Под низкими черными тучами, в жаркой июльской духоте полки медленно выстраивались в виду высоких каменных стен Твери. Кованая конница вялым неспешным шагом шла на левый край широкого наволока, стрельцы выкатывали гуляй-город на правую сторону, к самой речушке, прикрываемые пятью сотнями детей боярских под рукой опытного воеводы Щербы Котошикина. В центре же стояла уже правильным, ровным прямоугольником мрачная свейская пехота графа Якоба Делагарди, закованная в латы и ощетинившаяся длинными копьями с узкими гранеными наконечниками.

— Епанчу бы накинул, боярин! Не ровен час, моросить начнет… — посоветовал Карасик, попытавшись всучить хозяину выцветший суконный плащ, навощенный для пущей непромокаемости, но воевода лишь недовольно повел плечами:

— Отстань, без того весь в поту! К полудню, мыслю, и вовсе упаримся… — Воин отер ладонью лицо, влажную рыжую бородку, подтянул ремешок шелома вверх, на подбородок, оставив под верхней губой. Уж очень скулы натирал, ровно наждак.

Из-под войлочного подшлемника на брови одна за другой стекали соленые капли, частью застревая в них, частью добираясь до век, отчего глаза тут же начинало щипать. Привкус пота постоянно держался на губах, рубаха неприятно липла к спине, седло промокло насквозь. И немудрено, коли посреди лета приходится толстую войлочную куртку носить, да шаровары стеганые, да шапку из конского волоса. А как без них в походе обойтись? Без поддоспешника и подшлемника от самой прочной брони никакого толку не будет. Железо — оно ведь только от порезов бережет. Сам удар меча или топора войлок и стеганки гасят, именно они кости поломать не дают.

Словно снисходя к людским страданиям, небеса внезапно разверзлись густым холодным ливнем, омывая прохладой лица и руки, но вместе с тем стремительно размягчая землю, напитывая одежду, делая стеганые доспехи втрое тяжелее, затекая в сапоги и за шиворот.

— Вот, проклятье, что же за напасть такая! — Боярин Щерба выхватил епанчу из рук холопа, накинул на плечи, натянул на голову капюшон, быстро стянул перед горлом завязки. — Не будет сегодня дня. Одни мучения. Как началось, тем и…

По ту сторону поля внезапно запели трубы, послышались испуганные вопли и влажное чавканье тысяч копыт по жирной глине. Польской конницы было так много, что ее вой казался оглушительным даже отсюда, с удаления версты. Казаки, шляхта, крылатые гусары вперемешку понеслись на русскую армию дикой визжащей толпой.

— Проклятье! — снова выругался воевода правой руки и, привстав в стременах, что есть силы закричал: — Торопись, православные!!! Быстрее, быстрей гуляй-город ставьте! Не ровен час, ляхи на подходе смять успеют!

Стрельцы, понимая опасность, и без того поспешали как могли: толкали вперед возки со щитами, скидывали, подпирали слегами, выставляли в промежутки между бревенчатыми укреплениями тюфяки и пищали, разбирали стволы и бердыши, распрягали и уводили лошадей…

Однако лавина из нескольких хоругвей[1] атаковала не их — всей своей многотысячной массой ляхи врезались в кованую конницу полка левой руки, не успевшую еще выстроиться для сечи, и буквально отшвырнули ее со своего пути, опрокинув первые ряды, растолкав средние и решительно врубившись в задние. В считаные мгновения лишились жизни многие сотни воинов — казаков и гусар, напоровшихся на копья конницы, кирасиров и бояр, наколотых на пики, выбитых из седел, опрокинутых на землю и затоптанных лошадьми в кровавое безобразное месиво.

— Проклятье! — уже в третий раз за четверть часа выругался Щерба Котошикин и рванул завязки плаща, сбрасывая его на круп скакуна. — Карасик, рогатину! Сумки долой!

Холоп, только-только закрывший клапан чересседельной сумки, замялся, явно жалея расставаться с добром, спохватился, вытянул из петли копье, передал боярину. Тот перехватил ратовище за середину, привстал в стременах, громко окликая воинов конной полусотни:

— К оружию, бояре! Щиты в руки, рогатины к бою готовьте! Судьбу сечи Господь в наши руки отдает! Так не посрамим чести предков наших, звания русского, доверия царского! За мной, православные! Втопчем погань крылатую в землю отчую! Вперед! Ур-ра-а-а!!!

Он дал шпоры скакуну и послал его вперед, в стремительный разгон за спинами свейской пехоты, не оглядываясь, но всей спиною чувствуя, как сзади, совсем рядом, не жалея лошадей, разгоняются для копейного удара десятки боярских детей со своими верными холопами.

Ляхи, наконец, добили последних храбрецов, пытавшихся устоять перед пришедшими с запада нехристями, не пропустить их в тыл главным силам — большая часть полка левой руки уже бежала, погоняя лошадей и не оглядываясь, страшась столь близко дохнувшей в лицо смерти. Многие сотни из этих воинов даже не вступили в битву, не дотянулись до врага своими копьями и клинками, — однако, потеряв строй, ощутив силу слитного удара вражьей конницы, вытолкнутые со своих мест, они решили, что поражение уже свершилось, шансов уцелеть больше нет, и поддались панике.

Хоругви, казацкие и гусарские, вырвались было на открытое пространство… Вот тут-то в них и врезался стальной кулак щербинской полусотни.

Боярин Котошикин, летя первым, выбрал для себя целью явно знатного шляхтича в золоченых доспехах, с высокими «ангельскими» крылышками, присобаченными к задней луке седла.

— Лови, гусак!!! — нацелил он рогатину ляху в самое сердце.

Тот, дернув поводья, довернул скакуна навстречу, саблей успел отвести наконечник в сторону, но воевода, налетая, вскинул щит, окантовка которого врезалась поганому в лицо, вминая защитную, в виде сердечка, пластину шлема глубоко в кости черепа. Гусар вылетел из седла, а рогатине тут же нашлась другая цель: седобородый крупнотелый казак в нарядном зипуне с нашитыми железными полосками. Копье пробило его насквозь, да еще и в шею скакуна позади угодило. Щерба отпустил ратовище, выхватил саблю, рубанул по голове спрыгнувшего с убитого коня казачка, отбил выпад другого, резанул по животу, принял на щит укол, рубанул в ответ…

— Москва! Москва-а!!! — Боярские дети кололи ляхов и казаков, выбивали из седел, опрокидывали, как еще недавно сами гусары стаптывали полк левой руки. Ведь из своей победной, но жестокой схватки хоругви вышли уже без копий, уже потеряв скорость, заметно устав, оставшись частью без щитов, а то и без мечей, взявшись за кистени и топорики. Казаки доспехов не носили вовсе, гусары своими кирасами и пластинами были прикрыты лишь частично. Свежая полусотня, закованная в кольчуги и бахтерцы, приняв врага сперва на рогатины, а затем на сабли, прошла рыхлую массу из перемешанных в толпу врагов, как раскаленный нож подтаявшее масло, оставив позади широкую кровавую полосу и не потеряв почти ни одного бойца. «Почти» — потому, что полтора десятка бояр лишились скакунов и теперь медленно отступали к шведскому полку, отмахиваясь от наскоков отдельных шляхтичей.

Удар воеводы Котошикина большого урона ляхской коннице не нанес — что такое две сотни убитых для многотысячной рати? Однако наступательный порыв пригасил и настроение победное испортил. Преследовать разбитый полк хоругви не стали, а повернули на воинов отважной полусотни, надеясь задавить если не мастерством и превосходством оружия, то хотя бы подавляющим числом.

Воевода Щерба безнадежной схватки не принял — срубив двоих вырвавшихся вперед чубатых усачей в расстегнутых на груди рубахах, он отступил в заросли ивняка, где всадники буквально завязли, как птицы в силках, не в силах ни быстро развернуться, ни ускакать. Однако ляхи и казаки в сию ловушку за смертью не полезли, предпочтя повернуть в сторону русского лагеря с его богатым обозом: шатрами, припасами, запасным снаряжением…

Отсюда, из кустов, боярин Котошикин в бессилии наблюдал, как пан Зборовский, продавшийся Тушинскому вору за диплом полковника, собрал хоругви, отступившие после нападения русской полусотни, и, усилив их свежими полками, послал в яростную атаку на полк правой руки, оставшийся без своего скромного прикрытия. Конная лава помчалась через поле на крепость гуляй-города, навстречу своей неминучей гибели и… И вместо плотного пушечно-пищального залпа, что должен был разметать ляхов свинцовым вихрем, прогрохотало всего несколько десятков выстрелов.

— Чертов дождь! — выдохнул Карасик. — Порох отсырел!

Потеряв всего лишь считаных казаков, конная толпа врезалась в щиты, некоторые попытавшись опрокинуть, некоторые перемахнуть — но по большей части прорываясь в оставленные для пушек промежутки и затевая со стрельцами жестокую рубку. Не ожидавшие такого сильного напора воины, больше привыкшие полагаться на свои пищали, стали медленно пятиться, сбившись в несколько плотных отрядов и выставив бердыши.

Страшное русское оружие позволяло и колоть, и рубить, и прикрываться, словно щитом, — а потому за каждый свой наскок на эти отряды казаки и гусары платили десятками погибших. Увы, отступающие к дороге на Торжок стрельцы тоже оставляли за собой на поле немало безжизненных тел.

Впрочем, если бы защитники гуляй-города бежали в панике — ляхи порубили бы всех до единого. А так — отступали с малой кровью. Тем более что преследователей оставалось все меньше. Опрокинув полки правой и левой руки, пан Зборовский замкнул в окружение большой полк русской армии и теперь направлял всех своих воинов, что еще сохранили остатки дисциплины, на уничтожение главной силы русской армии — десятитысячного полка свейских копейщиков.

— За мной, за мной… — поторопил боярских детей воевода Котошикин и стал выбираться из зарослей. Про полусотню в горячке битвы все успели забыть, и потому воины смогли без помех выйти обратно на открытое место, подняться в седла и галопом помчаться вслед отступившей коннице.

Настичь улепетывающих вдоль Тверцы витязей боярину удалось часа за два. Не видя преследователей, кованая конница сперва перешла на рысь, потом на шаг. Разумеется, нашлись трусы, что неслись без оглядки, загоняя лошадей насмерть, но большинство воинов, постепенно успокаивались, натягивали поводья, вспоминали о чести и совести… Их-то, самых последних, уже устыдившихся своей внезапной трусости, и нагнал первыми воевода Щерба:

— Что же вы делаете, христиане?! — осадив взмыленного скакуна, закричал кирасирам боярин. — Там братья ваши, други, соратники кровь свою проливают, а вы, ровно зайцы, по кустам прячетесь?! Тени своей боитесь, от шорохов бегаете! Что отцы ваши седовласые скажут, о позоре таком сыновей своих узнав?! Как дети имя свое называть смогут, таким позором покрытое?! Как домой вернетесь, чем перед женами и матерями оправдываться станете?! И был бы враг пред вами какой — а то ведь ляхи вороватые, сброд подзаборный, токмо на крики и способный! Ну же, воины, вспомните о звании своем, о предках своих славных, о детях, что гордиться вами должны, а не стыдиться отцов подобных. За мной, воины! Покажем ляхам, кто на поле бранном настоящий хозяин! Ко мне! Сюда собирайтесь! Сюда! Вернем полку своему славу достойную!!!

Беглецы послушались, стали подтягиваться на его призыв, и вскоре возле Щербы Котошикина собралось уже несколько сотен закованных в броню ратников. Увы, при всем своем желании вернуться назад как можно скорее, воевода не мог просто развернуться и поскакать обратно. Его выдохшийся после долгой скачки скакун просто упал бы от усталости. Да и у остальной полусотни лошади выглядели не лучше. Пришлось вести собранный отряд шагом, давая коням отдых. Но сейчас эта неторопливость была только на руку сбежавшему с поля боя полку левой руки. Неторопливая, уверенная поступь успокаивала тех, кто отозвался на призыв воеводы вернуться под русские знамена, давала время другим усовестившимся ратникам нагнать свой полк и примкнуть к его рядам. Всех кирасиров Щерба Котошикин собрать, конечно, не мог, но где-то тысячи две вернуться на поле брани убедил — больше половины разбежавшегося полка.

Погоня за беглецами заняла два часа, возвращение назад — почти четыре. Поэтому воевода всерьез опасался найти возле Тулы только залитое кровью, заваленное телами убитых поле и веселящихся победителей. Однако, когда за излучиной открылся просторный наволок, на котором началось сражение, — то боярин Щерба с облегчением и некоторым удивлением увидел на нем, в окружении конной толпы ляхов, хмурый свейский прямоугольник: копейщики упрямо стояли на прежнем месте, словно скала посреди бушующего моря. Гусары то и дело пытались наскакивать на плотный строй то с одной, то с другой стороны — но только понапрасну теряли лошадей и воинов. Воины графа Делагарди стояли твердо, не поддаваясь ни на угрозы, ни на лесть, ни на посулы золота, ни на соблазны перейти на службу королю Владиславу.

Стрельцы тоже уцелели — отступив до самой дороги на Торжок, они перекрыли тракт и укрепились там, ощетинившись бердышами. Перед ними валялись десятки мертвых казаков и немало убитых лошадей. Уцелевшие ляхи держались поодаль, ограничиваясь обидными выкриками. Все, чего удалось добиться за день пану Зборовскому и его многотысячной армии — так это дотла разорить пустующий русский лагерь и захватить пушки… совершенно бесполезные из-за незатихающего ни на миг дождя. Порох отсырел у всех, и над полем брани не слышно было ни единого выстрела и не видно ни одного белого дымного облачка.

— Москва! Москва! — Воевода Котошикин, пользуясь нежданностью своего появления, задерживаться на краю поля не стал, сразу повел собранные сотни в атаку, для стрельцов и свеев обозначив свою принадлежность громким и понятным кличем: — Москва-а-а-а!!!

Казаки, не дожидаясь сшибки, тут же прыснули в стороны, словно стая спугнутых с поля воробьев, во весь опор помчались к своему лагерю. Хуже пришлось грабителям, что тащили из русского лагеря мешки и узлы, скрученные ковры и охапки оружия. Они были пешими…

Русские сотни рассыпались по всему полю широким полумесяцем, понеслись через чавкающую глину. Сверкнули серебром обнаженные клинки, соскучившиеся по крови поганцев…

Боярин Щерба, как вел сотни, так и в атаку помчался первым, прикрыв левый бок и колено щитом, в правой сжимая саблю и управляя скакуном одними ногами. Грабители улепетывали, поминутно оглядываясь и бросая поклажу, — но далеко ли ногами от всадника-то убежишь?

Налетев на отстающих, не придерживая коня, воевода рубанул каракулевую шапку справа, тут же махнул налево, рассекая овчинную безрукавку, опять ударил вправо. Тать успел отреагировать, резко наклонился, уворачиваясь от грозно свистнувшего в воздухе клинка, — но потерял равновесие, взмахнул руками, разбрасывая монеты, рухнул в грязь, и по распластавшемуся телу тут же прошли копыта кирасирского коня, скачущего почти стремя в стремя с воеводским.

Очередной тать, повернувшись, вскинул над головой тюк, закрываясь от отточенной сабли, но боярин лишь поддернул оружие выше и, промчавшись мимо, хлестко рубанул его кончиком клинка чуть ниже лопаток. Двух самых шустрых из мародеров Щерба Котошикин просто сбил грудью коня и вырвался на открытое пространство. Ненадолго открытое — ибо навстречу новому врагу уже поворачивали крикливые крылатые гусары.

Две конные лавы. Обе — уже давно растерявшие пики и рогатины, обе — порядком уставшие за долгий день, обе — забывшие про правильный строй и плотный таранный удар. Клинки в клинки, глаза в глаза, отвага против отваги.

Воевода опять выбрал для себя самого знатного из ляхов — в вороненых доспехах с вычурным, наведенным золотом рисунком. Но в последний миг путь ему заступил плечистый рыжеусый всадник на крупном скакуне, оказавшийся на две головы выше. Пользуясь ростом, враг рубанул Щербу из-за головы, еще и привстав на стременах, — однако опытный боярин вскинул щит только до уровня глаз и потому заметил, как в последний миг лях слегка подправил удар, метясь уже не в голову, а по колену. Щерба толкнул левую руку вперед, подставляя лезвию умбон[2], и тут же, под прикрытием деревянного диска, уколол врага под мышку, благо гусарские доспехи прикрывали плечи только сверху. Великан повалился — но знатного ляха за ним уже не оказалось, вместо богатого пана там обнаружился безусый юнец с испуганно округлившимися голубыми глазами. Тем не менее палашом он взмахнул весьма рьяно — воевода едва успел прикрыть лицо саблей, тут же ударил щитом вниз, самым краем, в выставленное колено, а когда юнец запоздало дернул вниз щитом — быстро и точно кольнул его в горло.

Ненадолго слева стало свободно — три лошади без всадников отгораживали воеводу от жаждущих боя гусар. Посему боярин всем телом повернулся вправо, уколол саблей ляжку шляхтича, дерущегося с кирасиром, окантовкой щита ударил в плечо казака, увлеченного схваткой с холопом в панцирной кольчуге, отбил меч другого, кольнул под локоть…

Слева надвинулась тень — Щерба повернулся навстречу, ударил щитом по щиту, попытался уколоть сбоку, ощутил, как вражеский клинок скребнул по плечу его самого. Однако кольчуга выдержала, и они с ляхом разъехались, не причинив друг другу никакого вреда. Гусар попытался развернуться — но его цапанул за окантовку топор Карасика, и тут же в горло воткнулся нож…

А на воеводу налетел чубатый и брюхатый казак с пышными усами, взмахнул шестопером[3]. Боярин прикрылся щитом, понизу нанес сильный укол в живот, ощутив в руке сопротивление рассекаемой плоти, приоткрылся — и успел заметить пластины стремительного шестопера только возле самого лба.

— Боже… — Все, что он успел сделать, так это чуть наклониться, подставляя вместо лица край шлема, и в тот же миг его голова взорвалась…

Разумеется, ни в монастырских летописях, ни в государевых архивах не осталось известий и о том, как в начале зимы тысяча пятьсот шестьдесят четвертого года в Боровицкие ворота Московского Кремля вошел юродивый, несмотря на мороз, одетый лишь в лохмотья рубахи домотканого полотна, в обмотки на ступнях и вериги на толстых ржавых цепях — если, конечно, сие орудие пытки можно было назвать одеждой.

— А изо города, изо Пскова я к вам сюда нонеча да пожаловал, — приподняв на плечах цепи, слегка позвенел ими блаженный. — К государю нонешнему да от царя истинного, небесного. Слово великого князя московского москалю Ивашке передать. Вы к нему бегите, сказывайте, Никола Салос к нему заглянул. А то, не ровен час, великий и сам сюда заявится.

