, оно как дает, так и берет, — все еще не сдавался Трофим Матвеевич.
— Ну уж, это от кого бы слышать, только не от председателя колхоза. Да еще какого колхоза! Будто ты ничего не слышал о семилетке, будто не знаешь, какой это огромный план и каких огромных средств требует его выполнение…
Трофим Матвеевич слушал секретаря райкома, а про себя думал: нет, все же, наверное, зря он выступил с такой резкой критикой в адрес районных организаций. Вот уже и приходится расплачиваться. Василий Иванович, конечно, человек тонкий и виду не подаст, но мало ли что ему могут наговорить те, кого Трофим Матвеевич нынче критиковал. Может, даже уже и наговорили, против настроили.
— В каких-то вопросах ты экономист, а на что-то смотришь глазами председателя колхоза, — между тем продолжал секретарь райкома. — Сегодня ты правильно критиковал промкомбинат, что его кирпичи никудышные. Это ты хорошо сказал, что из них только строить здание капитализма, чтобы оно скорее развалилось. А вот что на маслозаводе сидят жулики — об этом не следовало бы говорить.
— Это как же так? — не на шутку удивился Трофим Матвеевич, опять подумав про себя: уж не собирается ли секретарь райкома взять под защиту тех жуликов?!
— А очень просто. Где доказательства? Их у тебя нет. Надо бы поумнее: проверить и поймать. А так ты тем жуликам вроде предупредительного звонка дал: будьте, мол, начеку! Другому бы такое простительно, ты же — депутат Верховного Совета республики.
— Снижают же без всякой совести жирность, — словно бы в оправдание сказал Трофим Матвеевич, хотя и понимал, что секретарь райкома прав.
— А вы купите центрифугу и определяйте жирность в своем колхозе. Тогда никто вас не обманет.
— Можно, конечно.
— Не можно, а нужно, — твердо сказал Василий Иванович. Немного помолчал и вернулся к началу разговора. — Ты вот говорил, что хоть цены на продукты и повысились, но все равно они еще не покрывают всех прямых затрат колхоза. Так что ты думаешь — я и сам этого не понимаю. Еще как понимаю. Однако же не все сразу…
— Вы же сами, Василий Иванович, как-то сказали, что старше хлеба никого и ничего нет. Хлеб старше министра, старше артиста, писателя, инженера, потому что все они без хлеба не обходятся. Но получается, что кормим страну, а на нас, кормильцев, ноль внимания…
Трофим Матвеевич начал уже горячиться, как бы переходя от обороны к наступлению. Он знал, что тут его позиция сильная и никто, в том числе и секретарь райкома, с нее сбить не сможет.
— Внимание — сам видишь — уже есть, а теперь — лишь бы с точки сдвинулось — будет еще больше, — спокойно ответил Василий Иванович. — И заработок у колхозников будет расти — твой же колхоз тому наглядный пример, — и пенсия будет. Только — не все сразу…
Зазвонил телефон.
— Ну, будем считать, обо всем договорились, — кладя левую руку на трубку, но еще не поднимая ее, заключил Василий Иванович и подал через стол Трофиму Матвеевичу правую.
Трофиму Матвеевичу понравилось, что секретарь райкома хоть вроде бы и косвенно, походя, но похвалил его колхоз. Значит, все же ничего страшного не случилось, и никакого камня за пазухой Василий Иванович против него не держит. И он вышел из кабинета немного успокоенный.
А Виссарион Маркович считал, что ему нынче и вовсе повезло. Чаще всего так бывает, что просидишь целый день на каком-нибудь пленуме, а после него тебя оставят еще на дополнительное совещание, которое, как правило, сводится к накачке то за снижение удоев, то за медленную вывозку навоза, то за плохую наглядную агитацию. Мало того: в конце дополнительного совещания пригласит их, секретарей партийных организаций колхозов, в свой кабинет заворготделом и начнет выговаривать за неаккуратный прием партвзносов, за то, что собрания проводятся редко — нарушение устава. А Виссариона Марковича еще и пожурит за слабый рост организации… Глядишь, пленум такой затягивается до поздней ночи.
А нынче и партийных секретарей, и председателей колхозов отпустили вместе со всеми безо всяких дополнительных словопрений. Правда, Трофим Матвеевич что-то задержался, но и это кстати. За это время Виссарион Маркович сходил в столовую, принял свою шоферскую дозу, как он звал стопятидесятиграммовый стакан, и плотно закусил. Подойдя к машине, он по давней привычке попинал сапогом скаты, затем поправил сползший с заднего сиденья коврик и залез на свое место.
Вскоре подошла Марья с двумя полными хозяйственными сумками. Виссарион Маркович вышел из машины, уступая Марье свое водительское место. Любит баба сидеть за баранкой! Так любит, что хлебом не корми, дай только за рулем покрасоваться. Водительских прав у нее, правда, нет, но местная милиция смотрит на это сквозь пальцы: как-никак жена депутата. Виссариону же Марковичу и вовсе не было резону не уступать ей место за рулем, потому что тогда едет он простым пассажиром, а это куда проще; если и сдвоишь шоферскую дозу — не беда.
Марья уселась на место за рулем, расстегнула пальто, поправила серый пуховый платок.
— Кажется, все, что надо, купила.
— А неужто в пашем сельском магазине так уж ничего не бывает? — спросил Виссарион Маркович, косясь на Марьины сумки.
— Что там есть, кроме водки?! Да, забыла. У Светки портфель поистрепался, сходи в раймаг, купи… А еще вот что, кум, — Марья схватила Виссариона Марковича за рукав и понизила голос: — Трофима опять надо подговорить на продажу картошки. Как и в прошлом году, съездишь на юг и… Ты сам, слышишь, сам с ним поговори. А то он меня в последнее время не очень-то слушает. Только и слышно: что ты меня учишь да что ты меня учишь? А твое слово будет авторитетнее.
— Ладно, скажу.
А пока они так разговаривали, из райкомовских дверей показался Трофим Матвеевич.
— Поехали, — он кинул планшет на заднее сиденье и сел рядом с женой. Как приедешь в этот самый район, так за день поесть времени не выберешь. Хоть бы к нам почаще начальство ездило! А то сидят в своих кабинетах, штаны просиживают.
Марья с Виссаром помалкивают. Они уже знают, что если Трофим Матвеевич не в духе — надо дать ему выговориться. Покипит-покипит и остынет.
— И комбайны, и молотилки придется выкупать.
— По той же цене? — вмешалась в разговор Марья.
— А ты думала, для нашего колхоза уступят подешевле. Чай, не на базаре.
— Могли бы и сбавить: отстающий колхоз, только-только начинает вставать на ноги…
— Отстающий, встающий! — передразнил жену Трофим Матвеевич. — Ты думаешь, Василий Иванович не знает пашу экономику? От него и соринку не укроешь. Он все знает… А потом, что это ты лезешь в мои дела? Ты знай свою библиотеку, и ладно. А у меня пока своя голова на плечах…
Тонкие ноздри Марьи раздулись, а брови нахмурились и образовали на лбу морщинку. Она запомнит мужу эти обидные слова! Больше она не вмешивалась в разговор, посмотреть со стороны — он, этот разговор, ее и не интересовал вовсе. Ее, как и всякого водителя, больше всего интересовали дорога и машина. Но Виссарион-то Маркович знал Марью, знал, что она с удвоенным вниманием слушает, о чем они с Трофимом Матвеевичем говорят.
— Надо завтра же собрать трактористов и распределить между ними машины.
— Не простое это дело. Каждому хочется сесть на машину, которая поновей. На «старика», на «С-80», и вовсе охотников нет.
— С Владимиром Барановым, с твоим помощником надо будет поговорить… А еще вот что. Готовься ехать на следующий базар. Будем скот покупать. Он, правда, сейчас дороговат, но скоро лето — откормим. Мясо, мясо сейчас главное. Декабрьский Пленум Василий Иванович называет «мясным». И если в этом году на сто гектаров получим по сто центнеров — прогремим не только по району, но и по всей республике.
Трофим Матвеевич обернулся к Виссару и похлопал его по груди:
— И тогда эту грудь украсит Золотая Звезда. На общем собрании надо принять такое решение: если кто зарежет теленка — в течение года не давать ни коня, ни машины, да еще сверх того оштрафовать на пять трудодней. Пусть все, кто имеет коров, выращивают приплод от них в счет колхозных поставок.
— Вот это верно, — поддержал председателя парторг. — А то из-за каких-то полутора пудов мяса режут теленка в молочном возрасте, и ни себе пользы, пи обществу. Продержи его лето и осень на дармовом подножном корму, и он к декабрю потянет самое малое десять — двенадцать пудов… Я даже так думаю, что не лишне бы молочных телят закупать и в соседних селах.
— Ты меня правильно понял, парторг. А можно еще и так сказать, что сам я тоже, выходит, правильно понимаю партийную линию, если от тебя поддержку слышу.
«Кукушка хвалит петуха…» — подумал Виссарион Маркович, однако же сказал совсем другое:
— Непонимающего вряд ли бы выбрали депутатом республики.
— В этом году мы должны показать себя. Надо так настраивать и коммунистов, и весь народ. Надо, чтобы каждый понимал, что от него требуется. И тогда… — Трофим Матвеевич помолчал, подбирая нужные слова, и закончил: — Тогда Сявалкасы будут известны всей стране.
— А вот и те самые Сявалкасы, которые скоро будут известны не только в нашем районе. — В тон председателю пошутил Виссарион Маркович.
Машина уже давно свернула с шоссе и подъезжала к Сявалкасам.
Дом Прыгуновых стоит в низине, в том месте, где улица подступает к речной развилке. Дом пятистенный, с четырьмя окнами на улицу. Резные наличники покрашены в голубой и оранжевый цвета, обшитые тесом стены тоже покрашены, и дом глядит этаким сказочным теремом.
Через речушку — подворье Виссариона Марковича. Дом тоже большой, просторный, перед окнами — палисадник, обнесенный высоким штакетником. Рядом с домом — резные русские ворота на толстых дубовых столбах. Точно такие же ворота и у председателя. Их и делал один мастер и, надо сказать, сделал очень красиво: затейливыми узорами на столбах и карнизах любуйся не налюбуешься.
Не враз, не в один год поставил дом Виссарион Маркович. И машина вроде бы в своих руках, и лес под ногами, а только, как говорится, дом поставить, печку класть — не то, что переспать всласть: и в долги войдешь, и пот ручьями прольешь. А поставил дом — глядишь, всякие пристройки к нему надобны. Та же летняя кухня, та же баня. Где держать муку, крупу да поставить квашню, сито или решето? Надо строить амбар. Насолил по осени капусты, огурцов, помидоров — где хранить? Можно и под полом избы, но к весне все это начинает закисать, портиться. Значит, никак нельзя без погреба… Ну, уж и правда: теперь дом Виссариона Марковича — не дом, а целая усадьба: и то есть и это. И когда еще только заходишь в дом, уже видно, какие рачительные хозяева в нем живут: и калитка в ограде, что твоя дверь, и от калитки в сени ведет не просто дорожка, а настоящий тротуар в три широких доски.
В районе Виссарион Маркович человек известный. В леспромхозе числился передовым шофером, был избран в районный Совет. Если надо выступить — может и выступить. Поговаривали, что вот за это умение выступать Прыгунов и перетянул его из леспромхоза в Сявалкасы. Но ведь мало ли что могут наговорить! Однако же с самого начала Трофим Матвеевич не оставил Виссара без своего председательского внимания. Перво-наперво он посадил его на новенький, только что приобретенный «газик». Затем, по предложению председателя, его в первую же осень избрали секретарем партийной организации. А вот теперь, после ликвидации МТС, когда колхоз заимел собственные трактора, Виссариона Марковича, по совместительству, назначили еще и бригадиром механизаторов. Словом, в Сявалкасах Виссарион Маркович в чести и почете. И лишь последнее время из избы в избу поползло: Виссар пьет. Но и опять же относились к этой новости по-разному. Одни говорили: когда подносят — кто не пьет? Другие поддакивали: состояние нажил — что не пить! А третьи уж и вовсе брали под сомнение сельский слушок и спрашивали: а кто видел, чтобы он пьяным валялся?..
Идти гостям было недалеко, и они не заставили себя ждать. Первым перешел через речку выбритый до синевы Трофим Матвеевич. Следом за ним, одной рукой держа сверток, а другой ведя за руку гостившую у Прыгуновых дочь Виссариона Марковича Светланку, перешла Марья. Дорога близкая, и Марья даже пуговицы пальто не застегнула, и шелковый платок не повязан, а просто накинут на голову.
— Папа, посмотри! Папа, глянь! — Вбежавшая Светланка крутнулась перед отцом, показывая новое, в цветочках платье. — Угадай, кто купил?
— Проезжие чигане, наверное, подбросили.
— Сам ты чиган. Даже говоришь неправильно. Цыгане! — вот как надо… Крестная подарила!
Покрутившись перед отцом еще немного, Светланка подбежала к сидящему с газетой в руках Трофиму Матвеевичу, вырвала газету, отбросила на стол и повисла у него на шее. Тот заулыбался, усадил ее на колени и концом жиденькой косички стал щекотать под носом.
— Жалко, бороды нет. Была бы — бородой пощекотал.
— А к бородатому я бы и не подошла.
— Очень мне нужна двоечница!
— А вот и неправда! У меня двоек нет… А скажи, крестный, ты меня любишь?..
Виссарион Маркович глядел на дочку и удивлялся: будто ей все еще семь лет. В нынешнем ее возрасте дети начинают чураться взрослых, стесняться, а эта — хоть бы что.
В комнату вошла жена Нина и, увидев Светланку в новом платье, хлопнула себя по бедрам и с укоризной посмотрела на Марью.
— Ну зачем ты, кума, тратишься?! Подарок за подарком. Так ты избалуешь девчонку. Этот у нас, — Нина кивнула на мужа, — не только для ребенка, для меня никогда никаких подарков не покупал. Если есть лишние деньги — купит на них запчастей — вот и весь подарок. Ну разве еще выпьет свою шоферскую дозу…
— Ты повежливей, — шутливо-строго перебил жену Виссарион Маркович. — Критиковать меня и без тебя есть кому.
— А как же тебя не критиковать! Пришли гости, а он их держит чуть ли не в чулане. Пойдемте в горницу, уже все готово. Другой бы давно по стаканчику налил, а он разговорами угощает.
— Гости не дальние, — сказала Марья. — Время еще на все хватит.
Перешли в горницу. На самой середине ее стоял покрытый узорчатой скатертью и уставленный закусками стол, у стены — диван с высокой спинкой и шифоньер.
Сели за стол, и Виссарион Маркович наполнил стопки и рюмки со словами:
— Нам, мужчинам, своя доза, вам, женщинам, своя. Обмоем Светкино платье, чтобы дольше носилось.
Трофим Матвеевич поднял Светланку на руки и раз-другой подкинул к потолку.
— Тебе пить еще рано — на конфету.
— Непарно. Одноглазым будешь, — засмеялась Светланка.
— Гляди-ка, какая сообразительная! Тогда на еще.
— А я знаю, как она зовется-называется: Мишка, — и, получив конфету, убежала на улицу к поджидавшим ее подружкам.
Вместе со всеми опрокинув свою «дозу», Трофим Матвеевич закусил солеными помидорами и принялся за индейку, зажаренную с луком, чесноком и перцем.
Нина — большая мастерица готовить. II стол она накроет так, что поглядишь на него — и сразу слюнки потекут. Посреди стола — копченая селедка, вся в кольцах лука и с красным свекольным цветком во рту. А вокруг нее — тарелки с холодцом, винегретом, домашней колбасой, солеными помидорами.
— А я, кажется, про грибы забыла? — Нина оглядела стол и спросила гостей: — Каких подать: соленых или маринованных?
— Я бы от солененьких не отказался, — отозвался Трофим Матвеевич. — Под водочку-то уж больно они хорошо идут.
Виссарион Маркович вновь наполнил стопки. Нина вместе с грибами принесла яичницу.
По второй выпил только один хозяин, женщины лишь пригубили, Трофим Матвеевич тоже отхлебнул совсем немного.
— Каким бы богатым ни было застолье — работа требует: пей в меру и меня не забывай.
На селе знают, что Трофим Матвеевич не любитель по гостям ходить. И никто никогда его не то что пьяным — просто хмельным не видел. Знает председатель свою «дозу», свою меру!
Нина заметила, что Трофим Матвеевич отставил свой стакан, вышла на кухню и тут же вернулась.
— Наш, он и угощать не умеет. Себя-то не забыл… Выпей-ка, кум, пивка. Смотри, как шипит и пенится. Специально из ячневого солода готовила. Для вас. Отменная корчама получилась. Знаю, что водку не пьете.
— Эй, кума! Тебе не в колхозе, а в Чебоксарах в ресторане «Волга» работать, — засмеялся Трофим Матвеевич. — Как тут откажешься!.. Ты уж прости, устал я нынче. Собачья наша должность председательская: и сам на кого только не лаешь, и на тебя все тявкают. — Он опорожнил стакан пенистого и густого — аж на стенках беловатый налет остался — пива и попросил еще: — Налей-ка, кума. Ей-богу, лучше «Столичной».
С улицы прибежала Светланка и опять подсела на колени к крестному. Увидев дочь, пьяный Виссарион Маркович вдруг спросил:
— А вы, кум и кума, когда порадуете сыном или дочкой? А?
Он не заметил, как разом помрачнел Трофим Матвеевич, как он бросил злой взгляд на Марью. Он только тогда сообразил, что сказал что-то неладное, когда увидел, как председатель встал из-за стола и сам попросил зюл-курки[12].
— Вы еще посидите. А мне рано вставать.
Светланка повисла у него на шее:
— Не отпущу!.. Фу, от тебя водкой пахнет.
— В том-то и дело, что я пьян. А пьяный я сердитым становлюсь.
Как хозяева ни уговаривали Трофима Матвеевича остаться, он твердил свое: «Мне завтра рано вставать». Марья молчала. Она-то знала, почему так резко испортилось настроение Трофима Матвеевича; Виссар наступил ему на больное место. Хочет, очень хочет Трофим, чтобы у них были дети, а детей нет.
И как только он ушел, Марья сама налила в стакан мужа водки, залпом выпила его и заставила то же самое сделать Нину.
— Это чтобы у тебя голос прорезался. Спой что-нибудь.
Трофим Матвеевич ушел — надо хоть жену его ублажить. К тому же Нина знала, что если в председательском доме Трофим — голова, то Марья — шея, а это значит, что куда она захочет, туда голову и повернет.
И Нина завела старинную чувашскую песню. Обычно ее поют двумя голосами: старым и молодым, а Нина умела делать это одна. Да еще как умела!
это Нина выводила глуховатым старческим голосом. Затем делала небольшую паузу и звонким, девичьим:
Захмелевший Виссарион Маркович начал поддерживать жену простуженным баритоном:
Но хоть и пьян был Виссар, но знал, что за дочь должна петь только одна Нина:
Марья слушала, подперев голову ладонью. Не себя ли она видела в той песенной доченьке?! Она, самая младшая в семье, тоже росла в достатке и не знала ни в чем отказа.
А хозяева продолжали:
Дальше родители предлагают любимой доченьке полные сундуки добра, но та отвечает, что и добра ей не надо, пусть его воры украдут.
И вот конец песни:
Маленькое личико Нины преобразилось, засияло в улыбке, задорно засверкали черными бусинами глаза и, широко раскинув руки над столом, она удало закончила:
Не первый раз слышит Марья эту песню, но сегодня она почему-то особенно тронула ее. Тронула до слез.
А Нина уже заводила новую. Что за голос у этой маленькой худенькой женщины! Так бы сидел и слушал хоть всю ночь. И даже когда застолье уже подходило к концу, когда был налит зюл-курки и Марья засобиралась домой, Нина все еще продолжала петь;
Так с шутками-прибаутками Нина и проводила свою уже изрядно захмелевшую кумушку. II хотя еще в избе был выпит зюл-курки, Нина вынесла рюмку во двор и заставила выпить еще. А на прощанье еще и дважды наказала, чтобы завтрак Марья не готовила, а приходила наутро вместе с мужем опохмеляться.
Разомлевшей Марье поначалу показалось, что на воле так же тепло, как и в избе. Ветра нет, пахнет сырым тающим снегом. Село спит. В своем доме тоже света нет, значит, и Трофим лег спать. Наверное, уже поздно. А домой идти не хочется.
Марья захватила горсть снега и приложила к разгоряченному лбу. Голова вроде бы просвежела, мысли потекли ровнее.
Она стояла под старыми ветлами на берегу речки. Они, эти ветлы, видели Марью в пору любви. Здесь, под ними, ее впервые поцеловал Сергей… Она и по сей день не знает, почему так робела перед ним. Сколько сявалкасинских парней на нее заглядывалось, по она ни одного из них и близко к себе не подпустила. А этот пришел и сразу же завладел ее сердцем. И тогда тоже была ранняя весна…
Расцвела яблоня — быть яблокам. Бывает, что и заморозки ударят, и град побьет цветы, но придет осень — хоть немного, хоть сколько-то яблок висят на ветках.
Не так ли бывает и с человеком: побьет-помнет его жизнь, сердце морозцем прихватит, а он все равно продолжает надеяться на лучшее, все равно надежда не покидает его…
Когда Марья узнала, что инженер леспромхоза Сергей был женатым, она три дня не выходила из дому, не открывала свой магазин. И тогда была тоже ранняя весна, разве что снег был уже совсем на исходе. И это сколько же лет с тех пор прошло? Шесть? Семь? Нет, уже восемь…
Она уже знала, что забеременела, когда ее посватал Прыгунов. Пришлось согласиться. Через полтора месяца после замужества она сделала аборт, и с тех пор детей больше не было…
Марья вздрогнула, услышав, как кто-то, насвистывая, идет с верхней улицы. Она тоже медленно пошла к своему дому. Получилось так, что дороги с идущим сверху человеком у них пересеклись.
— Ого! — раздался незнакомый Марье басовитый голос. — В Сявалкасах, оказывается, не только девушки ходят по улахам.
«Кто это? Фигурой на Сергея похож. Такой же высокий, статный…»
— А разве у женщин не равные права с мужчинами? — в тон незнакомцу ответила Марья.
— Ну, уж если так, тогда здравствуй, Мария Сергеевна!
«Ну и силища! Руку сжал, как железными клещами».
— Убей на месте — не узнаю.
— Зачем же убивать?! Раньше звали Павлом и теперь так же. По фамилии — Кадышев.
— А-а-а, — вот теперь только узнала парня Марья. — Жених с целинных земель. Тогда — с приездом!
— Спасибо.
А много ли знает о нем Марья! Еще до армии ходил по селу высокий здоровенный парень. Работал на тракторе. А по демобилизации, как потом говорили в Сявалкасах, уехал с каким-то генералом на целину. Там прославился, его портрет даже был напечатан в «Огоньке». Сейчас, надо думать, приехал в отпуск, а отцовский дом на замке. Полюбилась ли парню целина или какая-нибудь раскосая казашка его там приворожила? Нынешняя молодежь не очень-то держится за родное село…
— Надолго в Сявалкасы?
— Коли найдется невеста — останусь навсегда.
— За невестой дело не станет. Их теперь на каждого парня — штабель… А не стыдно, что отцовский дом забросил?
— Стыд не дым, глаза не ест. А дом можно и продать.
Легко, свободно разговаривал парень! Марье это понравилось. Веселый парень! Она оглянулась на дом Виссариона Марковича. Там все еще горел свет.
— Я вот гляжу, кума Нина еще не спит. У них нынче праздник — день рождения дочки…
— Значит, вы из хмельника? То-то такая веселая!
— Знаешь, — Марья, не отдавая себе отчета, схватила парня за руку, — пойдем к ним.
— Нет, спасибо. Втянешься в пьянку и тогда… как это говорят?.. и барин в работника превращается.
— Боишься стать работником?
— Еще как боюсь-то, Мария Сергеевна. А еще меня Володя ждет. Небось устал ждать. До свидания. Приятных вам снов!
Зашумел снег под сапогами, парень шагал широко, размашисто. И Марья, прислонясь к ветле, еще долго провожала его взглядом.
«Надо же — так похож издали на Сергея!..»
Родом Трофим Матвеевич из Кюльхири, что в двенадцати километрах от Сявалкасов.
Войну он встретил у самой границы. С остатками одной из воинских частей прорвался из вражеского окружения. Потом первое ранение, госпиталь, курсы военных интендантов, снова фронт. В сорок третьем после тяжелой контузии вернулся домой, около года проработал председателем колхоза и снова уехал на фронт.
За два дня до окончания войны — вторая контузия. Полгода провалялся в госпиталях и вернулся будто не на своих, а на чужих ногах. Никто и не думал, что Трофим выздоровеет и по-настоящему встанет на ноги. Мать лечила его настоями трав, парным молоком, парила в бане, делала ванны из белой глины, из овсяной воды, и еще что только не делала. И произошло чудо. Если другие контуженные лечатся годами и не всегда вылечиваются — Трофим выздоровел через несколько месяцев.
А вот себя мать не сберегла — простудилась и умерла. Трофим продал избу и скотину и купил в райцентре каменный особняк бывшего директора МТС. Определившись на работу, начал он с экспедитора райпотребсоюза, а кончил его председателем. Зарекомендовал себя Прыгунов председателем умелым, хозяйственным. В обмен на картошку с Урала вез железо, из Саратова — шифер. А строительные материалы в послевоенные годы были дефицитными. Прыгунова хвалили за разворотливость, Прыгунова награждали переходящими знаменами.
Видимо, слава Прыгунова кое-кому не давала спокойно спать. Полетели птичьей стаей жалобы в Чебоксары, оттуда одна за другой поехали всякие проверочные комиссии. И хотя комиссии те уезжали восвояси без каких-либо улик против Трофима Матвеевича — все равно начали ходить разные слухи-разговоры. Прыгунов-де и взятки берет, и спекулирует тем же шифером. А что держится на своем посту — так это потому, что умеет из воды сухим выходить и с начальством ладить.
И вот тогда-то Трофим Матвеевич и сменил должность председателя райсоюза на председателя колхоза. По своей воле это он сделал или вынужденно — никто толком не знает и по сей день.
Колхоз в Сявалкасах особенный, непохожий на другие колхозы района. Пройдись по селу — просторные пятистенки, один к одному, с четырьмя, а то и пятью окнами по фасаду. Многие обшиты тесом и покрашены. Откуда такой достаток у сявалкасинцев? От земли? Нет, на здешних землях не разбогатеешь. Кормит, поит, одевает сявалкасинцев лес. Кто бы ни пошел в лес, он не вернется оттуда пустым. Один проработал на посадке молодняка — глядишь, уже привез в село сруб, а то и два. Другой просто сумел договориться с лесником и заготовил сто пятьдесят пудов луба. Кто дров нарубил, кто стог сена накосил. А то же сено, не говоря о срубах, в цене. Пуд сена стоил столько же, сколько и пуд хлеба. Сруб на баню — четыреста, а на дом и всю тысячу.
Приезжают полевые чуваши и покупают и срубы, и сено, и тот же луб. Дороговато им кажется, кряхтят, чертыхаются, да что поделаешь: и добрый дом хочется заиметь, и корову чем-то надо кормить, а из мочала в долгие зимние вечера можно рогож наткать. А сявалкасинцы радуются такой торговле. Они даже название ей придумали. Неизвестно уже почему, но зовут они такую торговлю, когда прямо дома, не выезжая на базар, можно выгодно что-то продать, — московской торговлей. А чтобы не урезали огороды — в колхозе работает из семьи какой-нибудь древний старик или инвалид. Остальные же — кто в леспромхозе, кто на железной дороге, кто в райцентре.
И получалась интересная картина: село богатое, а колхоз бедный. Ну, не то чтобы в селе только и жили люди, умеющие ловчить. Нет, немало было и таких, которые работали в колхозе. Однако же тон здешней жизни задавали первые, а не вторые.
Такими были Сявалкасы, когда пришел в них Трофим Матвеевич.
Придя домой от Виссара, Трофим Матвеевич сразу же разделся и лег спать. Завтра и в самом деле рано вставать. И надо бы спать. Но не спалось.
Словно жук-короед, точат и точат Трофима Матвеевича разные мысли.
У людей не только будни — и праздники бывают. Вон хоть у того же Вbссара нынче: Светланкин день рождения. А у него такого праздника не было и не будет. У него — одна работа, одни будни. А человек не стальной. Наругаешься, надергаешься за день и так-то тебе необходимо, придя домой, отдохнуть душой и сердцем, так-то хочется услышать тихое ласковое слово, увидеть такую вот свою Светланку. А он приходит домой и не всегда Марью видит. Сидит в своей библиотеке допоздна и домой не очень-то торопится. Конечно, работа эта лучше, чем в магазине, но и вовсе бы бросить можно — что ей, мужниного заработка, что ли, не хватает?!
А и дома Марья — тоже радости мало. Какая-то далекая, чужая она в последнее время стала…
Да, у него есть имя, известность. Его знают н в районе, b в республике. И многие даже завидуют ему, считают счастливым. Счастливый!.. Недолго, совсем недолго он был счастливым…
Память Трофима Матвеевича раскатывала свою катушку год за годом и дошла до тех дней.
Был месяц май, когда он впервые приехал в Сявалкасы. Лавка оказалась запертой, кто-то сказал, что продавщицу видели у качелей.
Качели были устроены на лужайке между двух ветел. Качели как качели. А вот то, что увидел Трофим Матвеевич, когда подошел поближе, ему видеть еще не приходилось.
Когда стоявшая на доске пара взлетала вверх — под ней на полном газу проносилась девушка на мотоцикле.
«Да разве ж так можно! — чуть было не крикнул Трофим Матвеевич. — Секундная заминка и качелями по голове…» Окружившие лужайку парни и девушки возбужденно орут, хлопают в ладоши каждый раз, когда мотоцикл проносится под качелями. А у Трофима Матвеевича каждый раз екает сердце, и ему даже хочется закрыть глаза, словно качели могут ударить его самого.
А вот девушка, оставив мотоцикл у ветлы и уловив момент, когда качели приостановились, быстро, мгновенно вскочила на доску, взлетела вверх и оттуда, с высоты, гордо оглядела окружающих.
— А ну, кто со мной покачается?
— Пусть леший с тобой качается, — отшутился кто-то из парней.
— Bли в Сявалкасах еще не народилось жениха, который бы захотел стать рядом со мной?
— Жених-то есть… — сказал Трофим Матвеевич, подходя к качелям.
— Э-э, сам председатель! — заулыбалась Марья. Большие синие глаза ее светились бьющей через край радостью, сверкали снежной белизной обнаженные зубы. — Ну что ж, ладно что хоть кюльхиринский нашелся. Но если струхнешь — пеняй на себя.
— Ну, это еще надо посмотреть, кто первый струсит!
Легко летает неслышная под ногами доска, гнется дубовая перекладина. Замирает сердце от ощущения высоты и стремительности полета. Кажется, вместе с тобой качаются ветлы, дома, вся земля.
Трофим Матвеевич решил во что бы то ни стало если и не устрашить Марью, то закачать до изнеможения: пусть знает, как хвастаться!
Н когда качели остановились — Марья соскочила первой.
— Ну, парень! — И подняла большой палец. — Во, парень. А у вас, видно, заячьи сердечки, хоть и сявалкасинцами себя называете.
— Давай, давай хвали своего начальника! — огрызнулись в ответ ребята.
Трофим Матвеевич сел на мотоцикл сзади Марьи, они помчались по улице села. Вела машину Марья смело, уверенно, ловко объезжая рытвины и ямы.
И вся она оказалась ловкая, ладная, статная, когда вместе с Трофимом вошла в магазин и сняла рабочий халат. Теперь резко обозначились ее тонкая талия и высокая сильная грудь. Ему захотелось сказать Марье что-то хорошее. И он вспомнил, что когда-то в Ленинграде, кажется в Эрмитаже, он видел «Венеру Таврическую». Марья чем-то напомнила ту картину.
— Венера! — стараясь придать голосу шутливый оттенок, сказал Трофим Матвеевич.
— Что, что?
— Богиня красоты.
— Ну, если у глупости есть своя богиня, то вполне возможно, что она и вырастила меня, — засмеялась Марья, делая вид, что не придает словам Трофима никакого значения, хотя и видно было, что они ей приятны.
Потом она разом посерьезнела, поскучнела и прямо, без обиняков спросила:
— Вы приехали что-то проверять?
Да, он приехал проверять жалобу, в которой писалось, что хорошие товары продаются по знакомству, магазин часто бывает запертым. И он ожидал, что, услышав обо всем этом, Марья растеряется. Ничего похожего! Она в ответ громко расхохоталась:
— Верно. Но вы обратились не по адресу. Эта жалоба написана не на меня, а yа вас. Если нужных товаров в достатке нет — кому я и что продам? Давайте мне побольше товаров, и никто кляуз писать не будет!
Растерялась не Марья, растерялся сам Трофим Матвеевич. И сказал что-то совсем невразумительное, лозунговое:
— Надо уметь торговать и тем, что есть.
— Ну уж, этому меня пусть не учат. Тот, кто аккуратно вносит паевые, тот в первую очередь и получает льняные платки и дешевые ситцы.
— А почему лавка была закрыта, когда я приехал?
Нечего больше сказать, дай хоть за это зацеплюсь. Глупо, конечно, Трофим и сам понимал, но эта Венера Таврическая так вела разговор, что постоянно загоняла его в угол и он никак не мог от обороны перейти к наступлению. Вот и на последний его вроде бы каверзный вопрос Марья ответила очень просто:
— А что за нужда стоять за прилавком с утра до вечера, если покупателей пет?!
К чему бы еще придраться? Товары аккуратно разложены на чистых полках, везде видны ценники, витрины сверкали и даже пол был намыт так чисто, что по нему ступать жалко. Очень культурная, оказывается, продавщица в Сявалкасах, и как же это раньше Трофим Матвеевич не знал ее!..
С тех пор Марья не выходила из головы Трофима Матвеевича. Его и во сне преследовали ее смелые синие глаза. И через неделю он, захватив с собой председателя сельпо, поехал в гости к Марье. А потом уже и совсем зачастил. Познакомился с родителями невесты. Да, Марья стала его невестой, а потом и женой. Марье тогда шел девятнадцатый год, ему… ему было тридцать два…
Ах, какое это прекрасное было время! Цвела черемуха, и соловьи всю ночь напролет заливались в приречных зарослях. Ему казалось, что соловьи поют для них и черемуха расцвела тоже для них… До этого он не раз говорил себе: ну чего не женишься, годы-то уходят… Хорошо, очень хорошо, что он не женился раньше!
Безмятежно, словно сладкий сон, прошел медовый месяц. Как он нежил, как целовал свою Марью! Недаром ведь по-чувашски медовый месяц еще называют и месяц чуп-чуп — месяц поцелуев.
А потом, уже в пору сенокоса, однажды ночью Трофим Матвеевич проснулся от стона Марьи. Еще с вечера она сказала: «Ночь будет душной, вдвоем жарко, лягу на диване». Трофим вскочил со своей постели и подбежал к дивану.
— Подай таз! — сквозь сжатые зубы простонала Марья. — Не слышишь, умираю…
Тогда только Трофим пришел в себя и понял весь ужас случившегося.
— Что ты делаешь? — закричал он. — Что делаешь?
— Сама знаю. Погаси свет.
Больше Марья не сказала ни слова. От большой потери крови время от времени она впадала в забытье. Трофим Матвеевич хотел позвать врача, однако Марья отказалась наотрез:
— И не вздумай!
А наутро, побледневшая, с синяками под глазами, Марья встала с постели и, как ни в чем не бывало, начала одеваться.
— Ты куда?
— А кто же за меня — ты будешь работать?
Он, конечно, не пустил ее на работу. Но Марью с той ночи словно подменили. Она как-то разом потускнела, замкнулась в себе, холодок отчуждения чувствовался теперь в каждом ее жесте, в каждом взгляде.
Ну почему она ничего не сказала ему? И тогда все было бы по-другому. А ребенку теперь было бы десять лет…
С этой горькой мыслью Трофим Матвеевич и уснул.
Чтобы не разбудить спящего мужа, Марья тихонько прикрыла дверь. Сразу же разделась и — к зеркалу. Нет, она еще молода и красива. И глаза еще молоды, и тело крепкое, упругое. Губы полураскрыты в улыбке, словно приготовлены для поцелуя.
— Ты будешь моим, — тихонько прошептала Марья.
Если уж Марья задумала — добьется своего.
Оглянулась на спящего мужа, и улыбка сошла с ее лица, будто ее ветром сдунуло. Марья шагнула к дивану, села на него и беззвучно заплакала. Заплакала впервые за много-много лет.
— Голова-то на плечах у тебя для чего? Для шапки? Где ты раньше-то был? Разве не знаешь, что наряды я распределяю с вечера?
«Сколько вопросов за один раз!» — усмехнулся Павел, услышав их из раскрытой двери председательского кабинета.
— На крыше собственного дома небось нет ни снежинки, весь счистил, а на крышах фермы стропила готовы треснуть. А ведь сам был председателем. Как ты руководил колхозом — не представляю.
Павел понял, что Прыгунов распекает бывшего председателя колхоза, а ныне заведующего фермой Федора Васильевича.
Дверь открыта, — значит, можно заходить.
На всякий случай все же спросив разрешения, он вошел, поздоровался. Федор Васильевич, похоже, не узнал его, а может, в эту минуту ему было не до Павла; председатель тоже молча кивнул ему на стул у двери и начал искать на столе какую-то бумажку.
— Ладно, ладно. Ни людей, ничего больше не буду спрашивать, — с обидой в голосе сказал Федор Васильевич, затем поднялся и пошел из кабинета. Выбившийся из-под пояса пустой рукав висел прямо и неподвижно. Павел проводил взглядом бывшего председателя, и ему почему-то стало жалко его.
Новый председатель все еще хранил молчание. То ли углубился в чтение найденной бумаги, то ли ждал, когда Федор Васильевич уйдет совсем.
— Вот и подымай колхоз с такими работниками, — когда дверь за Федором Васильевичем закрылась, сказал Прыгунов, как бы приглашая Павла вместе с ним поразмыслить, как можно «подымать колхоз с такими работниками». — Как от козла — ни шерсти, ни молока. Какую работу я могу ему доверить? А выгнать — семья голодной останется. Родятся же на свет такие пустоцветы, тащи их, как пустую телегу. Даже когда разжуешь, так и то он проглотить не умеет. Что и умеет, так ворчать. А работать — за него председатель работай.
А теперь Павлу показалось, что и Прыгунов прав. И что так горячо он о своем председательском деле говорит — Павлу понравилось. Значит, человек живой, не равнодушный. Вот только когда Павел встречался с его черными и острыми, как буравчики, глазами, ему почему-то каждый раз хотелось поскорее отвести свои.
— Садись, чего стоишь. В ногах, говорят, правды нет. Откуда?
— Здешний. Сявалкасинец.
— Да? — удивился председатель. — Тогда извините, что не признал. А может, и потому не знаю, что держитесь в сторонке от колхоза или вовсе работаете в райцентре.
— В сторонке — это не по моей части, — выдерживая острый, колючий взгляд Прыгунова, резко ответил Павел. — Я — Кадышев. Вернулся из Казахстана.
— A-а, что-то слышал. На побывку?
— Нет. Насовсем приехал.
— В колхозе собираетесь работать или…
— А где же еще?
— Что ж, одобряю. — Прыгунов даже встал из-за стола, — Одобряю. Да и не годится держать заколоченным отчий дом. Усадом мы, правда, пользовались. Но если будете работать — в этом же году вернем. Вы ведь, кажется, тракторист? Тогда… — Прыгунов секунду помолчал, что-то прикидывая, и договорил: — Тогда для вас и трактор имеется. Можете хоть сегодня принимать.
— Спасибо за доверие, — Павел встал.
— Постон, напишу записку к Виссариону Марковичу. Он ваш бригадир и механик.
Председатель вырвал чистый лист из лежавшего на столе блокнота, быстро написал что-то на нем и подал записку Павлу.
— Если поторопишься — еще застанешь его в кузнице.
— Хорошо. Но я хотел кое-что спросить.
— Знаю. Все будет. Скажу бухгалтеру. Пока на первый случай центнер пшеничной муки хватит? Хватит. Мяса нет. Все наличное сдаем государству. Корова твоя еще на ферме. За то, что шесть лет доили ее, выдадим литров шестьсот молока. Хочешь забрать ее — забирай, не хочешь — купим ее у тебя. Еще что тебе? Где живешь? Женат?
— Нет еще.
— Очень хорошо. Подберем тебе такую невесту, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Порукой тому мое председательское слово. У нас тут секретарь райкома комсомола работает дояркой. Не девушка — огонь. Наших сельских парней все бракует. Ну, а ты с виду не уступишь Улыпу[14] — влюбится с первого же взгляда. А пока — дуй. Прости, тороплюсь, пойду проверю, как там и что на ферме Федора Васильевича. Когда примешь трактор, доложи мне. Я нынче весь день дома, я имею в виду в колхозе, ни на какие собрания в район не поеду… Чего там недостает — скажи. Найдем.
И опять по дороге Павел подумал: вон ведь как торопится — выслушать некогда… А с другой стороны, у председателя в самом деле всяких дел невпроворот. И смотри-ка, нужду понимает, не заставил меня ничего просить, сам распорядился насчет муки и всего другого… Интересно, что он в записке Виссару написал?
Выйдя на околицу, Павел достал записку, развернул. На бланке с типографским тиснением «Депутат Верховного Совета ЧАССР» твердым почерком было написано:
«В. М.! Тот самый трактор закрепи за Кадышевым. Парень толковый, может сделать из него машину. Составьте приемный акт, а вечерком оба зайдите ко мне».
— Эге! — вслух сказал Павел. — По записке депутата следовало бы получать не старый, а новый трактор.
Он понял, что «тот самый трактор» — это «С-80», о котором еще вчера ему говорил Володя.
Пока Павел сходил домой да пока переоделся в комбинезон, время подкатило уже к одиннадцати.
У тракторов, поставленных рядом с мельничным амбаром, возились Элекси с Гришей. Чуть поодаль копался в моторе своей «Беларуси» Володя. Завидев Павла, они сразу же, как по команде, бросили работу и уселись на тракторные сани.
— Попомни, Павел, мое слово, — еще издали крикнул Володя. — Женой не будешь доволен[15]. — А когда Павел подошел, добавил: — Еще раз говорю: не торопись! Кто спешит, тот, знаешь, и в прорубь может угодить.
— Ну что ты сегодня раскаркался, как ворон. — Элекси вслед за Володей и Григорием подал Павлу руку, подвинулся.
— Ворон — птица мудрая. Он, говорят, чует за тридцать верст. А я знаю, что случится через три месяца.
— Где Виссарион Маркович? — чтобы прекратить перепалку между друзьями, спросил Павел.
— Да где ему еще быть, как не в магазине, — ответил Володя. — Уже больше часа как ушел. Наберет свою норму и явится. Если наберется до покраснения — жди: начнет прикапываться, строгости наводить. Привыкнешь — ничего, а не сумеешь привыкнуть — удирай обратно в Казахстан.
Гриша рассмеялся, блестя своим вечно измазанным в масле носом.
— Что верно, то верно. Трезвый — нормальный человек. Выпьет — не узнаешь. Лается, ко всему придирается. Да и как пить при таком здоровье? У него уже был инфаркт, еле-еле спасли, месяц плашмя лежал.
— Не бойся, здоровье у него, что у твоего медведя, — Элекси снял шапку и ее подкладкой вытер вспотевший лоб. Затем, по привычке, вытянул голову и погладил кадык. — Пригревать начинает совсем по-весеннему.
— Нехорошо говорить о человеке заглазно, — сказал Павел. — Вы мне лучше скажите, что это у вас за трактор есть такой, который…
— Так это на него тебя председатель ставит? — не дав договорить Павлу, воскликнул Элекси. — Ну, жох этот Прыгунов, ничего не скажешь!
— А я тебе еще вчера говорил, — ответил Володя. — Старый списанный гроб.
— На твоем месте плюнул бы я на «Сявал», — все так же сердито продолжал Элекси, — и подался вон в соседний «Красный фронтовик». Там тебя с ходу бригадиром поставят. И машины чуть не все новые. Председатель там не такой скупердяй, как наш Прыгунов. Трактористов на руках носят и платят лучше… Словом, надо бы тебе спервоначалу зайти в райком, Василь Иванович нашел бы тебе место.
— Сявалкасы, Алеша, мое родное село, и уходить в соседнее… Сам-то ты, однако, не уходишь. Â работать везде надо. Там ведь тоже трактора не сами по себе землю пашут… А потом, ребята, есть у меня одна идея — Володе я уже говорил об этом — плуг по-другому сделать. И будет он тогда потяжелей заводского, и «ДТ-54» может его не потянуть. А «С-80» — значит, в нем должно быть восемьдесят сил, а не пятьдесят четыре.
— Думаешь, старая кляча сильнее моего молодого жеребца?! — усмехнулся Элекси, кивая в сторону своего новенького трактора. — Что ж, поремонтируй, покопайся с ним месячишко, может, он у тебя недельку поработает.
— Чего ты хвалишься своим трактором, словно женой? — не выдержал Гриша. — А вот Павел возьмется, сделает из этого гроба машину и утрет всем нам нос. А то: иди в «Красный фронтовик»! Тоже сказанул! Радоваться надо, что у нас в бригаде прибыло. И прибыло не каким-нибудь желторотиком.
— А все же я бы не советовал спешить. До сева колхозу должны дать еще один трактор. Или «ДТ-54», а может, и «ДТ-75». Я это предвижу, как ворон.
— Ну, наверное, хватит языки чесать, — Гриша поднялся с саней. — Вот и Виссар идет.
По дороге к кузнице шагал в не очень чистой, но и не так чтобы грязной телогрейке и бараньей шапке Виссарион Маркович. Павел помнил его сухим, худощавым, с выпирающими скулами на лице. Теперь лицо было оплывшим, под глазами мешки, на кончике носа проступили красные прожилки. И совсем чужим, незнакомым был какой-то, словно постоянно смущенный, виноватый взгляд светло-голубых глаз.
Виссарион Маркович сразу же узнал Павла, поздоровался за руку.
— Мне уже говорил Трофим Матвеевич, — сказал он, присаживаясь на сани. — Напишем акт. Только сначала давай покурим… Газеты у тебя нет?
— Я не курю, — ответил Павел.
— Тоже неплохо, — усмехнулся Виссарион Маркович и начал шарить в карманах.
Павел протянул ему записку председателя:
— Может, эта пойдет?
— Не газетная бумага, но пойдет.
Даже не взглянув, что там написано, Виссарион Маркович насыпал на бумагу махорки и ловко, за какую-нибудь секунду, свернул цигарку толщиной в палец. Прикурил и, торопясь, придыхая, начал дымить, время от времени сплевывая махорочные крошки.
— Если Володя не врет, ты должен быть коммунистом?
— Володя парень такой, что зря языком трепать не будет, — улыбнулся Павел. — Все так.
— На учет еще не встал? Не затягивай. Василий Иванович любит порядок. Примешь трактор и хоть завтра же смотайся в райком.
Виссарион Маркович немного помолчал, все так же глубоко затягиваясь самокруткой, а потом договорил:
— Насчет трактора. Тебя эти мазурики, — он покивал на ребят, — небось уже успели напугать. Но если ты коммунист, то не должен бояться трудного… Когда я принимал организацию, в ней было три коммуниста. Потом прибавились Элекси с Гришей. Теперь нас восемь человек. Правда, из колхозных организаций наша самая маленькая, но растем…
Виссарион Маркович закашлялся. Лицо напряглось, покраснело, глаза начали слезиться. Вместе с махорочным дымом в нос Павлу ударило водочным перегаром.
— А еще я тебе и то скажу, что в лице председателя колхоза тебе будет обеспечена всяческая поддержка. Ему, председателю, тоже ведь нелегко, а вот двинул вперед дело, поднял колхоз. А это, наверное, потрудней, чем работать на тракторе, пусть даже и на старом.
— Можешь не агитировать, Виссарион Маркович, — сказал Павел. — Все ясно.
— Тогда пошли.
И они зашагали к мельничному амбару.
В амбаре — ни одного окошка, и со света не сразу разглядишь, что там находится. А когда глаза немного привыкли к полутьме, Павел увидел по стенам множество полок, как в магазине. И на полках и на полу в ящиках — запасные части, в углу стоят скаты для «Беларуси».
— Тут запчастей минимум на два года, — с гордостью сказал Виссарион Маркович. — И думаешь, кто раздобыл? А все он же, Матвеевич… Теперь гляди сюда. Это части для твоего трактора.
Павел порылся в ящике с деталями. Топливный насос, фильтры для масла, прокладки, вкладыши, форсунки, шестеренки… Да это же целое состояние! И только механизатор может оценить его по достоинству, потому что знает, что значит простоять день или два, а то и всю неделю из-за того, что нигде нельзя найти ту же форсунку или топливный насос.
— А еще посмотри в этом ящике.
Виссарион Маркович, как скупой рыцарь, показывал Павлу свои богатства. Богатств было и впрямь столько, что глаза разбегались. Ну, молодец Прыгунов: не на словах, а на деле заботится о трактористах!
— Что ж, тут есть чем трактор подновить, — заключая осмотр и второго ящика, сказал Павел.
— Тогда — по рукам. — Довольный Виссарион Маркович совсем раздобрел. — Возьмешься за дело с умом — и здесь можешь прогреметь не хуже, чем на целине.
С последними словами он вышел из амбара, и до Павла донеслось:
— Эй, ребятки. Верните Павлу инструмент. Машину пальцем не отремонтируешь. А он взялся, не то что вы, криворукие.
Павел тоже вышел из амбара и увидел, как Элекси, сбычившись, стоит против Виссариона Марковича и как-то напряженно молчит.
— Чего смотришь на меня, как копь на овес? Я тебе говорю.
— Виссарион Маркович! — твердым голосом произнес Элекси. — Не хватит ли называть нас криворукими? А если мы что и взяли — так не украли же. Отдадим.
— Послушай, Алексей Петрович. Ты что, шутку не понимаешь? — пошел на попятную бригадир.
«А Виссар-то, похоже, трусоват», — подумал Павел.
Трактористы стали подносить ему гаечные ключи, плоскогубцы, отвертку, молоток. Володя даже принес домкрат. Виссарион Маркович все это брал на учет.
— Не хватает шприца. Где шприц?
Трактористы один за другим ответили, что они его не брали.
— Я вам дам «не брали», — загремел Виссарион Маркович. — Поди, загнали кому-нибудь в обмен на дефицит.
— А я думаю так, — поближе к бригадиру подошел Володя, — что если подымать настоящий шум, надо иметь барабан. Но еще лучше вспомнить, кто сюда вчера на «газике» заезжал. Он-то как раз и шприцевал машине передний и задний мост, а положить шприц в амбар, как видно, позабыл.
— Интересно, кто же здесь бывал? — удивился Виссарион Маркович.
— Да кто же, как не вы сами.
— Неужто? А я что-то не помню.
— Значит, начинается склероз и надо лечиться.
Бригадир не нашелся что ответить на дерзость Володи. Должно быть, он все же вспомнил, что вчера заезжал сюда и брал шприц, а если так, то самое лучшее сейчас — это промолчать.
Тихонько, вразвалочку, подошел кладовщик Петр Хабус. Увидев его, Виссарион Маркович вдруг заторопился.
— Значит, договорились, — кинул он Павлу. — Можешь приступать к ремонту. Чего не хватит — скажешь.
Петр Хабус не вышел ни лицом, ни ростом. Он родной брат бывшему председателю колхоза Федору Васильевичу, по решительно ничем не похож на него. У Петра нос маленький, курносый, а рот не в меру широк. Подбородок по-девичьи круглый, а улыбнулся Хабус — п оскалились желтые, прокуренные зубы. Впечатление такое, что черты лица собраны от самых разных людей и достались Хабусу за неимением ничего лучшего. Никто в Сявалкасах не зовет Петра по имени или тем более по отчеству — Хабус да и все. Хабус — это селение, откуда Петр приехал в Сявалкасы еще до войны, и странно звучит это слово, приложенное к человеку, но все уже привыкли и не замечают.
Вот они с Виссаром подошли к амбару, и когда Хабус ставил ногу на порог, из кармана его черного полупальто выглянуло горлышко бутылки.
Впссар, шедший за Хабусом, перед тем как войти в амбар, обернулся к трактористам и крикнул:
— Если меня спросит Матвеевич — скажите, что я ушел на обед.
— Интересно, что у них с Хабусом на обед идет первым, а что вторым блюдом? — спросил Володя.
— А, наверное, то же самое, что и третьим, — ответил Элекси.
Павел забрал инструмент и пошел к стоящему у кузницы своему — да, теперь уж своему! — трактору. Ему не терпелось поскорее коснуться машины, услышать запах холодной окалины и масла — такой знакомый, такой милый сердцу запах.
До позднего вечера копался Павел в своем тракторе. Работа так захватила его, что он и не заметил, как начало смеркаться. И вот только теперь, придя домой, почувствовал усталось.
Хорошая, приятная усталость!
Ом принес воды, умылся по пояс и долго до красноты растирался жестким полотенцем. Переодевшись по-домашнему, зажег очаг и наскоро поджарил яичницу.
Своим первым рабочим днем Павел был доволен. Вот только с плугом по-прежнему не было ясности. Жаль, не дослушал его Прыгунов. Интересно, поддержит он Павла или нет? Говорить же Виссару почему-то не хотелось: вряд ли он будет Павлу помощником. А если и будет, то опять же лишь в том случае, если идею Павла поддержит Прыгунов.
За время службы в армии Павлу удалось закончить среднее образование. Приехав в Казахстан, сдал экзамены в институт. Хотелось ему поступить на факультет механизации сельского хозяйства, но в Павлодарском институте такого не оказалось. Ехать в другое место — далеко, неспособно. Пришлось учиться на агрономическом. Поначалу Павел учился без большого энтузиазма, а потом понял, что это даже очень хорошо, что он получит агрономическое образование, что он будет что-то знать о земле, которую пашет.
Можно бы учиться очно, но Павел не стал расставаться с друзьями-товарищами, вместе с которыми прослужил три года. Так, заочно, он и закончил три курса. Пройдет еще два года, и он будет агрономом.
В молодости пахал Павел землю, а знать о ней, в сущности, ничего не знал. Теперь он глядит на сявалкасинские поля уже по-другому.
Чувашская земля… Бугры да овраги. Хлынут вешние воды и уносят в Цивиль, Кубню, Унгу, Суру главное богатство земли, ее верхний, самый питательный слой.
Чувашская земля похожа на рубашку, сшитую из разных лоскутков. Какой только почвы здесь нет! Однако же большая ее часть под лесами, а сказать точнее — отвоевана у леса. И земля эта требует умного обращения. Не трогай ее года два — она совсем как чернозем. Но копни всего-то на ладонь в глубину — там уже начинается подзол. Ничто не удерживается на этом подзоле: ни дождевые воды, ни питательные вещества для растении. Просачиваясь сквозь подзолистый слой, они собираются в материнском, или, по-чувашски, кротовом слое. А слой этот лежит на глубине тридцать пять — пятьдесят сантиметров. Что делает обычный плуг? Он выворачивает наверх подзол. А много ли пищи в подзоле для попадающего в него хлебного зернышка? Полил дождь, и заплыла земля, а потом затвердела, как камень, — танцуй, не крошится. И уж какого тут ждать урожая! Потому-то они, урожаи, и так низки.
Конечно, если удобрить эту землю навозом — тогда можно пахать и поглубже. А не внес навоза — глубокая вспашка, кроме вреда, ничего принести не может. Мощные тракторы пришли на ноля Чувашии, и на прицепе у тракторов самая разная техника. И плуги тоже придуманы самые разные. Однако же урожайность лесных земель осталась почти на том же уровне, что и при дедах и прадедах, которые ковыряли ту землю сохой.
Не попробовать ли пахать безотвальным плугом по методу Терентия Мальцева?!
Для начала Павел решил спросить совета у самого Мальцева. И еще оттуда, из Казахстана, написал ему письмо. И там, в казахстанских степях, не давала покоя Павлу родная чувашская земля. Да и если бы подзолом была богата одна Чувашия — он занимает около половины всей земельной площади России! Заодно написал Павел и о своей идее плуга с трехслойным лемехом, который, по его понятию, мог бы сделать подзолы более плодородными.
Недели через две пришел ответ, в котором Мальцев писал, что его метод может улучшить воздушный и водный режим на подзолах, но рекомендовать его он может лишь с известными оговорками. Что же до идеи трехслойного плуга, то она, в принципе, ему кажется интересной и заслуживает внимания. Такой плуг следует построить и испытать, и он попросил челябинских машиностроителей, чтобы они изготовили хотя бы один экземпляр по чертежам Павла. «Теоретически вы мыслите правильно, но надо еще посмотреть, что покажет практика. Взялись вы за нелегкое дело, набирайтесь терпения и выдержки. Говорю это, исходя из своего более чем сорокалетнего опыта…»
Как бы в подтверждение последних слов ученого, месяца через три пришел ответ из конструкторского бюро завода, в котором сообщалось, что о постройке такого плуга не может быть и речи: он будет слишком тяжелым и недостаточно маневренным.
Так что Павлу пока ничего другого не оставалось, как смастерить свой плуг самому п самому же испытать его.
Совсем стемнело, и Павел зажег лампу, задернул занавески на окнах. После шума общежития непривычно тихо и одиноко.
«Что ж, чтобы не было скучно — сядем за книги… Да вот хотя бы за политэкономию. Давно пора уже посылать контрольную работу».
Он раскрыл учебник и начал читать главу о земельной ренте. Материал близкий и понятный. Но видно уж день нынче, что ли, такой — от земли вообще мысли Павла незаметно опять вернулись к своей чувашской земле.
В масштабе района и то земли разные, что же говорить про республику, про всю страну. Однако же ценится получаемая с земли продукция одинаково, что в том, что в другом районе, что в Чувашии, что на Кубани. И выходит, что для кубанцев эти расцепки прибыльны, а для сявалкасинцев убыточны, потому что, проделывая одну и ту же работу, одни получают с гектара двадцать, а то и тридцать центнеров, а другие шесть-семь. Но где же справедливость?! И неужто нельзя все это как-то учитывать?
В сенях раздались шаги, в дверь постучали.
— Входите, — крикнул Павел, отодвигая книгу.
Вон, оказывается, кто! Соседка, Анна.
— Чего стучишься? Свой человек.
— Добрый вечер, коли так, свои человек… Человек-то человек, а живешь, как медведь.
Павел пожал руку Анны:
— Проходи, садись.
— Ой, и в самом деле медведь! — Анна помахала рукой и даже подула на пальцы, как это делают маленькие дети.
— Уж таким мать вырастила. Между прочим, вырастила для соседской невесты. А в соседях, кроме тебя, и девушек нет.
— Болтаешь, сам не знаешь что. Лучше взял бы да сходил в клуб. И мне с тобой обратно идти будет веселей. А то возвращаться одной — что по спине кочергой.
— Плясать я не большой охотник, а кино, говорят, уже целый месяц не привозили.
— Будки для аппарата нет, вот и не везут. А сегодня из леспромхоза приехали с концертом. Ну, а после, как всегда, танцы. — Анна оглядела избу, будто первый раз видела. — И не скучно тебе одному? Я бы так, наверно, померла со скуки.
— Деды и без радио не скучали, — усмехнулся Павел, — И Сявалкасы не за один год стали селом… На все не хватает времени. Уже две недели книгу в руки не брал, а хорошо бы завтра послать контрольную в институт.
— Завтра на это и будет день.
— А помнишь: кто оставляет дело на завтрашний день — того победила лень.
— А я как раз сегодня отослала последнюю.
— Вот видишь: сама послала, а меня в клуб тащишь.
Оба рассмеялись, но Анна вдруг оборвала смех, посерьезнела и сказала с обидой в голосе:
— С другими ты разговариваешь, как большой и умный, со мной же — как маленький с маленькой.
— Не торопись: скоро юношей стану и тогда уже по-другому заговорю… Эх, где наше не пропадало! В клуб так в клуб. А завалю экзамены — тебе придется за меня пересдавать.
— Договорились.
Павел зашел за перегородку, переоделся. Галстук что-то никак не давался: узел получался то слишком толстый, то косой. Пришлось обратиться за помощью к Анне. А после того, как она завязала галстук именно таким узлом, каким хотелось Павлу, он взял ее за локти и приподнял:
— Спасибо!
— Пусти, медведь, — вроде бы строго сказала Анна, но как ни старалась сдержать улыбку, все же не сдержала.
Павлу показалось, что под окном раздался шорох.
— Ну, ты собираешься, как невеста на выданье, — продолжая улыбаться, сказала Анна. — Пошли!
— Очень мне хочется понравиться одной девушке — вот и собираюсь долго.
Павел погасил лампу, и они вышли на улицу.
Санька и по походке и по стати узнал входившую к Павлу Анну. Надо бы окликнуть, но неудобно: подумает, что он каждый вечер дежурит у ее дома. Зайти к Павлу — как знать, может, помешает. Может, Айна влюблена в своего соседа. Если бы сердце ее было свободным — она могла бы обходиться с Санькой и помягче. А то она и избу Павлу мыла, и на танцах около него крутится. А что кумовством связаны, так это ничего не значит. Подумаешь, дочь крестного отца! Не родная ведь, совсем других кровей, и мало ли сходятся при подобных обстоятельствах?
«А если так — зачем все эти ожидания и переживания?! А чтобы все знать точно — возьму да и зайду к Павлу. Ведь он — его друг. Вместе росли, вместе в армию ушли. Зайду!» — решает Санька, но что-то его удерживает, что-то мешает взяться за ручку двери. Сапог увязает в рыхлом снегу, ноги дошли до сеней, а дальше не идут.
Запотевшие изнутри окна льют слезы, оставляя бороздки. В окнах мелькают тени. Вот длинная, все окно закрыла, это наверно, Павел. А эта поменьше — Анна. А вот они сошлись в одно, и Санька почувствовал, как у него сразу же пересохло во рту. Пригнувшись, он посмотрел в прогалину под занавеской — ничего не видно, прислушался — ничего не слышно. Скрипнул наличник, за который зацепился Санька, и, словно бы испугавшись, что его могут заметить, он поспешно вышел на дорогу. Перед глазами у него все так же плакали запотевшие окна.
Но вот в доме Павла погас огонь, прошла еще минута, щелкнула калитка. Санька затаился под ближней ветлой. Павел с Аннон вышли на дорогу и зашагали вниз по улице.
Постояв еще какое-то время под ветлой, Санька прямо огородами пошел на свою улицу.
Тихонько, чтобы не разбудить отца с матерью, залез в погреб, набрал медовухи. Она была ледяной, но до того ли тут, чтобы ее подогревать! Словно выплеснутая на каменку, с шипением прошла по горлу медовуха. Санька захмелел и пошел в клуб.
В клубе как раз кончался концерт. Начались танцы. Санька немного потанцевал с девушками-артистками из леспромхоза. Когда, танцуя, проходил мимо игравших в шахматы Павла и Володи, делал вид, что очень занят разговором со своей партнершей и потому не видит друзей. Старался он, наверное, зря: Павел с Володей были так углублены в игру, что вовсе и не замечали танцующего Саньку.
И тогда он подошел к гармонисту, положил руку на мехи и, дождавшись, когда гармошка смолкнет, нарочно громко, чтобы все слышали, заказал «цыганочку».
Плясал он один, никого не вызывая в пару, плясал с мрачной исступленностью, словно кому-то что-то хотел доказать. Глаза его смотрели только на пол и на свои ноги, выделывающие замысловатые коленца. Плясал до тех пор, пока не сдался гармонист. И тогда, по всегдашнему обычаю, отвесив гармонисту поклон, опять же у всех на виду размашисто зашагал к двери и захлопнул ее за собой так, что висевшие на стене лампы слегка подпрыгнули и, словно передразнивая кого-то, на секунду высунули длинные языки пламени.
В тот вечер Санька в клуб больше не возвращался.
Всем бы хорош парень: красивый, кудрявый, веселый. Про таких говорят: с ним не соскучишься. Но уж очень легкомысленный этот Санька, непостоянный, волн у парня нет, твердой мужской воли. И давно бы надо остепениться, а он все еще держит себя этаким юнцом-молодцом.
Когда работал в леспромхозе, то нередко бывало и так, что в одни вечер провожал он кудрявую, как и сам, технорука Нину Шурупову; в другой — кассира Лену Леснову.
Он не видел ничего плохого или тем более зазорного в том, чтобы нынче обнять и поцеловать одну, а завтра — другую. А девчонки тоже сами липли к нему, как мухи на мед. Красив парень! И не просто устоять перед ним. Девушки знали Санькино непостоянство, ревновали его, ссорились друг с другом. А Саньке хоть бы что, Саньке все трын-трава.
Была у него еще и третья зазноба — заведующая фельдшерским пунктом в Сявалкасах Лида Пакетова. Должно быть, желая понравиться Саньке больше других девушек, Лида красила свои волосы то перекисью водорода, то хной.
Все три девушки хорошо знали друг друга, знали, за кем и какие водятся слабости и изъяны. Они не знали одного: какую из них предпочитает Санька. Замирают их сердечки, когда в хороводе ли на летней улице, в клубе ли они услышат Санькин голос, увидят его в лихой «цыганочке».
А сам Санька смотрит на их переживания-страдания спокойно, почти равнодушно, сам Санька ничем не показывает, что девчонки ему нравятся. Вижу, мол, что вы от меня без ума, а я парень добрый, обижать никакую из вас не хочу — вот и гуляю с вами со всеми; обязанность, конечно, не легкая, да что поделаешь…
Когда человеку заваливает за шестьдесят, он на все вокруг начинает глядеть как бы другими глазами. Он и на землю, по которой ходит, глядит в эти годы не только как на кормилицу. Да, она кормила и все еще кормит, но она же и примет его на веки вечные. После шестидесяти руки просят посошок, а ноги начинают считать шаги. А родители Саньки уже давно перешагнули за шестьдесят. Говорят, не сношенька, а ее дитя омолаживает стариков. Кто же и когда их омолодит?!
И пиво, сваренное специально для свадьбы, спенилось на будничных пьянках, и полы, которым бы надо гнуться от лихой пляски подружек невесты и товарищей жениха, тихо затоптались ногами Санькиных собутыльников; шюльгеме, бусы и тухья[16] свадебных свах тоже еще не вынимались из сундуков; и скоморох — обязательный гость на свадьбе — не заложил собачью шкуру в преющий навоз, чтобы потом натянуть ее на барабан; и отец не посидел на подушке невестки, и мать не надела дареного ей платья.
Не понять, что происходит с Санькой в последнее время. То каждый день во хмелю, то неделями не берет в рот хмельного. То хороводится с девушками, то поглядывает на них свысока и ни к одной не подходит. Пора, давно бы пора остепениться парню — ведь не восемнадцать и не двадцать лет! Правда, в одной пословице говорится, что у кого-то темечко становится твердым к пятнадцати годам, а у кого-то только к двадцати пяти.
А может, и есть причина тому, что парень в последнее время стал сам не свой; дыма без огня не бывает.
В том-то н дело, что есть причина. Переменился Санька после новогоднего праздника.
Если бы вы знали, как встречают в Сявалкасах Новый год!
С самого утра на гору под названием Пустой лоб начинает стекаться народ. На макушке горы стоят, покрытые инеем, как невесты в подвенечном наряде, четыре плакучие березы. Глядишь снизу, с конца улицы, на эти березы, и кажется, что вершинами они тянутся к самым облакам. По летам здесь, под березами, гудит хороводный круг, до утренней зари перешептываются и милуются влюбленные парочки. В светлые лунные ночи на белой коре берез появляются вырезанные ножом имена. Деревья растут, и, словно написанные чернилами на промокашке, буквы становятся крупнее и постепенно расплываются. Время стирает старые имена, добавляет новые. Березы эти сявалкасинцы зовут Березами любви.
Сюда же, под березы, собираются люди и на Новый год. Молодые — в ожидании нечаянной радости, старые — поглядеть на молодых и вспомнить прошлое. Кто приходит с санками, кто на деревянных коньках, кто со скамейкой, лукошком, а то и корытом, один тащит на веревке обледенелое снизу лукошко, другой — такое же обледенелое корыто или скамейку. Семейные не ленятся затаскивать и сани-розвальни. Звенит гармонь, звенят в морозном воздухе песни, раздается смех — такие праздники не обходятся без скоморохов. Звенит, гудит Пустой лоб, вихрем несутся с горы санки и ледянки, ухарски гикают ребята, радостно взвизгивают девушки.
Бывает, что розвальни опрокидываются на середине горы и все, кто набивается в них, летят в белопенный снег. Какая тогда подымается кутерьма, сколько крика и визга! Но вот один встал, другой, отряхнулись от снега и — опять потащили сани на гору.
Незабываемый праздник! Кому хоть раз пришлось его праздновать — будет помнить всю жизнь.
Вот и Саньке нынешний Новый год остался памятным, как ни один другой праздник.
Пришел он на Пустой лоб с обшитыми лубом санками. И, конечно же, острые озорные глаза парня сразу заметили под березами стоявших кучкой девушек. Санька направился к ним.
— Ну, синички, садитесь, прокачу!
— Лиду Пакетову прокати, — выкрикнул кто-то из девчонок.
— И ее, и тебя. Места хватит. Давайте, давайте смелее.
— Анка, иди, — девушки вытолкнули вперед Анну.
— Иди, иди, Анка, — позвал ее и Санька.
Не очень-то охотно садились девушки в Санькины санки потому, что многие из них уже знали: озорной парень этот имеет привычку, пока сани катятся вниз, сбрасывать их одну за другой.
Анка то ли не знала Санькиных причуд, то ли хотела показать, что она не робкого десятка, только не раздумывая подошла к Саньке и уселась с ним рядом.
Санька оттолкнул сани, и они, набирая скорость, помчались вниз. Парень обхватил девушку — а как же, чтобы не выпала из саней! — и все плотнее и плотнее прижимал к себе. Та пыталась вырываться, но Саньке все же удалось и раз, н два поцеловать ее.
«А ведь она — красивая! — сделал для себя открытие Санька. — И как это я до сих пор ее не замечал…»
А Анна, как только сани остановились, сразу же выпрыгнула из них. Санька заметил, что в глазах у нее стоят слезы. «Наверное, от ветра, — подумал Санька, — Не будет же девушка убиваться из-за того, что ее поцеловали». А пока он так думал, возбужденная, раскрасневшаяся Анка шагнула к нему и отвесила две, — должно быть, по одной за каждый поцелуй — звонкие пощечины.
— Вот тебе, бесстыжий! Вот!
И, утопая в сугробах, убежала прочь.
Ошеломленный, обескураженный Санька, не двигаясь с места, глядел вслед убегающей Анке, глядел на ее серый пуховый платок, на шубку, расшитую по подолу бисером и с непонятной ему самому настойчивостью продолжал задавать себе все тот же вопрос: и как это я до сих пор ее не замечал?..
Вот Анна вбежала в село и скрылась из виду. И только тогда Санька наконец очнулся от наваждения и огляделся вокруг. Вот его сани, а вон следы Анны. Убежала! Ну, это еще бы полбеды, что убежала. Все это: и как она убегала, и, главное, как отвешивала Саньке пощечины — все это видели девчонки — да и не только они — с горы. Какой позор! Какой позор!.. До Саньки донесся смех — это, конечно, над ним смеются. И, понурясь, он повез свои сани домой. Шел, стараясь ступать в Аннин след.
«Да как она осмелилась? — распалял он себя по дороге. — Думала ли она, на кого подняла руку? На первого парня по деревне… Да кто она есть? Подумаешь, среднюю школу окончила. Ну и что? Что из того? Мало ли теперь в Сявалкасах таких грамотных, но не попавших в институт, как Анна? И она, как и ее подруги, доит коров. Саньку любят ученые девушки, да еще как любят. А эта, видишь ли, возгордилась, занеслась и дает рукам волю. Ну, ничего, мы еще посмотрим, чья возьмет…»
Так закончился для Саньки новогодний праздник.
А спустя неделю, вечером, когда Анна выходила из клуба, Санька обхватил ее сзади своими ручищами. На этот раз обхватил осторожно, деликатно.
— Опять станешь ругаться? Или сменишь гнев на милость?
— Чего ты пристаешь, как репей? — Анна не оттолкнула Саньку, по говорила резко, холодно.
— Ты уж не ругайся, Анна, — тихо попросил Санька и сам себе удивился, услышав умоляющие нотки в голосе.
— Ну, что тебе?.. Вон иди, тебя Лида ждет. Она ученая и тебя научит.
— У меня и своего ума хватает, — ответил Санька, а про себя подумал, что Анна словно читает его мысли.
Он постоял еще немного, потоптался и, не зная, что еще сказать, предложил Анне проводить ее.
— Спасибо, я и сама хорошо знаю, где мой дом, — все так же резко ответила Анна. — Не овца — не затеряюсь. Провожай тех, кто может заблудиться.
Вот и поговори с этой гордячкой!
Но ему все еще не хотелось верить, что в Сявалкасах нашлась девушка, не принимающая его ухаживаний. Просто надо лучше подумать, с какого конца к ней подойти. Или, как говорят военные, надо сменить тактику. Может, даже следует что-то пообещать, намекнуть на будущее.
И в другой раз, так же на выходе из клуба, Санька без всяких дипломатических заходов и подходов бухнул Анне:
— Много говорить не стану: выйдешь за меня замуж? — И добавил, должно быть, для большей солидности: — Вот моя философия.
— Белены еще не объелась, — коротко и с прежней дерзостью ответила Анна.
Но Санька и после этого не отступился от девушки. Он решил долбить, как дятел, по одному месту, авось п до сердцевины продолбит. Встречая Анну, он снова и снова говорил ей те самые слова:
— Пойдешь за меня замуж?
— Ты бы выбросил это из головы. Начал бы учиться, парень ты неглупый. Поступай в институт, тогда для глупостей у тебя времени не будет оставаться.
— При моей работе не обязательно иметь высшее образование.
— Образование — оно ни для кого не лишнее.
Разговаривала Анна с Санькой все так же строго, но уже без прежней неприязни и насмешливости. И провожать ее из клуба разрешать стала. Раньше все держалась от Саньки подальше, а теперь сама норовила попасться на глаза. Оно, конечно, чужая душа, да еще девичья, потемки. Но все же лед, похоже, тронулся. И на прошлой неделе на его «традиционный вопрос» Анна ответила так: «Не спеши. Кончу учиться — скажу определенно».
Такой ответ сначала обрадовал Саньку. Но потом он подумал-подумал и перестал радоваться. Должно быть, у Анны есть жених. Нет, не здесь, в Сявалкасах, — если бы здешний был, все село, и Санька в том числе, знали бы об этом — жених у Анны где-то на стороне, а всего скорее — в техникуме. Во время экзаменов они встречаются, и парень крутит девчонке мозги.
Когда же Санька увидел, как Анна зашла в избу к Павлу, и как потом они, рука в руке, направились к клубу — он отбросил свое прежнее предположение насчет техникумовского жениха Анны. Отбросил и не знал, что теперь подумать, как себя вести.
«Кончу учиться — скажу определенно». Считай, что уже сказала. Вот кого она, оказывается, ждала. Хорош товарищ и Павел: не успел приехать и уже… Впрочем, Павел тут ни при чем. Он-то ведь даже и знать не знает, что Саньке нравится Анна…
К обеду Анна закончила прием аптеки. Перед тем как ставить в шкафы лекарства, она потерла ватой, смоченной в эфире, все склянки и пузырьки. Пергаментную бумагу, которой была покрыта банка с кристаллическим йодом, пришлось заменить: она вся почернела от времени. Нашла посуду для порошков, наклеила новые этикетки.
По правилам фармакологии ядовитые лекарства должны содержаться отдельно. Это Анна знала. Но что делать, если нет свободного шкафа?! Пришлось положить вместе с остальными, написав на полке с ядовитыми веществами по-латыни «фенено», а в довершение еще и занавесить ее марлей.
Приведенное в порядок помещение аптеки вроде бы даже посветлело.
— Шик-блеск, красота! Вот это я понимаю, — ветфельдшер Костя Коновалов оглядел аптеку и сел за стол подписывать акт сдачи-приема. — Все же работа в аптеке, как там и что ни говори, не мужское дело… Готово, подписал. И вообще-то говоря, нынче с тебя, Анна Николаевна полагается пол-литра. Спрашивать, правда, не спрашиваю — что спросишь с девушки?! Однако же помни, что ты в долгу. И один совет на прощание. Скотский доктор должен быть безжалостен, как пират. Особенно не жалей опухолей: режь, коли. Если что не знаешь или в чем сомневаешься — милости прошу ко мне на участок. На первое время сам буду захаживать.
— Спасибо.
Костя попрощался и ушел. Анна осталась одна.
Теперь ее заботой будет здоровье всего колхозного скота. «Скотский доктор», наверное, будут звать ее на селе. Что ж, пусть зовут. Вот только диплома у нее еще нет, через два месяца госэкзамены. Ну, да разве в дипломе дело. Главное, чтобы работа нравилась. А ей работа нравится.
Аптека находится в одной из комнат общежития свинарок. Она отделена лишь дощатой перегородкой. Из окна виден пруд, из которого обычно поили скот. Костя запретил брать воду из пруда, и у Анны уже была стычка из-за этого запрета с одной свинаркой.
Утром, когда Анна шла с молочной фермы, голубоглазая Лизук несла ей навстречу воду.
— Что будешь делать с этой водой? — спросила Анна.
— Уже и забыла, не знаешь? — усмехнулась Лизук, останавливаясь и поправляя на плече коромысло. — Картошку варить.
— Отсюда нельзя брать воду. Коновалов запретил. Червей в этой воде нашли.
— Ай, даже ты об этом знаешь! — воскликнула Лизук, и в ее голосе слышалась явная насмешка.
Маленькая, в свои тридцать лет похожая фигурой на пятнадцатилетнюю школьницу, Лизук была острой на язык. Кто-то однажды пошутил, что она потому и мала ростом, что вся ушла в язык. И лучше бы не связываться с ней, да что делать: кому, как не Анне, следить, как выполняются указания ветфельдшера. И она твердо сказала:
— Не только знаю, но и запрещаю. Сказано нельзя, — значит, нельзя. Заразите всех свиней.
Лизук, словно бы пропуская мимо ушей слова Анны и вообще не желая больше с ней разговаривать, пошла прочь, поплескивая воду, но, сделав несколько шагов, остановилась.
— Хорошо, что бог знал, кого сделать мужчиной. Костя не запрещает, говорит, что весенняя вода чистая. А ты вот еще как следует не приступила к работе, а уже командовать начинаешь. Ты вот привези мне воду, тогда я и таскать не буду. А нос задирать нечего. Подумаешь, доктор!
Вот уж не думала не гадала Анна, что это слово в применении к ней впервые будет произнесено таким ядовитым (фенено!) тоном.
Она пошла к заведующему фермой и сказала, чтобы воду возили из Цивиля.
Федор Васильевич, выслушав ее, сдвинул серую солдатскую шапку на лоб, почесал затылок.
— Вода? — он сказал это с удивлением. — Кто ходит весной в Цивиль за водой? Если уж тебе очень хочется — сама и пои своих коров цивильской водой, а мне не указывай. А то уж больно много начальников развелось, и все норовят указывать. С меня хватает того, что Трофим Матвеевич ежедневно снимает стружку…
У Анны как-то не хватило смелости сказать, что отныне она работает ветеринарным фельдшером. Покраснев от смущения и обиды, она ушла в свою аптеку.
Не очень-то хорошо начинается у нее работа на новой должности! Близкие девичьи слезы вот-вот готовы навернуться на глаза, но Анна все же сдержалась.
А часа через два увидела Федора Васильевича, самолично везущего воду к кормокухне. Пустой рукав болтался в такт поступи. Управляться одной рукой было неудобно; когда надо было повернуть лошадь, Федор Васильевич брал одну вожжу в зубы, а другую натягивал.
То ли он от кого узнал о назначении Анны ветфельдшером, то ли назло ей сам пошел возить воду.
«А может, некого было послать, людей-то не хватает, — подумала Анна, и ей стало жалко однорукого заведующего. — А я, глупая, еще обиделась на него…»
Собираясь уходить из аптеки, Анна начала закрывать шкафы. Обернулась — на пороге в сапогах, в синем плаще Санька. Из-под армейской фуражки выбиваются непослушные кудри. От весеннего солнца и ветра лицо успело потемнеть, губы сухие, потрескавшиеся.
— Небось не ждала?.. Конечно, мы не целинники и орденов не получа…
Анна пристально поглядела на Саньку, и он осекся на полуслове и опустил голову. И уже другим голосом, глухо:
— Эх, Анна. Верил, ждал. Однако же птицы, на которую надеялся, не оказалось в гнезде.
— Во что верил? Кого ждал? Какая птица? Что с тобой случилось, Саня?
— Хм… — хмыкнул Санька. — Делаешь вид, что ничего не знаешь? Не будем зря терять время на всякие выяснения. На, прочитай. Вот моя философия…
С последними словами он протянул Анне конверт. Круто, по-солдатски, повернулся, перед дверью сшиб стул.
— Удачи тебе на новом месте!
Настежь распахнул дверь, едва не задев ею деда Мигулая, и, не извинившись, зашагал по скрипучим половицам сеней к выходу.
— Ай-я-яй! Шовшем вжбешилша, парень. Прет напролом, как медведь, на которого напали пчелы, — качая головой, прошепелявил Николай Андреевич, но вряд ли Санька услышал его.
Увидев изменившуюся в лице дочь и, должно быть догадываясь, что причиной тому был все тот же Санька, Мигулай посчитал необходимым добавить к сказанному еще кое-что:
— Ветер в голове у парня. Ну, еще девки да вино. А где дело? Как это его в бригадирах-то держат? На месте Матвеевича я бы давно прогнал…
Отец взял с окна оставленный еще утром и сейчас зачем-то понадобившийся молоток и ушел.
Анна поспешно — хоть ей и самой не нравилась эта поспешность — вскрыла конверт. «Куда тороплюсь-то? — укоряла она себя. — Будто судьба моя в этом конверте заключена…»
И вот оно — Санькино письмо.
«Анна! Неужели нашей любви конец? Я все еще надеялся, все еще думал: с кем в лес, где дубы, с той вместе и по грибы. Хочу надеяться и сейчас.
Отец частенько говорит: жених не петух, но и девушка еще не курица. Мало одного моего желания жениться на тебе, нужно еще и твое согласие. Я тебе не раз предлагал стать моей женой — где твой окончательный ответ? Я вижу, что тебя тянет к образованному. Что сказать, парень он не то, что я, не простой: его портрет величиной с доску, на которой мать тесто на пироги разделывает, был напечатан в журнале. Да и сосед он тебе: свистнул, и ты идешь к нему.
Не повезло мне в любви. Видно, как верба, слишком рано я расцвел, а морозом побило те цветы. Но хоть и говорю так, а все равно желание мое быть счастливым меньше от этого не делается. А счастливым я могу быть только с тобой. Вот моя философия!
Говорят, на красивую хорошо посмотреть, с умной радостно жить. Ты красива и умна. И хотя ты не хочешь замечать простых парней, как я, — все равно я еще не теряю надежды. И если ты еще не забыла своего обещания, если совсем не махнула на меня рукой, — как только стемнеет, выйди к Березам любви. Это вся моя философия.
Жду. Еще раз жду. Если не выйдешь — прощай на всю жизнь».
Анна и сама не заметила, как слезы упали на письмо, и в одном и в другом месте начали расплываться зеленые чернила, которыми оно было написано. Слезы катились сами по себе, легко, и никак нельзя было понять: то были слезы горя или радости. Наверное, все-таки не горя. Ну, надо ли горевать, что парень любит ее?! Вот она любит ли его? Ну, на Новый год на той горе парень поцеловал при народе, и это рассердило ее. А ведь, разобраться, и тогда платить парню пощечинами было совсем необязательно. А после и совсем переменился, ведет себя тише воды ниже травы. Не то чтобы обнять — за руку здороваться и то стесняется. Она же ему ни одного доброго слова: то «с ума ты сошел», то «я еще белены не объелась»… Неужто ничего другого нельзя было сказать хотя бы разок?.. Правда, Санька тоже хорош: заладил одно и то же: выйдешь за меня или нет? Будто нет других слов. Будто нельзя просто сказать: люблю. И проще, и короче…
До слуха Анны донесся голос отца: Николай Андреевич кому-то что-то выговаривал. А может быть, еще раз Саньку повстречал и его журил.
Отец не любит Саньку — это всем известно. А теперь и мать с отцом заодно. Когда до нее дошел слух, что Санька частенько провожает дочку из клуба, она сердито сказала:
— Ну, нашла Ивана-царевича. Хвальбишка непутевый, да еще и кобель. Насмеется над тобой, а потом кусай локти. Держись от него подальше и ему скажи, чтобы за тобой не гонялся.
И ладно бы только один этот раз. Через неделю — опять о том же, вчера — эта же песня. Но странное дело: чем больше ругает мать Саньку, тем чаще он ей приходит на ум. Сядет читать книжку, а мысли полетели-полетели куда-то. И, глядишь, незаметно Саньку за собой привели: вот он стоит перед глазами, веселый, кудрявый. Анна хочет прогнать его. Вот вроде бы н прогнала. Но проходит еще какая-то минута, и опять — вот он, улыбающийся Санька, стоит перед ней и, не зная, что сказать, терзает своими сильными пальцами пуговицу пальто.
Про соседа в письме упоминает. Неужто ревнует меня к Павлу? Но ведь он мне за родного брата, неужто не понимаешь, глупый…
Погруженная в свои думы, Анна даже и не заметила, как в аптеку кто-то зашел.
— Анна, боровы разодрались и поранили друг друга.
В дверях стояла Лизук. Анна отвернулась, чтобы Лизук не видела ее еще невысохших слез, и подошла к шкафу с лекарствами.
— Мы вышли на кормокухню, — продолжала Лизук, — а Дикарь с Робинзоном выломали загородки и схватились. Робинзону так досталось, что как бы не околел… А за утреннее ты, Анна, не серчай, не обижайся. Сама знаешь, что наша ферма, как неродная дочь у мачехи. Никому-то до нее дела нет. Наверное, брошу работать, больше нет сил терпеть.
«Эх, Лизук, Лизук, — мысленно отвечает ей Анна, приготавливая лекарства. — Ты небось, заметив мои слезы, подумала, что плачу я от обиды на тебя. Если обижаться из-за всякой мелочи — очень уж жизнь будет безрадостной, как осенний дождь. И разве для этого нам дается жизнь? Жизнь коротка, а наш девичий век еще короче. У тебя он уже миновал, у меня только начинается. И хочется мне — если бы ты знала, Лизук, как хочется! — прожить его полно и интересно… Юному человеку кажется, что молодость никогда не кончится: нынче он молодой и полный сил, и завтра будет таким же, и послезавтра. Молодые не задумываются о старости. Может, это и правильно. Но как бы, как бы свою молодость прожить так, чтобы потом она на всю жизнь вспоминалась с радостью, чтобы ты никогда ни о чем не пожалел и ничего не устыдился…»
— Пошли, Лизук, — сказала Анна, запирая комнату.
— Пойдем, пойдем, а то, чего хорошего, еще околеют, потом не расплатимся.
Прямо в дверях свинарника стояла большая лужа. Она была так велика, что через нее были перекинуты дощатые мостки. Но когда наступаешь на доску, нога все равно уходит по щиколотку в навозную жижу.
Лизук с сожалением поглядела на начищенные сапожки Анны.
— Осторожно, здесь, того гляди, утонешь.
Услышав знакомый голос, хрюкающее поголовье зашевелилось, заорало, завизжало.
Нередко можно слышать: ну, развели тут свинарник! Так вот, когда так говорят про грязное, запущенное помещение, должно быть, имеют в виду именно этот свинарник, по которому сейчас шла Анна.
Проход между загородками когда-то был вымощен, но много досок поломалось или сгнило, на каждом шагу ямы и колдобины, а в колдобинах густая грязь пополам с навозом. «Неужели нельзя хотя бы вычистить навоз и сгнившие доски заменить новыми? И неужто Федору Васильевичу самому не надоело прыгать через эти ямы?..»
Дверцу тесовой загородки боров выдрал вместе с петлями, и ее подперли дубовым колом. Рассвирепевшая скотина все еще никак не может успокоиться, угрожающе хрюкает, изрыгая изо рта густую пену.
— Робинзон… Робинзон… Успокойся, успокойся, — Лизук вошла в загородку и стала гладить борова по холке.
Следом за свинаркой зашла к Робинзону и Анна. В маленькое оконце падает немощный свет. Но даже и при таком освещении она заметила нахально уставившуюся на нее из дыры в полу здоровенную крысу. Анна тихонько вскрикнула: она с детства боялась крыс и мышей. Боров, услышав чужой голос и зачуяв запах лекарств, завозился, вскочил на ноги, и стало видно, что шея у него разодрана в трех местах. Анна обмыла раны перекисью водорода и засыпала йодоформом.
Дикарь встретил девушек совершенно спокойно. Теперь успокоилась и Анна, а то, как там ни что, а Робинзона она побаивалась.
У Дикаря оказался разодранным бок.
Анна смело подошла к борову и принялась за дело. Но как только на рану попало лекарство, спокойный Дикарь мгновенно рассвирепел и вскочил на свои короткие ноги. Лизук, надо думать, хорошо знавшая нрав своего питомца, успела увернуться, а растерявшаяся Анна осталась в загородке. Клык борова, пройдя сквозь резиновое голенище сапога, достал до икры. Спринцовка выпала из рук доктора. Хорошо, Анна стояла около дверцы и успела выскочить, а то неизвестно, чем бы мог кончиться ее докторский визит к раненому Дикарю.
— Не боров, а настоящий сатана, — проворчала Лизук. — Сколько раз уже просили сдать его на мясо, так нет, дядя Хведор держит его.
Анна выходила из свинарника удрученной. Завтра вся ферма будет смеяться над ней. Лизук все распишет в красках. Работала бы себе дояркой. Может, и в этом году надоила бы больше всех — чего бы еще надо. А теперь, того и гляди, если лошадь не лягнет, так бык пырнет или, как вот сейчас, боров налетит…
Там, где главная улица села, спустившись вниз, выходит на ровное место, три речушки сливаются в одну реку. По рассказам стариков, еще давным-давно, в начале века, река тут была перепружена и в пруду мочили лыки, из которых потом делали мочало. Земляная запруда с годами затвердела, заросла травой, и ей уже не страшны ни ливни, ни вешние паводки.
Пруд большой, как озеро. И как только кукуруза выбросит четвертый лист и, значит, начинается настоящее лето, рыба выходит из глубин на мелководье и мечет икру. И тогда золотистых карпов можно ловить чуть ли не голыми руками.
С завистью поглядывают сявалкасинцы на тех, кто живет здесь, у пруда. А Ивану Андреевичу, Санькиному отцу, завидуют даже соседи: нет лучшего места, наверное, во всех Сявалкасах, чем то, на котором стоит пятистенок Ивана Андреевича, окруженный амбаром, погребом, баней. Нет лучшего сада, чем у Ивана Андреевича. И что только не растет в том саду: и яблоки, и груши, и вишня, и сливы. Рядом с водой не страшны и заморозки, а уж поливать хоть сад, хоть огород — поливай, сколько хочешь, вот он пруд, как озеро.
Иван Андреевич уже старик, но старик еще крепкий. Только на седьмом десятке начала седеть его широкая, как лопата, борода. Кудрявые волосы еще густы, и зубы чуть не все целы. Вздумается сходить в райцентр или на базар — посошка с собой не берет, какой там посошок, когда за ним не каждый молодой угонится. Жена моложе Ивана Андреевича на десяток лет, а выглядит старухой, не та, видать, закваска.
Когда-то семья Ивана Андреевича была большой. Но старшие сыновья не вернулись с войны, дочери повыходили замуж. Теперь с родителями живет один младшенький Санька.
Любит Иван Андреевич немножко прихвастнуть, похвалиться. Это уж, пожалуй, в роду у всех Хабусов. Но ведь и то сказать: есть чем хвалиться! Все свое богатство Иван Андреевич нажил своим трудом. Сколько ему пришлось выкорчевать леса, чтобы заиметь побольше земли. Выворачивал пни в три, а то и четыре обхвата. До старости не знал, что такое спать на перине. Бросал одежонку, в которой работал, на пол — вот и вся постель. Вставал до солнца и ложился взатемь. Начались колхозы, и в колхозе работал Иван Андреевич старательно, не ленился. И только в последнее время редко стал ходить на работу. Но и то не по старости, не по лености, а по той причине, что уж больно низка оплата трудодня. Кому охота работать за здорово живешь? Сына поставили бригадиром — что ж, он пусть поработает, а ему, старику, пора и на покой.
Вот только непонятное что-то происходит с сыном. Раньше частенько приходил домой с гулянья перед рассветом, а как поставили бригадиром — получит наряд в правлении и домой. Ну, разве что зайдет в библиотеку, книжку возьмет:
— Испортился ты, Санька, — посетовала как-то мать. — Даже на улахи перестал ходить. Все с книжкой сидишь. Исхудал — глядеть больно. Чем читать, томиться над всякими сказками-побасками, шел бы лучше на гулянье.
— Это не сказки, — ответил Санька, — а учебник по агротехнике.
— Не все ли одно?
— Ты спи, а утром не забудь разбудить.
— Даже от трепки просыпаться перестал.
— Нынче недолго просижу…
А на днях вроде опять за старое взялся, про книги забыл. Как-то под вечер заявился домой и прямо с порога:
— Мама, нет ли у тебя чего-нибудь там?
Мать, конечно, знает, что это за «чего-нибудь», достала ему из подполья медовуху.
— Больше этого добра варить не стану. Хватит!
Отец, мудрый человек, начал догадываться, что всего скорей не ладно у Саньки с какой-нибудь зазнобой. Раньше девчонки ему легко давались — первый парень на селе: и красив, и умен, и все при нем. А вот теперь, видно, нашла коса на камень. И как-то, рассердившись, сказал сыну:
— Женю! Свяжу окаянного и женю! А то ты так и с кругу сойдешь. Чего тебе, оказия, не хватает? Может, дома нет? Или денег мало?.. Женю!
Санька сидел за столом, и как сидел, уронив голову в ладони, так и остался, будто и не слышал, что сказал отец.
Жнет небесный серп реденьки тучки, сеет жиденький свет на поля и села. Гудит и стонет ветер, пригибая к самой земле уже вытаявший из-под снега бурьян на склоне Пустого лба. Несет с собой ветер пьянящие, тревожные запахи тающего снега и мокрой земли.
Глаз не сводит Санька с околицы. Прислонился к березе и глядит, глядит туда, откуда должна показаться Анна. Каждый человек, выходящий из села, ему кажется Анной, однако пока еще никого из тех, кого он принимал за Анну, дорога не привела к Березам любви.
Всматривается Санька в сельскую околицу, всматривается до боли в глазах, но никто не идет, никого не видно. Да что глаза — у Саньки сердце болит. Если бы год назад ему кто-нибудь сказал, что сердце может болеть не потому, что оно нездорово, а всего лишь по той причине, что к тебе не пришла в назначенный час девушка — если бы Санька услышал такое, он бы рассмеялся. Чтобы у здорового человека болело сердце — что за чепуха! А вот, оказывается, не чепуха. Болит. Да еще как!
— Не придет, — вслух думает Санька.
— Не придет, — вторя ему, шуршат ветвями березы.
Да, теперь уже определенно не придет! Но сказав себе эти слова, Санька вместо того, чтобы уходить, продолжает все так же стоять, прислонившись к березе, и всматриваться в сумеречную мглу. Что его удерживает, что не отпускает с этой горы? Уж и ноги начинают зябнуть, и за спину пробрался холод. Пора идти домой. Не пришла!
Но вот опять скрипят ворота на околице, от них отделяется человек и идет прямо к березам, прямо к тому месту, где стоит Санька. Идет быстро, торопится. Это, конечно, Анна, и сердце у Саньки так радуется, что готово выпрыгнуть из груди. Но только… только, если это Анна, то почему она прихрамывает? Разве она хромая? Значит, это не она. Интересно, кто есть з Сявалкасах хромой…
И уж когда прихрамывающая девушка подходит к Саньке совсем близко, он наконец-то узнает Анну. Сколько слов он приготовил сказать ей, но где те слова? Он только и выдохнул:
— Анна, ты?
Девушка остановилась. Неужто, взойдя на такую гору, она теперь не может осилить несколько шагов?! Или не узнает его, Саньку?
— Это… я…
Какой милый голос, оказывается, может вдруг откуда-то появляться у этой строгой девушки!
Вот она уже и совсем рядом. Ветер наносит запах духов, перемешанный с запахом йодоформа, но Саньке кажется, что это самый прекрасный запах из всех, какие он знает.
— Не сердись, Анна. Не сердись.
— Глупый ты, Санька…
И опять: ну, чего такого сказала Анна? Только и всего, что обозвала глупым. Но для Саньки это прозвучало, как музыка.
Санька обнимает Анну и своими обветренными губами ищет ее мягкие, теплые губы. Может, в эту секунду девушка вспоминает, как на Новый год где-то недалеко отсюда Санька тоже поцеловал ее и это ей тогда почему-то не понравилось. И, как знать, может, теперь ей кажется даже непонятным: как это могло не понравиться то, от чего сладко замирает сердце. И разве хорошо, разве можно отталкивать парня, который тянется к тебе с сияющими глазами?! И Анна сама все крепче и крепче прижимается к Саньке.
Луна вынырнула из-за редких облаков и осветила березы, под которыми стояли Санька с Анной, словно хотела, чтобы они получше разглядели друг друга и увидели, какие у них сейчас счастливые глаза.
Весенний ветер все так же упорно раскачивал ветви могучих берез. Берез любви…
С тех пор, как Лена переехала в колхоз, прошло лето, прошла осень, а за ней и зима. И научилась она за это время не хуже колхозных девчат доить коров, убирать навоз, научилась на глазок, с точностью чуть ли не до граммов, задавать коровам посыпку, силос и сено. И вся эта наука, наверное, досталась бы во много раз трудней, если бы не Анна. Потому так она и дружна с ней. Особенно трудно было на первых порах. Ну-ка, без привычки, поворочай трехпудовые бидоны, поставь их на сани или телегу, ну-ка, принеси, да не раз на дню, двадцать пудовых навильников того же силоса! И это сейчас мускулы Лены налились, окрепли, а ведь до того, как она впервые пришла на двор, ее руки и знать не знали физической работы.
А еще Лена привыкла, прикипела сердцем к здешним ребятишкам-школьникам. После утренней дойки выпал свободный час — она уже бежит в школу. Там ее уже ждут. Разные, очень разные, эти ребятишки. И интересно искать в каждом свое, угадывать его хотя бы недальнее будущее. Интересно подбирать к каждому тот самый заветный ключик, которым открываются ребячьи сердца.
В какие игры только она с ними не играла, каким песням не научила! Ей нравится просто сидеть с ребятами и задавать им какие-нибудь бесхитростные вопросы. Потому что уж очень разные и неожиданные ответы всегда слышишь от ребят. «Какая из наших птиц летает быстрее всех?» И посыпалось: «Голубь, ласточка, сокол…» — «А что же вы про стрижа-то забыли?» — «А ведь и верно — стриж…» А как-то спросила, кто из зверей, обитающих в местных лесах, бегает всех быстрее, и один карапуз, сын тракториста Элекси, ответил ей встречным вопросом: а кто проверял ту быстроту?.. Ну-ка, ответь, да так, чтобы было всем понятно!
Интересно живется Лене в Сявалкасах. Вот только пришла весна, и неспокойно как-то стало на сердце. Какие-то непонятные, тревожные сны снятся. То, как наяву, танцует с Васей Гайкиным, то видит себя партизанкой, которую преследуют немцы. Бывает, что просыпается от собственного же крика. Просыпается и долго прислушивается: не услышали ли хозяева? Живет она у родителей Гали, спит на ее кровати. Добрые старики отдали ей и свою перину, как она ни отказывалась.
Особенно долго не могла заснуть Лена в тот вечер, когда увидела Павла. А и заснула, так спала неспокойно.
Сколько ни приглядывалась Лена к сявалкасинским парням, ни к одному из них не потянулось ее сердце. Разве что Володя поначалу понравился. Но уж очень он робеет, оставаясь с ней наедине, слова клещами не вытащишь. Ну, ладно бы неразговорчивым был парнем. Так нет же, другого такого краснобая, наверно, во всех Сявалкасах не сыщешь. А остался с ней — и словно в рот воды набрал, молчит как рыба.
А вот Павла она как-то сразу отличила от остальных ребят. Он даже ростом от них отличается. Большинство сявалкасинских ребят невысоки ростом, кряжисты. Павел словно в другом селе вырос: рослый, тонкий. А еще нравятся Лене его глаза, их спокойный умный взгляд. С человеком, у которого такие глаза, и сам себя чувствуешь спокойно, уверенно.
Когда она увидела Павла первый раз, то все спрашивала себя: интересно, таким ли ты представляла его из рассказов Анны? А теперь ее мучает уже другое: как же это Галя не дождалась такого парня. И добро бы вышла за другого, который был бы если и не лучше, так хотя бы не хуже Павла. Где там! Гостили они прошлым летом у Галиных родителей, и нагляделась Лена на этого пустого хвальбишку. А когда Гали не было дома, он даже пытался ухаживать за Леной…
Весной, почему-то именно весной, сны неотступны.
Снился в ту ночь Лене Павел. Шли они цветущими лугами вдоль Цивиля, шли рука об руку, но, не доходя до леса, дорога почему-то кончалась. И они тоже остановились, не зная, куда идти дальше… А вот Павел убеждает ее венчаться в церкви, говорит, что в загсе скучно, казенно, а в церкви красиво, весело и запомнится на всю жизнь. Приехала ее мать и нарядила Лену в национальную чувашскую одежду. Сверкает бусами и монистами тухья на голове Лены, блестит серебром шюльгеме на груди, одета она в прямое чувашское платье из тонкого льна с вышитыми чувашским орнаментом карманами, с вышитым воротом. По вышивкам скачет олень, парни на лошадях пашут, девушки серпами жнут хлеб. Уговорил-таки ее Павел, и вот они едут на «Волге» в церковь; на переднем сиденье мать, они с Павлом сзади. Жмет с непривычки голову тухья, тяжело шее от шюльгеме. Приехали они в какую-то деревянную церковь с позолоченным крестом. Но дверь им не открыли. Вышел поп и сказал, что он ни за что не будет венчать коммуниста и комсомолку. Тогда Павел взял его за черную гриву и начал трясти:
— Ах, не будешь! Ах, не хочешь! Ну, погоди же…
Лена проснулась, открыла глаза и долго лежала, боясь пошевелиться. За окном брезжили предрассветные сумерки. А на сердце Лены было тревожно и радостно. Если бы ее спросили, чему она радуется, она вряд ли бы смогла ответить. Просто что-то пело внутри. И все кругом казалось светлым и ясным, как вот это занимающееся утро.
А может, потому радовалась Лена, что сон был скорее дурным, чем хорошим, а дурные сны, говорят, к счастью.
— Куда? Куда прешь, говорю? Остановись! — кричал Виссарион Маркович, силясь перекричать гул тракторного мотора, но тракторист, видимо, не слышал его.
Тогда он подбежал к машине и попавшейся под руку палкой постучал по кабине. Трактор остановился, дверца кабины открылась, и из нее выпрыгнул на землю Павел.
— Зачем к амбару попер? — все так же громко, хотя Павел теперь и хорошо слышал его, кричал Виссарион Маркович. — Говорил же, чтобы оставить на воле.
— У амбара-то все не на дороге, — ответил Павел. — От дождя прикрыться можно.
— Что твой трактор, сгниет, что ли, за лето?.. Ты вот что. Ты и молотилку подтяни и поставь в один ряд с комбайнами. Пусть народ видит. Наглядная, так сказать, агитация и пропаганда!
Павел толком не понял, в чем смысл подобной агитации и пропаганды, а пока собрался спросить, подошел Володя.
— Так какой приказ?
— Да вот, говорит, что и молотилку надо поставить рядом с комбайнами, — ответил он за Виссариона Марковича. — Что-то вроде парада техники хотят с председателем устроить.
— Что ж, начальству виднее, — Володя белозубо улыбнулся и начал закуривать. — А вот и оно, легкое на помине.
В черной кожаной куртке и черной же каракулевой шапке к трактору шел своим мелким спорым шагом Трофим Матвеевич. Видно, за день много пришлось походить председателю: головки его белых бурок потемнели от сырости.
Нынче утром Павел вместе с Трофимом Матвеевичем ездили в РТС.
— Ты, Кадышев, старайся находить в машине побольше всяких-разных дефектов, — наставлял Трофим Матвеевич Павла по дороге в райцентр.
И Павел постарался. Ничто не ускользнуло от его опытного глаза, ничто не осталось незамеченным. Он говорил, какие узлы у комбайнов изношены, а каких и вовсе недостает, а Трофим Матвеевич все это аккуратно записывал, чтобы потом, при разговоре с членами оценочной комиссии, быть, как он сам выразился, во всеоружии.
И действительно, держался он на комиссии очень уверенно.
— Вы что, думаете, колхозу бог подает? Откуда нам столько денег взять? Прокопченные машины подсовываете, а цену дерете тройную…
Трофим Матвеевич старался каждому члену комиссии или сказать что-то приятное, или как-то угодить. Похвалил статью председателя райисполкома, вчера напечатанную в республиканской газете; восхитился серой каракулевой шапкой управляющего районным отделением госбанка; а директору РТС к слову сообщил, что в столовой появился армянский коньяк и он, Трофим Матвеевич, зарезервировал несколько бутылок.
Павел уехал в Сявалкасы раньше и не знал, чем кончилась купля-продажа машин.
— О сортировке не смогли сговориться. Не знаю, брать ее или нет? Можно и у богатых соседей выпросить напрокат. И так много денег ушло.
— Если с умом использовать технику, ее стоимость можно выручить в этом же году, — ответил Павел. — А сортировку надо покупать, без нее хороших семян не получишь. А без хороших семян не жди и хорошего урожая.
— Это верно, — согласился Трофим Матвеевич. — Я как раз и хочу собрать вас и об этом поговорить… Теперь наш колхоз имеет все. Теперь на нас не чужие обноски. И уж тут надо кончать с практикой задеть да порвать. Понятно, в чей огород камешки? — Трофим Матвеевич с усмешкой прищурился на Володю.
— А мы и так не задеваем и не рвем, — сказал тот.
— А прошлогоднее забыл? Кто чуть не свалился с моста в реку? — вставил Виссарион Маркович.
— Это ерунда. Если выходит из строя рулевое управление — любая машина может свалиться в любой овраг.
— В прошлом году — рулевое управление, в этом — коробка скоростей, — вот и нет трактора, — продолжал вести свою линию Трофим Матвеевич. Должно быть, ему нравилось показывать себя сведущим во всем, в том числе и в технике. — Хотя ты и комсорг, а ожидать от тебя всего можно…
Трофим Матвеевич повернулся к Павлу, как бы собираясь рассказать что-то такое, о чем другие уже знают, а Павел еще нет.
— В прошлом году, первого апреля, заставляет меня звонить директору эмтээс и говорить, что-де требуется компрессия. А могу ли я знать все тракторные тонкости?! Позвонил. А теперь весь район смеется надо мной. В эртээс хоть не показывайся, каждый спрашивает: «Компрессию пришел получать, Трофим Матвеевич?» И попробуй рассердиться на этих мазутных зубоскалов — тогда и совсем пропадешь. И я уж как-то взял да и отмочил: спасибо, говорю, в вашей компрессии пока не нуждаюсь, у моей жены прекрасная компрессия.
Павел рассмеялся, Володя, глядя на него, тоже. Громко смеялся вместе со всеми и сам Трофим Матвеевич. Только Виссарион Маркович сдержанно улыбнулся. Он словно бы и хотел быть заодно с председателем, и в то же время считал, что председателю вовсе не обязательно вот так запросто шутить с рядовыми, чтобы не уронить свой авторитет.
— Неужто так и ответили, Трофим Матвеевич, — все еще никак не мог уняться Володя. — Ведь узнай Мария Сергеевна — досталось бы на орехи.
— Ты не обо мне, а о себе беспокойся, — отсмеявшись, опять серьезно заговорил Трофим Матвеевич. — Теперь вон Павел, может, хоть наставит тебя на путь истинный.
— У меня и своя голова на плечах, — независимо ответил Володя. — А Павел еще, как знать, может и недолго у нас задержится. Главный инженер вон предлагает переходить к ним на работу. И на месте Павла я бы давно ушел. А то дали ему не трактор, а какое-то утильсырье.
Трофим Матвеевич — хитер мужик! — Володины слова обратил в шутку:
— Нужного человека не только мы с тобой, но и Иван видит, и Роман тянет, и Степан к себе манит. Так-то, комсорг. А Павел, он и из старого сделает новый.
— Коробку передач придется менять, — коль уж зашел об этом разговор, к слову сказал Павел. — И все электрооборудование потребуется новое.
— Меняй, заменяй, частями стеснять не будем… Ты, Кадышев, нынче себя молодцом показал. Знаешь, сколько мы колхозных денег сберегли? Тысячи четыре, не меньше. Только приехал, а уже успел принести колхозу большую пользу. Деньги-то они не осенние листья, сами в колхозную кассу не сыпятся.
Павел не любил, когда его хвалят, и слова председателя привели его в смущение.
— Я делал то, что и каждый тракторист сделал бы на моем месте.
— Ладно, не скромничай, спасибо тебе, — Трофим Матвеевич этак дружески похлопал Павла по плечу, — А завтра утром соберем заседание. Все приходите к десяти часам. Договорились?
Председатель с парторгом ушли.
Время — вечер, начали собираться домой и трактористы.
Нынешняя поездка в РТС оказалась для Павла вдвойне удачной: и колхозное дело сделал, и раму болотоосушительного плуга они с Володей на эртээсовском дворе высмотрели и в Сявалкасы привезли. Нашлось также несколько нужных лемехов. А вот трактор — это верно Володя говорил — настоящее утильсырье. С ним еще добрых две педели прокопаешься. А там и сев начнется, до плуга так руки могут и не дойти.
К десяти часам р председательском кабинете собрались механизаторы. И ровно в десять в него вкатился невысокого росточка парень с бумагами под мышкой.
«А ведь это Мирон из Хирпоси», — узнал вошедшего Павел.
Они вместе с Мироном учились в средней школе. Все такой же толстячок, лицо веснушчатое и круглое, как репа, за что его и в школе звали «Репой». Должно быть, к весне веснушки стали особенно густыми: словно на алюминиевую сковородку высыпали горсть конопляных зернышек… А теперь Мирон — агроном.
Мирон был так деловит, что не стал тратить время даже на то, чтобы поздороваться с собравшимися, а прямо прошел к председательскому столу и с глубокомысленным выражением лица начал раскладывать бумаги.
— Объясни нашим трактористам, где и что будем сеять, — сказал Трофим Матвеевич, подвигая свой стул от середины стола к краю. — Садись. Ну, а заодно и скажи, как тебя зовут.
— Мирон Семенович, — ответил агроном и напустил на себя еще больше важности.
— Так вот и поучи их, Мирон Семенович.
Агроном все так же сосредоточенно продолжал раскладывать по столу таблицы севооборотов и не торопился начинать.
— О пойменных участках говорить не будем, — опережая агронома, сказал Трофим Матвеевич. — С ними и так все ясно. Там чередуется кукуруза с коноплей.
— Вы уж извините, Трофим Матвеевич, но мне лучше знать, где, что и с чем чередуется, — наконец-то поднял голову от бумаг и раскрыл свой толстогубый рот агроном. — На поймах в этом году нужно посеять зерновые культуры. Иначе мы не выдерживаем ротацию.
— Ты хочешь сеять на поймах хлеб? — взъерепенился председатель. — Да ты трезвый или пьяный? Мы туда зимой вывезли четвертую часть всего навоза.
— Что вывезли навоз — это хорошо, — спокойно, как ни в чем не бывало, ответил агроном. — Вот как раз мы там и посеем сто гектаров яровой пшеницы и сто гектаров овса.
— Кто это мы?! — У Трофима Матвеевича даже голос пресекся от возмущения. — Прости, сынок, но покуда в колхозе я председатель, а не ты. Там будут кукуруза и конопля. Ты лучше расскажи про другие поля.
— А с другими так: на каждом поле будет пересмена культуры, — сдался агроном, встал и подошел к висевшей на стене карте сявалкасинских полей.
Павел из своего уголка внимательно слушал перепалку председателя с агрономом. Из нее было ясно, что Трофим Матвеевич будет делать то, что сам найдет нужным. Правильно это или неправильно — будет так, как решил председатель! Вон и Мирон, должно быть уже зная характер Прыгунова, не решился настоять на своем.
— Партия обращает наше особенное внимание на кукурузу, — с такого вступления начал Мирон. — Район увеличивает в этом году площадь под этой культурой еще на две тысячи гектаров. Поскольку у вас земли в яровом клину не хватает, ее придется посеять в паровом второго поля. Для этого вам выделяется дополнительно еще сто гектаров земли.
— Вот это линия партии! — одобрил Трофим Матвеевич.
— Я тщательно изучил, какие культуры за последние два года возделывает ваш колхоз, и считаю… — Агроном поправил очки, значительно кашлянул и продолжал излагать результаты своего «тщательного изучения» севооборота.
А Павел чем больше слушал агронома, тем больше убеждался, что тот в своих суждениях исходит главным образом из указаний вышестоящих организаций, а не из учета почвенных условий колхоза. Ну кому не ясно, что по склонам, чтобы скрепить почву и предохранить ее от весеннего размыва, следовало бы посеять многолетние травы!
Он так и сказал, воспользовавшись паузой в выступлении агронома.
— И кто же сеет кукурузу в паровом поле?! К тому времени, когда надо будет сеять рожь, кукуруза не поспеет даже на силос. Кроме воды, в ней еще ничего не будет. Надо ли возделывать воду?.. Севооборот, выработанный Мироном Семеновичем, — это всего лишь разверстка районного плана, не связанного с интересами колхоза.
Агроном резко повернулся в его сторону, и вот только когда они встретились взглядом, Мирон, конечно, узнал его и скривился в кислой улыбке.
— Да, да, — продолжал Павел, — не почвы надо подгонять под севооборот, а севооборот составлять исходя из особенностей наших сявалкасинских полей! Почему, например, берется такой упор на пшеницу, когда у нас с давних пор хорошо родится овес и ячмень?!
Трактористы оживились.
— За кукурузой мы перестали видеть другие культуры, — подал голос Элекси. — Весь навоз — под кукурузу, вся техника — на кукурузу. А рожь, пшеница, ячмень — это уже где-то на третьем месте…
— А вы понимаете, товарищ Кадышев, — обратился Трофим Матвеевич почему-то к одному Павлу, — что, выступая против кукурузы, вы тем самым выступаете против линии партии?! Вы не знаете, что за последние два года колхоз поднял удои молока в два раза, а производство мяса — в семь раз. И все это — благодаря царице полей кукурузе.
Председатель подчеркнуто внимательно смотрел на Павла, как бы говоря своим взглядом: я тебя уважаю, хвалю, но куда не надо — не лезь…
— Я не против кукурузы вообще, но культура она трудоемкая, и принцип: чем больше, тем лучше, — тут не годится. И уж вовсе неразумно сеять кукурузу в паровом поле. Куда выгоднее и агротехнически правильнее посеять горох в смеси с овсом…
— Кто же ты такой, столь много знающий? — бесцеремонно перебил Павла Мирон. — Мне сказали, что здесь собраны механизаторы. По какому же такому праву трактористы начинают учить агрономии — кого? — агрономов? Зачем же я тогда институт кончал?
— Вот это уж я не знаю, — резкостью на резкость ответил Павел. — Может, и действительно не стоило.
— Я тоже думаю, козырять институтом и задирать нос совсем необязательно, — ввязался в разговор Володя. — Агроном, агроном… Нынче тракторист тоже агроном. А пользы от того, что ты один или два раза в год приезжаешь в колхоз и размахиваешь тут перед нами, как вот сейчас, бумагами, — много ли в этом пользы, я спрашиваю? Ты уж небось и забыл, когда держался за плуг, товарищ бумажный агроном.
— Чтобы уметь держаться за плуг, не надо учиться! — с видом оскорбленного достоинства выпалил агроном.
— Ах, вон как! — Володя даже вскочил со своего места, так задели его слова Мирона. — Значит, мы неученые и ничего не знаем? Как же тогда нам доверяют пахать и сеять? Может, сам за это возьмешься? Вряд ли. У тебя другая забота: других учить. А еще — нос по ветру держать, знать, откуда и какой начальственный ветер дует.
— Выражайся поосторожней! — так же запальчиво крикнул агроном. — Понимай, что я не свои личные, а государственные интересы защищаю.
— Какие там государственные! — Володя махнул рукой. — Я плохо вспахал или посеял — плохой урожай будет, значит, и получу мало. А тебе что: уродилось не уродилось — тебе подай зарплату, и вся недолга. Потому-то каждый раз, когда начнем обсуждать севооборот, — спорим до хрипоты. Тебе меньше всего дела до колхоза. Тебе надо районный план проталкивать и защищать. Вот и командуешь: здесь сей то, а там это…
— Ну, хватит вам, — примирительно сказал все это время молчавший Трофим Матвеевич.
Положение у председателя было щекотливое. Он и видел, что посевной план, с которым приехал Мирон, не очень-то учитывает интересы колхоза. Но и спорить с агрономом — тоже не дело. Как-никак, а ведь он здесь выступает не от себя самого, а от имени районного руководства. А вот трактористы с ним сцепились — что ж, это даже очень хорошо. Пусть этот бумажный очкарик не очень-то важничает. Колхозом руководят люди тоже не лыком шитые.
Однако утихомирить расходившихся трактористов удалось не сразу. За Володей поднялся Санька.
— Почему у нас два хозяина? Почему земля в одних руках, а трактора в других, и полеводческий бригадир с тракторным бригадиром бегают друг за другом, как в известной народной побасенке про волка?
Трактористы дружно рассмеялись. Трофим Матвеевич тоже улыбнулся. И один только тихо сидевший у печки и, должно быть с похмелья, клевавший носом Виссарион Маркович насторожился. Павел понял, почему он насторожился.
В побасенке рассказывается, как когда-то, в старину, волк, собака, кошка и мышка жили очень дружно. Но вот волк проголодался и спросил у бога: чем же ему питаться? Бог взял карандаш и бумагу, составил волку меню и, подавая, сказал: «Здесь все написано, что тебе есть. Смотри, только не теряй».
Волк взял бумагу и задумался: где же ему ее хранить? «У меня ни кола, ни двора. Передам я лучше собаке, она живет при дворе хозяина, у нее есть и конура». Собака согласилась взять на хранение ту бумагу, но тоже задумалась. «А ведь я тоже не всегда сижу в конуре, бегаю по двору, а кошка вон лежит целыми днями на печи, пусть она и хранит». Кошка соглашается, берет бумагу, кладет в печурку. Но в печурку то и дело лазят хозяева; то кладут носки, то берут варежки. Побоялась кошка, что так может потеряться волчье меню, и решила отдать мышке: вот уж кто живет постоянно в норе и никто ее не тревожит. Мышь согласилась и утащила бумагу в нору.
Долго ли, коротко ли, проходит время, проголодался волк и идет к собаке: «Дай-ка, дружок, ту бумагу». — «А она у кошки в печурке, — ответила собака. — Я ей на хранение отдала». И побежала за кошкой. Схватилась кошка и побежала за мышкой. А мышка в ответ: «Да, я ее хранила в норе, а туда попала дождевая вода, и бумага вся размокла».
И с тех пор пропала вся дружба. С тех пор волк бегает за собакой, собака за кошкой, а кошка за мышью.
— Побасенка побасенкой, — уставив мутный взгляд на Саньку, проговорил Виссарион Маркович, — но как ее понимать?
— А очень просто, — ответил Санька. — У тебя в руках трактора, у нас, полеводческих бригадиров, земля. И каждую весну и лето мы деремся между собой, поскольку машин не хватает и каждый норовит захватить их первым. Вот я и говорю: отдайте нам трактора и комбайны в бригады.
— Ты хочешь растащить по бригадам всю технику?! — Вот только когда окончательно понял Виссарион Маркович, куда гнет Санька. — Но это же анархия!
— Парторг прав, — поддержал Виссариона Марковича и председатель. — Техника должна быть в одном кулаке.
— Нет, прав Санька! — крикнул со своего места Володя.
— Меня сегодня будут слушать или, может, мне уйти? — возмущенно напомнил о себе Мирон, про которого в споре о тракторах забыли.
— А ну, тише, — стукнул по столу кулаком Трофим Матвеевич. — Хватит митинговать. — И, уже обращаясь к агроному: — Давай говори.
Мирон с прежним упорством продолжал доказывать необходимость увеличения площадей под пшеницу.
— Но ведь она у нас плохо растет! — опять не выдержал Павел.
— Кадышев насчет пшеницы, пожалуй, прав, — неожиданно поддержал его Трофим Матвеевич. — Конечно, и нам хочется пшеничного хлеба, но обойдемся и ржаным. Рожь на наших полях, товарищ агроном, урожайнее.
— А кто за вас план посева пшеницы будет выполнять? — все еще не сдавался агроном.
— В районе есть черноземные колхозы — на них и напирайте. — Поддержка председателя ободрила Павла, и он теперь держался еще уверенней. — Сеять надо для урожая, а не для плана!
Трактористы одобрительно зашумели:
— Вот именно!
— Из бумаги хлеба не испечешь.
Но вот опять в разговор вступил Виссарион Маркович:
— Шумим, спорим, а главное упустили… Самая надежная культура по нашим землям — картошка. Она нас и в войну, и после войны не раз выручала. Недаром ее еще издавна вторым хлебом окрестили. И вряд ли кто в России еще умеет так выращивать этот второй хлеб, как чуваш. И уж если подо что-то и надо увеличивать площади, так это под картошку.
— Я бы и до картофеля дошел, но вы не даете мне говорить, — обиженно поджал свои толстые губы агроном.
Обиделся-то он, конечно, не из-за того, что Виссарион Маркович его опередил. Куда больше обидел его тот дружный отпор, который дали не очень-то ученые трактористы его ученому пшеничному плану.
Между тем Виссарион Маркович продолжал развивать свою мысль:
— Вы знаете, что мы купили много техники. Колхоз остался совсем без денег. И пока не нагрянула распутица, может, есть расчет съездить с картошкой в южные районы и пополнить колхозную кассу? Запасы картофеля у нас есть, а на юге сейчас ему цена красная…
Было ясно, что секретарь парторганизации хватил далеко в сторону от посевных планов, что так называемое расширенное заседание правления теперь может затянуться на неопределенное время, и хорошо бы уйти и заняться делом, но и уходить вот так, посреди разговора, тоже было как-то неудобно. И Павел с товарищами остались терпеливо ждать конца заседания.
Предложение Виссариона Марковича явно заинтересовало председателя колхоза. Он тоже то ли забыл про севооборот, то ли решил, что разговор о нем уже можно считать оконченным, и начал вслух размышлять о продаже картофеля.
— Ну, хорошо, излишков тонн пятьдесят — шестьдесят наберется. А кто знает, может, семенной подгнил: уже больше месяца не проверяли. Оставаться без запаса рискованно.
— Тогда давайте соберем по местной цене у колхозников, — нашел выход парторг.
Председатель сразу оживился, озабоченность сошла с его лица:
— Дельная мысль! Если свои излишки отправить, да с колхозников столько же собрать… Правда, Василий Иванович опять будет выговаривать, опять скажет, что за счет рабочего класса наживаетесь. Ну, да волков бояться, в лес не ходить… Сегодня же вечером соберем собрание. А сейчас давайте будем расходиться по своим рабочим местам. Время не ждет, весна торопит.
Трактористы дружно поднялись со своих мест и повалили к выходу.
— Ты, Кадышев, останься ненадолго, — окликнул Павла Трофим Матвеевич.
Кроме Павла, он оставил в своем кабинете также и агронома. Оставил, оказывается, для того, чтобы они теперь «без помех доспорили друг с другом».
— Только сначала спрошу: ты откуда знаешь агрономию?
— На земле рос, — ответил Павел. — Кое-чему учился. Да и по сей день учусь. Заочно, понятное дело.
— В техникуме? — уточнил Трофим Матвеевич.
— Нет, в институте.
— Во-он как!.. А поспорить я и сам люблю. Но чтобы от спора была польза. Спор без пользы, ради спора, — помеха делу. Учиться — хорошо, но для кого угодно жизнь — высшая школа… Ты, может, подумал, — обратился Трофим Матвеевич к агроному, — что меня Павел убедил сеять рожь вместо пшеницы? Нет, убедила жизнь, и потому я с ним согласился… Ну, у меня времени больше нет, я пошел, а вы, если желаете, можете еще поговорить.
Председатель взял с окна шапку и ушел.
Павел так и не понял, зачем он его оставлял. Неужто для того только, чтобы узнать, откуда Павел знает агрономию? А разговаривать им с Мироном не о чем, спорить тоже никакого желания не было.
— Ты, значит, все еще не забыл прошлое? — Мирон глядел на Павла сквозь очки с нескрываемой неприязнью, — Все еще завидуешь мне и пытаешься на людях всячески скромпрометировать? Напрасно стараешься. Тем более что Галя все равно ни мне, ни тебе не досталась.
«Может, Прыгунова попросил оставить меня Мирон, чтобы «доспорить» со мной вот об этом самом?» — мелькнуло у Павла. А Мирону он ответил спокойно:
— А ты опять напиши жалобу, может, и достанется.
— Я женат, и Галя меня не интересует, — сквозь зубы выдавил Мирон.
— Ну, тогда мы квиты… А нынешний спор связываешь с Галей зря. Она тут совсем ни при чем. Просто я не согласен с тем, что ты здесь проповедовал… Ну, мне тоже некогда, меня ждут дела. Будь здоров и не кашляй!
Выходя из председательского кабинета, Павел не ощутил в себе ни зависти, о которой говорил Мирон, — уж какая там зависть! — ни злости. Скорее, бывший его соперник вызывал, кроме чувства неприязни, еще чувство жалости: учился, учился, а чему выучился?! И сколько лет уже не виделись, ничего не знали друг о друге, а вот нынче опять их дороги пересеклись…
Еще в первом классе, чтобы как-то утихомирить не в меру бойкого, резвого мальчишку, учительница посадила его рядом с девочкой. Поначалу Павел терпел девчонку, как неизбежное зло, затем — годы-то шли! — сдружился с ней. Но их дружба, конечно же, не могла укрыться от любопытных и насмешливых глаз одноклассников, и Павла с Галей стали дразнить женихом и невестой. И тогда Павел сказал учительнице, что больше ни за что не сядет с Галей…
Отца Павел помнит плохо. В первые дни войны он ушел на фронт и погиб в боях под Москвой. А когда Павел учился в девятом классе, неожиданно умерла и мать. Шестнадцатилетний парень остался один. Сам ухаживал за скотиной, сам же мыл пол, стирал белье. Ну и, конечно, работал в колхозе. Школу пришлось оставить.
Осенью он сдал корову в колхоз и поступил в МТС на курсы трактористов. А весной, в составе тракторной бригады, снова вернулся в Сявалкасы.
В одну из июньских ночей Павел культивировал паровое поле за селом.
Летняя ночь, говорят, что соловьиный сон. Только-только отгорело жарким огнем небо на западе, а уж глядишь, не угасая совсем, подвинулся тот огонь под Большую Медведицу, а потом и начал заниматься на востоке.
На закате улегся где-то в кустах по-над Цивилем ветер, запели, защелкали в черемушниках соловьи, а на околице грустно поскрипывали, перекликаясь, коростели.
Грустно было и на сердце Павла. Он знал, что нынче в школе выпускной вечер и его сверстники, и Галя в том числе, получают аттестаты. И теперь он жалел, что бросил школу; наверное, можно было бы как-то перебиться. И сейчас он был бы там, вместе с друзьями, вместе с Галей…
Закончив около полуночи работу, Павел спустился к Цивилю, умылся и пошел в село.
Хоровод уже разошелся, было тихо. Но вдруг где-то совсем рядом заиграла гармонь, и парень тенором вывел:
Гармонь сделала проигрыш, и песню сразу подхватило много молодых голосов, и она, ширясь, нарастая, поплыла над сонными улицами села, над гумнами и огородами. Это пели, должно быть, возвращавшиеся с выпускного вечера школьники. Теперь уж бывшие школьники.
И Павел решил дождаться Галю у ее дома. Он спрямил свой путь огородами, вышел к пруду и сел на его берегу.
Раздались шаги. Но Галя, кажется, шла не одна. Да, так и есть: ее кто-то провожал. Павел оторопел, и вместо того чтобы выйти прямо на дорогу и встретить Галю и ее провожатого и сразу все узнать, он спрятался в кустах ивняка, пугая вылезших на берег лягушек.
Остановились они совсем рядом, и Павел услышал, как Галя сказала: «Спасибо, я дошла. До свиданья». — «Куда торопиться, посидим», — тихо, чуть не шепотом попросил парень, и Павел узнал в парне Мирона из Хирпоси, что в десяти верстах от Сявалкасов.
Он дождался, когда Галя уйдет, а потом вышел из своей засады к Мирону и избил его. Он понимал, что делает глупо, по так было принято. Ребят, ходивших к сявалкасинским девушкам из других сел, избивали часто, и при этом не считалось зазорным собраться ватагой и налететь на одного. И те, кому попадало, знали, что нельзя никуда жаловаться, потому что это тоже не было принято.
Об этом и напомнил сейчас Павлу Мирон. Правда, Мирон, в нарушение обычая, все же пожаловался, и Павла вызывали в милицию. Но свидетелей не было, и дело на том кончилось.
Виссарион Маркович любил спать на койке, что в углу за печкой. Зимой тут всегда тепло, а летом задернешь занавеску, мухи не мешают.
Вернувшись с собрания, он, не тревожа Нину, тихо вошел в избу, разделся и лег.
В доме тишина. Только слышно однообразное тиканье часов, да сверчок время от времени подает из-за печки свой голос. Лунный свет, падающий из окна на стену, испускает желтое сияние.
Собрание прошло хорошо. И покупку техники колхозники одобрили, и с продажей картофеля теперь можно считать вопрос решенным.
В первый раз с луком и картошкой Трофим Матвеевич ездил сам. А потом это дело перевалил на Виссариона Марковича. Дважды Виссар ездил на юг, и оба раза удачно. Не так уж трудно получить у рыночной администрации справку о том, что продана картошка по цене ниже той, по какой она продается на самом деле. Да и в колхозе отвешивают не грамм в грамм, а всегда с большим походом. И в первый раз тысячу дармовых денег привез Виссар Марье, а во второй раз так и целых две. А кроме того, оба раза Марья отправляла с ним и свою картошку.
И нынче, после собрания, тоже затащила к себе в библиотеку. Сначала похвалила:
— Молодец, кум, сдержал свое слово.
А потом:
— Отправлю с тобой и своей пудов сто. Оставим на семена да на еду малость, а остальное повезешь…
Удивительно, до чего жадная эта Марья. Ну что, бедно живут, что ли, нехватки-недостатки замучили?.. И послать бы ее к чертовой бабушке со всеми этими торговыми операциями, да как пошлешь, если вместе с ней постоянно за одним столом сидишь. За Светланкой ли к ним зайдешь — садись, выпей; по делу какому к Трофиму Матвеевичу забежишь — опять без шоферской дозы не отпустит. День-два не был — сама приходит звать. Отказываться — как откажешься? А сходил в гости — надо в ответ самим приглашать. Еще одна пьянка. Утром идешь в правление — опять эта Марья тут как тут, воду из колодца вывертывает. И опять: «Чем заболел, тем и нужно лечиться. Зайди, прицепи прицеп…» А голова и в самом деле трещит. А пропустишь дозу, и опять все встает на место. Ну еще, чтобы запаха не было, зубочка два чесноку сжуешь. И в последнее время так чуть не каждый день…
Тяжело, однообразно тикают в мертвой тишине часы. И мысли у Виссариона Марковича тоже текут тяжелые, и все об одном и том же. О том, как бы ему вырваться из той сети, какой его оплела Марья.
Нина? Нет, Нина ему в этом не помощник. Она даже, пожалуй, заодно с Марьей. Хозяйственная, умная — ничего не скажешь. Но хозяйственность ее тоже где-то рядом с Марьиной жадностью лежит. Нина тоже небось заставит его взять из своей картошки в эту поездку. Ей тоже лишь бы денег было побольше. Интересно: всегда она, что ли, такая была, с молодости, или когда начали хозяйством обзаводиться, это у нее появилось?
Виссарион Маркович вспоминает свою работу в леспромхозе, свою первую встречу с Ниной. Собственно, никакой первой встречи не было. Он ее просто не помнит.
Расторопная худенькая девушка работала на лесосеке грузчиком, и можно было только дивиться, как она справлялась с огромными бревнами. Шофер Виссар не сразу приметил ее. Все грузчики, одетые в одинаковые телогрейки, ватные брюки и валенки, и казались одинаковыми — поди отличи. Разве что и в ватнике она выглядела более тонкой и хрупкой по сравнению с другими, и шофер жалел ее, помогал при погрузке, а в конце работы сажал в кабину. Когда начинали проситься другие — посади да посади, он им отвечал: «Вас и мороз не возьмет».
Девушка, как только залезает в кабину, сразу же принимается за вязание. Будто больше и пет никого в кабине. И совсем ее не интересуют ни дорога, ни перебегающие ее лоси.
— Так с работой и умрешь, — как-то сказал Виссар.
— Нам всякого-всего много требуется: у вас одна шапка — у нас десять платьев; вам три рубахи достаточно — нам семи мало. — Нина улыбнулась, но улыбка эта тут же и сошла с ее лица, опять оно стало деловым, озабоченным.
А однажды — это было уже летом — Виссар работал во вторую смену, и у него лопнул баллон, а запасного не было. Пришлось оставить машину и пешком идти в гараж.
Виссар спустился к озеру, чтобы умыться и прогнать одолевший его в тот рассветный час сон. На берегу озера стояла маленькая избушка. Когда еще не были построены теплые гаражи, здесь по зимам подогревали воду для машин. Интересно, а что в той избушке сейчас?
Он подошел к окну, приоткрыл занавеску. Одна койка аккуратно заправлена, а на другой… На другой лежала почти до пояса обнаженная Нина. Она лежала на спине, сбив простыню на живот. А потом, то ли почувствовав на себе чужой взгляд, то ли еще почему, Нина повернулась, и простыня совсем сползла с нее к стене… Виссар понимал, что, наверное, нехорошо вот так глядеть на спящую девушку. Понимал и все равно долго не мог оторвать взгляда от тонкого девичьего стана, от ее круглых, как спелые яблоки, грудей…
Вечером, когда вез девушку с работы, спросил:
— Нина, тебе сколько лет?
— А зачем это тебе?
— Просто так.
— Если так… исполнилось восемнадцать.
— А я бы больше шестнадцати тебе не дал.
— Постарела, — усмехнулась Нина.
Виссар свободной рукой похлопал ее по спине. Не так уж она худа, оказывается. Плотная.
— Останови, — строго потребовала Нина. — Больше никогда в жизни не сяду в твою машину.
До самой развилки, где Нина сошла, разговор у них так и не наладился.
…Свадьба была не очень пышной. Собрались друзья-шоферы, пришла ряболицая старшая сестра Нины, у которой она, круглая сирота, жила.
— Счастлив ты, зятек, — несколько раз за вечер повторила сестра. — У нашей Нины золотые руки. Она хоть ростом и невеличка, работает за двоих…
Все так оно и оказалось потом. Еще живя на квартире, уже купили корову, завели овец и поросят. Лес велик: за дрова платить не надо, сена — только не ленись косить. И в наживании всякого добра главным зачинателем была Нина. Намыкавшись по чужим углам, она же и настояла ставить собственный дом. Ну, а уж потом, когда этот дом появился, и подавно начала таскать в него, как сурок, все, что только было можно.
Нет, Нина тут ему не помощница. С Марьей они заодно. Для той и другой лишь бы были деньги. Каким путем они будут добыты — это для них не важно…
Завтра колхозники по государственной цене будут продавать свою картошку колхозу, а Марья свои сто пудов и не подумает продать вместе со всеми. Она эти сто пудов отправляет с ним, чтобы сбыть по дорогой цене. Знает или не знает об этом Трофим Матвеевич? А если не знает, неужто Марья самочинно все это делает? И уж тогда, если нагрянет беда, держись Виссар! Тогда все будут в стороне…
Ладно, он поедет на юг. Но он поедет последний раз. Если еще будут принуждать — он бросит колхоз и снова будет работать в леспромхозе…
Оглушительно громко в гробовой тишине дома часы пробили одиннадцать раз. Пошел последний час этого долгого весеннего дня. А Виссариону Марковичу все еще не спалось. Его мысли продолжали идти словно бы по замкнутому кругу, и из того круга он не мог найти никакого выхода.
Марья проснулась в каком-то непонятном испуге, вся мокрая от пота. Сердце колотится, словно в гору бежала. Словно бы что-то случилось или вот-вот должно случиться, но что именно — пока еще неизвестно Марье, и эта неизвестность томит и тревожит.
Поджидая Трофима, прилегла на диван и незаметно задремала. В легкой дремоте этой сны путались с явью: во сне — светит солнце, очнется — горит лампа, с кем-то разговаривает в сонном забытьи Марья, а наяву — доносится разговор из невыключенного радиоприемника, похоже, передают какой-то спектакль.
И снова сонная бредь окутывает Марью, и снова туманные видения обступают ее со всех сторон. II постепенно из всех лиц, которые мельтешат перед ней, все отчетливей, все явственней проступает лицо Сергея. Рядом с Сергеем увидела себя — молодую, отчаянную, верхом на черном мотоцикле…
Ох, уж этот мотоцикл! Не из-за него ли Марья так и не доучилась в школе, так и не получила аттестата. В семье Марья была младшей, все ее баловали — и родители, и старшие братья. Но если все три брата выучились, один стал инженером, другой врачом, третий офицером, то Марья — и в кого только она пошла? — до учения была неохочей, больше любила играть да бегать по улице. И когда ей купили мотоцикл, в первое время она не слезала с него целыми днями, носилась черным демоном по улицам Сявалкасов, оглашая их страшным ревом и треском. А по вечерам любила подкатить на большой скорости к молодежному гульбищу, со скрежетом затормозить в двух-трех шагах. Все увидели, все обратили внимание, а парни кинулись к ней, чтобы поймать и затащить в хоровод, но мотор снова взревел, и хохочущая Марья несется дальше — попробуй, поймай ее! Сладкая минута! Как это радостно чувствовать себя на виду у всех, но быть не как все, быть особенной. Странно устроен человек: будь еще у кого-нибудь из девчонок в Сявалкасах мотоцикл — Марья уже не была бы так счастлива…
И не раз приходилось Марье слышать про себя:
— Вот растет атаман с косами!
— Да уж, кому она достанется — держись! Любого плясать заставит…
И опять — маслом по сердцу были такие слова.
Как-то в воскресенье Марья ездила в Можауши по малину. На обратном пути мотор закашлял, зачихал и остановился. Пробовала заводить, сама толкала и бежала рядом — мотор молчал.
Отчаявшись, Марья повела мотоцикл за руль, как обычно водят велосипеды. Но одно дело легкий велосипед, другое тяжелый мотоцикл — потащи-ка его! А тащить надо было ни много ни мало десять верст.
Где-то на второй версте ее нагнал тоже на мотоцикле парень в защитных очках.
— Ха, мотогонщик в платке! — удивленно воскликнул, останавливаясь. — Так постепенно-постепенно, глядишь, и петухи будут нестись, и быки доиться. Кто тебя впряг в него, муж, что ли?
Удивление парня было понятным: в те годы вообще-то мотоциклов было немного, а чтобы ездили на них девушки, и вовсе было редкостью. Но Марье не понравился насмешливый тон, каким разговаривал с ней парень, и она, уставшая, вспотевшая и раздосадованная, ответила ему дерзко и независимо:
— Твое-то какое дело? Кати своей дорогой.
— Грозна же ты, как я погляжу.
— Пусть грозна, да не грязна.
— Ха, какая колкая.
— Колкая, да не иголка я.
Парень весело, громко расхохотался:
— Да ты посмотри на свое лицо. Черно, как печное помело.
— На себя бы глянул, лагун дегтярный.
И опять парень засмеялся.
— Ну, хватит язык точить. Давай машину посмотрим.
— Посмотришь, да не увидишь.
Парень поставил свой мотоцикл и подошел к Марьиному.
— Ай-я-яй! Девушка вроде ничего, а машина — грязная.
— Зато лысина моего дедушки чиста.