Юродивый глумливо хихикнул, поплясал между створками, медленно кружась:

— Гости-гости, гости-гости. Будет полон дом гостей… — после чего медленно прошел на двор.

Остановить его никто из стражников не рискнул. Наоборот — торопливо перекрестившись, еще и несколько мелких монеток в руку нищему сунули. Известное дело, с колдунами чухонскими стакнуться и то безопаснее, нежели с блаженным связаться. Они ведь не токмо исцелять и осчастливливать умеют, но и карают иной раз, ровно гнев Господень. А награды он тебя сочтет достойным али кары — поди угадай? Одну и ту же краюху ему подадут, одно и то же доброе слово в ответ скажут — но один даритель разбогатеет и по гроб жизни сытым станет, а другой обнищает и каждой корке хлебной будет радоваться. Прикосновение одной и той же руки одного исцелит, другого парализует. Вон, Василий Блаженный, любимец царский… Уж на что добротой и милостивостью известен! Однако же, когда несколько шутников подаренную ему шубу себе на похороны попросили, шубу сию получив — тут же и померли.

Не, блаженных, что ни говори, лучше не касаться, не спорить с ними и без особой нужды дальней стороною обходить. А встретив — одарить тем, что имеешь, хоть малой толикой, и молиться за себя попросить. Коли повезет и сие юродивый исполнит — его слово на небесах за слова тысячи праведников зачтутся.

— Семен Юрьич, во дворец царский обернись, упреди рынд тамошних о госте, — проводив странного визитера взглядом, приказал одному из бояр старший караула. — Пусть они разбираются, вязать его или награждать, святой он али лиходей? Молви, оружия при госте не нашли и Христа ради пропустили.

Воевода перекрестился и добавил:

— Хотя, мыслю, рынды сего решать тоже не посмеют. Карать юродивого али награждать за истовость веры — то дело царское. Надеюсь, блаженный знает, зачем явился. Не то гнить ему в патриарших подвалах до второго пришествия. И заместо хлеба кнутом на дыбе каженный день потчеваться.

Не осталось в архивах записей и о том, что обратно во Псков блаженный уехал на подаренных государем санях, в царской шубе и под охраной стрелецкой полусотни и что почти одновременно с этим из Москвы на Вагу умчался на почтовых лошадях гонец, получивший приказ не останавливаться ни днем ни ночью.

Все, что известно историкам о тех событиях, — так это неожиданный приказ Иоанна Грозного, предписывающий доставить ему для личного ознакомления все документы, связанные с преподобной мученицей Софией Суздальской, в миру — великой княгиней Соломонией Юрьевной, из рода бояр Сабуровых, первой женой великого князя Василия, отца[4] повелителя Руси.

Мчаться на почтовых лошадях — это вам не обычная нудная и долгая езда. На почтовых за час больший путь пролетать успеваешь, нежели простой путник за день проезжает. Возком от Москвы до поважских земель — не меньше двух месяцев добираться. Почтовые же скакуны, ровно птицы, всего за двое суток вестников доносят. Чернила на грамоте толком высохнуть не успели — а царский подьячий в далеких землях уже ломал на ней печать.

Ввиду явленной царским письмом срочности, боярин Басарга Леонтьев мешкать не стал. Наскоро собрался, расцеловал на прощание княжну Мирославу, на рассвете вместе с верным холопом поднялся в седло и так же, на почтовых, метнулся в столицу, останавливаясь, лишь чтобы переседлать скакунов да наскоро перехватить какой еды в придорожном яме. Из-за него же, высказанного государем нетерпения, на свое московское подворье Басарга заворачивать не стал, сразу направился ко дворцу, показав в воротах и на крыльце письмо с личной печатью повелителя.

В этот раз государь принял боярина Басаргу Леонтьева не в личных покоях, а в посольской зале. Причем обширные четырехстолпные расписные палаты были совершенно пусты, а для беседы Иоанн отвел своего верного доверенного слугу к окну, выходящему на Архангельский собор. И там долго молчал, глядя через тусклую волнистую слюду на белоснежные стены церкви и перебирая пальцами яхонтовые разноцветные четки.

Одет царь был торжественно: в красную соболью шубу поверх украшенной золотой вышивкой и самоцветами ферязи, в высокую горлатную шапку с большим рубином на лбу, в широкое золотое оплечье не меньше полупуда весом. Басарга уже и забыл, когда видел правителя Руси таким величественным. Ведь на пиры и торжественные приемы его не звали, а в личных покоях Иоанн одевался куда проще. Боярину было страшно любопытно, зачем царь вызвал его к себе с такой поспешностью, почему вышел к слуге немедля, едва только узнал о его появлении, бросив какую-то из церемоний и каких-то несомненно знатных гостей? Однако Басарга молчал, соблюдая этикет и боярское достоинство, и ушел бы, не задавая вопросов, даже если бы Иоанн так и не произнес ни одного слова.

— Приходил ко мне из Пскова святой человек, — наконец еле слышно произнес государь. — Никола Салос, Христа ради юродивый. Они, известное дело, о том часто вслух сказывают, о чем иные смертные и в мыслях подумать опасаются…

Иоанн снова надолго замолчал, играя четками. Басарга терпеливо ждал продолжения.

— Сказывал юродивый, зело мною бояре знатные недовольны. Тем недовольны, что рати я немалые собрал, токмо мне и никому более послушные. Тут и «избранная тысяча», и полки стрелецкие, и казаки донские. И так выходит, что в опоре на думу боярскую, на благоволение княжеское я более не нуждаюсь. Опасаются они, что я намерен токмо на Земские соборы всенародные опираться и волю мирскую исполнять. Они же при сем лишь одними из многих окажутся. Недовольны, что кормления я воеводские отменил, суд и власть людям местным отдав, старостам, им самими выбираемым — и тем бояр знатных изрядного прибытка лишил. Недовольны они, что к службе я бояр худородных привлекаю и тем князей и бояр знатных мест лишаю. И еще многие обиды мне поминают.

— Про тот ропот многим верным слугам твоим ведомо, государь, — признал Басарга. — Да токмо кто они такие супротив помазанника Божьего? Коли взбунтоваться и захотят, никто на их сторону не встанет.

— О том и речь, Басарга. О звании помазанника Божьего, — повернул к нему голову Иоанн. — Тебе одному, избраннику небес, не раз преданность свою доказавшему, тайну великую доверю. Сказывал юродивый, что не по праву наследному стол сей я занимаю, а благодаря заговору родов Шуйских и Скопинских супротив рода Сабуровского. Что в борьбе супротив Сабуровых бояре сии митрополита низложили и отца моего к разводу принудили, беременную великую княгиню Соломонию в монастырь отправив.

— Сказывали, по бездетности княгини сей брак был расторгнут… — неуверенно ответил Басарга. Как все жители русской земли, о событиях в жизни правящего рода он кое-что знал. О чем-то громогласно священники во время проповедей вещали, провозглашая здравицы новорожденным или поминая усопших, о чем-то слухи разные доходили. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел, кто-то проведанным поспешил поделиться. А правда, нет — поди догадайся. — Вроде как супруга первая отца твоего после долгого бесплодного брака постриг приняла.

— И я так мыслил, — кивнул царь. — Однако же, после встречи с юродивым, митрополита Афанасия о сем с пристрастием расспросил. Тот многое сказанное псковским юродивым подтвердил. Добавив, однако, что рожденного в обители царевича Шуйские извели, дабы тот на престол не взошел, Сабуровых к власти вознеся. Теперь митрополит вдруг в отставку зело запросился. Устал, сказывает, от тягот служения… — Иоанн постучал пальцами по подоконнику: — Нечисто тут чего-то, Басарга. Либо стыдно ему невыносимо, либо скрывает нечто важное. Юродивый молвил: жив царевич. А коли так, то он, а не я, есть царь законный и помазанник Божий. И бояре недовольные, что до сего супротив Сабуровых сплотились и переворот устроили, ныне супротив меня округ Сабуровых сплачиваются, дабы законного царевича из долгого изгнания вернуть, а меня низвергнуть. И тут, коли все по обычаю и закону случится, то и бунтовать супротив сего никто не станет. Да и мне противиться не след, ибо о старшем брате моем речь идет.

Боярин облизнул враз пересохшие губы, приоткрыл было рот, но тут же закрыл, не зная, что сказать. Если у Иоанна есть старший брат — то он, понятно, имеет куда больше прав править Русью, нежели нынешний царь, тут спорить трудно. Царский двор на виду живет, в нем ничего не утаишь. Пусть даже царица и в изгнании, свидетелей рождения ею ребенка всегда найдется в достатке. Так что и доказательств происхождения первенца будет сколько угодно.

Странно только, что о сем царевиче ныне ничего не ведомо…

— Странно токмо, что о царевиче сем мне так мало ведомо, — вслух повторил мысли подьячего Иоанн. — Все знают: и Шуйские, и Сабуровы, и Курбские, и Салтыковы, и Колычевы, и Челяднины. Один я ровно с бельмами на очах брожу. Однако же не у супротивников своих мне о сем спрашивать?

Иоанн отвернулся к окну, снова стал перебирать четки.

— Ты ныне подьячий приказа Монастырского, — сказал холодной слюде государь, — часто с проверками по монастырям ездишь. Посему проверка тобою еще одной обители удивления не вызовет. Секреты ты хранить умеешь, давно сие доказал. И доверяю я тебе, ровно себе самому. Посему тебе поручаю сыск подробнейший учинить и на все вопросы ответить в точности. Тебя отныне велено пропускать ко мне, где бы я ни был. Сказано, что поручение имеешь особое. Посему тайком можешь более не пробираться… Однако же внимания к себе все едино старайся не привлекать. Дабы быстрее ты с сим поручением управился, вот тебе полста рублей, о расходах не задумывайся. — Иоанн, зажав в кулаке четки, другой рукой снял с пояса и протянул боярину тяжелый бархатный кошель. — Теперь поспешай, я в нетерпении.

— Не беспокойся, государь, мигом обернусь, — с поклоном отступил Басарга, на ходу пряча деньги за пазуху, и торопливо направился к дверям.

К своему подворью, в очередной раз брошенному без присмотра почти на полгода в самом центре Москвы, боярин ехал с тяжелым сердцем, ожидая увидеть разор и пустоту — ну не по средствам ему было дворню при пустом доме содержать! Да и слуг столь доверенных, увы, встретишь нечасто. Однако в очередной раз его ждал приятный сюрприз: расчищенные от снега подъезд и ворота, идущий из трубы дым и светлые окна.

— Да не может быть! — Он спешился перед калиткой, кинул поводья скакуна на коновязь, быстрым шагом забежал на двор, толкнул дверь жарко натопленного дома и довольно расхохотался, увидев рассевшихся за столом хмельных бояр:

— Побратимы!

— Басарга! Брат! Друже! — вскочили навстречу его товарищи и раскрыли объятия.

— Илья, дружище! Да ты, смотрю, на семейных-то харчах уже раздобрел изрядно! — Малорослый боярин, едва достававший макушкой подьячему до плеча, на самом деле в весе ничуть не прибавил, однако же рыжие усы и борода, ранее почти незаметные, ныне загустели, придавая воину солидности.

Басарга отпустил Илью, обнял Тимофея Заболоцкого:

— Да и ты подрос после женитьбы!

Кареглазый великан только с усмешкой крякнул, с силой похлопав его по спине.

— Ну, а ты, друже, ничуть не изменился, — последним подьячий обнял Софония, такого же смуглого, худощавого и темноглазого, с острой, на немецкий манер, бородкой и узкими тонкими усами, как было и в день их первой встречи.

— Спасибо тебе, друже, выручил! — вернувшись к столу, поднял кубок Илья Булданин. — Обрыдла мне уже эта маета деревенская. Гречка да просо, оброк да барщина, за угодьями досмотри, ловы проверь, десятину сочти… Тьфу, тоска смертная! Уж не ведаю, чего батюшка так домой из похода стремился? Мне сия морока на уделе на три года поперек горла, ровно кость рыбья, встала. Твое здоровье, Басарга!

— А ты, вижу, столь высоко ныне вознесся, что уже с царскими гонцами письма свои рассылаешь? — уважительно спросил Тимофей, тоже возвращаясь к столу. — Как вестник твой через город наш проскакал, так все старосты и бояре мне аж в пояс кланяться начали.

— Я? — удивился Басарга. — Да я сам в Москву токмо три часа назад на почтовых влетел!

— Вестимо, мудрый человек, тебя позвавший, помыслил и о том, чтобы ты в одиночестве не скучал, — резонно ответил Софоний, безуспешно пытаясь закрутить левый кончик коротко остриженных усов. — А чего это вы поодиночке пьете, побратимы? Коли встретились, братчину надобно наполнять!

— Братчину, братчину! — обрадовался Илья. — Эх, давненько я чашу нашу за рукояти не держал!

— Да, давно мы чашу нашу побратимскую по кругу не пускали! — согласился Басарга. — Эй, Тришка-Платошка! Глянь, как там с пивом в погребе моем? Коли не хватит, так на торг бежать надобно. Тришка! — Боярин чуть выждал, дожидаясь ответа, спросил: — Други, вы холопа моего не видели?

— Полагаю, спит где-нибудь за печкой, — пожал плечами Софоний. — Вы ведь, как понимаю, на почтовых неслись, двое суток без сна и отдыха? Немудрено, что его сморило, едва в теплый дом попал да каши навернул. Скажи лучше, пока холопы с лошадьми на дворе заняты, что за нужда такая нас всех из домов внезапно выдернула?

— Нужда такая, други, — расстегнув ремень, Басарга повесил подбитый горностаем зипун на крюк у двери, поправил короткий стеганый поддоспешник, снова опоясался. — Нужда такая, что завтра нам на перекладных в Суздаль скакать надлежит. О первых днях пострига великой княгини Соломонии государь желает знать все в подробностях. Как себя вела, не случилась ли тяжелой, и коли случилась, то кем от бремени разрешилась и что с ребенком сталось?

— Во-от, проклятье!!! — поморщился, будто от боли, боярин Зорин, спешно налил себе полный кубок вина и сразу весь осушил крупными глотками.

— Что такое, друже? Зуб прихватило? — забеспокоился боярин Заболоцкий.

— Уж лучше бы зуб! — Софоний налил себе еще. — А вдруг у нее сын родился? Тогда, выходит, у Руси более законный, нежели нышешний, царь имеется. Таковые тайны относятся к числу тех, каковые знать зело опасно. Ибо правители любят избавляться от секретов вместе с головами, в коих они осели.

— Это уже не тайна. — Басарга тоже присел к столу, выпил, придвинул к себе блюдо с жареными пескарями, начал жадно есть. — Юродивый к Иоанну приходил, Никола Псковский. Он государя и предупредил.

— Все едино, братья, советую сегодня же всем кольчуги под одежду надеть и не снимать ни днем ни ночью, — сказал боярин Зорин. — И саблю всегда под рукою держать да о засапожнике позаботиться.

— Эк ты загнул, друже, — рассмеялся Илья. — А коли краля какая ко мне под одеяло заберется? А я в железе!

— Мыслю я, коли и заберется, так с ножом али кистенем. Так что железо токмо на пользу будет.

— Тьфу, тьфу, типун тебе на язык! — замахал на него руками малорослый боярин. — Скажешь тоже… А ты как мыслишь, Басарга? Надобно нам в таком страхе жить али можно и налегке путешествовать?

Но боярин Леонтьев ничего не ответил. Немного перекусив и разомлев в тепле, он уже крепко спал, уронив голову на сложенные перед блюдом с пескарями руки.

— Эй, ты чего? — возмутился боярин Илья. — А братчина?!

— Оставь его, друже, — остановил протянутую было Булданиным руку Тимофей Заболоцкий. — Пусть хоть немного отдохнет. Завтра ведь, как я понял, всем нам снова в седло?

Сверкающий чистой белизной суздальский Покровский монастырь почти не различался на фоне искрящихся под ослепительным солнцем снегов. Светло-зеленые кровли угловых башен, храмов и прочих монастырских построек терялись на фоне яркого неба, и печальный звон созывающих прихожан к вечерне колоколов доносился, казалось, прямо из пустоты. Лишь когда до стен обители оставалось всего лишь полверсты, среди ровной белизны внезапно возник образ Иисуса, взирающего на гостей со стены надвратной церкви, а вслед за тем соткался из ничего и сам храм, и трехсаженные стены по сторонам, и высокие здания с крохотными высокими окнами в окружении овальных кокошников.

Спешившись перед воротами, бояре перекрестились на икону, вошли на двор обители. Опытным взглядом Басарга определил трапезную — самый большой и богатый дом каждого монастыря, — повернул к ней, набросил поводья на брус коновязи, предоставив смотреть за лошадью холопам, первым быстро поднялся по ступеням крыльца, толкнул дверь и в теплых каменных палатах с низкими толстыми сводами кивнул метнувшейся навстречу молодой послушнице в светлой рясе:

— Доброго дня, сестра! Позови ко мне настоятельницу и вели расходные книги приготовить. Сказывай, боярин Леонтьев прискакал, подьячий Монастырского приказа. С дознанием.

— Ой, прости Господи! — испуганно шарахнулась юная служительница Всевышнего. — Сей час матушку Вассу призову! Вы здесь обождите!

Послушница убежала, и Софоний, расстегивая крючки зипуна, тихо поинтересовался:

— Книги-то тебе зачем, друже?

— Книги завсегда проверять надобно, — уверенно ответил Басарга. — С серебра все завсегда начинается, серебром заканчивается. Коли что и было, через серебро и злато завсегда ответы обнаружатся.

— Беременность по книгам расходным искать? — рассмеялся боярин Илья. — Ну ты скажешь, побратим! Нешто детишки по статьям доходов и расходов проходят? Нет, друг мой, на таковые вопросы токмо на дыбе ответ можно получить, с угольями да кнутом из воловьей кожи!

— Сам старух на дыбу вешать будешь и кнутом стегать, — наклонившись, еле слышно шепнул ему на ухо Тимофей Заболоцкий, — али попросишь кого?

Боярин тут же вдруг закашлялся, стянул шапку, с силой потер запястьем нос, неуверенно молвил:

— Так ведь дело-то царское?..

— Коли нужда какая возникнет, так и на дыбе спросим, — уверенно пообещал Басарга. — Но по совести, надеюсь, без того обойдется.

Из темноты коридора появилась пожилая инокиня со сложенными на животе руками, степенно поклонилась:

— Матушка игуменья повелела накормить вас с дороги и горницу достойную для отдыха отвести. Ныне уже поздно, она на службе, а книги расходные под замком. На рассвете настоятельница Васса лично их вам для чтения доставит.

— До рассвета их все наново написать можно! — громко хмыкнул боярин Булданин.

— Игуменья Васса чиста душой и помыслами, даром провидческим обладает, а потому подозревать ее в подделке — грех большой, — однотонно, ни на миг не дрогнув лицом, ответила инокиня. — Через достоинства ее обитель наша от самого государя не раз вклады великие получала. За мной следуйте, бояре…

Она повернулась и медленно поплыла обратно в темноту коридора, нимало не заботясь о том, идут за нею гости или нет.