Задиристые ответы Марьи, видимо, уже наскучили парню, и он, копаясь в мотоцикле, проговорил:
— Если бы твой язычок мог работать вместо мотора, пешком бы идти не пришлось. А так хоть он у тебя и больно востер, а машину тащишь на себе.
Парень некоторое время так сосредоточенно занимался карбюратором, что, казалось, забыл о Марье. Он даже начал напевать: «Упавшие листья шумят и шумят в саду…» А потом:
— Да ты, похоже, всю пыль с поля собрала. Хоть раз карбюратор-то чистила или нет? Видишь — бензин не поступает.
Марья перестала задираться, ворчание пария ей все больше и больше нравилось.
Парень прочистил карбюратор, поставил его на свое место, и через какую-то минуту мотор взревел, окутав их обоих густым дымом.
— Готово. Теперь можно и знакомиться. Сергей.
— Марья.
— Откуда?
— До этого считалась сявалкасинской.
— Соседи. Где работаешь?
— В магазине.
— Ха! Главная по водке.
— Нет, главная по соли. Целый амбар навален. Хочешь, приезжай.
— Что ж, может, и заеду. С тебя причитается сто грамм.
— И полкило не жалко.
Проверив, не ослабло ли привязанное к заднему сиденью ведро с малиной, Марья оседлала свою вновь ожившую машину и тронулась. Сергей, должно быть, долго глядел ей вслед: это она чувствовала, в этом была уверена. А еще, задним числом, она теперь корила себя за то, что так заносчиво и, в сущности, глупо разговаривала с парнем. Парень, по всему видать, хороший, надо бы малиной его угостить, а она даже спасибо не сказала.
Сергей прикатил в Сявалкасы на другой же день. И на третий, и на четвертый… Марья тоже выискивала самые разные предлоги, чтобы лишний раз съездить в леспромхоз.
Недолгой была эта первая любовь. Сергея перевели в один из северных леспромхозов, и он уехал. Уехал и как в воду канул: ни одного письма, ни одной строчки. Временами Марье думалось, что его напугала ее беременность. Но уж очень горькой была эта мысль, и ей хотелось думать, что причина была какая-то другая, хотя этой причины она не знает и по сей день.
Сегодня она опять видела Павла — они с Володей стояли у колхозного правления, — и он ей опять показался чем-то похожим на Сергея. Даже, пожалуй, больше, чем тогда ночью, когда она и разглядеть-то парня толком не смогла.
Марья скатала снежок, кинула им в ребят, а сама спряталась за ветлу. Парни тоже начали кидать в нее снежками, но они попадали в ветлу, а Марью не задевали. Павел с Володей, постепенно приближаясь, подошли совсем близко, и тогда Марья, выбежав им навстречу из своего укрытия, взяла целые пригоршни снега и кинула его прямо в лица ребятам. Еще, еще. Володя в конце концов убежал, а Павел и с места не тронулся. Лишь прикрыл лицо ладонью. А потом как-то изловчился, схватил Марью под мышки и поднял.
— В снег ее! В снег бросай! — послышался голос мужа.
Похоже, за баловством Марьи он следил с правленческого крыльца уже давно. И сейчас со смехом подбежал к Марье, залепил ей все лицо снегом и убежал назад. Марья все же настигла его и тоже забросала снегом…
В сенях раздался стук защелки, шарканье ног. Впустив за собой волну сырого весеннего воздуха, в избу вошел Трофим Матвеевич.
— Что так долго? Собранье, что ли, затянулось?
— После собранья звонил на станцию насчет вагонов. Обнадеживают, может, завтра же и найдут.
Марья вся собралась, насторожилась.
— Кого пошлешь?
— Сам хочу ехать.
Марья и виду не подала, что решение мужа ее обескуражило. Она с сочувствием взглянула на Трофима Матвеевича и спокойно сказала:
— Сев надвигается, а ты будешь сам где-то таскаться — что за необходимость… Вон, кум Виссар куда свободней. Он и съездит. Доверить тоже можно: как-никак парторг.
— Под его началом трактористы. Тоже глаз да глаз нужен.
— Ну уж незаменимый! Да что он умеет-то? Ремонтировать? Нет, сами они без него ремонтируют. Найди ему замену, и все дело. Вон Павел на целине бригадиром работал — его и назначь временно. Небось справится.
— Да ведь как довериться человеку, которого еще как следует не знаешь? — Трофим Матвеевич пристально поглядел на Марью, словно бы хотел сказать: что-то ты за этого Павла уж очень хлопочешь.
— Гляди. Мне-то что. Я только хочу, как тебе же лучше.
Пока муж мыл руки, Марья поставила на стол сыр, яйца, разожгла самовар.
— Выпьешь?
— Нет, нынче не буду.
— Тогда садись, ешь.
— Поесть-то я поем… У нас картошки сколь пудов будет?
— Своей? — Марья сделала вид, что ничего не знает.
— Конечно же, не соседской.
— Пудов сто двадцать. Не вешала.
— Жаль.
— Что жаль? Что не вешала?
— Да нет. Жаль, что не знал. На собрании дал слово пятьдесят пудов продать колхозу.
— Колхозу? Это за сколько-то там копеек пуд? Ни одного кило не дам. Лучше скормлю корове.
Трофим Матвеевич отодвинул еду и исподлобья уставился на Марью. Марья хорошо знала своего мужа, знала, что если он вот так посмотрел, значит, спорить с ним бесполезно. Ну, что ж: если дверь не открылась, когда ты напер плечом, — попытайся открыть ключом.
— Ты хозяин, тебе видней.
— Павел из картошки, которая была за колхозом, отдал пятьдесят пудов. Если мне и того не продать — что тогда люди скажут?
Марья промолчала. А когда поужинали, подошла к мужу и обняла его:
— Что ты не бреешься?
— Боюсь, девки сглазят.
— Похудел ты. Этим летом опять бы не мешало тебе съездить на курорт. Василий Иванович найдет путевку. Себя не жалеешь с этой работой.
— Что верно, то верно. На курорте отдохнуть не мешало бы. В последнее время частенько что-то начала голова прибаливать.
— Но чтобы ехать, нужны деньги.
— А разве того, что получаю, мало?
— Разве что в сберкассе. Но те лучше не трогать. А на руках не так много.
Потушили свет. Марья на этот раз легла вместе с мужем, прижалась к нему.
— Что-то ты сегодня ласковая, какой я тебя уже год не видел, — удивился Трофим Матвеевич. — Как-то даже непривычно.
И опять Марья промолчала.
Рано утром, придя на работу, Трофим Матвеевич поглядел с правленческого крыльца на хорошо видные отсюда колхозные склады. Там сновал народ. И но дороге, мимо Трофима Матвеевича, двигались тяжело груженные подводы. Кони с звонким хрустом крушили заледеневший за ночь снег, некоторые оскальзывались, а одна лошадь даже упала на колени.
— Куда глядят бригадиры, — сердито вслух сказал Трофим Матвеевич. — Даже чтобы лошадей подковать и то ждут председательского указания.
В колхоз «Сявал» входят три селенья: Верхний Сявалкас, Нижний Сявалкас и Сявалкасы. Теперь уж трудно найти, где проходили границы земель этих трех селений. Со времени объединения колхозов мало кто и называет деревни по своим прежним именам. Все говорят: Сявалкасы.
Трофим Матвеевич видел сейчас со своего крыльца, что к складам подъезжают подводы и машины и из Верхнего и Нижнего Сявалкаса. У весов с кожаной сумкой через плечо орудует Виссарион Маркович: ставит и снимает гири, положив тетрадку на колено, записывает, засовывает карандаш за ухо и опять берется за гири. Со стороны фермы с грохотом вывернулся трактор с двумя телегами на прицепе. «Кадышев привез свою картошку. Молодец, раньше всех успел…»
Любил Трофим Матвеевич глядеть вот на такую рабочую утреннюю суету. Она вселяла в него новые силы, вселяла своеобразную гордость. Сколько людей и машин приходит в движение, подчиняясь воле одного человека! И этот человек — он, Трофим Матвеевич Прыгунов.
Трудодень до его прихода в Сявалкасы, как и во многих колхозах района, был пустой, и колхозники шли на заработки или в лес, или в райцентр. В райцентре разным промартелям да конторам всегда нужны рабочие руки, а поскольку сявалкасинец после работы возвращается домой, значит, ему не требуется квартира, — он особенно желательный работник. Так и шло: колхоз бедный, потому что работать некому, а никто не хочет в нем работать, потому что он бедный, — и, естественно, трудодень пустой. Получался замкнутый круг, и круг этот разорвал он, Трофим Матвеевич. Может, поэтому районное руководство, зная о коммерческой жилке Трофима Матвеевича, о некоторых его коммерческих операциях, делало вид, что ничего не видит, ничего не замечает. Правда, Василий Иванович как-то выговаривал Прыгунову за такие дела, ругал за то, что он дает колхозу якобы одностороннее развитие. Трофим Матвеевич на это ответил, что есть же колхозная демократия, колхоз сам себе хозяин и это его дело решать, что ему делать и как делать. Держался Трофим Матвеевич при этом разговоре уверенно и независимо: мол, знай наших.
— Да, сам себе хозяин, — повторил сейчас Трофим Матвеевич, входя в свой председательский кабинет.
Вскоре, через какой-нибудь час, в кабинет не вошла, а стремительно влетела Марья. Крутнулась около стола, подсела на ручку кресла Трофима Матвеевича.
— Ты что с самого раннего утра такая радостная?
— Я-то ладно. А вот ты каков? Ушел из дома, а я одна сиди отбирай да насыпай картошку.
— Закончила?
— Пришлось соседей крикнуть. Теперь, поди, уже кончают.
— Ну, это ты зря. Сам бы пришел помог.
— Тебя дождешься!.. Я вот зачем: снизу автомашина вряд ли выйдет, может, на тракторе привезти?
— Что ж, верно, — согласился Трофим Матвеевич. — Вон, поди скажи Кадышеву, пусть съездит. Семен заболел, он нынче на его тракторе работает.
Марья ласково заглянула в глаза мужу:
— А может, так, Троша: продадим колхозу пудов двадцать, и ладно, а остальную… Хорошо бы в этом году «Москвича» купить.
— Что тебе, не на чем ездить? И так, как попадья, разъезжаешь куда надо.
— Но ведь ты же не веки вечные будешь председателем. Машина никогда не помешает.
— Буду или не буду работать… — Трофим Матвеевич нахмурился и поглядел на Марью исподлобья.
Марья хорошо знает, что это значит. И она, но всему видать, не хочет ссоры. Больше ни слова не говоря, она так же легко и быстро, как вошла, выбежала из кабинета.
Но это еще не значит, что она отступилась от своего. Так не получается — на кривой кобыле объедет, а своего добьется. Он-то ведь тоже хорошо знает свою Марью… И откуда у нее эта жадность взялась? Раньше вроде она была не такая. А сейчас чем больше денег, тем больше жадничает, из-за ста рублей ночи не спит. Вон, вчера сказал ей насчет картошки — нынче утром чем свет уже успела к Виссару сбегать, подговорила его, и тот в ту же дуду дудит, с ней заодно. Стоит ли, говорит, из-за какой-то картошки ссориться?.. Это верно, ссориться не стоит, а то за неделю трех слов от нее не услышишь — и тяжелая жизнь председательская становится еще тяжелей…
Зазвонил телефон. Трофим Матвеевич, провожая взглядом убегающую к складам Марью, взял трубку.
Звонил первый секретарь Василий Иванович.
Ах, этот чертов агроном, только-только убрал ноги из колхоза, а уже успел наябедничать. У этой самой районной инспекции, где работает агроном, нет никаких прав, вот они и давят на колхозы через райком или райисполком, пишут туда разные жалобы да докладные. Вот и Василию Ивановичу нажаловались, что мы не хотим сеять пшеницу, а тот спрашивает почему, если в плане она стоит. Что ж, как и в прошлом году, чтобы не обострять отношений с начальством, придется пообещать, что посеем, но сеять не будем. Потом инспектору Госстраха и представителю ЦСУ покажем на чистые пары и составим акт: не взошла, мол, пшеничка, что поделаешь.
Так и ответил секретарю райкома Трофим Матвеевич:
— Хорошо, Василий Иванович. Учтем. Пересмотрим. Сделаем все возможное.
Но дальше-то, оказывается, еще хуже. Этот конопатый очкарик и про картофель разболтал. Ах, сволочь! Это теперь опять оправдывайся перед райкомом, объясняй, изворачивайся ужом. Потому что в чем, в чем, а в этом-то тем более на рожон лезть смысла нет.
Какое отличное настроение было у Трофима Матвеевича, как хорошо начался день! И вот за сколько-то минут от хорошего настроения не осталось и следа.
А еще и вот что непонятно Трофиму Матвеевичу. Секретарь райкома говорит, что продавать вот так картофель — это садиться на шею рабочему классу, это чуть ли не спекуляция. Хорошо. Но ведь продаются же в здешних местах, на здешних базарах яблоки, апельсины, мандарины, привезенные с юга! И продаются, прямо сказать, по баснословным ценам. Почему же чувашу нельзя продавать свою картошку?.. А ведь еще и то надо взять в расчет, что мы везем не свое, личное, а колхозное — большая разница. Секретарь райкома все бьет на совесть. Но что же тут бессовестного, если я продам излишки картофеля и прибавлю в колхозную кассу сколько-то тысяч?! Вот если бы я плановую сдачу картофеля государству не выполнил, если бы я придержал или утаил какую-то часть картофеля — это другое дело. А мы по осени сдали все, что положено, и даже еще сверх положенного. Так где же тут спекуляция, дорогой Василий Иванович? И где справедливость?
Трубка давно уже положена, а Трофим Матвеевич все еще мысленно продолжал этот тяжелый разговор с секретарем райкома.
Не зная, как еще вызвать его на разговор, Марья опять кричит, теперь уже прямо ему на ухо:
— Все один живешь?
— Вдвоем, — Павел улыбается.
— Кто же второй-то?
— Херт-сурт1.
Марья смеется, охватившее ее поначалу непонятное стеснение постепенно уходит.
Слова Павла напомнили ей далекое детство. Чуваши всегда почитали херт-сурта за домашнего бога, и когда отец, возвращаясь из гостей, входил в дом, то обязательно говорил: «Тавси, херт-сурт!»[17] Херт-сурт жил в каждом доме, заботясь о его благополучии. Отец верил, что домовой ухаживает н за конем. Гриву любимой лошади он заплетает в косички, и такая лошадь всегда хорошо ест и не подвержена болезням. А нелюбимой лошади и корм идет не впрок, и по утрам она бывает потной, потому что херт-сурт не дает ей ночью покоя. Если же хозяева почему-либо бросают дом, херт-сурт плачет в нем тонким, похожим на девичий, голосом.
— А знаешь, Павел, я тебя ночью во сне видела.
— Ну и как думаешь — к добру это или не к добру?
Секунду Марья колеблется: сказать или не сказать?
И потом решается: ну, чего я буду стесняться, возьму да и скажу:
— Ты меня так крепко обнял, что аж дух перехватило.
— Ну, это ты, наверное, с Трофимом Матвеевичем меня спутала.
— Его с тобой! — Марья сказала это с каким-то тайным смыслом. — Вряд ли бы спутала.
— Что ж, если и вправду так, — рассмеялся Павел, — то это хорошо. Кому бы не понравилось обнять такую красивую женщину.
Марья вся оживляется, вся натягивается, как струна. Теперь бы Павлу как раз кстати взять бы да положить руку ей на плечи. Но тот по-прежнему держится за рычаги и только чуть повернулся к Марье и смотрит на нее своими большими черными глазами.
Трактор переехал речушку. Вот и дом Марьи.
«Эх, какая короткая дорога, — сокрушается Марья. — Так и не успела начать настоящий разговор…»
Раскрыли борт прицепа, положили на него две толстые доски и по ним начали таскать мешки с картошкой. Павел сразу брал по мешку под каждую руку и легко поднимался с ними на прицеп.
«Вот это сила!» — удивлялась Марья, провожая парня взглядом. Состояние счастливой взбудораженности, которое охватило ее еще в кабине трактора, не проходило. У нее и глаза блестели шальным горячим блеском, и губы были полураскрыты в постоянной и безотчетной улыбке. «Вот это сила!..»
На помощь Павлу с Марьей подоспел Володя, присланный Виссарионом Марковичем. Павел подогнал трактор к дому Виссара, и заодно погрузили и его картошку.
Павел поднял борт. Вышедшую в ватнике Нину взял под мышки и посадил на мешки. Теперь очередь дошла до Марьи. И как только крепкие руки парня обхватили ее, по телу, словно электрический ток, прошла знобкая дрожь.
— А меня поднять силы не хватит. — Марья увернулась, вырвалась из объятий Павла, отбежала к крыльцу. Не хотелось ей, чтобы все это кончилось так скоро, чтобы Павел довез картошку до склада, сгрузил и — до свиданья. Когда еще оно будет, это свидание, да и будет ли вообще?!
— Кума, слезай. Они ведь сегодня еще и не завтракали. Павел, Володя, айдате, перекусите!
— Может, и по сто грамм перепадет? — снимая ногу с пускового стартера, улыбнулся Володя.
— За такую работу и по двести не жалко… Слезай, кума, пусть позавтракают.
Павлу снова пришлось снимать Нину с прицепа.
Трактористы решительно отказались от выпивки, а приготовленную Ниной яичницу съели с удовольствием.
— До пасхи оскоромились. Грех на хозяевах, — пошутил Володя.
А Марья сидела поодаль на диване и не сводила глаз с Павла. Она понимала, что нехорошо вот так уставившись глазеть на парня, но ничего не могла с собой поделать. Как-то и раз и два Павел взглянул в ее сторону и, должно быть увидев в ее взгляде что-то такое, что смутило его, тут же опускал глаза.
А смутило Павла то, что в глазах Марьи он увидел какой-то тайный зов, и он подумал, что ведь это его зовет своим горящим взглядом Марья. Однажды он уже видел такие глаза — хотя они были не карие, как у Марьи, а синие-синие, — он видел такие глаза у Гали. В них тоже горел такой же вот тайный, скрытый от других, огонь…
— Ты что вздыхаешь? — спросил Володя.
— Мираж, — отшутился Павел.
— Какой еще мираж?
— Да вот куриное яйцо показалось индюшиным…
Марья поняла, что вот с этого часа, может, с этой минуты между ею и Павлом протянулась пока еще ни для кого, даже для них самих, невидимая связь и что последние слова Павла имеют двойной смысл, и этот второй смысл предназначен для Марьи, а никому другому непонятен. И как только она так подумала, сразу же успокоилась, внутреннее напряжение ушло. Осталась только радость, одна радость, и больше ничего.
Кузнецы любят хоть немного поважничать, поломаться: «Нет, не могу, и матерьяла такого нет, и инструмента подходящего. Не смогу…»
И когда Павел рассказал Петру про свой плуг, тот начал с того, что с сомнением покачал головой, помолчал, а уж потом только ответил:
— Ничего у меня нет, кроме разве что колес. Но вот ведь оказия: колеса, какие у меня есть, твоему плугу не подойдут… Раму, говоришь, достал. Хорошо. А чем к ней лемеха и все другое-третье прикреплять будешь? Болтами? А как и чем просверлишь для тех болтов дыры? У меня нет большого сверла, а будем искать — год проищем… А ведь еще и то помни, Паша, что у меня своей работы невпроворот. Бригады вон меня на части рвут, посевная-то на носу. Так что надежда на меня плохая. Если возьмешься сам — другое дело. Рядом с кузней вон стоит еще одна наковальня. Хочешь — стукай там же, а хочешь — затаскивай ко мне. Мы не бабы, за место у горна ссориться не будем.
После такой длинной речи Павел приуныл и не сразу нашелся, что сказать Петру, с какого конца зайти еще.
— Одному, Петруша, трудновато, потому и пришел к тебе за помощью. А потом, еще и так скажу: к кому бы другому, может, и не пошел, потому что тут нужен не кузнец вообще, а кузнец-мастер. И если уж ты, как сам говоришь, хоть клопа подковать можешь, — плуг сделать для тебя раз плюнуть.
Петр на глазах начал меняться. Качать головой по-прежнему еще качал, и в затылке время от времени скреб, но отнекиваться уже не отнекивался.
— Да я что… Я, конечно, помогу… Да ведь… Эка оказия… Да ведь сможем ли?
— Опять скажу, — нащупав уязвимое место, продолжал бить в ту же точку Павел, — другой бы, может, и не смог. А ты? Да тут и говорить-то не о чем. Вот общая схема, а вот чертежи отдельных узлов.
Павел вытащил из кармана листки бумаги, положил их прямо на наковальню. Петр вымыл руки в кадке, досуха вытер и начал разглядывать чертежи.
— Эка оказия… Значит, говоришь, за один год может чуть ли не удвоить урожай? Вот это плуг! Надо сделать. Почему бы и не сделать. Тогда Сявалкасы станут самым богатым селом в округе…
«Ну, кажется, мастера взяло за живое. Считай, согласился».
В кузницу вбежал встрепанный, заспанный Вася Гайкин. Похоже, он только-только несколько минут назад встал с постели, на веснушчатых щеках еще видны следы складок подушки. Глаза туманные, еще окончательно не проснувшиеся.
— Эка оказия, — качая головой, проговорил Петр. — Если так будешь спать, кузнеца из тебя не получится. Я уже два часа работаю. Как по улахам начал бегать, так теперь каждое утро продрыхиваешь. Смотри, не попадись в волчий капкан.
— Солнце только еще взошло, — Вася раскраснелся то ли от того, что бежал, то ли от смущения. — А по улахам бегай сам. И в волчий капкан попадай сам же.
Павлу стало жалко взъерошенного паренька, и, чтобы помочь ему выйти из неловкого положения, он перевел разговор на другое:
— Ты разве в школу не ходишь?
— Я еще в позапрошлом году окончил седьмой класс, — ответил Вася, глядя в пол кузницы.
— Учись дальше.
— Не хочется, — Вася совсем по-детски шмыгнул носом. — Неинтересно.
— Ну, учиться не хочешь — начинай работать, — скомандовал Петр. — Принеси угля, а заодно захвати и двенадцатимиллиметровую проволоку. Начинай нарезать болты.
Паренек будто только этого и ждал: схватил ведро и опрометью кинулся вон из кузницы.
— Ты что как шальной таракан мыкаешься, чуть с ног не сбил, — послышался из-за двери голос Володи.
Володя вошел в кузницу, поздоровался.
— Ну, так что, начинаем?
— Начинаем, Володя. Железных дел мастер вроде бы даже свою милостивую помощь обещал.
— А пусть попробует не поможет. Самому же потом жалеть придется, что такое великое начинание мимо его рук прошло. Все же не кочергу и не ухват для горшков делать собираемся.
— Для начала хорошо бы разобрать раму нашего болотного плуга да скрепить ее по-новому, — перешел к делу Павел.
— Вот и я о том же, — отозвался Володя. — Я уже разговаривал с директором средней школы. У них есть баллон кислорода и баллон ацетилена для уроков по труду. Так что приварим. Правда, за это нам придется поучить с ребятишками трактор. Как говорится, мы — вам, вы — нам. Сделка не легкая, да куда деваться. Передвижная мастерская в РТС неисправна, когда ее отремонтируют, неизвестно, может, и посевная кончится.
На том и порешили.
А наутро баллоны уже были у кузницы. Пока трактористы возились с ними, пришли ученики во главе с преподавателем физики и труда Маргаритой Степановной — высокой, сухонькой и строгой женщиной.
— Ну что ж вы, мастера, до снх пор не наладили аппараты? — подходя к трактористам, сказала Маргарита Степановна.
— Вы целой школой за целый год не могли их наладить, как же мы сделаем это за один час? — колкостью на колкость ответил Володя. — Как там ни что, Маргарита Степановна, а мы пока еще не боги.
Павел зажег спичку и открыл сварочный кран. Синее пламя вспыхнуло и загудело. Павел надел темные защитные очки и начал резать раму плуга.
— Смотри-ка, смотри, как пилой режет, — послышалось с разных сторон.
— На пламя глядеть нельзя, ослепнешь.
— Дядя Павел, а можно и нам попробовать?
Ушел один класс, пришел другой.
Павел собрался было приступать к сварке, однако учительница попросила еще раз показать ребятам резание — уж очень оно эффектно выглядело. Пришлось согласиться. «Мы — вам, вы — нам».
И лишь после того, как школьники вместе со своей строгой учительницей ушли, Павел целиком отдался своей работе. И до наступления темноты им с Володей удалось сварить раму будущего плуга. Получилась она громоздкой, не очень красивой, но в красоте ли дело?! Вот только бы она выдержала ту нагрузку, которая на нее ляжет, когда плуг войдет в борозду.
Проводив мужа в Чебоксары, Марья не находила себе места. Побыла в избе, вышла в сени, опять вернулась в комнату, посидела на диване, нет, не сидится, встала. Ей все казалось, что сейчас, пока она одна, надо что-то делать, что-то предпринять, а то будет поздно. Но что именно надо делать — она не знала, и это неведение ее мучило, не давало покоя.
Марья вошла в нежилую комнату, служившую чем-то вроде кладовки, открыла сундук и стала перебирать выглаженные и аккуратно сложенные платья. Ей захотелось надеть самое красивое, самое нарядное платье. Вытащила одно, развернула. Нет, не то. Взяла другое — тоже не понравилось. С самого дна сундука достала девичье платье. Оно было на ней в тот вечер, когда, — Трофим приходил свататься. «Желтый цвет обманчив», — сказал он тогда, словно бы предвидя будущее.
Марья тщательно, любовно отутюжила любимое платке, переоделась в него, подошла к зеркалу. К немалому удивлению своему, она увидела, что платье ей не узко, не широко, а как раз, будто только вот сейчас, на нынешнюю Марью, и сшито. И вся она в этом платье выглядит все той же отчаянной девчонкой, какой была тогда: глаза молодо блестят, на щеках еще не увял румянец, разве что глубокая морщинка над переносицей напоминает о ее годах, но если не щуриться, если не хмуриться, то и морщинка почти незаметна.
Солнце потонуло за сараем, и в избе стало темнеть. Надо бы зажечь огонь, но почему-то не хочется. Хочется просто вот так сидеть на диване и безвольно отдаваться течению мыслей.
Мысли беспокойные, тревожные… Часто слышишь: счастье, любовь. Сколько книг об этом написано! А где они, счастье и любовь? Нет никакой любви, люди ее выдумали… Погляди, как красивы весной скворцы. А как поют, как трепещут от восторга перед весенним солнцем! Но вот они вывели птенцов, вырастили их, улетели в поля и леса, и песни их смолкли. Они и на вид-то становятся другими, скорее похожими на воробьев, куда девается их черное, блестящее на солнце оперение…
Повседневность, будничность как горький дым окутывает человека, проникает в него и оседает горьким осадком. А если еще и рядом нет никого, если…
Марья вздрогнула, услышав стук в сенях. Не сразу сообразила, что это голодная свинья ломится. И свинья не кормлена, и корова не доена. Что с тобой, Марья?!
Убираясь по дому, Марья наткнулась в сенях на разбросанные детали мотоцикла, зачем-то взяла с собой оборванный трос ручного тормоза. И когда только пришла с ним в избу, поняла, зачем этот трос ей спонадобился. «Вдвоем. Я и домовой», — вспомнила Марья и засмеялась.
— Будем втроем!
Она подошла к буфету, открыла дверцу. Может, выпить для храбрости? Нет, не надо. Уж если выпивать, так вместе… Она взяла бутылку коньяка, оставшуюся еще с какого-то праздника, сунула ее в карман пальто и, погасив свет, вышла на улицу.
Небо было чистым и звездным. Месяц, похожий на разрубленный пополам медный пятак, заливал своим мягким светом дома, улицы, осевшие снега. Далеко-далеко, на северном небосклоне, из темных, замерших облаков вырисовывается причудливая картина. По горе тянется небольшой лесок, на краю леса — избушка, и из трубы той избушки клубами дым растекается. «Интересно, кто живет в избушке?» — думает Марья, глядя на небо. И боится додумать свою мысль до конца, боится сказать себе, что в той избе живет парень, который тревожит ее сердце и которого ей надо обязательно увидеть.
«А может, все-таки вернуться, пока еще не поздно?»
Но как вернешься, когда и ветер попутный словно подталкивает сзади: «Иди, иди…» Да и если уж замахнулась — ударь, задумала — сделай. Ты же всегда считалась смелой — где твоя смелость, Марья? Или и в самом деле существует на свете любовь и она-то и делает тебя робкой и нерешительной?!
Крошится, шуршит под ногами обледеневший к вечеру снег, и кажется, что все село слышит и знает, куда идет Марья.
Два вечера она терпеливо ждала прихода Павла в избу-читальню. Нет, не пришел. Володя был, и можно бы у него спросить — да как спросишь, как объяснишь, почему ей понадобился Павел. А сейчас вот она идет, а Павла, может, и дома-то нет, и тогда придется, не солоно хлебавши, возвращаться назад.
В переулке, что ведет от колхозного подворья, показался высокий человек. Идет медленно, видно, что человек наработался, устал. Не он ли, не Павел ли? Надо бы догнать, и тогда очень бы удобно вместе с ним и в дом войти. Но ноги не слушаются, ноги словно чужие, не Марьины.
Не замечает, не видит парень, что кто-то идет за ним. Шагает себе, да и все. Щелкнула калитка, а вот и засветились окна.
Марья постояла-постояла у ворот и наконец-то решилась, открыла калитку, торопливо поднялась на крыльцо. Тут темновато, луна светит с другой, противоположной стороны. Показалось, что по улице кто-то идет, идет сюда, к дому Павла. Марья резко обернулась. Фу! Напугалась, а совсем зря. Между балясинами крыльца натянута проволока, а на ней висит стираное, заледеневшее полотенце. Оно-то со скрипом и качается на ветру.
Марья нащупала дверную скобу, чувствуя, как дрожит рука, как все внутри у нее дрожит и трепещет. Дернула дверь, и в нос ударило запахом нефти, железа и еще чего-то незнакомого. Тихо прошла сенями и — вот она последняя дверь. Там, за ней — он.
Марья постучала.
— Заходи, заходи! — донесся из-за двери его голос.
— Это я пожаловала… Добрый вечер. — Марья сама не узнала свой голос — какой-то чужой, деревянный.
Умывающийся Павел гремит на кухне рукомойником.
— Анна? Или ты, крестная?
— Нет, это я! — отозвалась Марья.
Обнаженный по пояс Павел вышел с полотенцем в руках.
— Марья Сергеевна? — видно было, что Павел удивлен. — Как это ты надоумилась? Проходи, садись, чего у дверей стоять?
— Я, Павел, к тебе по делу…
Марья все еще не могла взять нужного тона, все еще не знала, как держать себя, что говорить, потому и сразу ухватилась за «дело», как утопающий хватается за соломинку.
— Скоро и лето. А мотоцикл у меня не на ходу. Надо бы починить… Вот трос оборвался. Не отремонтируешь?
— Да ты пройди, присядь.
Не снимая пальто, Марья села на стул, осмотрелась. Белый потолок, чистые — похоже, недавно вымытые — бревенчатые стены. И крашеный пол тоже чист. Да кто же ему моет? Ясно, что чистота наведена женскими руками. Но чьи это руки? Только ли они касаются пола или обнимают и хозяина избы?.. А вот на лавке порядка нет: кучей лежат книги, рядом — рубашка, под лавкой — раскрытый чемодан.
Из-за переборки вышел одетый Павел.
— Порядок у тебя, Павел, — не утерпела Марья. — Ровно бы жена есть.
— Да я же говорил, что вдвоем живем, — улыбнулся Павел. — Домовой убирает.
Павел глядел на Марью и терялся в догадках. С какой бы это стати председателевой жене являться к нему? Трос, говорит. Но от них недалеко живет Петр, а до меня надо шагать больше версты…
И Павлу вспомнились глаза Марьи, какими она смотрела на него во время того завтрака. И понятной стала и ее стеснительность, и разговор о каком-то — будь он неладен — тросе.
Павел задернул занавески на окнах. Облегченный вздох Марьи словно бы сказал ему, что он поступил правильно. И то, что не в тросе дело, — тоже правильно…
— Ну, давай посмотрим твой трос.
Он повертел его в руке.
— Отремонтировать можно. Сварить электросваркой. По правде сказать, ручной тормоз не очень-то и нужен.
Павел пристально посмотрел на Марью. Та не выдержала его взгляд, смешалась, заторопилась:
— У меня и ножной не держит. Может, и его сваришь?
— Если надо — почему бы и нет.
— Коли так, с меня пол-литра. — Марья поставила на стол бутылку с коньяком. — А то и за погрузку тогда не выпили.
— Ну, это-то ты зря, — сказал Павел недовольно.
— Почему? Разве грешно выпить? Говорят, кто не пьет и не курит — наполовину женщина.
— Тогда я полная женщина, — засмеялся Павел.
— Не обижайся: народное присловье. За сколь купила, за столь и продаю.
— Народное — значит, верное… Ну, да что говорить: пришедшего гостя не выгоняют. А если есть что выпить, то надо приготовить и закуску. У меня, холостяка, не очень-то богато, но что-нибудь, однако же, найдем.
Павел достал яйца, остаток шыртапа, принесенного Володей.
— Дай я приготовлю, — вскочила со стула Марья.
Быстро сняв и повесив пальто, она осталась в одном платье. И когда Павел увидел ее такую — а без пальто, как приехал, ему видеть Марью еще не приходилось, — он невольно залюбовался ее стройной фигурой. И толстая коса до пояса с заплетенной в нее белой капроновой дейтой, и цвет платья, и его, точный по талии, покрой — все молодило Марью, делало ее совсем непохожей на замужнюю женщину.
— Павел, а к тебе никто не должен приходить?
— Вроде бы нет.
— Все же не лучше ли закрыть сени на крючок? А то вдруг кто явится и невесть что подумает.
«Если закроешься, куда больше будет оснований подумать невесть что», — хотел сказать Павел, но не сказал, а вышел и закрыл сени.
Как быстра, как проворна Марья. У нее уже и хворост горит, и сковорода зашипела.
— Приготовь тарелки, — распорядилась она. — Шыртан нарежь сам.
Сели за стол.
Первыми рюмками стукнулись без слов, глядя друг другу в глаза.
Марья пила легко, даже не морщилась. И Павел, глядя на нее, тоже лихо опрокинул свою рюмку. И только сейчас почувствовал, как проголодался. Яичница оказалась как раз кстати.
«Бедному парню ведь и поесть приготовить некому», — видя, с каким аппетитом он поедает яичницу, подумала Марья.
Налили еще.
— Скучно, Павел. Уныло. Трофим уехал в Чебоксары. Я одна дома. Не с кем словом переброситься. Эх!..
Марья на этот раз тоже одним махом опорожнила рюмку, не закусывая, облокотилась на стол и, охватив голову руками, стала молча глядеть на Павла. Говорить и не надо было ничего, глаза Марьи были красноречивее всяких слов.
Павла и манили и пугали глаза Марьи. Ему и хотелось тоже вот так глядеть и глядеть на нее, и что-то его все еще останавливало.
— Люблю, Павел… — тихо, одними губами, без голоса, прошептала Марья. — Тебя люблю.
И, произнеся эти слова, облегченно вздохнула. Словно носила какую-то тяжесть и вот наконец-то сбросила.
И у Павла тоже будто защелка где-то внутри соскочила. Ну что бы значило: ведь то, что сказала Марья, он еще до этого прочитал в ее взгляде. А вот слова сказаны, и все сразу стало по-другому. Все теперь казалось простым и легким. Голова немножко кружилась. Но его пьянило, может быть, не столько вино, сколько близость молодой красивой женщины. Пьянило горделивое сознание, что вот с ним рядом сидит та, по которой несколько лет назад сохли многие сявалкасинские парни. Она сидит рядом, она его любит и в эту весеннюю ночь будет принадлежать ему.
И он уже безбоязненно, открыто поглядел в затуманенные страстью глаза Марьи. Поглядел, должно быть, таким же, хорошо понятным для Марьи, взглядом, потому что она встала со своего стула, подошла к Павлу и сама крепко обняла его.
Трофим Матвеевич из Чебоксар с пустыми руками не возвращался.
Сколько лет проработал он в торговой системе и, конечно же, успел обзавестись многочисленными друзьями и знакомыми. Многие из этих друзей и знакомых работают в той системе и по сей день, и как же они могут не порадеть близкому человеку, как же они могут в чем-либо отказать Трофиму Матвеевичу.
В нужный день, говорят, и гнилой лапоть может понадобиться, а не будешь осторожным — но гнилой пень споткнешься. Трофим Матвеевич всегда держался этой заповеди и потому за время работы на посту председателя колхоза не только не растерял своих старых друзей, но еще и прибавил к ним новых. Язык у него подвешен, слава богу, хорошо, и познакомиться с человеком никакого труда не представляет. К тому же, в той самой торговой системе он своего рода знаменитость: ведь он, сменив должность председателя райпотребсоюза на председателя колхоза, тем самым как бы прославил своих коллег: вот, мол, в нашей системе какие люди вырастают!
Раздобыв и отправив запасные части для тракторов и автомашин, Трофим Матвеевич зачастил на двор товарной базы. В конце концов ему удалось выписать в счет райсоюза — об этом он договорился с председателем по телефону прямо из Чебоксар — две тонны белил и тонну хмеля.
Один из дружков Трофима Матвеевича, работавших на базе, поинтересовался:
— На что тебе столько хмеля? Колхоз, что ли, женишь?
— Первого мая провожу общеколхозную гулянку — раз, — начал загибать пальцы Трофим Матвеевич, — хмель нужен колхозникам — два. Хватит или еще?..
Отправив машины с белилами и хмелем, Трофим Матвеевич прикинул, какой доход это принесет колхозу.
Белила — товар дефицитный, а это значит, что нужны они всем, а достать их могут далеко не все. Своим, сявалкасинцам, и то белила можно будет продавать по высокой цене, а жителям окрестных деревень и подавно втридорога. Хмель по государственной цене стоит четыре рубля килограмм, а на базаре продают фунт за трешку. Правда, второй сорт. Но сельский житель в сортах не очень-то разбирается. К тому же скоро праздники: пасха, Первое мая. Не успеешь и глазом моргнуть, как весь расхватают. И один хмель даст чистого дохода не менее четырех тысяч. Столько же — белила. А кроме них Трофимом Матвеевичем закуплены и гвозди, и стекла, и рубероид, и масляная краска. Так что по самым скромным подсчетам поездка эта даст колхозу не меньше десяти тысяч.
Трофим Матвеевич любит вспомнить, как такая же вот успешная поездка в Свердловск прибавила в колхозной кассе сразу тридцать тысяч. Из Свердловска привез тогда председатель — ни много ни мало — вагон кровельного железа.
Приходилось наведываться Трофиму Матвеевичу по таким делам и в Горький, и даже в Москву. И ниоткуда он не приезжал «налегке» — следом же за ним шли груженые вагоны, контейнеры, платформы. Потому-то колхоз «Сявал» не только не знает недостатка в строительных материалах, но даже и соседям кое-что от сявалкасинских щедрот перепадает. Перепадает, понятное дело, по «московской» цене. Жители окрестных сел и деревень завидуют сявалкасинцам, нахваливают прямо им в глаза ихнего председателя, а это еще больше подымает авторитет Трофима Матвеевича, делает его имя еще более громким.
Только на четвертый день вернулся Трофим Матвеевич из Чебоксар. Вернулся радостный, довольный.
Однако же на вокзале произошла встреча, которая изрядно испортила его жизнерадостное настроение.
— Салам, Трофим Матвеевич! — Навстречу шел — и откуда только он взялся? — секретарь райкома. — Как говорится, на ловца и зверь бежит. Как раз к тебе собирался.
У Трофима Матвеевича екнуло в груди, но он, конечно, не подал вида.
— Так за чем же дело стало?
— Неудобно было ехать в гости, когда хозяина нет. Если не ошибаюсь, из Чебоксар заявился?
«И откуда только ему все известно? Уж не председатель ли райсоюза натрепал?.. Шагу шагнуть стало нельзя, чтобы не спросили да не проконтролировали». Но сказал Трофим Матвеевич опять совсем другое:
— Наверное, слышали украинское присловье: не было у бабы заботы, так купила порося? Вот и вы продали мне трактора и комбайны, а теперь я бегай язык на плечо по разным организациям, доставай разные шестеренки да подшипники. РТС, словно невеста, которая собралась замуж: и хочется, и нарядов еще маловато. А колхоз, как тришкин кафтан: в одном месте залатаешь, в другом прохудится, там залатал — глядишь, новая дырка образовалась. Председателю приходится быть и агентом по снабжению, и инженером, и даже, как видишь, портным.
— А язык тебе мать подвесила хорошо! — рассмеялся Василий Иванович. — Прибедняться — это, наверно, лучше, чем бахвалиться, но все же зачем уж такой казанской сиротой прикидываешься? Почему помалкиваешь, что полторы тысячи листов шифера раздобыл? А хмеля? Пивной завод, что ли, собираешься открывать?
Заныло под ложечкой у Трофима Матвеевича, сразу стало так жарко, что аж в пот бросило. Уж очень врасплох застал его секретарь райкома, надо что-то отвечать, а что ответишь?
— Подожди минутку, Трофим Матвеевич. С этим же поездом товарищ из обкома должен был приехать, ею я и пришел встречать. Не разошлись ли? Зайду к начальнику станции.
Василий Иванович ушел. А пока он ходил, Трофим Матвеевич немного собрался с мыслями.
— Проглядели. Говорят, уже ушел в райком. Пойдем и мы, а по дороге договорим.
Они вышли из вокзала и по черному, начисто обтаявшему тротуару зашагали вверх по улице.
— Да что тут договаривать, Василий Иванович, — так начал Трофим Матвеевич. — Бегаешь, мыкаешься, упрашиваешь, клянчишь, а потом сам же в дураках остаешься, тебя же и ругают.
— Ну, а конкретней. Зачем тебе столько хмеля?
— Хмель, Василий Иванович, всегда нужен. Колхозник из-за фунта хмеля идет на базар, вот тебе и пропал рабочий день. А так он подойдет к кладовщику, распишется, и все дело. Сами же на каждом пленуме твердите: «Надо думать о человеке, надо заботиться о человеке».
— Ты мне зубы не заговаривай, Трофим Матвеевич. Сам был крестьянином. Кто же тебе поверит, чтобы у лесного человека, у лесного чуваша не было хмеля.
— Убеждать я вас не буду, а только скажу: убежал лес-то, Василий Иванович, далеконько убежал.
— О хмеле колхозу давно бы следовало подумать. Сколько раз было говорено: столбы дадим, проволока есть. Почему бы вам не завести хотя гектаров десять? Пройдет сколько-то лет, и в достатке будет и шифер, и белила, и гвозди. А хмель — это не на несколько лет, а на сто лет. И сам знаешь, если хорошо ухаживать, каждый гектар может дать шесть-семь тысяч чистого дохода.
Не так-то просто разговаривать с секретарем райкома: все-то он знает, и общими словами не отговоришься.
— Рук не хватает, Василий Иванович. К осени все скапливается: картошку копай, свеклу убирай, конопель дергай. А тут еще и хмель — как все успеть, где столько рабочей силы найти.
Учить-то вы все мастера! Это и я бы смог: это делай так, а это эдак. А вот когда самому делать приходится, а не со стороны показывать — куда все сложней оборачивается.
Трофим Матвеевич с тоской думал о том, что сейчас в райкоме, куда они пришли, секретарь будет еще долго выспрашивать его о том и о сем, а потом они поедут в Сявалкасы и… что будет дальше, об этом даже и думать не хотелось.
И такой неожиданной радостью было услышать от Василия Ивановича после того, как он встретился в своем кабинете с председателем обкома, что сегодня вряд ли ему удастся выбраться в Сявалкасы.
— Товарищ приехал по важному и неотложному делу. Зато уж в следующий раз жди сразу на три дня.
— Жаль, — с грустью сказал Трофим Матвеевич, а про себя подумал: «Как хорошо, что есть неотложное дело, а то, чего доброго, нагрянули бы оба, а что там и как без меня в колхозе, неизвестно».
Он тут же позвонил в Сявалкасы, вызвал Марью и сказал, чтобы приехала за ним.
— У самой времени нет, а машину сейчас пошлю, — ответила Марья.
И не столько ответ, сколько тон его — холодный, безразличный — не понравился Трофиму Матвеевичу. Обычно Марья встречала сама. Уж не случилось ли что-нибудь?..
Солнце греет уже совсем по-весеннему. Тронулись снега, побежали ручьи, вот-вот вскроются реки. Вчера прилетели грачи.
С каждым днем все людней, все оживленней на колхозной усадьбе. Готовятся семена, заканчивается ремонт сеялок, плугов, культиваторов. Опробуются после ремонта тракторы. Шум, гам, машинный гул не утихает с утра до позднего вечера.
А сегодня вернувшийся из Чебоксар председатель взялся за фермы. Из дворов убирают навоз, на свиноферме перестилают полы, в коровнике проходы и стойла посыпают опилками, перемешанными с мелко рубленной соломой.
Поговаривали о том, что не сегодня-завтра в колхоз должен приехать большой гость. Потому Трофим Матвеевич и руководил наведением чистоты и порядка на фермах самолично.
Павел с Володей, как и обычно, работали около кузницы.
Сияющий, как весеннее солнышко, к ним подошел дед Мигулай.
— Ты, дед, как новый пятиалтынный светишься, — здороваясь с Мигулаем, сказал Володя. — Ну прямо помолодел на десять лет. Оказывается, весна не только на молодых, а и на стариков действует.
— Болтун ты, Улади. Не на десять, а сразу на двенадцать лет помолодел. Гляди!
И дед широко раскрыл свой рот, ослепив трактористов сплошной полосой сверкающей на солнце стали.
— Двенадцать зубов за один заход вставили. Во как!
Ребята только теперь заметили, что и в самом деле пропала мигулаевская шепелявость, дед говорил чисто и ясно. И видно было, что сейчас говорить для него — одно удовольствие: дотронется дед языком до новых зубов и, как в юности, как в детстве, язык чесаться начинает. А ведь надо было еще и то иметь в виду, что работа у Мигулая не как у всех. Когда он на своем рабочем посту — все спят, так что не с кем и словом перекинуться.
Дед угостил трактористов одной нравоучительной историей, затем другой, рассказал, как обрадовалась его новым зубам жена. И, наверное, бы конца не было его россказням, не подоспей из РТС машина со сварочным аппаратом. То трактористы делали свое дело, дед Мигулай — свое. А теперь оглушительный свист и шипение сварки даже переставший шепелявить дед перекричать не мог, и ушел, должно быть, в поисках новых слушателей.
К раме плуга, стоявшей пока на березовых чурбаках, стали приваривать оси колес.
Через какой-нибудь час работа, наверное, и была бы кончена, но у кузницы появился Трофим Матвеевич. Некоторое время он смотрел на работающих трактористов. Затем, не сходя с места, поманил пальцем Павла:
— Это еще что за штуковина?
Как только Павел увидел Трофима Матвеевича, мысли его смешались. Перед глазами встала Марья — красивая, горячая, с полураскрытыми губами, на которых застыли слова любви. Но он уже не ощутил того горделивого чувства счастливого соперника, которое владело им в тот вечер. Сейчас он скорее испытывал чувство, близкое к раскаянию: все-таки нехорошо, нехорошо получилось. И, объясняя Трофиму Матвеевичу назначение «штуковины», которую он сваривал, Павел почувствовал даже что-то вроде жалости к этому человеку.
— А где и кто этот плуг испытывал? — деловито спросил Трофим Матвеевич.
— Пока еще нигде…
— Ах, вот как! — председатель не дал договорить Павлу, в голосе его зазвучал металл. — Значит, еще неизвестно, будет ли от него пользы и на три копейки, а ты уже вводишь колхоз в расход. Колхоз — не испытательная станция!.. Кто вызвал мастерскую?
— Я сам.
— Выбрал момент, когда меня нет… — Трофим Матвеевич обернулся к сварщику и заорал на него: — Немедленно прекратите работу!
Павел первый раз видел председателя таким взвинченным и резким. Он ни минуты не оставался спокойным: шагал туда-сюда, размахивал руками, правая щека время от времени подергивалась.
— Смотри-ка, в кузнице открыли частную лавочку. Петр, подойди сюда.
А когда Петр вышел из кузницы, накинулся и на него:
— Закончил подготовку к посевной? Я тебе, как ехать в Чебоксары, давал три дня сроку. Почему эти плуги и эти бороны еще не отремонтированы?.. Вместо того чтобы делом заниматься, колхозное железо разбазариваете. Не ты ли плачешься, что, мол, того нет и этого не хватает? А тут нашел железа на постройку целого моста.
— Это Павел сам нашел, — глухо ответил Петр. — Это не колхозное.
— Разве его дед был богатым хозяином? Откуда бы ему взять?
Павел выступил вперед:
— Трофим Матвеевич, Петр тут ни при чем. Это моя затея, меня и вините. Но начатое дело я все равно доведу до конца.
— Ты бы лучше довел до конца ремонт трактора! А то не успел приехать, уже какие-то затеи, придумки. Пользы от тебя колхозу еще никакой, а расходы — вот они… Тут бьешься, каждую копейку экономишь, а ты…
Чем больше распекал председатель Павла, тем меньше Павлу хотелось возражать или что-то доказывать. Обидно, когда тебя не понимают. Еще обидней, когда и не хотят понимать.
— Ну, теперь ты получил боевое крещение, — сказал Володя, когда Прыгунов ушел. — Теперь ты будешь знать, что к чему и почему… А у меня так уже рефлекс выработался: когда начальство ругается, у меня аппетит разыгрывается. Пойдемте-ка, ребята, обедать!
Молодец этот Володя. Веселая душа!
«Володя-то молодец, — сам с собой разговаривал Павел по дороге домой, — а вот ты мне не очень понравился. Обида обидой, а разобраться — ты же попросту струсил перед Прыгуновым. На целине с самим генералом, директором совхоза, сколько раз цапался, а здесь — «меня вините». А в чем, собственно, ты виноват-то? В том, что хочешь чувашские поля сделать урожайными?.. Что выйдет или не выйдет изо всего этого — второй вопрос. Но надо ли ругать человека за то, что он думает и что-то ищет?! Ты посчитал, что пожалел Прыгунова, а на самом-то деле — струсил. Слабак ты, Павел, оказывается. Слабак!..»
Плохая весть, говорят, на коне скачет. О стычке Павла с Прыгуновым в тот же день узнали и остальные трактористы. Элекси с Гришкой где-то нашли и принесли ему совершенно новое магнето.
— Ты пока плюнь на плуг, а подкуй своего стального коня, — сказал Элекси. — А то ведь и плуг-то нечем тянуть будет.
— Плевать не будем, — вмешался Володя. — Мое научное предвидение подсказывает, что в Сявалкасы или едет, или уже приехал секретарь райкома… Все точно: уже приехал и идет сюда. Сейчас мы ему все и выложим.
К кузнице действительно приближался человек среднего роста в кожаном пальто и фуражке. На полном круглом лице заметен тоже круглый, но как бы разделенный пополам ямочкой подбородок.
— Ты, Володя, о плуге даже и не заикайся. Зачем жаловаться? Сделаем, испытаем — тогда скажем.
— Если Трофим Матвеевич так будет нам «помогать» — и за три года не сделаем.
— Привет добрым молодцам! — поздоровался подошедший.
— Здравствуйте, Василий Иванович! — отозвался Володя.
— А вас что-то не припоминаю, — Василий Иванович крепко пожал черную от въевшегося масла руку Павла. Получилось это у секретаря райкома естественно и просто: не снизошел до рядового тракториста, а поздоровался как равный с равным.
— Кадышев, тракторист, — представился Павел.
— И давно работаете?
— Нет. Только три недели, как приехал.
— Из армии вернулись?
— Из Казахстана. С целины.
— Ах, вон как… Мы, чуваши, должно быть, слишком сильно любим свою родину, свой родной край. Уезжают в Сибирь, Казахстан и многие возвращаются обратно. Даже и трудно сказать, хвалить нас за это надо или ругать.
— Василий Иванович, — влез в разговор Володя, — хорошие механизаторы нужны и здесь. Он там после армии отработал три года, и хватит. А приехал он по важной причине…
— В Казахстане, говорят, девушек мало, — прищурился на Павла секретарь райкома. — Не жениться приехал?
Павел почувствовал, что краснеет. А Володя смело, как ни в чем не бывало, начал рассказывать секретарю про плуг и про сегодняшнюю стычку с Прыгуновым.
В это время к кузнице подошел все такой же, как и утром, сияющий дед Мигулай.
Секретарь райкома поздоровался с Мигулаем, похлопал по плечу:
— Смотрю я, Николай Андреевич, ты все зубы навостриваешь. Значит, здоровье еще крепкое. А Екатерина Николаевна как, бегает? Как Анна?
— Наша Анна теперь большой начальник, — ответил дед Мигулай. — Ветеринарный фельдшер… А здоровье, Василий Иванович, оно от себя самого зависит. Если не хочешь упасть, как зачервивевшее яблоко, — побольше надо жизни радоваться, почаще шутить да улыбаться. А если в молодости горюй, в старости горюй — тогда и до шестого десятка не дотянешь.
— Смотри-ка, — засмеялся секретарь райкома, — относительно жизни у тебя, оказывается, своя теория.
— В старости человек больше думает.
— Что верно, то верно. Но в Сявалкасах и молодые тоже думают… Ну что ты, Кадышев, стоишь, словно в рот рябины набрал, айда, показывай свой плуг… А ты, Николай Андреевич, Екатерине Николаевне передавай привет. Как-нибудь выберу время, зайду на чай с медком.
— Да хоть нынче же приходи, Василий Иванович, — пригласил на прощанье дед Мигулай. — Мед еще ведется. Ночевать приходи…
Пока секретарь райкома разговаривал с дедом Мигулаем, Павел думал, что он уже и забыл о плуге или, во всяком случае, идея эта показалась ему несерьезной, не стоящей внимания. Нет, оказывается, все помнил, ничего не забыл.
Плуг Василий Иванович осмотрел и так и этак, подробно расспрашивал, как он сможет делать трехслойную пахоту. А в заключение сказал:
— Идея интересная и, как мне кажется, стоящая. Чем могу — помогу. Хорошо бы в этом же году и испытать. Будет польза — на будущий год дадим заказ сделать такой плуг на заводе… Трофим Матвеевич, наверное, просто не вник в суть дела, а может, вы ему плохо рассказали, — Повернулся к Володе: — А у тебя дела как идут?
— И тракторы, и прицепные машины готовы. Можем выехать в поле хоть сегодня, хоть завтра рано и — режь колхоз молодцам барана!
Павел подивился, как легко, свободно держит себя Володя с секретарем райкома: будто они старые друзья или давние знакомые.
В это время прибежала из правления колхоза техничка.
— Трофима Матвеевича здесь нет?
— А кто его разыскивает? — поинтересовался секретарь райкома.
— Телеграмма пришла. По телефону передали. Говорят, очень спешная.
— Мне можно прочитать? — спросил Василий Иванович.
— Небось вы сами ее и послали. Читайте.
Секретарь райкома взял в руки листок бумаги, на котором была записана телеграмма, прочитал. Павел увидел, как изменилось выражение его лица, как он медленно снял фуражку и глухо, другим голосом сказал:
— Большое горе, ребята. Умер Виссарион Маркович.
С тяжелым сердцем уезжал Виссар в эту поездку. Не давали покоя ни днем, ни ночью тревожные, угнетающие мысли. Ему все казалось, что он забыл дома что-то очень важное, очень нужное, но что именно, никто, и он сам в том числе, не знал.
Ехали они с Петром Хабусом в пассажирском, с пересадками.
Во время стоянок на больших станциях Виссар выходил, покупал газеты, даже книги, надеясь, что хоть чтение отвлечет его от тяжелых дум. Но он глядел в книгу, а ничего не видел, не понимал. Тогда он стал прислушиваться к разговорам едущих пассажиров. Один говорил, что не мешало бы новый дом срубить, другой — корову сменить, а то старая доится только тремя сиськами… Такие разговоры ему надоели и дома. Чем бы еще заняться? И когда на одной из остановок Петр Хабус купил карты, они стали до одури играть в подкидного.
В Москве задержались только сутки. Как узнали, что их вагоны уже прицеплены к составу, идущему на юг, так сразу же, следом за ними, выехали и сами.
Опять дорога. Опять телеграфные столбы бегут, бегут и никак не могут убежать от железнодорожного полотна. И это бесконечное и однообразное мелькание столбов наводит скуку, которую уже ни картами, ни чем другим не развеять.
К концу недели были на месте. Расторговались за два дня. И очень успешно: цена на картошку была высокая, даже выше той, на которую они рассчитывали.
Обычно колхозникам, которые сопровождали его в таких поездках, он, для покрытия дорожных и всяких других расходов, прямо на месте выдавал по полтораста рублей. На этот раз он выдал по двести: знайте, какая добрая у него душа, и не распускайте лишнего языки. Остальную выручку Виссар перевел через банк на текущий счет колхоза.
На юге весна была уже в полном разгаре. Цвели сады, проклевывались первые ростки всходов. А как-то там, дома? Тоже небось вот-вот выедут в поле. И Виссарион Маркович спешил. Они с Петром Хабусом полетели до Москвы на самолете.
На обратном пути в Москве обычно останавливались на двое-трое суток, чтобы успеть и город посмотреть, и что надо купить. На этот раз Виссарион Маркович с Хабусом уехали в тот же день вечером. Простых билетов на поезд Москва — Казань уже не было, и они, зная, что правление колхоза не возместит им покупку билетов в мягкий вагон, все же купили в мягкий.
— Как барина возишь, — кривил в усмешке толстые губы Хабус. — Только уж больно торопишься, как на пожар. Большое дело сделали, а даже рюмки толком не выпили. Закатиться бы в какой-нибудь шикарный ресторан и кутнуть. Все равно ведь не поверят, что не пили… Как ни осторожно ты себя ведешь, а и про тебя чего только не говорят.
Хабус помолчал, выжидая, какое впечатление произведут на Виссариона Марковича последние слова.
— Ну, а все же, что говорят? — осторожно спросил он.
— Разное говорят, — не сразу отозвался Хабус. — Ведь на чужой роток не накинешь платок… Поговаривают, что ссуду, взятую в колхозе на строительство дома, будто бы погасил деньгами, которые выручил от продажи колхозного картофеля. Вроде бы и на сберкнижке у тебя лежат две тысячи. Да мало ли чего говорят!
Хабус опять замолчал, глядя в сторону мимо Виссара. Лишь широкие ноздри выдавали его состояние: крылья ноздрей напряженно раздувались, седые волоски в них шевелились.
— Ну, уж начал, так договаривай до конца. Еще что?
— И насчет купли скота. Покупаешь как бы по дешевке, а указываешь дороже.
— Та-ак, — постепенно накалялся Виссарион Маркович. — Еще?
— А остальное спрашивай у колхозников…
— Ах ты подлец! — неожиданно для самого себя Виссарион Маркович ударил Хабуса по его противной роже. — Где у меня две тысячи? Где? Скажи, где?
Он часто дышал, губы мелко дрожали, а в глазах горела бессильная ярость.
— Ты что меня бьешь за чужие слова?! — наконец оправившись от удара, обиженно спросил Хабус.
— Знаю, чьи это слова! — Виссар в изнеможении опустился на мягкое сиденье, вытащил пачку денег. — На, иди, купи. Трезвый я не могу такое слышать.
— Наверное, поезд скоро тронется, — трусливо огляделся Хабус.
— Еще полчаса. Беги!
Как только ушел кладовщик, Виссарион Маркович откинулся на подушку, лег. Сердце закололо-закололо, а потом оно словно бы перестало биться. Он начал торопливо растирать грудь. Глаза его были закрыты, на лбу выступили крупные капли пота.
Вернулся Хабус с набитыми водкой карманами. Бутылку за бутылкой выставил на столик.
В купе до отхода поезда больше никто не сел.
По первому стакану выпили, не стукнувшись, не глядя друг на друга и не пожелав один другому ни добра, ни худа.
Быстро захмелели. Первым не выдержал тягостного молчания Хабус.
— Не держи зла на меня, Виссар, душа не стерпела… И мне двести, и другим по двести. Как же я могу вровень с ними? Умный хозяин, если и созовет гостей, смотрит не за всеми одинаково: кого-то сажает в красный угол, под образа, кого-то с краю стола. Вот, — кладовщик вытянул перед Виссарионом Марковичем свои худые длинные пальцы, — даже они и то неодинаковы.
Виссарион Маркович, ни слова не говоря, вытащил из-под сиденья маленький чемоданчик.
— На, еще сто! — протянул Хабусу пачку червонцев. — Только не плачь, христа ради. И еще вот что не забудь: это не мои деньги, а Марьины. Для себя я на этот раз ни рубля не взял.
— Да, господи, разве я тебя виню?! Я сказал только то, что люди говорят. А мало ли кто чего наболтает, близко к сердцу не принимай… Спасибо, Виссар. За мной не пропадет. У меня там лишний мешочек белой муки бережется. Как приедем — приходи.
— Было и не было, — несвязно, отвечая каким-то своим мыслям, проговорил Виссарион Маркович. — Кто болтать будет, заткни глотку… Прежнего Виссара забудь. Мне не нужна твоя мука. До сих пор жил не воровством, а трудом. И дальше буду жить так же. А муку отдай Марье, пусть насытится.
— Что ты, что ты, господи. Разве я не знаю, что ты всегда о Марье заботишься?! Мне она тоже петлю на шею накинула и с каждым днем все туже затягивает. То и дело от нее слышишь: Матвеевич много расходует денег на всякие колхозные нужды, — а ведь сам знаешь, не все добывается в государственных магазинах по государственной цене. Как отчитаешься? У тебя, говорит, должна быть для этого черная касса… То ей деньги нужны, то мясо… Эх, выпьем, что ли!
В первый раз чокнулись.
Хабус, уже совсем пьяный, продолжал разглагольствовать.
— Погляжу я на вас, коммунистов, и даже жалко становится. Уж больно вам тяжело: пить нельзя, по чужим вдовам ходить тоже не положено. Разве это жизнь? Ходишь по земле и сам себя боишься. А вот мне — мне что? Захотел пить — пью, и никто не упрекнет, никто выговора не даст. Я сам себе князь…
— Лишнего болтаешь, — остановил Хабуса Виссар. — Партию ты не задевай, она не для таких князей, как ты.
— И шутку не понимаешь? — Пьяный-пьяный, а понимал Хабус, где и что можно говорить и какие слова обратно взять.
— Ты бы лучше ложился спать.
— А и пожалуй.
Хабус лег на свою постель и быстро захрапел.
А Виссарион Маркович, хоть и много было выпито, чувствовал себя по-прежнему неспокойно, тревожно. Он тоже лег, но сон не шел. От разных мыслей начинала болеть голова. И он уже знал по опыту, что в таких случаях самое лучшее что-нибудь вспомнить из своей жизни, вспомнить хорошее, светлое. А самое светлое у каждого человека, наверное, детство.
…Ласковая, хотя и черствая от мозолей рука отца гладит еще не проснувшегося Виссара, чуть-чуть царапает его мягкое, теплое со сна лицо. И первое, что слышит очнувшийся мальчик, это запах чабреца и конского пота. С этими руками иногда и по зимам к нему словно бы приходила весна с ее цветущим разнотравьем, с зеленым лесом и синим Цивилем.
Отец был пастухом, а зимой конюшил, приходя домой после ночного дежурства, рано утром.
— Вставай, в школу опоздаешь, — будил он сына. — Ранняя птаха сыта бывает. Уроки-то сделал?
И так — каждый день. Сам отец только одну зиму походил в ликбез, и ему очень хотелось, чтобы его дети были грамотными.
По воскресеньям Марк Осипович обычно ворчал:
— Вот Советская власть с самого раннего возраста приучает детей к лености. Мы и в воскресенье работаем, зачем же вам давать отдыхать? От чего отдыхать-то? Разве от учения устают? Вы что, барские дети, что ли?.. Вставай, вставай, нечего. Сам учись, своих братишек учи.
Виссар был старшим во второй семье отца. Первая его семья погибла. Когда Марк Осипович однажды уехал в извоз в Чебоксары, кто-то то ли из зависти, то ли из ненависти поджег его дом, и спящие жена и двое маленьких детей сгорели. После этого он бросил родную деревушку и переехал в Сявалкасы, женился на восемнадцатилетней сироте. Избушка пастуха Марка была маленькой, сделанной из банного сруба. Мать, сколько помнит Виссар, в постели не спала: там валетом с Виссаром спали два его меньших брата. Он не помнит, чтобы и отец спал дома: летом он на лугах вместе с конским табуном, а зимой — в конюховской. И только перед самой войной они поставили большой дом и стали жить вровень с соседями…
Картины давнего прошлого наложились на нынешнюю жизнь Виссара, и ему стало стыдно самого себя. Разве может идти в какое-нибудь сравнение та, бедная, жизнь с нынешней его жизнью?!
Марк Осипович палки или, как говорят чуваши, спички чужой никогда не взял. Такими он растил и детей. Виссар и до снх пор помнит, как однажды он полез в соседский огород и как потом отец отстегал его уздечкой.
— Вот тебе! Вот тебе! Не зарься на чужое…
«Не зарься на чужое, — тяжело бьется в висках у Виссариона Марковича. — Не зарься на чужое…» Но ведь колхозное — не чужое, в колхозном вложена частица и его труда!.. «Ты не прав, н сам знаешь, что не прав… Чего тебе не хватает? Или у тебя нечего есть и не на чем спать?!»
Нет, тяжелые мысли опять вернули Виссариона Марковича на свой круг. И чтобы забыться, забыть обо всем, он налил полный стакан водки и залпом выпил. Сразу же стало душно и нестерпимо закололо сердце. Но на этот раз он даже не успел расстегнуть ворота рубашки, как ему кто-то то ли кулаком, то ли еще чем-то тяжелым ударил по груди. В глазах потемнело, и наступила полная тишина, в которой даже храпа Петра Хабуса уже не было слышно…
Петр проснулся уже под утро. В купе по-прежнему горела настольная лампа, колеса все так же монотонно отсчитывали стыки рельсов. Он протянул руку к стоявшей на столике бутылке. Почти совсем пустая, осталось на самом дне. Не наливая в стакан, выпил прямо из горлышка. Вроде бы стало полегче. Поворачиваясь на другой бок, увидел сапоги Виссариона Марковича. «Добавил, что ли, после меня, что сапоги снять не смог… И рука висит как-то неудобно, навыворот, как это бывает у закоченевшего на морозе человека…»
Почуяв что-то недоброе, Хабус приподнялся на локте и, увидев Виссариона Марковича в неестественной, неудобной позе с широко открытым ртом и бесцельно смотревшими в потолок остановившимися глазами, в ужасе прошептал:
— Убили… Воры убили.
Его охватила мелкая противная дрожь, когда он взял черный чемоданчик Виссара и начал открывать его. Руки не слушались, как чужие. И только когда Хабус увидел целыми пачки денег, он облегченно вздохнул. Быстро переложил деньги в свой чемодан и заорал дурным голосом:
— Виссара убили!
Хабус толкнулся в дверь купе, но она оказалась запертой. Тогда он повернул защелку, выскочил в коридор:
— Виссара убили!
Прибежала проводница, собрались заспанные пассажиры соседних купе. Остальное Петр Хабус помнил, как во сне. В Арзамасе двое мужчин в белых халатах вошли в вагон с носилками; Петра, не расстававшегося со своим чемоданом, тоже сопровождали два милиционера.
Вскрытие показало, что в смерти Виссара никто не повинен. Инфаркт, смертельный приступ. Петр послал телеграмму и следующим поездом уехал.
Похоронили Виссариона Марковича на сельском кладбище. Народу собралось много. Заплаканную, убитую горем Нину держали под руки Марья и Трофим Матвеевич.
На могилу поставили дубовый столб с пятиконечной звездой. Звезду вырезал из жести кузнец Петр, и рядом с живой зеленью хвойных венков она выглядела тускло и холодно.
Все чаще и чаще стали появляться в небе пролетные стаи диких гусей. Они летели по-над Цивилем. Урезав свой клин в синее весеннее небо, и несли на своих крыльях тепло южных стран.
Павел долго провожал взглядом вереницу гусей. И ему, как и в первый день приезда в родное село, опять пришло на память:
Да, птицы умеют хранить верность родному краю. Из полуденных стран, с их пышной природой и нескончаемым летом, они летят на эту вот холодную, еще не одетую землю с чернеющими полями и сквозящими перелесками, с реками, только что вскрывшимися ото льда. Что их манит сюда, что заставляет проделывать путь в тысячи и тысячи верст?!
На ветлах с утра до позднего вечера горланят грачи, чистят старые гнезда, строят новые. А вчера прилетели и скворцы, которых издавна зовут в народе гонцами весны.
Петр на длинный шест водрузил скворечню и приставил ее к задней стороне кузницы. Поначалу скворцы облетали приготовленный для них домик; должно быть, их пугал железный грохот, доносившийся из кузницы. Но умные птицы, надо думать, сообразили, что грохот этот мирный, рабочий, и бояться его нечего. Человек занят своим делом, мы будем заниматься своим. На скворечню села сразу пара черных, как уголь-антрацит, скворцов. Сначала один зашел в домик, проверил его пригодность к житью-бытью, затем другой. А потом оба взахлеб запели. Понимать это, видимо, надо было так, что домик понравился пернатым гостям, и они решили в нем поселиться.
— Ах, шельмы! — Петр сиял от радости. — А ведь, считай, прижились. И сразу — парой. Значит, с холостяцкой жизнью в этом году придется распрощаться.
— А я вчера непарного видел, — Павел тоже смеется. — Так что еще годик придется обождать.
Сегодня Павел закончил-таки ремонт своего трактора. Стальной конь к посевной готов. А вот плуг… До плуга все никак не доходят руки.
Павла окликнула подошедшая техничка из колхозного правления и сказала, что с ним хочет поговорить секретарь райкома.
Войдя в председательский кабинет, он почти столкнулся с вышагивающим взад-вперед Василием Ивановичем. Лицо озабоченное, руки заложены за спину.
Трофим Матвеевич, тоже озабоченный, хмурый, сидит в своем кресле и глядит за окно.
— Живые за мертвыми не ходят, — без всяких вступлений начал секретарь райкома. — А еще у нас есть поговорка: вместо умного находится умный… — Он остановился посреди комнаты. — Сколько раз я Виссариона Марковича предупреждал: брось пить.