Отведенная боярам палата, видимо, предназначались паломникам. Длинная и узкая, с десятком маленьких слюдяных окошек и образами напротив, она была в три ряда заставлена широкими лавками, на каждой из которых можно было спокойно вытянуться во весь рост, подложив под голову узелок с припасами. Удобства скромные — зато тепло и сухо. А что лежаки жесткие — так боярам в походах и на земле доводилось на тощем потнике спать, и в сугробах, в епанчу завернувшись. Так что люди привычные. Накормили, напоили, кров над головой дали — большего им и не требовалось.

На рассвете, как и обещала монахиня, к гостям пришла совсем уже дряхлая старушка со сморщенным лицом — хотя глаза ее все еще и блестели молодо, подобно ярким сапфирам. От нее пахло ладаном и свежим хлебом и чем-то еще, неощутимым, но заставившим мужчин преклонить колени и опустить головы за благословением.

Басарга последним коснулся губами сухой кожи, обтягивающей тонкие кости руки.

— Да пребудет с тобою милость Господа нашего, дитя мое. — Игуменья погладила его по голове и участливо спросила: — Откуда такой интерес возник у Иоанна Васильевича к нашей обители, боярин? Нешто донос кто написал али жалобы появились?

— Ничего такого, матушка, — поднялся подьячий. — За порядком слежу, сохранностью добра государева да доходами казенными. Ибо иные обители, случается, сверх меры послаблениями пользуются, иные торг ведут без пошлины сверх дозволенного, иные земли черные, ровно монастырские, пользуют, а иные обители даже смердов с черных земель на свои сгоняют. Вон, монастырь Соловецкий соль беленую тысячами пудов продает, прочих купцов из дела выдавливая. А права им токмо на пять сотен пудов дарованы. Кирилловская же обитель ловы казенные по Шексне самовольно пользовала, Горицкая с волока доходы брала… Не все монастыри посвящают себя служению духовному, иные токмо о серебре помышляют. Посему всех раз в два-три года и навещаю. Не в обиду, матушка, а порядка ради.

— Смотри, дитя мое, — согласно кивнула игуменья. — Нам скрывать нечего, мы по совести живем.

Восемь толстенных расходных книг хрупкая старушка сама принести не могла, их выложили на скамьи послушницы, пришедшие в горницу вместе с нею. Перекрестившись, вышли, и Басарга хищно, словно коршун на добычу, ринулся к истрепанным томам с ветхими обложками, покрытыми чернильными пятнами.

— Тебе помочь, друже? — поинтересовался боярин Заболоцкий.

— Спасибо, но тут нужно самому смотреть. Иначе совпадения можно не заметить. Уж простите, но дня два мне надобно на сие потратить, — листал желтые страницы подьячий. — А вы пока можете к службе сходить, молебен заказать али мощам святым поклониться.

— Не, друже, — с ухмылкой мотнул головой Илья. — Коли так, то мы лучше до Суздаля отъедем да гульнем на царское серебро за твое здоровье. Ты не обидишься?

— Коли для меня бочонок меда прихватите, так токмо пора-адуюсь… Оп-па, тут пошлина за камень не уплачена. Указ Иоаннов отмечен. Надобно проверить… — уже погрузился в работу подьячий, и Илья махнул на него рукой:

— Пошли, други! Не станем мудрецу нашему мешать.

Работа потребовала у Басарги Леонтьева долгих полтора дня и два бочонка меда, который он прямо с лавки в задумчивости зачерпывал время от времени ковшом. Боярину Заболоцкому даже пришлось холопа за добавкой снаряжать, как ясно стало, что одним ведром дело не обойдется.

— И что? — поинтересовался, приглаживая ус, Софоний, когда подьячий закрыл последний том. — Открылась тайна великокняжеская среди цен на репу с капустой?

— О сем мы сейчас у игуменьи спрашивать станем, — зевнул Басарга, не поняв насмешки. — Ибо седьмого мая года двадцать шестого обитель сия от великой радости великого князя Василия в подарок село Павловское с деревнями и с починками получила. А чуть позже, через пару месяцев, — подьячий придвинул одну из книг, открыл в заложенном месте и прочитал: — «Се яз князь великий Василий Иванович всеа Русии. Пожаловал есми старицу Софью в Суздале своим селом Вышеславским з деревнями и с починки, со всем с тем, что к тому селу и к деревнямъ и к починком истари потягло до ее живота, а после ее живота ино то село Высшеславское в дом пречистые Покрову святые Богородицы игуменье Ульяне и к всем сестрам»[5].

— Проклятье! — улыбка сползла с лица столичного красавца. — Теми же годами великий князь Василий обетную церковь у Фроловских ворот поставил![6]

— И чего сие означать может? — Илья, тоже прихлебывавший мед, отпустил корец плавать среди пены, поднялся со скамьи: — Чего загадками сказываете? Нормально объясните!

— А то сие означает, — ответил Тимофей Заболоцкий, — что великие князья, в отличие от нас, худородных, в честь рождения сыновей не вклады делают и не пирушки закатывают, а церкви обетные по обычаю ставят и жен своих селами богатыми одаривают. Великое дело — сын. За такое счастье дорогого подарка не жалко. Схимниц же ссыльных деревнями никто не одаривает.

— А здесь и обитель одарили, и саму монахиню, и обетную церковь поставили. И по времени тоже совпадает, — подвел итог боярин Софоний. — В начале зимы ее постригли, по весне от бремени разрешилась. Полугода не прошло.

— То есть у Иоанна Васильевича есть старший брат? — осторожно поинтересовался боярин Булданин.

— А ну, вон пошли отсюда! — неожиданно рявкнул Софоний Зорин на холопов, играющих в кости под соседним окном. — Ишь ты, уши развесили! Не вашего ума дело!

Слуги вздрогнули от неожиданности — но спорить, само собой, не посмели и отправились в самый дальний конец горницы.

— Чего гневаешься, друже? — удивился Тимофей.

— Головы смердам спасаю, — ответил боярин. — Хотя, полагаю, выяснять, что они слышали, а чего нет, каты государевы не станут. Срубят с плеч долой, и никаких хлопот. Такие вещи простым смертным знать не по рылу.

— Покамест сие лишь домыслы наши, — сказал Басарга. — Настоятельницу испросить надобно да послушать, что ответит. Может статься, куда проще все разъяснится.

— Мартын! — рявкнул Илья. — Беги, игуменью найди! Молви, вопросы у подьячего нашлись. Не сходится чего-то в книгах монастырских. Добро лишнее имеется.

Старушка примчалась очень быстро, и вид у нее был весьма встревоженный:

— Что такое вы там исчислили, бояре? Отродясь наша обитель чужого добра не касалась!

— Здесь и здесь, — повернул к ней расходные книги Басарга. — Вписаны сюда слова из грамот дарственных. Вклады большие, обставлены пышно. Просто так подобные не делаются, а событие не указано. Коли так, то… Сомнение меня гложет. Уж не по жадности ли казначей сие добро монастырю приписал? Дарственных ведь нет, токмо выписка.

— А-а, двадцать шестой, — с видимым облегчением перекрестилась игуменья Васса. — Так, известное дело, схимница наша София мальчика родила. А потому, как при жизни она супругой великого князя была, так выходит, наследник сие был всей земли русской. Вот с великой сей радости Василий Иванович и обитель нашу, и саму роженицу дарами щедрыми и осыпал.

— Тогда где тот мальчик? — Басарга ощутил, как сердце ухнулось из груди куда-то вниз, и внутри образовалась звенящая пустота.

— Идемте, я покажу…

Игуменья, засунув маленькие серые ладошки в широкие рукава, вывела бояр на просторный двор монастыря, уже засыпанный снегом на высоту двух ладоней, прошла по расчищенной дорожке к многоглавому Покровскому храму, от крыльца свернула вправо, на еще нетронутый свежий наст, обогнула церковь и остановилась позади заалтарной стены, наклонилась, стерла рукою снег с одной из лежащих на земле плит:

— Вот где она, в миру государыня, в обители сестра София, упокоилась, — перекрестившись, произнесла настоятельница. — Согласно завещанию своему, не в склеп каменный положена, а в земле упокоена, рядом с могилой чада своего, единственного и долгожданного…

Монахиня сложила руки на груди и склонила голову в молитве. Боярин Заболоцкий наклонился, стер снег с плиты, лежащей рядом с надгробием великой княгини Соломонии. Однако та была чиста. Никаких надписей. Софоний Зорин, вздохнув с явным облегчением, перекрестился. Коли тайны нет — нет и опасности для тех, кто до нее прикоснулся.

Игуменья Васса, закончив молитву, осенила себя знамением, низко поклонилась могилам и ушла.

Тимофей Заболоцкий проводив ее взглядом, тихо сказал:

— Обманул, видать, юродивый государя. Нет у Иоанна Васильевича старшего брата сводного. Преставился.

— Странно сие… — задумчиво ответил Басарга. — Где это видано, чтобы блаженные лгали?

— Сколь велика была тайна, — сдвинув шапку на лоб, почесал в затылке Илья Булданин, — и сколь просто разрешилась.

— Слишком просто для столь загадочной истории… — эхом отозвался боярин Софоний. Покосился на побратима из Монастырского приказа.

Басарга мучительно поморщился, зачерпнул снега, с силой отер им лицо. Покачал головой:

— Слишком просто… Пойду, холопов покличу.

Престарелая монастырская ключница неладного от царского подьячего не заподозрила и без заминки выдала две кирки и две лопаты. Под присмотром хозяев холопы легко сдвинули в сторону могильную плиту, взялись за работу. Зима еще только-только началась, земля глубоко промерзнуть не успела, а потому поддавалась легко, и яма углублялась стремительно. Монахини спохватились, когда землекопы углубились уже по пояс, а игуменья прибежала совсем поздно, когда внизу уже показалась крышка, вырезанная из прочного, будто камень, мореного дуба.

— Что же вы творите, антихристы?! — возопила старушка. — Как можно покой усопших тревожить! Отпетых и похороненных на свет поднимать!

— Государь прислал меня с вопросом, матушка, — сурово произнес Басарга. — И в ответе, который я ему привезу, я должен быть уверен твердо! Слухов и обмолвок мне мало.

— Нешто вам самой могилы царевича мало? Хотите костями его за поручения свои отчитаться?! — выкрикнула игуменья.

— Хочу, — невозмутимо ответил подьячий. — Ибо записей о вкладах поминальных в ваших книгах я не припоминаю. Коли княгиня великая так чадо свое любила, отчего службы за помин его души не заказывала?

— Весь, что ли, отрывать, боярин? — отложив кирку, спросил из ямы Тришка. — Глина колоду глубоко засосала, как бы окапывать не пришлось. Тогда яму от верха расширять надобно.

— Коли так откроется, то и не к чему, — сказал ему Леонтьев. — Давай, ковырни сбоку.

Холоп, отерев рукавом лоб, вставил край кирки в темную щель, немного пристучал, потом навалился на рукоять. Послышался слабый хлопок, словно от далекого выстрела, крышка прыгнула вверх, и упала обратно наискось, впуская свет в полость выдолбленного из цельной колоды домовины. Мартын и Тришка-Платошка, испуганно вскрикнув, тут же вскарабкались наверх. Осколик, молодой холоп боярина Заболоцкого, оказался более любопытен и упавшую крышку приподнял. Удивленно хмыкнул:

— Нет тут никого, боярин! Кукла тряпичная в распашонке лежит, и более ни единой косточки.

— Вижу, — кивнул Тимофей, торопливо перекрестился: — Вот и уберег Господь от греха. Ничьего праха не потревожили. Закрывай!

— Рубашка-то дорогая, царская…[7] — отметил Басарга. — Видать, и вправду знатного рода дитя ее носило. Вот только где оно, матушка Васса? Матушка!

Увлеченные осмотром крохотного гробика, бояре и не заметили, как настоятельница монастыря исчезла.

— Уйдет! — испуганно охнул подьячий. — За ней, бояре! Тришка, Мартын… Нет, вы все четверо к воротам бегите. Коли сбежать попытается, вяжите, ровно татя. Не святая она, а царя нашего обманщица!

Холопы, слушаясь приказа, вылезли из ямы, побросали лопаты с кирками, принялись одеваться. Бояре же кинулись через двор. Тимофей Заболоцкий и Илья Булданин завернули в Покровский собор, Басарга и Софоний заскочили сперва в поварню, благо она была ближе, из нее кинулись к трапезной, заметались по многочисленным комнатам первого этажа, спрашивая испуганных послушниц об игуменье. Забежали наверх, влетели в просторную одностолпную трапезную палату, покрутились в полутемном помещении, заглянули к себе, влетели в пристроенную на углу Зачатьевскую церковь.

Игуменья Васса была здесь. Она стояла на коленях перед алтарем, сложив перед собой руки и что-то нашептывая.

— Поздно грехи замаливать, матушка! — в пустом тихом храме голос Басарги прозвучал подобно раскату грома. — Теперь на дыбе за них отвечать придется. Ты ведь не токмо нас и бояр прочих обманывала. Ты ведь самому царю лгала, помазаннику Божьему! Он к тебе со всей душой открытой приходил, совета спрашивал, вклады богатые делал, благословение просил. Ты же в глаза ему смотрела — и лгала каждый раз бессовестно.

— Не по закону государь твой место свое занимает, подьячий. Иному стол его по праву принадлежит. За правду муку смертную приму, клятву верности до конца исполняя, — ответила, не оглядываясь, игуменья.

— Нешто мыслишь, за веру и правду муку терпеть станешь? — презрительно скривился Басарга. — Нет, старуха. В мир иной ты с клеймом воровки отойдешь. Не за веру на дыбу тебя вздернут и кнутом охаживать станут, а за обман, в котором ты жила, именем Господа прикрываясь! Бога обманула, царя обманула, людей обманула. Не мученица ты, Васса-инокиня. Ты воровка! А ну, сказывай, куда ребенок княгини Соломонии делся?!

— Не достать вам его, душегубы проклятые! — зло расхохоталась старуха. — Всю жизнь дыбу свою ждала. Небесами предречено мне под кнутом самозванца безродного дух свой испустить. Однако же ничего вы от меня не узнаете! Жгите! Топите! Кости ломайте! Но тайна сия со мною вместе к Господу вознесется!

— Не к Господу, а в ад к диаволу путь твой начертан…

— Подожди… — Софоний положил ладонь побратиму на плечо. — Зачем ты игуменью сию во лжи подозреваешь? Нехорошо это. Настоятельница всю себя, всю жизнь свою Богу посвятила. Как же не верить ей? Нет, друг мой, мы должны верить.

— Ты никак обезумел, друже?! — оторопел от таких слов Басарга. — Мы же сами видели…

Софоний вскинул к губам палец, и боярин осекся, замолчал, поняв, что его друг что-то задумал.

— Значит, сказываешь, матушка, преставился царевич? Скончался еще при живой матери?

Старуха замолчала. Оглянулась на столичного красавца через плечо, тоже заподозрив неладное.

— Печально сие, матушка, — сочувственно кивнул боярин. — Но коли ты так сказываешь, стало быть, так оно и есть. Остается нам лишь о душе его несчастной позаботиться. Службы заупокойные заказать на помин его души. В Москве заказать, в Суздале, в обителях святых. И здесь, конечно же, тоже заупокойную выслушать. Ты ведь не откажешься отстоять ее, матушка?

— Нет, — прошептала старуха враз осипшим голосом. — Нет, ты не посмеешь!

— Он ведь мертв, матушка, в том слово твое, — включился в разговор Басарга, сообразив, в чем дело. — Мы тебе верим, и долг наш христианский душу его вознесшуюся отпеть…

— Нет! — вскочила игуменья.

— Ты клялась, что он мертв. Значит, на нас греха не будет. Мы сии службы закажем от чистой души и с чистой совестью…

Нет для христианина большего греха, нежели заказать заупокойную службу по живому человеку. Такая служба, тянущая смертного из мира сего в мир потусторонний, иссушает душу, давит чувства, притягивает болезни и в конце концов обращает человека живого в мертвого. Сия порча многими и вовсе за колдовство черное почитается.

Конечно, грех за сей поступок на человека ложится, только если он по злому умыслу извести кого-то пытается. Коли же его в заблуждение кто-то ввел, да еще и намеренно, — отвечать на Страшном суде за гнусное чародейство придется истинному виновнику. И кому, как не игуменье, посвятившей всю себя служению Иисусу и спасению своей души, было этого не знать?

— Так что, матушка? Поминать будем — али за здравие беспокоиться? — ласково спросил Софоний, мило улыбаясь и потирая согнутым пальцем левый ус.

— Он жив, — смирившись с поражением, признала старуха. — И находится ныне в добром здравии.

— Как же так, игуменья Васса? — развел в удивлении руками Басарга. — Ты лгала столько лет! Всем! Почему, зачем?

Двери храма распахнулись, внутрь вошли Тимофей и Илья. Боярин Булданин, увидев монашку, радостно подпрыгнул, взмахнув руками:

— Она здесь?! Поймали?

— Княгиню любили все, — сказала игуменья, глядя на него. — Еще когда она супругой Василия оставалась. Много доброго она для монастыря нашего сделала. И с сестрами завсегда была милостива. Великий же князь бесплоден оказался. Где это видано, чтобы за двадцать лет супружества ни разу жена не понесла? На другой женился — так опять за четыре года ни разу! То, что Соломония в конце все же тяжелой оказалась, то есть чудо великое, милость небесная. И мальчик у нее явился крепкий, здоровый.

— И где он? Где, говори! — потребовал Басарга.

— Когда Ленка Глинская своего мальчика явила, все мы поняли, что старшему Васильевичу не жить, — ответила старуха. — Изведет его литвинка. Ради воцарения своего выкидыша изведет. Дабы невинную душу спасти, мы сына Соломонии мертвым объявили. Она ведь из рода Сабуровых, потомок мурзы Чета. Вот к татарским своим родичам, в Крым, его княгиня и отправила. Туда, куда приспешникам Ленкиным не добраться[8]. Я же здесь могилу обманную блюла. Не корысти ради — во спасение наследника стола русского. Сестре Софии, когда на смертном одре та лежала, поклялась никому тайны сей не открывать. Ибо жить царевич мог, лишь пока его за мертвого почитают. А службы заупокойной мы по нему не стояли, то ты верно заметил, боярин. Сего греха ничем не оправдать. То уже не ложь во спасение, то порча и извод получится.

— Мертва давно Елена Глинская, матушка. Уже и имя ее подзабывать в народе начали, — сказал настоятельнице Басарга. — Некого бояться.

— Ленка мертва, а сторонники ее и клятва моя остались, — покачала головой старуха. — Не нужно никому знать о старшем Васильевиче. От сохранности тайны сей жизнь его зависит.

Софоний повернулся к настоятельнице спиной, наклонился к самому уху Басарги:

— Там могила разрыта на дворе. Не ровен час, заметит кто. А что государь по делу сему решит, неведомо. Может статься, он сию тайну пуще прежнего хранить пожелает?

— Ты прав, могилу нужно закопать и плиту вернуть на место, — согласился боярин Леонтьев. — Пойду распоряжусь. Холопы на воротах более не нужны, пусть займутся.

Слуги новому поручению только обрадовались. Все же ловить в воротах монастыря его игуменью — не самая лучшая работа. Не дай Бог прихожане узнают — побьют обязательно. А как не узнают, если инокиню прилюдно хватать придется?

Посему к земляным работам четверка вернулась с охотой, под присмотром Басарги ссыпая чуть влажную глину обратно в яму и послойно ее утаптывая — чтобы по весне талая вода к колоде не просочилась. К сумеркам с заметанием следов они уже почти управились, когда со стороны ворот внезапно послышался истошный вопль:

— Тата-а-а-ар-ры-ы-ы!!!

— Степняки? Откуда? — недоуменно вскинул голову подьячий. — Мы же в Суздале!

Однако крики ужаса, конское ржание, злой хохот и громкие стоны умирающих никакого сомнения не оставляли — на обитель напали разбойники. Оставаться на открытом месте, имея из оружия только лопаты и по сабле на каждого — это была верная смерть.

— В трапезную! — коротко приказал Басарга, выдернул клинок и первым побежал вдоль стены Покровского храма.

Отсюда было видно, как темные всадники в стеганых халатах азартно рубят разбегающихся прихожан и послушниц. Татар было довольно много, десятка три, не менее, — а потому помочь несчастным боярин Леонтьев был не в силах. Дай Бог самому с холопами уцелеть…

Маленький отряд заметили — трое всадников провернули к ним. Первый опустил пику, метясь в Басаргу, но в последний миг Тришка-Платошка, завопив, швырнул в него лопату, и степняк, отклонившись, промахнулся. Басарга своего шанса не упустил — сделал выпад, загоняя саблю татарину в живот, выдернул, крутанулся и рубанул по ноге другого татя, спасая самого Тришку от смертельного укола.

— Ах ты, тварь! — Третий татарин полосонул боярина Леонтьева поперек спины. Если бы не совет Софония носить, не снимая, броню — лежать Басарге дальше на холодном снегу в луже крови. А так — только зипуна испорченного лишился, а татя холопы вчетвером сбили с седла и молниеносно закололи.

— За мной, скорее! — Басарга перебежал двор, влетел на крыльцо трапезной, заскочил в распахнутую дверь, остановился: — Закрывай!!!

Вместе со слугами он захлопнул тяжелые створки, в тусклом свете масляных светильников накинул поперечный брус. Пока мужчины возились, в коридоре послышался топот — к дверям бежали несколько татар, уже успевших ворваться в дом. Причем все были с щитами. Хорошо хоть, без копий, только с саблями.

— Откуда вы только беретесь? — зло выдохнул Басарга, отбивая саблю первого и пиная его щит ногою в нижний край. Верхний край от толчка пошел вперед, и боярин тут же нанес укол в открывшееся лицо. Сбоку налетел другой басурманин — но кто-то из холопов ловко сплющил ему на щите умбон, дробя пальцы, и подьячий добил вопящего от боли врага, нырнул вниз, широким взмахом подрубая ноги, тут же резко выпрямился и кинулся вперед. По телу шаркнули сразу два клинка, окончательно раздирая зипун, но Басарга прорвался врагам за спины, уколол одного, другого. Кто-то попытался повернуться к нему — и холопы тут же раздробили бедолаге затылок, двое других продолжили отбиваться от слуг, придвигаясь к стене, пытаясь прижаться к ней. Боярин Леонтьев успел подрезать загривок одному, второму в щит всадили кирки холопы, отдернули…

Снаружи загрохотали выстрелы, от двери полетела щепа. Разбойники, оказавшись на удивление хорошо снаряженными, дробили пищальными выстрелами запорный брус и створки над подпятниками, пули рикошетили от пола и стен, выбивая кирпичную крошку. Стало ясно, что вскоре дверь упадет и воины окажутся в тесном коридоре впятером против толпы разбойников. Причем сильно рискуют оказаться к тому моменту раненными из-за беспорядочно летящего внутрь дроба.

— Щиты забирайте, и отходим, — приказал Басарга. — Ввосьмером шансов больше…

Холопы вслед за ним добежали до церкви, захлопнули двери. Здесь, по сравнению с коридором, было светло: чуть не перед каждым образом горел светильник, а перед иными стояло по нескольку ярких восковых свечей. Матушка-игуменья стояла на коленях, истово молясь. Бояре стояли чуть в отдалении, не решаясь оставить пойманную с поличным изменницу одну.

— Что там? — с тревогой спросил Тимофей Заболоцкий.

— Татары, — кратко выдохнул Басарга, показывая окровавленную саблю. — Напротив двери не стойте. Могут из пищали сквозь створки пальнуть.

Боярин будто в воду смотрел: не прошло и четверти часа, как снаружи послышался грохот. Дверь задрожала, с хрустом отбросила кованые пластины петель, на которых была подвешена, и повалилась в сторону. В храм вкатилось белое облако порохового дыма, из которого, словно бесы, выскакивали воины в стеганых халатах и лохматых меховых шапках, с круглыми щитами и кривыми саблями.

Клинки скрестились, церковь наполнилась звоном стали.

Басарга отвел направленный в голову укол, рубанул сам, попав по ловко подставленнному щиту, нырнул, кольнул в ноги, на этот раз промахнувшись, откатился, едва не пропустив удар по шее, вскочил и… Не обнаружил противника.

Громко крича: «Аллах акбар!» — татары убегали по коридору.

— Что за бесовство басурманское? — в недоумении огляделся боярин Илья. — Я токмо во вкус войти успел!

— Спужались, что ли? — разделил его удивление могучий Тимофей Заболоцкий. — Так их вроде как втрое супротив нашего было…

— Басарга! — громко окликнул подьячего Софоний. — Игуменья!

Старушка-настоятельница лежала у алтаря, и из груди у нее торчали сразу три трехперых татарских стрелы.

— Сдается мне, друже, все еще хуже, нежели мы надеялись, — перекрестился над погибшей боярин Зорин. — Похоже, Никола Салос изо Пскова не из беспокойства за государя приходил, а с угрозами. Блаженного ведь даже царь тронуть не посмеет, сказывать может все, что заблагорассудится.

— Ты это о чем, Софоний? — не понял его Тимофей Заболоцкий.

— Ныне так выходит, друже, — ответил московский боярин, — что о наличии у государя нашего старшего брата, живого и здорового, мы знаем в точности. А вот где он, кто его укрывает, что заговорщики замысливают, нам неведомо. И расспросить о том уже некого, ибо единственную свидетельницу у нас на глазах татары порешили. Не обрадуется таким вестям государь наш Иоанн Васильевич. Ох не обрадуется…

За окном многоэтажки царил непроглядный мрак. В домах напротив светились лишь редкие отдельные кухоньки и комнатки, да фонари во дворе горели с экономным промежутком в один на три отключенных. Шесть утра. Для Москвы — поздний-поздний вечер, когда праздные горожане, наконец-то угомонившись, все же укладываются спать, а горожане работящие еще досматривают последние сны перед торжествующим звоном будильника.

Именно в этот час Женю Леонтьева и посещали его, к счастью редкие, «вещие» сны, практически неизменно завершающиеся смертоубийством. И обратно в постель молодому человеку после этого, понятно, уже не хотелось.

— Держи, — поставила перед ним полную кружку Катерина. — Дерябнем по кофейку, раз уж подъем у нас случился. Заметь, кстати, до чего удобно иметь квартирантку вроде меня. И совет умный завсегда дам, и завтраком накормлю, и посуду помою. Так что давай решайся, бухгалтер. С тебя — жратва и койка, с меня — информация. Заметано?

— Кота в мешке продаешь, — покачал головой Женя. Хотя от кофе, конечно, не отказался. — Сперва скажи, чего там тебя осенило? Тогда и подумаем.

— Хочешь скачать интеллектуальную собственность на халяву?

— Могу не скачивать, — пожал плечами Леонтьев и кивнул в сторону коридора: — Выход там.

— Ты шантажист!

— Нет. Всего лишь бывалый бухгалтер. Не люблю платить за воздух.

— Не жмоться! Тебя-то ведь шлепнуть могут!

— Тебя тоже, — ухмыльнулся Женя. — Забыла, что мы теперь в одной лодке? Так что давай колись. Или дальше будем каждый за себя.

— Ну ты вымогатель… — почесала кулаком нос девушка. — Ты ведь все равно не поймешь половины того, что рассказываю!

— А ты попробуй!

— Да я пытаюсь… Только не знаю толком, с чего начать. По уму ведь надо, чтобы с самого начала. Да только тогда разговор на несколько лет растянется… Ладно, попробую провести укороченный курс для смертников. Значится, так… В справочнике для нищих, почему-то называемом учебником, все реформаторы прошлого обычно описываются как дегенераты, творящие невесть что. Хотя на самом деле многие из них построили то, на что у современных политиков мозгов не хватает. Иезуиты, например, придумали и активно пользовали оружие, которое нынешние правители тупо не замечают.

— Интересно, какое? — прихлебнул кофе молодой человек.

— Образование… — мило улыбнулась девушка. — Вот ты, например, знаешь, что в Средние века христианам категорически запрещалось-то читать Библию? Нет? В постановлении Собора в Безье от тысяча двести сорок шестого года Библию запрещено иметь и мирянам, и священникам, причем даже на латыни, а за попытку ее перевести можно было загреметь на каторгу. Православным, кстати, читать ее тоже воспрещается. Любое толкование слова Божьего допускалось только священниками. Суть же Реформации заключалась в том, что священникам в этом праве отказывалось. Лютеране провозгласили долгом каждого христианина самому прочитать слово Божие. И что это значит?

— Что? — переспросил Женя.

— Чтобы прочитать Библию самому, человек должен быть грамотным, бухгалтер! — провозгласила Катя. — Протестантство, по сути своей, одним из религиозных требований выставляло обязательную грамотность. Ты понимаешь, что это означает? Поголовная грамотность всего населения! Когда тебя учили, что промышленная революция стала следствием развития каких-то там экономических сил, — это полное фуфло. Она стала следствием всеобщей грамотности на протяжении нескольких поколений. И центром революции оказалась Англия. Именно та страна, где протестантство стало госрелигией. А католическая Испания, например, при всей своей развитости очутилась в пролете. Если ты посмотришь на уровень развития науки в странах Средневековья, то сразу заметишь, что ее уровень четко соответствует количеству протестантов в обществе. Чем их больше, тем раньше развивается промышленность и наука.

— Только при чем тут Россия?

— Подожди, давай по порядку, — попросила девушка. — Итак, Реформация в Европе побеждала. В немалой степени благодаря широкому доступу к образованию. И в Римской курии все это отлично понимали. Поэтому создаваемый новый орден затачивается четко и конкретно как действенное оружие борьбы с инакомыслием и инструмент для завоевания власти во всем мире. Иезуиты, само собой, и травили, и убивали, и обманывали, и воровали. Но главным было не это. Этот орден создавался как система для промывания мозгов у покоряемых народов.

— Как интересно! — хмыкнул Леонтьев. — И многим «промыли»?

— Испытательным полигоном для ордена иезуитов стала Польша, — продолжила свой рассказ Катерина. — К концу шестнадцатого века католичество в ней практически умерло, в протестантство ударились и стар и млад, начиная от крестьян с ремесленниками и заканчивая магнатами и королевским сыном. Апофеозом катастрофы стал переход в лютеранство киевского епископа Николая, так что катиться дальше было уже некуда… Вот туда-то воинов новорожденного ордена на боевое крещение и кинули. Через двадцать лет католичество в Польше возродилось и расцвело столь пышным цветом, что ляхи по сей день остаются чуть не самыми ярыми католиками на планете, а православные иерархи пришли к иезуитам на поклон и согласились на позорную унию, по прозвищу Брестская. Всего двадцать лет! Одного поколения не прошло, а иезуиты по факту завоевали целую страну, которую по сей день используют как главный русофобский таран.

— Черт! — Женя поморщился, пожал плечами. — Проверить не могу, придется поверить на слово. И как же они это сделали? С помощью колдовства?

— Проповеди, пышные богослужения, общедоступные больницы, но самое главное — бесплатные гимназии, университеты и школы. Школы с высочайшим уровнем преподавания, в которые мог поступить любой желающий, школы с высочайшим уровнем веротерпимости. Они принимали к себе хоть протестантов, хоть православных, хоть даже язычников и не требовали менять веры.

— Как это? — не поверил своим ушам молодой человек.

— А зачем? Иезуиты первыми сообразили, что ласковое слово эффективнее угрозы. Проведя несколько лет в школах, насквозь пропитанных католичеством, изучая науки, пропитанные католичеством, участвуя в религиозных диспутах, в которых неизменно побеждали католики, ученики в большинстве не только сами обращались в папскую веру, но убеждали в такой необходимости своих родственников. По свидетельству современников, порою поляки и литовцы принимали крещение целыми селениями, отказываясь и от лютеранства, и от православия. А вот теперь вернемся к нашим баранам.

— Надеюсь, ты намекаешь не на меня?

— Увы, в этот раз больше всех опростоволосилась я, — поморщилась девушка. — Меня слишком заворожил убрус, и я думала только о нем, забыв про главное оружие иезуитов. Про школы! Тебя пытались убить из-за таинственной школы возрастом в сотни лет, верно? Каждый раз, когда мы пытались поймать ее за хвост, выяснялось, что в эпоху иезуитов монастыри с этими школами уничтожались, верно? Но ведь это могло происходить вовсе не потому, что орден гонялся-то за убрусом. Иезуиты от него, конечно, не отказались бы. Но главным был вовсе не он. Орден пытался захватить Российскую империю. Чужие школы мешали ему привлекать учеников в свои. И он пытался эти школы уничтожить. Это была война, настоящая. Только война не ружей, пушек и копий, а война школ. Война, в которой сама императрица выступала на стороне завоевателей. И судя по тому, что мы все еще не католики, в этой войне победили именно мы.

— Ч-черт! — отставил чашку Леонтьев. — Похоже на правду… Наверное, убрус стал для них всего лишь побочным призом. Который, впрочем, они все равно не получили. Но только почему в меня стреляли? А подвешивали над костром? Похищали из гостиницы?

— Допустим то, что про убрус иезуиты узнали случайно, уже попав в Россию, — отмахнулась девушка. — Просто теперь уже никак не могут успокоиться. Забудь на время про орден, Женя! Давай вернемся к школам. В начале девятнадцатого века иезуитов запрещают, война школ заканчивается. Но вот что интересно: из закрытых орденом монастырей восстанавливается всего один. Все остальные открыты только сейчас, в наше время. Как думаешь, почему?

— Учитывая то, как храбро они стреляют в сотрудников Счетной палаты? — Молодой человек пожал плечами. — Надо полагать, древняя тайная организация набрала силу?

— Именно! — обрадовалась Катя. — Они обрели власть и начали восстанавливать свои заброшенные веками назад святыни.

— Вообще-то я пошутил, — усмехнулся Женя.

— А я — нет! — воскликнула девушка.

— Тише, маму разбудишь! — вскинул палец к губам Леонтьев.

— Извини. — Катерина допила кофе и поднялась, поставила чашку в раковину. — Раз тебе неинтересно… Тогда я спать.

— После кофе?

Девушка молча пошла в комнату.

— Постой, подожди! — вскочил молодой человек. — Катя, не сердись. Ну, трудно мне всерьез относиться к побасенкам про древние тайные ордены. Даже когда ребята из этих контор в меня стреляют. Уж очень все это попахивает дешевыми голливудскими ужастиками.

— В тебя так часто стреляют, что ты можешь с этим шутить? — остановилась она.

— Пару раз в год, не считая обычного размахивания стволом перед носом.

— Правда? — Брови девушки заметно дернулись вверх.

— Странно, что тебя это удивляет, — пожал плечами Леонтьев. — Ты же знаешь, кем я работаю.

— А-а, ну да, — усмехнулась Катя. — Ты бухгалтер.

— Именно. Так что за идея тебя посетила?

— Очень простая. Если закрытые иезуитами «учебные» монастыри восстанавливают сейчас, то достаточно найти людей или контору, связанную с ними со всеми, и ты получишь ответ на вопрос, кто сегодня является наследником древнего ордена.

— Логично, — после короткого размышления согласился Леонтьев. — Даже странно, почему такая простая мысль не пришла нам в головы раньше?

— Не такая простая. Имена учредителей, спонсоров, членов опекунских советов в инет выкладывают нечасто. Боюсь, чтобы их получить, придется кое-где показать корочки сотрудника Счетной палаты.

— О-о! Мисс Всезнайка не может обойтись без моей помощи, — ухмыльнулся молодой человек. — Вот только зачем тогда она мне нужна?

— Если «мисс Всезнайка» отвалит, то ты не будешь знать, какими именно монастырями интересоваться, — парировала девушка.

— Один-один, — со вздохом признал Женя. — Придется терпеть тебя дальше. Однако можешь не радоваться. События явно перетекают из прошлого в современность. А здесь я вполне смогу обойтись и без тебя.

— Не говори «гоп», бухгалтер, пока до сути не добрался. У нашего прошлого есть одна очень забавная черта. Это его полная непредсказуемость.

— Сыск мы провели на скорую руку, государь, ибо к тебе с вестями торопились. Может статься, оттого никаких следов татар оных и не нашли, — повинился Басарга. — Снег свежий округ обители и вдоль дороги к ней нетронут. На трактах, в Суздаль ведущих, чужих воинов путники не видели. Раненых и убитых всех с собою они унесли. Откуда взялись, куда сгинули, неведомо… По следам выходит, что из города пришли, больше неоткуда. Да токмо откуда в Суздале татары? Может статься, губной староста чего выведает, отпишется… В монастыре же душегубы сии шестнадцать людей порешили. Богомольцев девятерых да семь инокинь, самых старших. Молодух, как ни странно, беда сия миновала. Токмо оглушили иных…

— Токмо тех, выходит, били, кто тайну спасения царевича выдать мог? — остановил боярина Иоанн, в этот раз вышедший к подьячему в белой шелковой рубахе, опоясанной атласным кушаком. Похоже, Басарга застал его во время какого-то домашнего развлечения. Однако встречи со слугой Иоанн все равно откладывать не стал. Теперь же царю и вовсе стало не до веселья. Он кругами ходил по тесной светелке, заставленной сундуками, то начиная оглаживать свою бороду, то вдруг принимаясь истово креститься. В голове царя явно вились какие-то мысли, однако высказывать их вслух правитель всея Руси не спешил.

— Может статься, блаженного псковского подробнее расспросить? — не выдержал затянувшегося молчания Басарга.