— Он почти и не пил, — подал со своего места голос Прыгунов.
Павел знал, что председатель говорит неправду, что он хочет перед секретарем райкома обелить Виссара и надо бы об этом сказать, но вспомнил, что о мертвых плохо не говорят.
— Слава богу, я не первый год работаю в районе, — Василии Иванович пристально поглядел на Прыгунова, затем повернулся к Павлу: — Пришла твоя учетная карточка, и теперь можно считать, что я с тобой познакомился окончательно. И вот поговорили тут с Трофимом Матвеевичем и решили от имени райкома рекомендовать тебя секретарем партийной организации.
— Меня? — удивился Павел. — Нет, Василий Иванович, я не смогу. Скоро выедем в поле, сутками будешь пропадать, в селе не показываться… Да и в партии-то я всего два года. Нет у меня ни знаний для такой работы, пи опыта.
— Ну, знания и опыт — дело наживное. Было бы желание работать, — секретарь райкома опять зашагал по кабинету.
— Павел, хватит отказываться! — тоже встал на ноги Трофим Матвеевич. — Сявалкасы — не республика, тебя не секретарем обкома собираются ставить. А из коммунистов ты самый грамотный.
— Председатель правильно говорит: не боги горшки обжигают.
— Только прямо при вас, Василий Иванович, хочу вот что сказать. — Прыгунов вышел из-за стола и стал между Павлом и секретарем райкома. — По партийной линии Кадышев будет старше меня, но когда дело будет касаться хозяйства, пусть он этого старшинства не чувствует и в мои дела не вмешивается.
— Э, брат, — поднял палец Василий Иванович, — не выйдет. И так в последнее время мы слишком большую власть дали хозяйственникам. Будешь ошибаться — не беда, если тебя и поправят.
Последние слова секретарь райкома выговорил твердо, как бы подчеркивая их, и Павел видел, каким кислым стало выражение лица Трофима Матвеевича. Похоже, он даже хотел возразить секретарю, но раздумал, посчитав за лучшее промолчать.
Собрание длилось недолго. Коммунисты говорили мало, кандидатура Павла была дружно поддержана и прошла единогласно.
А потом они сидели в председательском кабинете вдвоем с секретарем райкома, и тот давал ему разные советы, говорил, что следовало бы, по его мнению, сделать в ближайшее время.
Как-то, к слову, вспомнив прыгуновское «пусть в мои дела не вмешивается», Василий Иванович сказал:
— Слабость нашего партийного руководства на местах в том и заключается, что секретари парторганизаций беззубы, что они глядят в рот хозяйственным руководителям и идут у них на поводу. Где там спорить, где там возражать! Что председатель сказал, то и свято. А тебе, Кадышев, будет особенно трудно, потому что придется работать с… — Василий Иванович запнулся, подбирая нужное слово, — мягко говоря, со своеобразным человеком. Мало, что он честолюбив, но ради достижения своих целей нередко заворачивает и в тот переулок, по которому ходить заказано. Бывает, что и мы, райком, тоже ему кое в чем прощаем: мол, не для себя мужик старается, а для колхоза. А Виссарион Маркович тот и вовсе покрывал его, перед райкомом всячески обелял. Надо быть принципиальным.
— Так ведь и я по работе в его подчинении.
— Знаю, братец, знаю… Эх, заиметь бы в колхозах освобожденных партработников, полностью независимых! Но это пока еще мечта… Ну, впрягайся в свой воз. А помощь потребуется — в любое время приходи, не жди, когда вызовут.
Василий Иванович крепко пожал руку Павлу, и они распрощались.
Заболел Трофим Матвеевич как-то вдруг. Еще утром чувствовал себя отлично, а к вечеру на партийном собрании его уже кидало то в жар, то в холод, и на лбу выступила испарина. Думал он после собрания позвать секретаря райкома на ужин — какой уж тут ужин! Он побаивался, как бы с ним прямо на собрании не случилось припадка: сильно ломило суставы и беспрестанно позывало на зевоту. И чтобы не заметили его больного состояния, он сразу же по окончании собрания со всеми попрощался и ушел.
Придя домой, лег в постель и укрылся ватным одеялом. Нет, озноб не проходил. На какое-то время делалось жарко, потом опять начинала бить лихорадка. И Марьи, как назло, нет, торчит где-то в своей библиотеке, а тут и воды подать некому.
Перед тем как войти в дом, вытри ноги перед крыльцом. Почему именно эта поговорка пришла на ум Петру Хабусу, когда он вошел в ворота прыгуновского дома. Зачем-то огляделся вокруг, зачем-то еще раз ощупал сквозь ватник грудной карман. Деньги тут! А где им еще быть?! Успокойся, Петр Хабус, успокойся!
Сквозь занавешенные окна на двор падают полоски света. На столбе качается от ветра кусочек коры. Где-то, в дальнем углу двора, промычала корова, следом за ней, словно бы отзываясь, хрюкнула свинья. С крыши падает звонкая капель… Слушает все это Хабус и сам же себя спрашивает: зачем, зачем тебе стоять тут и прислушиваться? Пришел — входи!
Схватил дверную скобу и… опять рука дрогнула: а что, если Трофим Матвеевич дома?.. Марья велела прийти ему в отсутствие мужа. Но как узнать, дома он или нет?.. Марья еще утром сказала:
— Ну, и долго ты будешь ходить и прятаться? Сегодня же принеси деньги. Смотри, с Трофимом не встречайся. Вечером приходи. Нынче у них партийное собрание.
— Какие деньги? — попытался было удивиться Хабус.
— Сам знаешь какие, — отрезала Марья. — Дурачком не прикидывайся и врать не пытайся…
«Перед тем как войти в дом, проверь, чиста ли твоя душа?» — вдруг переиначилась в голове Хабуса старинная поговорка, и даже мурашки пробежали по спине. Померещилось, что где-то рядом стоит Виссарион Маркович, и с испугу он изо всей силы дернул дверь.
На постели в углу лежал укрытый по самую шею Трофим Матвеевич, рядом на стуле сидит Марья. Лицо председателя было каким-то серым, как у мертвеца, и чувство страха перед ним и перед Марьей постепенно стало уходить. «Виссарионы Марковичи и Трофимы Матвеевичи умирают, Петр Хабус живет и здравствует», — мелькнула в голове утешительная мысль. Но мелькнула и пропала. Снимая шапку, он почувствовал, что руки его по-прежнему дрожат.
— Добрый вечер хозяевам. — И голос какой-то осипший, скорее, похожий на шепот.
Марья поправила одеяло, которым был укрыт Трофим Матвеевич, и молча указала на стул у печи. А когда он сел, быстро подошла к нему и тоже шепотом сказала:
— У меня времени нет, Трофим болен. Выкладывай, и можешь идти.
Дрожащими руками полез в карман, достал хрустящую пачку:
— Вот все деньги. Скажи спасибо, что и эти от милиционера спас. Все документы и деньги сактировали.
— Тут и половины нет, — все так же тихо прошептала Марья. — А где для кумы Нины? Давай еще восемьсот, и кончим разговор.
Он стал рассказывать ей, как все было, даже не скрыл, что Виссарион Маркович дал ему на сто рублей больше, чем другим.
— А может, он остальные почтой перевел, — откуда я знаю? Мне же он ничего не говорил, и я его не охранял. Ты скажи спасибо, что я спас эти деньги, а то бы они наверняка попали в милицию.
— Ну, ты не за одно «спасибо» ездил! Ладно, — вдруг согласилась Марья. — Мне хватит. Но Нине или сегодня же, или завтра восемьсот занеси. Если не отдашь, пеняй на себя, я церемониться с тобой не буду.
— Поверь, Марья, Виссарион Маркович ни копейки для себя не оставлял. Он же коммунист. Ты понимаешь, коммунист! И не мог он, как мы с тобой, присвоить себе колхозное…
— Не шуми, — Марья оглянулась на мужа. — Трофим болен. Ладно, может, почтой перевел. Еще три дня подожду. Потом смотри.
Пятясь задом, он отошел к двери. А на полу, на том месте, где он сидел, осталась грязная лужа.
«Перед тем как войти в дом, вытри ноги, — опять вспомнилась поговорка. — В чистый дом готов войти и разутым. А к этой змее…»
Вышел, не попрощавшись.
Проводив кладовщика, Марья подошла к Трофиму. Тот, похоже, спал, откинувшись на подушку. Дыханье было ровным, разве что лоб по-прежнему был горячим и влажным.
Она постелила себе на диване и тоже легла.
Почти трое суток подряд она не отходила от Нины, вместе с ней плакала. И нынче, мельком взглянув в зеркало, не узнала себя: глаза красные, со щек ушел румянец, а по углам рта легли горестные складки. Говорят, горе одного рака красит… А может, горе горем, а и молодость проходит. Проходит… Не прошла ли? Уже скоро тридцать. Тридцать! А много ли она видела радости в своей жизни, ради чего живет? В последние годы пристрастилась к деньгам: копит, покупает дорогие вещи. А зачем? В деньгах ли счастье? Много ли радости ей это принесло? Да и если бы эти деньги были чистыми!..
В окна, из которых уже выставлены вторые рамы, доносится песня:
Где-то — не под Березами ли любви? — веселится девичий хоровод. Говорят, когда кружит хоровод, и земле легко и радостно. Ее радуют девичьи песни, радует прикосновение молодых легких ног. От этих еще бездетных ног пахнет зеленым лугом и полем, пахнет ветром и солнцем…
В памяти Марьи всплывают те, теперь уже далекие, вечера, когда она тоже кружилась в хороводе. Хороводный круг. Песня. Песня и круг — они неразлучны. Где хоровод — там и песня, где песня — там хороводный круг. Тихий ветер расчесывает зеленые кудри берез. Слушает девичью песню умолкший в траве кузнечик. Подсолнухи, которых так много в Сявалкасах, тоже повернулись на песню, тоже слушают — не наслушаются. Да и не про них ли поют девушки? «Полным-полон подсолнушками наш огород — будто сорок одно солнце светится…» Кажется, что и звезды прислушиваются к хороводу. А вот из-за леса, покрытого молочной пеленой тумана, выкатывается огненное колесо луны и тоже спешит поближе к девичьей песне. Песня, словно бы не умещаясь на земле, летит в самое небо, к луне и звездам…
Где те далекие времена? Прошли и не вернутся. Другие кружатся в хороводе и поют песни. Поют, не думая, что когда-то с волнением и грустью будут вспоминать об этом счастливом — не самом ли счастливом в жизни человека? — времени…
Старая это песня. Старая, а не стареет. Вот и сейчас Марья слышит ее, и сердцу тесно становится в груди… Не зря сказано: плуг распахивает поле, годы — душу. Теперь она научилась понимать и ценить то, что плохо понимала и совсем не ценила в молодости… «Пусть будет любимый друг…»
Весь вечер Марья чувствовала себя так, словно бы что-то хотела вспомнить и никак не могла. И вот только теперь, вспомнив наконец, встала с дивана и начала поспешно одеваться.
Подошла к мужу, постояла около него. Дышит все так же ровно, но на лбу светятся капли пота. Марья взяла полотенце и вытерла пот. Не проснулся. Даже не услышал. Дыхание все такое же спокойное и глубокое.
Тихо, крадучись, Марья вышла на улицу и быстро, легким своим шагом, почти побежала в ту сторону, откуда доносилась песня. Она словно бы торопилась догнать свою молодость, свою девичью песню. Может, еще не поздно, может, еще и удастся догнать?..
Возвращается она этой же улицей уже на рассвете. Летит так же легко, будто у нее не руки, а крылья.
Девичьи песни давно смолкли, но у нее в груди все поет, и кажется, что весь мир радуется вместе с ней. Разве не для нее так ярко горит заря? Не для нее опрокинулся ковш Большой Медведицы и сыплет на землю счастье? И разве не о ее счастье шепчутся по сторонам дороги старые ветлы?..
Говорят, к старости у человека бывает больше всяких причуд, чем в молодости. Вот и у деда Мигулая в последнее время появилось вдруг неодолимое желание есть по ночам. Да ладно бы есть что пришлось, так нет же — подавай ему горячее. И вот, оставив за себя на посту какую-нибудь дежурную девушку, Мигулай ни свет ни заря спешит домой, будит свою старуху, и та варит для него суп или кашу.
Вот и нынче принесло деда на ночную трапезу еще до света. Да так торопился, что, переходя речку, поскользнулся и ушиб колено. Сорвал злость на палке, которая его не поддержала, но все равно домой пришел сердитым. А вот поел горячей пшенной каши, и настроение сразу поднялось.
Выйдя из избы, дед некоторое время постоял, любуясь рассветом.
У соседа щелкнула калитка.
«Да кто же это? — заинтересовался Мигулай. — Павлу на работу еще рано. — И по укоренившейся привычке сторожа глянул в щелку забора. — Анна? Она дома. Да кто же это? Пошла, ноги земли не касаются. Марья! Только она во всем селе ходит, раскрылив по сторонам руки».
Мигулай резко воткнул свою палку в мокрый снег и вслух выругался:
— Эй-я-яй! Из-за этой яловой коровы какой мужик пропадает!.. Жаль Матвеича. Женщине доверяй, да следить не забывай… Да и какие времена наступили: девки-бабы сами ходят. Эй-я-яй!..
— Подъем! — скомандовал Павел. — Если парторг на ногах, то комсоргу и подавно спать не к лицу. Вставай, есть дело сразу обоим.
— А я уж думал, пожар…
Володя, недовольно щурясь, открыл глаза, потом сел, сладко, с подвыванием зевнул и поводил руками, как на физзарядке. Похоже, вчера поздно пришел из клуба и не выспался.
— Ну, так что случилось?
— Я же говорю: дело есть… Только сначала проснись окончательно. Сегодня с утра пораньше в поле был. В том, что идет вдоль Цивиля и дальним концом в лес упирается.
— А-а, — опять зевнул Володя. — Огороженное поле… За что его так назвали: никакой огорожи вроде нет.
— А оно лесом огороженное с той и другой стороны… Так вот, уж очень много на нем ручьев и промоин, — В одном месте из трех ручьев даже огромный овраг образовался.
— Ну, новость невеликая. — Володя прошел в кухню, загремел умывальником. — Эти ручьи и промоины были и в прошлом году и позапрошлом. Да и куда они пропадут, наоборот, с каждым годом только глубже делаются. — Он вышел из кухни с полотенцем в руках. — Я там зябь подымал. Земля суглинистая, глыбами наворочалась. Увидал Трофим Матвеевич и велел забороновать. Где-то в газете прочитал про выровненную зябь, давай, мол, и мы, чем мы хуже…
— Неужто и вы зябь выравнивали? Да еще на склонах? — удивился Павел. — Но ведь это же глупость. У нас на целине тоже носились с этой дурацкой затеей, но, слава богу, скоро разобрались что к чему… А ты не подумал, что этим выравниванием ты прибавил на поле промоин?
— Я же тебе говорю: велел Прыгунов. А для меня слово председателя — закон… Пытался я ему что-то доказывать, а он мне: а что, если мимо этого поля поедет Василий Иванович? Знаешь, как он нас с тобой пропесочит за эти колобья… А еще и так подумаешь: по ровной зяби и сеять весной удобнее и комбайнам потом работать хорошо.
— Так, так, — поддакнул Павел. — Небось не один ученый муж диссертацию защитил на этом «хорошо» и «удобно». Кто-то из начальства поддержал новацию, и пошло-поехало по всей стране. А ведь хороша такая зябь, может, для какой-то одной области или зоны, где нет ни водной, ни ветровой эррозии… Сколько же глупостей, сколько всяких сомнительных экспериментов мы с землей-матушкой делаем! Удивляться надо, как все это она выдерживает. Впрочем, уже не всегда и не везде выдерживает… И когда только это кончится!
— А никогда не кончится, — спокойно ответил Володя, — пока командовать над землей будут все, кому не лень. Я уж не говорю про всяких ученых и неученых карьеристов, комбинаторов и мастеров стопроцентных сводок. А то ведь бывает, что и пашем землю для сводки, а не для урожая.
— Ну, мы с тобой ушли в сторону, — спохватился Павел. — Давай-ка вернемся на Огороженное поле. Давай-ка впредь будем пахать его для урожая, а не для выравнивания сводки через эту самую выровненную зябь… Ну, да я сейчас и не о зяби. Я вот о чем. Как бы остановить ручьи и промоины на том поле? Ну, ну, шевели мозгой!
Павел подождал, что скажет Володя, но его вопрос, видно, застал товарища врасплох. И тогда он сам ответил за друга:
— Правильно: надо склоны Огороженного поля, тамошние ручьи и овраги засадить кустарником, лесом, а само поле засеять клевером с люцерной. Эти культуры сразу бы обдернили его.
— А где взять семян? — сразу же взял быка за рога Володя. — Где взять столько саженцев?
— А чувашская ветла? Что, она пригодна только для сельских улиц? Руби и сажай. А на дно промоин — ивняк. А потом, сам же говорил, твой брательник Колька — лесник. Неужто он для своего родного колхоза пожалеет?
— Ну, колхоз-то теперь для него — родня дальняя. Да и скуп он, зимой снега не выпросишь. Не знаю даже, в кого такой уродился. Но я, конечно, поговорю.
— Неужто не договоришься с родным-то братом?!
— Постараюсь.
— Старайся.
Они вышли из дома Володи и, договорившись о встрече вечером, сразу же разошлись в разные стороны: Павлу надо было в правление колхоза, Володя зашагал по дороге к лесу.
Чист и свеж утренний воздух! Словно за ночь вобрал он в себя все запахи весенней земли. Особенно явствен тонкий горьковатый запах набухающих почек на ветлах, запах оттаявшей потемневшей коры.
Да, ветла — неприхотливое дерево, сруби любой сук, воткни в землю, и вырастет новое дерево…
Чей-то знакомый смех отвлек Володю от своих мыслей. Он поднял глаза от дороги — дорога была грязная, гляди да гляди, где ступить, — и увидел рядом с крайним домом секретаря райкома комсомола Завьялова. Александр Петрович счищал палкой налипшую на сапоги грязь. Из-под макинтоша небесного цвета выглядывало белое кашне и опять же голубой галстук.
— Вожак сявалкасинской молодежи, легкий на помине!
— И кто же меня поминал? — поинтересовался Володя.
— Не знаю, что мне с тобой делать, — Александр Петрович принял строгое выражение лица и озабоченно покачал головой. — Где культура? Что за неумные шуточки, достойные фельетона?
— Да, по части культуры, товарищ Завьялов, мы еще находимся не на высоком уровне, — смиренно согласился Володя.
— Как же не на высоком. Подняли выше некуда… Ты погляди-ка… не туда глядишь, бери выше — чем не культура?
В крайнем на этой улице домике, около которого шел разговор, жили две сестры: Лизук и Катерук. Катерук уже в годах, но ей все еще не хочется отставать от младшей сестры, от молодежи, которая облюбовала ихний домик для посиделок. И получилось так, что и сестрам хорошо, весело, и молодежь, не стесняемая старшими, чувствует себя в этом доме свободно. И сколько знакомств завязалось в этом небольшом, всегда веселом домике! Сколько тихих признаний в любви слышали его стены!.. Правда, старики любят говорить: бери не ту, с которой на посиделках вместе был, а ту, с которой вместе ниву жал да сено косил. Но мало ли что говорят старики!..
И когда Завьялов сказал Володе: «Ты погляди-ка», — он сразу же обернулся к домику сестер. Дом как стоял, так и стоит. Разве что сенной двери почему-то нет на месте…
— Вот, вот куда гляди, — показал палкой Александр Петрович на ветлу рядом с домом.
Володя взглянул на ветлу и громко расхохотался. Высоко на ее сучьях стояла та самая дверь, которой недоставало сеням. А на двери мелом чья-то размашистая рука написала:
Парии и девушки!
С сегодняшнего дня посиделки закрываются.
Кто в этом доме не «досидел» — не горюйте.
Летом и на лугу посиделки.
Володя смеялся, а секретарь райкома комсомола между тем хранил гробовое молчание. И так и не дождавшись, когда вожак сявалкасинской молодежи станет серьезным, Александр Петрович назидательно сказал:
— Не умеешь сплачивать комсомольский актив — раз. Любишь других критиковать, в чужом глазу и соринку видишь, а сам не любишь критики — два. Сейчас же снимай дверь — три.
— Да зачем же ее снимать-то? — с нарочитым простодушием спросил Володя. — Тем более, не я ее туда взгромоздил.
— Люди увидят.
— Ну и пусть смотрят. Все лишний раз улыбнутся… А вы не читали, товарищ Завьялов, что из всех витаминов, которые необходимы для нормального развития человеческого организма, самым необходимым является витамин смеха?
— Ты мне витаминами голову не морочь и зубы не заговаривай… Видишь, уже люди начинают собираться.
Действительно, несколько женщин, поглядывая на ветлу, направлялись в их сторону.
— Л это они увидели, мы стоим и руками размахиваем, им интересно стало, — нашелся Володя. — Так что лучше будет, наверное, если мы пойдем, а вы по дороге мне все, что надо, и выложите. К тому же, вы уж извините, я спешу по срочному и важному делу.
— Что еще за дело? — недовольно спросил Завьялов, но все же двинулся вслед за Володей.
— Партийное поручение… Мне сюда.
— В лес? — Александр Петрович и удивился и осердился. — Что еще за поручения могут быть в лесу?
— Бывает, Александр Петрович, — все так же смиренно и туманно ответил Володя. — Всяко бывает…
В конце-то концов после настойчивых расспросов секретаря райкома Володе пришлось сказать, куда и по чьему поручению он идет.
— Когда вернешься? — уточнил Александр Петрович. — Надо нынче же вечером собрать собрание.
— И с какой же повесткой дня, если не секрет? — в свою очередь, поинтересовался Володя.
— А вот надо узнать, что это за комитет посиделок действует у вас на селе. И почему ты собрал с комсомольцев взносы за три месяца вперед?
— Собрание нынче вечером у нас и так собирается. Однако же вопросы у нас есть поинтереснее ваших… Ну, я пошел, а то не успею к собранию. А вы пока можете найти моего боевого заместителя Саньку и с ним поговорить по душам. Большой привет!
Володя поднял руку, прощаясь до вечера с секретарем райкома комсомола, и решительно зашагал полевой дорогой.
Слегка прихваченный морозцем и уже начавший под солнцем снова мокреть, рыхлый снег шумно шуршал под ногами. На дороге снег пополам со льдом еще держится, а поля уже почти все черные, и по ним тоже черные, чинно и по-хозяйски неспешно, расхаживают грачи. Подойдешь близко — взлетят, но тут же снова опускаются. И при взлете видно, как от маха крыльев с ног падают комки влажной земли.
Скоро, совсем скоро начнется весенняя страда.
Вот бы о чем — о севе следовало бы поговорить с комсомольцами товарищу Завьялову, а не о какой-то двери на ветле!
Интересно получается: как только человек чем-то выделился, попал на какую-нибудь видную должность — про себя, прежнего, все забывает. Он уже не помнит, как бегал в коротких штанишках с вырезом в нужном месте, как лазил в соседский огород за огурцами или морковью. Главное же, он плохо помнит, что частенько то или другое делал не так, как надо, то в одном, то в другом ошибался — кто же не ошибается?! Попав на должность, человек главной своей задачей ставит учить и поучать других. А если так — ему надо обязательно выглядеть умным и ни в чем не погрешимым, и зачем же тогда помнить, что он, как и все остальные, когда-то бегал в коротких штанишках и не все делал так, как надо? Ему приятнее считать, что он с самого рождения уже был умным и ни в чем не ошибался. И в таком человеке остается только одна его должность, а самого-то человека и нет…
Зимой, приехав вручать Володе подарок ЦК комсомола, секретарь райкома произнес зажигательную речь:
— Видите, товарищи, как в нашей стране растут люди! Кем был Владимир Баранов? Никому не известным подростком. А теперь? А теперь он известный на всю республику кукурузовод. Кто его вырастил, вывел в люди? Мы вырастили, комсомол, удостоенный пяти орденов. Такова, товарищи, наша советская действительность!..
Что же с тех пор произошло с ним, «знаменитым на всю республику кукурузоводом»? А ничего. Не стал он, наверное, ни хуже, ни лучше. Но один раз не внял умным речам секретаря райкома, да другой, и вот уже тот не знает, что с ним делать…
Кому неизвестно, что сявалкасинский комсомольский секретарь — враг посиделок. Но ведь циркуляром те посиделки не запретишь: сидит молодежь — значит, интересно. Интереснее, чем в клубе. И надо думать не о запрещении, а о том, чтобы в клубе было интереснее, чем на посиделках…
Дорогу Володе преградил овражек, залитый водою, в которой плавали льдины. Овражек был нешироким, каких-нибудь два метра, и Володя смело ступил на льдину, рассчитывая с нее перешагнуть на другую сторону. Но льдина ушла из-под ноги в воду, он потерял равновесие и очутился посреди ледяного потока.
Выбравшись на берег, он сначала пошел, а потом побежал к лесному кордону. Ветерок, еще пять минут назад казавшийся Володе теплым и приятным, теперь пронизывал его, насквозь мокрого, до костей.
Ни брата, ни его жены — надо же так было случиться! — дома не оказалось. Запертый в доме их шестилетний сынишка Федюк сквозь двойные рамы окна кое-как объяснил Володе, что отец ушел в обход, а мать — в больницу, принимать ребенка.
— Нашли время рожать, — в сердцах выругался Володя. — Ни раньше, ни позже…
Зубы выбивали барабанную дробь. И даже яркое солнце ничуть не согревало.
Он забежал в баню. На полке́ лежали дрова и лучина на растопку. Но чем зажечь? Попросил у Федюка спички. Но разве их доверят ребенку?
Поняв безвыходность своего положения, Володя принес из сарая лом и вместе с пробоем выдрал замок, которым были заперты сени.
Соскучившийся по дяде племянник с радостным воплем подбежал к нему.
— Подожди, не до тебя, видишь, замерзаю, — пытаясь унять зябкую дрожь, остановил Володя малыша.
Он стал торопливо сбрасывать одежду, но окоченевшие руки плохо слушались. Оставшись голышом, Володя стал выжимать над стоявшим у печи тазом мокрую одежду. Федюк подавал ему поочередно рубашку, брюки, трусы. Поглощенные важной работой, они не услышали, как в избу вошла какая-то незнакомая женщина. Володе пришлось забежать за печку.
— Что-о т-ты, не спро-осясь, з-з-захо-дишь? — защелкал он зубами.
Женщина, должно быть тоже с опозданием заметившая его, взвизгнула и опрометью выбежала на волю. Но оттуда раздался собачий лай и рычание, а следом за ними истошный женский голос. Уж не брат ли вернулся и не его ли волкодавы накинулись на женщину? Да, это он, слышен его голос.
— Говорю же, что Володя. Ай, артист. — Николай показался на пороге и удивленным взглядом окинул избу. — Что от тебя пар идет, как от загнанного коня? Накинь хоть что-нибудь, а то, видишь, тетка войти не может.
— В в-воду упал в-возле Заячьих протоков.
— Теперь сам вижу. Полем бы надо идти, в обход. На-ка, одевайся скорее, — брат прошел к печке, снял висевшее перед ней белье и подал Володе.
Одежда с высокого и широкоплечего Николая для сухопарого Володи оказалась и длинноватой, и слишком просторной. Рукава пришлось засучить, а спадающие брюки затянуть ремнем.
— На, вот. Для матери как-то купил, от ревматизма, а принести не удосужился. Тебе как раз кстати пришлось. Натри быстрее ноги, — Николай сунул бутылку с надписью «яд». — Эка, у тебя и руки-то дрожат, будто чужих кур воровал. Ложись, сам натру.
Посиневшее, покрывшееся пупырышками тело Володи постепенно начало розоветь.
— Снаружи натерто, теперь надо принять вовнутрь. Выпей, чтобы на легкие не село. Сейчас только малость воды добавлю, а то рот обожжешь, он хоть и денатурат, а все равно спирт. Водки у меня, сам знаешь, нет, не охотник я до нее.
— А я как раз бутылочку самогона принесла, — раздался из сеней голос женщины. — Корову попасти, думаю, разрешишь, Николай Ефимыч?
Лесник промолчал. А постукивающий зубами Володя поднес ко рту стакан с беловато-синей жидкостью и немного отхлебнул из него.
— Нет, не могу, керосином прет.
— Так выпей самогону, я говорю, — теперь женщина уже перешла из сеней в избу.
— Дела решать надо без самогона, — хмуро сказал брат. — Поработаешь с недельку в посадках.
— А как же, как же без него, — тетка поставила на стол литровую бутылку. — Еще тепленький, только нынче нагнала… А работать, Николай Ефимыч, я дочку пошлю.
— Ты из какой деревни?
— Была хирпосинская, теперь, считай, сявалкасинская. Купили мы дом у Федота Мироновича да решили не разбирать — переехали сами.
Николай налил самогону и, должно быть чтобы перевести разговор, сказал:
— Ты чего, как маленький ходишь, не остерегаешься?.. Мать-то как? Ничего?
— Ничего… А я к тебе по делу. Для колхоза нужны деревца.
— Рубить можно будет не раньше, как весь снег сойдет.
— Нет, нам для посадки нужно. Из питомника.
— Что ж, можно. Только возьмите разрешение в лесхозе. Без него — не могу. Цена-то пустяковая… Что, парк хотите разводить?
— Нет, по оврагам, по берегам речки. Чтобы не размывало.
— Давно бы надо посадить. Вон аж когда только додумались. Кто, Трофим Матвеевич велел?
— Нет, не он. Павел.
— Кадышев?.. Видать, парень не лыком шит, если только приехал, а уж вам, дуракам, нос утирает…
Чувствовал себя Володя не пьяным, но и не трезвым. Как-то он покажется в таком виде на глаза товарищу Завьялову?!
В правлении колхоза секретарю партийной организации отведена небольшая комнатка. В ней всего-то и умещались стол, два стула и железный ящик для партдокументов. Комнатка не топилась, и, чтобы тепло в нее шло хотя бы из коридора, Павел оставил дверь открытой.
Не успел Павел написать и полстраницы плана работы, как на пороге появился незнакомый молодец в щегольском, небесного цвета, макинтоше.
— Если не ошибаюсь, вы будете секретарь партийной организации? — незнакомец подошел к столу, подал руку. — Будем знакомы: Александр Петрович Завьялов.
— Павел. Очень рад.
— Рады или нет — явился. — Александр Петрович удобно сел на второй стул. — Вы уж извините, если я скажу вам что-то напрямки… Как я понимаю, секретарь парторганизации должен быть образцом и в поведении, и даже в своем внешнем виде. Особенно на селе, где культура — чего греха таить — пока еще находится на низком уровне. А теперь посмотрите на себя… — с последними словами Завьялов вынул карманное зеркальце и протянул его Павлу, — Смотрите, смотрите.
Павел мельком взглянул в зеркальце: уж не нос ли в масле, коим грехом? Нет, на лице ни пятен, ничего такого нет. Да в чем тут дело?
— Ну, видите? — довольно спросил Завьялов.
— Что? — так и не понял Павел, что имеет в виду секретарь райкома комсомола.
— Борода, братец, бо-ро-да. Терпеть не могу небритого мужчину. — Александр Петрович вынул из другого кармана круглую пластмассовую коробочку и завел ее, как будильник. — Нате, брейтесь.
В комнате раздалось шуршание механической бритвы.
Павел растерялся. Однажды — это было еще в армии, года три назад — ему сделали вот такое же замечание: мол, не мешало бы побриться. И с тех пор ничего подобного с ним не случалось. К тому же, теперь он не на военной службе и, как говорится, сам себе хозяин. Бреется один раз в три дня. А сегодня, должно быть, торопился и забыл. И хотя на щеках пробивалась еле заметная чернота, пришлось подчиниться.
— Ну, а теперь поговорим о Баранове…
Александр Петрович в красках рассказал Павлу свою встречу с Володей около дома Лизук и Катерук. Особенно возмущался тем, что Володя не послушался его и не стал снимать дверь с ветлы.
— У нас в комсомоле, как и в партии, вся работа строится на принципах демократического централизма, то есть нижестоящие организации подчиняются высшим. Баранов же — полный анархист и ни во что ставит райком. Недавно он, например, спокойно удрал с собрания районного партактива…
Павел вспомнил свою встречу с Володей в первый день своего приезда, вспомнил, как тот говорил: «Важно зарегистрироваться, а сидеть не обязательно», — и не знал, что ответить Завьялову.
— Молодежь любит его.
— Он потакает всяким отсталым настроениям, — продолжал гнуть свою линию Завьялов. — Мне кажется, что на пользу комсомольской организации будет, если Баранова освободить от обязанностей комсорга.
— Пусть это сами комсомольцы решают, — ответил Павел. — Но вряд ли вас поддержат.
Не зная, о чем еще надо говорить с гостем и чем его занять, Павел предложил осмотреть хозяйство. Тем более что ему и самому, как новому парторгу, было вовсе не лишним побывать на фермах, поближе познакомиться с теми, кто на них работает.
Завьялов не возражал, хотя и принял предложение Павла без большого энтузиазма.
— Успеем ли до собрания? Я не люблю, чтобы «здравствуй» и «до свидания». Я люблю поговорить с людьми, провести беседу, а может быть, даже и прочитать лекцию. Ведь мы должны не просто поглядеть: вот здесь поросята, а здесь телята, мы еще, как я понимаю, должны нести на фермы и скотные дворы свою культуру.
— Что ж, понесем культуру, — улыбнулся Павел, закрывая ящик своего стола.
Завьялов его шутки не принял, как бы давая этим понять, что относится к своей миссии проводника культуры вполне серьезно.
Начали с кузницы, около которой сейчас, перед скорым выездом в поле, была собрана вся техника колхоза и, как всегда в такое время, было довольно людно.
Павел исподволь наблюдал за гостем. И хотя тот делал вид, что его интересует и то и это, нетрудно было заметить, что на самом-то деле ни то, ни это его не интересовало, а спрашивал он только для проформы. И общение его с механизаторами дальше «здравствуйте» и «до свидания» не шло. Впрочем, может, потому так происходило, что товарищ Завьялов все это время был озабочен, как бы не измазать около тракторов и трактористов свой небесный макинтош.
От кузницы прошли на свиноферму. Здесь тоже, как ни берегся секретарь райкома, а и хромовые его сапожки по самую щиколотку в навозной жиже замарались, и на макинтоше памятные пятна остались.
— Н-да, за свиньями ухаживают по… свински, — попытался сострить он, выходя из свинарника.
— Скоро будет по-человечески, — сказал Павел, — В этом году построим новый свинарник, механизируем его.
— Дай-то бог! — скривился в улыбке Завьялов.
Молочно-товарная ферма понравилась гостю куда больше. Да здесь и в самом деле, куда ни глянь, чистота и порядок. И вход в коровник был аккуратно зацементирован, и проходы были засыпаны опилками. Коровы чистые, ухоженные, сытые.
Мало знакомый Павлу заведующий фермой Виктор Андреевич пригласил гостей зайти в общежитие доярок.
В общежитии тоже было чисто, уютно. Опрятно убранные кровати застланы покрывалами, стены оклеены веселыми светлыми обоями.
Из боковой комнатки заведующего фермой к ним навстречу вышла в белом халате и капроновой, по-чувашски низко повязанной, косынке Лена.
— Доярке-секретарю, доярке-пионервожатой — салам! — громогласно приветствовал Лену секретарь райкома.
Поздоровавшись с Завьяловым, Лена протянула руку и Павлу, смело глядя ему прямо в глаза своими ясными голубыми глазами:
— А вот и новый парторг к нам пожаловал. Давно бы пора!
— Лиха беда начало, — отшутился Павел. — Теперь буду заходить каждый день.
Завьялов тем временем, окинув взглядом плакаты и лозунги, развешанные по стенам общежития, подошел к стенной газете.
— Ого! Ты, оказывается, лучшая доярка на ферме.
— Так уж лучшая. Анна вон куда лучше. А тут не значится — фельдшером стала. И еще две доярки вот-вот меня догонят.
— А ты не допускай. Не забывай, что пришла сюда по комсомольской путевке и являешься здесь полномочным послом райкома комсомола.
— На то оно и соревнование, товарищ Завьялов: нынче одна впереди, завтра — другая.
В общежитие по одной, по две стали собираться девушки-доярки. Завьялов, как видно, многих из них знает: называет по имени, шутит.
— Вот вы, Александр Петрович, — обратился к Завьялову заведующий фермой, — прошлый раз нашим девушкам лекцию про любовь и дружбу читали. Очень она им понравилась. И с тех пор сколько раз уже спрашивали: когда да когда приедет к нам товарищ Завьялов и опять лекцией о чем-нибудь таком нас угостит.
Павел заметил, как, слушая заведующего, секретарь райкома весь приободрился, подтянулся и довольно заулыбался.
— Может, сегодня как раз и угостите, — закончил Виктор Андреевич.
— Просим! Просим! — загалдели доярки.
— У нас с товарищем Кадышевым еще остались кое-какие дела, — важно нахмурившись, сказал Завьялов. — Но, если просите… — и уже обращаясь к Павлу: — Ты пока заканчивай подготовку к собранию, а я скоро приду. Неудобно отказывать таким милым девушкам.
— Хорошо, — сказал Павел, а про себя подумал: да, с этими милыми девушками не то что с чумазыми Трактористами, у тебя полный контакт. Что ж, оставайся, неси культуру в массы…
По дороге в правление он решил еще раз зайти на свиноферму. Уж очень бросилась в глаза резкая разница: на одном дворе чистота, на другом грязи по колено. В чем тут дело?
Из двери кормокухни, рядом со свинарником, клубами валил пар — можно подумать, горит помещение. В пару не различишь находящихся здесь людей, слышен только голос Федора Васильевича:
— В этом чане сварилась. Закройте, зачем зря жечь дрова… Кто там пришел?
Федор Васильевич вынырнул из пара, увидев Павла, сначала удивился, а потом, должно быть, понял, зачем он снова пришел сюда, потому что, не дожидаясь, что скажет Павел, заговорил сам:
— Да, конечно, грязновато. Ну, да ведь извечная истина: где свинья, там и грязь.
Он присел на сани, вытащил из кармана ватника жестяную коробку из-под зубного порошка и одной рукой начал мастерить цигарку. Павел подивился, как быстро он соорудил «козью ножку» и, достав спички, прикурил.
— Весна, — уже другим голосом — тихим, раздумчивым — проговорил Федор Васильевич, делая глубокие затяжки. — Весна… У Заячьих протоков нынче вода уж больно высока, как бы озимь не вымочило. Надо бы спустить воду-то. Слышь, Павел? Когда я был бригадиром, в такие весны не раз так делали. А то погибнет озимь.
Помолчал. Может, ждал, что скажет Павел. Но Павлу как раз хотелось послушать заведующего свинофермой. Правда, говорит он почему-то о полях, а не о своей ферме.
— На пруду был? — опять заговорил Федор Васильевич. — Видел, сколько золы на льду, вдоль берега навалено? На ферме десять печей, два запарника — сколько этой золы за зиму нажигаем! И вот высыпаем чуть ли не в пруд. А ведь ценнейшее удобрение, посыпь нм картофельное поле — картошка с брюкву величиной уродится… Да и навозу сколько около дворов скопилось, а чтобы вывезти на поля — руки не доходят…
— Ты, Федор Васильевич, — не выдержал Павел, — чужие непорядки хорошо видишь, а на своей ферме порядка навести не можешь.
— Эх, Паша, Паша! — горестно вздохнул заведующий. — Как тут наведешь порядок, если сам председатель глядит на свиноферму как на обузу. Дай ему волю — он бы сегодня же ее ликвидировал. Говорит, недоходна… Вон, к приезду начальства начали было перестилать полы. А теперь? Все доски опять у нас забрали: зачем, мол, ремонтировать, материал тратить, если все равно этому свинарнику жить недолго, летом новый построим…
И как же это он не заметил, что ведь и действительно ремонт свинарника после отъезда Василия Ивановича прекратили?! Кому-кому, а парторгу такие вещи замечать надо, товарищ Кадышев…
— Да и что я понимаю в свиньях? — продолжал Федор Васильевич. — И душа у меня к ним не лежит. В полях — вот где моя душа… По ночам не свинарник свой вижу, а наливные хлебные поля… Ну, я пойду. Лизук вон за мной, поди, бежит.
Федор Васильевич поднялся с саней и тяжело зашагал навстречу маленькой Лизук, выходившей из свинарника. Павел вспомнил, что вот такой же тяжелой походкой уходил он из кабинета председателя колхоза, когда Прыгунов, как и Павел сейчас, выругал его за непорядок на ферме.
Всю дорогу до правления у Павла не выходили из головы и эта тяжелая походка однорукого заведующего фермой, и его слова: «Да и что я понимаю в свиньях-то? И душа у меня к ним не лежит…» Виктор Андреевич вон понимает в своих коровах, а про телят говорит, как о малых ребятах, у него даже голос ласковым становится. Значит, у него и душа к этому лежит, значит, на месте человек. А Федор Васильевич, выходит, не на месте… Раньше бы тебя это не очень-то касалось, теперь — касается. Федор Васильевич — член партии, член организации, которую тебе поручили возглавить. И если человек любит землю — ты должен помочь ему вернуться к земле… Спасибо тебе, товарищ Завьялов: каким хорошим уроком обернулась наша с тобой попытка нести культуру на свиноферму…
В правлении колхоза Павла уже поджидал Володя.
— Ну, теперь мне понятно, почему ты по утрам так крепко спишь, — Павел вспомнил, что рассказывал ему Завьялов, и, не удержавшись, расхохотался. — Где, думаю, он так долго загуливается? А вон, оказывается, где — на посиделках. А теперь, значит, посиделочный сезон закрывается?
Володя тоже, видимо, вспомнил свою встречу с Завьяловым, понял, что Павел обо всем этом узнал от него — иначе бы откуда еще? — но, в отличие от Павла, не рассмеялся, а нахмурился:
— Пользуешься информацией из самых ненадежных источников. Товарищу Завьялову что? Лишь бы В срок собирались членские взносы да проводились читки и беседы о международном положении. Ну еще он считает своим святым долгом поднимать культуру на селе до того высокого уровня, какого достиг сам. И все.
Павлу опять вспомнилось, как Завьялов совал ему карманное зеркальце, и это опять вызвало в нем новый приступ смеха.
— Только постой, постой. Да ты же пьян! От тебя на версту самогоном разит.
— В полой воде искупался, ну и вот — хошь не хошь! — пришлось для профилактики и натереться и принять определенную дозу вовнутрь.
— Через два часа собрание, а ты лыка не вяжешь. Как же ты в таком виде проводить его будешь? — Павел тоже перестал смеяться, дело принимало совсем не смешной оборот. — Если бы еще не товарищ Завьялов, можно бы хоть перенести. А он на тебя, сам знаешь, и без того зуб имеет.
— На тот зуб попадаться, конечно бы, не хотелось, ну да… Ну да к тому времени я еще протрезвею. Схожу в медпункт, чего-нибудь такого отрезвляющего понюхаю.
— Ты не сказал главного-то. Как дела с саженцами.
— Все в порядке. Только надо взять бумажку от лесхоза и перевести деньги. Согласуй с Прыгуновым, и все. Об остальном я договорился.
Уже давно бы пора начать собрание, но комсомольцы собирались недружно и к назначенному часу едва-едва набралась половина.
— Это называется комсомольская дисциплина! — высказывал свое возмущение Павлу Александр Петрович Завьялов.
Павел сказал, что обычно собрания проходили хорошо, просто поздно сообщили, не все знают, да и дороги такие, что ни пройти, ни проехать.
— Может, есть смысл провести заседание комитета, а собрание проведем завтра побригадно.
— Что ж, — согласился секретарь райкома. — Давайте хоть комитет.
Они стояли у клуба, к которому сейчас и стекались сявалкасинские комсомольцы, но поскольку, кроме членов комитета, пароду набралось немногим больше десяти человек, заседание решили провести в помещении библиотеки. Володя открыл заседание и сразу же предоставил слово секретарю райкома.
Завьялов начал с того, что обрисовал международную и внутреннюю обстановку, сделав особый упор на происки империалистов и борьбу за мир во всем мире. Затем от общесоюзных масштабов он перешел на республиканские, с республиканских на районные и уж только после этого добрался до состояния дел в колхозе «Сявал».
— По всей стране ширится, как весеннее половодье, соревнование за получение звания коллективов коммунистического труда, — голос у Александра Петровича чистый, звонкий. И жестикуляция красивая, заглядишься. — И только в Сявалкасах тихо. Будто Сявалкасы находятся где-то на другой планете. Мы побывали сегодня на колхозной свиноферме. И что же мы там увидели? Мы там увидели, товарищи комсомольцы, непролазную грязь и бескультурье. Какой уж там коммунистический труд, какая там борьба за это высокое звание!
Повозмущавшись еще некоторое время беспорядком на свиноферме и указав на «недостаточно высокие темпы подготовки к весенней посевной», Александр Петрович перешел к анализу причин, «породивших такое состояние дел».
— Низкий уровень агитационно-пропагандистской работы, слабая дисциплина и отсутствие инициативы — вот ахиллесова пята сявалкасинской комсомольской организации. Кто, если не вы, товарищи комсомольцы, должен возглавить борьбу с указанными недостатками? Разве надо дожидаться, когда к вам кто-то приедет из обкома или райкома? Вот я и спрашиваю: где ваша инициатива?
Голос секретаря райкома постепенно обретал звучание металла. Разрумянившееся от волнения красивое лицо делалось все более вдохновенным.
— Прежде всего инициативным должен быть секретарь комсомольской организации. А он, вместо того чтобы подымать людей на добрые дела, снимает с петель двери и закидывает на ветлы. Это называется закрытием сезона посиделок. Но на самом-то деле это не больше и не меньше как обыкновенное хулиганство. Членские взносы он ухитряется собирать чуть ли не за полгода вперед, а на собрание считает нормальным явиться в нетрезвом виде. А ведь устав и для меня, секретаря райкома, и для Владимира Баранова, для всех комсомольцев — один…
В вину Владимиру Баранову было поставлено и то, что он удрал с собрания районного актива, и то, что он не выступил перед молодежью ни с одной лекцией. И закончил свое выступление товарищ Завьялов так:
— За нарушение устава комсомола и за пьянство предлагаю объявить Баранову строгий выговор. Ну, а уж вы сами подумайте, может ли он и дальше оставаться вашим руководителем.
В библиотеке наступила тишина.
— Руководи заседанием комитета, — напомнил Завьялов.
— Кто имеет слово?
Володя обвел покрасневшими, все еще нетрезвыми глазами сидящих вдоль по стенам членов комитета. Слева от него, вертя в руках шапку, сидит кузнец Петр, дальше — Анна, рядом с Анной — ее подружка, доярка Верук. Своей лекцией о любви и дружбе Александр Петрович Завьялов в свое время так растрогал девичье сердце, что Верук сидит сейчас и не сводит влюбленных глаз с секретаря райкома.
Никто не торопится брать слово. В комнате по-прежнему стоит напряженная тишина. И первым не выдерживает Петр.
Петр подходит к столу. Павел помнил парня тонким и подвижным. А теперь даже походка у него изменилась: неспешная, тяжеловатая. Теперь он на селе известный каждой семье и всеми уважаемый человек. Зайди в любой сявалкасинский дом, и ты обязательно найдешь в нем какую-нибудь вещь, сделанную руками кузнеца, будь то кочерга, сковородник или кованые навесы на ворота. Петр теперь и разговаривать стал по-другому: каждое слово взвешивает. Вот и сейчас — вышел к столу, а не торопится начинать, все еще теребит свою шапку, словно из нее-то и хочет вытянуть нужные слова.
— Чего молчите, ребята? Секретарь райкома предъявил нашему комсоргу такие обвинения, что его впору снимать. Молчание, говорят, знак согласия. Значит, вы согласны? Я — нет. Почему во всех грехах надо винить одного Баранова? Где ему все успеть? И клуб он открывает, и игры разные в нем организует, и драмкружком руководит, он же и всякие воскресники проводит. Где заведующая клубом? Чем занимается Марья? Сидит себе в библиотеке и получает деньги. Почему этого не видит райком? Побаиваетесь Трофима Матвеевича? Чего уж там, побаиваетесь. А я вот не боюсь, и при нем бы сказал то же самое, потому что меня в должности все равно нельзя понизить…
Петр сделал паузу, опять потеребил шапку.
— Ну, а про то, что Володя угодил в воду да потом выпил, — что ему, если он комсорг, сознательно простудиться, что ли, надо было? Случись со мной такое — я бы тоже точно так же сделал. Словом, чтобы объявить нашему Володе выговор, да еще и снять из секретарей, доводов, прямо сказать, маловато.
И как последний гвоздь забил:
— Я — против.
А когда садился на свое место, рядом с Анной, та тоже голос подала:
— Правильно!
— Не за что снимать, — теперь уже посыпалось со всех сторон.
— И выговор тоже пока еще не заработал…
Павел сидел немного поодаль стола и внимательно приглядывался к собравшимся в этой небольшой комнатке комсомольцам. Кого-то из ребят и девушек он узнавал, а кого-то нет, точно так же, как это было в первый вечер по приезде, когда они с Володей пришли в клуб. Но тогда не узнал — невелика беда. Теперь же, как парторгу, ему надо знать и в лицо, и по имени-фамилии не только коммунистов, но и комсомольцев. Много ли без них, без молодежи, он сможет сделать?
Когда ребята немного успокоились, Павел попросил слова.
Вот и выступать ему сейчас не просто. Надо ведь не вообще что-то такое сказать и не международное положение обрисовывать — оно, это положение, нынче каждому девяностолетнему старику, не то что комсомольцу, хорошо известно. Надо сказать какие-то такие слова, чтобы каждый парень или девчонка почувствовали себя не только лично причастными к делам колхоза, но и лично ответственными за эти дела.
— Вы тут про улахи, про наши чувашские посиделки говорили. Тоже, конечно, вопрос существенный. В клубе девушка вышивать стесняется, а на посиделках нет. А почему бы на этих самых посиделках не организовать кружок вышивания или шитья? Почему бы не превратить наши улахи в очаги культуры? Все можно, надо только, чтобы тон всему задавали вы, комсомольцы…
Павел еще раз обвел взглядом ребят и девушек.
— Ну, да я не об улахах. Я хотел сказать о том, чтобы мы, молодежь, не остались в стороне от больших дел. Это главное. И тут сразу встает вопрос: а что за большие дела? Что считать главным?
Все слушали Павла с большим вниманием. Только Александр Петрович со скучающим видом разглядывал свои красивые ногти, как бы давая понять этим, что все, что скажет сейчас Павел, ему уже заранее хорошо известно.
— Вы все знаете наши чувашские поля, — продолжал Павел. — Лишь в песнях они хороши и неоглядно широки. На самом-то деле не такие. Наши поля изрезаны рвами да оврагами, они не раз испытали на себе обжигающее дыхание и южных ветров, и январских морозов. Нелегко складывалась судьба народа, жившего на этой небогатой земле. Каждую пядь ее он отвоевывал от леса. Вначале татарские мурзы сгоняли нас с этих отвоеванных земель, а потом русские помещики и свои же богачи. И чем больше притесняли нас, тем дальше мы забирались в леса. И не эта ли наша земля и приучила чувашский народ к трудолюбию, которому может позавидовать любой другой народ? Мне не много, но кое-где все же приходилось бывать, но еще ни от кого я не слышал, чтобы про чуваша сказали: си лентяй. Напротив, нас везде хвалят за трудолюбие. Но как бы нас ни хвалили, хлеб, вырастающий на нашей земле, не становился, как в сказке, по-щучьему велению караваем. Чувашский хлеб, заквашенный в деревянной квашне, посаженный на деревянную лопату, обернутый в капустный лист и выпеченный в горячей печи, — он и теперь часто заставляет меня задумываться. Он для меня и сегодня горек. Почему, спросите вы. А вот почему.
Внимание, с каким его слушали, ободряло Павла, слова шли легко, и держался он, чем дальше, тем спокойней и уверенней.
— Вы хорошо знаете наши поля? А если знаете, то видите, что год от года землю мы не делаем богаче, а местами и просто губим. И получаем дедовские урожаи по шесть-семь центнеров. Каждую весну в ручьи и овраги смывается самый питательный слой почвы, и каждый год мы на этом теряем не меньше пятисот центнеров хлеба… Никак не пойму, откуда в нас это безразличие к земле. Почему колхозника, кроме огорода, колхозная земля не интересует? Не потому ли, что она обезличена и никто ответственности за нее не несет. Я вспахал, посеял, а там, как говорится, хоть трава не расти. Мне, трактористу, платят не за урожай, колхознику плата тоже не за урожай, председатель и подавно получает свою зарплату независимо от того, что выросло на полях. И после этого мы еще называем себя хозяевами земли… Подумайте над моими словами, молодые хозяева земли!
Павел сел, и сразу в комнате стало шумно. Слова никто не просил, просто говорили все сразу, друг с другом. И хоть в этом говорливом гуле различались лишь отдельные слова, по ним, по этим словам, можно было понять, что говорят комсомольцы о том же, о чем говорил сейчас Павел, что его выступление всех задело за живое. Про Володю, про то, давать или не давать ему выговор, никто уже и не вспоминал.
— Веди заседание, — опять подтолкнул под локоть Баранова секретарь райкома.
— Да что вести-то? — пожал плечами Володя. — Слово никто не просит. Значит, можно и заканчивать.
В заключение он призвал всех комсомольцев дружно выйти на посадку деревьев и закрыл заседание.
Когда молодежь разошлась, к Павлу подсел Завьялов и как ни в чем не бывало начал хвалить его выступление.
«Как с гуся вода, — подумал про себя Павел. — Будто и не он хотел снять Баранова с комсоргов, и будто не ему только что утерли нос комсомольцы».
— Я хотел бы предложить вам одну работу, — Завьялов сделал важное лицо.
— Что за работа? — поинтересовался Павел.
— Нам нужен один инструктор. Не пойдете?
— Эта работа мне незнакома. Да и мало ли в районе молодых ребят? А я для работы в комсомоле, наверное, уже староват.
— А сколько вам?
— Двадцать пять стукнуло. Но, может, и не это важно. Земля мне мила, к земле меня тянет. — Павел вспомнил нынешний разговор с Федором Васильевичем. — А если к чему душа не лежит — зачем за это и браться?!
— Да, о земле вы хорошо сказали, — еще раз похвалил Завьялов. — Но о моем предложении все же подумайте…
Трофим Матвеевич почувствовал себя лучше и решил подышать свежим воздухом. Шел-шел потихоньку вверх по улице, да так и дошел до правления колхоза.
В его председательский кабинет, видать, давно никто не заходил: на чисто вытертом полу незаметно ни одного следа. На столе стопкой лежат газеты последних дней и несколько писем.
Сел в свое кресло, раскрыл одно письмо, другое, взялся за газеты. А пока их просматривал, стемнело. Зажигать свет или пойти домой? Взглянул в окно — по дороге идет Павел. Тогда зажег. Интересно, зайдет или — мимо?
Увидев по дороге домой свет в кабинете председателя колхоза, Павел тоже поколебался: заходить или не заходить? А вдруг Трофим Матвеевич уже видел его из окна — тогда неудобно будет, если не зайдет. И он решил зайти.
— Значит, работаем, — подавая руку, сказал Трофим Матвеевич. — А скажи-ка, Павел, ты когда-нибудь терял друга?
Вопрос был несколько неожиданным и очень общим. Другом называют и близкого товарища и любимого человека. Уж не о Марье ли он!
— Какого друга?
— Ну, стало быть, близкого товарища.
— Нет… Из Казахстана и по сей день письма шлют, а с сявалкасинскими друзьями еще не успел разругаться.
— Ты меня не понял. Я о Виссарионе Марковиче. Он был моей правой рукой. Может, без него я и колхоз не смог бы поднять…
Трофим Матвеевич тяжело вздохнул, поднялся с кресла и прошелся по кабинету.
— Работа председательская — трудная работа. Ни минуты покоя, целыми сутками голова работает без отдыха. Истощаются нервы. Вот, — он остановился напротив Павла и протянул к нему руки, — смотри, как пальцы дрожат. Кто увидит — скажет, спившийся человек… Для кого, ради кого губишь здоровье? Для общего дела, для народа. Но допусти хотя бы одну ошибку, и народ тебе даст пинком под зад и потом добрым словом не помянет. Сколько же нужно сил, чтобы и при таком возможном конце все же работать и работать! И я работаю. Видел последнюю районку? По закупке мяса мы опять впереди. Догоняющих порядочно, но мы не допустим, чтобы нас догнали. И вот о чем я думаю. На базаре сейчас скот дорогой, покупать нет средств. Поэтому приходится нажимать на своих колхозников. И как только подсохнут дороги, надо собрать машины и отправить свиней на сдачу. Придет время и для закупки телят в соседних селениях. Наступает тепло, капитальных помещений им не требуется, пустим в лес — пусть до осени нагуливают жирок.
Павел, не перебивая, слушал Трофима Матвеевича. Мимо правления с громким топотом промчался конский табун. Должно быть, конюхи гнали лошадей на вечерний водопой.
— У тебя есть шоферские права? — неожиданно спросил Прыгунов.
— Ездить на машине могу, но прав пет.
— Жаль. Я хотел тебе дать легковую машину. То, что ты тракторист, это и хорошо и не очень хорошо. Мне нужен парторг, который бы в нужное время мог быть свободным от своей непосредственной работы. Я хотел бы поручить тебе и тракторную бригаду, и должность агронома. Эти должности тесно связаны между собою и с моей председательской работой. Пусть от иголки нитка не отстает: где я — там и парторг…
Слова председателя вызвали у Павла самые противоречивые чувства. С одной стороны, лестно было слышать, что Трофим Матвеевич оказывает ему такое большое доверие, если предлагает сразу две высокие должности. С другой — было ясно, что председатель хочет сделать его человеком, во всем ему подчиненным. Так что перед Павлом открывалось два пути: или быть вторым Виссарионом Марковичем и во всем поддакивать Прыгунову, или вести свою самостоятельную партийную линию.
— Спасибо, Трофим Матвеевич. Агрономом я пока не смогу, а вот руководить бригадой силенок, думаю, хватит. Приходилось. И все же — все же лучше оставаться мне трактористом.
Трофим Матвеевич с прищуром поглядел на Павла, будто хотел сказать своим взглядом: цену себе, парень, набиваешь?
— Тракториста найдем… Я тебя понимаю: ты думаешь про свой плуг и но молодости лет надеешься на удачу. А если не удастся? Если плуг твой окажется похожим на яйцо, из которого, сколько наседка на нем ни сидит, цыпленка так и не вылупляется? Бывает ведь такое? Сколько угодно… Нет, нет, ты не пойми меня плохо. Я тебя с плугом поддержу. Из-за того, что пропадет несколько центнеров семян, колхоз не обнищает. И за прошлое, за тот разговор у кузницы — ты уж прости. Нервы. Погорячился. Такое со мной случается, хотя после и сам каешься. Как говорят чуваши: рот не ворота, на засов не запрешь. А мои нервы свои ворота часто открывают, — Трофим Матвеевич усмехнулся, и лицо у него стало какое-то доброе. — Словом, с плугом — ты сам себе хозяин. Коли начал — доканчивай. Надо — электросварку вызывай, что понадобится — проси.
Павел начал горячо убеждать председателя в серьезности своих расчетов и надежности плуга.
— Ладно, ладно, — выставил вперед ладонь Трофим Матвеевич, останавливая Павла. — Если бы все и дело-то было, что в плуге!.. Мне другое спать не дает и вот еще больного, не успевшего выздороветь, сюда гонит. Для выполнения обязательств по мясу ни у колхоза, ни у колхозников скота не хватает. Думаю, что долг перед партией, перед государством должен волновать не только меня одного, но и парторганизацию, и тебя, как ее секретаря.
— Когда брались обязательства, меня еще не было, — насколько возможно спокойно ответил Павел. — А обязательства дутые, невыполнимые.
— Мобилизующие! — повысил голос Прыгунов. — Мо-би-ли-зу-ю-щие! — повторил он, отчеканивая каждый слог. — Не для того я впрягался в свой председательский воз, чтобы плестись в обозе, отставать от поступи страны. Работать шаляй-валяй — это, дорогой, не в моем характере. Коль уж я сел на коня, то не хочу глотать пыль скачущих впереди. Рабочему классу нужно мясо — даю, нужно молоко — даю. Нашу работу партия ценит не по словам — словами никого сытым не сделаешь, — а по количеству произведенной продукции. И если парторг не понимает этого, то… то… — от охватившего его волнения Трофим Матвеевич так и не нашел подходящего слова, а только выразительно махнул рукой и отвернулся к окну.
— Тогда что, и мне, как Виссариону Марковичу, надо ехать покупать и сдавать скот?
Павел сказал это с усмешкой, с иронией, но Трофим Матвеевич, должно быть, не заметил этого, потому что сказал:
— Вот это — разговор. В твоих руках легковая машина, в твоих руках деньги. Нужно будет — придется ехать. Зачинатель этого дела в районе — я, — последние слова Прыгунов произнес с гордостью. — Пока дураки спали, я на покупном скоте два годовых плана отгрохал, да своего скота сдал два плана. Ну, а за планы — машины, в один год три грузовика отхватил, за перевыполнение платили полуторные цены. На одном только покупном скоте колхоз выиграл сорок тысяч рублей.
— Но сейчас все это отменили, — опять спокойно возразил Павел. — Да и тогда такие махинации с планом…
Он не договорил. Трофим Матвеевич впился в него своими небольшими острыми глазками, и у Павла было такое ощущение, что он сверлит ими, как буравчиками.
— Ты еще… ты еще мальчишка. Государство — оно забывчиво: в одном месте берет с нас, в другом нам дает, да еще столько щелей к богатству оставляет. Так что всегда можно найти, куда войти и где выйти. Картофель и лук, поездки — хочешь на юг, хочешь на север. Своя продукция, что хочу, то и ворочу. И я в году не меньше десяти раз бываю то в Чебоксарах, то в Свердловске, то в Горьком. И каждая такая поездка оборачивается в пользу колхоза тысячами… Теперь все заговорили; «Сявал» в передовики выходит. А как выходит — в корень никто не смотрит.
— А чего тут смотреть? — спокойствие изменяло Павлу, он чувствовал, что весь напрягается, натягивается. — Это же получается не колхоз, а коммерческое предприятие.
— Ах, вон как! — Прыгунов вскочил со стула и опять забуравил Павла своими острыми глазами, — А как и чем можно было поднять колхоз? Как и чем платить колхознику?
— Земля должна быть главным источником богатства, — резко, убежденно сказал Павел. — С земли и брать.
— Ах, какой ты умный! Может, твоим плугом эти богатства выпашешь?
— Не только моим. А у вас тут отношение к земле самое наплевательское, если не сказать — варварское. Ведь по вашему указанию была проборонована зябь на Огороженном поле. Посмотрели бы, что там сейчас творится, сколько новых оврагов появилось. Да за такое…
— Ну, знаешь, я тоже не на асфальте вырос и в земле разбираюсь не хуже тебя. Ты что, ничего не слышал о выравненной зяби? Это же новый агротехнический прием. А ты называешь это варварством. Мало еще ты каши ел, чтобы меня учить!
— Другой и состарится, а дураком помрет, — вспылил Павел и тут же понял, что хватил лишнее, хватил через край.
— Это я дурак? — в свою очередь взорвался и Прыгунов. — От дурака слышу. Смотри-ка какой: без году неделя как получил новый портфель, а уже командует. Командуй где-нибудь еще, а в мои дела не лезь! Ответчик здесь я, отвечу и за землю, и за хозяйство. Меня на эту должность выбрал народ — ему я и отвечу, а не тебе.
— Зачем же мне? Ответите партии, коммунистам.
— Уже угрозы?
— С теми, кто портит землю, я и раньше воевал и теперь буду. А вы ее портите. Вот и заслушаем вас на партийном собрании.
— Да ты, парень, не смеши людей. Думаешь, тебя кто-то поддержит? Тебя Сявалкасы и знать не знают, что ты за птица. А меня знают. Все против тебя же обернется. Как говорят чуваши: не умеющий бить кнутом, по себе же и ударяет.
— Я погорячился, извините.
Теперь, немного поостыв, Павел понимал, что зря так резко разговаривал с председателем: разговор теряет свой смысл, если в нем на первый план вылезает уязвленное самолюбие.
— Я не знаю, поддержат или не поддержат меня коммунисты, но овраги на Огороженном поле так оставлять нельзя.
— Скажи на милость: я там пахал? Ваш же брат, тракторист, пахал. Голова-то у каждого должна быть на плечах. А в ответе — опять же председатель. Не выполнил план — в райкоме партии поставят на ковер; снизились удои — туда же; кто-то нахулиганил или жену избил — опять дергают председателя. Да что я — грешнее всех? Что у меня — второе брюхо на горбу или табун детей? Да плюнуть бы на эту собачью должность и уйти куда глаза глядят.
— Ну, на то и поставили, чтобы спрашивать. Да и вы же знали, в какой воз впрягаетесь. А уж взялся за гуж, не говори, что не дюж.
— Может, сам хочешь этот воз повезти? Уступлю с радостью.
— Зачем говорить ерунду, Трофим Матвеевич…
Павел не договорил. В сенях раздались шаги, и в кабинет тяжело ступил хмурый, расстроенный Федор Васильевич, а следом за ним маленькая Лизук. Пустой рукав Федора Васильевича заправлен под широкий солдатский ремень, и от этого заведующий фермой кажется тоньше и выше ростом. Он поглядел на председателя, с него перевел взгляд на Павла и, должно быть, понял по их раскрасневшимся лицам, что пришел не совсем кстати.
— Что случилось? — резко спросил Трофим Матвеевич.
— Ушли… Свинарки ушли, — тяжело вздохнул Федор Васильевич.
— Этого еще не хватало!
— Санька всех взбаламутил. Говорит, тем, кто работает на ферме, лошадей за дровами давать не будет. Ну, а свинарки и рады. И так, мол, не ферма, а каторга: халатов нет, сапог не дают, а грязи по колено.
— Председателю надо приходить и чистить! — все так же жестко продолжал Прыгунов. — На Саньку нечего зря сваливать. Работать с людьми не умеешь. Не был у вас какую-то неделю, и вот — на тебе… Ушли. А ты куда смотришь? За трудодни получаешь? Не хочешь работать — пиши заявление.
— Уж если Санька ни при чем, так Федор Васильевич и подавно, — робко сказала из-за плеча заведующего фермой Лизук. — Он ли для нас не старается?.. Кто в бригаде работает, Санька тому коня куда угодно даст. А нам? Вы, говорит, не наши люди. Дома печку истопить нечем: дров нет. Катерук вон из Салуки на плечах таскает. Разве это дело?
— У вас же есть лошадь, — перебил Лизук председатель. — Поезжайте и привезите дрова.
— Лошадь одна, и так не знаешь, то ли воду на ней подвозить, то ли картофель, то ли еще что. И так хомут с шеи не снимается, — Лизук постепенно осмелела, и голос у нее тоже стал резким. — Что та лошадь, что мы. Круглый год работаешь, день от ночи не различаешь. У доярок есть выходные дни, у нас их нет. Им и оплата выше; одни сапоги еще не износились — уже новые покупаете; у них и халаты, как у докторов-профессоров.
— Если вы ушли — найдем других, — твердо выговорил Трофим Матвеевич. — Испортил ты, Федор Васильевич, своих людей, распустил, в мягкой руке держишь.
— А почему бы им не платить так же, как и дояркам? — вмешался в разговор Павел. — Работа-то ни чем не легче, если не тяжелей.
— Насчет оплаты подумаем, — заключил Трофим Матвеевич. — Саньку я вызову. А тем, кто ушел, скажи: если завтра не выйдут на работу, то их семьям, в течение всего года не только машины — конского хвоста не видеть. Мое слово вы знаете. Все.
Федор Васильевич с Лизук ушли, и в кабинете наступила тишина. Каждый думал свою думку.
Павел чувствовал себя нехорошо, неловко из-за того, что не сумел заступиться перед председателем за работников фермы, хотя и знал, что вина их не так уж и велика. И совсем не в том главная беда, что Федор Васильевич держит свинарник «в мягкой руке». Павел еще с детства помнил: в Сявалкасах бригадиры полеводческих бригад всегда обижают работников ферм, будто те исполняют не колхозную, а какую-то постороннюю работу. В других колхозах давно уже организовали комплексные бригады, включив в них и фермы…
А Трофим Матвеевич думал не об ушедших, не о том, что вот на ферме осталось всего двое. Он знал, что завтра все так или иначе образуется. Не впервой. Трофим Матвеевич думал о сидящем напротив него новом парторге. Попался крепкий орешек. Паренек с характером. Но таких ли скакунов он объезжал! И этот поерепенится немного, а потом будет покладистей… Только бы повернуть его на свою сторону, а уж тогда — подавай бог, нам такие и нужны, такие в работе не подведут, на таких можно положиться.
— А может, есть смысл объединить обе фермы и поставить на обе Виктора Андреевича, — сказал Павел. — А Федора Васильевича поставить бригадиром третьей бригады, там бригадир, я слышал, чарку не может стороной обходить.
— Кадрами командует партия, и я не буду в этом перечить партийной организации, — неожиданно согласился председатель.
Но оба они чувствовали, что общего языка уже не найдут.
Распрощались холодно, не подавая руки друг другу.
Возвращаясь под утро от Павла, Марья тихонько входила в дом и неслышно, по-кошачьи прокрадывалась мимо больного мужа к своему дивану. Так же тихо ложилась и, утомленная, переполненная счастьем, долго лежала без сна. Стоило закрыть глаза, и она опять видела Павла, и не только видела, но и ощущала его совсем рядом, словно опять попадала в его горячие объятия. Откроет глаза — рассветно белеют окна, на кровати спит Трофим, время от времени всхрапывая или постанывая во сне. Но вот глаза закрылись, и опять нет этой комнаты, нет ничего, а есть только Павел, его сильные горячие руки, его молодые обветренные губы…
«Люблю!.. Люблю!.. — тихо шептала Марья. — Ты слышишь, Паша, я люблю тебя! Я не могу без тебя…»
Временами ее охватывали сомнения: а любит ли ее Павел? Но она торопилась успокоить себя: ну, конечно, любит, если бы не любил — разве было бы так хорошо и мне и ему… Вот только… только моложе он ее. Если бы они были ровесниками! Тогда они взяли бы и уехали отсюда куда глаза глядят. На первый случай, на то, чтобы где-нибудь обжиться, денег у нее хватит. И она бы сумела осчастливить его. Павел ни в чем бы не знал нужды, приходил бы ко всему готовому. Она бы целыми днями дожидалась его…
Дарья даже ясно, картиной, представляла, как она ждет Павла, как тот переступает порог дома, и она повисает у него на шее и до утра не выпускает из своих объятий…
«Ты не знаешь, милый, какой ласковой я буду с тобой! Ты ведь еще очень мало знаешь меня — много ли можно узнать за два-три вечера?!»
Временами откуда-то со дна памяти всплывал Трофим, было даже странно, что он, лежавший совсем рядом, вспоминался, а не виделся, как Павел. Тогда Марья открывала глаза и глядела на спящего мужа. Она уже не испытывала к нему ничего, кроме разве жалости. Как-то он, привстав на кровати, подозвал ее, и она села к нему на колени, обняла за шею. Обняла и удивилась своему полному равнодушию, словно бы обнимала не живого мужа, а какое-то бездушное и бестелесное существо. И еще более удивительным, может быть, показалось ей то, что она при этом не испытала никаких угрызений совести. Будто бы любовь Павла была выстрадана и заслужена ею всей прежней безрадостной жизнью, и теперь она принимала ее как должное.
Вот только… — опять начинали одолевать сомнения, — вот только любит ли ее Павел так же сильно, как она его? И кто знает — ведь он свободный человек — не целует ли его сейчас другая? В Сявалкасах много девушек, и каждой бы, наверное, было лестно внимание такого парня…
Марью охватывало ранее неизвестное ей жгучее чувство ревности. Поначалу ей эта «другая» виделась смутно, отвлеченно — просто какая-то девушка, и все. Но потом она с пристрастием стала перебирать одну за другой всех сявалкасинских невест и вдруг остановилась на соседке Павла Анне. Если бы ее спросили, почему именно на Анне, она вряд ли бы смогла ответить, но эта красивая умная девушка почему-то показалась Марье главной ее соперницей. И когда Анна на другой день пришла в библиотеку, она встретила ее не приветливо, как всегда, а с нескрываемым холодком. Поглядела в ее юное, румяное, без единой морщинки лицо, и. чувство неприязни окончательно овладело ею, будто Анна была виновата в том, что так молода н так красива. На ее вопросы Марья отвечала коротко, односложно и даже про одну книгу сказала, что она на руках, хотя книга эта стояла на полке. А когда Анна ушла, достала маленькое зеркальце, долго гляделась в него и растирала, расправляла недавно появившиеся у глаз морщинки.
До этого Марья и знать не знала никакой косметики: ничем не мазалась, не пудрилась, не красилась — зачем, она и так считала себя достаточно красивой и привлекательной. Теперь она насторожилась, теперь ей хотелось стать еще красивей. Никаких книг по косметике в ее библиотеке не оказалось, и она, не побоявшись весенней распутицы, пошла в районную библиотеку. Заодно зашла в аптеку и накупила всевозможных кремов, пудры, духов. И теперь уже не выходила из дому, не просидев добрых полчаса перед зеркалом, не намазавшись и не напудрившись. И одеваться Марья стала с куда большей взыскательностью. По рисункам и снимкам из журналов, которые она притащила из районной библиотеки, Марья перешила несколько платьев, в том числе и свое любимое небесного цвета. Увидев ее в суженном, плотно облегающем статную фигуру платье, Трофим Матвеевич от удивления развел руками:
— Ты что, село насмешить, что ли, надумала? Что-то я не видел, чтобы еще кто так одевался.
— Дуралей, — ласково ответила Марья. — Наш заведующий отделом культуры говорит, чтобы мы одевались модно, чтобы мы на селе были широкими распространителями не только литературы, но и культуры.
— Увидев такое платье, люди будут думать не о расширении культуры, а об ее сужении, — принял шутку Трофим Матвеевич, легонько хлопнув ее по бедрам.
Сидя у себя в библиотеке, Марья постоянно ждала, что вот сейчас, вот сию минуту войдет Павел. Заслышав шаги в сенях, она вскакивала со своего места, сердце подпрыгивало в груди: это он, это он идет!.. Но приходили ребята и девушки, приходили пожилые и старые, а Павла среди них не было, Павел не шел. А Марья и библиотеку теперь украсила: стол покрыла новой скатертью, переменила обои, повесила по стенам картины.
Павел не шел. Марья подолгу смотрела в окно, из которого было видно колхозное правление: не выйдет ли оттуда Павел? И один раз углядела: показался Павел. Но вышел он из правления вместе с Трофимом Матвеевичем. И рядом с подобранной стройной фигурой парня муж показался и каким-то низкорослым и слишком толстым. И спина как-то сгорблена, и его любимые брюки галифе обвисли, как у старого старика. Марья долго следила за удалявшимися фигурами Павла и мужа, и на сердце у нее было тоскливо-тоскливо.
Нет, Павел так и не пришел.
«Может, написать ему письмо? Нет, нехорошо: жить в одном селе и писать письма…» Постоянно занятая думами о Павле, Марья стала рассеянной, забывчивой: то забудет вовремя накормить скотину, то оставит нетопленной печь. Даже про Петра Хабуса не вспоминала; половину принесенных им денег отдала Нине, и вместе с этими деньгами он вылетел из памяти.
И особенно тяжело было Марье по ночам. Она подолгу лежала без сна, мучаясь мыслью, что Павел совсем рядом — ведь не где-то в Казахстанской степи, а здесь, в Сявалкасах, на соседней улице, — Павел рядом, а она его не видит вот уже сколько дней… «Значит, не любит. Если бы любил, давно бы повстречался…»
Рано утром, не заходя в правление, Павел направился прямо на колхозное подворье, к хлебным амбарам.
Трактористы в ожидании Павла собрались в конюховской. Здесь крепко пахнет — аж в носу свербит — махорочным дымом, конским потом и дегтем. По стенам, на больших деревянных гвоздях, висят хомуты, поперечники, украшенные медными бляшками уздечки. На сколоченных из досок топчанах — домотканые пестрые одеяла, чапаны, телогрейки. На полу перед печкой кучкой лежит подгорелая картофельная шелуха, окурки, клочки бумаги. Полы давно не мыты, на стенах, кроме хомутов, ни картинки, ни плаката, ничего.
— Что сюда набились? — спросил Павел, здороваясь со всеми за руку. — Или на воле замерзли?
— Петра Хабуса нет, — ответил за всех Элекси. — Что будем делать без него?
— Да и вряд ли скоро придет, — добавил Гришка. — Вчера за целым литром в лавку посылал.
— Тогда пошли, — Павел шагнул из конюховской. Следом за ним вышли и трактористы.
Сеялки стояли в дощатом сарае. Как поставили их сюда осенью, так с тех пор и не трогали. Высевающие шестерни поржавели, краска облупилась.
— Надо бы смазать хотя бы солидолом, — сердито сказал Павел. — Разве так содержат машины?
— Когда молчит хозяин, работнику что — ему можно и с места не вставать, — вроде бы и в шутку, но скорее-то всерьез ответил Володя.
Павел сегодня проводил с трактористами специальное занятие по установке норм высева. Когда начнется сев и трактора, переезжая с одного поля на другое, будут сеять нынче пшеницу, а завтра ячмень или овес, — Павел не успеет быть там и тут. А если тракторист будет знать, как установить норму высева той или другой культуры, — ему тогда вовсе и не обязательно дожидаться бригадира.
Гришка принес один чурбак, Элекси — второй. Павел приподнял сеялку за колесо.
— Подставляйте.
— Ого! — в один голос сказали свояки. — А тебя силенкой бог не обидел.
Они подсунули чурбаки под раму сеялки, и теперь колеса могли вращаться свободно, словно бы сеялка шла по полю. Чтобы не ошибиться при подсчете числа оборотов колеса, Павел пометил одну из спиц, привязав к ней обрывок мочала.
Подошли остальные трактористы. Но Петра Хабуса все еще не было. А без зерна как и чем установишь норму высева?
— Может, в правление, к председателю сходить, ему сказать? — предложил Элекси.
— А председателя нет, — ответил Симун. — Вчера, говорят, встал и в правлении был, да только оказалось, рановато поднялся, опять слег.
«Уж не после ли нашего разговора?» — мелькнуло у Павла, и ему стало нехорошо, будто и в самом деле это он опять уложил Трофима Матвеевича в постель.
Послали за кладовщиком подвернувшегося Васю Гайкина. А пока тот ходил на дом к Хабусу, разбрелись кто куда — в полутемном сарае было холодновато, — кто в кузницу, кто на ферму. Завидев идущего в конюховскую Саньку, Павел окликнул его и за ним следом тоже вошел в помещение. Хозяев по-прежнему еще не было, они задавали корм лошадям.
— Это конюшня твоей бригады? — спросил Павел Саньку.
Санька сначала высвободил из-под картуза свои черные кудри, затем вынул из кармана серебряный портсигар, закурил и уже только после того, как и раз и два затянулся всласть, ответил:
— Двух бригад.
— И часто приходится бывать в этой лачуге?
— Да, считай, каждый день, — еще не понимая, зачем все это нужно Павлу, отвечал Санька.
— И тебе нравится эта грязь?
— Э, это без привычки. Здесь же не ферма. Там женщины. Здесь одни мужчины. Кого, деда Сидора, что ли, заставишь мыть? Нынче вымыл, а завтра опять так же будет. И утром п вечером — никогда конца людям не бывает, — и опять густо задымил папиросой.
— Ну, а все же мыть пробовали?
— Раз в месяц, по наряду, заставляю мыть старуху Митрия.
— А ты самих заставь. Установи очередность. Хотя бы раз в три дня. А кто приходит с грязными ногами — не пускать.
— Я же не старший конюх.
— А ты считай, что это тебе партийное поручение, — Павлу хотелось как-то расшевелить парня, сбить его с безразличного тона. — Принеси из клуба какие-нибудь хорошие плакаты, картины. Пусть на этом столе лежат свежие газеты. Словом, пусть эта арестантская камера будет похожа на общественное помещение.
— Оно, конечно, если взяться… — Санька сбил картуз еще дальше на затылок, почесал за ухом.
— Я как раз о том и говорю, чтобы взяться, — улыбнулся Павел. — А еще вот о чем я тебя хотел спросить. Зачем ты обижаешь женщин, которые на фермах работают.
— Это ты насчет лошадей?.. А я не обижаю, я правильно делаю. На фермах и так работают люди не из всех бригад поровну, а почти все из моей бригады, поскольку фермы в нашем селе. С кем мне сев проводить, а за севом уборка надвигается? А наряд мне дают наравне с другими бригадами… А теперь еще и тягловую силу, коняг наших, мне надо пустить на обслуживание доярок да свинарок. Кто же и чем должен выполнять колхозную работу?
«Вот тебе и Санька во всем виноват! — вспомнил Павел вчерашний разговор в правлении колхоза. — Саньке-то, оказывается, тоже, нелегко приходится…» И сам себе словно бы наперед наказал, зарубку зарубил: никогда не суди о том ли, о другом ли сплеча да сгоряча. В любом деле старайся сначала разобраться.
Прибежал Вася Гайкин и сказал, что привел кладовщика.
— Мне тоже он нужен, — Санька поднялся с топчана вместе с Павлом. — Надо выписать овес на лошадей.
И они как вошли, так вместе и вышли из конюховской.
— …Кто вам дал право открывать? — услышали они грозный голос Петра Хабуса. — Мало ли что трактористы! А кто за сеялки отвечает? Вы, что ли? Раз поставили ко мне, сдали, значит, я и отвечаю.
— А если так — запирай свой сарай, — огрызнулся Элекси.
— Опохмелялся бы подольше — не только в сарай, в амбар бы залезли, дело-то не ждет, — это Володин голос.
Трактористы окружили Петра Хабуса. Павлу видна лишь кирзовая полевая сумка кладовщика да его черная кожаная шапка, надетая набок, из-под шапки вылезли косичкой давно не стриженные волосы.
— Здравствуйте! — громко поздоровался Павел.
Кладовщик вздрогнул от неожиданности, обернулся на голос.
— Здорово, — и зачем-то поправил шапку, подтянул ремешок сумки.
— Почему не пришел вовремя? — строго спросил Павел. — Тебя одного ждут десять человек. Опять под градусом? Ну-ка, побыстрей дай нам полога и мешки… Начнем с пшеницы, — Павел взял Хабуса за плечо и слегка подтолкнул к выходу из сарая.
— Я… я сейчас, — забормотал тот. — Я не знал, что ты здесь…
— А нас, значит, ни во что не ставит, — недобро усмехнулся Володя, — поскольку мы не начальство…
К обеду для всех сеялок была установлена норма высева отдельно по каждой культуре.
Полуденное солнце заметно припекало; Элекси с Гришкой помыли руки в натаявшей около сарая лужице.
— Если так будет припекать — через какую-нибудь неделю бугры уже и просохнуть успеют.
— Да, можно будет выезжать.
«Да, можно будет и выезжать», — вслед за Гришкой повторил про себя Павел.
Трактористы разошлись на обед, а он еще задержался на подворье.
— Вижу, не очень торопишься, — подошел к нему Хабус. — А мне как раз с тобой поговорить надо.
— Давай поговорим, — хмуро ответил Павел.
— Обедать куда пойдешь?
— Домой, куда же еще. Столовой в колхозе пока еще нет.
— Стало быть, сам же и варишь?
— А кого я заставлю варить?
— Тебе, парень, жениться надо.
— Уж не подобрал ли невесту?
Павел понимал, что весь этот разговор Хабус завел неспроста. Так оно и оказалось.
— Невесту ты и сам подберешь — девок в Сявалкасах хоть пруд пруди. Хотел хоть на один раз избавить тебя от обеденной стряпни. Айда ко мне, — и, как бы заранее боясь, что Павел может отказаться, добавил: — Виссарион Маркович не чуждался меня. Хороший был человек!..
На вид, на первый взгляд Петр кажется этаким мужичком-простачком. Но все село знает, как не прост этот мужичок. Все село знает, что кладовщик пьянствует. Но вот, поди ж ты, и кладовщиком работает много лет, и даже в правление избран. Уж наверное Трофиму Матвеевичу, если и не все, то многое известно о кладовщике, однако же он почему-то терпит его. Говорят, при недостачах зерна на собраниях многие кричат: «Усохло, списать!» Кричат, понятное дело, те, кто многим ли, малым, но попользовался от кладовщика: с одним он выпил, другому зерна из-под полы отпустил… Про Виссариона Марковича вспомнил. Да и в самом деле они с ним были вроде бы в дружбе. Неужели и Виссар принимал участие в его темных делах? Вряд ли. А узнать — как узнаешь? Пойти к нему на обед? Но за один раз, даже если обед будет и с выпивкой, — в первый раз даже и хмельной Петр Хабус ничего такого тебе не расскажет. А люди, конечно, увидят, люди про себя рассудят: не успел стать парторгом, а уж Петру Хабусу продался…
— Спасибо, Петр Васильевич. Пойду домой… А выпивать с утра пораньше воздерживайся. Вон сколько всяких дел. Горох еще повторно не пропустил, а ведь давно бы следовало закончить.
— Трофим Матвеевич болен, некому наряда на людей дать. Но ты не беспокойся. К севу все будет сделано. И выпивкой тоже не попрекай. У кого горло наоборот? Не пьет только тот, у кого не на что пить или кому не подносят. Тем более наше сельское дело: хочешь пиво вари, хочешь самогонку гони, — Хабус засмеялся.
Павел не принял шутки.
— Наряд на людей даст и Санька, бригадир. Но сказать об этом должен ты сам. Дитя не плачет, мать не разумеет… Пока.
— Так, значит, не пойдешь.
— Нет. Некогда по гостям расхаживать.
Павел зашагал в правление. Солнце светило в лицо, и глаза сами собой жмурились. Ватник пришлось расстегнуть: жарко.
Скоро, совсем скоро наступит день, к которому еще с осени начинают готовиться сельские жители и которого ждут с таким нетерпением, — день первой борозды.
Вон оно, солнышко-то, как наяривает, не успеешь и оглянуться, как в поле выезжать надо, а еще столько всяких дел недоделанных остается! Хворать, говорят, всегда плохо, а сейчас уж и совсем некстати, совсем не время.
Трофим Матвеевич уже не раз пожалел, что поторопился, что встал на ноги, не успев выздороветь как следует. Не раз вспомнил слова матери: «Возврат болезни — хуже самой болезни». Он старался утешать себя тем, что это никакой не возврат, а просто погорячился, понервничал вчера в разговоре с Кадышевым, вот и сказалось. Но от этого утешения легче не становилось. Сердце по-прежнему ныло, а временами вдруг начинало так колоть, что хоть криком кричи. Только кому кричать-то, ни до кого не докричишься. Марьи нет. Встанет, наскоро приготовит завтрак, и тут же в свою библиотеку. Будто опоздай она туда на час — все Сявалкасы у дверей ее будут дожидаться…
Трофим Матвеевич лежал на спине и глядел на белый-белый потолок. И чем больше он на него смотрел, тем тягостней становилось у него на сердце.
А ведь Марья-то… ну да, конечно, и одевается каждый день, как на свадьбу, несмотря на непролазную грязь, и что-то там со своей прической делает, и вся какая-то другая стала… — неужто в кого-то втрескалась на старости лет?.. Ну, до старости ей, конечно, еще далеко, по ведь уже тридцать, дурехе, тридцать, а не девятнадцать… Да нет, что это мне в голову всякая блажь лезет. Полежишь так еще с недельку, поглядишь на этот белый потолок, и не такое взбредет.
Трофим Матвеевич старался отгонять от себя эти мысли, но вдруг вспомнилось, как у правления Марья кидала в Павла снегом, и глаза у нее блестели каким-то непонятным блеском, и вся она была тогда какая-то взбудораженная, счастливая… Неужели? Неужели он за своими председательскими делами проглядел Марью?..
Нет, уж лучше думать про колхозные дела — это спокойнее, а то сердце опять закололо, как иголками.
Да, заболел он очень некстати… Столько дел! У половины машин нет скатов. Кто их достанет, кроме него, председателя? Был бы Виссарион Маркович, можно было бы хоть его послать к нужным людям. Да не раз и бывало: возьмет с собой несколько ящиков с яйцами — этой «международной валютой», как он их называл, — и ездит по городам, достает, что надо. Понятно, не в магазинах, не по счетам. Но потом составляли акт на покупку, ставили об этом в известность ревизионную комиссию, и дело с концом… Да и только ли одни скаты приходится доставать. А запасные части к тракторам и к тем же автомашинам. Сколько приходится тратить сил и времени, как приходится изловчаться, изворачиваться, совать взятки! Неужели не найдется ни одна умная голова и не подумает, как бы этих частей выпустить побольше и давать их нам в плановом государственном порядке, чтобы мы, председатели, не ловчили. А то ведь что получается: не для себя, для колхоза стараешься, но в случае чего за это старание очень даже просто можешь и в тюрьму угодить — документы-то липовые…
Кого же, кого бы послать за скатами? О Павле и говорить нечего: он так честен и праведен, что и его, Трофима Матвеевича, ни за грош продаст, и тех, кто ему доброе дело сделает, под монастырь подведет. Если бы еще твою кристальную честность, товарищ Кадышев, на автомашины вместо скатов можно было поставить! Послать Володю? Парень боевой, разбитной, но очень уж болтлив, весь район будет знать, где он был и что достал… Петра Хабуса? Что ж, этот мужик хваткий, этот может. Да и всякие ходы-выходы знает. Через его руки и те же яйца шли, и незаприходованный мед. Зашибает сильно, но если как следует хвост накрутить, воздержится, трезвым вернется. Вот только… только себя, сволочь, не забудет, попутно и себе жирный кусок урвет…
Вот и получается, что, кроме него самого, ехать в город некому, послать некого. Ох, и не вовремя же он слег!.. И семена не все просортированы, опять летом зацветет на полях своим ядовито-желтым цветом сурепка, и опять будут его ругать, кому не лень, и тыкать носом, как несмышленого кутенка. Эх, чертовская все же эта председательская должность!..
Трофим Матвеевич тяжело вздыхает, переворачивается с бока опять на спину, опять видит тщательно выкрашенный белилами потолок, и только сейчас до него доходит: почему так тягостно, так противно глядеть на его мертвенную белизну: потолок этот напоминает о госпиталях, по которым Трофиму Матвеевичу в свое время пришлось немало поваляться.
Хорошо бы заснуть! Но и сон, как назло, не идет. Какой уж там сон — солнце, вон оно, прямо в окно лезет. Скоро, совсем скоро в поле выезжать…
Рабочий день кончился. Райком опустел, и разом наступила непривычная для этого шумного дома тишина. Даже телефоны молчат.
Василий Иванович встает из-за своего стола, подходит к окну. Где-то далеко над лесами пламенеет закат, отблески его лежат и на верхушках по-апрельски голых еще деревьев, на мокрых крышах домов городка… Назвать-то городом вчерашний поселок хоть и назвали, но до настоящего города ему еще далеко. Асфальта мало, замощены только главные улицы, и вот сейчас, в весеннюю распутицу, в городок и въехать не с любой стороны въедешь. Мало, очень мало выделяется республикой средств на благоустройство райцентров, всех этих денег едва хватает на освещение да на то, чтобы как-то поддерживать проезжими дороги в зимнее время.
Секретарь райкома отходит от окна и взад-вперед вышагивает по толстому ковру. Ковер глушит шаги, они совсем неслышны и не нарушают вечерней тишины кабинета. И обстановка кабинета — и эти столы буквой «Т», один его, секретаря, другой для заседаний, и тумбочка в уголке для телефонов, книжный шкаф у одной стены и сейф у другой — все это тоже привычно для глаза и не отвлекает от мыслей.
День нынче выдался какой-то бестолковый: суеты много, а дела мало. С самого утра было совещание директоров промышленных предприятий и секретарей парторганизаций по делам шефства над колхозами. Совещание нужное, слов нет, но зря он, наверное, назначил его на утро. Пока шло совещание, в приемной набралось много народу. Хоть день сегодня и не приемный, но уж если пришли — не выгонишь, пришлось принимать. Из-за этого и на обед ушел позже на добрых два часа. В колхозы так выбраться и не удалось.
По улице, разбрызгивая грязь, проехал хлебовоз. Должно быть, торопится в магазин, пока не закрыли. Хлебовоз только недавно получили, в городе он пока еще единственный, но и ему рад не нарадуется Василий Иванович. До этого хлеб развозили по магазинам на лошадях, не успевали, и накапливались большие очереди.
Еще какое-то время мысли Василия Ивановича текут вразброс, о том, о сем, по постепенно, постепенно начинают сходиться к одному — к тому, что вот уже педелю, если не две, тревожит его, и с каждым днем тревога эта усиливается. С каждым новым днем все яснее и яснее становится для Василия Ивановича, что взятые обязательства район провалит, что обязательства эти просто-напросто невыполнимы.
Ах, какого же он свалял дурака, не устояв тогда, в декабре прошлого года, нажиму начальства! Начальство заварило кашу, а расхлебывать-то теперь приходится ему. Ну и то сказать: задним-то умом все крепки. Тогда казалось все не таким уж и невыполнимым…
В декабре приехали в район заведующий отделом обкома с заместителем министра сельского хозяйства. Замминистра был для Василия Ивановича человеком новым, что же до обкомовского завотдела, то с ним, хоть и не часто, по сталкиваться приходилось. Знавал его Василий Иванович как человека энергичного, волевого, напористого. Может быть, даже слишком напористого: если уж он брался проводить какую-то линию, то спорить с ним было очень трудно.
Энергично взялся за дело заведующий отделом и на этот раз. Для начала они вместе с замминистра пришили секретарю райкома «отсталые настроения», а затем заявили, что район, по их мнению, может за год вдвое увеличить производство мяса. Нет, они не просто напирали на Василия Ивановича; они ссылались при этом на пример соседней области. В той области сумели мобилизовать все имеющиеся резервы и за один год увеличить производство мяса в три раза! Ну, а уж если такое возможно в масштабе целой области, для района два плана и подавно — дело вполне реальное. И резервы для этого у района налицо: сейчас свиньи сдаются в среднем по семьдесят килограммов — надо довести этот сдаточный вес до ста, и уже вот они, полтора плана. Сейчас некоторые колхозники оставляют телят на племя, а некоторые забивают — не разрешать этого, покупать тех телят колхозам и откармливать.
Василий Иванович говорил на это: не хватает кормов, не хватает дворов для скота. Откуда быть кормам, когда зерновых на круг получено районом по восемь центнеров, из которых два сданы государству, два оставлены на семена, два выданы на трудодни — сколько же остается на корм скоту?! Во-первых, отвечали приехавшие, вы плохо используете лесные пастбища. Во-вторых, прибедняетесь: у вас заготовлено столько кукурузного силоса, что может позавидовать любой район. Ну, и в-третьих, если вы выступите инициатором нового почина, если вы зададите тон всем другим районам и колхозам республики, поможем вам комбикормами.
Руководящие товарищи выехали в колхозы, подняли, как они потом сами говорили, массы, подняли на новое дело Трофима Матвеевича Прыгунова, его соседа, еще кое-кого из председателей. В заключение было созвано собрание партийного актива района, на котором были приняты повышенные обязательства и обращение ко всем колхозам республики. Так здешний район сделали запевалой нового почина.
Уезжая, заведующий отделом обкома ободряюще похлопал Василия Ивановича по плечу:
— Вот и разлился народный энтузиазм, как вешний Цивиль. Начали с Цивиля, а разольем и Волгу.
Замминистра сдержал свое слово: вскоре району выделили тысячу тонн комбикорма. Это была большая поддержка, такого количества кормов район не получал, наверное, и за целых пять лет. И итоги первого квартала были обнадеживающими: молока и мяса колхозы сдали в полтора раза больше прошлогоднего. И чтобы сохранить эти темпы, Василий Иванович не жалел ни сил, ни времени. Дневал и ночевал на фермах, не уезжая до тех пор, пока в одном месте не налаживалось запаривание соломы, в другом — дрожжевание концентратов. Работал без выходных, спал по шесть-семь часов. Словом, работал на износ, не замечая — некогда было замечать! — что прибавляется седина, появляются мешки под глазами и сердце нет-нет да и напомнит о себе.
Но, как говорится в народе, не в меру нагруженный воз редко доходит до места полным. В апреле начали падать надои молока. Кончается, а кое у кого уже давно и кончился силос, нет сена, и о какой продуктивности можно говорить, если главным кормом для скота становится солома?! Падают, падают удои, и никакими лозунгами, никакими громкими словами их уже не удержать. Нужны корма. Но где их взять?..
Василии Иванович остановился около сейфа. Рядом с ним, осеняя его, стояло переходящее Знамя обкома и Совета Министров республики, которое присудили району за успехи в животноводстве по итогам первого квартала. Знамя это напомнило ему один горький нынешний разговор.
Вручавший Знамя представитель обкома больше всего хвалил район за то, что он заготовил много — больше всех в республике! — кукурузного силоса. Шутка сказать: по тридцать тонн на каждую корову!.. Но где он, этот силос, почему так рано кончился? Сразу же после обеда Василий Иванович позвонил в сельхозинспекцию. Ни начальника, ни главного агронома на месте не оказалось: первый — Василий Иванович знал это, да просто запамятовал — еще не вернулся из отпуска, второй уехал в один из дальних колхозов. В райком явился молодой, недавно окончивший институт агроном. Кроме того, что его зовут Мироном, Василий Иванович о нем пока еще ничего толком не знал. Что ж, заодно представилась возможность поближе познакомиться с молодым специалистом.
— Что-то я запамятовал, сколько мы получили в прошлом году кукурузы с гектара в среднем по району? — таким вопросом начал он разговор с агрономом.
— Шестьсот центнеров с лишочком, третье место по республике, — отчеканил агроном. — Ну и соответственно месту различные награды. Мне лично дали очень хорошую двустволку…
— Я сейчас не о наградах, — перебил приятные воспоминания молодого специалиста Василий Иванович. — Вы мне лучше скажите, как определялась урожайность?
— Очень просто: с квадратного метра. Конечно, выбиралось на поле не худшее место. Срезали кукурузу под самый корень и — на весы. Вот и вся процедура. Дальше остается только помножить на количество квадратных метров в гектаре.
— А как определяли силосную массу?
— От той зеленой массы, которую взвешивали, вычитали десять процентов.
— Десять процентов?! Но ведь силоса от зеленой массы остается только половина!
— Да, так, — невозмутимо согласился агроном. — Но если ты патриот своего района — надо ли убавлять? Получится мало — чего хорошего, ругать будут, а за высокие показатели только похвалят да прославят. А кому хочется слышать о себе плохое? Кукуруза теперь проходит красной строкой, ей особое внимание, за нее наш начальник стоит горой. За нее его мотоциклом с люлькой премировали.
— И председатели колхозов подписывали ваши сводки?
— Почему же не подпишут? — все так же невозмутимо продолжал агроном, и эта невозмутимость парня вызывала у Василия Ивановича глухое раздражение, будто в ней и было все дело. — Кто откажется от золотых часов или от радиоприемника? У кого урожаи оказались повыше, получили приемники первого класса…
Все стало ясно. Неясным оставалось разве лишь одно: то ли этот сидящий перед ним и открывающий ему глаза молодой специалист — честный человек, то ли он «открывает» ему глаза с целью показать свою честность и одновременно утопить своего начальника, с тем чтобы со временем самому сесть на его место?
И, кажется, впервые за все время, как он работает в этом районе, Василий Иванович не сдержался и крикнул на агронома:
— Да как вы смели обманывать? Где, где насчитанный вами на бумаге силос? Или теперь коров теми бумагами кормить?
Он увидел, как побледнел агроном, как на его круглом лице еще отчетливее проступили бесчисленные, почти слившиеся друг с другом веснушки. Агроном сидел сгорбившись и наклонив голову, словно бы готовый принять удар.
— Такие указания были от начальника, — тихо выдавил он.
Василии Иванович понимал, что агроном во всей этой истории, конечно же, не главная фигура, винить надо кого-то другого. Винить надо прежде всего самого себя, если дал обвести вокруг пальца. Тридцать тонн на каждую корову! Выходит, только половина, только пятнадцать, и надо ли удивляться, что силос в колхозах кончился. По сводкам, по отчетам его израсходовано еще только половина, но это по сводкам…
Шагает взад-вперед по мягкому ковру секретарь райкома. Остановится у стола, поглядит на разложенные на нем бумаги и опять зашагает к порогу, а от порога к столу.
Начальника инспекции, конечно, надо выгонять немедленно же. Но если бы все этим и решалось! И как исчислить тот урон, какой наносит легкий путь обмана человеческим душам, как он морально калечит особенно вот таких молодых, как этот агроном!.. И уж если говорить начистоту — не точно ли такая липа получается и с покупкой скота у колхозников? Считается, что колхозы покупают телят, откармливают и сдают. Но кое-где делают так, что просто скупают у колхозников скот и тут же сдают. Лишь бы план выполнить, а еще лучше, полтора, два плана. А когда он сказал об этом заведующему отделом обкома, тот ответил, что так делается не только у них, но и в других областях, и нечего, мол, тут мучиться всякими сомнениями и угрызениями: «Главное — было бы больше мяса, чтобы мы вышли победителями. А победителей, как ты знаешь, не судят…»
Да, прогремели они с этими повышенными обязательствами на всю республику. А вот как, как те обязательства выполнить?
Уже который раз задает себе этот вопрос секретарь райкома, а ответа все еще нет, ответа все еще не находит.
Как бы в довершение этого тяжелого дня раздался телефонный звонок, и Василий Иванович услышал в трубке голос заместителя заведующего сельхозотделом обкома Владимира Сергеевича.
— Моего зава встревожили ваши апрельские удои, — сказал Владимир Сергеевич. — Да и с выполнением обязательств по мясу тоже дела обстоят не блестяще. Посылает меня к вам в район изучить на месте обстановку…
«Если бы одного «твоего зава» тревожили апрельские удои! И если бы все дело было в том, чтобы изучить на месте обстановку! Как-нибудь обстановку-то мы знаем, да вот выхода из этой самой создавшейся обстановки не видим. Может, приедешь и подскажешь?..»
— Вы задали тон, — продолжал Владимир Сергеевич, — а теперь вас уже обгоняют другие районы… Ваш район — район контрастов: пять-шесть передовых колхозов, а остальные плетутся в хвосте. Вот сам и сказал: расшевели отстающих, изыщи резервы — их же у вас непочатый край… Словом, завтра утром нагряну.
— Что ж, приезжайте, посмотрите, — кратко ответил Василий Иванович.
Почему-то само сказалось вместо «приезжай» — «приезжайте». А ведь они с Владимиром Сергеевичем — однокашники, вместе учились в партийной школе и куда бы естественней звать друг друга на «ты». А вот почему-то не получается… Василий Иванович знал, что после школы Владимира Сергеевича послали в один из южных районов вторым секретарем, а в прошлом году взяли в обком. Ходят разговоры, что в обкоме он долго не засидится, немножко пообтешут и пошлют в какой-нибудь район первым. Ну, еще знал Василий Иванович, что его бывший однокашник хорошо сработался со своим начальником — Заведующим отделом, зовет его не иначе, как «сам», и когда требует по телефону какие-нибудь сведения, то всегда добавляет свое любимое слово «срочно», поскольку эти сведения требуются «самому».
Интересно, что это за непочатый край резервов, которые собирается откопать в их районе заместитель «самого»? Может, и в самом деле со стороны виднее, и Владимир Сергеевич найдет выход из создавшегося тупика?!
«Древние говорили: человек — мера всех вещей. Мудрые слова! Мера эта — понятие не простое: ее не исчислишь ни пудами, ни метрами, ни годами.
Весь белый свет, все вещи в нем тоже, наверное, не только связаны между собой, но и взаимно обусловлены соразмерностью.
Надо во всем — в делах, в поступках — знать меру, знать край. Человек наравне с другими чувствами должен еще и обладать чувством меры…»
— Для чего я это пишу? — вслух спросил самого себя Василий Иванович и усмехнулся. — Для самоуспокоения?
Хорошо — середина тетради: можно выдрать и бросить в корзину. Но ведь если я начал писать это — значит, хотел что-то сказать, какую-то мысль выразить. Что это за мысль?..
Неожиданно захотелось курить. А ведь уже скоро четыре года, как бросил. И разве что в трудные минуты или как сейчас вот, когда хочешь что-то выразить в слове, а слово то никак не идет на ум, — в такие минуты вдруг появляется желание затянуться папиросой.
Утро. Пока еще в райкоме тишина и спокойствие и можно предаваться разным, не связанным с повседневной текучкой, мыслям, можно немного пофилософствовать. Но уже вот-вот начнется рабочий день, и день этот — хочешь ты того или нет — заставит тебя думать о том, что он с собой принесет… Вот-вот должен заявиться Владимир Сергеевич. Вот и об этом — о его приезде, о нем самом — хочешь не хочешь — начинаешь думать.
Два с половиной года назад Василий Иванович звал его просто Володей. Нет, они не были друзьями. Даже учились в разных группах. При встрече здоровались, а не приходилось почему-либо видеться, друг о друге не вспоминали. Это ведь нередко бывает: и человека вроде бы знаешь хорошо, и тонкости его биографии тебе известны, но не чувствуешь, что человек это г тебе близок, что он тебе необходим…
Володя считал себя человеком эрудированным, и не только сам так считал, но и всячески старался внушить такое мнение о себе окружающим, старался как-то обязательно выделиться. И как знать, не по этой ли причине с ним почти никто не дружил и неспроста за четыре года учебы живал он в четырех разных комнатах — каждый год с новыми соседями. Носил он тогда очки в тяжелой оправе, и те, кто сидел с ним на занятиях рядом, говорили, что те очки будто из простого стекла, а носит их Володя только для того, чтобы выглядеть более солидным, представительным.
В школе все равны и совсем неважно — первым ли секретарем ты до этого был или рядовым инструктором. Не это ли равенство и рождает дух товарищества? И как же тут друг над другом не подшутить, какой разговор обходится без товарищеской подначки! Володя никаких шуток не любил и не признавал. Зато очень любил всякие собрания, любил выступать. Правда, выступления его не отличались глубиной мысли и часто из зала раздавалось: «Хватит!» Но это не очень-то смущало оратора, к тому же говорил он не столько в зал, сколько в сторону президиума. Он и стоял за трибуной не как все: вполоборота к залу, а вполоборота к президиуму. Но, видно, на кого-то это производило и по сей день производит впечатление — вон на каких высоких должностях обретается этот пламенный трибун…
А сейчас-то он едет в район совсем некстати. Не до него. Весенний сев на носу, а еще не все семена готовы, не хватает сортировок, не хватает удобрений… Как-то, возвращаясь из санатория, видел Василий Иванович в Москве на ВДНХ суперфосфат в гранулах. Отличная штука, но когда эти гранулы дойдут до наших колхозов? В другие страны продаем, а самим не хватает — не чудно ли? И не умнее ли вырастить хороший хлеб и его продавать, а не удобрения?.. Эх, если бы получать хотя бы по двенадцать, — а ведь это вовсе не великая цифра! — хотя бы по двенадцать центнеров с гектара, и то совсем бы по-другому зажили. Тогда бы и повышенные обязательства были не страшны…
Ну вот, и Владимир Сергеевич пожаловал. По-хозяйски, без стука отворил дверь в кабинет, у порога снял пальто и шляпу, а уж потом только прошел к столу и поздоровался.
На госте тщательно отутюженный костюм, модные остроносые туфли… «Уж не в этих ли щегольских туфлях он собирается ехать и в колхозы? — почему-то ни о чем другом, а именно об этом подумалось Василию Ивановичу в первую минуту встречи. — Да нет, наверное, захватил с собой сапоги, просто передо мной пофорсить захотелось…»
Владимир Сергеевич сразу же заявил, что не хочет отрывать секретаря райкома от дела, что готов поехать в колхозы с одним из инструкторов, а то и вовсе без провожатых.
— Так даже интереснее: узнавать все самому без посторонней помощи. Так что распорядись насчет машины, и все дело.
Договорились, что поедет гость в один из отстающих колхозов — в «Восток». Туда, кстати, и дорога мощеная, а то по такой грязи и на «газике» застрять недолго.
День у Василия Ивановича прошел в обычной деловой суете: проверял готовность колхозов к севу, был на партийном собрании в РТС, а заодно и разговаривал с управляющим, чтобы он, чем только можно, помог Кадышеву в его работе над плугом.
А вечером они опять встретились с гостем из обкома в кабинете.
— Ну, что интересного узналось-увиделось? — спросил Василий Иванович и опять зачем-то в первую очередь посмотрел на ноги Владимира Сергеевича. Черные туфли стали серыми от грязи, присохшие ошметки ее видны чуть ли не до самых колен и на брюках.
— Я бы не хотел торопиться с выводами, — голос гостя звучит хрипло, словно бы отсырел за день, — Тем более что они пока разноречивы… Пока могу сказать только, что мне понравилось в «Востоке». Понравилось хозяйское использование соломы. Еще зимой они привезли остатки ометов к фермам и прессуют. Такая солома всегда может пригодиться и на подстилку и на корм скоту.
«Ну, нашел за что хвалить! — усмехнулся про себя Василий Иванович. — Это же от бедности нашей, от того что хороших кормов не хватает, приходится хвататься за солому. Вот уж воистину: утопающий хватается за соломинку… Не о повышении урожайности полей думаем, а о том, как бы получше использовать солому! И если бы так было в одном «Востоке» — по всему району картина схожая».
Он так и сказал:
— И в других колхозах мы запретили сжигать остатки ометов. Конечно, солома — корм не ахти какой, но когда нет другого… Еще что?
— Наконец-то научились хранить навоз, — продолжал Владимир Сергеевич. — У каждой фермы — хранилище, а тот, что вывезен в поле, — закомпостирован.
«Хранить-то — храним, а вот чтобы весь навоз от ферм вывезти на поля — на это ни рук, ни машин не хватает, — опять про свое подумал Василий Иванович. — А ведь навоз — это урожай!..»
— Опять же скажу: знакомство с одним колхозом явно недостаточно для того, чтобы представить общую картину района. А мне бы хотелось представить в обком объективную информацию о твоем районе. Ни перехваливать по старой дружбе, пи тем более чернить тебя у меня никакого интереса нет. Надо побывать еще в нескольких хозяйствах. Вот только… — Владимир Сергеевич потер горло, — только у меня, похоже, опухли гланды. Слюну глотать и то больно. Два раза провалился чуть не по колено.
— Да, грязью мы богаты, — Василий Иванович запоздало пожалел, что не предложил утром гостю сапоги. — Какой размер носишь? Сорок первый? Тогда я могу дать свои непромокаемые.
— Спасибо. Хотелось бы завтра у Прыгунова побывать.
— Я бы и сам поехал в «Сявал», да еще три дня назад назначили на завтра собрание на заводе. Самая крупная партийная организация в районе, а не бывал у них уже месяца два. Будут ждать.
— Ничего, ничего. Съезжу и один, — Владимир Сергеевич опять потер горло. — А уж если расхвораюсь — буду просить тебя кое-кого из председателей и секретарей партийных организаций вызвать сюда. Поговорю с ними здесь. А послезавтра хорошо бы собрать в райкоме председателей-передовиков. К тебе они уже попривыкли. Может, есть смысл, чтобы поговорил с ними новый человек?
— Что ж, соберем.
Василий Иванович не понял, почему надо собирать одних передовиков, по спрашивать об этом у высокого гостя было как-то неудобно.
А гость поудобнее устроился в кресле и, продолжая потирать горло, заговорил о другом.
— Думал ли ты раньше, в молодости, Вася, о партийной работе?.. Это я к тому, что нелегкая она, наша работа. Хвалят нас редко, а ругать — только успевай поворачиваться. Мы за все в ответе. А ценят нас не очень. У нас и зарплата небольшая. А ведь мы работаем — себя не жалеем… Вот сейчас у меня температура, а я думаю не о мягкой постели, а опять же о работе…
Противоречивые чувства испытывал Василий Иванович, слушая своего старого однокашника. Сквозь витиеватую словесную вязь явственно проступал тот самый Володя, которому когда-то товарищи кричали «Хватит!». Не очень-то понравилось ему это вроде бы скромное слово о собственной скромности. Но, разобраться, как там ни что, а правильные вещи говорит этот простуженный человек. И достается им, партийным работникам, больше, чем кому бы то ни было, и работать приходится так, что о себе забываешь… Да и он сам, этот сухарь Владимир Сергеевич, тоже ведь, гляди-ка, день ходил по воде да по грязи, простудился, а думает о том, куда завтра поедет и что будет делать.
— Так будем считать, договорились, — Владимир Сергеевич поднялся с кресла. — Я пошел в гостиницу, а ты скажи шоферу, чтобы завтра пораньше подъезжал. Ночью подморозит — по морозцу и проскочим в «Сявал»… Спокойной ночи!
— Спокойной ночи!.. Выздоравливай!
Проснулся Трофим Матвеевич от бьющего в окно яркого солнца. И солнце это словно бы сразу же зарядило его хорошим настроением.
Опять неделю провалялся он в постели. Хватит! Сегодня же выйдет на работу. Конечно, он и так в курсе всех колхозных дел: что ни день, заходили бригадиры, члены правления, через Марью передавал наряды, всякие неотложные распоряжения. Но все же куда лучше руководить колхозом не через кого-то, а самому лично. Тем более в такое горячее время.
Трофима Матвеевича опять охватило уже однажды испытанное им чувство своей нужности людям, и оно, это чувство, вливало в него, изнуренного болезнью, новые силы.
Да, надо нынче же вставать… А то Кадышев без него как бы дров не наломал. Уж больно ретиво берется парень за дела. Бригадиры рассказывали, что он их заставил пустить под подкормку посевов птичий помет, который годами накапливался в птичнике, а кованых лошадей мало, пришлось колхозникам чуть ли не на себе таскать. Эта настойчивость Павла радовала Трофима Матвеевича. Но если бы в одном этом он был настойчив!.. Трофиму Матвеевичу легко понять Павла: он и сам в молодости был вот таким же упрямым и настойчивым. За что ни брался, что бы ни делал — все казалось верным, истинным. А потом оказывается, что в жизни все куда сложнее. Парень учится — это хорошо. Сейчас, говорят, ученых много, да умных мало. Но этот и умен, ничего не скажешь. Вон он и фермы предложил передать под начало Виктора Андреевича, и комплексные бригады, о которых он говорит, тоже, пожалуй, дело стоящее… Нет, нет, парень и грамотный и неглупый. Вот только как лучше его объездить да в мой председательский воз подпрячь?! Хоть и отказывается, а все же дадим ему и тракторную бригаду и агрономом поставим. Не поскупимся — положим девяносто процентов моего оклада, может, слушаться будет лучше…
Марья тоже встала. И тоже, видно, в хорошем настроении: умывается с песней.
— Кто рано поет — слышала поговорку? — тот слезами изойдет.
— Пустое… Проснулся? Как себя чувствуешь? Может, тоже будешь вставать? — Марья подошла и, ласково улыбаясь, протянула руку. — Вставай. Будешь лежать — совсем ослабнешь.
Марья вся светится радостью, и ревнивое чувство больно кольнуло Трофима Матвеевича, но он сдержал себя и постарался заглушить его: а почему бы не радоваться жене выздоровлению мужа?..
Но Марья только показывает вид, а радуется совсем другому. Марья глядит на больного, измученного болезнью мужа, а видит крепкого сильного Павла вспоминает последнюю встречу с ним. Опять она просила его: давай, давай уедем отсюда. Надоело ей здесь все — и на нелюбимого мужа она досыта нагляделась, и вся домашняя живность осточертела. Сколько сил и времени тратишь на одну корову: то накорми ее, то напои, да напои водой не из колодца, а подогрей, а то она и пить не будет. А тут еще два хряка орут, индейки, куры корма просят. К черту, к черту бы все это! Главное же, надоело вести двойную жизнь: думать одно, а говорить другое… Как бы уговорить, уломать пария, чтобы он продал свой дом, и они бы уехали!.. А пока — пока надо улыбаться мужу, протягивать к нему руки и говорить:
— Вставай. Будешь лежать — совсем ослабнешь.
Опираясь на сильную руку жены, Трофим Матвеевич поднимается с постели и идет умываться.
— Правильно говорится, что болезнь уходит через игольное ушко: вроде бы и хорошо себя чувствуешь, а все равно слабость и в руках и в ногах…
Сразу же после завтрака Трофим Матвеевич пошел на фермы.
Еще только входя в свинарник, заметил: чистота. Потолок, стены, перегородки — все выбелено, и от этого в помещении стало намного светлей.
«Молодец, Федор Васильевич! — мысленно похвалил председатель. — Правильно воспринял критику. Молодец!»
Однако, оказалось, зря он расхваливал заведующего — теперь уж, считай, бывшего заведующего — свинофермой. Он тут был ни при чем, распорядился навести чистоту в свинарнике Павел. Свинарки сказали, что он же договорился с леспромхозом насчет дров, вот только на чем их вывезти, даст ли председатель машину.
— Обязательно дам, — ответил Трофим Матвеевич. — Вот только дороги установятся. Вне всякой очереди. Только чтобы наперед никаких забастовок…
Трофиму Матвеевичу нравилось вот так ходить по дворам, разговаривать с подчиненными ему людьми, кого-то журить, кому-то что-то пообещать и тем самым как бы лишний раз дать почувствовать зависимость того или другого работника от его, председательской власти. Он словно бы зримо видел, как ослабшие за время болезни нити его председательской власти снова начинают натягиваться и снова все начинают чувствовать, что их натягивает сильная волевая рука.
У хлебных амбаров его встретил Володя.
— Больше с комсомолом не ругайтесь, Трофим Матвеевич, — еще не успев подойти близко, заговорил сияющий, чем-то обрадованный парень. — На целых пятьдесят гектаров вырвал семена «осетинской».
Володя говорил о скороспелом сорте кукурузы, и Трофим Матвеевич знал, как нелегко этот сорт доставать, но хвалить комсорга пока еще не торопился.
— Десять гектаров посею на семена, — продолжал Володя. — И если даже только по тридцать центнеров возьмем с гектара, и то колхоз получит триста центнеров кукурузного зерна.
— Ты всегда был большой мастер рассказывать сказки, — сказал Трофим Матвеевич. — Разве не знаешь, что кукуруза на зерно у нас не выспевает.
— Но этим сортом мы еще не сеяли, — не сдавался парень. — У него вегетативный период короче на добрых две недели. К первому сентября созреет. А посею на поймах, в самой середине, чтоб тепла было больше… Давай поспорим: если получу зерно — что мне обещаешь? Давай руку.
Трофим Матвеевич только виду не подавал, а обрадовался «осетинской» сразу же. Кукуруза на силос и то не только корм скоту, а и слава председателю. Если же удастся получить и зерно — это же «гром победы раздавайся» на всю республику. И он громко хлопает своей ладонью о протянутую ладонь Володи:
— Идет. От колхоза премия сто рублей, а от меня лично — пол-литра. Ну, а не получишь зерна — шею тебе намылим и пол-литра сам поставишь.
— Договорились!
Трофим Матвеевич зашел в амбар, где колхозницы как раз отбирали привезенную семенную кукурузу: мелкие, щупловатые зерна отсыпали в отдельные мешки.
В амбаре его и застала правленческая техничка. Она сказала, что председателя ждет представитель из Чебоксар.
С Владимиром Сергеевичем они встретились, как старые хорошие знакомые: не только руки подали, по еще и похлопали при этом друг друга по плечу.
— Только-только с постели поднялся, — сказал Трофим Матвеевич, подумав при этом, что ему приятно говорить представителю обкома такие слова: вот, мол, прямо с постели и — в работу, некогда хворать.
— Признаться, я и сам не очень-то здоров, — в тон Прыгунову сипло отозвался Владимир Сергеевич. — Ноги простудил, ангина разыгралась.
— Ну, ангину мы быстренько вылечим, — Трофим Матвеевич этак значительно поглядел на гостя и легонько подмигнул: знаю, мол, знаю верное средство от болезни.
Разговор только начал налаживаться, как пришел Павел.
— Вот как раз кстати и наш парторг явился.
Трофим Матвеевич встал и сам пошел навстречу Павлу, как бы давая понять, что он не помнит той стычки, которая произошла в этом кабинете неделю назад. — Знакомьтесь: Владимир Сергеевич, заместитель заведующего сельхозотделом обкома.
— Павел, — по обыкновению кратко представился Кадышев.
— Садись, Павел, — непонятно улыбнулся Владимир Сергеевич. — Если парторг, — значит, уже не Павел. Есть же у тебя отчество. У парторга должен быть авторитет, а он, между прочим, складывается и из крупного и из мелочей, в том числе имеет значение и обращение по имени-отчеству. Партийная работа — не комсомольская, там и в тридцать лет Паша да Маша. Так-то, парторг.
— Коли так, Павел Сергеевич.
— Будем считать, что познакомились. По отчеству, выходит, мы с тобой тезки, а уж по работе и подавно…
Павел с интересом приглядывался к гостю, а тот, по-хозяйски расположившись в председательском кресле, продолжал:
— Вы, Павел Сергеевич, подошли действительно кстати. Речь идет вот о чем. Руководители вашего района утверждают, что для поставки мяса государству колхозы якобы не имеют скота. А Трофим Матвеевич говорит, что имеют. Улавливаете ситуацию? Получается не совсем привычная картина. Получается, что районное руководство отстало от жизни, что жизнь, скажем, в лице хотя бы вашего председателя колхоза, ушла вперед.
Владимир Сергеевич говорил, не глядя ни на Павла, ни на Трофима Матвеевича. Он глядел куда-то мимо них, слегка щуря свои светлые холодноватые глаза. Говорил медленно, не торопясь, как бы заранее уверенный, что его никто не перебьет.
— Вы, конечно, не хуже меня знаете о декабрьском Пленуме ЦК. Стране нужно мясо… Все знают, что к осени мясо будет. Но мясо нужно сейчас. После свадьбы песни не играют. Мясо нужно сейчас. Вот ты, секретарь партийной организации, и скажи: сколько колхоз может сдать до первомайских праздников?
Вопрос для Павла был несколько неожиданным. Он хорошо знал общую численность скота на фермах. Но сколько можно сдать и надо ли, есть ли вообще расчет сдавать сейчас — этого он не знал. Поставлено на откорм около полсотни поросят, но они еще не набрали нужного веса. Телята тоже потянут еще очень мало, им надо лето прогулять хотя бы на подножном корму.
— Простите, Владимир Сергеевич. Мой ответ может вам не понравиться. Человек я новый, к работе приступил недавно. И хотя на фермах бываю каждый день, однако сказать, сколько тонн мы можем сдать, не могу.
Павел посмотрел на Трофима Матвеевича, как бы отсылая гостя к куда более знающему все это председателю. Тот оценил учтивость парторга и постарался вывести его из затруднительного положения.
— Кадышев и в самом деле человек пока что новый. К тому же его епархия — это поля и машины. Но ничего, пройдет неделька-другая, и он будет в курсе и всех остальных дел, — и Трофим Матвеевич ободряюще хлопнул по плечу Павла.
— Медленно впрягаешься в дело, — прохрипел Владимир Сергеевич. — Медленно… Когда один председатель кохоза сказал, что я, дескать, человек новый, работаю только одну неделю — знаешь, что ему ответил один большой человек? Он ему ответил: «Должность у меня не меньше и не легче твоей, а дела я принял за одни сутки…» Ну это к слову. Вернемся на фермы вашего колхоза. Так вот, Трофим Матвеевич говорит, что колхоз может сдать в ближайшее время тридцать тонн.
— Тридцать тонн? — с удивлением переспросил Павел. — Но откуда?
— Ну, вы-то, сами говорите, человек новый, а Трофим Матвеевич знает откуда. И уж если говорит, значит, изыскал свои внутриколхозные резервы… Колхоз купил много техники, и кому-кому, а вам, трактористу, должно быть известно, что если в хозяйстве прибавилось тракторов и автомашин, другими словами, прибавились железные лошадиные силы, — значит, можно без ущерба для дела убавить живые лошадиные силы. Зачем вам иметь сто семьдесят голов лошадей? Полсотню выбракуйте на мясо, и вот уже самое малое двадцать тонн. Да еще добавьте сотни две свиней.
— У нас на всей ферме-то только четыреста! — с прежним удивлением воскликнул Павел.
Восклицание парторга однако не произвело никакого впечатления на гостя. Он только покачал головой и все так же невозмутимо ответил:
— Молодо-зелено. Надо учиться у зрелых людей. Тем более что есть у кого учиться — Трофим Матвеевич живой пример… Одна из ошибок, которую мы, партийные работники, нередко допускаем, в том и заключается, что мы не всегда видим то новое, что рождается самой жизнью…
Еще не понимая, куда ведет высокий гость, Павел слушал его с большим вниманием, и Трофиму Матвеевичу нравилась эта внимательность. Вот бы так же слушал он и самого Трофима Матвеевича!
— В колхозе четыреста дворов, и почти в каждом есть перезимовавшие подсвинки. Так ведь, Матвеевич?
— Так, — подтвердил Прыгунов.
— Вот и надо этих подсвинков купить, подкормить килограммов до ста двадцати и сдать.
— Но их же колхоз не растил и хорошо ли…
Владимир Сергеевич не дал договорить Павлу:
— Хорошо. Какая разница? Мясо-то пойдет государству, значит, в общий котел.
— Но уж лошадей-то сдавать никак нельзя, — все еще упорствовал Павел. — Сев на носу.
Тут взял слово скромно помалкивавший до этого Трофим Матвеевич. Предупредительно мигнув Павлу, не стоит, мол, с начальством спорить, председатель сказал:
— Сдадим, Владимир Сергеевич. Лошадей сдадим. Сейчас самые бесполезные в колхозе кони да мужики, — Трофим Матвеевич улыбнулся сразу обоим своим собеседникам, как бы желая этой улыбкой окончательно примирить их. — Кони не столько работают, сколько корм на навоз переводят, а мужики берут в руки топоры да уходят в город шабашничать, длинные рубли зашибать. А колхоз без плотников мается.
— Скоро будет новый устав, и все это кончится, — сказал Владимир Сергеевич таким тоном, словно он сам и готовил этот новый колхозный устав. — Тогда все будут работать.
— Поскорее бы! — отозвался Трофим Матвеевич и, как бы посчитав деловой разговор на этом оконченным, перешел на другое: — Болтаем тут, а у меня, больного человека, с самого утра маковой росинки во рту не было. Чего доброго, так и опять можно свалиться. Павел тоже, поди, не больно сыт… Холостяк он у нас, пока еще некому обед варить, — это уже обращаясь к гостю. — Да и вы, Владимир Сергеевич, надо думать, успели проголодаться. Чуваши не зря говорят: перешел поле — поешь вволю. Словом, все идем на обед. А то у нас, как у того дурака, одна песня: мясо да посевная, молоко да яйца. Будто на одном этом и свет держится…
Втроем они вышли на правленческое крыльцо.
Поднявшееся в зенит солнце заливало ярким ослепительным светом улицы села, отражалось в бесчисленных лужах, и казалось, что солнечным блеском пропитан весь этот влажный и духовитый весенний воздух. На возвышенных местах уже появляются просохшие тропинки, на южных склонах пробивается первая зелень. В лужах в драку купаются воробьи, а на теплых крышах, под коньками влюбленно воркуют и целуются голуби.
— Весна! Чуете, землей пахнет… Не знаю, как вы, а я весну люблю больше всех других времен года. Весной жить хочется!..
Трофим Матвеевич подхватил Павла и Владимира Сергеевича под руки, и они втроем зашагали вниз по улице.
И у себя дома Трофим Матвеевич был таким же оживленным и веселым.
— Проходите, дорогие гости, садитесь, — широким жестом радушного хозяина распахнул он дверь в горницу, и, как бы уточняя, кто из гостей ему особенно дорог, добавил: — Из обкома гости к нам не часто жалуют… Городские — народ избалованный всякими деликатесами, но мы и деликатесы найдем.
Трофим Матвеевич выставлял из буфета уже приготовленные закуски: севрюгу, шпроты, зернистую икру, ветчину.
— Гостя бы надо накормить ухой из свежей рыбки. Колхоз-то как-никак носит имя реки, а Цивиль — река рыбная, жаль, время для лова неподходящее. Приходится довольствоваться выловленным в магазине.
Павлу видно, как на кухне за ситцевой занавеской готовит еду Марья. Огненный отблеск очага падает ей на лицо, и оно от этого выглядит неестественно красным. Работает Марья быстро и успевает и свое дело делать, и к гостям выйти словом перемолвиться. А еще Павел удивляется, как она свободно, естественно держится. Он чувствует себя стесненно, неловко, ему кажется, что об их связи знает все село, а Марье хоть бы что, и глазом не моргнет.
Пока накрывался стол, Павел успел оглядеться. Горница просторна и обставлена богато, на широкую ногу: посредине стоит дубовый стол в окружении мягких стульев с удобными спинками, у одной стены диван, у другой — кровать, рядом с кроватью шифоньер, а в простенке меж окон — ножная швейная машинка. Есть и книжный шкаф, но книг в нем мало, полки завалены газетами и журналами.
Проходя к столу, Павел почувствовал, как толстый ковер под его ногами мягко пружинит. Ковер был подозрительно новым, будто только сейчас из магазина, — уж не в честь ли высокого гостя хозяева постлали его?..
Должно быть, желая сказать гостеприимному хозяину что-то приятное, Владимир Сергеевич, тоже усаживаясь за стол, проговорил:
— Повезло тебе, Павел Сергеевич! Поработаешь бок о бок с Трофимом Матвеевичем — какой богатый опыт приобретешь. Таких умелых хозяйственников, как он, не только в районе, а и в республике раз-два и обчелся…
Павел все еще не мог взять нужного тона с обкомовским гостем. Да и пи разу не приходилось ему сидеть с партийными работниками вот так близко и запросто за обеденным, уставленном питьем и яствами, столом. Для Павла партийные работники всегда были людьми особыми, может быть даже идеальными. Он перебрал в памяти книги чувашских писателей, героями которых были партийные работники, и не вспомнил ни одной повести или романа, где бы они выпивали или вообще сидели за таким вот столом. Потому он поначалу был уверен, что и Владимир Сергеевич поднять стопку поднимет, может даже и пригубит для приличия, по пить, конечно, не будет. И каково же было удивление Павла, когда он увидел, как гость мало того, что выпил до дна, да еще и, понюхав кусочек черного хлеба, с похвалой отозвался о выпитом:
— Нет, человек, придумавший эту штуку, был определенно не дурак!
Хозяин по-своему понял слова гостя и то и дело подливал в его стакан и в стакан Павла, хотя Павел пил очень мало, вот именно разве что для приличия.
— Чуваши говорят: пока лысый голову мыл, свадьба кончилась, — балагурил Трофим Матвеевич. — Выпьем по единой да и закусим, пока курочка не остыла… Работе — время, застолью — час…
Трофим Матвеевич слегка захмелел, на щеках у него пробился нездоровый румянец, какой бывает у больных чахоткой. И, глядя на этот румянец, Павел вспомнил одну невеселую новость, которую узнал нынче утром.
Молодой парнишка Генка Арсюков еще в десятом классе что-то занемог. То ли с желудком у него вышло какое-то обострение, то ли с почками, а может, то и другое вместе. Парня положили в больницу. Там его немного подлечили, но для окончательного выздоровления нужен был курорт или санаторий. Генка обратился в райком комсомола. Там ему сказали, что путевок у них бывает раз-два и обчелся, и послали его заявление в обком комсомола. Из обкома пришел ответ, что письмо его направили в министерство здравоохранения республики.
Время шло, а из министерства ни ответа, ни привета. Парню же опять стало хуже. Тогда Генкина бабка взяла да и увезла внука в дальнюю лесную деревушку к какой-то своей то ли троюродной сестре, то ли двоюродной тетушке, которая слыла в округе ведуньей. Старушка «ведала» всевозможные травы и пользовала ими от самых разных болезней. Начала она поить настоем из трав и Генку. Ну, и понятно, не просто поить, а еще при этом всякие колдовские заговоры, молитвы читать. Генке стало легче. А вчера парень заявился в Сявалкасы и вовсе бодрым и веселым. Володя, рассказавший Павлу эту новость, добавил от себя: «Генке-то стало легче, а каково теперь будет мне: комсомолец у знахарки лечился! Да и меня не то что из секретарей — из комсомола вместе с Генкой вытурят. Александру Петровичу Завьялову это же такая зацепка…»
Для зоркого, хоть и пьяненького Трофима Матвеевича, видно, не осталось незамеченной молчаливая сосредоточенность Павла, и он, легонько хлопнув его по плечу, сказал:
— О чем задумался, детина? Ешь, пей, веселись!
И Павел не удержался и рассказал про Генку. Он и понимал, что рассказывать обо всем этом за столом некстати, ни к чему, и все же не нашел в себе силы удержаться.
Трофим Матвеевич делал ему недвусмысленные знаки, мигал, качал головой, под конец даже указательным пальцем покрутил у виска: соображай, мол, что говоришь. А Владимир Сергеевич сразу оживился, даже еду отодвинул и, вытащив блокнот, стал записывать.
— А в райком сообщили об этом? — спросил он у Павла, дослушав его рассказ.
— Нет еще.
— Почему же так плохо информируешь вышестоящие организации? Такие факты про себя держать не полагается. Хуже будет, если райком узнает всю эту историю не от тебя, а от какой-нибудь тети Дуни…
Трофим Матвеевич не скрывал, что ему неприятен весь этот разговор. И чтобы как-то замять, загладить его, он попросил Марью:
— Спой-ка нам что-нибудь веселенькое.
— Может, куму позовем, — предложила Марья. — Уж она бы спела, так спела.
— Ничего, на этот раз обойдемся и без нее. Тебя тоже бог голосом не обидел.
И Марья запела звонким грудным голосом:
Поначалу Марья, должно быть, волновалась, и голос у нее временами срывался, но постепенно-постепенно вошла в песню, и она полилась легко, свободно.
— Ну, нашла же ты песню, — недовольно проворчал Трофим Матвеевич. — Нечего сказать, веселенькая песня!
Марья обиделась, покраснела то ли от смущения, то ли от обиды и, будто бы за каким делом, ушла на кухню. А Владимир Сергеевич, показывая свою воспитанность, сказал:
— Ну, зачем же так-то? И песня хорошая, и спела хорошо.
Он тщательно вытер замасленные руки лежавшим у него на коленях полотенцем, с удовольствием закурил и, раз-другой всласть затянувшись, уже другим, деловым голосом заговорил:
— Вот что я еще хотел бы — по секрету или как — сказать тебе, Трофим Матвеевич. Ну, а поскольку дело касается полей, агрономии, и твое слово, Павел Сергеевич, здесь тоже будет не лишним…
Владимир Сергеевич опять сделал несколько неторопливых затяжек: куда торопиться! Он знал, что его слушают, а оттого, что он сделал паузу, будут слушать еще внимательнее.
— Перед тем как ехать сюда, мне «сам» — я говорю о своем завотделом — так сказал: обязательно побывай у Прыгунова и поговори с ним о кормах, о кормовой базе… Если я скажу, что без кормов животноводство не поднимешь, никакой Америки я вам не открою. Это вы знаете не хуже меня. И тут один выход — увеличить площади под кукурузу. Но кукуруза — очень трудоемкая культура, площади под нее приходится увеличивать с оглядкой: а хватит ли машин, хватит ли рабочих рук? Это одно. А другое то, что в кукурузном силосе мало, очень мало белка. И вот я вам скажу по секрету… секрета в этом, конечно, никакого нет, но вы слышите об этом первыми в республике… Авторитетный товарищ из Москвы посоветовал нашему заведующему отделом резко увеличить площади под горохом. Он даже так сказал, что якобы готовится специальное постановление о повышении цен на горох, и центнер гороха будет стоить что-то около двадцати рублей. Так вот, как говорят чуваши, — впрочем, я и у русских слышал такую поговорку — та птица, что рано просыпается, раньше всех и сытой бывает. Вот я и хотел вам предложить этой же весной увеличить площади под горох раза этак… в три, а может, и в четыре. Да выступили бы об этом в газете, обком поддержит вашу инициативу, обяжет другие колхозы…
Задумался Трофим Матвеевич. Когда заговорил Владимир Сергеевич, сидел он облокотившись на стол и запустив пальцы в свои жесткие волосы. А сейчас выпрямился, приободрился и, как почуявший поводья конь, поднял голову. Посидел так некоторое время, а потом и вовсе откинулся на спинку стула и устремил глаза на потолок, словно бы именно там, на белом потолке, и был написан спасительный ответ на предложение обкомовского гостя. Резко обозначился кадык, стала заметна на нем плохо выбритая щетина.
Задумался и Павел. Горох… Неплохая культура, и не то что там кукурузный силос — в горохе в два раза больше белка, чем в овсе. Но тот же овес или ячмень куда урожайнее гороха. Не говоря уже о том, что овсяная солома охотно поедается скотом, а гороховая, кроме как на подстилку, никуда не годится. Вот и вопрос: за счет чего, за счет каких культур можно увеличить площади под горох? Ведь не за счет же таких, которые урожайнее его на здешних землях?
Так Павел сказал внимательно выслушавшим его собеседникам.
— А ведь знал, что об этом меня спросите, — улыбнулся Владимир Сергеевич, похоже, очень довольным своей проницательностью. — Что ж, это вам с Трофимом Матвеевичем только делает честь, значит, вы оба — думающие люди, а не просто механические исполнители чужой волн…
Владимир Сергеевич снял очки, этак лениво потер кулаком, как это делают дети, глаза, опять укрепил их на переносье и продолжал:
— Мы-то, конечно, периферия, провинция, а вот в Подмосковье, под боком у начальства, там аграрники такой будто бы выход нашли: они предлагают распахивать травы и сеять горох.
— А где тут смысл? — спросил Павел. — Что люцерна, что клевер — бобовые. Это называется — тоже и по-чувашски, и по-русски — пришей кобыле хвост, а у нее свой есть. Получил двадцать центнеров клеверного сена — вот он тебе и заменит десять центнеров гороха. Да еще и никаких затрат на семена и на обработку почвы.
— Гладко у тебя получается: и травы выгоднее гороха, н овес с ячменем дают урожайность выше, чем горох. А только откуда у тебя такие сведения? Если хочешь знать, то по республике средняя урожайность и овса и ячменя ниже гороха.
— По республике, может, и так, — все еще не сдавался Павел, — а у нас наоборот…
Поглощенный спором, он и не заметил, что Трофим Матвеевич уже давно сменил позу глубоко задумавшегося человека. Он уже прочитал на потолке нужный ответ и теперь, поднявшись на стуле н отчеканивая каждое слово, громко, почти торжественно сказал:
— Я согласен. Пусть уже другие глотают нашу пыль… Увеличим в четыре раза!.. Дело за семенами. Где взять семена?
— Знал, знал, что и об этом спросишь, — опять довольно улыбнулся Владимир Сергеевич, показывая зубы, похожие на пилу с зазубринами, — Семена, дорогой Трофим Матвеевич, есть на опытной станции, причем семена первой репродукции, а это значит — отборные. И не только семена… Я на станции Канаш придержал пульмановский вагон суперфосфата, а еще вагон калийной соли и вагон аммиачной селитры. И все это дадим вам, как инициаторам, как запевалам большого важного дела.
Владимир Сергеевич сделал паузу и — как последний гвоздь вбил — добавил:
— Вагоны завтра же будут на вашей станции.
Павел сидел потерянным, обескураженным. Он все еще никак не мог поверить своим ушам, не мог понять, как умный Трофим Матвеевич сморозил такую глупость. Как можно увеличить посевы гороха в четыре раза? За счет чего? Ну, наберется гектаров с сотню пара. А еще где взять?.. Да даже если бы и нашлась свободная площадь, все равно посеять четыреста гектаров гороха — безумство. У каждой культуры свои особенности. Горох не успел убрать вовремя — он весь и осыпался, попробуй потом по горошине собери его с поля! А дождь ударит — он и в валках прорастать начнет.
Но когда Павел заговорил обо всем этом, он опять столкнулся с холодным, осуждающим взглядом Трофима Матвеевича. Опять он громко и резко сказал:
— Еще когда только метили тебя в парторги — помнишь? — я сказал: в хозяйственные дела не лезь. Сейчас еще раз повторяю: не лезь не в свое дело и не мешай мне работать!
— Но если вы не туда гнете — почему я должен молчать?
— Я член райкома, и, если нужно, меня поправит райком. Райком, а не ты! Ясно? — Трофим Матвеевич сверлил Павла своими глазами-буравчиками. На щеках у него опять выступил нездоровый румянец, а углы рта как бы засметанились.