— Он, что знал, уже высказал, — резко остановился Иоанн. — О том, что коли не смирю я гордыни и деятельности своей, явится брат мой старший и все роды княжеские и бояре знатные его право на стол признают. Посему не править я должен во славу веры и державы русской, в силу разумения своего, а князьям верным псом служить. Не указывать, а слушать, не для отчины величия добиваться, а вольницу боярскую покрывать… Каковы они, князья мои верные, ты ныне сам знаешь. Был у меня брат старший — ан не захотели его на стол, ибо власть твердая родов сильных и древних за ним стояла. Меня захотели, дабы игрушкой малолетней забавляться. — Иоанн медленно покачал головой. — Не прощу, не забуду детства своего сиротского, вечеров темных и голодных, нянек сосланных, постелей грязных. Ровно не князем я был великим, а нищетой подзаборной. А ныне, вишь, как силу обрел, так князья и о старшинстве меж братьев вспомнили! Не хотят службы нести, хотят вольницей пробавляться! Что же… Коли князья служить не желают, без них тогда обойдемся, иных слуг у земли русской себе испросим!

Государь, крепко сжав кулак, подошел к Басарге. В задумчивости поджал губы. Подьячий, пряча тревогу, опустил голову. Слова Софония о слишком опасной тайне не шли из его памяти.

— Надо бы брата моего сыскать, боярин. Нехорошо, когда заговорщики подлые с ним якшаются, а я токмо слухами о родиче столь близком питаюсь.

— Сделаю все возможное, государь. — Полученный приказ развеял тревогу без следа. Слуга, знающий опасную тайну, был нужен царю живым, дабы исполнять поручения, с этой тайной связанные.

— Постой! — вскинул палец Иоанн. — Ты ведь не един в обитель Покровскую ездил, при тебе завсегда друзья твои держатся? Опасаюсь я, неверно вы волю мою истолковать способны… Слушай меня, запомни и друзьям своим передай. Кровь царскую проливать никому недопустимо!!! — Государь ненадолго замолчал, словно подчеркивая важность сих слов, и продолжил: — Коли смерти брату своему пожелаю, стало быть, и к себе подобное допускаю. А то, что он старший и прав на престол больше имеет… Так на все Божья воля. Захочет властитель небесный моего ухода, даст на то знак ясный. Не захочет — мы его волю понять сможем, не ошибемся. Теперь все, ступай.

Домой подьячий мчался как на крыльях. С плеч боярина упала огромная тяжесть, и он спешил сообщить друзьям, что им ничего не угрожает.

— Иоанн желает найти своего брата, — первым делом сказал подьячий, входя в дом и расстегивая пояс. — Причем найти живым и здоровым. Броню под одеждой можно больше не носить. Наших ртов никто затыкать не станет.

— Тебе лучше снять ее прямо сейчас, — поднял голову Софоний, отвлекаясь от просмотра желтого пергаментного свитка.

— Да? — кинул зипун на лавку боярин. — Отчего же? Мне обещали особую защиту?

— Еще какую, — подмигнул ему Илья.

— Сними кольчугу и поднимись чуть выше, — посоветовал Тимофей Заболоцкий, указав глазами на потолок.

Таинственность друзей имела обратный результат. Окинув их быстрым взглядом, боярин Леонтьев подхватил пояс с оружием — так что ножны сабли оказались в левом кулаке, а ее рукоять удобно ложилась в правую, — быстро и бесшумно поднялся по ступеням, осторожно толкнул дверь в свои покои и оказался за спиной женщины, надевающей бархатное платье. Точнее — успевшей раздеться и только поднявшей перед собой юбку, примеряясь к поясным завязкам.

— Мирослава?! — не поверил своим глазам боярин.

— Басарга! — Княжна, бросив одежду, кинулась к нему, попыталась обнять, но тут же вскрикнула и отскочила: — Ой, ты весь царапаешься!

— Сейчас, сейчас… — Боярин отбросил пояс с оружием, стал расстегивать крючки бриганты, усыпанной снаружи золочеными клепками, кое-как стащил жесткое одеяние через голову, взялся за поддоспешник.

Женщина немного подождала, потом рассмеялась и отступила:

— Не спеши. У нас будет еще много времени. Мне по-прежнему никуда не спастись из твоих объятий.

— А разве ты этого хочешь? — Басарга наконец-то избавился и от поддоспешника, оставшись в одной рубашке… Не считая, конечно же, меховых штанов, подштанников, сапог, портянок… В общем — еще на несколько минут раздевания.

— Конечно, нет. — Женщина подошла, закинула руки ему за шею и крепко поцеловала. — Я готова оставаться в твоих руках всю оставшуюся жизнь и держать тебя за ладонь после смерти. Но оставаться одной так тоскливо… Ты уезжаешь, и становится темно и пусто. Не с кем не перемолвиться, никаких вестей не узнать. Иногда мне казалось, что я способна заключить сделку с дьяволом, лишь бы снова оказаться среди царского двора, слушать новости из первых рук, принимать поклоны князей, стоять в свите на царском пиру…

Басарга прикусил губу.

Мирослава, ответившая на его любовь, вопреки своему княжескому происхождению сбежавшая с ним из монастыря, где готовилась к постригу, отказавшаяся ради него от родни, скрывшаяся с ним в поважских лесах, родившая ему нескольких детей… Если люди узнают хоть малую частицу из ее проступков… Да что там: если ее просто узнают — она будет опозорена, повязана и упечена родичами в самый дальний скит в самой дальней глухомани.

Но она все равно приехала в Москву. Видать, и верно вконец обезумела со скуки.

— Как же ты добралась?

— Ну, не так я беспомощна, как тебе кажется, — улыбнулась княжна, проведя ладонью по его бороде, и боярин невольно попытался прижаться к теплым пальцам щекой. — Вот только девку твою, прости, увела. Ту, что ты ко мне после смерти няньки приставил. И сани. Те самые, на которых ты меня из Горицкой обители украл.

— Ты же не от меня сбежала, а ко мне, — тихо ответил Басарга.

— К тебе… — внимательно посмотрела ему в глаза Мирослава. — Как-то утром на крыльцо вышла, а там к приюту детскому, что ты отстроил, книжница спешит. Умная, скажу тебе, баба, хоть и простолюдинка. И грамоту разумеет, и счет, и о землях разных ведает. Хорошо детей учит. Мне и то такой воспитательницы не досталось. Из монастыря двое иноков ратному делу обучают и вере правильной. Староста наш Турум-Бурум — делам хозяйственным… Спокойна я стала за детей, умными и храбрыми вырастут. И вдруг такая тоска меня смертная взяла, что никому я в сей глухомани не надобна, попусту жизнь свою сжигаю, что не стерпела…

— Я люблю тебя, сокровище мое, — ответил на ее немой вопрос боярин Леонтьев. — Всегда бы тебя при себе держал, кабы мог. Да токмо сие не в воле моей…

— Когда воля общая, то и получится.

— Как же ты по Москве ходить будешь? Ведь узнают!

— Да забыли все обо мне давно, — небрежно пожала княжна плечами. — Не ищут. Ну, и кутаться стану получше. Пока мороз на улице, то лицом в платке никого не удивить. А к лету ты чего-нибудь измыслишь, верно?

— Верно, — завороженно кивнул боярин.

— Как же хорошо, когда ты рядом, — наклонившись вперед, прошептала ему Мирослава. — Вижу тебя — и счастлива.

— Несу, матушка… — Слова оборвались в дверях испуганным писком.

Басарга оглянулся и никого не увидел.

— Не бойся, Горюшка, — громко окликнула служанку княжна. — Боярин не сердится.

— Прости, батюшка, за своевольство, — заглянула в дверь девка, все еще не решаясь войти. — Я вот румяна принесла. Хозяйка за румянами отослала.

Имя девчонка получила не за то, что приносила горе, а за угольно-черные волосы. Поначалу дразнили просто «горелой», но прозвище оказалось уж очень неудобным и быстро превратилось в Горюшку. Имя же крещеное, как то очень часто случалось, она и сама позабыла.

— Опоздала, — сказала Мирослава. — Застал меня боярин ненакрашенной.

— Ты без румян только прекраснее, — успокоил ее Басарга.

— Надеюсь, ты не осерчаешь, любый, если я немного попорчусь для посторонних? — улыбнулась княжна. — К столу хочу выйти одетой как положено. Твои друзья ведь здесь, с тобою живут?

— Да, у них у каждого светелки есть чуть выше, — признал Басарга.

Судя по тому, как решительно Мирослава собиралась присутствовать на ужине с боярами, она твердо вознамерилась выйти в свет. Того, что о ее возвращении кто-то проболтается, явно не опасалась. Мчалась вперед очертя голову, ровно конница на вражеские пики. Главное — ударить. А уж там — будь что будет.

Насиделась взаперти. Затворничество теперь казалось для нее страшнее позора…

Любовники напрасно обещали друг другу, что теперь не станут более расставаться. Уже через неделю после приезда Мирославы в Москву государь вызвал всех четверых побратимов в Александровскую слободу. И, как оказалось, не их одних. В обширной, комфортной и богатой царской загородной резиденции[9] собралось больше трех сотен крепких молодых бояр — причем большинство были худородными и успели хорошо проявить себя в походах.

В конце декабря сюда приехал и сам государь. Отстояв поутру службу, Иоанн первым подошел к причастию, а приняв его — обратился собравшимся в храме воинам:

— Слушайте меня, бояре! В сей трудный час вручаю вам свою судьбу и судьбу державы нашей! Готовы ли вы ныне отдать животы свои за меня, за отчину мою и право на престол в битве супротив ворога, не знающего ни чести, ни совести? Там, за стенами крепости Александровской, есть немало людей знатных, что хотят изгнания моего, предают общую державу нашу, ищут лишь себе обогащения и утех, не желая службы на благо общее. Ложь и богохульство их оружие! В предательстве набирают они силу свою! Сии псы неблагодарные захотят помутить и души, и разум ваш обманными клятвами, уверят в пришествии иных, истинных правителей, сошлются на древность родов своих и тем захотят сыскать вашего доверия. Сим вопрошаю вас, бояре: готовы ли вы принять муку смертную, полагаясь лишь слову моему, готовы ли отказать в вере всем, кроме меня и воевод моих? Готовы ли отречься от друзей, родичей своих, от таинств церковных из рук священников из храмов иных, кроме нашего? Готовы ли ради служения мне, помазаннику Божьему, и державе нашей отринуть мир прочий, замкнув жизнь свою в стенах братства общего?! Загляните в душу свою и ответьте твердо, ибо для всех, кто решится дать клятву верности, закроются в сей час двери крепости, и лишь мы станем семьей его, и лишь служба честная станет смыслом его жизни. Час один отвожу всем вам на размышление. Лишь час будут открыты врата, оставляя путь в мир прежний для тех, кто не готов к самоотречению. Для тех, кто останется, врата закроются навсегда, отныне и до смертного часа. И да укрепит Господь вашу волю!

Иоанн размашисто осенил себя знамением и через толпу торопливо расступающихся бояр вышел из храма.

Из всех воинов только побратимы по Арской башне догадывались, что именно происходит, на что намекает государь и к чему готовит воинов. Если знатные заговорщики, призвав старшего брата Иоанна, попытаются устроить переворот — боярам из Александровской слободы придется услышать немало неожиданного. Вполне может случиться, что и выдержать осаду тех, кто станет называть себя служителями истинного царя.

Остальные воины знали лишь то, что услышали… И к их чести, несмотря на странности в речи Иоанна, предпочли сохранить ему верность. В течение часа ни один человек так и не вышел через распахнутые для трусов ворота.

А затем створки затворились.

Третьего января Иоанн объявил о своем отречении от престола. В разосланных государем письмах открывалась правда об измене среди знати, об их желании извести своего господина и о нежелании помазанника Божьего править подобными подданными. Отдельными письмами к простому люду Иоанн сообщал, что на них зла не держит и в их честности не сомневается.

Это был поступок, неожиданный для заговорщиков. Как бы ни желали они убрать с престола излишне сильного и волевого царя, но сделать это в день, назначенный самим Иоанном, были не готовы. Хотя бы потому, что для провозглашения нового правителя его нужно было доставить, показать народу и доказать его права на престол. Между тем, знать надеялась на испуг и смирность Иоанна, а вовсе не на его бунт, не на новое своевольство.

Царь разломал заговор, даже не зная его участников и их планов. Уже через два дня в Александровскую слободу приехали князья и думные бояре во главе с архиепископом Пименом, чтобы позвать Иоанна обратно на престол. Другого царя у знати не нашлось — а народ, к которому государь обратился сам, напрямую, уже забеспокоился, угрожая покарать изменников своими собственными руками.

К «простому люду» недвусмысленно примкнули стрельцы, что набирались также из низов. Несколько полков бывалых воинов с пушками и пищалями холопьей плетью не разгонишь, они и сабли с рогатиной не испугаются, а в сече еще неведомо, кто верх одержит. Сражаться стрельцы умели — даром что из безродных. Может статься, только потому крови и не пролилось — думные бояре предпочли биться на переговорах, оговаривая свои привилегии и нехотя признавая царские.

К февралю все закончилось — Иоанн вернулся в столицу, истребовав себе право на свою собственную армию, свой особый двор, свои отдельные земли, в которых мог бы править по собственному разумению, не считаясь с прежними обычаями. Назначать слуг, наместников и воевод, не считаясь с их знатностью, наследными правами и мнением думы. Теперь, даже устроив успешный переворот, князья могли привлечь на свою сторону только часть войск, часть земель, часть двора… Личная армия, личный двор и личные земли государя останутся верными Иоанну в любом случае. Да еще и среди земства у правителя оставалось немало сторонников…

Надежды на успех переворота растаяли словно дым — и для этого не пришлось никого пытать и никого казнить. Даже имен своих врагов Иоанн не узнал — так и разгромил безымянными.

Большинство молодых бояр, ставших на время опасного противостояния личной ратью государя, так и не поняли тайной подоплеки произошедшего. Услышать же благодарность из уст царя довелось и вовсе только четверым.

— Боярин Зорин, боярин Булданин, боярин Заболоцкий, боярин Леонтьев, — назвал каждого по имени Иоанн, останавливаясь и с интересом оглядывая с ног до головы. — Храбрые витязи, честные слуги. Счастье мое, что такие воины охраняют мой трон и мою землю. За службу вашу награждаю вас золотом и шубами со своего плеча, дабы каждый по сему одеянию увидеть мог личную мою вам благодарность. Однако к делу. Знаете вы о тревогах моих зело более остальных и потому поручение получите соответственно знанию. Мне больше не нужно опасаться заговора. Однако же я все равно желаю найти своего брата! Хочу, чтобы он жил при моем дворе, а не на чужбине. Хочу советоваться с ним, стоять рядом с ним в церкви, сидеть за одним столом. Надеюсь на ваше усердие, бояре. И… прошу выпить за мое здоровие!

Последнее пожелание сопровождалось увесистым кошелем, легшим в руку царского подьячего.

Золото позволило боярам устроить хорошую пирушку и поправить свои денежные дела — однако не могло подсказать, как именно найти царского старшего брата. Мучительные раздумья боярина заметила даже Мирослава, лежа рядом в постели и целуя пальцы его руки:

— Что, любимый мой, невесел, что ты голову повесил?

— Царь дал поручение, которое я не в силах исполнить.

— Какое?

Басарга колебался недолго. Тайна Иоанна была велика… Но что за смысл хранить секрет даже от любимой, если о нем все равно знают столь многие, от псковского юродивого до князей-заговорщиков?

— Я должен найти сводного брата государя, — признался боярин.

— Сына Соломонии Сабуровой?

— Ты о нем знаешь?! — вскинулся Басарга.

— Забавный ты, — улыбнулась княжна. — Если у великого князя Василия было всего две жены, то чей сын может быть сводным братом для ребенка второй супруги?

— Да… И правда… — признал Басарга и продолжил: — Игуменья Васса сказала перед смертью, что княгиня Соломония отправила его к родичам в Крым.

— Тогда многие бежали в Крым от царского гнева, — откинулась на спину Мирослава. — Когда великая княгиня Елена, мать государя, к власти пришла, головы горохом покатились. Василий перед кончиной совет боярский назначил, дабы воспитанием сына его занимались, государством помогали управлять, о вдове заботились… С них Елена казни и начала. Направо и налево рубила, даже собственного дядюшку, Михаила Львовича, не пожалев. Следующими братья ее покойного дядьки стали, князья Поджогин и Путятин. Вот тогда очень многие в Крым отъезжать и поспешили. Кто-то спасся, но мой дед и его брат не успели…

— Извини, я не знал…

— Ты не бойся, Иоанну в то время всего три годика исполнилось, посему на него никто зла не держит. А княгиню Елену через четыре года отравили, и никто о ней не жалел. Однако же из Крыма иные бояре так и не вернулись. Монахиню Софию, в миру Соломонию, Елена тоже сослала… Не помню, куда[10]. Посему, полагаю, за сына инокиня опасалась правильно.

— Ты знаешь, как его можно найти?

— Это совсем нетрудно. — Княжна перекатилась на живот. — Скажи Иоанну: если я снова стану кравчей, то разыщу его брата с легкостью.

— Как?

— Инокиня объяснила вам, где его искать, во всех подробностях. — Мирослава сладко потянулась и снова откинулась на спину. — Достаточно лишь немного подумать, и сам догадаешься…

Вырвав у знати согласие на собственный, опричный, двор, земли и армию, первым делом государь начал «перебирать людишек», призывая к себе на службу лучших из лучших, достойнейших из достойных: образованных, храбрых, преданных. И впервые в истории Руси эти достоинства стали куда более важными, нежели происхождение. По разным городам и весям помчались отряды доверенных слуг, что останавливались в приказных избах, созывали местных боярских детей, осматривали их, старательно выспрашивали — что знает, о чем мыслит, чего желает? После чего иные получали предложение вступить в «избранную тысячу», иные оставлялись жить прежним порядком, а иные получали тяжелый кошель с серебром в качестве платы за удел — и отправлялись в земские земли, где могли жить привычным порядком и не мутить соседей недовольством деяниями царя Иоанна.

Басарга Леонтьев и его друзья носились по стране, примыкая то к одному, то к другому из таких отрядов, и тоже выспрашивали, проверяли родословные, испытывали молодых воинов на умение держать в руках саблю и читать, знать псалтырь или радеть об интересах русского царства — после чего неожиданно бросали одну комиссию и мчались в иные земли и уделы, чтобы примкнуть к другой.

Со стороны, наверное, казалось, что они обезумели и сами не знают, чего хотят, — однако дело свое побратимы вершили по тщательно обдуманному плану….

В середине июня струг подьячего Басарги Леонтьева приткнулся к берегу Волги близ Костромы, в которой «перебирал людишек» боярин Темеш Бастанов со товарищи. Оставив лодку на попечение холопов, бояре поднялись в вознесенный на высоком холме кремль, срубленный из толстых, полутораобхватных елей. Стены крепости успели потемнеть от времени, и потому новенький белоснежный Успенский собор[11] смотрелся над ним особенно ярко.