— Ну, в райком вместе с вами вызовут и меня. А если и не вызовут, дорогу я сам знаю.
— Правильно говорил товарищ из обкома: молод еще ты, зелен. И хотя бы постеснялся приезжего человека. Товарищ проводит партийную — ты слышишь: партийную! — линию, а ты ставишь палки в колеса, ты разводишь анархию.
— Этику надо знать, молодой человек, — поддержал Трофима Матвеевича обкомовский гость. — Элементарную этику. Чуваши в гостях хозяину не возражают. А то тебя угощают, а ты на хозяев волком глядишь. Не согласен — есть правление колхоза, приходи туда и возражай на здоровье.
Услышав такую поддержку, Трофим Матвеевич уж и вовсе закусил удила.
— Выпил лишнее — иди, проспись. Протрезвеешь — поговорим, — и указал Павлу на дверь. — Иди, иди, проспись.
Трофим Матвеевич, хотя уже изрядно и захмелевший, конечно же, прекрасно видел, что Павел совершенно трезв. Но как знать, может, именно эта трезвость Павла его больше всего и бесила: а, мол, не хочешь быть с нами вровень, хочешь быть чистеньким — так вот тебе!..
Павел спокойно встал и поблагодарил за хлеб-соль старинным чувашским словом — «тавсье», которое, кроме благодарности, включает в себя еще и как бы приглашение в гости: благодарю и считаю себя в долгу. Он нарочно хотел подчеркнуть, что в долгу не хочет оставаться. Да, они поспорили, и тем не менее он приглашает хозяев к себе в гости.
Председательский ковер опять мягко пружинил под ногами. А навстречу ему из кухни быстро шла возбужденная, побледневшая Марья.
— Трофим! Опомнись! Как тебе не стыдно! Выгонять гостя — это же позор хозяевам.
Павел снял с вешалки пальто и, попрощавшись, все так же спокойно открыл дверь в сени.
И на улице, встречаясь с односельчанами, он тоже старался ничем не выдавать своего состояния; весело здоровался, даже пытался шутить.
И только придя домой, почувствовал, как внутри у него все дрожит от напряжения, как занемели крепко сжатые в кулаки пальцы рук.
Закатное солнце уперлось в окно, и на всем в избе — на столе, на книгах, на противоположной стене — лежат тревожные красные отблески.
Волнение постепенно улеглось, но вот уже и полчаса и час прошел, а на сердце у Павла все еще тревожно, все еще звенит в ушах прыгуновское «иди, иди!», все еще стоит перед глазами растерявшаяся, побледневшая Марья.
Да, Прыгунов любой ценой хочет быть у всех на виду, хочет скакать впереди всех, а не глотать чужую пыль. Он идет к своей цели напролом и не терпит, когда ему перечат. А еще Прыгунов и умеет постоять за себя: ему на ногу не наступишь… А вот умеет ли стоять за себя, за свои убеждения он, Павел? Так ли, правильно ли он ведет себя с председателем? Правильно ли он поставил себя с самого начала?.. Нет, он, конечно, не будет молчать, он не собирается быть чем-то вроде бесплатного приложения к председателю, каким был Виссарион Маркович. Так жить было бы куда легче и проще, но ему такая жизнь не нужна. Он по-прежнему будет жить так, как ему подсказывает совесть. И если нужно — он опять и опять будет вставать поперек вот таким председательским «инициативам». Вот только, как лучше это делать, как делать, чтобы не просто вставать поперек, но еще и с пользой для дела. А с Прыгуновым они, как там ни что, а делают одно общее дело…
Теперь-то Павлу ясно, что не надо было соглашаться, не надо было идти к председателю. Но было у него еще и тайное желание повидать Марыо. Теперь же, после случившегося, уже и Марья ему видится другой. Сколько раз он от нее слышал: «Уедем, Павел, я богатая, у меня много денег, ты со мной будешь счастлив…» Да что он — крохобор, что ли, и зачем ему нужно ее богатство? К черту все — и деньги Марьины и саму Марью. Что на ней, свет, что ли, сошелся клином? Будто уж не найдется для него девчонки — вон их сколько…
— Но ты же ее любишь, — говорит Павлу внутренний голос.
— А найду другую и забуду, — отвечает он на тот голос. — Клин, говорят, вышибают клином…
Вернулся из Сявалкасов Владимир Сергеевич поздно вечером. Дороги так развезло, что даже председательский вездеход не прошел, пришлось его до шоссе тянуть трактором.
Трофим Матвеевич проводил его до самой гостиницы. Следом за Владимиром Сергеевичем вошел в номер с хозяйственной сумкой и выставил из нее на стол бутылку «Столичной», банку малинового варенья и с десяток яиц. Даже эвкалиптового листа где-то достал и его рядом с вареньем положил.
— Самые верные лекарства, — кивая на стол, сказал Трофим Матвеевич. — Любую ангину как рукой снимет.
И в самом деле, утром Владимир Сергеевич проснулся хорошо отдохнувшим и почти здоровым. Горло уже не саднило, и голос стал не таким хриплым. Поглядел на часы: полшестого. Дурная районная привычка вставать чуть свет! Теперь, работая в обкоме, он приходил на службу гораздо позже, но старая привычка все еще нет-нет да давала себя знать.
Владимир Сергеевич выпил пяток сырых яиц, выпил полстакана настоянной на эвкалиптовых листьях водки и закусил малиновым вареньем прямо из банки, поскольку ложек в номере не было, и снова нырнул под одеяло. Окончательно проснулся уже близко к девяти, весь в поту, но уже совсем здоровым.
В райкоме он появился свежевыбритым, благоухающий «Шипром», и разве лишь очень внимательный глаз мог заметить некоторую помятость лица да отечные складки под очками.
У Василия Ивановича уже полно было посетителей, и он попросил свободный кабинет, чтобы перед совещанием собраться с мыслями, подытожить увиденное и услышанное. Свободным оказался кабинет второго секретаря, выехавшего на весь день в школы района.
Двери кабинетов выходили в одну общую приемную. И Владимир Сергеевич сказал секретарше, что если будут появляться председатели колхозов или секретари партийных организаций, то пусть заходят прямо к нему. Из своей прежней районной практики он уже знал, что если и назначается какое-нибудь совещание на вторую половину дня, все равно из колхозов едут в район с утра. Одному председателю нужно побывать в инспекции, другой идет что-то клянчить в РТС или торгмаш. И уж обязательно заблаговременно приходят и в райком: один до совещания хочет выяснить то, другой это.
Так оно н получилось: не прошло и часа, как в кабинете появился один председатель, следом за ним второй…
У Василия Ивановича в посетителях тоже нынче не было недостатка. Но вот, кажется, ушел последний. Слава богу!.. Нет, уже кто-то опять скребется в дверном тамбуре, кому-то еще понадобился секретарь райкома. Ба, да это же Иван Евдокимович Шубин, председатель из «Заветов Ленина». Широкоплечий, моложавый, можно даже сказать, красивый, хоть и редко говорят такое про мужчин. Немного старит Шубина разве что ранняя седина; она не только на висках изморозью осела, айв его пышные черные усы пробилась. Солнце да полевые ветры придали его лицу цвет хорошо прокаленного кирпича.
Василий Иванович поднялся с кресла, пошел навстречу Шубину. Председатель Иван Евдокимович опытный, умный, по пустякам секретаря райкома беспокоить не любит. Уж если приходит, — значит, или что-то наболело, или какой-то важный вопрос нужно решить. На этот раз Шубин пришел каким-то встревоженным, смятенным.
— Как думаешь, Василий Иванович, преступник я или нет? — спросил он, еще не успев сесть.
— Вроде бы нет, — улыбнулся Василий Иванович, как бы тем самым переводя странный вопрос председателя в шутку. — Дела в колхозе идут неплохо, даже удои не падают. Разве что с жинкой не поладил?
— По таким делам да в райком?! Нет уж, пусть ходят дураки да бездельники.
Только теперь Шубин сел в предложенное Василием Ивановичем кресло, выложил большие жилистые руки на стол, поглядел на них и, словно бы застеснявшись, убрал на колени.
— Неужели я в вас ошибся, Василий Иванович? — это спросил он с какой-то натугой, даже голос был какой-то чужой, не шубинский.
— В чем именно?
— Неужели и вы способны грести жар чужими руками?
— Ну, может, уже и хватит говорить загадками? — начал терять терпение Василий Иванович.
— Не без твоего же, надо думать, согласия в соседнем кабинете Владимир Сергеевич диктует железные условия? Начался разговор вроде бы тихо, мирно, расспросил о том, о сем, в блокнот записал. А потом вдруг — с ножом к горлу: сдай до первого мая тридцать тонн мяса! Хозяйство, мол, у тебя крепкое, а район обязательства не выполняет… Веселый разговор!
— Подожди, подожди. Я что-то не пойму, когда этот веселый разговор у вас состоялся? Ведь до совещания еще два часа.
— Да вот только что. Пришел, как обычно, пораньше и… Вы понимаете, нет, нет сейчас в колхозе столько мяса. Те свиньи, что поставлены на откорм, весят пока по каких-нибудь четыре пуда, а скупать скот у колхозников да сдавать за счет колхоза, как это делает Прыгунов, я не буду. Снимете с работы — что ж, снимайте, пойду опять бригадиром, — Шубин встал со своего места, как бы показывая, что хоть сейчас готов идти бригадиром.
— Сиди, сиди, чего кипишь, как вода в котле… С покупкой скота мы — чего уж там — перегнули. Сами же и будем исправлять ошибку.
— Что-то долго тянется это исправление.
— В конце мая, сразу же после сева, соберем пленум райкома… У меня, Иван Евдокимович, уже есть внутренний ну, что ли, перелом, я уже многое для себя решил и теперь на многое пойду… Чтобы признать свою ошибку, тоже, оказывается, не малое мужество нужно…
— Ну, камень с сердца, — Шубин облегченно вздохнул, удобно сел в кресле. — А я уж было подумал, бугорковские времена возвращаются. Ведь он, этот Бугорков, твой предшественник, что делал? Он каждый год заставлял нас сдавать по два плана и хлеба и картофеля. Скоту оставалось ровно столько, чтобы он только-только на ногах стоял. И каждую осень в адрес нашего района дождем сыпались громкие поздравления, каждую осень мы ходили в героях. А весной — весной нищенствовали. Едва-едва на семена наскребали… Вот я и подумал: не те ли времена вспять вернулись? Что-то много и в газетах, и по радио шумят о выполнении двух, а то и трех планов по мясу и молоку целыми районами. Или у них планы такие низкие?
— Да, один колхоз в соседнем районе чуть ли не десять планов по мясу выполнил. Говорят, и к нам приезжали, у нас в районе скот скупали.
— Пугает, очень пугает меня, Василий Иванович, этот пустой шум, эти геройские рапорта. Только-только начали входить в спокойное русло, так нет же, опять… Как бы нам удержаться, как бы остаться в стороне от этого шума?
— Будем стараться, Иван Евдокимович, — твердо пообещал секретарь райкома, заключая разговор.
Они вместе вышли в приемную.
Навстречу Василию Ивановичу поднялся со стула председатель колхоза «Знамя» Авдеев, тонкий и длинный как жердь мужчина лет сорока с блестящей лысиной и хитрющими глазами.
— Приехал по вызову в райком, а меня, оказывается, вызвали в самый обком — вон какую честь стали оказывать нашему брату. — Авдеев говорил это без улыбки, только в глазах этакие веселые чертики играли. — После разговора с Владимиром Сергеевичем, — что мне делать в райкоме? Я, пожалуй, пойду, — и даже сделал вид, что и в самом деле собирается уходить.
Все это было не больше, как предисловие, и Василий Иванович терпеливо ждал, что скажет Авдеев дальше.
— Думал, вызывают по важному вопросу, а тут всего и дела-то: на сколько могу увеличить посевы гороха да сколько должен сдать мяса. Да я бы и но телефону все мог сказать хоть вам, хоть Владимиру Сергеевичу…
«Хитер, хитер мужик: «всего и дела-то…» — усмехнулся Василий Иванович, подумав при этом, что гость из обкома, оказывается, успел и с ним поговорить.
В кабинете второго секретаря, куда зашел Василий Иванович, дым коромыслом, и где-то там, в дыму сидит у стола директор мясокомбината Доброхотов. По дорожке, мимо него, ходит взад-вперед с папиросой в зубах Владимир Сергеевич.
Заметив секретаря райкома, Доброхотов с неестественной для его грузной фигуры живостью вскочил со стула и вымученно, тоже как-то неестественно улыбаясь, пошел навстречу.
— Сидите, сидите, — здороваясь за руку, сказал Василий Иванович и сам тоже сел на свободный стул.
— Ну что же будем делать, дорогой Василий Иванович? — продолжая по-хозяйски расхаживать по кабинету, спросил обкомовский гость. — Оказывается, на мясокомбинате создалось катастрофическое положение. Комбинат простаивает, мощности используются только на пять процентов, пет скота Немыслимая для советского предприятия ситуация: рабочие без работы. В первой половине месяца переработано только семьдесят тонн живности, тогда как они могли бы принять все пятьсот.
Говорил о мясокомбинате Владимир Сергеевич с видом первооткрывателя: вот, мол, под носом не видишь таких вопиющих безобразий, и нужно было приехать представителю обкома, чтобы тебя просветить.
— Мы свой скот, несмотря на бездорожье, сдали точно по графику, — спокойно, во всяком случае стараясь быть спокойным, ответил Василий Иванович. — А вот остальные три района не сдали ни одной тонны. Не может же один район обеспечивать сырьем такой большой комбинат.
— Вы плохо слушаете, что говорят другие, — переходя на официальный тон, холодно процедил Владимир Сергеевич. — Меня удивляет, что вы все еще не можете понять катастрофичность положения. Что значит рабочий без работы? Это же — голодная семья, голодные дети. Нам с вами легко вот тут рассуждать, наступит определенное число, и мы получим зарплату. А на что жить семьям рабочих? Безработных рабочих. Да еще на носу международный праздник рабочего класса — Первомай. Неужто вам все еще непонятно, что вы тут натворили? Это же чепэ!
«Голодные дети! Ах, какая ужасная картина!.. Ах, какая дешевая демагогия, дорогой Владимир Сергеевич!..»
— То, что вы называете чепэ, это нам известно, — все так же стараясь держать себя в руках, ответил Василий Иванович. — И это чепэ создалось исключительно по вине директора комбината. Ему было сказано, чтобы с десятого апреля остановил комбинат на ремонт. Он этого не сделал, и он за это и ответит.
— Но нет же цемента! — опять вскочил со стула Доброхотов, — И где достать песок? Весь карьер заплыл.
— Не оправдывайтесь, Никанор Васильевич, — Василий Иванович посмотрел прямо в глаза Доброхотову, и тот торопливо отвел взгляд в сторону. — Разве не я говорил вам осенью, что штукатурка в цехах осыпалась, облицовочные плиты во многих местах выпали… Разве мы не целых полгода говорим о постановке комбината на ремонт? И не вы ли мне докладывали, что вывозку песка начали еще осенью? Потому и график сдачи скота был составлен с учетом ремонта. Ремонт все равно нужен, и сейчас для него^самое время.
Доброхотов опять тяжело плюхнулся на стул. Он и видел, чю оправдаться ему нечем, и все же открыто признать свою вину мужества не хватало.
— Строители меня подвели. Дал им взаймы и цемент и песок… Отдал своими руками — теперь придется бегать своими ногами…
Владимир Сергеевич сидел за широким дубовым столом, густо дымил и выжидательно помалкивал. Вид у него был такой, будто все сказанное Доброхотовым только подтверждало его неопровержимую правоту.
— Итак, — как бы итожа разговор секретаря райкома с директором мясокомбината, вступил и он в дело. — Положение создалось почти безвыходное, и сейчас искать виновников — только терять время. Выход из этого… безвыходного положения, — Владимир Сергеевич кисло усмехнулся собственному каламбуру, — выход один — сдавать скот, и сдавать немедленно.
— Весь кондиционный скот мы сдали месяц назад, — твердо ответил Василий Иванович. — Сейчас откармливаем следующую партию.
— И сдавать нечего? — упирая на последнее слово, спросил Владимир Сергеевич.
— Именно так.
— Что ж, выходит, райком плохо знает положение дел на местах… Сколько, думаете, мог бы сдать мяса к Первомаю колхоз «Сявал»?
— Ну, есть у них три быка, несколько старых коров да немного свиней на откорме… может, и наберется центнеров тридцать…
Василий Иванович нарочно перечислял разную живность колхоза «Сявал», чтобы показать представителю обкома, что «положение дел на местах» он все же знает не хуже, а лучше его.
— Верно: тридцать, — с неожиданной легкостью согласился Владимир Сергеевич. — Тридцать! Но… — тут он сделал многозначительную паузу, торжественно поднял указательный палец в потолок. — Но не центнеров, как вы изволили сказать, а тонн. Тридцать тонн! — сделал последнюю глубокую затяжку и широким жестом воткнул окурок прямо в чернильницу, аж шипение раздалось.
— Откуда? — воскликнул изумленный Василий Иванович, позабыв о том, что надо стараться быть спокойным.
— Л поезжайте и убедитесь, — наслаждаясь замешательством секретаря райкома, ответил Владимир Сергеевич. — А если хотите, то я и сейчас могу открыть вам глаза на то, что вы по своей слепоте не видите, а может, и не хотите видеть.
Очередная многозначительная пауза.
— Вы знаете, сколько в «Сявале» лошадей? А если знаете — почему сбрасываете их со счета? А Трофим Матвеевич правильно говорит: сейчас самые бесполезные в колхозе кони да мужчины: одни мало работают, другие шаб_ашничают…
— Лошадей не сдадим, — твердо, хотя уже и начиная терять спокойствие, отрезал Василий Иванович. — На севе пригодится каждая лошадь, на севе решается судьба урожая. — И чтобы быть до конца понятым, повторил: — Лошадей сдавать не будем!
— Так, так… — похоже, представитель обкома не ожидал, что дело примет такой оборот. — Значит, председатель колхоза хуже вас знает, нужны или не нужны ему лошади. Так, так… Ну, а сколько же тонн может сдать колхоз, где председателем… ну, этот, как его… ну, усач?
— Иван Евдокимович Шубин, — подсказал директор.
— Самое большее — две тонны. Если, конечно, говорить о кондиционном скоте.
— И опять вы не знаете истинного положения дел в колхозе. Он может сдать все тридцать. Только свиней у него на сдачу более двухсот голов.
— Какие это свиньи — они едва-едва по четыре пуда потянут, — Василий Иванович отвечал все резче, все запальчивее. — Сдавать государству поросят — преступление. Во сколько, в какую копеечку обойдется тогда центнер мяса колхозу — вы об этом подумали?
— Эту песню мы уже слышали, — скривил губы в едкой усмешке Владимир Сергеевич. — Старая песня! Весь обком знает нашу идефикс — сдавать свиней весом не менее ста, а бычков — двести пятьдесят килограммов. И заведующий отделом наказал мне поправить вас…
Пауза. Представитель обкома достает из коробки папиросу, закуривает, глубоко затягивается и тогда только продолжает:
— Вы хотите большую часть скота сдать осенью. Прекрасно! Расчетливо! Умно! Но… но кто будет кормить рабочий класс в остальное время года? Из свиньи, которая осенью будет весить шесть или семь пудов, сейчас, весной, ведь борща не сваришь. А из четырехпудовой можно сварить уже сейчас… Вы же партийный руководитель, и можно ли, позволительно ли в таком важном вопросе проявлять политическую близорукость, если не сказать слепоту?! Интересы рабочего класса, интересы всей партии вы должны ставить выше своих местных интересов!
Сев на любимого конька, Владимир Сергеевич опять почувствовал себя на высоте и говорил горячо, убежденно. Надо думать, он пребывал в твердой уверенности, что сейчас его устами глаголет сам рабочий класс, сама партия. Возражать ему становилось все труднее и труднее.
— Резервов мяса у вас много. Надо только уметь работать с народом… Вы знаете, сколько скота у колхозников?
— Это вроде бы и знать-то не обязательно… Еще вон когда с трибуны Пленума ЦК было сказано, что мы в состоянии обеспечить страну мясом колхозов и совхозов. Колхозник был освобожден от мясопоставок и начал сам есть мясо. Так что же, опять начнем рассчитывать на его скот?
— Политика — не застывшая догма. Она должна быть гибкой, она может меняться.
— Если помнишь — вместе изучали философию.
— Учили нас не для теории, не для таких вот споров.
Гость из обкома подошел к Василию Ивановичу, сел рядом и заговорил совсем другим — доверительным, почти дружеским — тоном:
— Зря ты взъерошиваешься, зря подымаешь дыбом шерсть, как кот перед собакой… Просто ты тут со многим сжился, многих проблем не замечаешь. А я вот еще о чем хотел сказать… Газеты небось читаешь, и видел, что они уже начали публикацию первомайских рапортов о выполнении взятых обязательств. Вы у нас считаетесь инициаторами соревнования, и кому, как не вам, следовало бы первыми рапортовать. Для выполнения полугодовых обязательств вы должны сдать двести сорок тонн мяса. Это не так много. Товарищ Доброхотов берется нам помочь…
Владимир Сергеевич встал, подошел к директору комбината, взял лежавшую перед ним бумажку и подал ее Василию Ивановичу.
— Это для ЦСУ. Еще десять дней имеется в запасе. Настрой себя по-боевому, зажги своим настроением других, благо что через час соберутся секретари партийных организаций и председатели колхозов. Сдадите двести сорок тонн, а я ваш рапорт захвачу с собой, и послезавтра он будет напечатан на первой полосе в «Советской Чувашии». Ваш рапорт подхлестнет и другие районы. И мы — мы вместе отпразднуем победу.
Василий Иванович вертел в руках бумагу с подписью директора мясокомбината, с печатью и никак не мог понять смысла, который был в ней заключен. В бумаге было написано, что колхозы района с 15 по 20 апреля сдали на мясокомбинат двести сорок тонн скота. Он еще и еще раз перечитал бумажку и почувствовал, как внутри у него все закипает. Он попытался взять себя в руки, но словно бы разом отказали тормоза и его чувства, его воля потеряли управление. Кровь горячо прилила к вискам, и на них выступили капли пота. Он смахивает прямо ладонью пот и твердит про себя: во всем надо знать меру. Знай меру… Ну вот, теперь, кажется, он пришел в норму, успокоился. Теперь можно встать и сказать то, что он думает, то, что надо сказать. И он спокойно встает и спокойно, твердо говорит:
— Ни рапорта, ни мяса не будет. Все рабочие с завтрашнего же дня будут переключены на ремонт комбината. А его, — он холодно кивает на Доброхотова, — за очковтирательство мы исключим из партии.
Ровно, неторопливо он уходит из кабинета.
В приемной собралось много народу, и здесь тоже не надо, ни к чему выдавать свое все еще не улегшееся волнение. Кто-то правильно сказал, что пусть наши чувства, наши эмоции находят выход в поступках, но поступки эти должны быть осмысленными, обдуманными. Он понимал, что его ответ представителю обкома может иметь самые непредвиденные и самые серьезные последствия. Но он не жалел о своем поступке. Он внутренне уже был готов к нему. Он готов признать свою ошибку и исправить ее. Но и то и другое он будет делать честно и открыто, ничего не скрывая перед теми, кто сидит сейчас в приемной райкома, через которую он проходит…
Весна…
Особое значение имеет это слово для сельского жителя. Второй раз в своей жизни встречает Лена сельскую весну, и ей кажется, что только теперь она поняла и почувствовала всю необъяснимую прелесть этого чудесного, по-особенному тревожного времени года. Каждый новый день не похож на прошедший. Все меняется, все обновляется на глазах. Сошел снег с полей, прозвенели ручьи, скоро уж и совсем просохнет и зазеленеет первой нежной зеленью земля, зацветут сады и луга.
Выросла Лена в городе. В городе и по сей день живет ее мать. И Лене хочется, чтобы мать тоже как-нибудь приехала в Сявалкасы, приехала вот так же весной, чтобы увидела и почувствовала разницу между городской весной и деревенской.
Весна…
Все раньше и раньше просыпается солнце. Но еще раньше просыпаются на селе доярки. Заместо будильника служит петух, Прокричит он свое громогласное «ку-ка-ре-ку!», и Лена вскакивает с постели, умывается на скорую руку и бежит на ферму. Гремят под ногами прихваченные утренним морозцем кочки, звонко похрустывает ледок в лужицах, бодрит холодноватый вкусный воздух.
В хлопотах и заботах — кроме фермы, надо еще успеть и в школе побывать — незаметно пролетает день.
А вот вечера — вечера тянутся долго, томительно. Раскроет Лена книгу и, бывает, над одной страницей просидит час. Глаза глядят в книгу, а мысли — далекодалеко…
Когда догорает за дальним лесом закат и на Сявалкасы начинают опускаться сумерки, молодой конюх Илюш пригоняет на пруд, иод окна дома, в котором живет Лена, коней на водопой. И каждый раз поет парень песню. Вроде бы одну и ту же, а вроде бы каждый раз новую: слов не слышно, а только мелодия плывет в вечернем воздухе — грустная, берущая за сердце. Говорят, Илюш сам складывает и слова и музыку для своих песен. И хоть не слышит Лена слов песни, а кажется ей, что поется в песне о том, что ждет парень любимую, зовет ее в цветущие луга, в зеленеющие поля, на берега Цивиля. Зовет парень любимую, и должна она услышать, как тоскует его сердце, должна отозваться…
И тогда Лене хочется выбежать из избы и идти туда, куда зовет песня, идти в луга и поля…
А нынче услышала она Илюша, и ей почему-то захотелось достать свой старенький девичий альбом. Вот он, этот альбом. Вот большая фотография, где Лена сидит с однокурсниками но педучилищу. Сколько тогда было сохнувших по ней ребят! Вот их отдельные фотографии, на обороте — трогательные надписи в стихах. Кое-кто прибегал к помощи классиков, а кто-то выписывал стихи и собственного сочинения. А вот прямо на странице написано:
Целая история тогда вышла с этой надписью.
Сделал ее однокурсник Алеша, когда Лене исполнилось семнадцать лет. Пришел он на день рождения вместе со своей знакомой девушкой Таней. И вместо подарка написал в альбом это двустишие. Девчата попросили, чтобы он прочитал написанное вслух, а как только он это сделал, все поглядели на одетую в голубое платье Лену. Подруги-то просто поглядели, а Таня встала и убежала, а потом недели две даже не разговаривала с Леной. И лишь спустя чуть ли не полгода обе они узнали, что это были стихи Есенина. Какие же глупые, какие наивные тогда они были, если ревновали всего-навсего из-за стихов…
Легкий ветерок проникает сквозь неплотно закрытое окно, колышет свет в лампе. А с пруда доносится грустная песня, в которой парень зовет девушку в зеленые поля и луга, на белые, совсем белые от цветущей черемухи берега Цивиля… Только и луга еще не цветут, и поля еще черные, и Цивиль только-только освободился от льда. Но имеет ли это какое-нибудь значение?! Да и кто сказал, что именно об этом поет Илюш? Может, совсем и не Илюш это поет, а поет душа Лены…
И вот они шли, шли н остановились у знакомых ворот. Знакомых и для Лены, и для ее провожатого.
В клубе, когда танцевали, в перерывах между танцами они почти все время разговаривали, торопились наговориться, торопились узнать друг о друге то или это. А вот сейчас поглядели друг на друга и как-то сразу поняли, что это не последняя их встреча, что впереди еще много будет таких встреч и у них будет время поговорить. А сейчас можно и помолчать. И они молчат.
— Посидим, — предлагает Лена.
И они идут к скамье, что стоит вдоль изгороди рядом с воротами. Такие скамьи стоят у каждого дома. По вечерам на них сидят хозяева с соседями, провожая уходящий день, а по ночам — ребята с девушками.
Такие скамьи стоят у каждого сявалкасинского дома. II эта — похожая на все остальные. Похожая? Нет. Эта скамья — одна на все Сявалкасы. Потому что именно на ней когда-то просиживал ночи напролет Павел с Г алей.
И только они сели — загорланил петух, возвещая полночь. Лена тихонько вздохнула и взяла руку Павла в свои озябшие руки.
— Павел, скажи… только без утайки… скажи, правда, что ты… с Марьей… ну… встречаешься?
Павел почувствовал, как наливается жаром его лицо, а мысли и чувства пришли в смятение, и попробуй разберись в них…
Рано или поздно, не Лена, так другая все равно спросит об этом, и, значит, все равно надо будет отвечать. Но… но, если сказать правду, то поползут только лишние слухи и каково будет Марье, если дело дойдет до семейного скандала? Нет, ничего этого он не хочет. Он просто скажет Марье при встрече, что все, что было, — то было. И все. А Лене он скажет… Не оттолкнет ли он от себя и Лену, если скажет правду? Может быть. Но врать он все равно не умеет, а если и соврет — потом будет мучиться всю жизнь.
И он сказал:
— Да, встречались.
И опять оба замолчали.
По небу, распушив огненный хвост, пролетела падучая звезда.
— Я так и знала, что ты врать не способен… Ну, а теперь проводи меня до ворот и — до свиданья.
Еще немного помолчала и уточнила:
— До завтра!
— До завтра! — как эхо, отозвался Павел.
Уж кто-кто, а Трофим Матвеевич прекрасно понимал, что ему представляется редкая возможность показать себя. Показать, а заодно и доказать, что руководит он колхозом не хуже некоторых прославленных председателей, коих зовут в газетах то ветеранами, то маршалами колхозного строя.
На совещании в райкоме Василий Иванович изрядно подпортил дело, выговаривая ему за покупку скота у колхозников. Но Владимир Сергеевич на прощанье довольно прозрачно намекнул, что дни секретаря райкома сочтены,' что обком в самое ближайшее время сделает нужные оргвыводы.
Остается задача уломать Кадышева. Но он его-таки уломает. Видел он их на своем веку, таких правдолюбцев, и знает, сколько их сушеных на фунт идет! Скольких он принимал на работу продавцами, и каким бы идейным ни был — до первой растраты. Потом делаются шелковыми. Объездим и Кадышева. Жизнь, товарищ Кадышев, — не чистый лист бумаги, где можно сочинять и выводить, что твоей душе хочется. Жизнь — уже исписанная книга, и если хочешь что-то изменить, надо научиться вычеркивать и дописывать…
Обложившись подшивками газет, Трофим Матвеевич допоздна засиделся в своем председательском кабинете. Написать обращение — это тебе не огурец с грядки съесть и не протокол заседания правления оформить. Обращение будет напечатано на первых страницах республиканских газет на русском и чувашском языках. И потом сколько еще раз о нем будет упомянуто, сколько месяцев, а может и лет будет склоняться фамилия Прыгунова как инициатора, застрельщика, запевалы, сколько лет она, эта фамилия, будет мозолить глаза всяким-разным колхозным маршалам…
Позвонили со станции, сказали, что завтра утром прибудут три вагона удобрений.
Очень хорошо! Какой колхоз еще получал столько золота за один раз?! С удобрениями нам по плечу любое обязательство. Завтра же надо собрать общее собрание и все решить. А чтобы людям не месить грязь — соберем-ка его рано утром, часов в шесть. По морозцу придут все, за час управимся, а в семь, прямо с собрания — на работу.
Собрание немного затянулось, но это бы еще полбеды. А вот опять Кадышев поставил ему подножку — это уже не на шутку начинало сердить Трофима Матвеевича. И как это он сразу не раскусил этого молокососа, еще когда только парторгом намечали!.. Дед Мигулай туда же полез на трибуну. Нет бы сказал два слова с места — полез вперед. Всего и сказал-то:
— Незачем столько земли под горох занимать, если он у нас растет, как волосы на моей голове, — и наклонил свою глупую лысую голову перед собранием, будто до этого его лысины никому и видеть не приходилось.
Ну, конечно, хохот пошел, шуточки посыпались, и все, что он, председатель, только что говорил, все это мигулаевская лысина закрыла.
Мигулай дал запевку, а Кадышев подтянул. Этот уже вышел на трибуну с цифрами в руках: сколько собирали гороха и год, и три, и пять лет назад… Надо сказать в бухгалтерии, чтобы без моего разрешения никому никаких цифр не давали! А то получается, что сами же ими по себе и бьем…
Ну, правда, сам же Кадышев ему, Трофиму Матвеевичу, и помог. Конечно, хотеть он этого вряд ли хотел, просто по молодости, по глупости нечаянно помог. Он предложил площади под горохом за счет пара увеличить вдвое и, удобрив их, вдвое же повысить урожайность. А это как раз то, что Трофиму Матвеевичу и надо. Одно плохо: собрание вел вроде бы председатель, а шло оно не за председателем, а за Кадышевым. Это же просто так получилось, что Кадышев как бы линию председателя провел. На самом-то деле он гиул свою собственную линию, а Трофиму Матвеевичу только останется радоваться, что его линия совпала с кадышевской. А если в чем другом не совпадет?..
В коридоре послышались шаги, шум, смех. Открылась дверь, и в кабинет, один за другим, начали заходить бригадиры. Вместе с бригадирами пришел и Павел.
— Подпишите обращение, сегодня надо отправить.
Трофим Матвеевич положил переписанное начисто обращение на край стола. Бригадиры по очереди подходили и, не читая, подписывались. Последним подошел Кадышев, подставил стул, начал читать. И вскоре же потянулся к ручке, воткнутой в прибор, и начал исправлять ошибки и неправильные обороты.
— Зря стараешься, — усмехнулся Трофим Матвеевич. — В газете доведут до нужной кондиции и без нас… А вы (это к бригадирам) чего время терять? — ступайте по местам, все три вагона надо нынче же вывезти.
Бригадиры ушли, а Павел все еще корпел над листками обращения. Но вот и он дочитал его до конца, подписал и положил перед председателем.
— Ты подложил мне такую свинью, что, пожалуй, и за год не съесть, — Трофим Матвеевич старался говорить как можно спокойнее.
Павел вольно откинулся на спинку стула, выдержал пронзительный взгляд острых председательских глаз и тоже ровным голосом ответил:
— Нет, Трофим Матвеевич, я спас вас от большой глупости.
— Не много ли берешь на себя, парень? Смотри, не надорвись.
— Да нет, как раз… Я понимаю ваши благие намерения. Но вы же не горожанин, вы же должны знать, что с четырьмястами гектарами нам не справиться. Стоит во время уборки пойти дождю — а это у нас не такая уж редкость, — и горох осыпется и прорастет, и мы останемся у разбитого корыта.
— Весь народ выведем на косьбу.
— Выведи, скоси, а он в валках осыпется.
Трофим Матвеевич понимал, что все равно ему не переубедить парторга. Где-то в глубине души он даже чувствовал, что не так уж и неправ этот отнюдь не глупый парень. Однако же признаться себе в этом он не мог. Если в одном да в другом признавать правоту Павла — зачем тогда и весь этот огород городить, ночи не спать, себя не жалеть. Тогда просто надо сдать председательские дела. Сдать тому же Павлу. Быть на вторых ролях Трофим Матвеевич не привык.
Словно читая его мысли, Павел сказал, поднимаясь со своего места:
— И я не гений, и вы не гений. А еще и про то не надо забывать, что вокруг нас с вами — не одни дураки и совсем не лишне на них оглядываться, да к ним прислушиваться… Ну, я тоже пошел на шоссе, — и шагнул в коридор.
— Сопляк! — вырвалось у Трофима Матвеевича, и хотя сказал он это тихо, почти шепотом, по Павел, наверное, все же услышал.
«Ну и пусть! А то, видишь ли, уже поучать начинает: на кого надо оглядываться и к кому прислушиваться… Это мы еще посмотрим, кто у кого должен учиться! Владимир Сергеевич — это бы тебе, товарищ Кадышев, помнить не мешало! — не вахтером в обкоме служит. А он вроде бы велел тебе у меня учиться…»
Вспомнив про заместителя заведующего отделом, Трофим Матвеевич пододвинул телефон и начал звонить в Чебоксары. Не скоро, не за один раз, но все же дозвонился. Рассказал Владимиру Сергеевичу про собрание, спросил, надо ли высылать обращение, поскольку в него пришлось внести поправки.
— Почему же не надо! — обрадованно ответил Владимир Сергеевич, — Площади в два раза и урожайность в два раза — это же как раз то, что надо, как раз то, за что ратует наш первый секретарь. Высылай и ни в чем не сомневайся… И правильно делаете, что используете пары. Ведь пар — это пока еще неподнятая целина Чувашии.
— Мы используем последние сто гектаров, — вставил Трофим Матвеевич.
— Вот и добавим в обращении: ни одного гектара чистых паров! Прекрасно, Трофим Матвеевич. Прекрасно!
Разговор с Владимиром Сергеевичем словно бы влил новые силы в Трофима Матвеевича. Все идет как надо, и скоро, очень скоро о колхозе «Сявал» узнают все.
Даже злость на Кадышева проходить начала. Теперь Трофим Матвеевич был готов даже признать его правоту. Ну, не на общем собрании, разумеется… Эх, Кадышев, Кадышев! Будь ты немного поумней — разве бы так надо было дело вести?! Со мной глаз на глаз спорь, доказывай, не соглашайся. Но разве допустимо спорить с председателем на общем собрании, на глазах всего колхоза? Неужто не понимаешь, что этим самым ты мои председательский авторитет подрываешь, а ведь твоя задача — укреплять его… Ну, ничего, ради общего дела я не пойду на то, чтобы сводить с тобой счеты. Вот соберу правление, и ты узнаешь, что Прыгунов — не мелочный человек, и еще пожалеешь, что вел себя с ним неблагодарно… Коня надо гнать не только кнутом, но и овсом. Кнутом не получается, попробуем овсом…
Трофим Матвеевич прошелся по кабинету и, может, впервые критически оглядел его.
Вроде и не бедно обставлен, а все равно вид какой-то мужицкий, крестьянский. Может, вот эти самодельные, вытканные правленческой техникой дорожки придают ему простецкий вид. Сейчас-то, конечно, не до того, а осенью надо будет купить современную мебель, в этот угол поставить дорогой радиоприемник, а в тот — телевизор. Ну и, конечно, вместо этих домотканых дорожек должны быть дорогие ковры, и чтобы были они обязательно толстыми, чтобы пружинили под ногой, расслабляя, успокаивая нервы. Тогда и посетители не полезут прямо к председательскому столу с грязными ножищами, а еще от порога будут поглядывать на те ковры с опаской. А приедут представители из обкома ли, откуда ли — тоже сразу почувствуют, что не в рядовой колхоз попали, а в известный на всю республику «Сявал»… Ну, пока еще не так чтобы известный. Но это только пока…
Павел прошагал все село, вышел за околицу.
Там, где сельская дорога выходит на шоссе, уже собралось много народу, подошли подводы. А вот и подъехали к повороту груженные удобрениями машины. Работа закипела. Мешки с суперфосфатом начали перегружать в телеги, в бестарки, брички. Подводы одна за другой потянулись в село.
Со стороны шоссе подошел трактор с доверху груженной тележкой на прицепе. Из кабины вылез Гриша, подошел к Павлу.
— Вагон с суперфосфатом закончили, однако народу на станции маловато, и чтобы не было задержки…
— Все ясно, — понял Гришу Павел. — Ты поезжай прямо к дворам, а я прихвачу пять-шесть молодцов из тех, что грузят на подводы, и вон с той машиной — на станцию… Давай-давай, торопись и других торопи. Сегодня же все три вагона должны быть выгружены…
Павел уехал на станцию и проработал там весь день. Возвращался в Сявалкасы последним рейсом близко к полуночи. Возвращался голодным, усталым, но очень довольным. Ему все еще не верилось, что все три вагона очищены иод метелку, что вся эта гора удобрений со станции перевезена в Сявалкасы. И если бы не такая дружная работа всех, кто с ним был в этот день, — как знать, может, и в самом деле нм бы не успеть. Легко сказать: три пульмановских вагона!
Автомашину, в кабине которой ехал Павел, от шоссе буксировал своим трактором Гриша. При свете фар видно, что весь трактор залеплен грязью, видно, как из-под гусениц она льется сплошным, непрерывным потоком, а местами весь трактор по самое пузо окунается в черную жижу, и кажется: еще немного, еще чуть-чуть, и засосет, затянет весенняя хлябь и трактор, и машину, что у него на прицепе… Нет, не просто было перебросить по такой вот дороге три вагона за один день!
А еще и тому радуется Павел, что нынче он работал не сам по себе и не с кем-то из своих товарищей-трактористов, а со всеми вместе. Чувство артельной работы, наверное, извечно живет в человеке и потому, может быть, всегда радует.
Свет фар напомнил ему непроглядные зимние бураны в казахстанской степи. Там всю зиму они тоже возили удобрения. Возили за девяносто километров. Только там все было по-другому.
Здесь удобрения ценятся на вес золота, колхозники нынче подметали вагоны вениками. И если бы понадобилось — они готовы были бы притащить туки в котомках и грязи бы не побоялись. Там, в Казахстане, все станции завалены удобрениями, там из них образовались целые горы. Там, на целине, при нехватке рабочих рук они попросту пропадают; здесь есть кому их взять, но нечего взять, ведь эти три вагона — манна небесная…
А сейчас в газетах шумят, чтобы туки в первую очередь применять на черноземах, что они якобы дадут большую отдачу. Интересно, что за умный человек додумался до такой глупости! Почему меньшей будет отдача земель Центральной России, в том числе и наших чувашских подзолов? И уж по крайней мере они бы здесь не пропали, как пропадают на той же целине.
Совхоз, в котором работал Павел, получал самые высокие урожаи по области. Кондиционные семена? Высокая агротехника? Ничего похожего. Просто генерал сам не спал и всю зиму не давал спать механизаторам. В жгучие морозы, в непроглядные бураны они возили удобрения и прямо с саней разбрасывали по полям. Бывало, что на один гектар попадало по тонне. Ведь на станции не разбирали, чьи это удобрения, возили и свою долю и тех соседей, кого не брала управка. А начальник станции был даже рад, что хоть есть один совхоз, помогающий очищать железнодорожные пути, — удобрения-то всю зиму прибывали и прибывали…
Сюда бы — сюда бы те, оседающие по обеим сторонам пути, белые горы!..
К утру изрядно подморозило. Даже тяжело груженная машина прошла поле, ни разу не забуксовав.
Нина — Павел впервые после смерти Виссариона видел ее на работе — залезла в кузов и ведрами стала подавать оттуда аммиачную селитру. Колхозники пришли в поле кто с чем: кто с лукошками, кто с севалками — и сейчас, наполнив их удобрением, зашагали одни за другим по полосе. Они мерно и широко взмахивали руками, разбрасывая по полю содержимое своих лукошек, точно так же как когда-то их отцы и деды разбрасывали из этих лукошек хлебные зерна. И беловатое облако шло по полю вместе с сеятелями.
Озими перезимовали хорошо. Л теперь, после такой подкормки за них и вовсе беспокоиться не придется.
Солнце только еще показалось из-за горизонта, еще только пятый час, п, значит, еще много можно успеть до ростепели, до той поры, когда солнце отогреет землю и сделает ее непролазной.
Одна машина опросталась. Вторая. Третья…
Четвертая-таки засела в соседнем овраге. Пришлось вытаскивать ее трактором.
На тракторе Павел и вернулся в село.
Около кузницы толпились ребятишки. Один из них наперерез Павлу что-то волочил по земле на веревке. Павел пригляделся: два гусеничных трака.
— И что ты с ними собираешься делать? — спросил ои парнишку.
Пара зеленых глаз зыркнула на Павла и опять уставилась в землю, на траки. Парнишка шмыгнул, вытер нос варежкой и опять посмотрел на Павла.
— Ага, ты немой… Ну, тогда скажи, кто это тебе велел притащить?
— В школе сказали, — вот только когда заговорил малец. — Железо собираем.
— И кто вас заставляет собирать?
— Елена Егоровна. Вон она у кузницы…
Траки, прямо сказать, совсем износившиеся, не нужные. Но если тащить все без разбора, и нужная вещь может в металлолом попасть.
— Ты чей будешь?
— Сын Элекси.
— Тракториста?
— Да, да, — наконец-то парнишка осмелел, заулыбался.
— Ну, тогда давай знакомиться. Я тоже тракторист.
Вместе с мальчиком они подошли к кузнице.
Здесь школьники складывали в одну кучу всевозможный железный хлам: старые ведра, поломанные вилы, негодные лопаты, сточенные лемеха и бороньи зубья, ржавые обручи — да всего и не перечесть. В толпе ребятишек — Лена с кузнецом.
— Ты говоришь, бороний зуб… А я из него для фермы длинный гвоздь на стену делаю. Лопата тоже пригодится, она на поделку дверной защелки пойдет… Вот вилы — вилы, пожалуй, можете взять. Ну и вот этот хлам можно. А остальное мне самому нужно.
— Скупердяй ты, Петр, — укоризненно выговаривает ему Лена. — Металлолом пойдет на строительство тепловоза, а тот тепловоз со временем повезет тебя в Москву…
«А такая красивая демагогия мне не нравится, — в тон Лене подумал Павел, — хотя и слышу я ее от красивой девушки…»
— При чем тут тепловоз?.. А вот и парторг на подмогу пришел. Помоги, Павел, среди бела дня грабят.
Лена обернулась и, еще не дав ничего сказать Павлу, затараторила:
— Ты посмотри, Павел, на этого Плюшкина. Не хочет помочь родной школе. Помнишь, как с Володей брали у нас кислород и…
— Кислород тут ни при чем, — почти так же, как Петр, ответил Павел, разве что сказал он это мягко, тихо. — Зачем тащить в металлолом то, что ломом еще не стало и еще может пойти в дело? Так можно бы и мой трактор сдать на свалку…
Лена обиженно поджала губы. Еще бы не обидеться: она была уверена, что Павел поддержит ее, а вышло все наоборот. Павлу даже стало жаль девушку, но что он мог поделать…
— Не огорчайся. Вот я лето проработаю на своем утильсырье, а осенью мы его и в самом деле сдадим — вот будет помощь родной школе!..
Быстро же меняется девичье настроение! Лена уже вся сияет, улыбается и счастливым голосом кричит ребятишкам:
— А теперь — в школу!
Все такая же сияющая обернулась к Павлу:
— Вчера все удобрения вывезли?
«Зачем это ей?» — подумал Павел.
— Все. Нынче уже вносить начали.
— Значит, теперь можно и на танцы время выбрать.
«Вон, оказывается, зачем!»
— Ну, если на те танцы собирается Лена — придем и мы.
— Приду, — Лена выдернула из кучи вилы с обломанным рогом и погрозила ими Петру. — А ты мне теперь на узенькой дорожке лучше не попадайся.
— Да, страшновато, — серьезно ответил Петр. — А еще и то плохо, что на тепловозе мне теперь в Москву уже не уехать, придется пешком идти.
— Ах ты, злыдень, ты еще и насмехаешься. Ну, подожди же! — Лена говорила эти сердитые слова, а сама по-прежнему вся светилась, пыталась хмуриться, а вместо этого улыбалась.
Все это, конечно, Петр не мог не заметить, и, когда Лена убежала вслед за ребятишками, он подошел к Павлу, хлопнул по плечу и сказал с тихой завистью:
— Везет же тебе на баб! — помолчал немного и уже другим, деловым голосом уточнил: — Когда свадьба?
— С чего это ты взял, Петро? — удивленно развел руками Павел, но удивление это получилось не совсем естественным.
— Да что я — слепой? Не вижу? И ты будто тоже не видел, какими глазами она на тебя глядела? Да еще бы немного, да не будь меня рядом — она бы тебя проглотила.
— Скажешь тоже.
— Как раз по тебе: стройная, высокая. С твоим ростом Лизук замуж не возьмешь… А я вот никак не могу найти по душе, — Петр тяжело вздохнул.
— Не горюй. Осенью сыграем и мою и твою свадьбу.
— Дай-то бог!
Все оставшееся до обеда время Павел провозился у своего плуга, монтировал подъемный рычаг.
Петр пригласил его обедать к себе, но уж больно грязно было добираться к нему через все село, и Павел прямиком, мимо скотных дворов пошел домой.
От дворов сухой кромкой бугра вышел на берег Цивиля, да так, берегом, и решил дойти до своего огорода. Река разлилась, расплеснулась, шумит на перепадах, бурлит в прибрежном тальнике, образуя сувои и воронки. Гребешки пены оседают на кустах, а мутная вода стремительно мчится дальше и дальше.
Где-то уже недалеко от дома Павел увидел на том берегу Цивиля Марью. Она несла в руке сетку с книгами, полы синего плаща раскрылились от встречного ветерка, газовая косынка сбилась на шею. Она шла к мосту, чтобы перейти на тот же берег, по которому шел Павел. Должно быть, она еще раньше заметила Павла, что-то кричит ему, но слов не разобрать, их заглушает шум реки. Вот она машет ему рукой, не то просит остановиться и подождать, не то просто здоровается, приветствует. Павел тоже поднимает руку и тоже машет ей. Но он вместе и здравствуется с Марьей и прощается. Поняла ли его Марья?..
Так они и разошлись, каждый с поднятой рукой. И Павлу показалось, что бурлящий Цивиль на веки вечные разделил его с Марьей, что этот шумный вешний поток унес и саму память о горячих встречах с ней…
Вечером к Павлу заявился Володя — хмурый, даже вроде бы осунувшийся.
— Ну, как тебя там разделали? — спросил Павел.
— Тебе-то шуточки, а на моем фронте, Паша, одни сплошные неудачи…
Сегодня Володю вызывали в райком, «снимали стружку» за Генку Арсюкова. Дело кончилось тем, что вожаку сявалкасинской молодежи, как его — теперь уже с иронией — зовет Александр Петрович Завьялов, вкатили строгий выговор с занесением в учетную карточку. Ну, конечно, в формулировке ни о каком Генке Арсюкове речи нет, формулировка туманная, абстрактная: за плохую постановку воспитательной работы среди комсомольцев и молодежи…
— Кто-то там бумажную волокиту тянул, а я теперь оказался виноватым. Будто я распоряжаюсь теми санаторными путевками!.. Генка, он в последнее время и взносы-то не платил, я за него отдувался. Не в санаторий бы его, а в крематорий.
— Ну-ну, парень-то при чем?! — одернул расходившегося товарища Павел. — У него ведь не чирий на носу вскочил, болезнь серьезная… Ты хоть у него бывал?
— Как не бывать. Мать у него тоже хворая, живут бедно, в избе хоть шаром покати. Козу держать и то не по силам, не то что корову.
— Л колхоз помогал?
— Прыгунов поможет, держи карман. Он неработающих не жалует. Я нм своего хлеба каждый год по десять пудов давал. И вот — на тебе, за это — строгий выговор…
— Пу, ты не очень-то убивайся, нынче выговор дали, а завтра сияли.
Павел не знал, что сказать Володе: парень действительно отдувался за чужие грехи и утешать его было глупо.
— Ну ладно, — сам же Володя и перевел разговор на другое. — Мне не везет, так хоть за тебя можно порадоваться. Поздравляю, Паша, от всей души. Мне даже удивительно показалось, что Прыгунов сам же предложил назначить тебя агрономом и бригадиром тракторной бригады. Это же так здорово! И уж ты теперь… ты теперь Марью от него… не забирай, отдай назад.
Володя весело хохотнул, словно бы давая понять этим, что сказанное им не более как шутка. Павел принял шутку, хотя и почувствовал, что неудержимо краснеет.
— Болтун же ты, Володя!
— Не я, а вон кладовщик Петр Хабус болтал, будто вы с Прыгуновым не поделили одну бабу и из-за этого спорите.
— А ты развесил уши и поверил?
— Чего мне верить или не верить! Сам вижу, что Марья за тобой ухлестывает… Ну, да не о том я хотел с тобой поговорить.
Володя вытащил из кармана сложенную газету и протянул ее Павлу.
— Вот на собрании шумели о белках. А один умный председатель придумал кукурузу сеять с бобами — вот бы нам! Тогда уж кукурузный силос куда как богат будет белками. Только…
— Что только? — поторопил Володю Павел. — Дело, мне кажется, стоящее.
— И я думаю, что стоящее, — согласился Володя, — да есть тут две закавыки… Паш Прыгунов живет на подхвате. Но он любит подхватывать то, что ему начальство скажет, а не то, что из другого колхоза, от другого председателя в мир пошло. И уж если он сейчас сел на горохового коня — на бобового его вряд ли пересадишь.
— Что верно, то верно, — согласился Павел. — А вторая закавыка?
— А она в том, где достать семян бобов. Ты теперь агроном, к тебе как агроному я и пришел.
— Надо подумать.
— Думай, но не очень долго. Сев-то на носу… А теперь, — Володя весело прищурил один глаз, улыбнулся своей заразительной улыбкой, — не помесить ли нам сявалкасинскую весеннюю грязь — не прошвырнуться ли до места сборища сявалкасинской молодежи?
Павел вспомнил свой разговор с Леной и с готовностью ответил:
— Ну уж если это предлагает вожак сявалкасинской молодежи — как тут не согласишься.
Павел быстро оделся, и они вышли на улицу. Пока глаза не привыкли к темноте, немного постояли у ворот, а уж потом, выбирая где посуше, зашагали в клуб.
Еще чуть свет к Павлу пришел крестный.
— Дай-ка мне, Павел, пивной котел. Свой что-то прохудился, течет, а твой все равно без дела ржавеет.
— Самогонку, что ли, собрался гнать? — поинтересовался Павел.
— На кой она мне черт, вонючка. Будем варить корчаму.
— На свадьбу Анны?
— Экая вы молодежь — только одни свадьбы на уме, — покачал головой дед Мигулай. — На Весенний праздник, на пасху, а не на свадьбу.
— А старая-то корчама разве кончилась?
— Да ведь по стакану, по стакану — и нет ее…
Весенний праздник… Праздник дедушек и бабушек. В Казахстане Павел уже совсем и забывать о нем стал, а вот дед Мигулай напомнил.
По-чувашски праздник называется Мон Кун, что значит Большой день. Это потому, наверное, такое название, что «день» этот и в самом деле большой, поскольку длится целую неделю. В празднике весны чувашей язычество слилось с христианством. В этот Большой день и по сю пору старыми людьми исполняются обряды поминовения усопших и воздаются почести предкам. Хозяйки варят кашу, готовят омлеты, режут и варят кур, красят яйца и все это ставят на особый стол. Туда же, рядом с яствами, ставят и питье — водку, корчаму. Во время трапезы вспоминают своих предков, просят их помогать в делах, просят хранить в целости домашний скот, вырастить в поле хороший урожай. Ну, а поскольку считается, что души усопших в этот день приходят к живым, некоторые, особенно суеверные старухи, разжигают во дворе костер, чтобы около него те души могли обогреться. Яства и напитки вкушают вместе с соседями или родными, так что за один день некоторые любители покушать имеют возможность побывать во многих домах. Остатки еды кошке не дают, говорят, что она жадная, а дают собаке. Собака не жадная, она всегда поделится с усопшими.
Ну, поминовение поминовением, а ведь пасха еще и праздник. И празднуется он широко, людно, в гости приглашают всю родню до третьего колена. Мало того, приглашаются еще разные кумовья, сваты, вообще знакомые. И нередко бывает, что гостей набирается так много, что и усадить некуда. Главное угощение — пиво. В чувашском языке даже редко употребляют выражение «иду в гости», а просто говорят: «иду пить пиво». И в России вряд ли найдется другой парод, умеющий так хорошо варить пиво. Недаром же чувашская земля такая «хмельная»: она дает половину всего хмеля, который заготавливается в России…
В Сявалкасах и чай почти что не пьют, он заменяется пивом. И сколько хозяев в Сявалкасах, столько же и сортов или, лучше бы сказать, марок пива; каждая хозяйка старается перещеголять в мастерстве своих соседок. Но нет во всех Сявалкасах лучшей мастерицы варить пиво, как крестная Павла. Павел и до сих пор помнит, как она угостила их с Володей на проводах в армию. И дала-то им всего по два стакана. И парни поначалу даже немного недовольными остались из-за того, что попросили еще, а им не дали. Но прошло совсем немного времени, и они с Володей почувствовали, что голова хоть и ясная, а руки-ноги стали словно чужие, язык тоже плохо слушается… Пиво было густое, как сметана. Крестная говорила, что из пуда ячменного солода она сварила три ведра сусла, и потом оно месяц бродило в погребе. А вот для деда Мигулая она варила жидкое пиво. И от Мигулая часто можно было слышать:
— Почему я такой молодой? А потому, что пью пиво. Хмель молодит человека…
Раненько же нынче приспичило деду «омолодиться», не дал крестнику вдосталь поспать.
А только успел Павел позавтракать, пришли неразлучные свояки Элекси и Гришка. Оба слегка подогретые, хотя и стараются не показывать этого.
— Это в честь какого же праздника, хлопцы, так рано вы причастились? — здороваясь со свояками, спросил Павел.
— Как в честь какого?! — улыбнулся Гришка. — А нынче же воскресник, разве забыл?
— Воскресник — работа. Гулять будем потом.
— Мать пиво цедила, ну мы со свояком и сняли пробу, — объяснил Элекси. — А пришли мы по делу: откуда будем начинать, куда саженцы подвозить?
— А уж заодно, — Гришка подмигнул Павлу, — надо бы и бригадирство твое обмыть. Тем более что мы все еще в долгу у тебя: ты в первый же день нас пригласил в гости, а мы и по сей день не отплатили — какой же порядочный чуваш так делает?! — не последними словами вытащил из кармана бутылку водки и поставил на стол.
Вот и разбери: по делу пришли ребята или «обмывать» нового бригадира? Всего-то скорей по делу, но в то же время, должно быть, посчитали неудобным прийти к Павлу просто так, поскольку он только-только получил новую должность… Интересно, не с языческих ли времен ведется и этот укоренившийся обычай?! И ведь откажись — обидятся…
А пока Павел так раздумывал, Гришка уже и за пробку взялся.
— Неси стаканы, бригадир… Сев начнется, не только о выпивке — о жене забудешь.
— Спасибо, ребята, — Павел положил свою руку на Гришкину. — И почему бы и в самом деле не отметить нынешний день. Воскресники не часто бывают. Но… но сделаем это вечером, как следует, не спеша. А сейчас — за дело. Делу, говорят, время, потехе час. Нас с вами небось уже ждут.
— Что ж, до вечера так до вечера, — легко согласился Элекси.
А Гришка — скорее, наверное, для вида — тяжело вздохнул и сказал:
— Ладно, подчиняюсь большинству. Только ведь теперь до самого вечера горло чесаться будет, — и первым же расхохотался.
Со смехом, с шутками они все вместе вышли на улицу.
— Ого! — воскликнул Элекси. — А мы и в самом деле опаздываем. Смотри-ка, кто-то… не Володя ли? Да, пожалуй, Володя, его трактор… уже и везет саженцы.
Элекси показывал рукой за Цивиль, по берегу которого шел из Салуки оранжевый трактор Володи с саженцами на прицепе.
Молодец все-таки этот Володя! И весельчак, и балагур, а дело никогда не забывает, умеет работать до седьмого пота… И Гришка с Элекси — тоже безотказные работяги. На таких вот трудолюбах, наверное, все и держится… Бутылку они, конечно, зря притащили. Они, может, даже и сами знают, что не в бутылке дело, да куда денешься — так заведено, заведено издавна… Просто диву даешься, как трудно прививается что-нибудь доброе, хорошее, и как цепко держится в нашем сознании, в наших обычаях и привычках то, чему бы уже давным-давно следовало бы уйти в область предания…
Павел шел к мосту через Цивиль, и сюда же с разных сторон тянулись цепочки людей с лопатами на плечах. Нынче и завтра все село будет работать. А как пройдет Большой день, равный целой неделе? Не будут ли сявалкасинцы, следуя не им установленным обычаям, перегуливаться всю неделю из дома в дом и глушить специально сваренные к празднику брагу и корчаму? Скорее бы выехать в поле: работа — лучшее средство от пьянки. Тогда — правильно сказал Элекси — на сон и еду времени не останется, не то что на выпивку…
По улице, тоже направляясь к мосту верхом на одной лошади и держа в поводу другую, ехал Вася Гайкин. Лошади волочили по уличной грязи перевернутые вверх зубьями бороны. На Васе все новое — и ватник, и светлая кепка, и резиновые сапоги. И сам Вася светится, как новый пятак.
— Здравие желай, Павел Сергеевич, — нарочно коверкая слова, отдал Вася честь и даже остановил коней.
— Желай, — передразнил парнишку Павел. — Не умеешь сказать как следует — нечего и браться, зачем Смолоду слова портить… А только подожди-ка, Василин Тимофеевич: куда ты это направляешься? Сегодня же воскресник, а ты вроде бы комсомолец.
— Я, кто? Я — Гайка, — продолжал дурачиться парень. — Кто ни подошел, тот и крутит… Санька сказал, чтобы я ехал боронить озимые. Я ему: пойду на субботник-воскресник, а он: ты, птица, в моих руках, куда пошлю, туда и полетишь… Вот и скажи, кого мне слушаться? Я так думаю, дядя Павел, что сейчас начальников в деревне развелось больше, чем надо… Тпру! Тпру, я тебе говорю! Застоялась за зиму, а теперь и закусываешь удила, как наш бригадир Санька…
Вася — хитрый парень! — делал вид, что осаживает свою конягу, но в то же самое время наподдал ей каблуками в бока и тронулся дальше. Как говорится, от греха подальше. А то, чего доброго, вернет дядя Павел на воскресник, а кому охота копаться в земле, когда под тобой конь.
Павел так и не понял хитроумного намека Васи насчет начальников: просто так, для красного словца, сболтнул или в его огород камешек кинул…
Полноводен, шумлив Цивиль весной. Но не меньше полноводны и ручьи и речки, которые впадают в него с той и другой стороны. Вон Муталка: летом и на реку-то непохожа, зарастает вся лопухами мать-и-мачехи и только где-то, по самому дну, тихо струится полоска воды, которую и курица вброд перейти может. А погляди на нее сейчас — стремительный поток заполнил глубокое ложе, на поворотах бьет в берега, подмывает их, с шумом и ревом обрушивает в свою пучину. С каждым новым половодьем все ближе и ближе подступают берега Муталки к полям и огородам, а кое-где уже и прихватывают их.
И таких речек, как Муталка, только в пределах Сявалкасов пять. И каждая по весне торопливо, вприпрыжку бежит в Цивиль, словно спешит обогнать своих соседок, каждая по пути рушит, раздвигает свои берега. По берегам Муталки снует народ; несут саженцы, копают ямы.
— Эге, парторг! — окликнул Павла председатель колхоза. — Опоздал!
Трофим Матвеевич одет по-рабочему в коричневый свитер и галифе, на ногах кирзовые сапоги. Кожаная куртка лежит немного поодаль на траве. Видно, что председатель в хорошем настроении, держится не начальственно, особняком, а со всеми вместе, копает свою ямку в одном общем ряду.
Павел подошел, поздоровался.
— Долгонько спишь, — еще раз укорил Трофим Матвеевич, но сказал это не сердито, а скорее весело.
— Молодому парню и поспать чуток не грех, — заступился за Павла рывший яму рядом с Прыгуновым Санька.
— А помните, в песне поется: последние часто передних позади оставляют, — отшутился Павел.
— С твоей силенкой да отстать — земля не выдержит, — подал голос подходивший с лесной стороны реки кузнец Петр. — У нас пока народу маловато, не управляемся.
— Подожди, подойдем и к вам, — ответил председатель. — И тех, кто будет подходить, тоже буду направлять на вашу сторону.
Нелегкая вроде бы работа копать землю. А шла она сейчас споро, весело. Люди двигались вдоль берега дальше и дальше, оставляя за собой кусты и небольшие деревца. Ближе к воде сажали ветлы и тополя, подальше — липы и клены.
Тот берег реки подступил в одном месте к самым гумнам. Приходится посадки делать прямо на них.
— Трофим Матвеевич! — кричит с того берега Анна. — Хозяева выйдут — ноги нам переломают.
— Не бойтесь, — отвечает председатель. — Я тут. Если не посадить деревьев — на будущий год полгумна вместе с сараем уйдет в реку. Сходи-ка, позови самих, пусть тоже выходят, вам помогают.
— В этом доме комсомольцев нет, — кричит Анна.
— А нынче колхозный, а не только комсомольский воскресник…
Павел в охотку копал одну ямку за другой, не чувствуя усталости. Его опять, как и на вывозке удобрений, охватило радостное чувство общей артельной работы, и молодая, рвавшаяся наружу сила, казалось, с течением времени не убывала, а наоборот, все прибывала и прибывала.
— Смотри-ка, на ладонях уже мозоли обозначились, — Трофим Матвеевич подошел к Павлу, воткнул в землю лопату, — Отвыкаем от физического труда, хоть и не белоручки. Отвыкаем. Не столько руками, сколько котелком приходится работать, — и сдвинул на самый затылок свою каракулевую шапку.
— А вы бы и не копали, — по-доброму сказал Павел. — Народу и без вас много.
— Э-э, если бы мы с тобой не вышли, думаешь, столько бы народу было?! Ты только посмотри, посмотри кругом — все Сявалкасы здесь. Так только разве в страдную пору бывает. Учителя и те в стороне не остались — это, поди, твоя работа, — послал я их на берег Цивиля. Вот только… — Трофим Матвеевич сбил еще дальше свою шапку и поскреб в затылке. — Только как бы весь этот наш труд не оказался мартышкиным трудом. Не понятно?.. Я говорю про то, что если саженцы оставить прямо так — козы и овцы ни одного деревца в целости не оставят.
— Что верно, то верно, — согласился Павел. — Вблизи села саженцы придется обвязывать или лубом, или…
— Правильно, — не дал ему договорить председатель, — старыми мешками. А еще правильнее — и тем и другим. Худых мешков много ли, мало ли на конюшне наберется, а у озера штабелек прошлогоднего луба лежит… Решено!
От того, что председатель сегодня в добром настроении и разговаривает с ним почти по-дружески, открыто и просто, — Павлу было вряд ли легче. Временами его охватывало желание взять и все рассказать Трофиму Матвеевичу, может быть, даже попросить у него прощения за прошлое. Но язык не поворачивался. А еще и тем себя успокаивал Павел, что был уверен: прошлое это уже никогда не вернется. А если так — надо ли все то ворошить, растравлять понапрасну и Трофима Матвеевича и себя.
Часам к трем-четырем с посадкой деревьев по берегам рек и оврагов было покончено. Но люди все еще не торопились расходиться, все еще, собравшись в кучки, стояли или сидели, курили, разговаривали.
— В прошлом году в это время половина села была пьяной, а нынче и песен не слыхать, — это Санька проводит «исторические» параллели.
— Ты трезвый — кому же и песни петь?! — поддел Саньку кузнец Петр.
— За меня ты не беспокойся, — огрызнулся Санька. — А горло и у тебя на манер моего устроено… Мы свое возьмем на Первый май.
— Для тебя и так всю зиму был Первомай, — вмешался в разговор Трофим Матвеевич. — Если еще днем увижу пьяным — сразу же оштрафую на пять трудодней.
— А что для меня пять трудодней! — продолжал хорохориться Санька.
— Что-то Володи с того берега Цивиля до сих пор нет, — сказал Павел. — Может, пойдем нм поможем.
— Их и самих много, — возразил было Петр.
А Санька поддержал Павла:
— Почему бы и не пойти. Анна, ты идешь?
— А как же, нитка от иголки не отстает, — опять подпустил шпильку Петр.
Санька с Анной оба враз поглядели на него обиженными, чуть ли не возмущенными взглядами, и это их дружное, нарочитое возмущение как раз и подтверждало, что Петр угодил в точку.
— Правильно, парторг, — поддержал Павла и Трофим Матвеевич. — Уж пусть будет воскресник так воскресник. Поработаем еще. Я иду, — и поднял лопату на плечо, как винтовку.
В последнее время, кажется, все пошло у них на лад. И в кино частенько сидели рядышком, и на ферму парень заходил за Анной, и до дому провожал. И Анна уже привыкла к тому, что Санька все время около нее, и если день не видела парня, то уже начинала беспокоиться.
А нынче вечером они прямо с фермы заявились в дом Анны вместе. Санька знал, как косо глядят на него родители Анны, потому, может, и выбрал такое время, когда деда Мигулая дома не бывает. Авось с одной матерью разговаривать будет проще.
— Мы с Анной обо всем договорились, — заявил он прямо с порога. — Одним словом, сразу же после посевной хотим справить свадьбу… Вот моя философия…
Какая мать не ждет таких слов, если у нее есть взрослая дочь! Она не знает, кто и когда придет в дом и скажет эти слова, но ей хочется думать, хочется верить, что придет самый красивый, самый хороший парень из всего села — ведь она-то уверена, что ее дочь самая красивая, самая хорошая…
Ждала мать Анны такого дня, ждала, когда будут сказаны слова о свадьбе. А вот сказаны они, эти слова, а она не знает, что ответить. Не просто ответить.
А парень ждет ее ответа. Ждет ответа, не сводя своих счастливых глаз с Анны. И все в этих глазах для матери попятно, не надо ни о чем спрашивать. И она говорит:
— Теперешняя молодежь, поди, у родителей не спрашивается… Я-то что, говорите с отцом.
Парень облегченно вздыхает: половина дистанции благополучно пройдена, слава богу.
— Если вы не против, я буду вас звать мамой. Ладно, мама?
Сердце какой женщины останется глухим к такому почтительному и вместе с тем ласковому обращению! И будущая теща уже усаживает своего будущего зятя на стул, спрашивает о здоровье его родителей, о том, о сем.
Санька сидит счастливый, сияющий. И только нет-нет да и мелькнет в голове: а как отец, дед Мигулай, на все это посмотрит? Не очень-то жалует он его, Саньку, а судя по тому, что сказала мать, — последнее слово остается за Мигулаем…
Недолго пришлось Саньке мучиться неведением.
Наутро же повстречались они у кузницы. Дед Мигулай, по обыкновению, начал, что называется, с ходу же выговаривать Саньке:
— Какой ты бригадир, только за стопкой и гоняешься. Это чьи плуги? Другие давно увезли, а у тебя все руки не доходят. Того и гляди школьники вон утащат колеса в металлолом, а я отвечай. Как мне одному за всем уследить? И фермы, и трактора, и кузница — все на мне, и что я пес, что ли, чтобы бегать везде?
Санька терпеливо слушал ночного сторожа. Нет, на этот раз дед Мигулай ничего особенно сердитого по его адресу не сказал. Обычное стариковское ворчание, к которому он уже успел привыкнуть. И парень ответил:
— Места нет. Скоро заберу.