Впрочем, побратимы торопились не в церковь. Перекрестившись на золотые кресты храма, они направились в крытую тесом, высокую и просторную приказную избу[12], стоявшую аккурат под самой звонницей.

Присланные опричники поселились прямо в ней, выставив охрану и прибрав себе под руку воеводскую конюшню, — однако Басаргу боярские дети узнали еще до того, как тот успел показать грамоту с царской печатью, и пропустили внутрь.

Засидевшиеся в лодке побратимы легко взбежали на второй этаж, решительно распахнули двери воеводских палат:

— Здрав будь, боярин! — кивнул вскочившему воину Басарга. — Прости, коли от дел государевых отвлекаем, однако же Иоанн Васильевич узнать желает, как поручение его исполняется и когда бояре избранные ко двору царскому явятся?

— Готовы уже списки, подьячий. Завтра отослать на утверждение царское полагал, — оскалился в усмешке опричник.

Боярин Темеш Бастанов был невысок, но широкоплеч, даже кряжист. Густая курчавая борода, крепкие белые зубы и широкие брови над голубыми глазами выдавали отменное здоровье; большие ладони больше подходили для работы рогатиной, а не пером, длинный синий кафтан с высоким воротником, скромно украшенный всего двумя алыми атласными вошвами на груди, указывали на хороший вкус. Никакой робости перед царским посланником боярин тоже не выказал, головы не опустил.

— Сам местных помещиков проверял? — поинтересовался Басарга. — Али сотоварищам доверил?

— С каждым боярином словом перемолвиться года не хватит, — покачал головой опричник. — Токмо с теми беседовал, коих сотоварищи достойными сочли. Иных и не пропустил.

— С Годуновыми говорил? — спросил Софоний Зорин, обходя стол и заглядывая в лежащий на нем список.

— Это с каковыми? Братьями Дмитрием и Федором, кои худородными из худородных значатся? — проявил достойную осведомленность Темеш Бастанов. Ни в какие бумаги не заглядывал, с ходу по памяти ответил. — На этих двоих даже сотоварищи времени тратить не стали.

— Нешто столь худородны? — вкрадчиво поинтересовался боярин Софоний и стрельнул быстрым взглядом на побратимов. Тимофей Заболоцкий и Илья Булданин затворили дверь и встали перед ней, передвинув пояса рукоятями сабель вперед.

— Выродились Годуновы, подьячий. — Темеш Бастанов свернул грамоту, пряча список от глаз излишне любопытного гостя. — Во времена Дмитрия Зерна богатый род, знамо, был. Однако же, сам понимаешь, с каждым поколением земли наследные дробились. Коли у отца три сына вырастает, каждый втрое беднее родителя в итоге становится. По тому обычаю Годуновы столь обнищали, что удела отцовского разделить ужо не смогли. Сам ведаешь, по уложению о службе боярин одного воина со ста чатей[13] выставить обязан. Коли поместье меньше ста чатей выйдет, то какой ты уже боярин? Смерд ты обычный, крестьянин черный, и тягло у тебя крестьянское.

— Так у них что, меньше?

— Больше, — усмехнулся опричник. — Да токмо на троих! Еще у родителей на двоих без малого сто тридцать четвертей было. Посему, как только отец братьев преставился, дядька их к себе в семью взял. Осьмнадцать на троих, как тут ни дели, все едино крестьянская доля выходит. А так весь удел на старике числится. Токмо потому они еще детьми боярскими и записаны.

— Так, может, воины знатные?

— Может, и были знатными. Да токмо годы у них уже не те. А Федор Годунов так и вовсе на левый глаз кривой. Хорош витязь отборный для государя: нищий, слабый и увечный!

— Выходит, из сотоварищей твоих с ними никто и вовсе не разговаривал? — переспросил Басарга.

— Нет, подьячий. Хватило слова старосты земского. Боярин Путята своих воинов и так всех знает.

— Не обидишься, коли я с ними побеседую?

— Беседуй, коли не лень, — пожал плечами опричник. — Однако же я своим словом за братьев сих не поручусь.

— То на моей совести останется, боярин. Ты токмо в город их призови. Твои посыльные, мыслю, земли здешние ужо изучили?

— День к закату идет, — немного поколебавшись, ответил боярин Бастанов. — Сегодня к ним гонец уже не поспеет. Стало быть, завтра. Пока соберутся, пока приедут… Полагаю, дня три вы, други, можете отдохнуть. А как Годуновы доберутся, велю известить.

Неведомо, что там подумал Темеш Бастанов об интересе примчавшихся в Кострому с особым приказом опричников к роду Годуновых, однако же сообщивший о приезде братьев посыльный привел Басаргу и его товарищей не в приказную избу, а в пыточный погреб, устроенный в угловой башне крепости, неподалеку от поварни и хлева, — чтобы запахи кровавые и крики истязаемых обычному люду не досаждали.

Помещение было небольшим, даже скромным — где-то десять на десять шагов и в две сажени высотой. Три лавки, один стол, пара изрезанных чурбаков да свернутая в углу веревка. Даже кнута не имелось — его, как писарь чернильницу, кат завсегда с собой приносил. Однако же такое место для разговора с московскими боярами братьев Годуновых явно тревожило — хотя на дыбу их никто не вздергивал, токмо обождать на скамье пригласили. И на опричников оба смотрели со страхом — даром что бывалые воины.

Впрочем, линялые, истрепанные кафтаны и стоптанные сапоги, ремни с небольшим замшевым подсумком и всего одним ножом с костяной рукоятью, полотняные шапки… Внешне бояре Годуновы от смердов особо не отличались. Иной зажиточный крестьянин куда лучше одевается. И шапка у него меховая, и ложка в нарядном чехле, и сапоги начищены. А коли день воскресный — так еще и рубахой атласной щегольнет. А здесь… Видать, не любила служба этих захудалых бояр. Ни добычей не радовала, ни жалованьем достаточным. Еле-еле концы сводили.

Федора Басарга узнал по темной повязке на глазу, кивнул его брату на дверь:

— Обожди снаружи, Дмитрий Иванович, дай с младшим твоим словом перемолвиться.

Боярин поднялся, стянул шапку, осенил себя крестным знамением, кашлянул. Но ничего не сказал, вышел из пыточной на воздух. Тимофей Заболоцкий притворил за ним створку двери, Софоний же спросил:

— Род свой помнишь, Федор Иванович?

— Как же не помнить, боярин? — неуверенно ответил тот. — Отец Иван, дед Григорий, прадед Иван Годун, прапрадед Иван Красный…

— А брата своего прадеда помнишь?

— Как же не помнить? — Боярин несколько приободрился и перестал выглядеть зашуганным смердом. — Федор Сабур, дядька отцу двоюродный, всему роду Сабуровых прародитель. Через него мы самим царям родичи! — Боярин Годунов окончательно развернул плечи, осознав свою знатность. И откуда вдруг взялось столько спеси в нищем удельщике? Непостижимо!

— Это хорошо, что о своем родстве с великой княгиней Соломонией ты помнишь, — присел на край стола Басарга. — Потому как из одного корня вы с нею, всего в трех коленах разошлись. Кровь у вас с нею, почитай, одна, и родичи у вас общие.

— Знамо, близкие! — охотно подтвердил Федор. — Кто же о том не ведает?

— И крымские родичи общие… — подсказал боярин Зорин, подходя ближе.

— А как же! Само… — Федор Годунов запнулся, развернутые было плечи медленно пошли вперед, и он поправился: — Есть и в Крыму родичи, как без того?

— Те самые, к которым княгиня Соломония сына спровадила?

— Ничего о сем не слышал, — мотнул головой боярин, опять поникший, сгорбившийся, ставший меньше ростом и утративший остатки спеси.

— Половина Руси о том сказывает, а ты не ведаешь? — рассмеялся Софоний Зорин. — Получше отговорки не мог придумать?

— До нашей глухомани слухи московские не добредают.

— Посмотри на себя, Федор Иванович! — подошел ближе к Годунову Басарга. — Ты же не просто худородный, ты всему роду своему завершение! О детях своих подумай. Какой удел им оставишь? Чем они кормиться станут, на какой доход в походы снаряжаться, в чем на службу выступать? Ведомо мне, сын у тебя растет, Борис. Сколько ему ныне? Пятнадцать, шестнадцать? Отчего не в новиках? Снарядить не на что? Ну, так скажи мне, боярин, каковую судьбу наследнику своему пророчишь? В смерды, в холопы?

— Запишу я его в книгу разрядную! — вскинулся Годунов. — То не твоя забота! Мой сын, не твой!

— Моя забота другая, — отступил Басарга. — Брата царского в земли отчие возвернуть. И сие я сделаю обязательно. У прародителя вашего, мурзы Чета, семя крепким оказалось, и отпрыски наплодились во множестве. Зерновы, Вельяминовы, Сабуровы, Богдановы, Годуновы… Есть из кого выбрать. Хоть един, да родичей крымских назовет. А мне большего и не надобно. Ты же при сем здесь, в грязи, гнить останешься. И сына свого сгубишь, и род прервешь. А можешь возвыситься!

— Не возьму греха на душу, боярин, — покачал головой Федор. — Не выдам княжича. Кровью невинной род свой марать не стану.

— Да не нужна Иоанну его кровь, — отмахнулся Басарга. — Все, чего государю надобно, так это брата своего из рук поганых вырвать, дабы заговорщики в замыслах своих мерзких его не пользовали. При себе поселит, содержание хорошее выделит, двор достойный… Мы, боярин, люди православные. Нам братьев резать не по чести.

— Не знаю я ничего, боярин! — вскинув голову, решительно отрезал Федор Годунов. — Нечего мне сказать! Хоть на дыбу вешай, хоть железом жги, ничего от меня не проведаешь.

— Ну и дурак ты полный, выходит, — подвел итог Илья Булданин. — За услугу царю великую мог так высоко из худородных вознестись, что князья бы завидовали. А сдохнешь под забором, да еще и сына в черный люд низведешь.

— В грязи телесной вековать станем, но душу в чистоте сохраним.

— Иди с Богом, — махнул рукой Басарга, поняв, что и от этого сабуровского родича ничего не добьется. — Тимофей, Дмитрия покличь. Может, хоть брат умнее окажется.

Второй Годунов, войдя в пыточную, остановился у порога, несколько раз истово перекрестился.

— Под дверью стоял? — ласково поинтересовался Софоний. — Все слышал?

Дмитрий промолчал.

— Коли слышал, так нам меньше мороки, — тяжело вздохнул Басарга. — Устал я уже одно и то же долдонить. Сказывай сразу, боярин, желаешь с князьями знатными вровень твердо встать али тебе милее в грязи сдохнуть?

— Ты сие обещание именем государевым сказываешь али для хвастовства молвишь? — хмуро уточнил боярин Годунов.

Басарга напрягся, переглянулся с Софонием, осторожно уточнил:

— Награды ведь всякие бывают, Дмитрий Иванович… Кому золото мило, кому пост высокий, кому покой да поместье обширное. Коли служба великая сослужена, оно ведь и выбрать можно, чего по душе больше придется.

— Прямо говори, коли начал, — исподлобья глянул на него Годунов. — Царь желает голову брата сводного получить? От опасного наследника избавиться? Брат-то старший…

— Я полагаю, о брате своем государь скорбеть будет, — тщательно подбирая слова, ответил Софоний. — Но со смертью его смирится. Однако же, коли его живым доставить удастся, то награда куда больше окажется.

— Такой, что князья позавидуют? — снова уточнил боярин.

— Не ходи кругами. Сказывай, чего желаешь? — предложил Басарга.

— С Сабуровыми вровень встать!

— А невеста для государя у тебя есть? — рассмеялся у него за спиной Софоний. — Ты же вроде как бездетный?

— Место хочу при дворе, чтобы по роду Сабуровым впору было! Кравчего, конюшего али постельничего.

— Ох ты! — крякнул от дверей Тимофей Заболоцкий. — Из грязи в князи.

Боярин Леонтьев в задумчивости помолчал.

Запрос у худородного Годунова и вправду был рюриковский, царскому роду под стать. Хотя, если подумать, то и за поручение он брался не простое. Ни одному из Рюриковичей не управиться. Коли управится, государь без сомнения согласится отблагодарить по-царски.

— Коли целым и невредимым доставишь, быть тебе среди первых при дворе, — негромко пообещал Басарга. — Вот те крест, уговорю на сие государя. Голову привезешь — казна золотом откупится. За душегубство Иоанн к себе приближать не станет. Он по совести живет, заветы Божьи чтит.

— А на кресте государь поклянется, что погибели брату не измышляет? На святыне известной, но размером малой, каковую я с собой в Крым забрать смогу?

— Поклянется, — это Басарга мог подтвердить с легкой душой. О том, что брата живым видеть желает, Иоанн говорил ему со всей искренностью.

— Ну, коли так… — Дмитрий Годунов уже в который раз размашисто перекрестился: — Тогда с Богом!

С того дня, как Екатерина появилась в комнате Жени Леонтьева, его родительница старалась встречаться с молодыми людьми как можно реже. Наверное, опасалась спугнуть сыновье счастье. Девушка была права: поведение взрослого чада, которое даже не встречается с женщинами, встревожит любую мать. И когда у ребенка появилась юная подружка — это, конечно, вызвало вздох облегчения. Вот и не вмешивалась, на глаза не попадалась. Только «здрасте», «до свидания», если случайно сталкивалась, — и все.

Поэтому, когда Евгений вернулся домой после проведенного с Катей в «публичке» полного дня и заметил, что мама выглядывает в коридор через приоткрытую дверь и неуверенно мнется, — то сразу понял, что случилось неладное.

— Только не говори, что ты опять купила две трехлитровые банки сахара, приняв его за мед, — попросил Женя.

— Нет, мед я больше не ем, — покачала головой женщина. — Просто тут девочка какая-то заходила, тебя спрашивала. А я ответила, что ты с невестой в библиотеке.

— Ну что вы, мы еще ничего-то не решили, — расплылась в довольной ухмылке Катя, цепко ухватила молодого человека под локоть и положила голову ему на плечо.

— Она вскрикнула и убежала, — вздохнула мама, чуть отступая в глубину комнаты. — Вроде как даже расплакалась.

— Странно, — почесал в затылке Леонтьев. — Не, не знаю. Даже не представляю, кто это может быть? Наверное, адресом ошиблась. Будет тогда кому-то вскоре жестокая выволочка!

Однако, когда он сел за стол и включил компьютер, электронная почта выдала ему такое гневное письмо, что поначалу Евгений даже слегка опешил…

— «Выжига, обманщик и негодяй», — с видимым удовольствием прочитала вслух из-за его плеча Катерина. — Слова-то какие книжные! Сразу видно, образованной девочке голову заморочил, сердцеед. А таким-то тихоней прикидывался! Девочка, себя не жалея, для тебя какую-то податную книгу нашла, на руки привезла, а ты, сволочь, полуженатым оказался…

— Это Полина из Архангельска… — наскоро просмотрев длинное горячее послание, сообразил Женя. — Какого черта ее в Москву понесло? Могла бы просто переслать сканы.

— Надежды девочек питают! — фыркнула Катерина. — Вечно вы, ловеласы столичные, головы нам, провинциалкам, задурите, а опосля-то пользуетесь.

— Ага, — даже оглянулся на нахальную девицу Женя, — особливо ты самая несчастная. Сейчас заплачу. Живешь на всем готовом, книги из клада прибрала, еще и хамишь через день.

— Но ведь не постоянно? — парировала Катя и тяжко вздохнула: — Бедная девочка! Ехать в такую даль, сжимая в хрупких руках драгоценный подарок для любимого, и узнать, что он почти женат! Как мне-то ее жалко.

Искренности в ее голосе, разумеется, не было.

— Не знаю, чего она там себе придумала? — пожал плечами Леонтьев. — Я ей, между прочим, ничего не обещал! Просто нанял для архивных розысков. Пусть пришлет книгу, я переведу деньги ей на карточку…

Он набрал лаконичное вежливое письмо, отправил. Вскоре пришел объемистый ответ.

— Спасибо, хоть не матерно, — опять рассмеялась девушка. — Интересно, у нас что, в поездах теперь бесплатный вай-фай имеется? Судя по всему-то, она сидит в вагоне. Сиречь имеет хорошую связь, очень много обиды и свободного времени.

— Дурдом, — развел руками Женя. — Ей деньги нужны или нет? Иначе какого лешего она тогда время на архивы тратила?

— Похоже, ее интересовало нечто совсем другое, — похлопала его по плечу Катя. — Но после такого жестокого облома ты уже хрена лысого от нее хоть что-то получишь. Обиженная женщина хуже атомной бомбы. Способна только истреблять и уничтожать. Что хоть за книга-то?

— Опричник Басарга Леонтьев отослал ее из Холмогор в Москву, когда на Двину приезжал. Думаю, в ней может найтись что-то интересное. Иначе какой смысл в конфискации?

— Теперь забудь, — посоветовала девушка. — Сканы почти наверняка стерты, флешки отформатированы, адреса сожжены, и скажи спасибо-то, если она до подлинника не доберется. Вполне может сожрать, лишь бы тебе не досталась.

— Я даже не знаю, где она смогла эту книгу раскопать? — поморщился Женя. — Обидно.

— Поделись соображениями. Может, я чего подскажу? Я ведь тоже провинциалка. То есть тоже умная и очень находчивая.

— В том-то и дело, что подсказки я надеялся найти в податной книге, — вздохнул молодой человек. — Если она понадобилась опричнику, значит, в ней найдется что-то интересное и для меня.

— Теперь забудь. Считай, никогда ее и не было.

Однако судьба распорядилась иначе. Через три дня, когда после долгих розысков в Публичной библиотеке Катерина уже успела составить почти полный список уничтоженных екатерининскими иезуитами монастырей, сопоставить его с восстановленными и когда уже Евгений из своего кабинета в Счетной палате разослал на места запросы о составе попечительских советов по восстановлению обителей и источниках финансирования — на его компьютере появилось электронное письмо из трех частей, «весом» по двадцать мегабайт каждая. Пояснение было лаконичным: «Раз уж все равно нашла, так чтобы хоть впустую не пропало». Без приветствия и подписи — хотя в графе «отправитель» все равно стояло Полино имя.

— Бред какой-то, — хмыкнул молодой человек, почесывая в затылке. — Ведь сканы уже у меня на винте! Она чего, не помнит, кому что отослала?

— У бедняжки от обиды помутнение рассудка, — отмахнулась Катя. — Покажи лучше, из-за чего там сыр-бор?

— Сейчас, просмотрщик картинок открою… Да, вот… Все в порядке, прекрасно открывается.

— Тю, ничего-то нет! — разочарованно вздохнула девушка. — Имена да цифры столбиками. Дурацкая бессмыслица.