Поглядел на Мигулая: помалкивает дед, должно быть, выговорился. И парень — эх, была не была! — окончательно осмелел:
— Может, завтра же — слышишь, отец? — завтра же и заберу…
«Отец» ведь можно понимать по-разному: можно попять и как намек на будущее родство, а можно и как почтительное обращение младшего к старшему. Только деда Мигулая не проведешь: он понял так, как и надо понимать, и сразу же взъярился, зашипел, как горячая каменка н бане, когда на нее водой плеснут.
— Оте-ец?! — он вплотную подступил к Саньке и даже кулаки сжал от негодования. — Запомни, шерамыга, пока я жив, Анны тебе не видать, как своих ушей. Ты меня вокруг пальца не обведешь, не на того напал… Отец! Смотри-ка, какой сынок отыскался…
Весь день Санька ходил как в воду опущенный. А вечером, встретившись с Анной, сразу же и сказал:
— Твой отец, Анна, категорически против. Он сказал, что ни при какой погоде свою дочь за меня не отдаст.
— Не горюй раньше времени, — ответила Анна. — Ты все-таки немного знаешь моего родителя. Он и меня каждый день ругает, но ведь я не хожу голову повесив, как ты сейчас. Л еще и так скажу: мне все равно не вечно жить с отцом, врагом же он своей дочери не будет. У него, если разобраться, доброе сердце, только он это редко показывает. Ему почему-то кажется, что если перед ним кто помоложе — его надо обязательно поругать, жизни поучить…
На другой день у Саньки дома заболела корова, и он позвал Анну к себе.
Санькина мать встретила Анну у калитки.
— Еще с вечера заметила: ничего не ест, а нынче утром взяла кусок хлеба в рот — жевать не может, сил нет. Мучной болтушки навела — не стала пить. Прямо и не придумаю, что случилось с моей Красунькой.
Анна слушала стоявшую перед ней маленькую старушку, глядела в ее оплетенное сетью морщин лицо и только теперь заметила, что Санька весь в мать. Ну просто вылитая мать…
— Ну что мы стоим. Заходи в избу, — пригласила хозяйка.
Анна зашла в дом, достала из своей докторской сумки халат, термометр, фонендоскоп и вместе с хозяйкой направилась в хлев.
Корова стояла в загороде, широко расставив ноги и положив голову на кормушку. Была она упитанной, видно было, что ухаживают за ней хорошо.
Скотина не умеет говорить, не скажет, что у нее болит. Надо узнать самому, да при этом не ошибиться.
Анна сначала напоила корову настоем черемицы, затем влила ей пол-литра подсолнечного масла.
— Теперь бы еще напоить ее отваром льняного семени! — сказала она Санькиной матери.
Мать послала Саньку за льняным семенем к какой-то дальней родне на соседнюю улицу, а сама вместе с Анной вернулась в избу, зажгла очаг и повесила на него пустой котел.
Анна вымыла руки и взялась помогать. И первое, что она сделала, это принесла воды и залила котел. Она знала, что Санькина мать не без умысла повесила котел пустым: догадается ли будущая сношенька залить его?
Мать и действительно исподтишка, незаметно наблюдала за девушкой. Нынче все пошли ученые, в домашних делах не очень-то понимают. Попадется такая ученая сноха — какая от нее помощь? Невестка хороша не та, что умеет есть поданное на стол — пусть сама сумеет сготовить еду. А эта, видать, сумеет, ничего не скажешь…
Скоро вернулся Санька, и они втроем стали ужинать. Мать поставила на стол яичницу, домашний сыр, спустилась в подполье и достала кувшин с пивом. По старинному обычаю старушка хотела было даже свечку засветить, но Санька не дал:
— Мы уйдем, и засветишь, а сейчас нечего… Анна, садись. И ты, мама, тоже садись.
Не дожидаясь повторного приглашения, Анна села рядом с Санькой. Матери это не понравилось. «Смелая, слишком смелая. Такая ни меня, ни Саньку не будет слушаться…» Но сказать этого она, конечно, не сказала. Сказала совсем другое:
— Угощайся, Анна, будь как дома. Пивка выпей, может, понравится. Сыр бери, не стесняйся…
Сидели за столом две женщины, разговаривали меж собой о том, о сем, но каждая понимала, что разговор сейчас вовсе не главное. Они незаметно приглядывались, примерялись друг к другу, и это было важнее всяких слов.
И только Санька беззаботно тянул стакан за стаканом доброе пиво и счастливо улыбался. Ведь ему не надо было приглядываться ни к Анне, ни тем более к матери: и ту и другую он хорошо знал. Знал и любил.
Ночь опустилась на землю; голубая бездна зажглась мириадами звезд и отразилась в стеклянной глади пруда. Задумчиво глядятся в воду обступившие пруд огромные ветлы. А вот из-за них показалась половинка лупы и тоже, вместе с звездами, загляделась на свое отражение.
Слышно в ночи, как там и сям журчат последние ручьи, журчат мерно, монотонно, и от этого ночная тишина кажется еще гуще, еще плотнее.
Павел с Леной сидят на скамье, перед домом Лены, глядят на мигающие в глубине пруда звезды, на белое пятно луны и, словно боясь нарушить устоявшуюся тишину, говорят вполголоса. И каждый раз, когда один что-то скажет и тут же почувствует, что другой его понял, — каждый раз пальцы рук сами сплетаются в легком пожатье и сердце сладко-сладко замирает.
— Ты замечаешь, как нас меняет весна, — тихо говорит Лена. — Каждый раз будто рождаешься заново. И какая-то легкость во всем теле… Вот расстанемся, ляжешь, да еще долго не уснешь, а только уснешь — уже и вставать надо, а все равно чувствуешь себя так, будто полсуток спала… И работается легко… А у тебя?
— Что, у меня? — не сразу понимает Павел. Он и слушает и не слушает Лену. Да и в словах ли дело?!
— У тебя весной так же?
— Так же…
Разве в словах дело?! Он держит руку Лены в своей руке, чувствует плечом ее плечо, ему больше ничего не надо. И он готов поддакнуть всему, о чем бы Лена его ни спросила. Потому что он уверен: они сейчас думают одинаково. Они могут думать о разном: один вспомнит одно, другой — другое. Но все равно им легко понимать друг друга, потому что сейчас, сию минуту они и думают и чувствуют одинаково, они настроены на одну волну.
Послышалось чавканье, а вскоре и показался идущий серединой улицы человек. Он что-то мурлычет себе иод нос, громче, громче и в конце концов запевает:
По густому басу припозднившегося певца любой сявалкасинец сразу же узнал бы в нем Андрея Ивановича, Санькиного отца. Должно быть, где-то засиделся мужик, недаром же говорится, что скамья пива — широка, а в гостях не договорил, не допел — вот сейчас и решил потешить душу. Оно, конечно, поздновато, соседи давно спят, но не беда, если он кого и разбудит: пусть знают, что Андрей Иванович воздал должное Большому дню и в добром здравии возвращается домой. И пусть на него никто не будет в обиде.
— Песня-то старинная, пасхальная, — говорит Павел, — а ведь, смотри-ка, не устарела. Чего плохого жить в дружбе до самой смерти?
Он молчит некоторое время, слушая допевающего песню Андрея Ивановича, а потом опять заговаривает:
— А еще вот я о чем уже не первый раз думаю. Не все плохо в этих самых старых обычаях. Как-то мы не умеем отделить религиозное от народного… Вот Андрей Иванович идет из застолья, в котором поминали предков. И что ж тут плохого, что тут религиозного — хранить память о своих отцах и дедах?! В городах, вон, зайди на кладбище — могилы в цветах, чуть не на каждой мраморная плита или какой другой памятник. А почему бы и нам свое не привести в порядок: огородить, насадить деревьев и…
— И получишь за это строгий выговор, — договорила за Павла Лена.
— Тоже верно, — улыбнувшись, согласился Павел. — Поди втолкуй тому же Александру Петровичу Завьялову, что это нужно не столько мертвым — им-то вообще ничего не нужно! — сколь нам, живым. Пусть каждый знает, что память о нем не уходит вместе с ним в могилу…
— Ну, а за это — за пропаганду чуждых нам идеалистических теорий — строгий выговор, да еще и с предупреждением!
Может, зря он завел этот разговор. Вон Лена — что значит легкий характер у человека — даже о серьезных вещах умеет говорить с улыбкой. У него так не получается… Да еще этот Андрей Иванович со своими песнями. Сидели они с Леной, глядели на звезды в пруду, и так-то хорошо было, такие легкие мысли шли. А вот теперь…
— Ты не бойся, Павел, я твой секрет никому не открою, — тихо, почти шепотом проговорила Лена, должно быть, думая о чем-то своем.
— Какой еще секрет? — насторожился Павел.
— Ну… с Марьей… Но и то, что я тебе сейчас скажу, ты тоже никому не говори.
Павла бросило в жар: уж не собирается ли Лена за его откровенность отплатить той же самой монетой и рассказать об очередном неудачливом, — а может, и удачливом, как знать! — воздыхателе?
— Ладно, не скажу, — через силу выдавил Павел.
— Сегодня меня вызывали в райком…
— Ну и…
— Куда ты торопишься? — обиженно нахмурила бровки Лена. — Опять хотят забрать к себе, в райком.
— Ну и прекрасно, — облегченно вздохнул Павел. «Придумает тоже: секрет!.. Аж жарко стало…»
— Не так уж и прекрасно, — Лена опять почему-то обиделась. — Я уже привыкла к Сявалкасам, ко мне здесь хорошо относятся. И вообще…
— Ну, в Сявалкасы вернуться никогда не поздно.
— Я вижу, ты меня не чаешь выпроводить отсюда.
— При чем тут выпроводить? Предлагают работу — зачем отказываться? Я привык так: куда посылают — туда и иду.
— Ну и глупо. А если работа не нравится? Если она тебе не по душе? Все равно пойдешь?
— Пойду. И временами мне даже кажется, что нет такой работы, с которой бы я не справился.
— Смотри-ка, как ты скромно о себе думаешь! — усмехнулась Лена. — А великий философ Гегель говорил, что счастье мужчины заключается в том, чтобы иметь хорошую жену и любимую работу. Заметь: не работу вообще, а любимую работу… И если я люблю ребятишек…
— В райцентре детей побольше, чем в Сявалкасах. К тому же в Сявалкасы ты приехала из-за Саньки. Хотела доказать ему, что ты не хуже деревенских.
— Да. Но я об этом ни разу не пожалела.
— Ну и там жалеть не будешь, тем более работа тебе знакомая. И Александра Петровича Завьялова тоже знаешь хорошо… Надеюсь, ты не отказалась?
— Еще нет. Просила подождать, чтобы все обдумать. А еще… еще…
— Ну что еще? — опять поторопил Лену Павел.
— А еще я хотела обязательно с тобой посоветоваться. — Лена опять переходит почти на шепот, и опять Павел слышит обиженные нотки в ее тихом голосе. — И я от тебя ожидала… совсем другого… совсем другого совета.
И только теперь до него дошло: Лена спрашивает у него не столько совета, сколько ответа. Ведь Лена, хоть и намеками, не прямо, но призналась ему в своих чувствах, а он, как последний дурак, советует ехать ей в район, выпроваживает из Сявалкасов. Хорошенький совет, ничего не скажешь. Лена ждет от него решения, большого, важного решения, а он болтает о том, что может справиться с любой работой, и рассказывает, что в райцентре ребятишек-школьников больше, чем в Сявалкасах. Молодец, ну прямо молодец!..
— Чем больше взрослеешь, тем самокритичнее начинаешь относиться к себе, — раздумчиво, будто сама с собой, говорит Лена. — Проработала я год вожатой, взяли в школьный отдел райкома комсомола, а еще через полгода и вторым секретарем выбрали. И все это я принимала как должное и как-то не очень задумывалась, а хорошо ли справляюсь со своей работой. Теперь задумываюсь…
Павел и слушал и не слушал Лену. Он думал о том, что решение, которого ждет Лена, он должен принять не через месяц, даже не завтра, а сегодня, сейчас. И, может, не обязательно громогласно заявлять о своем решении, ведь у нас вообще не принято говорить о любви словами. Разве дело в словах?..
И Павел легонько притянул Лену к себе и поцеловал.
Звенит, звенит серебряным колокольчиком весенняя птица жаворонок. Заслонившись ладонью от солнца, Павел глядит в небесную синеву и не сразу находит маленькую точку. Вот она становится больше, больше, жаворонок по невидимым ступеням опускается на землю и, немного не долетев до нее, снова взмывает вверх, туда, к солнцу. И ни на минуту не смолкает его радостная, ликующая песня, его гимн солнцу и весне. Не для того ли и родилась эта неприметная серенькая пичужка, чтобы оживлять только-только проснувшиеся весенние поля, чтобы радовать своей песней сердце хлебопашца?!
Павел глядит на черные поля, и мысль его быстрокрылым жаворонком летит вперед, и уже видятся ему эти поля покрытыми созревающим хлебом. Тяжело качаются на ветру наливные колосья, поле ходит волнами, и эти желтые волны идут далеко-далеко, до самого горизонта…
На просохших буграх уже боронуют на лошадях озимые, готовят под ранний сев зябь. И Павлу кажется, что земля уже достаточно просохла и для того, чтобы пустить тракторы, Павлу не терпится испытать в работе свой плуг.
И нынче, взяв его на крюк своего заново отремонтированного трактора, Павел выехал в поле.
Для пробы он выбрал поле на опушке Салуки. Зовется это поле издавна Вил Зэр — Мертвой землей. Чего только ни пробовали на нем сеять: и рожь, и овес, и ячмень — хорошо, если собирали семена. Потому-то поле и окрестили таким мрачным именем, потому оно постепенно пришло в полное запустение. По весне на Вил Зэре в изобилии рос хвощ да сурепка, но и они скоро выгорали под солнцем, поле принимало серожелтую безжизненную окраску и оставалось таким до самой осени.
На зябь трактором бы, наверное, еще не въехать — сыро. Целина Вил Зэра должна была выдержать и трактор и тяжелый плуг.
Не одному Павлу не терпелось испытать этот тяжелый, неуклюжий на вид плуг. Как-никак, и Петру со своим помощником Васей Гайкиным пришлось немало потрудиться над ним, и Володя помогал. Даже свояки Гришка и Элекси не выдержали и тоже прямиком через поля и овраги притопали к лесу.
Павел въехал на ближний конец Вил Зэра и остановил трактор.
— Давай сразу, чего стал? — торопит сидящий рядом с ним в кабине Володя.
У Павла и самого аж дрожат руки от нетерпения, но он все же заставляет себя зря не суетиться, не показывать свое возрастающее волнение. Он спрыгивает с трактора на землю, идет к плугу, опускает рычаги.
Вася Гайкин торопливо плюет через левое плечо на плуг.
— Только бы не сглазить! Только бы не сглазить!..
— Пошел ты, сопливый колдун, — легонько толкает его Петр. — А то еще наколдуешь не то, что надо.
Из кабины выскакивает потерявший терпение Володя.
— Ну, что вы охаживаете его, как верблюда. Пошел, Павел! Пошел! А что надо, я на ходу подрегулирую.
Все тем же неторопливым шагом Павел идет к трактору, поднимается по тракам в кабину, прибавляет газ. Взревел мотор, из выхлопной трубы, как из орудийного ствола, вылетела шапка беловатого дыма, трактор плавно тронулся, и так же плавно плуг почти по самую раму потонул в земле. Павел уже не смотрит вперед — какое значение имеет, прямой ли будет борозда? — он смотрит, не отрываясь, на плуг — важно, чтобы борозда была глубокой. Плуг все так же ровно врезался в землю, поднимал ее по своим отвалам и снова обрушивал в борозду… Сладкая минута! Минута, о которой он уже вот столько времени мечтал, как о чем-то далеком, почти несбыточном. Павел останавливает трактор, в один прыжок соскакивает на землю и орет во все горло:
— Ура! Плуг работает! Ур-р-ра! — он подхватывает подвернувшегося Васю Гайкина, вскидывает вверх, ловит и опять подкидывает в голубое небо.
Трактористы меж тем сгрудились в борозде, разгребают прямо руками землю и видят, что там, где прошел плуг, глубинная «материнская» почва перемешана с жидким подзолом и редкой растительностью.
— Чего орешь! Рано! — Володя встает с колен, отряхивает с рук землю. — Не работает твой плуг. Весь подзол вниз не уходит…
Павел огорошен словами Володи, ему не хочется верить своим глазам. Ему хочется думать, что так получается просто потому, что плуг шел на малой скорости и что он еще недостаточно хорошо отрегулирован.
И Павел снова трогает трактор, прибавляя газ до отказа, и проезжает около сотни метров.
Да, Володя прав! Весь подзол вннз не уходит. Значит, чего-то он не учел, что-то сделал не так, как надо.
Володя огорчен едва ли не больше самого Павла. С хмурым огорчением скребет в затылке кузнец Петр. Его помощник Вася, видимо, не совсем понимает, что этак расстроило старших: плуг работает — чего еще надо?!
А Гришка и Элекси поглядели-поглядели на глубокую борозду и пошли в село. Видно было, что они не поверили в новый плуг, что все это показалось им не больше, как ребячьей забавой. Чего уж там, если бог сотворил эту землю бесплодной — может ли ей что-то прибавить какой-то плуг, пусть даже он и трехслойный?! И уж если ученые люди пока еще ничего не могут придумать — где тут придумать Павлу…
До позднего вечера провозились друзья над своим неудавшимся детищем. Васе пришлось сбегать в кузницу за паяльной лампой и кувалдой, чтобы можно было положе выгнуть лемеха второго слоя. После этого подзола в верхнем слое стало еще меньше, но весь он все же не уходил.
— Да ты не горюй, Паша, — утешал его Володя. — Смешается он с глиной — и все будет хорошо.
— Нет, Володя, теперь попробуем посильнее, покруче загнуть нижние лемеха.
— Темнеет, нынче не успеть. А попробовать можно…
На другой день они с восходом солнца уже были в поле. Что-то переделали, что-то переставили по-другому, и плуг пошел еще лучше. Подзола в верхнем слое оставалось уже и совсем малость. А может, еще и то имело значение, что почва за день — весенний день, он что год, — подсохла и при пахоте лучше рассыпалась. Жаль, Павел не захватил с собой на пробный выезд бороны, а то можно бы начинать работу уже по-настоящему. И остальным тракторам нынче можно выезжать на поле: земля поспела.
Только ушли кузнецы с Володей, на поле, со стороны Салуки, заявился Трофим Матвеевич верхом на сером жеребце.
Подъехал к трактору, около которого копался Павел, слез с лошади и критически оглядел пашню.
— Ну и что ты тут наделал? Да выпусти свиней — они лучше нароют. Так и не могу уразуметь, что тебе дался этот плуг? Зачем?.. Ну, землю ты бросовую для своих опытов выбрал — это хорошо. Все равно на ней даже путной травы не растет. Но ведь самый сильный трактор на приколе держишь вместо того, чтобы ускорить сев… На вот, почитай районку: некоторые колхозы уже кончают сев, а мы еще не приступали.
Трофим Матвеевич вытащил из кармана плаща смятую газету, подал Павлу.
Павел и не читая знал, что газета пишет о южных колхозах района и равняться на них было бы просто глупо. Будто все дело в том, когда посеять, а не в том, что потом вырастет на поле!
— И из инспекции нынче уже трижды звонили: почему да почему до сих пор не сеете? — продолжал председатель. — Так надоели, что пришлось дать сводку, что сотню гектаров уже засеяли.
— Но ведь еще и не начинали, еще только боронуем да культивируем! — удивленно воскликнул Павел.
— Это не имеет значения, — спокойно ответил Трофим Матвеевич. — Не сегодня, так завтра все равно же засеем, а они пусть потешат свою душу… — Еще раз поглядел на громоздкий плуг, на прицеп трактора и вдруг резко, с криком обрушился на Павла: — Чем копошиться тут — прицепил бы четыре сеялки, и, глядишь, завтра к вечеру та сотня гектаров и была бы готова!
— Нет уж, Трофим Матвеевич, это поле я распашу, — твердо, даже, пожалуй, с некоторой угрозой сказал Павел. — А сев завтра начнем само-собой.
Председатель изменился в лице, недобро прищурил на Павла глаза — вот-вот сейчас опять накричит, себя покажет — но нет, сдержался, только желваки на щеках ходуном заходили, да ременным поводом так хлыстнул себя по голенищу сапога, что на пыльном голенище след остался.
— Ладно. Только с трактором тебе все равно придется расстаться. Ты здесь торчишь, а другие невесть бог что делают. Кто за ними должен смотреть? Кто должен принимать у них работу и начислять оплату? Ты, бригадир. У меня самого нет времени за каждым глядеть, у меня и своих дел невпроворот… Кстати уж, завтра мне надо плыть да быть в леспромхозе. Большое, важное для колхоза дело. Леспромхоз-то — слышал небось? — переводят, вот и хочу ихние дома купить. Вот только бы где денег раздобыть побольше… Пробуду дня два, а может, и три, так что сам тут за всем следи…
«Вон он почему не раскричался, — подумал Павел. — А может, и струхнул. С такими людьми, если твердо разговаривать… Да, только так с ними и надо разговаривать».
— Главное, за качеством следи, — Трофим Матвеевич подвел коня к раме плуга, но потом — то ли низко ему показалось, то ли что, — передумал, повернул к трактору и сел верхом с гусеничной ленты.
— Как взойдут хлеба, качество будет налицо, — ответил Павел.
— Когда взойдут — уже будет поздно, — председатель легонько хлыстнул копя, и тот с места пошел легкой рысцой.
После телефонного звонка директора леспромхоза Трофим Матвеевич весь собрался, как пружина и, не отвлекаясь ни на какие мелочи, весь сосредоточился на одной мысли: как бы и где раздобыть побольше денег и как бы опередить соседей.
Он сразу же зашел в бухгалтерию. Мало! Мало на счету колхоза свободных денег, на них самое большее можно купить два дома. Может, снять со сберегательной книжки свои и вложить в это святое — ну, может, и не очень святое, по определенно выгодное — дело? Но когда он заговорил об этом с Марьей — та даже и дослушивать его не стала.
— Сними свою рубаху, отдай, а сам оставайся голышом.
Трофим Матвеевич пожалел, что деньги вкладывал не на свое имя: возьми вот теперь. Близок локоть, а не укусишь… Ох, эта Марья, с ней наперед надо держать ухо востро, а то при своих же деньгах наплачешься, и попробуй пойди, докажи, что это твои, тобой заработанные…
Но ничего, он все равно найдет нужные деньги!
Пружина продолжала раскручиваться. Мозг Трофима работал с небывалым напряжением. Ночью он и спал, наверное, не больше трех-четырех часов. Встал чем свет, чтобы не будить Марью, сам приготовил яичницу, поел и через каких-нибудь полчаса уже был в правлении.
А еще через полчаса в его кабинете были собраны все бригадиры вместе с парторгом и заведующим фермой Виктором Андреевичем.
— Вот что, мужики, — прямо, безо всяких вступлений, начал Трофим Матвеевич. — Вы не хуже меня знаете, что приближается праздник Первомая. А мы дали слово обкому продать до Первого мая дополнительно тридцать тонн мяса. Мясокомбинат вышел из ремонта и ждет продукцию. Откормленных свиней маловато, бычки низкой упитанности, так что придется отправить на мясокомбинат лошадей. Хотя бы немного, голов пятьдесят. По десять голов с каждой бригады…
Трофим Матвеевич говорил это, а сам уже мысленно подсчитывал, сколько получит денег за эти пятьдесят голов. Денег, которые сейчас очень нужны…
— Я что-то не понял, — первым заговорил Санька, — каких лошадей? В моей бригаде выбракованных нет, а годные к упряжке все боронуют.
«Ишь, артист, прикидывается, что не понял, — усмехнулся про себя Трофим Матвеевич. — Понял и даже очень хорошо, да послушаться председателя не хочешь».
Недавно поставленный бригадиром Федор Васильевич не стал хитрить, а прямо сказал:
— А огороды на чем будем пахать? На чем столбы для электричества привезем? Если я отдам десять голов — у меня, годных к упряжи, всего-то останется не больше семи-восьми…
— Хватит и этого, — прервал бригадира Трофим Матвеевич. — Колхоз купил трактора, на них будем и пахать и возить. В каждом тракторе по сколько лошадиных сил? То-то! Вон к Павлу обращайтесь, у него железных лошадей на всех хватит.
— А я думаю, что пока мы не отсеемся, нельзя сдавать ни одной лошади, — ответил Павел. — Не успеем вовремя закрыть влагу, не уложимся в сроки — можем и без хлеба остаться.
— Как можно оставаться без коней? — в тон всем проговорил и бригадир пятой бригады. — Вот нынче у меня три лошади на подвозке семян, одна возит горючее для тракторов, одна — воду. А еще и бороновать надо… Нет, нельзя отдавать!
— А я говорю — отдадите! — Трофим Матвеевич вскочил со своего председательского места и ударил кулаком по столу. — Кто здесь хозяин: я или Кадышев? Он, вон, на восьмидесятисилыюм тракторе в детские игрушки играется, вместо того чтобы пахать да боронить, а здесь, видишь ли, разоряется, что не на чем посевную проводить.
— Вы можете кричать и кулаком стучать, но бригадиры лошадей отправлять не станут, — так же твердо, как вчера на поле, сказал Павел.
— Еще как отправите! До обеда боронуйте, а потом распряжете, покормите — и прямо на мясокомбинат. Если кто это распоряжение не выполнит — пусть пеняет на себя и больше не считает себя бригадиром. Ясно?
— Но вы же видите, — Павел тоже поднялся со своего места, — все против. Получается, как в той побаске, что вы один идете в ногу, а вся рота не в ногу.
Председатель пробуравил своими острыми глазами Павла, прошелся взглядом по хмурым лицам бригадиров и махнул рукой — как саблей с размаху ударил:
— А и идите вы все к черту! Идите и работайте. Пусть будет по-вашему.
Бригадиры не заставили себя ждать, дружно высыпали из кабинета.
— Гроза прошла, погода проясняется, — сказал Виктор Андреевич, выходя на правленческое крыльцо. — Ты молодец, Павел. Стоял, как Сталинград. Молодец!
— Прыгунов такое не забывает, — подал голос Федор Васильевич.
— А если на то пошло, — теперь только расхрабрился Виктор Андреевич, — что же нам, если он председатель, то перед ним и лапки кверху, даже если он не туда гнет?
— Что же ты эти хорошие слова там не сказал? — подковырнул заведующего фермой Санька. — Теперь у тебя другая философия.
— Я не сразу и сообразил, чего он хочет, — стал оправдываться Виктор Андреевич.
А Павел слушал эти разговоры и думал, что, ведь если бы вот так дружно, как сейчас, всем стоять, можно бы и укротить грозного председателя.
Прямо из правления он отправился в поле. Нынче колхоз начинает сеять.
А председатель все еще сидел в своем кабинете и весь внутренне кипел от возмущения и обиды. Обидно было, что бригадиры не поняли его, не поняли, что не для себя — для колхоза он старается. Не понимают они, что ему сейчас позарез нужны деньги. Деньги, которые обернутся для колхоза большой прибылью… Поехать в леспромхоз он все равно поедет, может, и удастся как-то договориться с директором. По куда бы лучше, куда бы верней ехать туда с деньгами.
Как того ему и хотелось, приехал он в леспромхоз всех раньше.
С директором они давние друзья, и разговор у них был самый откровенный.
— Клуб не могу отдать, — сказал директор, — согласно решению райисполкома он должен быть передан под одну сельскую школу. А из остальных зданий выбирай, что тебе понравится. Из больших — можешь взять столовую и два общежития… Будешь поминать Михаила Петровича. А мне уже пора и на пенсию…
— Трофим Матвеевич добра не забывает, — похлопывая старого друга по плечу, ответил Прыгунов. — Все, что с меня причитается, все будет. Можешь не сомневаться, за мной не пропадет.
Бухгалтер принес балансовую книгу, в которой была записана первоначальная стоимость зданий, тут же подсчитал скидку за эксплуатацию и амортизацию. Сумма получилась совершенно пустяковая.
В отличном настроении Трофим Матвеевич из конторы леспромхоза прямиком через лес поехал на ближний лесопункт. Застоявшийся серый жеребец легко, приплясывая, нес его по лесной тропе.
В лесу еще только-только сошел снег, и там и сям стоит большими и малыми озерками вода. И тропа еще сырая, из-под копыт далеко летят брызги, и лошадиный след печатается четко, глубоко. Нет-нет да мелькнут голубые глаза подснежников, желтеют по сторонам тропы одуванчики. А вон и пахучая трава серте, из которой умелые хозяйки готовят вкусные зеленые щи.
Легко, вольготно дышится в лесу. А еще и далеко отсюда остались всякие мелкие хлопоты и заботы, которые иссушают мозг и сердце. Он едет по большому делу, и ему приятно думать об этом деле. Думать и заодно слушать, как весело щебечут разные пичуги, глядеть, как они бойко перепархивают с ветки на ветку, а иногда и пролетают прямо над головой Трофима Матвеевича. Где-то неподалеку — не в том ли вон овражке? — колдует дикий голубь: «У-у-па-ду-у-умру-у, у-у-па-ду-ду-умру». «С какой стати умирать, — мысленно отвечает ему Трофим Матвеевич. — Надо жить, пока дела идут…» Голубь словно бы услышал Трофима Матвеевича, и теперь по лесу несется его «спеши-спеши». Дважды каркнула на разлапистом дубу ворона. И опять Трофим Матвеевич услышал то, что хотел слышать: «Пора! По-ра!»
В овражке конь приостановился, сквозь удила долго цедил воду из ручья. На минуту стих дятел, старательно выстукивавший кому-то телеграмму, а сейчас опять словно пулеметной очередью сыпанул: «То-ро, то-ро, то-ро-пись!»
Трофим Матвеевич дал коню напиться и дернул за поводья:
— Торопиться надо, браток. Кто раньше успевает, тот и сыт бывает.
А вот за деревьями и показались строения лесопункта.
Зоркий прыгуновский глаз все видит, все примечает в этом, может, только вчера опустевшем поселке. Двери домов крест-накрест заколочены, вокруг валяются старые газеты, стеклянные банки и бутылки, разное тряпье. Люди уехали на новое место и все, что им показалось ненужным в повой жизни, бросили здесь. Вон в огороде, перед одним домом стоит хорошая еще — разве что немного ножки помяты — железная печка. Трофим Матвеевич спрыгнул с копя, перелез через ограду, изучающе повертел ее в руках:
«Эка, есть же дураки… Как тот цыган, который к рождеству шубу продает в расчете на теплую погоду. Бросили, а того не подумали, что в нужное время и зазубренный топор может пригодиться… Если забрать это добро в колхоз, то хочешь ягнятник отапливай, хочешь цыплят обогревай…»
Только забрав печку и спрятав под крыльцом дома, Трофим Матвеевич вздохнул с облегчением и двинулся дальше.
Комендант — долговязый мужчина неопределенного возраста с серыми глазами и каким-то тоже серым худощавым лицом — оказался не очень-то приветливым.
— Шляетесь тут раньше времени, — пробурчал он вместо «здравствуй», — а у меня своих забот хватает. Мне надо выселять людей из общежитий, собирать в одно место общественное имущество… А дорога какая? Только для пьяного, поскольку ему все равно море по колено. Начальству что? Оно отдало приказ, и вся недолга. А ты — сполняй. Все занозы впиваются в твою спину. Автомашину найди, трактор или подводу найди, на вагон заявку дай. И такая горячка, как на пожар. А разве нельзя было дождаться лета?.. Все торопятся, все тебя берут за горло… А теперь вот уехали, сиди тут один, как сыч. Разве что вот таким, как ты, дома показывай…
— Ты не беспокойся: за мной не пропадет. Кто Прыгунову удружит, в накладе не останется. Ты мне, я — тебе. Говоришь, всяких забот много, так их ведь всегда, пока человек жив, у каждого вдосталь. Отдыхать будем уж на том свете… А вместо того чтобы ругаться, ты лучше на-ка, вот, прочитай эту бумагу.
Трофим Матвеевич подал коменданту записку директора леспромхоза, тот внимательно, дважды прочел ее, вынул из кармана блокнот и вложил в него.
— Если начальство велит — мне что? — заговорил он уже другим тоном. — Займусь с тобой, другие, кто еще не переселился, пусть подождут… Эй, Борис, — крикнул комендант во двор сыну, с увлечением копавшемуся в велосипеде. — Побудь дома, никуда не убегай, я вот тут товарищу поселок покажу.
Трофим Матвеевич осматривал дома снаружи и изнутри, осматривал с придирчивой тщательностью. Специально привезенным с собой шилом он нет-нет да и покалывал бревна: не гнилые ли?
Дома были в большинстве однотипными, двух или четырехквартирными. И Трофим Матвеевич осмотрел их все, кроме тех разве, из которых жильцы еще не успели выехать.
Особенно порадовали Трофима Матвеевича здания общежитий. Сявалкасинская молодежь давно уже всю плешь ему проела: строй да строй новый клуб. А стоит купить два общежития, и из них не только клуб — соборную церковь можно построить.
На дверях приглянувшихся ему зданий Трофим Матвеевич, тоже предусмотрительно прихваченным еще из дому мелом, крупно написал: «Колхоз «Сявал».
— Зачем зря мараешь? — заметил ему комендант. — Если директор обещал — вам и продадут.
— Так-то оно так, — согласился Трофим Матвеевич, — а только когда напишешь, то дом уже вроде бы купленный и на душе спокойнее.
Всего он выбрал двадцать один (счастливое число: очко!) дом и подробно пометил в записной книжке их размеры и состояние. Даже чем крыты и то записал.
И только после этого они пошли с комендантом в столовую обедать. Коньяка в столовой не нашлось, взяли бутылку водки. Но и после угощения хмурый комендант не очень-то подобрел. Трофим Матвеевич, подливая в его стакан, говорил:
— Это так — затравка. Подожди, мы с тобой еще не так угостимся… Дома пока еще не будем перевозить. Хорошо? И для присмотра из колхоза надо бы прислать караульщика. Но я не буду присылать. Надеюсь на тебя. Напишем с тобой договор и за охрану заплатим тебе… сто рублей…
Комендант криво усмехнулся.
— Мало? Ладно, сто пятьдесят.
— Согласимся, — словно бы скрепляя договор, комендант пожал Трофиму Матвеевичу руку. — Я про другое хочу сказать… Шесть лет вкладывал себя всего в этот поселок. Небось думаешь, что если в лесу, то и легко доставать материалы? Ошибаешься. Другой раз и на всякие хитрости приходилось идти. А узнай начальство — ведь и за мягкое место могли бы взять, да еще как. А теперь вот сам же с трудом нажитое разбазариваю. Думаешь, легко?..
Все же выпитая бутылка сделала свое дело: комендант мало-помалу расчувствовался.
— Прощайся, Герман Филимоныч, с поселком и находи новое место… Четырнадцать лет комендантом. Это — второе место… Лес не хлеб, не каждый год поспевает. А жнем круглый год. Да как жнем-то! Какая техника!
— Что верно, то верно, — подлаживаясь под минорный тон коменданта, сказал Трофим Матвеевич. — Нелегко видеть, как приходит в запустение то, что своими руками создавал.
— Еще как нелегко-то! Как кого провожаешь — хочется плакать…
— Ну, а договор-то как, нынче же напишем? — пора уже было поворачивать разговор и на дело.
— Гляди. Хочешь, хоть сейчас пиши.
— Добро… А скажи, поселок в Уштуре тоже в твоем ведении?
— В моем.
— Может, съездим и туда?
— На ночь-то глядя? Да и на чем?
— Коня найдем. А верхами долго ли?
— Да ведь мой рабочий день и так давно кончился, — комендант отвернул рукав и посмотрел на часы.
— Понятное дело, за это и доплачу. Да и с собой поесть-попить кое-что возьмем…
В Уштуре Трофим Матвеевич отобрал еще три общежития и отличную конюшню. Не конюшня — царский дворец: еще совсем свежие дубовые столбы, стены из крупных бревен, крепкие полы и потолки, тесовая крыша. Да это же готовый свинарник, и какой свинарник!..
В Уштуре, в одном из опустевших общежитий, они и заночевали.
А наутро Трофим Матвеевич уже был в конторе леспромхоза. Попросил бухгалтера подсчитать стоимость облюбованных им зданий, еще раз поблагодарил директора и довольный, радостный поехал домой.
Павел, конечно, не забыл злых слов председателя, которые тот кинул ему в лицо перед бригадирами. От самого-то председателя он это и раньше слышал, а вот не думают ли теперь и бригадиры, что Павел «в детские игрушки играет»? Как там ни что, а его мощный трактор и в самом деле прямого участия в севе не принимает. Придется, пожалуй, машину с Вил Зэра снимать и вместо плуга прицеплять к ней сеялки…
И когда он раздумывал об этом, его вдруг осенила счастливая мысль: не попросить ли помощи у секретаря райкома, не пришлет ли район один или два трактора, взяв их на время сева у промышленных предприятий?
Ругая себя, что раньше не догадался это сделать, Павел пошел в правление и хоть и не сразу, но дозвонился до секретаря райкома.
— Два трактора постараемся прислать, — ответил Василий Иванович. — И то завод, конечно, упираться будет, но уговорим… Только вот что имей в виду: тракторы-то придут сами по себе, ни борон, ни культиваторов на прицепе у них не будет.
— Для одного сцепку борон найдем, — сказал Павел, — а для другого…
— Вот что. Вчера в торгмаш прибыли культиваторы. Приезжай и получи… А как плуг?.. Паши, паши. Ну, и с севом тоже не затягивайте. Получили прогноз за май. Если подтвердится, то ничего веселого: обещают полную засуху…
Хорошо, что они отвоевали лошадей, на них сейчас вовсю боронуют и, значит, вовремя закроют влагу. Надо еще обязательно пустить за сеялками катки. Тогда весенней влаги, может быть, и хватит до всходов. Л вот хватит ли катков для всех сеялок?
Из правления Павел зашел в кузницу и сказал Петру, чтобы он готовил сцепку борон для трактора, который обещал Василий Иванович, а заодно и собрал со всех бригад катки.
Из кузницы Павел отправился в поля. У Светлого оврага агрегаты Гриши и Элекси сеяли горох, и еще вчера вечером Павел установил им норму высева и сказал, чтобы вместе с семенами вносился в рядки и суперфосфат. Но сказать-то сказал, а вот как это получается на деле — неизвестно. Порошковый суперфосфат часто забивает семяпроводы, а видеть этого не увидишь. Увидишь огрехи, лишь когда появятся всходы. Но тогда уже будет — правильно говорил Трофим Матвеевич — поздно.
Еще издали он заметил, что сеет только желтый трактор Элекси, а зеленый Гришкин почему-то стоит.
— Неужто уже успел поломаться? — вслух проговорил Павел. — Начинается…
Он подошел к агрегату. Гришка ничего не делает, стоит не у трактора, а около мешков.
— Что случилось?
— А вот иди погляди. Этим мусором сеять не стану. Тут больше куколя и овса, чем гороха. Вместо семенного, сукин сын, прислал фуражный…
— Ты про кого? — не понял Павел.
— Известно про кого — про кладовщика Хабуса.
— Где бригадир?
— Бригадир ушел в село, вы с ним, должно быть, где-то по дороге разминулись… У свояка вон настоящие, чистые. А у меня час уже пропал, и еще сколько прожду — неизвестно. И это в такой день, в такое золотое время!
Слава богу, ждать пришлось недолго. На околице села показалась машина и понеслась прямо к стоявшему агрегату.
Едва машина успела остановиться, из кабины выпрыгнул Федор Васильевич и, заправляя пустой рукав гимнастерки под ремень, закричал сидевшим в кузове возчикам:
— Ну, что там, заснули, что ли? Не видите, трактор стоит? Слезайте! Мигом!
И, не дожидаясь, пока возчики спрыгнут на землю, открыл борт, взвалил на спину мешок и понес его к сеялке. Павлу еще ни разу не приходилось видеть таким деятельным, таким быстрым бывшего заведующего свинофермой. Не узнать мужика! Куда девались его вялость и полное ко всему безразличие.
Павел тоже взялся за мешок. Не прошло и пяти минут, как машина была разгружена и агрегат тронулся.
— Сволочь! Распустил его Трофим Матвеевич, вот он и… — только теперь заговорил Федор Васильевич, свертывая цигарку.
— Ну, теперь он долго будет свою обмишулку помнить, — сказал шофер. — Завтра и на работу-то вряд ли выйдет.
— Пусть попробует не выйти, я еще добавлю…
Оказывается, как узнал Павел из рассказа Федора Васильевича и шофера, вместо того, чтобы отправить семенной горох в поле, в дымину пьяный Петр Хабус отправил его на мельницу для помола на фураж, а фуражный — в поле. Вспыливший Федор Васильевич, ни слова не говоря, так двинул родного брата в ухо, что тот полетел с ног и даже чуть ли не сознание на какое-то время потерял.
— Не стерпел, Павел, — словно бы оправдываясь, говорил Федор Васильевич. — Ладно бы чужой человек, а ведь он мне брат…
Павел не знал, что и сказать бригадиру: хвалить его за мордобой вроде бы не следовало, но и ругать тоже ведь было не за что. Он только и нашелся:
— Разбив дрянь, золота не выкуешь.
— Так-то оно так. Но ты бы и сам небось не стерпел.
— Как бы еще в суд тебя не потащил, — сказал шофер.
— Вряд ли храбрости наберется. Ему с судами дело иметь опасно: как бы самого не засудили. Кто-кто, а сам-то он больно хорошо знает, что нечист на руку. Еще когда я председателем был, снял его с этого хлебного места. Так нет, Трофим Матвеевич снова поставил… — Федор Васильевич сердито заплевал цигарку и повернулся к машине. — Поехали, Федор, и не будем время терять, — и повторил то, что перед ним сказал Гришка: — Золотое время.
А Павел Светлым оврагом зашагал вниз к Цивилю.
Река блестела под солнцем. Полая вода уже сошла, на обнажившихся и пока еще не заросших берегах виден всякий мусор, корни трав, ветки деревьев, а кое-где лежат и целые, вывороченные с корнем деревья. У самой воды пробиваются камыши, зеленеет ивняк.
Пo дальнему берегу Цивиля тянутся черемуховые заросли. Деревья еще голые, но самые верхушки черемух словно бы зеленоватым пухом покрылись. Скоро, теперь уж скоро зазеленеет, а потом и зацветет черемуха!
Должно быть, охотясь за мелкой рыбешкой, вынырнула щука и, пролетев добрый метр по воздуху, снова ушла в воду. Значит, уже можно рыбачить. Да пока, поди, еще не успела уйти и волжская рыба.
Натоптанной тропкой Павел вышел к лесопосадкам. Деревья, посаженные в прошлое воскресенье, пока приживаются вроде бы хорошо. Вот только бы их не подсушил жаркий май, который обещают синоптики.
Сразу же после обеда в райцентр за элитными семенами должны были идти две машины. Павел зашел домой, перекусил и к условленному часу был на месте.
Василий Иванович говорил только о культиваторах. Но когда Павел вошел на двор торгмаша и увидел там блестевшие краской и другие, самые разные машины — у него разбежались глаза, и дрогнуло сердце механизатора. Он купил и культиваторы, и запасные ножи к ним, два тяжелых катка и силосоуборочный комбайн… Радость его омрачил разве что счет, который выписала бухгалтерия: ни много ни мало семь тысяч! Как-то на это посмотрит скупой и учетистый Трофим Матвеевич…
Вернулись в Сявалкасы уже к вечеру, чуть не затемно.
От кузнеца, с которым разгружали привезенные с собой культиваторы (остальное пришлось оставить на потом) Павел узнал, что обещанные Василием Ивановичем тракторы уже пришли в колхоз и один уже начал работать.
— В какой бригаде? — спросил Павел.
— Санька забрал, надо думать, повел на свои поля. Он парень ушлый. Теперь вот раньше всех отсеется, а потом год этим будет хвастаться…
Шел домой Павел, когда в селе уже зажигали огни. Шел с радостным сознанием хорошо, с пользой прожитого дня. Он не знал ничего выше этого вот сознания своей нужности людям и считал, что только ради этого, во имя этого и стоило жить.
В темных сенях за что-то зацепился. Оказалось — невод. Снасть была связана из крученой конопляной нитки еще матерью. И хотя пролежала она без дела чуть не семь лет, хорошо сохранилась, даже палки, между которыми она натягивается, были целыми.
Павел вспомнил сверкнувшую на солнце щуку и решил попытать счастья. Он спустился огородом к Цивилю и на излучине, там, где река делает крутой поворот, полез в воду. Вода была ледяной, но постепенно он обтерпелся. Даже захотелось окунуться как следует. На берегу потом его опять охватил озноб, и он долго не мог попасть ногой в штанину, но когда оделся, почувствовал себя бодрым, и всю усталость как рукой сияло.
— Не проспать бы зорьку, — сам себе наказал Павел.
Побаиваясь, что в избе он спать будет слишком крепко, Павел постелил в сенях теплый тулуп, накрылся толстым ватным одеялом и с удовольствием вытянулся.
Правленческая техничка прибежала после обеда к Марье в библиотеку и еще от порога сказала:
— Он передал, что наряд остается без изменений, сам будет ночевать в Уштурах, а тебе велел снять деньги с книжки, и побольше.
«Побольше! — усмехнулась Марья, провожая взглядом побежавшую назад техничку. — Держи карман шире!.. Нет, никаких денег ты не получишь. А если сегодня не приедешь — что ж, очень даже хорошо. Мы сегодня же увидимся с Павлом. Сиди там, в своем Уштуре!..»
Марья закрыла на замок библиотеку и пошла домой. Только вошла в дом — заявилась кума Нина. С Ниной теперь, после смерти Виссара, они виделись редко. Вот и последний-то раз не неделю ли назад Дарья у нее была. Поговорили о том, о сем: редиску с морковью пора сеять, да и лук тоже, пожалуй, скоро сажать, огороды высохли… Но Марья чувствовала, что не только за этим пришла кума, и не ошиблась.
Уже собравшись уходить, Нина, вдруг перейдя зачем-то на шепот, будто их кто-то мог услышать, спросила:
— Ах, кума, кума… Оно, конечно, сплетни, не верю я им, а только…
— Что только? — нарочно громко, смело спросила Марья.
— Все болтают, что ты… ну что ты с Павлом…
Уставив свои немигающие синие глаза куда-то мимо Нины и сжав тонкие губы, Марья долго сидела молча, а потом все так же громко и смело сказала:
— Это правда.
— Кума! — ужаснулась Нина. — При живом-то муже! И как ты смела? Ведь он не пастух без роду и имени, а председатель.
И у Марьи словно что-то сорвалось внутри, и она горько и неутешно заплакала.
— Хоть министром будь — что из того, если он не мужчина…
Нина то ли в утешение Марьи, то ли в предостережение торопливо заговорила:
— Дуры же мы, бабы. Набитые дуры. На красоту бросаемся. Кого ты нашла? Да он, говорят, до утра засиживается с этой приезжей-то, кажется, Леной ее зовут. Образованную да и помоложе тебя нашел, а над тобой посмеялся и бросил. Они, кобели, когда своего захотят, из колодца без ведра воду достают, а побыла с ним — хвастаться начинают, другим рассказывать. И мой, покойник, тоже еще до свадьбы ко мне подступал, а поддалась бы я — уж точно бы не на мне, а на другой бы женился… Они, мужики, сами понимают: девичья чистота — самое богатое приданое…
А Марья слушала куму, и ей хотелось крикнуть: «Да что ты понимаешь в любви?!» Но она сдержалась.
Нина, должно быть, по-своему поняла молчание Марьи, поняла, что та раскаивается, и, уходя, пообещала:
— Как хочешь, кума, а я эти слухи, эти сплетни буду от тебя отводить.
После ухода Нины Марья не находила себе места, не знала, как бы убить время до вечера. Временами у нее вспыхивала злость — да что там злость, ненависть — к Лене, и она ругалась вслух:
— Ах ты чертова метиска! Ишь чего захотела…
Марья слышала, что отец у Лены был русским, и даже это в Лене теперь ей не нравилось. Ей хотелось вцепиться в ее светлые льняные волосы, хотелось расцарапать молодое красивое лицо.
— Ишь, чего захотела! — все больше и больше накаляла себя Марья.
А как только совсем стемнело, крадучись, огородами быстро пошла, почти побежала к Павлу.
Торопилась она напрасно: на сенной двери висел замок. Должно быть, Павел еще не вернулся с поля, сейчас такое время, что задерживаются допоздна. Марья темн же огородами вышла на дорогу и потихоньку побрела в сторону Салуки. Через какое-то время из лесу вышла машина — это Марья узнала по далеко светившимся в темноте фарам.
«Не на той ли машине и едет Павел?» Марья сошла с дороги, чувствуя, как ее ноги в остроносых туфлях на узком каблуке засасывает еще не успевшая окончательно просохнуть земля. Вместе с шумом мотора до слуха Марьи донеслась веселая свадебная песня, слышно было, как кто-то, как на барабане, отбивал такт по верху кабины.
Балуется молодежь. Может, кто услышит, подумает: уж и не в самом ли деле свадьба в Сявалкасах, уж не увозят ли кого из сявалкасинских девчонок?! Может, даже не только так подумают, но и выйдут на улицу поглядеть. А этого веселым песельникам только и надо.
Уже и проехала машина, только красный огонек помаргивает в темноте, уже и песня едва слышна, так что и слов не разобрать, а Марья все стоит в иоле, на обочине дороги. Гаснут огни в домах, село погружается в сон. Лишь на западе, далеко за лесами, время от времени вспыхивают тихие зарницы, на мгновение освещая все вокруг белым призрачным светом.
«Рано бы вроде быть зарницам, — зачем-то думает Марья, — ведь они, по старинным поверьям, хлеб зорят, когда он поспевает, а сейчас его еще только сеют…»
Потом она идет той же дорогой обратно. Теперь Павел уже должен быть наверняка дома.
Да, замка на двери нет. Больше того: сенная дверь вообще не закрыта. «А что, если он не один? — проносится в голове у Марьи. — Что, если кому-нибудь из трактористов показалось далеко идти домой, и он решил заночевать у бригадира?..» Однако желание видеть Павла — а ведь он не за тридевять земель, а всего лишь где-то здесь за дверью, — желание это было настолько сильным, неодолимым, что перебороло всякие сомнения и опасения. Тихо, бесшумно, кошачьим шагом Марья приблизилась к сеням, сняла туфли и вошла. До нее донеслось мерное дыхание спящего Павла. Она его не видела в темноте, но так ровно дышит во сне только Павел. Тогда Марья осторожно приподняла за скобу дверь, тихонько прикрыла и заперла на засов.
Идя на дыхание, она нашла Павла, присела рядом на тулуп, секунду-другую посидела в нерешительности, а потом разделась и юркнула под одеяло.
От горячего поцелуя Марьи парень проснулся. А руки Марьи все крепче и крепче обнимали его.
— Соколик ты мой! Милый ты мой! Никому, никому тебя не отдам!..
Проснувшись, Павел пытается отстранить от себя Марью — ведь между ними все кончено! — по как, как вырвешься из горячего кольца ее полных сильных рук, как оттолкнешь ее, если она прижимается к нему все крепче и крепче?! Да и не сон ли это?.. И руки сами, помимо его воли, тянутся к горячему телу Марьи…
Павел то проваливался в какое-то странное забытье, то снова начинал чувствовать руками рядом ласкающуюся к нему Марью, слышать ее прерывистый шепот:
— Я-то… с одним… с Трофимом одним была, да вот… с тобой. Я до тебя, Павлик, и любовь-то не знала. Я не то, что твоя… твоя метиска, которая еще до Сявалкасов с кем только не гуляла, да и здесь Володя не терялся…
— Постой, постой, это ты о ком? — последние слова окончательно прогнали сон, и хотя тайный смысл их еще не до конца понятен был Павлу, все в нем взъерошилось, восстало против Марьи.
— Ты сам знаешь.
— Нет, ты скажи, — продолжал тяжело настаивать Павел. — Это ты зачем, не разобравшись, на человека грязь льешь?
— Ты думаешь, это я придумала? Да спроси любого — то же самое тебе скажут… Ну, не сердись, мой милый. Я тебя люблю…
Марья опять обнимает его, и сбитый с толку, обескураженный Павел не знает, что сказать ей, что делать. Все внутри у него по-прежнему протестует и кричит, что все это неправда, бабьи сплетни, и ничего другого. Но вместе с этим протестующим голосом Павел слышит и другой: а что, если не бабьи сплетни, а правда? Ведь ты не так уж давно и не так хорошо знаешь Лену…
Когда они вышли из дому и спустились огородами на берег Цивиля, на востоке начинало брезжить. В темно-сером рассветном небе зыбились звезды. Над рекой белой пеленой плавал туман, подползая к изгородям, окутывая кусты ивняка, жидкие вербы.
Павел в обеих руках несет ведра, а когда они с Марьей доходят до излучины, ставит их на землю и холодно, жестко говорит:
— Все, Марья. Поставим точку. Моей ноги у тебя не будет, и твоей у меня чтобы больше не было!
— Дурачок же ты, — Марья не сердится, не огорчается, она вся еще во власти не успевших отхлынуть нежных чувств и говорит нежно, ласково. — Неужто на эту Ленку меня променяешь. Она образованная? Ну и что, будешь у нее вечным слугой. А со мной ты будешь как патша*, я тебя на всю жизнь сделаю счастливым… Право же, дуралей ты, Павел… Да хочешь, я завтра выгоню Трофима из дому? Хочешь? — Марья незаметно-незаметно приближается к Павлу, и вот он опять чувствует рядом ее верткое, гибкое тело.
— Хватит, — все так же жестко говорит он. — И как ты будешь жить со мной, если я тебя не люблю?
— Любишь, мой соколик. Да еще как любишь!
1
— Иди, иди… А то все Сявалкасы увидят.
— А пусть видят. Я не боюсь.
— Прощай!
Павел спускается к воде, раздевается. Когда вытаскивает палки невода, чувствует, что рыба есть и, может быть, даже крупная.
Да, рыбы попалось много: щурята, подлещики, пескари, даже несколько налимов забрели.
— Хорошая уха будет! — вслух говорит Павел.
А дома, чтобы согреться, плотно завертывается в тулуп и едва успевает донести голову до подушки, как тут же засыпает. Но сон неспокойный, перемежающийся обрывками каких-то сумбурных видений.
Вот перед ним как из-под земли вырастает вдруг крестный. Павел не сразу узнает его, потому что голову деда Мигулая увенчивает пышная чалма и сидит он хоть и на передней широкой скамье в доме Павла, но сидит, по-восточному подогнув под себя ноги.
— Берегись, Павел, — грозит крестный пальцем. — Любовь, она часто и умного человека дураком делает… И страшно, очень страшно, если баба озлобится. Тогда берегись!..
— Марья мне не жена, — оправдывается Павел. — Я с ней расстался навсегда.
— Считай, что и жена. Об этом все село знает.
Крестный зловеще хохочет, аж чалма трясется, а потом, разом посерьезнев, продолжает:
— Ох и глупый ты, Павел. Ну совсем, совсем дурак. Разве ты не знаешь, из чего создана женщина?! Или забыл? Тогда я тебе напомню, и тогда тебе все станет ясно…
Дед Мигулай поправляет съехавшую набок чалму, усаживается поудобнее.
— Когда бог сотворил мир и человека, человек пожил-пожил один и заскучал. Пошел к богу и сказал: так и так, мол, одному скучно. Бог сжалился над человеком, немножко подумал и решил создать женщину. А только из чего ее создашь, если весь материал уже израсходован на создание мужчины?! Тогда вынул он ребро у мужчины, затем взял три солнечных луча, прибавил свежесть родниковой воды, мягкость пуха, легкость и прозрачность воздуха, сладость меда и пьянящий дурман корчамы, взял грацию лебедя, голубиную кротость, стройность лани, загадочный взгляд косули и все краски радуги, а чтобы не получилось приторно, как шербет, туда же добавил хитрость лисы, трусость зайца, болтливость ветра, слезливость дождевых облаков, затем все это перемешал, вдохнул все стихийные силы природы и тогда только вывел к мужчине и сказал: «Береги, повторенья не будет»… Теперь-то ты понимаешь, из чего создана твоя Марья?
Дед Мигулай опять громко хохочет и так же неожиданно, как появился, исчезает. Вместо него из туманной пелены Цивиля выплывают Лена с Володей. Они идут рука об руку берегом реки, потом останавливаются, и Володя обнимает и целует Лену…
— Ах, вон ты какая! — кричит Павел и просыпается.
— Чего ты орешь? — это уже голос Саньки не во сне, а наяву. Павел открывает глаза и видит товарища в дверном проеме сеней. — Должно, снилась тебе какая-то темная философия…
У Павла муторно на душе, чувствует он себя разбитым, но уж если разбудили, надо вставать.
А пока он умывается, Санька рассказывает сельские новости, а в заключение говорит, зачем пришел.
— Хорошо поработали те тракторы, что из района дали. Один всю ночь боронил, другой культивировал. Да вот беда — днем подменить трактористов некем. Может, из наших кого найдешь? А то уж больно обидно будет, если две такие коняги простаивать будут.
— Ладно, — что-нибудь придумаем, — отвечает Павел.
— Буду надеяться… Ну, я пошел.
— Подожди, — останавливает Саньку Павел. — Вон ведерко рыбы возьми. Пусть твоя Феня на обед трактористам уху сварит.
— Ба! Да еще полведра! Ночью разбойничал?
— Да, ночью.
Хотя отец своего последнего слова еще не сказал и по-прежнему ворчит на Саньку, Анна начала готовиться к свадьбе. Мать ей не только не перечила, но и принимала в свадебных хлопотах самое деятельное участие. Она открыла настежь старинные сундуки, в которых хранилось еще ее девичье, а вместе с ним и материнское приданое. Мать достала со дна сундуков беленые льняные холсты тонкой работы, тухью, хушпу[18], кружева тоже топкой искусной работы с бесконечным разнообразием рисунка. Она начала шить простыни, окаймляя их кружевами — что за постель невесты без этих кружев?! Перина и полдюжины подушек были готовы еще раньше. Что уж там говорить, не бедна невеста, не стыдно будет перед людьми: две шубы, два зимних пальто да два осенних, может, и корову, с собой забрать или нетель с овцами. Есть в доме велосипед — пусть и его забирает, не деду же Мигулаю под старость лет на нем кататься… Это раньше, по бедности, родители прятали от невесты веник: как бы с собой не забрала. А тут уж какой веник — приданое Анны хорошо, если в два сундука уберется. А сундуки-то какие — загляденье! Липовые, кованые, разукрашенные медными листиками. Благо, в Сявалкасах есть свой мастер, дед Тимофей, а то за такими сундуками в былые времена ездили аж в Нижний Новгород.
Анна была рада материной помощи, а то где взять время на все эти свадебные приготовления. Думала, станет ветеринаром, свободного времени будет побольше. Где там! Ни днем, ни ночью от людей отбоя нет: и на фермах скота уйма, и у сельчан тоже в каждом дворе не корова, так овцы, свиньи. Вечерами и то покоя нет: болезнь, ведь она время не выбирает.
Мать видит, какая беспокойная теперь стала у Анны работа, но ей нравится, что дочь зовут уже не просто Анной, а Анной Николаевной, как учительницу. Был бы зятек путный, все было бы хорошо. Старый все ворчит, и других слов у него для Саньки нет, кроме того, что он-де выпивоха. Но Анна-то, видно, лучше знает, она на слова отца только смеется: «Он, может, и выпил-то три раза в году и все три раза на глаза тебе попался…» Все же сказать надо дочери, чтобы, не мешкая, сразу же забирала в руки муженька. Если мужиков держать в узде, им же самим от этого лучше. Особенно испортились мужики после войны. Разве раньше столько пили! А теперь хорошо жить начали, вот и пьют. Праздник какой, свадьба — почему не выпить! Но если бы только по праздникам пили…
Ну, на свадьбе-то и сам бог велел пить да веселиться. И уже бродит в двадцативедерной бочке корчама, заправленная пудом меда, да еще и каждый день по килограмму меду в ту бочку добавляется. Мед свой, на нем экономить не приходится… А пароду на свадьбе будет много, и всем надо поднести, да и не раз, не два. Правда, и то сказать: больше трех стаканов корчамы редко кто выпивает, если не хочет под стол сползти. Но напоить-то все равно надо досыта, чтобы потом добрый разговор шел по селу да чтобы вспоминалась свадьба не неделю, не месяц, а пять лет! Чтобы каждый сказал: лучшей корчамы, чем у тети Кэтэрнэ, нет во всех Сявалкасах! А для родни зятя, для почетных стариков она сварит крепкое пиво. Тоже больше пяти стаканов вряд ли кто выпьет, по голова болеть с похмелья не будет. Уж она-то знает, как сварить такое пиво!..
Помогают Анне готовиться к свадьбе и подружки. Матери и сестре Саньки куплены в подарок по платью, и Анна с подругами по вечерам сидят в общежитии доярок и вышивают шелковыми нитками подолы, карманы, вороты. Вышивают и заодно в шутку репетируют свадебные песни:
Песня давняя, старинная, но поют ее девушки охотно, увлеченно. Как знать, может, каждая из них в это время думает о своем суженом, о том дне, когда ей — рано или поздно — придется прощаться со своим батюшкой и со своей матушкой.
Лизук дожидается, когда смолкнут подруги, и уже одна закапчивает:
Песня и нравится и не правится Анне. Уж больно печальная, будто ее силой замуж выдают.
Она садится поближе к огню и начинает вышивать рубашку для Саньки. Узоры нарисовала Лена: на вороте жениха будет цвести сирень.
— А сколько будет живой сирени на свадьбе! — мечтательно говорит Лена.
— А черемухи! — поддерживает ее Лизук. — С Цивиля возом привезем… В чудное время выходишь, Анна.
— В счастливое время! — поправляет ее Лена.
Да, конечно, и сирени, и черемухи будет много — ко времени свадьбы они как раз зацветут. Но при мысли о свадьбе Анне делается и радостно и тревожно. Да и как еще удастся отца уломать. Он-то не слепой, видит всю эту предсвадебную суету и молчит, будто это его вовсе и не касается. Теперь и сюда, в общежитие доярок, стал реже заходить…
Неспокойно на сердце у Анны. А подруги — им что! — подруги нынче словно нарочно распелись.
Легкий на помине заходит отец Анны.
— Кого хороните?
— А мы можем и веселую, дядя Мигулай, — отвечает бойкая Лизук. — Хотите споем?
— Да нет уж, как-нибудь в другой раз…
Не до песен сейчас деду Мигулаю. Разве он не видит, чем заняты девушки, не видит, кому вышивает рубашку Анна?! Будто за этим только и приходил, он свертывает цигарку, прикуривает от уголька из печки и, постукивая своей палкой, выходит из комнаты.
Не до песен деду Мигулаю. Какие уж там песни!.. Будь прежние времена, когда без родительского согласия нельзя было не то что замуж выходить, но и шагу ступить, — разве бы он отдал Анну за этого пустопляса Саньку. Нет, не видеть бы Саньке мигулаевской дочери как своих ушей. И будь его отцовская воля, в зятья выбрал бы Мигулай Володю. Вот уж парень так парень. И веселый, Саньке не уступит, и работник золотой — где до него Саньке! Санька — маменькин сынок, избалован. И не только матерью, а и девками избалован… Все так. А только если Анна выбрала этого шелапута, не будешь же поперек дороги становиться, не прежние времена. Нынче так: кого дочь сама выбрала — будь хоть чучело, все равно надо звать зятем… А еще и так сказать: у кого что на роду написано, того, говорят, не миновать…
Будто могучий орел вселился в Трофима Матвеевича и несет-несет его на своих богатырских крыльях.
Все шло у председателя колхоза «Сявал» как пописаному, все радовало его глаз и сердце.
Тракторы работают и днем и ночью, и еще ни один ни разу не поломался — как тут не радоваться! Еще педеля такой работы — и с севом будет кончено… Даже то, что он не сдержал слова, которое дал Владимиру Сергеевичу, не сдал лошадей, и то в конечном счете обернулось лучшей стороной: лошади пригодились на том же севе. А еще и то хорошо, что в колхозе работают два заводских трактора — разве что один председатель колхоза может оценить такую помощь в горячее весеннее время. Только договорился ли Кадышев о цене за работу, а то директор там такой жила, что может ободрать как липку… А нет бы поработать им вообще бесплатно, в порядке шефской помощи селу! Куда там! Разжирел народ, зажрался. Приходят в магазин, и первый вопрос: не черствый ли хлеб? Подавай им, видишь ли, мягкий, прямо из пекарни. Не знают, как достается этот хлеб, забыли, в какой цене он был в войну…
Радует председателя и то, как газеты хором шумят о «новом почине» колхоза «Сявал». Вчера, говорят (жалко, самого не было!), приезжали два корреспондента, везде ходили, спрашивали, снимали трактористов в поле. И, значит, скоро появится большой материал в республиканских газетах… Хорошая это штука газета. Написали про тебя — тысячи людей читают. И сколько уже раз мелькнул на газетных полосах «Сявал»!.. Да нет, не то: «Сявал» уже не мелькает — он не сходит с газетных страниц. Хорошая штука газета!..
Вышел Трофим Матвеевич в поле, и понесли его орлиные крылья из одного конца в другой. Он с присущей ему придирчивостью оглядывал обработанные, а местами уже и засеянные участки, проверял качество, искал огрехи. Он заходил на поле и, чувствуя, как ноги тонут в мягкой рыхлой земле, светлел лицом, улыбался: на славу поработали ребята. Молодцы!.. Но когда в одном месте он увидел горсть рассыпанного, должно быть при заправке сеялок, овса, то так распек тракториста Гришку, что тот долго, наверное, будет помнить. Заодно досталось и подвернувшемуся под горячую руку новому бригадиру Федору Васильевичу: ходит тут, ловит ворон, а под ноги не глядит.
— Бывает ли Кадышев в иоле?
— Днюет и ночует, — ответил Федор Васильевич.
«Ну, конечно, кукушка хвалит петуха… а небось торчит этот Кадышев на своем Вил Зэре, никому не нужные опыты проводит…»
И на обратной дороге в Сявалкасы Трофим Матвеевич решил завернуть на Вил Зэр.
Там работали — это еще издали было видно — два трактора. Ну, хорошо, один «С-80», кадышевский, а что там делает «Беларусь»?.. Видно, уж совсем совесть потерял этот Кадышев, смотри-ка, вспахал все поле, а теперь сеет. Ведь не было такого уговора, чтобы обязательно всё… И опять — говорил же ему — не своим делом занимается: сам сел за руль трактора, а Федор вон ходит в сторонке, заложив руки за спину, как какой начальник. Не самому надо работать, товарищ Кадышев, а других заставить потеть, того же лодыря Федора… А на «Беларусе» каткует Володя. И тоже не свою работу работает, надо немедленно же перебросить его на культивацию. Стелется парень перед Кадышевым, даже про кукурузу свою забыл…
Ступил Трофим Матвеевич на участок — нога тонет, идти нельзя. Постарался Павел, ничего не скажешь, земля как пух.
Трактористы, похоже, заметили председателя. Павел остановил трактор, подманил Федора: садись, мол, работай. Сеяльщики глядят на председателя, но со своих мест не слезают. Федор взобрался в кабину, и агрегат тронулся.
Кадышев идет навстречу председателю — высокий, здоровенный, видно, как под гимнастеркой ходуном ходят богатырские мускулы. Руки не подал: грязная, мол, в масле. И то ли от того, что Трофим Матвеевич протянул было руку, а он ее не пожал, то ли еще от чего, засмущался, зарделся, как красная девица.
— Зря ты Володю сюда притащил, — у Трофима Матвеевича в этот хороший день не было желания ругаться, и он сказал это мягко, не повышая голоса.
— На поймах еще сыро, — и Павел тоже не петушился, разговаривал спокойно, деловито, — а здесь без каткования не обойтись. Плуг ведь пахал очень глубоко.
— Глубоко пахать — дело нехитрое. Будет ли урожай? Овес бы здесь надо сеять, овес, а не пшеницу.
— Риск, конечно, есть, Трофим Матвеевич, — откровенно признал Павел. — Но и пшеница не должна подвести. Тем более надо же ее где-то сеять, сами знаете, из района нажимают.
— Не для одной Насти — на то они власти, — скаламбурил Трофим Матвеевич. — Ты только теперь начал понимать, что и мне под их огнем не сладко живется…
Павел промолчал. Молчание это поправилось Трофиму Матвеевичу — а может, нынче день был такой, что председателю все нравилось, — и он решил поделиться с парторгом хорошими новостями. Любит Павел твердить: богатство должно идти от земли. Земля землей, она паша и никуда не денется, а вот проспи Прыгунов, и леспромхозовские дома ушли бы в другие руки.
— За эти три дня выручил колхозу не меньше пятидесяти тысяч. Лазейка еще не совсем закрылась, кое-что и еще урвем. Можешь своих трактористов обрадовать: купил две электростанции. Одна из капремонта, а одна почти совсем новая. Генераторы тоже хорошие. Так что не будем ждать, когда государство проведет нам электричество — сами проведем. Стройматериалов теперь хватит и на строительство мастерской, а может быть, даже и на гараж останется. И все это сделал я за эти три дня. Теперь очередь за тобой: кончай посевную и двигай всех трактористов на вывозку леспромхозовских домов.
— Надо еще с картофелем да с кукурузой справиться.
— Вот я вас и поторапливаю. Темпы, темпы и еще раз темпы!..
Наконец-то настал долгожданный для Володи день!
Рано утром он уже был со своим трактором на пойменных землях, что тянутся вдоль Цивиля. Сам засыпал семенное зерно в сеялку и сам же установил на другом конце поля длинную палку и повесил на нее серую кепку своего помощника Васи Гайкина. Ведь борозды должны быть проложены прямо, как по нитке, иначе как въедешь потом на поле, чтобы обработать междурядья.
Светлая кепка была видна очень хорошо, и трактор шел прямо на нее точно, без отклонений. И все же метров через двадцать Володя остановил агрегат, чтобы проверить, хорошо ли работает сеялка.
— Тебя я поставил сюда не для мебели, — проинструктировал Володя своего юного помощника. — Следи, и следи очень внимательно, чтобы семена высыпались равномерно. Как чуть где заело — сразу давай мне знать. Понял? То-то!
Мерную проволоку, с помощью которой образуются квадраты, первый раз Володя перевел тоже сам. Вася только смотрел.
— Правильно, гляди, учись, — подбодрил он Васю. — Туго не натягивай, но и слабо чтобы не было. Понял? То-то!