— Сама ты бессмыслица! — напряженно прильнул к экрану аудитор. — Тут как раз все ясно и понятно, история Поморья сразу красками заиграла… Вот, смотри: сдано, оформлено, оценено, суммировано… Опять же сдано, остатки обнулены… Разные даты, разный цвет чернил. Значит, по факту писали, без поздних правок. Почерк, смотри, тоже разный! Следовательно, приемщики менялись. Это хорошо, нет подозрений на подчистки… Вот другими чернилами подчеркнуто… Еще в одном месте… — Евгений пролистал несколько сканов. — Так, а здесь, смотри, обведено! Сбоку цифра… А если вернуться к подчеркнутому… Та-ак… Люди, место… Смотри, какая разница!

— Да какая разница? Цифры и цифры. Шкуры, сало, семуга. Соль белая, соль черная[14]. Ну и что? Галиматья!

— Да как ты не понимаешь! Это самая жизнь и есть! Самая ее душа, без прикрас и придирок! Тут она, вся до мелочей! — Он открыл рядом две страницы, ткнул пальцем: — Смотри на исчисленный налог и место сдачи. Вот тебе Холмогоры, вот тебе Варгуза. Это же просто песня! Теперь дошло, что именно и почему там творилось? Это тебе не летописи кастрированные читать! Здесь у нас вся правда до копеечки. Вот, сюда смотри. Терский берег, Варзуга, Кандалакша, Кереть, в итоге четыреста пятьдесят рублей. Заметь, сумма круглая. В реальности такие не встречаются. Понимаешь, что это значит?

Встречный ветер не позволил каравану уйти в море, и семь ладей остались стоять у Терского берега, всего в полусотне верст к востоку от Варзуги. В августе даже по берегам Студеного моря стояла изрядная жара, и многие корабельщики не упустили возможности искупаться, пока их сотоварищи готовили обед. Места окрест были пустынными, а потому у сходен остались всего двое караульных, больше присматривающих за надежностью причальных веревок, нежели за безопасностью стоянки. Здесь, в Поморье, про разбой и душегубство никогда почти и не слышали. А вот унесенные в море лодки и ушкуи случались каждый сезон.

В больших медных котлах варилась рыбная уха с грибами. Так уж сложилось, что именно этих двух продуктов всегда имелось в достатке на Терском берегу. В любом месте остановись, бредень заведи, по окрестному лесу пройдись — вот тебе и ужин. Потому именно ею экономные братья Бачурины и потчевали своих слуг во время путешествий. Пища, может, и однообразная — зато сытная.

Из полутора сотен человек полста бултыхались в воде или сохли после купания. Не баня, конечно, но смыть с себя походную грязь всегда приятно. Еще несколько десятков бродили окрест по лесу, собирая кто дрова, кто грибы, а кто лакомясь ягодами. Иные просто спали, и всего два десятка путников были заняты делом. Да и то, какое дело? Варево помешивать, дрова колоть да одежду или обувь поправлять. Серьезного ничего ведь не начнешь — постоянно нужно оставаться готовыми к выходу, едва только ветер переменится. К вечеру такое часто случается.

За всем этим внимательно наблюдали три пары глаз: плечистый рыбник Потап, рыжеусый и кареглазый, в матовой от чистки песком старой кольчуге и овальном, скованном из нескольких пластин датском шлеме. Шлем был трофейным, взятым им самим после жестокой сечи с убитого свея. Здесь, в северных краях, пленных старались не брать. Сюда западные соседи наведывались только для грабежа, и все отлично знали — чем больше разбойников зарежешь, тем меньше татей в следующий раз появится. Обычая отдавать полон за выкуп, обмениваться пленными у северян не было. Они объяснялись с врагами просто. Сунулся в русские земли — сдохни. Чтобы у детей твоих и соседей желания идти по твоим следам уже не возникало. Потому битвы в здешних лесах были немноголюдными, но жестокими, живыми после них оставались только победители.

Именно за это, за боевой опыт, Потапа и выбрали старшим. Иные мужчины, хотя в стычках со свеями и нурманами и участвовали, но в большинстве или стреляли по татям со стен острогов и крепостей, либо метали в них копья в открытом море, отгоняя разбойников от китобойных лодок или торговых кочей. Что, понятно, дело совсем другое, нежели открытая битва.

— Безмятежные, — довольно прошептал Потап. — Урсус, тебе-то отдельное поручение будет. Ты с артельщиками, ни на что не отвлекаясь-то, сразу к ладьям беги и держись у сходен крепко. Там у двинцев все припасы-то, их туда допустить нельзя. Да и уйти могут, коли в достаточном числе забегут. Обрубят веревки-то, да и поминай как звали.

— Может, тоды лодки-то подогнать? — утер нос седобородый, серолицый мужичок с несоразмерно большими ладонями. — Коли что, с воды-то перехватим.

— Нельзя, заметят, — покачал головой рыжеусый воин. — Насторожатся-то, оружие разберут. По морю незаметно не подкрасться-то, на воде не спрячешься. Никодим, оставайся здесь. Коли изменится-то чего али насторожатся двинцы, упредишь.

— Сделаю, старшой, — согласно кивнул третий мужчина, тоже седобородый, но сильно в возрасте. Одетый на нем древний истрепанный кафтан имел цвет вывороченной глины, а потому полностью сливался с подлеском. Однако на поясе висела добротная сабля — меньше пяти рублей у оружейников такую не сторгуешь, а голову закрывала прочная татарская мисюрка. Сразу видно бывалого рубаку. Старик хорошо знал, за что нужно платить, не жмотясь, а без чего человеку и обойтись можно.

Потап и Урсус отступили за ельник, за непроглядной стеной которого собралось разномастное поморское воинство. Тут были и артельщики-варяги из Умбы в добротных кафтанах с нашитыми на них спереди железными пластинами, а иные и полностью в кольчугах, да еще и в шлемах с бармицами, тут были и лопари с Ловозера в куртках, усиленных чешуей из толстых костяных бляшек, с каменными палицами — ломающими кости и дробящими черепа ничуть не хуже боевых топориков и булатных мечей, тут были и груманы из Кандалакши, в толстых промысловых робах из тюленьей кожи, с тяжелыми китобойными гарпунами — куда более привычными для рук охотников, нежели сулицы и рогатины, да еще и разящими многократно страшнее.

— Ну, други, вот и дождались-то мы своего часа, — размашисто перекрестился Потап. — Отольются кошке мышкины слезки, за все ныне-то двинцы полной чашей расплатятся. Их там-то супротив нашего втрое больше будет, однако же с нами Бог и правда, а потому-то в силе своей не сумневайтесь. Нападем все дружно, разом. Кричите-то громче, копья и топоры сразу метайте, вперед бегите и разите всех без жалости. Нам надобно-то с первого мига напугать их посильнее и побить сколько можно, дабы силы уравнять. Вам, груманы, надлежит следить-то особо за поведением ворога, и коли двинцы где собираться вместе для отпора начнут, то зачинщиков сего разить первыми, дабы слитно отбиваться не наладились. Вам же, промысловики[15], надлежит-то тех бить, кто на призыв старших двинцев подтягиваться начнет. На слаженный строй, под мечи и рогатины, по одному не кидайтесь. Таковую силу согласованно-то бить придется, всем вместе.

Узкоглазые лопари согласно закивали.

— Коли так, то с Богом! — размашисто перекрестился Потап. — Пошли!

Приготовив оружие, воины обогнули ельник и осторожно, стараясь не издавать ни звука, подобрались всего на две сотни шагов к стоянке холмогорских корабельщиков. А затем, по взмаху Потапа, все разом ринулись вперед!

Когда из леса вдруг выскочили с грозным воем десятки воинов с мечами, топорами и копьями, одетые в толстые кожаные куртки, в остроконечных шлемах и шапках с роговыми пластинами, многие со щитами или с тяжелыми китобойными гарпунами, — никто из двинцев поначалу просто не поверил своим глазам. Уж больно невероятным было появление здесь, в спокойных малолюдных землях, многочисленной ватаги разбойников. Однако первые брошенные копья, первые раненые, первые крики боли быстро заставили всех очнуться и… И броситься бежать, прыснуть в разные стороны.

Холмогорские корабельщики не были людьми робкого десятка. Вот только здесь их застали врасплох. Кто голый, кто босый, все оружие на кораблях, никаких дозорных, команды разбрелись в разные стороны… Какое тут может быть сопротивление? Тут уж каждый сперва подумает, как живот свой спасти, а уж потом — как доблесть проявлять.

Заплескалась вода, в которую кинулись недавние купальщики, ныряя и уходя за растущий местами на мелководье камыш, затрещали кустарники, пропуская через себя крайних из отдыхающих путников, грибников и ягодников. Корабельщики, застигнутые на ладьях, просто сиганули за борт, повара побросали черпаки, драпая к лесу, караульные метнулись от сходен в траву, стремительно уползая под прикрытием осоки… И разгоряченные разбойники, все еще грозно потрясая топорами и крича, оглядываясь от каждого шороха, крепко сжимая оружие, никакого противника больше не видели. Два бездыханных тела, один стонущий, держась за живот, паренек, еще какой-то старик, ползущий от костра, оставляя за собой кровавый след, несколько темных липких пятен, доказывающих, что брошенные копья и топорики задели кого-то еще, — но о самих путниках напоминали лишь шелест и потрескивания в лесу и еще плеск где-то далеко вдоль берега.

— И чего делать-то станем, Потап? — спросил Урсус, неуверенно почесывая кончиком широкого короткого тесака затылок. — Ловить?

— Как же, поймаешь-то их теперь, так они и ждут, — хмыкнул Никодим, пряча саблю в ножны. — Эвон-то, как драпают! Рази пяток-другой дурачков затаившихся найдем.

— Так ведь выдадут! — опустил палаш Урсус. — Или, мыслишь-то, не выберутся?

— Выберутся, — мрачно ответил Потап и зло сплюнул. — Их тут полтораста человек было, не менее. Как ни лови-то, но хоть кто-нибудь, да уйдет. Лето теплое, земли здешние знают. Или на Колу уйдут-то, али по монастырям каким. Либо на стоянку-то удобную выйдут да судна попутного дождутся. Не идти же нам облавой-то по всему берегу Терскому! Тут время надобно, а у каждого-то дом, хозяйство… Ну да все едино — сделанного не воротишь… — Старший разбойников спрятал оружие и приказал: — На ладьи поднимаемся, други! На Чаваньгу в гавань-то отведем, там добро и поделим.

— А уха?! — возмутился кто-то из лопарей.

Душа исконных обитателей сурового севера, добывающих себе пищу с немалым трудом, возмутилась напрасной пропаже такого количества снеди.

— Так ведь правда-то, Потап, с утра не жравши! — поддержал союзников кто-то из артельщиков-варягов.

Старший, еще раз внимательно оглядевшись, махнул рукой:

— Давайте!

Радостные воины, споро залив костер, выстроились в несколько кругов. Ложка у каждого русского человека по обычаю всегда с собой. Подошел, зачерпнул варева, отступил, встал в хвост очереди, спешно выхлебывая горячее варево. Опустела — как раз и очередь снова черпать наступает. Ни тебе толкотни, ни ссор, никто себе особого куска не высматривает. В стороне оказались только лопари, ложек на поясе не носящие. Но и они быстро сообразили, что делать: похватали черпаки, по одному на троих-четверых, черпнули поглубже, чтобы гущи побольше, и отошли, прихлебывая по очереди через край.

Не прошло и получаса, как все котлы опустели до дна, а изрядно потяжелевшие разбойники, прихватив тяжелые посудины с собой, поднялись по сходням. Последние из груманов сбросили с веток деревьев причальные веревки, привычно взметнулись на тут же подавшиеся от берега корабли, затянули за собой широкие доски с набитыми на них поперечинами. Выскользнув в прорези, опустились в воду весла, отогнали ладьи на глубину. Там на мачты поднялись паруса: для грабителей встречный восточный ветер оказался попутным. Еще через час гордо выгнувшиеся белые прямоугольники ушли за изгиб берега в нескольких верстах от разоренной стоянки.

Двинцы наблюдали за этим, уже не таясь. К месту побоища они вернулись с палками, с тяжелыми валежинами. Иного оружия найти в лесу не удалось.

Конечно, у многих корабельщиков имелись неизменные для поясного набора ножи, кое у кого даже кистени. Однако все это, понятно, оружие не для битвы. Для стычки в темном переулке, отмахаться от двух-трех татей, оказавшись зажатым в темном трюме, или размозжить голову медведю, напоровшись на него по время стоянки на морском острове, — еще куда ни шло. Да и то — за неимением чего другого, получше. Идти же с кистенем против гарпуна — самоубийство. Подобранная с земли дубинка — и то надежнее.

Теперь, когда грабители уплыли, все это пригодилось, чтобы расчистить расщелину между двумя широкими уступами от камней и мелкого щебня. Увы, с землей на Терском берегу было сложно, близ моря леса росли практически на голых валунах, лишь в немногих местах поросших мхом. В этом суровом месте и нашли свое последнее пристанище четверо из корабельщиков.

После того как над могилой поднялся грубо оструганный крест и закончились молитвы, один из пожилых двинцев спросил мужчину средних лет:

— Что теперь-то делать станем, Семен Прокопыч?

— Знамо что, кормчий. Бери раненых да двигай дальше вдоль берега, к Чаваньге. Дня за три до ее устья доберетесь. Там семужьи тони купца Муронова. Люди должны быть, лодки… Через море на них не перебраться, однако же за товаром каженный месяц коч из Холмогор-то приходит. Бог даст, недели через три дома будете. Спиридон с его людьми к Печенегскому-то монастырю пойдет. Святые отцы греха на себя не возьмут, приютят. Я же с остальными на Варзугу двинусь. Там всегда-то корабли у причалов найдутся. Соловецкая обитель подворье там имеет, струги-то присылает. Из Холмогор, с Онеги и из Кеми купцы за товаром приходят, груманы и рыбаки, из походов возвертаясь, заглядывают-то. Мыслю, найдем, на чем уплыть. Место торное.

— Варзугинцы заодно-то с душегубами, Семен Прокопыч. Наверняка. Откель тати знать могли, что здесь караван-то богатый? Откуда сами взялись? Иного жилого места окрест не имеется. Как бы не побили-то, дабы следы замести!

— Потому всех с собой и не забираю, кормчий. И на тонях-то, и в Варзуге сообщники разбойников найтись могут, — спокойно кивнул мужчина. — Однако же, коли-то они поймут, что часть корабельщиков ограбленных все едино до Холмогор доберется и о нападении донесет, то и нас трогать не станут. Ни меня, ни твоих увечных. Посему, как на тони выйдешь, первым-то делом тамошних обитателей упреди, что половина людей к обители отправилась. Дабы искушения у них не вызывать. Ну, и об осторожности-то все же не забывай.

— День нынешний для всех-то уроком тяжелым станет, — перекрестившись, поклонился в сторону могилы кормчий разоренного каравана. — Как бы тихо окрест ни было, все едино надобно к войне готовым оставаться…

Александровскую слободу Басарга по возвращении просто не узнал! Крепость не просто преобразилась — она стала совершенно иной. Внутри выросло множество новых домов, весь двор покрылся толстым слоем солнечно-желтого чистого речного песка, а крыши всех построек, наоборот, оказались перекрыты черной, будто уголь, черепицей. Однако изменилась новая столица Руси не только внешне, но и внутренне. В ней больше не бегали нарядные холопы, не красовались богатыми одеяниями князья и бояре, не слышалось шуток и смеха. Все обитатели царского двора внезапно стали монахами: ходили в длинных черных рясах, пусть и опоясавшись саблями, вели себя непривычно тихо, и все, на удивление, выглядели совершенно трезвыми. Четверо побратимов, в скромной походной одежке, — и те на общем фоне казались расфуфыренными бойцовыми петухами.

Подьячего Монастырского приказа, выполняющего особое поручение, Иоанн принял сразу — и тоже поразил слугу игуменским одеянием.

— И ты, государь? — позволил себе удивиться вслух Басарга. — Нешто вся Русь-матушка постриг вдруг приняла?

— Не вся. Лучшие из лучших, избранные из избранных, — величаво ответил Иоанн, похоже, очень довольный случившимся преображением. — Истинный слуга отчизны, ровно инок монастырский, должен отринуть от себя все соблазны и горести мирские и всего себя служению посвятить. Служению державе и Господу нашему небесному!

Царь перекрестился и сложил руки на груди.

Басарга вспомнил, как после смерти своей любимой Анастасии Иоанн завидовал Мирославе, ушедшей в монастырь. Царь тоже хотел уйти от мира, да только не пустили. Теперь, похоже, он смог осуществить свою мечту. Если государю нельзя уйти в постриг — значит, постригу придется прийти к нему.

— Я тоже должен принять послушание? — спросил Басарга.

— Вся «избранная тысяча», все опричники отреклись от мира, от земства и поклялись посвятить себя служению владыкам земному и небесному. — Иоанн переложил руки на груди, выбирая для них более удобное положение. Немного выждал.

Басарга сделал вид, что не понял, на что намекает его господин. Добровольно лезть в схиму он не собирался.

— Те, кто желал быть ближе к царю, доказать свою преданность, дали клятву сию отречения, поклявшись никак с людьми мирскими не общаться, пусть даже то будут их друзья бывшие и родственники… — уже более сурово произнес Иоанн.

— Я исполнил твой приказ, государь, — склонил голову Басарга. — Один из Годуновых согласился поехать в Крым и уговорить твоего брата вернуться на Русь. Годуновы — бояре захудалые, младшая ветвь, но с Сабуровыми все же одна кровь. Куда ехать, Годунов знает, и ему, как родственнику, должны поверить. Он сделает все, дабы избавить тебя от сего беспокойства.

— Я не ищу смерти брата! — резко вскинулся Иоанн.

— Именно поэтому я обещал ему пост при твоей особе за живого царевича и только тридцать сребреников за мертвого.

— Иудина награда за верную службу? — криво усмехнулся государь, прошелся по светелке. — Да, думаю, он поймет. А ты, значит, отрекаться от мира во имя службы не желаешь? Моих милостей и наград искать и не пытаешься?

— Служба есть моя высшая награда, государь, — склонил голову Басарга. — Моя и княжны Мирославы Шуйской. Ручаюсь за нее, как за самого себя. Дозволь ей вернуться в свиту к царице, дозволь служанкой честной снова стать!

— Мирослава, Мирослава!.. — покачал головой Иоанн, тяжело вздохнул, отошел к распахнутому в теплый день окну. — Помню, как глаза у тебя при ее виде загорались. Как вы друг на друга надышаться не могли. Настенька ее любила… Мне же токмо на вышивки царицы любоваться осталось.