В первый день посеяли не очень много. Норму, правда, выполнили, но для такого прославленного кукурузовода, как в шутку называл себя Володя, норма — это не честь и не слава. Много времени ушло на то, чтобы растолковать Васе премудрости в общем-то тонкой, хитроумной работы, научить его самостоятельно управляться со своими непростыми обязанностями.
Володя-то не очень был доволен своим первым днем, что же до Васи — Вася чувствовал себя самым счастливым человеком в Сявалкасах, да что там в Сявалкасах — на всем свете. Шутка ли, то, о чем он мечтал еще зимой (он еще с зимы начал отпрашиваться у Петра, чтобы тот отпустил его поработать с Володей на тракторе), — нынче стало явью. И он не просто стоял на сеялке и праздно глядел, как она работает, — это и семилетний парнишка может, — он сам работал. И под вечер уже совсем неплохо начал. Володя все реже и реже говорил ему: «Понял? То-то!» — и все чаще: «Молоток, Вася, из тебя настоящий механизатор со временем выйдет. Молодец!»
Чтобы не тратить дорогого времени на дорогу в село, заночевал в стоявшем поблизости заброшенном здании ГЭС. Умываться они спустились к Цивилю. Володя разделся по пояс, Вася же только помочил лицо.
— Это ты что — холода боишься? — напустился на него Володя, — А ну, немедленно раздевайся и умойся как следует. Возьмут в солдаты, и зимой голышом будешь выбегать на зарядку. Привыкай!
Спали на соломе, которую Вася набрал на месте увезенного еще зимой стога.
Володя с удовольствием вытянулся на соломе, предвкушая добрый сон на вольном воздухе, но не тут-то было. Помощник начал донимать его — другого времени не выбрал! — всякими вопросами.
— Почему тебе не присвоят звание Героя Социалистического Труда?
— Если всем присваивать, половина страны будут героями. Спи!
— А если мы с гектара получим тысячу центнеров, меня пошлют в Москву?
— Пошлют. Отстань! Спи!
Однако сказать так Володя сказал, а сон у него после Васиного вопроса пропал. Москва! Ему давно хочется побывать в столице. Но если даже и будут путевки на поездку в Москву, скупердяй Трофим Матвеевич скорее отдаст их другому колхозу, чем пошлет своих, сявалкасинцев. Но Васе об этом говорить, конечно, ни к чему. Да к тому же вдруг и в самом деле они поедут в Москву…
— Осенью уберем кукурузу и двинем в Москву. Досыта покатаемся в метро, поглядим Кремль, университет.
— А в Мавзолей сходим?
— А без этого какая же это поездка в Москву?
— Тебя-то пошлют, а меня, наверно, нет, — тяжело вздыхает Вася.
— Ну, нашел песню. Мы же с тобой взялись вырастить кукурузу на сотне гектаров. С тобой, а не с бабушкой. И не с председателем. Если меня пошлют, как же тебя оставят? Спи. Теперь уж окончательно: спи! Завтра ведь в три часа разбужу…
Под утро они изрядно продрогли и проснулись еще до рассвета. Еще только-только начал туманиться восток.
Володя поднял с соломы скрючившегося вопросительным знаком помощника и скомандовал:
— Марш на зарядку! Чего стоишь как старик-ревматик? Бегай! Бегай!
Володя схватил Васю за руку, и они вместе побежали к Цивилю.
— Через год я из тебя настоящего человека сделаю, — Володя брызгал на раздетого по пояс Васю холодной водой и хохотал во все горло.
— Ты меня научи водить трактор.
— Научу. Еще как научу!
А через каких-нибудь полчаса пойма огласилась тракторным гулом. День занимался ясный. На небе не было ни одного облачка.
И как начали работать по утренней рассветной темноте, так и работали весь день напролет до закатной вечерней темноты.
— Вот нынче мы, называется, поработали, — оглядываясь на засеянный участок, сказал Володя. — Вчера что — вчера была приглядка.
— Сколько же это будет гектаров? — поинтересовался Вася.
— Гектаров двадцать, не меньше.
Хорошая погода простояла и весь следующий день. И только когда заканчивали сев, небо нахмурилось, из-за леса поползли тяжелые тучи и ударил дождь.
— Ну, все как по заказу, — торжествовал Володя. — То бы нам завтра надо было выезжать на поле с катками, а теперь дождем прикатает ничем не хуже… Зря мы, Васек, в бога не веруем — бог-то, как видишь, с нами заодно…
К зданию ГЭС, где спасались от дождя Володя с Васей, подкатили на своих машинах неподалеку сажавшие картофель Гришка и Элекси.
— И мы тоже немного не закончили, — сказал Элекси, стряхнув мокрую кепку. — А не виделись-то мы с вами, ребята, поди-ка, целую неделю, хоть вроде бы и работали на соседних полях…
Трактористы сели на солому, закурили.
— Когда у Саньки свадьба? — спросил Гришка у Володи.
— Точно не знаю, по говорили, будто бы в эту субботу.
— И что придумали — в клубе жениться? Что у них дома, что ли, нет? Прямо беда с нынешней молодежью. Вино и пиво-то хоть будет на этой комсомольской свадьбе, или насухо?
— Да ведь, наверное, должно быть, — ответил Володя, — хотя дружкой на свадьбу вроде бы пригласили секретаря райкома комсомола, так что особенно-то не разгуляешься.
— А сам-то ты чего не женишься? — вдруг перевел разговор Элекси. — Девушки, что ли, нет? Да вон та же Лена. Зачем ее отпускать из Сявалкасов? Один голосок чего стоит. А смеется? Как Нарспи[19] смеется. Послушал, как она поет да как смеется, — можно и не обедать, одним этим сыт будешь…
— Ну, какая же интеллигентная девушка за нашего брата тракториста пойдет? На Павла вон, правда, засматривается.
— Ты в сторону не сворачивай, — поддержал свояка Гришка. — Ты говори, почему не женишься?
— Если уж тебе так приспичило, скажу, — Володя улыбнулся и, незаметно для других подмигнув Гришке, очень серьезно начал. — Причина, дорогой Гриша, вот в чем. Сейчас все предприятия гонятся за планом, а за качеством не очень-то следят. И вот, скажем, понадобилась мне к свадьбе кровать…
Володя замолчал, делая вид, что прислушивается, не перестал ли дождь, а на самом-то деле поглядел в сторону Элекси. Тот весь насторожился. Значит, уже клюнул Элекси.
Дело в том, что когда Элекси женился, в первую же свадебную ночь с ним приключилась смешная история. Чтобы в избе было попросторней, деревянную, разукрашенную резьбой кровать невесты вынесли в сени. А пока шла свадьба, какой-то шутник подпилил снизу перекладины, но подпилил так, что по виду узнать ничего было нельзя. И в первую же брачную ночь ложе жениха и невесты с треском провалилось. Почему и как оно провалилось — каждый в Сявалкасах толковал по-своему. И с тех пор Элекси все еще ищет виновника этой истории. Потому-то он сейчас и насторожился.
— Вроде бы перестает, — сказал Володя про ДОЖДЬ.
— Ну, ты договаривай про кровать-то, — напомнил ему Гришка. — Понадобилась кровать, и что?
— А то, что — я уже сказал — качество низкое, вдруг она в первую же брачную ночь не выдержит и развалится?
Захохотал Гришка, залился по-детски звонким смехом Володин помощник, не удержался и сам Володя. Несмешным показался его рассказ одному Элекси. Схватив комсорга за шею, он начал изо всей силы трясти его:
— Так это ты, стервец, подпилил? Признавайся, ты?
Пришлось Гришке прийти на помощь Володе.
— Ну, что ты, свояк, право, как ребенок, — отталкивая Элекси от Володи, проговорил он. — Шуток не понимаешь…
— А дождь-то и в самом деле перестал. По машинам! — крикнул Володя, вставая с соломы.
С головой ушел Трофим Матвеевич в коммерцию. Прямо, что называется, на корню продает закупленные у леспромхоза дома. С раннего утра до правления колхоза валом валит народ из степных деревень. Подберется партия, Трофим Матвеевич сажает купцов на машину, садится сам, едут в поселок лесопункта и там на месте заключают торговые сделки. Заодно председатель колхоза проверяет, как идет вывозка строений, предназначенных для «Сявала».
И лишь где-то под вечер доходит у Трофима Матвеевича черед до полей. По дороге домой он заезжает на бригадный стан трактористов, глядит, не появились ли всходы на полях, которые были посеяны самыми первыми. Вот только никак не удосужится он побывать на клеверище, что у Осиновой рощи. Кадышев говорил как-то, что клевер там то ли вымерз, то ли вымок, и поле надо распахать. Однако же, прежде чем дать согласие на это, надо поглядеть самому. Нынче уж поздно, а завтра он обязательно съездит на то поле…
Однако поглядеть клевера у Осиновой рощи Трофиму Матвеевичу так и не удалось. В тот же вечер пришла телеграмма, которую он давно уже поджидал. Старый друг из одного уральского городка условленным кодом просил его срочно приехать.
Трофим Матвеевич весь загорелся: он рассчитывал, что и эта поездка принесет немалый барыш колхозу. Вот только время не очень-то подходящее: и сев еще не кончен, и дома еще не все перепроданы. А послать некого. Был бы жив Виссар! Кадышева не пошлешь. Придется ехать самому. Займет это, видимо, дня четыре, если не пять, но зато в колхозную кассу эта поездка может прибавить кругленькую сумму… Решено. И нечего мешкать: надо успеть на шестичасовой.
Трофим Матвеевич вызвал кассира, оформил командировку. А утром, чуть свет, шофер отвез его на станцию.
Председатель, наверное, уже садился в поезд, когда правленческая техничка принесла Павлу на дом его записку. Записка была краткой:
«Т. Кадышев!
Меня дней пять не будет, уезжаю на Урал. Останешься за меня. Главное — скорее завершить сев и продолжать вывозку общежитий из лесопункта. Прыгунов».
— А насчет перепашки клевера ничего не говорил? — спросил Павел.
— Нет. В книге нарядов, может, что написал.
Павел побывал в правлении. Нет, и в книге нарядов о распашке клеверного поля не было ни слова.
Обещал сам посмотреть, да, видно, то ли не успел, то ли забыл. А через пять дней распахивать будет уже поздно: дождь вон один раз брызнул, и все. А солнце уже совсем по-летнему начинает припекать. Придется, видно, решиться самому.
Послав Федора с трактором на клеверище, Павел зашел в склады. Хороших сортовых семян в наличии не оказалось, а сеять фуражным овсом или викой — какой тогда смысл и распахивать клевер?
Пришлось связаться по телефону с инспекцией и выклянчить десять тонн сортового ячменя. Цена, правда, оказалась высокой, но уж зато от таких семян можно ждать урожая, и тогда все окупится с лихвой.
Под вечер на поле у Осиповой рощи появилась на своем мотоцикле Марья.
При виде Марьи внутри у него все сжалось и заныло, как при зубной боли. Ведь сказал же, что между ними все копчено, так пет же…
— Сегодня я тебя буду ждать, — почему-то шепотом, будто их кто-то мог услышать в поле, проговорила Марья. — Ждать всю ночь. Слышишь? Если не придешь — не человек.
— Нe приду, — отрезал Павел.
— Ничего, придешь, — сказала это Марья чуть ли не с угрозой. — Придешь как миленький. Метиски-то твоей все равно нет.
Павла всего передернуло: будто у девчонки нет имени! Марья, конечно, называет так Лену, чтобы больней уколоть Павла и вызвать неприязнь к Лене. Но неужто она не понимает, что добивается этим как раз обратного?!
Зарокотал, затрещал мотоцикл, и вскоре Марья скрылась за поворотом лесной дороги. А Павел все еще стоял на опушке, и в ушах его звучал злой, мстительный голос Марьи.
Лена уехала на пленум райкома комсомола и в Сявалкасы не вернулась. Не вернулась ни к своим коровам, ни к пионерам. Ее избрали первым секретарем райкома.
Сразу же по окончании пленума Александр Петрович сдал ей ключи от сейфа и круглую печать. Долго перебирал свои бумаги, письма, освобождая от них ящики стола.
— Вот, Леночка, я и отработался. Все, что мог, свои самые лучшие, самые горячие годы отдал комсомолу. Четыре года первым — это легко сказать!.. И если бы не письмо Генки Арсюкова, как знать, сколько бы еще я оставался на этом посту. Теперь же я, конечно, не имею морального права оставаться. Иду директором школы. Прощай, жизнь районная!
— Так тебе же предлагали инструктором райкома партии, — напомнила Лена. — Что не идешь?
— Эх, Лена, Лена! Ты хочешь, чтобы на меня тыкали: вон тот самый Завьялов, у которого комсомольцы ходят лечиться к знахаркам, вон бывший ходячий устав комсомола? Нет. Начну свою жизнь заново…
На том и попрощались, пожелав друг другу успеха на новом месте.
А уже на другой день Лену обступили со всех сторон новые заботы. Кто-то жаловался на то, что забор у стадиона упал, кто-то возмущался, что в клубах, кроме танцулек, ничего не бывает. А сколько развелось хулиганов! Почему райком комсомола не организует дружины по охране порядка — разве это не его прямое дело?..
Лена все выслушивала, делала пометки в блокноте, но пока ничего не обещала. Последнее это дело — обещать с легкостью необыкновенной, а потом не выполнять. Лучше уж не обещать.
Жила она пока в гостинице. Единственное окно комнаты выходило на центральную улицу городка, и от проезжающих машин стекла в нем тонко звенели. Ну, это бы еще ладно. А вот за стенкой — а стенка тоненькая, должно быть, комната когда-то была большой, и ее разгородили переборкой, — за переборкой этой до поздней ночи шумно режутся в карты. Ляжешь спать — хочешь слушай, как ругаются или смеются картежники, хочешь слушай, как скрипит собственная кровать с провалившейся сеткой. Потому-то Лена подолгу засиживается в своем кабинете, хотя и не всегда ей удается «пересиживать» соседей-картежников. И тогда долго не дает ей спать тоскливая мысль: неужели нельзя занять себя чем-то более интересным? Ну, в кино бы сходили или книгу почитали…
Велик ли городок, а уже не та, совсем не та обстановка, не та, ну что ли, атмосфера, что в Сявалкасах. Здесь уж не услышать ни пенья петухов, не услышать грустной песни молодого конюха Илюши… И Павла нет. Не с кем посидеть на уютной скамейке у ворот, поглядеть в набитый звездами пруд…
Не успели они как следует сблизиться с Павлом, а вот уже и разлука. Где он сейчас? Что делает, о чем думает? Может, как раз вот сейчас, в эту самую минуту, думает о ней…
От этой мысли Лене становится тепло на сердце. Мелкие заботы и огорчения дня уходят, отодвигаются, и ей хочется думать не о своих делах, а о том, хочет ли Павел видеть ее, а если хочет, то когда они увидятся… Сейчас сев, Павел небось с утра до ночи в поле, дел так много, что ему некогда и подумать о чем-то стороннем. Но ведь она, Лена, для него не что-то стороннее, и, значит, он должен и думать, и вспоминать ее… А когда они увидятся, надо ему сказать, чтобы не ходил пешком — мало успеешь, не везде доглядишь — пусть хотя бы коня себе завел… Жаль, что в райкоме комсомола тоже нет никакого транспорта, приходится ходить в колхозы пешком или ездить на попутных, и где тут везде успеть…
Лене хочется думать только о Павле, но мысли идут вперемежку, и хочет она того или нет, а нет-нет да и опять подумается о работе.
Работать она будет не так, как Завьялов. Он слишком разменивался на мелочи, а большого-то как раз и не видел… Ведь тот же Володя Баранов уже третий год выращивает отличную кукурузу, но где такие же комсомольские агрегаты в других колхозах района? Их нет. Надо будет собрать секретарей комсомольских организаций и повезти их в Сявалкасы: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… Надо бы создать молодежные звенья и по выращиванию хмеля. Трудовое воспитание молодежи — самое верное, самое надежное. И надо обязательно пересмотреть состав пионервожатых. Уж кто-кто, а она-то очень хорошо знает, кто н как работает вожатыми. Провалился на экзаменах в институт сын или дочь директора школы, завуча или учителя — вот этого «зеленого помидорчика» и кладут райкому комсомола на стол: утверждайте вожатым. И утверждают. А что такой зеленый может дать детям, чему дельному научить, если ему самому в школе натягивали оценки? Ставить вожатыми надо таких, как Анна, Володя, чтобы они могли увлечь ребят своей профессией…
На селе самым тяжелым все еще остается труд животноводов. Она сама, иа собственном горбу это испытала. И почему бы сельским комсомольцам не подумать о том, чтобы хоть мало-мальски его механизировать? А то болтаем об этом, пишем, а дело-то не очень подвигается… Да, кстати, вот об этом самом, о болтовне, о парадной шумихе, которая, как ржа, разъедает комсомольскую работу. Учим комсомольцев пустомельствовать с молодых лет и портим их на всю жизнь…
Лене опять вспомнился Павел, и, засыпая, она видит его в сявалкасинском клубе. Клуб пустой, в нем только они вдвоем. Павел стоит на табуретке и прямо по стене пишет огромной кистью: «Трудовое воспитание молодежи — самое главное…»
А наутро, немного посидев в райкоме, Лена пошла в Сявалкасы.
Где-то на полпути ее догнал на мотоцикле агроном из инспекции Мирон Семенович. Он остановился, откинул брезентовый полог с люльки, отряхнул его от пыли и галантно предложил:
— Пожалуйста, Елена Егоровна. Судя по всему, вы в Сявалкасы?
— Спасибо, — ответила Лена.
— Простите, я и забыл поздравить вас с избранием. Пусть с опозданием, но от всего сердца желаю вам успехов и счастья ь работе. Надеюсь, между инспекцией и райкомом комсомола будут установлены самые тесные связи. Урожайность кукурузы молодежных бригад определяем мы, так что от нас многое зависит, какое место вы займете в республике. А Александр Петрович надо мной не очень умно подшутил: представил к премии на двустволку, будто я заядлый охотник. Мне бы фотоаппарат — это да. Тогда бы я мог сотрудничать и в газетах, а чем больше снимков из нашего района — тем больше чести району. Так ведь?
Ужасно разговорчивый молодой человек! Лена была рада, что наконец-то они тронулись, и, значит, и ей можно будет молчать, и водителя, за ревом мотора, все равно слышно не будет, если даже он и вздумает продолжить свое словоизвержение.
Дорога в поле была более-менее сносной, а как въехали в лес, мотоцикл начало подкидывать на ухабах, на выпирающих из земли корнях деревьев. Но вот, слава богу, и лес проехали. С опушки открылся вид на сявалкасинские поля, на село. Вон там, у Осиновой рощи, ползают два трактора, оставляя за собой черную полосу вспаханной земли. А рядом поле словно зеленым ковром покрыто — это, наверное, озимые, кое-где всходят и яровые посевы. В низине, у Цивиля, работают еще два трактора, значит, и Павел, и Володя наверняка здесь, на полях: не там, так тут, у Осиновой рощи.
— Не подбросите ли меня вон к тем тракторам, — попросила Лена. — Секретарь комсомольской организации Баранов должен быть там.
Сказала так Лена и почувствовала, что краснеет. Говорила-то она про Володю, а думала в это время о Павле. Но агроном, кажется, ничего не заметил.
— Пожалуйста, — с прежней изысканной вежливостью ответил он. — Заодно, может, удастся чуток и бензину раздобыть.
Павел услышал стрекот мотоцикла, а когда тот приблизился, был немало удивлен, увидев за рулем Мирона, а в люльке Лену.
Лена легко выпрыгнула из люльки и, сразу же сняв голубую кофту, начала отряхивать ее от пыли.
— Тоже мне лихой водитель — не мог оторваться от пыли!
Легкий ветерок подхватил тоненькую косынку с ее шеи, понес-понес и повесил на стебель василька около ног Павла. Лена кинулась было за косынкой, но Павел, осторожно взяв ее двумя пальцами, уже нес ей навстречу.
— Только не измазал ли, руки-то… — и развел руки в стороны, словно бы показывая, какие чистые бывают руки у трактористов.
Подошел от мотоцикла Мирон. Как всегда, он был подчеркнуто деловит. Отдавая дань вежливости, мельком поздоровался и сразу же начал выговаривать Павлу:
— Каждый год по севу «Сявал» тянет весь район. Мы уже три дня назад отрапортовали министерству сельского хозяйства республики о завершении сева зерновых. А вы не только сеете, но еще только пашете.
— Да, — согласился Павел, — надо бы пораньше, да не успели. А чтобы земле не пустовать…
— Что значит: пустовать? — не дал ему договорить Мирон. — Она же занята клевером.
— Клевер с осени прихватили заморозки, а весной он сильно вымок и подгнил на низинах.
— Но вот же у нас под ногами прекрасные всходы, — показал Мирон.
— Это только здесь, а иди-ка погляди в низинах.
— Что ж, поглядим, — Мирон сел на мотоцикл и поехал по полевому рубежу вниз.
— Сева еще много остается? — оставшись наедине с Павлом и, должно быть, не зная, с чего начать разговор, тоже по-деловому спросила Лена.
— Завтра думаем закончить. Останутся овощи да гречиха… С этим полем вот затянули. Мирон прав: сроки прошли. Но здешние лесные земли поспевают позже. В народе издавна существует такая примета: с севом ячменя — а мы здесь собираемся посеять ячмень — надо управляться до того, как березовый лист станет больше копеечной монеты. Но ведь раньше копейки-то были больше нынешних, — улыбнулся Павел. — А еще сами же чуваши говорят, что через два месяца после сева ячмень уже в солод просится.
— Смотри-ка, ты, оказывается, все народные приметы знаешь. — Лена тоже заулыбалась и только сейчас прямо, не отводя взгляда, посмотрела на Павла.
— Нам, хлебопашцам, и надо знать. Это ты вот стала большим начальником… Я тебя даже поздравить забыл.
— Сам же меня из Сявалкасов выпроводил, — засмущалась Лена. — Сказал бы слово, и я бы тут осталась.
— Так бы и осталась?
— Так бы и осталась, — как эхо повторила Лена.
— Тогда, значит, я олух царя небесного.
— Самокритично! Люблю самокритичных людей, — все так же улыбаясь, сказала Лена и зачем-то повторила: — Люблю.
А Павел слушал это «люблю», и у него все внутри пело и ликовало, хотя, казалось бы, чему особенно радоваться, ведь Лена говорила всего лишь про свою любовь к самокритике… Теперь ему казалось непонятным, как это он мог терзаться какими-то сомнениями, верить злым наветам Марьи и оправдываться перед самим собой тем, что он еще мало знает Лену. Сейчас все это представлялось каким-то дурным сном. Вот она, Лена, стояла перед ним, улыбалась и, глядя своими ясными глазами в его глаза, говорила: «Так бы и осталась… Люблю» — и чего еще надо было знать, чего еще ему хотелось знать? И вообще, что это такое: знать человека? Знать в тонкостях его биографию или знать самую его главную суть?..
— Надолго в наши Сявалкасы? — нарочно нажимая на слово «наши», спросил Павел.
— Приехала я… в наши Сявалкасы, — поняла намек Павла Лена, — на целых два дня — на субботу и воскресенье.
— Значит, нынче вечером увидимся.
— Но ведь тебе небось некогда, — как и Павел минуту назад, с подковыркой сказала Лена. — Сев-то еще, сам говоришь, не кончили.
— А мы по такому случаю — по случаю прибытия секретаря райкома комсомола — завершим его досрочно, — принял шутку Павел.
— Шутки шутками, а мне бы надо найти Володю.
— Ну, это не так сложно. Вон он со своим помощником Василием Тимофеевичем, заканчивают кукурузу, если уже не закончили.
— Что за Василий Тимофеевич? — спросила Лена. — Что-то не помню такого.
— Вообще-то ты его должна знать. В Сявалкасах сей молодец известен еще под именем Васи Гайкина.
Лена громко расхохоталась. Павел вспомнил, как при первой их встрече она похвалялась любовными письмами Васи к ней. Вспомнила ли она сейчас тот вечер? Должно быть, тоже вспомнила, потому что перестала смеяться, чуть-чуть смутилась и, не зная что сказать, спросила первое попавшееся:
— И как он работает?
— Работает так, что через большое ли, малое ли время прославленного кукурузовода Владимира Баранова может заткнуть за пояс, — нарочно поднял Васю в глазах Лены Павел.
Они дошли до края клеверного поля и выбрались на дорогу, ведущую к Цивильским поймам.
— Хочется мне, Павел, Санькину с Анной свадьбу сыграть по-комсомольски, — перевела разговор Лена.
— Играли у нас такие свадьбы на целине.
— Ну, и как?
— Да вот видишь, приехал оттуда неженатым — значит, не очень понравилось, — усмехнулся Павел. — Проходило это обычно в клубе, молодоженов поздравляло начальство, а потом им вручались ключи от новой квартиры, подарки от дирекции совхоза, от профкома. Наш председатель месткома, родом с Украины, был веселым человеком. Он не очень-то ломал голову над тем, чтобы как-то разнообразить подарки. Дарил он каждый раз одно и то же — койку. И говорил при этом: «Коль мной подарен спальный станок, так пусть через год у вас будет дочка или сынок…» А в Сявалкасах как ты мыслишь все это делать? Квартира не нужна, у Саньки, слава богу, свой дом. Да и потом… — Павел сделал паузу и закончил:
— А потом, чем плоха наша чувашская свадьба?
— Чувашскую свадьбу в Сявалкасах я уже раза три видела. Уж больно она многолюдна, и многие, совсем посторонние люди, приходят на нее из-за корчамы, поскольку подносят всем без выбору. А как бы сделать свадьбу без пьянки, разве что с шампанским для молодоженов?
— Я сам хоть и не большой охотник до выпивки, а все равно знак равенства между весельем и пьянкой ставить бы не стал. Свинья, как захочет, грязи всегда найдет: кто хочет напиться — напьется. А если одно шампанское, да еще и не для всех, а только для молодых — это же голубая мечта, маниловщина. Все будет: поздравления, всякие слова, не так уж трудно организовать и какие-то подарки. Все будет чин чином. Не будет главного, ради чего свадьба делается, — веселья. С пьянкой, милая Лена, бороться надо не на свадьбах. А то было бы слишком просто: на свадьбе пить одно шампанское, а при рождении человека и вовсе молоко или минеральную воду…
— Ты уж очень сердито.
Лена замолчала, то ли обиделась, то ли о чем своем задумалась.
А Павел на минуту представил себя и Лену в сявалкасинском клубе, представил, как Трофим Матвеевич поздравляет их с законным браком, говорит еще какие-то слова. Из райкома комсомола тоже кто-то выступает и тоже говорит, в сущности, те же слова. А на столах стоит лимонад, и только перед молодоженами бутылка шампанского… Празднично, торжественно и… скучно, неинтересно.
А рядом с клубом, в каком-то крестьянском доме, в это же самое время играется старинная чувашская свадьба. Там речей никто не говорит. Там угощаются, веселятся, поют. И поют не какого-нибудь комсомольского «Черного кота», а прекрасные народные песни-причеты. Где еще, как не на свадьбе, услышишь теперь чувашский пузырь? А где еще услышишь барабан? А как складно, как интересно ведет застолье дружка!.. Еще когда только свадебный поезд приезжает за невестой — сколько всяких песен поется.
Еще в детстве слышал Павел эту песню-приговорку, а ее слова и по сей день памятны… Вся шумная, празднично разодетая толпа затихла, и все слушают иносказательный рассказ о том, как они ехали по лесной дороге, проторенной лосем, как ехали степью и увидели озеро, а посреди озера — столб золотой, а на том столбе орел сидит, и клюв у него золотой, когти серебряные, глаза, как жемчуга; крыльями машет, ногами пляшет, а серебряным клювом веселую музыку наигрывает. У орла в гнезде сорок яиц, сорок первое улыбается. И нас тоже сорок человек, а хотим, чтобы было сорок один… Споет ли кто эти песни на комсомольской свадьбе?!
— Не мешало бы нам все хорошее, интересное взять из старой чувашской свадьбы, — отвечая своим мыслям, говорит Павел.
— Оставить хорошее от пасхи, оставить хорошее от старой свадьбы, — в голосе Лены слышится насмешка.
— А и что такого? Зачем крайности? А то ведь у нас как? Новое — давай его сюда. Старое — вон, долой. И не глядим, что это за новое, лишь бы новое… Словом, что до меня, то я женился бы по-другому.
— А как? — Лена даже приостановилась.
— А вот так, — Павел притянул ее к себе и спросил: — Хочешь ли ты, Лена, стать моей женой?
Поддерживая игру, Лена ответила:
— Хочу.
И тогда Павел наклонился и поцеловал ее в полуоткрытые губы.
Лена засмущалась, зарозовела и, тихонько освобождаясь от объятий Павла, сказала:
— Какой-то ты сегодня странный, Павел. Начали с одной свадьбы, а перешли на другую.
— Я просто хотел сказать, что рад твоему приезду.
— Уж очень иносказательно у тебя получается.
— Как на старой чувашской свадьбе. А я сейчас, как раз, ее вспоминал… Ну, вот мы и пришли.
Сявалкасы в цвету.
Первыми оделись в свой белопенный наряд черемухи, следом за ними дружно, вместе, зацвели вишни и яблони. Только-только начали опадать первые лепестки черемух — зацвела сирень. В садах стоит ровный мерный гул — деловито жужжат, перелетая с цветка на цветок, пчелы, осы, шмели. Воздух похож на только что созревшее пиво, из которого отцедили хмель; его аромат пьянит и будоражит кровь.
Теплые солнечные дни торопят сявалкасинцев с окончанием весенних работ. Закончив посадку картофеля в колхозе, все взялись за приусадебные участки; поглядишь с пригорка на село — кажется, что все его жители, от мала до велика, высыпали на свои огороды. Кто сажает картошку, кто помидоры, кто капусту.
Павел уже собрался уходить из правления, как зазвонил телефон.
— На этот раз мне повезло, — услышал он голос секретаря райкома. — Застать тебя не так-то просто.
— Что поделать, — ответил Павел. — Мое рабочее место не за канцелярским столом, а на поле.
— Что верно, то верно… А позвонил я вот что. Что вы там на ровном месте мост строите?
— Какой мост? — не понял Павел.
— Хорошее клеверное поле, говорят, распахиваете. Мирон Семенович сегодня специально приходил, чтобы информировать меня об этом. Газеты обрушились на травы, и вы, говорит, пошли по этому же пути. А надо ли? Пойменных лугов у нас мало, и тому же клеверу и люцерне еще придется низко кланяться.
Павел объяснил секретарю райкома, почему они распахали клеверное поле.
— Ну, если клевер погиб, то поступили правильно. А я звоню потому, что кое-где в районе перепахали и хорошие травяные поля. И сегодня по этому вопросу специально созывали бюро. Так что завтра-послезавтра получишь решение… Да, а как показал себя твой плуг? Я рассказывал про тебя секретарю обкома, и его тоже заинтересовал твой плуг. Обещал в самое близкое время приехать в район, тогда тебя навестим обязательно.
Павел сказал, что на Вил Зэре уже начинают появляться всходы. Трудно предсказать, как и что будет дальше, но всходы добрые, можно надеяться и на добрый урожай.
— А как с партийной работой? Большая ваша беда: не растут в Сявалкасах наши ряды. При Виссарионе Марковиче за два года организация ваша не прибавилась ни на одного человека.
— Будем расти, Василий Иванович. Уже двое подали заявления. Вот только у одного из них, у Баранова, закавыка с выговором.
— Знаю я этот выговор. Баранов — парень достойный, так что пусть готовится… Ну, а пока до свиданья. Скоро увидимся.
Весь день Павел опять провел в поле.
II опять около Осиновой рощи настигла его Марья на своем черном мотоцикле.
Марью не узнать. Она осунулась, щеки запали, а под глазами появились синяки. Губы стали еще тоньше, словно бы высохли на ветру и солнце.
— Вот мы и чужие, — сказала она, сходя с мотоцикла. — Все эти ночи я ждала тебя… Не думала, что ты такой холодный, такой бездушный человек.
И говорила Марья каким-то безразличным, тусклым голосом, словно речь шла не о ней самой, а о ком-то другом.
— Но я же сказал, что не приду, — ответил Павел.
— Смотри-ка, какой принципиальный! — Марья криво усмехнулась и закусила губу. — Вот и вижу, и понимаю, что бездушный ты, Павел, а все равно забыть никак не могу… Вон, видишь, по Цивилю белый черемушник? Сколько раз бессонными ночами виделся мне этот черемушник, виделось, как мы с тобой сидим на берегу Цивиля. Вытянулась бы на траве, положила голову к тебе на колени и глядела бы в твои глаза. Глядела хоть час, хоть два…
Марья помолчала, опять поглядела на белые берега реки.
— Не знала я, что такое любовь. Думала, только в книжках пишут про нее. Не знала… И счастья не видела до тебя, и любви…
У Павла дрогнуло сердце, ему стало жалко Марью. Захотелось сказать ей какие-то теплые, ласковые слова. Но он поборол эту минутную слабость.
— Мы должны слушаться не только сердца, но и рассудка.
— Старая песня! — махнула рукой Марья. — Садись, хоть сейчас съездим в черемушник. Хоть на пять минут.
Какую-то секунду Павел колебался: а и в самом деле, не съездить ли? Просто так. Но он опять тут же взял себя в руки.
— Времени нет, Марья. Трактористам, вон, надо выписать трудодни за месяц. Дома тоже всяких дел много: весна. Люди уже кончают сажать картошку, а у меня еще и семян нет.
— Хоть сегодня ночью в последний, самый последний раз приди. Завтра-послезавтра вернется Трофим… Эх, Павел, — она вплотную подошла к нему, заглянула ему в глаза. — Хочется прямо вот сейчас расцеловать тебя.
— Нашла место. Здесь и степь видит, и лес слышит.
— А мне-то какое до этого дело! Ты поскучай, потоскуй, как я, тогда и на базаре готов будешь целоваться… Так сегодня, значит, придешь?
— Не обнадеживаю, Марья, — ответил Павел, и ему самому этот неопределенный ответ не понравился.
Марья села на мотоцикл, запустила мотор и тронулась. Потом, как бы что передумав или решив про себя, сбавила газ и остановилась.
— Садись, занятой человек. До дому довезу. Все каких-то полчаса тебе сэкономлю. Да и сама еще разок на тебя погляжу.
— Ну, что ж, как говорится, поехали, чем пешком идти, — согласился Павел.
— Только крепче держись за меня, — как-то значительно, а может быть, даже зловеще, сказала Марья. А может, это Павлу только показалось.
Марья дала газ, и мотоцикл с места же полетел во весь опор. Скоро полевая тропка, по которой они ехали, вышла на дорогу, и Марья еще прибавила газу. Павел через плечо смотрел на показания спидометра: пятьдесят, семьдесят, девяносто, сто… В ушах свистел ветер, и временами кажется, что не мотоцикл, а поля с той и другой стороны дороги со страшной скоростью летят нм навстречу. Кончик Марьиного платка прилип к шее Павла, выбившиеся из косы волосы щекочут подбородок. А от Марьиной косы пахнет молоком и цветущей черемухой.
Вот уже показалась и околица, а Марья и не думает убирать газ, похоже, ей хочется даже еще прибавить. Смутное предчувствие мгновенно охватило Павла. Он еще крепче обнял Марью, придвинулся всем корпусом к ней и правой ногой нащупал тормозную педаль. Пронзительно взвизгнул тормоз, от резкой остановки мотоцикл качнулся в ту сторону, в другую и замер на месте. Передним колесом машина стукнулась о ворота околицы. Веревка, которой они были завязаны, оборвалась, и ворота со скрипом приоткрылись.
Павел спрыгнул на землю. Только теперь он уже окончательно понял злой умысел Марьи. А она все так же прямо продолжала сидеть на мотоцикле и глядела куда-то мимо Павла. Лицо ее было бледным, из глаз, то ли от ветра, то ли еще от чего, текут слезы, оставляя следы на припудренных щеках, а губы сжаты плотно так, что на их месте осталась только тоненькая полоска.
— Надоело жить? Дура же ты, Марья, — от пережитого волнения Павел еще не мог прийти в себя и не знал, что говорить.
— Зато твоя метиска умна! — зло отрезала Марья и, обернувшись к Павлу, так же зло, сквозь зубы, крикнула: — Открывай! Чего глядишь как на невидаль!
Павел распахнул ворота. Затрещал мотор, и, вздымая пыль, мотоцикл понесся вниз по улице.
На станции Трофима Матвеевича встретил шофер на «газике». Не мешкая, не задерживаясь в райцентре, он поехал прямо в Сявалкасы.
Настроение у него было отличное. И эта поездка удалась на славу. Не сегодня-завтра начнут прибывать в адрес «Сявала» контейнеры с кровельным железом. А всего колхоз получит железа в три раза больше, чем получает по фондам весь район. Половину он оставит в колхозе, а половину сбудет по двойной цене. Купят да еще и спасибо скажут. Все строятся, есть на что строиться, а где железо достанешь?.. Ну, и он тоже перед своими уральскими друзьями в долгу, конечно, не останется. Осенью он отправит вагончика два яблок. А уральцы знают чувашские яблоки, они куда лучше южных — ароматны, сочны, вкусны. Отправит вагона два колхозной капусты. Пусть кушает на здоровье рабочий класс да поминает добром чувашских крестьян.
В бледном, уже по-летнему выгоревшем небе пылает яркое солнце.
Сухо, знойно. Машина оставляет за собой длинный шлейф беловатой пыли, и когда приходится притормаживать на ухабах, пыльное облако настигает машину, проникает внутрь.
Начались поля соседнего с Сявалкасами колхоза. И даже не вылезая из машины, видит Трофим Матвеевич, что поля обработаны плохо и засеяны тоже кое-как, среди неровных всходов тут и там видны похожие иа балалайки просевы.
— Дождя не было? — спрашивает он у шофера. Вообще-то можно было не спрашивать: и так хорошо видно, вон какая пылища. Спрашивает Трофим Матвеевич с тайной надеждой: здесь-то не было, а может, на сявалкасинские поля опускался?
— Нет, — отвечает шофер.
И теперь уже до самой границы полей «Сявала» его мучают опасения: а что, если так же некачественно обработаны и они и что всходы на них тоже жидкие, неровные? И ведь хорошо знает Трофим Матвеевич, что это не так, всходов, правда, он еще не видел, но обрабатывались-то поля на его глазах, обрабатывались хорошо, а все равно червячок сомнения точит его сердце.
Буйно зазеленевшая Салука осталась позади. И первым полем, какое увидел Трофим Матвеевич, было поле Вил Зэр. Когда последний раз он был на нем, поле было еще все черным. Теперь оно нежно зеленело. Дружные всходы шли ровными рядами от дороги и до самой опушки леса.
Картофельное поле пока все серое, до всходов еще далеко. А там? Клевера? Да, да, так я их и не удосужился поглядеть, а Кадышев говорил, что сгнили. Чем засеяли? Всходов тоже нет, лишь видны следы катков.
А вот и Цивильская пойма. Ого! Вон с того конца, похоже, уже появляются зеленые росточки. А какие точные квадраты! Какие ровные линии! Молодец этот Баранов! Это поле можно показывать хоть секретарю обкома, хоть любому гостю из Москвы.
Трофиму Матвеевичу вспомнился их спор-уговор с Володей: вырастет или не вырастет кукуруза на зерно. Что ж, если лето будет не холодным, считай, что обойдет его, шельмец.
Председатель попросил остановить машину у Цивиля. Легко выпрыгнул на траву, подошел к крутому в этом месте, обрывистому берегу. Прямо из-под ног у него вылетела стайка стрижей. Э, да сколько их тут' На том берегу, на обрывах, виднеются черные дыры их гнездовий… Полезная птица. В других колхозах только и разговору, что о каких-то шведских мухах, проволочниках, а в Сявалкасах о них и помину пет… Да и польза пользой, а еще и хорошо летними вечерами глядеть, как они черными пулями проносятся над сельской улицей, то чуть не задевая траву, то взмывая высоко в небо.
Цивиль заметно обмелел. Местами уже обнажилось его золотистое песчаное дно. Вон, лениво поводя своими серебряными боками, идет против течения косячок пескарей. За ним, метрах в пяти, с той же скоростью двигается второй…
Грустью повеяло на Трофима Матвеевича от присмиревшей реки. Ему куда больше по душе был Цивиль шумный, буйный, в пору своего могучего разлива, когда он ломает лед и выворачивает с корнем деревья. Трофим Матвеевич считал, что и в его характере было что-то от реки в пору половодья. Не сидится ему, не лежится, не живется спокойно. Все время в делах, в заботах и хлопотах. И не так-то много времени прошло, как стал он председателем, а «Сявал» уж не узнать, «Сявал» идет в гору, богатеет. И теперь уж недалек тот день, когда «Сявал» затмит своей славой те «маяки», которые уж очень долго светят. Будут в колхозе добротные скотные дворы, будут у колхозников новые просторные дома. И электричество будет назло этим «маякам», хоть и прошагали мимо Сявалкасов столбы высоковольтной линии…
Еще бы скорей разбогател «Сявал», если бы побольше дохода давали вот эти поля. А они пока и урожай дают невеликий, а и то, что дают, потом за полнены приходится сдавать. Сдаешь хлеб, картошку, мясо, молоко, и ото всего этого дохода не больше, а бывает, что и меньше, чем от какого-нибудь поля конопли или хмеля. Хмель да конопля только и выручают. И если не торговать той же картошкой, луком, чесноком — много ли тогда сможешь выдать на трудодень колхознику?..
Все чаще и чаще в последнее время возвращается к этой мысли Трофим Матвеевич, и каждый раз ему кажется вопиющей несправедливостью, что богатые черноземные области, так называемые житницы, поставлены в неизмеримо лучшие условия, чем его республика с ее бедными почвами. Те богатеют от земли и в чести и славе, а здесь приходится изворачиваться, покупать-продавать, да тебя же еще, того гляди, торгашом или еще каким обидным словом обзовут…
Подъезжая к дому, Трофим Матвеевич удивился многолюдью, которое он увидел на приусадебном участке. «Да ведь это сажают картошку, — сообразил он. — Марье соседи помогают».
Оставив чемодан в сенях, Трофим Матвеевич не стал заходить в дом, а направился прямо в огород.
Навстречу ему шла Марья с пустым мешком. Жена заметно похудела, даже с лица сильно изменилась. Заметив мужа, она улыбнулась, но улыбка получилась какая-то вымученная.
— Приехал? — и прошла мимо Трофима Матвеевича в дом. Будто не неделю они не виделись, а несколько часов, будто не с Урала он приехал, а с колхозного поля.
Но не идти же за ней обратно. И, открыв широкие ворота, Трофим Матвеевич вышел на огород. Громко, чтобы все услышали, поздоровался. Ему тоже громко, вразнобой ответили.
Дело шло к концу. Марья принесла последние пол-мешка картошки. Трофим Матвеевич сам стал за плуг и раз, и два прошелся за ним по участку.
По окончании работы Марья вынесла в сад чайник пива, домашний сыр, вареные яйца и стала угощать работниц.
— А может, дать что покрепче? — спросил Трофим Матвеевич.
— Не надо, — ответили женщины. — До обеда еще огород остается.
— Подожди, Трофим, я тебе яичницу приготовлю, — вот только когда Марья почтила своим вниманием мужа. — Наверное, проголодался с дороги.
— Не стоит. Я тут вместе с вами немного подзакушу, — и Трофим Матвеевич сел за разостланную на траве скатерть со снедью.
А сразу же после обеденного перерыва он идет на фермы и только где-то под вечер появляется в правлении колхоза.
В сенях Трофима Матвеевича встречает Петр Хабус. Здороваясь, кладовщик заискивающе улыбается и подчеркнуто услужливо уступает дорогу. Похоже, он специально ждал председателя, потому что спрашивает:
— К тебе можно, Трофим Матвеевич?
— Заходи.
— На семена много зерна ушло, — начинает докладывать Хабус. — До нового хлеба скотине не хватит. Может, Трофим Матвеевич, комбикормов раздобудешь? Уж кто-кто, а ты это можешь. Если бы не ты…
— Поищем, — сухо отвечает председатель. Ему и нравится и не нравится подобострастный, подхалимский тон Хабуса.
Без стука в кабинет заходит бухгалтер колхоза. Переживший всех послевоенных председателей бухгалтер знает себе цену, он важен, молчалив и деловит. Зайдя с картонной папкой под мышкой, он сунул председателю руку, затем папку, а на Петра Хабуса даже и не посмотрел, словно бы там, где сидел кладовщик, было пустое место.
— Надо подписать распоряжения.
Трофим Матвеевич подписывает одну за другой несколько бумаг, а потом поднимает на бухгалтера пристальный взгляд и спрашивает:
— А это еще что за счета?
— Сначала я хотел уточнить, — не отвечает ему, а сам спрашивает бухгалтер. — Вы лимитированный чек полностью использовали?
— До копейки, и даже свои прихватил.
— А это, — он кивает на счета, — семь тысяч за приобретенную технику. Эти четыреста — за вызов передвижных мастерских, а эти четыреста восемьдесят — за элитный ячмень. А на счету колхоза — ровно восемьдесят рублей. Итого, — суммировал бухгалтер, — мы должны почти четырнадцать тысяч.
Трофим Матвеевич как-то сразу съежился, сгорбился, как от удара, опять взял в руки счета, долго вертел их и так и этак, а потом, будто виноват был в тратах не кто другой, а именно бухгалтер, резко спросил:
— Зачем эти два тракторных культиватора? Зачем эти элитные семена? Мы что, помещики?
— То и другое приобрел Кадышев. Но вы ведь сами оставили его за себя. Я думал, что все это делалось с вашего согласия.
— Не было бы вас еще неделю, он бы все хозяйство разорил, — подал свой угодливый голос Петр Хабус.
— Так, — Трофим Матвеевич сжал руки в кулаки и положил их на стол. — А коней отправили на мясокомбинат?
— Нет. Бригадиры получили наряд усиленно пасти, откормить, а потом только сдать.
— А где Кадышев?
— В райкоме. Их вызвали на семинар.
И Петр Хабус и бухгалтер видят, как меняется в лице председатель, как начинают у него дрожать пальцы рук, которые он было разжал, а теперь вот, заметив дрожь, опять сжимает в кулаки.
— Иди! — коротко бросает он бухгалтеру.
Бухгалтер уходит, а кладовщик сочувственно смотрит на председателя, и видно, что ему очень хочется, чтобы председатель заметил и оценил это сочувствие. И разве по этому, собачьи преданному, сочувствующему взгляду можно понять, что Хабус думает сейчас совсем о другом? Л он думает, что настал наконец час нанести удар этой проклятущей змее Марье, которая столько времени держала его в страхе. Настал час заодно нанести удар и честнюге, праведнику Павлу, который еще только-только научился подтирать сопли, а уже норовит сам всех поучать, всем читает мораль.
Хабус встает со своего стула, идет к двери, приоткрыв ее, глядит в коридор, — мол, кто не подслушивает ли? — снова возвращается на место и тихо доверительно говорит:
— Дорог ты мне, Трофим Матвеевич, вот как дорог, — и он трижды хлопает себя ладонью по левой стороне груди. — Ценнее и умнее тебя ни в родне, ни во всем селе у меня нет. Скажешь: иди в огонь — пойду за тебя, Трофим Матвеевич… Н вот что я тебе хочу сказать…
Хабус делает вид, что колеблется, раздумывает, говорить или не говорить, и, выждав томительную паузу, решается:
— Добрая молва на черепахе ползет, а худая на ургамахе1 скачет. Может, и сам знаешь, если все Сявалкасы знают, что покуда ты, не зная ни сна, ни отдыха, ходишь и ездишь по белу свету, думая, как бы и что сделать для колхоза, твоя-то змея на твоей постели… — Хабус опять выдержал точно рассчитанную паузу и закончил: — Кадышева грела.
Точно рассчитал и точно нанес удар Петр Хабус. И не только по Марье и Павлу. Хоть вроде бы и рикошетом, но с неменьшей силой удар пришелся н по Трофиму Матвеевичу. Зоркие глаза кладовщика видят, как разом весь обмяк председатель и как лицо его побагровело.
— И народ поговаривает, Трофим Матвеевич, что на отчетно-выборном собрании тебя сметут веником и поставят Кадышева.
Петр Хабус думал, что этим он окончательно доконает председателя. Но тот вдруг подобрался, вскочил на ноги и схватил кладовщика за грудь:
— Это правда?
— А зачем мне врать, — выдерживая взгляд председательских буравчиков, ответил Хабус. Но ответил нетвердо, голос у него дрогнул с перепугу. Все же он, пожалуй, перегнул немного.
Трофим Матвеевич опять сел в свое кресло, опять ссутулился и обхватил голову руками.
Хабус понял, что он, сделав свое дело, теперь может и уйти от греха подальше. И, поднявшись со стула, кладовщик тихонько направился к двери.
— Сволочь! — услышал он за своей спиной свистящий шепот председателя. Но ругательное слово это, он, конечно, не принял на свой счет — с какой стати? — это Трофим Матвеевич, должно быть, честил Марью или Кадышева.
Потом сявалкасинцы видели, как председатель шел по улице, шел, никого не замечая и пошатываясь, как пьяный. А соседи слышали, как вечером дома он скандалил, грозился избить жену, и та убежала ночевать к куме Нине.
— Кто прямо говорит, тот и родному брату не угодит, а повинную голову меч не сечет, — так говаривал мой отец. Я буду говорить прямо, по-другому не умею и не хочу…
Трофим Матвеевич обвел взглядом членов правления, собравшихся в его кабинете, немного помолчал.
Сам он стоит перед столом, по обыкновению поставив одну ногу на нижнюю поперечину своего кресла. Чтобы незаметно было, как дрожат руки, Трофим Матвеевич сжимает их в кулаки и опирается на край стола.
За продолговатым столом сидят Петр Хабус, его брат Федор Васильевич, Санька, кузнец Петр, остальные члены правления. На том конце, с угла, примостился Кадышев.
Санька не сидит спокойно, ерзает, порывается встать. Это понятно: через какой-нибудь час в клубе должна начаться свадьба. И не чья-нибудь, а его собственная. Он крутит в руках какой-то клочок бумаги, кладет его на стол, берет назад и наконец сминает в горсти.
— Ты что делаешь с моим распоряжением? — шипит Петр Хабус, вырывая у него измятую записку.
Опоздавший Володя загремел было, переступая порог.
— Кто вам разрешил начинать заседание без меня?
Но, взглянув на председателя колхоза, понял, что шутка оказалась неуместной, и тихонько сел рядом с Кадышевым.
— Я буду говорить прямо, — повторил Трофим Матвеевич, — а затем продолжал: — Из тонкой нити получается клубок. Рост и сила колхоза зависит от каждого из нас. Что касается меня, то только за время сева я добился для колхоза не менее ста тысяч выручки… Другие председатели ищут кровельное железо, бьют поклоны районному руководству. Я нахожу без этого. На станции уже сгружены четыре контейнера кровельного железа. Я один — понимаете: один! — перешел на крик Трофим Матвеевич. — Я ночей не сплю, заглядываю в каждый закоулок, выискиваю, экономлю для колхоза каждую копейку. А другие? Другие не только пользу — приносят убыток… Пусть того, кто говорит прямо, никто не любит. Все равно я скажу прямо. Поднимись, товарищ Кадышев, покажись народу. Пусть все знают, что ты не добытчик, а убытчик, транжир колхозных денег.
Трофим Матвеевич перевел дыхание, опять обвел взглядом членов правления.
— На прошлом заседании мы оказали ему доверие, назначили агрономом, поставили бригадиром тракторной бригады. Он получает девяносто процентов моей зарплаты. И другой бы… — Трофиму Матвеевичу хотелось сказать: другой бы пятки мне лизал, но он вовремя спохватился. — Спрашивается, за что получает? От одного только перепаханного клевера колхоз потерпел убытку не менее пяти тысяч… Человек вроде бы грамотный, институт заканчивает, а как вызвать страхового инспектора, не знает. Я уж не говорю о том, что клевера и вовсе бы перепахивать не надо: мы бы на них пасли скот. А теперь с кого взыскать эти пять тысяч?
— С кого — с Кадышева, — крикнул со своего места Петр Хабус. — А так он по миру пустит весь колхоз.
«Старается, выслуживается, — усмехнулся Павел. А себя ругнул за то, что так опростоволосился с перепашкой клеверища. Но кто знал, что оно было застраховано и что надо было вызвать инспектора госстраха и составить акт?!»
— И то еще не все, — продолжал председатель. — Колхоз только весной на покупку техники выкинул почти сто тысяч, а он, пользуясь моим отсутствием, закупил еще разных железяк на семь тысяч, закупил элитные семена. И в итоге, пока я ездил, колхоз стал нищим, колхоз весь в долгах… Кто-то делает, добывает деньги для колхоза, а кто-то разматывает их налево и направо.
— Из-за того, что не было представителя, неужто район не поверит? — не выдержал Володя. — А культиваторы колхозу, — Володя провел пальцем по шее, — во как нужны!
— Без тебя знаю, Баранов. И я сейчас не о культиваторах… Предлагаю освободить Кадышева от должности и агронома, и бригадира тракторной бригады. Кто согласен с моим предложением, поднимите руки.
— Не дав слова самому Кадышеву? — опять вступился за Павла Володя.
— Пусть Кадышев скажет спасибо, что денег с него не взыскиваем, — поднимая руку, ответил председатель.
Вслед за председателем подняли руки Петр Хабус, еще два члена правления. Кузнец Петр с Федором Васильевичем сидели с выжидающими лицами. На заседании сегодня пет Виктора Андреевича, он в лесу, на разборке домов. Четыре голоса уже большинство, но Трофиму Матвеевичу этого недостаточно.
— И ты, Петруш, поддерживаешь транжира? — спрашивает он кузнеца. — И ты бежишь по его колее? Сел на его сани и его песни поешь? Или для тебя дружба Кадышева дороже интересов колхоза?
— Я, что… Я не знаю…
— Поднимай, поднимай, Петр, — весело крикнул Павел.
— Если ты признаешь свою вину… — и он поднял руку.
— Что Федор Васильевич за мое предложение не будет голосовать — это ясно: я сел на его место…
— Я голосую только за правду, — с достоинством ответил Федор Васильевич.
— А ты? — председатель поглядел в сторону Саньки.
— Я не член правления.
— Но клевер твой.
— Он — колхозный… О пропавшей траве толкуете, а у меня сегодня… — Санька вдруг взорвался, заорал: — Дайте мне спокойно жениться, черт возьми, ведь не часто такое в жизни бывает! — и зашагал к выходу.
— Куда уходишь? — вдогонку бригадиру кричит Трофим Матвеевич, но тот словно бы и не слышит. Громко хлопает дверь сеней, дробно гремят под каблуками ступени крыльца, и все стихает.
— Итак, пятью голосами Кадышева сняли, — начинает торопиться Трофим Матвеевич, а то, чего хорошего, еще кто-нибудь убежит на эту самую свадьбу. — Вместо него предлагаю утвердить бригадиром товарища Баранова. Парень он боевой, комсорг, мастер по кукурузе. Одним словом, человек достойный.
— Меня? Бригадиром? И чтобы кукурузу в сторону? Шуточки шутите, Трофим Матвеевич… Думаешь, поставлю бригадиром, он и замолчит? Нет, я не мальчик, пряником меня не заманишь.
— Кто согласен с моим предложением, прошу поднять руку, — не слушая Володю, гнул свою линию председатель, и опять сам же поднял первым. — Решено. Пять голосов. С завтрашнего дня, товарищ Баранов, принимаете дела бригады.
— Пусть их шайтаны принимают, — Володя встал и тоже направился к выходу. — Что это? Это не заседание, а какой-то спектакль. — И тоже, как Санька, грохнул сенной дверью.
Трофим Матвеевич не заметил, как поднялся и заговорил Павел.
— Меня не очень-то огорчило, что вы меня снимаете с работы. Мои руки все равно без дела не будут. Если не бригадир — тракторист… Эти руки, — и он выставил над столом свои огромные ручищи, — с десяти лет пахали, бороновали, косили, и их с этой рабочей должности снять нельзя любым числом голосов… Может, я что-то сделал не так, может, в чем-то ошибся. Но зачем вы, Трофим Матвеевич, корите меня семенами, будто не знаете, что урожай начинается с семян? И если бы не эти два культиватора, сев мы бы затянули еще дня на три, а может, и на четыре…
— Тебе слова не давали, — послушав Кадышева и поняв, что он и не собирается с ним ни в чем соглашаться, решил остановить парторга Трофим Матвеевич. А еще уж очень не нравился ему спокойный, ровный тон, каким говорил Кадышев, будто не его, а председателя колхоза только что ругали.
— Что ж, — все так же невозмутимо сказал Павел. — Суд кончился? Я могу идти?
— Скатертью дорога, — бросил со своего председательского места Трофим Матвеевич.
— Спасибо. Люблю вежливое обращение…
Павел ушел, но спокойней Трофиму Матвеевичу не стало. Не так, совсем не так ушел Кадышев, как ему бы, Трофиму Матвеевичу, хотелось! Казалось бы, он только что раздавил, втоптал в грязь своего противника, одержал над ним полную победу. Однако же ничего похожего на чувство победителя Трофим Матвеевич не испытывал. Не Павел ли оказался победителем? Во всяком случае, и голосовавшее «большинство», и сам Трофим Матвеевич видели, что ушел Павел с этого заседания отнюдь не побежденным…
Сойдя с правленческого крыльца, Павел остановился, чтобы хоть немного собраться с мыслями. Однако же, странное дело, думал он не о том, в чем прав или неправ Трофим Матвеевич, а о том, с чего это председатель вдруг ополчился на него. Работали трактористы на севе хорошо, сам Павел тоже дневал и ночевал в поле. Деньги? Да, конечно, если он ввел колхоз в расход, это могло восстановить председателя против него. И все же, вряд ли причина только в этом…
— Прости, Павел, — тронул его за плечо кузнец Петр. — Нам еще перед началом Прыгунов сказал, если тебя не снимут с работы, то он отдаст иод суд.
— Ладно, не будем об этом… А если ты видишь, что дал промашку — что ж, вперед наука.
— Промашку дал ты, Павел. Колхозники обижены на тебя, распахал, мол, Вил Зэр и оставил скот без пастбища. Ему, мол, что, у него и курицы нет.
— Эх, Петруша. А ты бы, чем досужие разговоры слушать, взял бы да как-нибудь и сходил сам в поле, поглядел бы, как там и что…
— Павел! Петро! Какого лешего не идете на свадьбу? — Это Санька им кричит с клубного крыльца. А видя, что ни тот, ни другой не трогается с места, сам подбегает, подхватывает их под руки и ведет к клубу. — Хватит вам горевать. Трофим Матвеевич — что весенняя гроза: пошумит, погремит и утихнет. Вот у меня горе так горе. Надо же было Лене с Володей придумать такую свадьбу! Мать с отцом меня съесть готовы. Женишься, говорят, не как все люди — не дома, а в клубе. Хоть вы поддержите нас с Анной.
— Знаешь, Саня, — приостановился Павел. — Вы с Петром идите, а я немного погодя. Чуток остыну после прыгуновской бани.
Только Санька с Петром ушли, как с правленческого крыльца спустился и подошел к Павлу Федор Васильевич.
— Слышь, Павел? Василий Иванович звонил… Я так понял, что завтра они, вместе с секретарем обкома, приедут к нам в колхоз. Про тебя спрашивал. Трофим Матвеевич ответил, что тебя нет, дома, мол, он. А ты, оказывается, все еще здесь.
— А о нынешнем, вот об этом заседании, заходил разговор?
— Нет, Трофим Матвеевич даже и не заикался.
— Ну, что ж, спасибо за добрую весть… А теперь пойдем на свадьбу. Санька ведь и тебя приглашал…
Народу у клуба собралось много. Как-никак, а такая свадьба игралась в Сявалкасах впервые: интересно! Молодежь заполнила все сени и застекленную террасу, толпилась на улице у крыльца. Немало было в этой толпе и пожилых, и даже стариков. Со всех сторон слышались шумные разговоры, шутки, смех.
— Ну, и свадьба: ни вина, ни закуски.
— Неужто так и пропадет корчама у тетки Кэтэринэ?
— Так это еще не вся свадьба, это еще только начало.
— С умных речей ни сыт, ни весел не будешь.
— Завтра, чай, чувашскую свадьбу начнут…
Когда Павел с Федором Васильевичем по живому коридору молодежи вошли в клуб, там председатель сельсовета уже поздравлял новобрачных. Анна держалась ровно, серьезно, даже, пожалуй, для такого дня слишком серьезно, а Санька сиял, как красное солнышко, широкая, от уха до уха, улыбка, казалось, утвердилась на его счастливом лице отныне и навсегда. Неважно, что говорилось сейчас председателем сельсовета, веселое пли серьезное. Санька все равно улыбался во весь свой белозубый рот.
Рядом с Анной стояла Лена, а рядом с Санькой Володя. Обычно веселая на людях Лена сейчас тоже выглядела какой-то озабоченной, время от времени оглядывалась по сторонам, словно бы проверяя, все ли идет так, как надо. А Володя, под стать жениху, тоже был веселым, радостным, глядя на него, можно было подумать, что вместе с Санькиной играется нынче и его свадьба.
Весь стол, за которым сидят молодые, уставлен огромными букетами цветущей черемухи и сирени, и от них распространяется густой горьковатый аромат.
Санька еще раньше просил Павла не только быть на торжестве, но и сказать, как он выразился, какие-то слова. Но сколько Павел ни думал, никаких других слов, кроме тех, что были сказаны председателем сельсовета, а потом Володей, не придумал. Может, вспомнить что-нибудь из старого? Тоже ведь и раньше люди не дураки были. Разве что высказывали свои пожелания молодым не таким казенным бесцветным языком, каким щеголяем мы, подчас не делая разницы между общим собранием и домашним торжеством. Павлу и до сих пор памятно слышанное еще в детстве: живите просторно, как поле, и богато, как лес…
Но когда, по приглашению Володи, Павел вышел к столу и стал лицом к собравшимся, мысли его смешались. Он подумал, что ведь ему сейчас надо держаться так же жизнерадостно и весело, как держатся Санька и Володя, но как будешь веселым, если на сердце у тебя совсем не весело. И не знают ли собравшиеся в клубе сявалкасинцы о том, что произошло в председательском кабинете час назад?
Обращаясь к молодым, Павел мельком, иа какую-то долю секунды, встретился взглядом с Леной и почувствовал, что к нему возвращается его всегдашнее спокойствие. Словно понимая сиюминутное смятенное состояние Павла, Лена своим взглядом ободряла его: не робей, мол, не горюй, все будет хорошо!
Он плохо помнил потом, что и как говорил тогда, помнил только, что расчувствовавшийся Санька прямо через стол полез к нему обниматься и громко повторял:
— Просторно, как поле!.. Молодец, Павел! Просторно, как поле!
По окончании церемонии, на выходе из клуба, толпа молодежи, пропустив жениха и невесту, сразу же сомкнулась и оттеснила Павла. И когда он вышел на улицу, свадебный поезд уже тронулся.
Это было, пожалуй, кстати. Сколько можно держать себя в руках, чувствовать одно, а делать другое!
И Павел пошел не вниз по улице за звеневшим бубенцами и гармошками свадебным поездом, а свернул на травянистую тропу, которая незаметно-незаметно вывела его из села в поле.
Странно устроен человек! Ведь не просто бодрился для вида Павел, когда говорил, что его не очень-то огорчило, что председатель снял, а проще сказать, выгнал из агрономов и бригадиров. Нет, так оно и было на самом деле. Да и не чувствовал он за собой такой большой вины, за которую бы надо было его прогонять с треском. И не только он сам, а и другим членам правления, в том числе и тем, кто голосовал вместе с Прыгуновым, видно было, что председатель просто сводит какие-то счеты с бригадиром и даже не очень-то заботится о том, чтобы это выглядело хоть мало-мальски прилично. И Павел верил, что тут или какое-то недоразумение, которое так или иначе выяснится, или очевидная для всех несправедливость, которая тоже не может долго торжествовать. Может, уже завтра, а не завтра — через неделю, через месяц все встанет на свои места. Все это так. Все это он понимал умом. И все равно чувство незаслуженной обиды не проходило. Это, наверное, схоже с ощущением человека, которому ни за что ни про что дали пощечину. Человек твердо знает, что это какое-то недоразумение — что из того? И даже когда оно, это недоразумение, выяснится, даже будут принесены самые искренние извинения — что из того?! Пощечина от этого не перестанет быть пощечиной, и любое воспоминание о ней никогда не будет приятным. Тем более все кипит, все кричит в человеке в тот час, когда ему дали эту пощечину, когда его обидели.
Напустись Прыгунов на Петра или Володю, на того же Саньку — Павел бы мог постоять и обязательно постоял бы за них. Как-никак, а он — секретарь партийной организации. Себя он защитить не может. Тогда он только дал бы Прыгунову лишние козыри. Тогда Прыгунов любому и каждому может сказать: ну, вот, я его снял с должности бригадира и он теперь мне мстит по партийной линии…
Павел и не заметил, как давно уже вышел в поля и ноги сами привели его к Вил Зэру. Поле тянулось вдоль Салуки и радовало глаз и сердце нежной зеленью дружных всходов.
И как только Павел увидел свое поле, он почувствовал, что горькая накипь нынешнего дня постепенно уходит из сердца. Он понял, что самым верным лекарством от душевных переживаний была и будет для него земля. Земля, на которой он родился и вырос, земля, с которой он связал свою жизнь навсегда.
Повисшие над лесом облака тоже для земледельца кажутся полем, распаханным богатырским плугом: оно тянется, борозда к борозде, на всю закатную половину неба. А вот и сам сказочный богатырь идет за сказочным плугом и ведет новую борозду…
Земля! Испокон веку тебя зовут матушкой, матерью. В тебе, мать-земля, все начала и концы. А жизнь пахаря и вовсе связана с тобой так прочно, что он без тебя и не мыслит своего существования. Не сохой он ныне пашет тебя, и не серпом убирает урожай. Но труд его и поныне все еще нелегок и полон превратностей. Потому что зерно, брошенное пахарем, прорастает и становится колосом в открытом поле, и его может и зной иссушить, и дождь в землю вбить. Даже когда и хороший хлеб вырос — убрать его с полей тоже непростое и нелегкое дело: может при этом солнышко светить, а может и дождь лить — не закажешь. Но зато когда хлеб, как венец его годового труда, ляжет на стол духовитым караваем — нет большей радости и большего счастья для земледельца.
Павел смотрит на выстроившиеся ровными рядами зеленые ростки и никак не может наглядеться. Он глядит на эти пока еще немощные росточки, а видит на их месте уже заколосившееся поле. И сердце словно бы растет, ширится в груди, словно бы вот этот синий полевой простор смывает с него все мелкое, злое, наносное. А на память приходит то ли где-то давно читанное, то ли за многие и многие годы работы на поле — на поле же и рожденное:
Может, как никто другой, чуваш знал цену хлеба. Поспорит ли он, доказывает ли свою правоту, или клянется — берет кусочек хлеба, круто посыпает его солью и съедает при всех. И это самая святая клятва. У чувашей поверье: солгал при клятве на хлебе — рано или поздно, а беды не миновать.
Павлу вспомнилось, как давно еще, лет семь или восемь назад, бежал он в вечерних сумерках к стоявшему в борозде трактору. Бежал, торопился. И, за что-то запнувшись, то ли за кочку, то ли за бугорок какой, растянулся во весь свой немалый рост на пашне, широко раскинув руки. Он тут же было хотел подняться, уже оперся на руки, но вдруг понял, что ведь он сейчас лежит и обнимает свою родную землю, свое поле.
И руки опять расслабились, Павел опять лег и долго лежал в борозде, вдыхая сытный хлебный запах земли, слушая, как тихонько гудит она, если к ней поплотней приложиться ухом. Может, это мерно стучит мотор его трактора и моторы других тракторов на других полях?! А может, бьется большое рабочее сердце земли?!
…Зеленые ростки пока еще слабы, их ждут еще немалые испытания, прежде чем они станут хлебом. Но Павлу хочется верить, хочется надеяться, что добрые всходы дадут и добрый урожай.
«СОВРЕМЕННИК»
МОСКВА 1974
АНАТОЛИЙ ЕМЕЛЬЯНОВ
РАЗЛИВ ЦИВИЛЯ
РОМАН
Авторизованный перевод с чувашского С. Шуртакова
СОВРЕМЕННИК
МОСКВА 1974
С (Чув)
Е 60
Емельянов Анатолий Викторович
Е 60 Разлив Цивиля. Роман. М., «Современник», 1974.
334 с., с портр. и илл.
Связь с жизнью, подлинное знание проблем сегодняшнего дня, пристальный интерес к человеку труда придали роману «Разлив Цивиля» современное звучание, а таланту чувашского писателя А. Емельянова — своеобразие и высокую художественность. Колоритно рассказывает автор о жизни советских людей на берегах реки Цивиль — родины Дважды Героя Советского Союза космонавта Андрияна Николаева.
Е 0733-60 139-74
106(03)-74
С (Чув)
© Издательство «Современник», 1974 г.
Анатолий Викторович Емельянов
РАЗЛИВ ЦИВИЛЯ
Редактор
Художественный редактор
Технический редактор
Корректоры
Сдано в набор 24/VIII-1973 г. Подписано к печати 20/II-1074 г. Формат изд. 84×1081/32. Бумага тип. № 1. Печ. л. 10,5+0.06 вкл. Уcл. печ. л. 17,75. Уч. — изд. л. 17,44. Тираж 100 000 экз. Заказ № 398. Цена 77 коп.
Издательство «Современник» Государственного комитета Совета Министров РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли и Союза писателей РСФСР, 121351, Москва, Г-351, Ярцевская, 4
Полиграфкомбинат им. Я. Коласа Государственного комитета Совета Министров БССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Минск, Красная, 23.
Полевыми чувашами называют чуваши лесной стороны тех своих соплеменников, которые живут в степных районах. Полевых чувашей называют еще низовыми. Язык чувашский один, есть небольшая разница лишь в диалекте. В диалект низовых чувашей проникли татарские слова, чувствуется татарское влияние в обрядах и обычаях, в жилых постройках. У верховых чувашей, называющих себя еще и лесными и граничащими с Горьковской областью, сильнее влияние русской культуры.
Салука́ — так называют начало присурских лесов в Чувашии.
Чувашская пословица: кто торопится, тому жена не бывает в радость.