Государь повернулся к улице спиной, отер ладонями лицо, бороду, словно пытаясь стряхнуть тяжкие воспоминания, мотнул головой:

— Княжну Мирославу и по роду, и по службе прежней обратно в кравчии определить нетрудно. Да токмо вот беда, боярин. Сказывают, постриглась она в монастыре Горицком. А иные утверждают, будто она там, у обители, в Шексне утопилась. Иные бесстыжие языки и вовсе такую напраслину на покойную инокиню возводят, будто в расстригах она бегает и во грехе с кем-то живет. Но ты ведь о сем знать ничего не можешь, правильно?

Басарга прикусил губу и склонил голову. Слишком уж много поблажек он успел получить от Иоанна, слишком много милостей. Сам влюбленный, царь не отказывал в покровительстве чувствам других. Он и сейчас не гневался, а лишь напомнил слуге, что не по роду тому о княжне из рода Шуйских печься. Что забота подобная только опозорить девушку способна.

— Я, подьячий, не судья небесный, чтобы по своей воле обычаи и законы мирские менять. Я есть лишь первый среди бояр и первый среди слуг Господа и державы русской, — сказал Иоанн. — И потому должен являть собой пример всем прочим князьям и боярам. Мирославу Шуйскую, чистую душой и жизнью своей, я бы вернул ко двору с радостью. Но что люди скажут, коли расстригу и блудницу приближу и награжу, в дом приму и к супруге своей приставлю?

— Она не блудница… — Басарга вдруг понял, что сжимает рукоять сабли, и торопливо отпустил оружие.

— Того, как провела она годы минувшие, ты, боярин Леонтьев, знать не можешь, — еще раз напомнил Иоанн. — Токмо тот о судьбе ее ведает, кто словом своим за безупречность княжны-монахини поручиться способен.

— Да, государь, — смиренно согласился Басарга, чувствуя, что ему на что-то намекают. Но намек был слишком туманным, и его суть ускользала от понимания подьячего.

— Ладно, ступай, — внезапно взмахнул рукой Иоанн. — Я доволен твоими стараниями. Но друзьям передай, что дозволения отъехать в уделы не будет. Они избраны в лучшую тысячу, а таковые бояре мне ныне здесь надобны.

Побратимы ожидали друга на крыльце двора, настороженно поглядывая на монашеское окружение, и облегченно вздохнули, когда подьячий наконец-то вышел на воздух:

— Что там, Басарга? Как государь, что сказывал?

— За дело исполненное нам почет и уважение, однако же отъезжать Иоанн не велит, — кратко ответил боярин Леонтьев. — Мы ведь ныне в опричниках числимся. Средь служивых особо доверенных. Сказывает государь, поручение вскоре для нас найдется.

— Наше главное поручение — язык за зубами держать, — зевнул Софоний Зорин. — Спасибо, просто уезжать запретили, а не в поруб заперли.

— Вечно ты везде страсти какие-то подозреваешь, друже, — покачал головой могучий Тимофей Заболоцкий. — Мы люди служивые. Чего нам службе удивляться?

— Все, что ни делается, к лучшему, — махнул рукой Илья Булданин. — Коли мы на службе числимся, стало быть, лишние семь рублей жалованья от казны причитается. В хозяйстве пригодится. Нам сейчас не о заговорах думать надобно, а о бане да о жбане меда хмельного. Что скажете, други?

— В Москву надобно скакать, — ответил Басарга. — У меня на подворье и баня имеется, и погреба ныне полны. Дом-то под присмотром.

— Так туда два дня пути! — присвистнул боярин Илья. — Тут горло не то что пересохнет, оно завялится, ровно тарань астраханская!

— Нешто ты так к зазнобе своей стремишься, друже, что ни есть ни пить без нее не можешь? — удивился Тимофей Заболоцкий. — Чего страшного случится, коли на неделю позднее обниметесь? Отдохнем здесь немного, на дворе постоялом… Попаримся, петерсемены али пива выпьем, а опосля в дорогу и тронемся.

— Если честно, побратимы, так это я вам удивляюсь, — покачал головой Басарга. — Вы ведь женаты, супружницы дома ждут. Дети, может статься, уже появились. Вам же сие без интереса вовсе.

Могучий Тимофей Заболоцкий и малорослый Илья Булданин переглянулись и одновременно пожали плечами:

— Так, а чего беспокоиться, коли хозяйство под присмотром?

— Моя, когда отъезжал, на сносях была, — признал боярин Булданин и подмигнул: — Так что толку от нее ныне никакого. Я себе и так найду, с кем в сумерках погреться.

— Мне родители супружницу достойную нашли, — куда более спокойно сказал Заболоцкий. — И собой мила, и разумна, и ласкова. Приданое изрядное за ней дали, грех жаловаться. Да токмо как-то в хворях вся, на удивление. То мигрень у нее, то колики, то простуда…

— А ты ее ко мне на Вагу в поместье погостить пришли, — не колеблясь предложил Басарга. — Воздух там чистый, целебный, и святыни в обители чудотворные. Вы ведь приезжали. Знаете, как мало хворых у меня в поместье.

— Может, двинемся все отсель, бояре? — Софоний проводил взглядом очередного прошедшего мимо монаха и нервно потер сгибом пальца усики. — Не по себе мне тут как-то. Ровно опять в приюте монастырском. Что здесь творится, Басарга?! Прямо скит лесной, а не двор царский!

— Государь желает таковых слуг иметь, — ответил подьячий, — что готовы от мира отречься ради службы ему и державе. Посему все опричники клятву дают, навроде схиму принимают…

— А-а, понятно, — перебил его боярин Зорин. — Похоже, Иоанн Васильевич задумал орден воинов-монахов учинить, наподобие рыцарских. Начинание мудрое, ибо неплохо ордена сии в землях католических себя показали. Однако же мне средь ряс, скуфий и риз не по себе. Может, махнем, наконец, хоть куда-нибудь? И тут я с Басаргой согласен полностью: поехали куда-нибудь подальше!

Спустя два дня увильнувшие от схимы опричники и их холопы спешились во дворе леонтьевского дома, и Басарга, забыв обо всех, наконец-то смог обнять свою ненаглядную княжну, расцеловать ее глаза, вкусить сладость губ. Мирослава больше не очень-то стеснялась. Тем более — друзей своего любимого. Больше того — после первых поцелуев, все еще не разжимая объятий, она повернула лицо к остальным мужчинам:

— Милости просим, гости дорогие. Раздевайтесь, в дом проходите. Ныне велю Горюшке меда холодного с ледника принести. Вода в бане натаскана, токмо затопить осталось. К вечеру попаритесь с дороги…

Слова вроде и простые — да токмо ими княжна Шуйская открыто утверждала себя хозяйкой в доме худородного поважского боярина.

— Кабы меня так супруга встречала, — неожиданно признал Тимофей Заболоцкий, — я бы тоже домой рвался.

— А я бы женился, — добавил боярин Софоний и низко поклонился женщине: — Долгих лет тебе, хозяюшка, и достатка в доме. Благодарствую за приглашение.

До бани побратимы посидели за столом вместе, но после парной Басарга от общего застолья сбежал, чтобы в дрожащем алом свете ароматных восковых свечей наконец-то прикоснуться губами к соскам заждавшейся его княжны, провести ладонями по бархатистой коже спины, вдохнуть запах волос, прижаться к обнаженному горячему телу, забыться в океане неисчерпаемой страсти.

— И как служба твоя, подьячий мой ненаглядный? — К тому времени, когда свечи уже почти догорели, княжна наконец-то вспомнила и о мирских интересах. — Доволен оказался Иоанн твоими стараниями?

— Да, все получилось. Нашел я родича великой княгини Соломонии, который согласился продать свою семью за хорошую плату, — кивнул боярин. Вроде уже утомившись, он все равно продолжал гладить ладонью столь желанное тело, продолжая его хотеть так же яро, как час, и месяц, и годы назад. — Полагаю, ему удастся выманить царевича из Крыма. Уж очень хочется Димитрию Годунову место высокое при дворе получить.

— Я его понимаю. — Мирослава перестала улыбаться и опустила голову на подушку.

— О тебе Иоанн странные слова сказывал, — поспешил отчитаться пред любимой Басарга. — Что хотел бы вернуть тебя, чистую душой и жизнью, в свиту царицы. Но расстригу, о которой слухи дурные ходят, приблизить к себе не может. Прости…

Про «блудницу» он, понятно, не упоминул вовсе. Он бы и вообще о неудаче своей предпочел умолчать — но опасался, что любимая подумает, будто он забыл о ее просьбе.

— Правда?! — резко приподнявшись, выдохнула княжна. — Неужели правда? Басарга, милый мой, хороший, желанный!!! — Мирослава кинулась на любимого и принялась его яростно целовать, умудряясь при этом еще и яростно тормошить. — Господи, наконец-то! Как давно я о сем мечтала!

— Ты, верно, не поняла, любая, — совершенно растерялся боярин. — Он мне отказал. На необходимость блюсти чистоту свою пред людьми сослался.

— До чего же ты наивен, глупыш, — рассмеялась Мирослава, сжимая его лицо ладонями. — Уж не первый раз тебе сказывают, чуть не впрямую, о делах твоих, ты же сего все едино не понимаешь! Слово мне дай немедля, что, коли тебе государь или иные люди знатные в чем-то отказывать станут, али тайны какие скрывать, али еще как странно общаться, ты поперва мне о сем сказывать станешь, а уж потом ответ свой обмысливать!

— Чего же я не услышал, Мирослава? — нахмурился подьячий.

— Слухи, Басарга, слухи! Государь в свиту меня вернуть готов, да токмо слухи… — Княжна положила голову ему на грудь. — Я, может, перед постригом из монастыря и сбежала, да токмо в сем беглом обличье нигде не показывалась, никому о поступке своем не сказывала. Нет о сем никаких известий, токмо слухи. Мы с тобой, может статься, во грехе и живем, но отношений своих пред людьми не открываем, прилюдно сим не хвалимся. И все, что есть у хулителей наших, так это токмо слухи. Коли найдется человек знатный али слуга доверенный, каковой Иоанну поручится за поведение мое честное в годы, о каковых не слышал никто, то выйдет слово княжье весомое супротив слухов пустых от люда никчемного. Чему государь больше верить должен?

— Слову… — задумчиво согласился Басарга.

— Вот о том Иоанн тебе и толковал! — чмокнула его в кончик носа женщина. — Сослаться ему на кого-то надобно, коли вдруг спрашивать начнут, как расстрига в кравчих оказалась? Если поручился за меня кто-то, то проступок мой ужо доказать надобно, слухами не обойтись.

— Если я поручусь?

— Даже не вздумай, боярин! — явно испугалась Мирослава. — Про нас с тобой дурное сказывают, и ты же защищать меня станешь? Тут не опровержение, тут явное подтверждение слухам выйдет! Государь шутки сей не поймет… Нет, поручиться должен князь посторонний, в сочувствии нам не заподозренный. И лучше всего, коли еще и не родственник. Хотя, мыслю, князья Шуйские меня скорее проклянут, нежели заступятся.

— А ведь это ложь получается, — откинулся на подушку боярин Леонтьев. — Царю в глаза врать никто не посмеет.

Княжна неожиданно тихо захихикала в кулак.

— Ты чего? — покосился на нее Басарга.

— Я знаю, за что тебе, дурашка, Иоанн так покровительствует.

— За что?

— Ты ему правду сказываешь. На всем свете второго такого царедворца не найти.

— Остальные врут?

— Да кто же царю правду говорит? Или, вернее, ему вообще ничего никогда не говорят. У него только просят. Чем лучше наврешь, тем больше выклянчишь.

— Может, к князю Михайле Воротынскому обратиться? — вслух подумал Басарга. — Он ко мне с первых дней с теплотой относится.

— Князь тебе, любый мой, не ровня. Ради тебя греха на душу брать не станет. Даже малого. А уж тем паче такого.

— Андрей Басманов со мной дружен, даже в братчину к нам просился. И к государю вхож.

— Боярин Басманов себя ценит, за такую услугу ответной службы запросит, и немалой. Я таких выскочек знаю. С ними как с ростовщиками. Сперва добры, потом наплачешься.

— Тогда кто? — после недолгого колебания спросил Леонтьев. — Я никого более припомнить не могу.

— Тут спешить ни к чему, — Мирослава стала целовать его ключицы, потом шею. — Тут помыслить надобно. Дольше ждали.

Расслабляться за пирушками и нежиться в перине Иоанн своим слугам долго не позволил. Уже через неделю в ворота дома постучал всадник на взмыленном коне, а когда впустили на двор — передал подьячему грамоту с царской печатью.

— Тришка! Пива холодного гонцу, сколько выпьет, и накормить! — крикнул холопу боярин, сломал печать, развернул свиток.

— Чего там, друже? — с тревогой спросил Софоний Зорин, выйдя из дома с ковшом хмельного меда в руке.

— Карельский уезд взбунтовался… На Терском берегу убитых уже считают, — ответил Басарга. — Иоанн пишет, сыск мы с вами хорошо ведем, посему именно нам в сем разобраться и доверяет. Всех четверых в грамоте перечислил.

— Много войск дает для похода?

— Холопов взять с собой дозволено, по двое на каждого, — свернул грамоту Басарга. — Казна за каждого три рубля прогонных заплатит. Прочие слуги на свой кошт.

— Двое слуг, четверо бояр… Двенадцать ратных целый уезд угомонить должны?

— Сыск — не поход, — поправил его Басарга.

— Сдается мне, государь просто засылает нас куда подальше в земли безлюдные, где о его секретах сболтнуть некому, — прихлебнул меда боярин Зорин, старательно облизал губы. — Хотя, мыслю, Терский берег все же лучше ножа в печени. Коли ссылают, за живот можно не опасаться. Чем дальше от двора, тем меньше убийц.

Архиепископ казанский Герман, несмотря на возраст, был ладен и ухожен, как молодуха на выданье: румяные гладкие щеки, короткая остроконечная бородка, вырастающая из бакенбардов, длинные седые кудри, падающие на плечи из-под бархатной, отороченной горностаем скуфьи[20]. Ряса на нем была добротного сукна, золотой крест, залитый эмалью и усыпанный самоцветами, тянул на добрый фунт. И пах он сладко, как медовая пчела.

— А скажи мне, боярин, — ласково улыбнулся архиерей, потягивая вино из кубка, — сколько тебе поморцы заплатили, что ты защищал их столь рьяно, ни сил, ни судьбы своей не жалея? Ведь огневайся царь, сидеть бы тебе воеводой в каком-нибудь глухом остроге среди черемисов.

— Я, святой отец, родовитый боярин! — моментально вспыхнул Басарга. — На честь и совесть во первую голову полагаюсь! И никакое серебро и злато меня с сего не столкнет!

— Не горячись, сын мой! Я ведь тебя к исповеди не призываю, епитимью не накладываю. Да и не моя это забота — мирские хлопоты. Ты угощайся, боярин. Проголодался, поди, с утра на ногах…

В митрополичьи палаты архиепископ зазвал его с Болота, после того как счастливые поморцы наконец-то подались куда-то праздновать избавление от смерти и собираться в дорогу. От приглашения священника, что уже определен был в высшие православные иерархи, отказываться не стоило. Вот только стол у епископа был до ужаса постный: белорыбица, рыба заливная, рыба копченая, рыба соленая… Рыба, рыба, рыба — после нескольких месяцев на Студеном море Басарга на нее уже смотреть не мог. Даже на самую деликатесную.

— Государь мудр и справедлив, — сказал подьячий. — Я ему не перечил, я лишь разъяснил, как дело сложилось. Посему меня он и послушал, по-моему приговор утвердил.

— Сие я заметил, боярин. Говорить ты с Иоанном Васильевичем умеешь. Слушает он тебя, не отмахивается. А коли прислушивается, то и говорить ему надобно то, что на пользу и государю, и державе нашей пойдет. О том, что в обиде бояре многие, что любимцев царь себе выбрал и с ними заперся, прочих слуг отодвинув. Что негоже царю земному слуг Господа подменять и свои монастыри с уставом своим основывать. Делами христианскими митрополит и епископы заведуют, Собор их решает. Особый монастырь, по царскому разумению созданный, богопротивен, и о сем осторожно намекать государю нашему надобно. Ты бы постарался мысль сию до Иоанна Васильевича донести. А уж Церковь православная тебе бы в сем зело благодарна была. Митрополия — это не поморы. Награждать умеет по-царски.

— Ты же сам к государю вхож, святой отец. Отчего сам ему не скажешь?

— Я говорю, он не слышит, — пожал плечами епископ. — Не знаю, как выходит сие. Тебя слышит, меня — нет. Так донеси ему слово истинное. Церковь за то тебе зело благодарна будет.

— Да? — Басарга уже собрался было осадить архиепископа, напомнив ему, что он царю слуга, а не учитель и указывать не должен, но последняя фраза заставила его задуматься. Подьячий взял со стола кубок, наконец-то пригубил здешнее едкое пряное вино, покатал его на языке, подбирая слова. Кивнул: — Хотел бы я совета спросить, святой отец. Встретил я недавно в храме княжну Мирославу Шуйскую, женщину набожную и строгую. Последние годы она в молитвах и отшельничестве провела, ныне же в свет желает вернуться, в свиту царскую. Вот бы кто заступился за нее, поручился за праведность дней отшельнических? Сам бы поклонился, да боюсь подозрение в корысти вызвать и тем тень ненужную на нее бросить. А коли от епархии кто словечко за нее замолвит, то в непорочности ее никто уж точно не усомнится.

— Княжна Мирослава Шуйская, — нахмурился архиепископ. — Слышал я что-то с ней связанное. Давно, правда, лет пять тому али более… Нешто и она своим умом отшельничество удумала? Что же за поветрие ныне такое пошло: каждый мыслит, что замысел Божий лучше предстоятелей церковных понимает! Кто о нестяжательстве глаголит, кто о лютеранстве, кто жития правит, а кто Библию мирянам дать требует. Царь своей волей монастырь личного устава основал, княжны отшельничать ударились, без благословения и поучения… Каяться ей надобно, исповедаться и каяться, в лоно церкви вернуться, так ей и передай!

— Передам, — пообещал Басарга и поднялся из-за стола. — Прости, отче, но на службе я. Приговор царский воплотил, однако же за то не отчитался. Надобно отписку составить для учета.

— Вижу, боярин ты старательный, — похвалил его казанский архиепископ. — Но о разговоре нашем помни и о долге своем пред миром христианским.

— Конечно же, отче. Не забуду.

Передать бумаги в Разбойный приказ было делом всего одного часа. После чего Басарга отправился домой, прокручивая в голове состоявшийся разговор. И с какой стороны ни посмотри, но казалось боярину, что архиепископ ему отказал. Или Мирослава опять найдет намек хитрый и незамеченный? Тогда все слова нужно повторить в точности, ни одного не перепутать.

Княжна за день соскучилась и, когда хлопнула калитка, выскочила из дома, встретила любимого на крыльце, обняла, крепко поцеловала. Тут же в ворота кто-то постучал.

— Эй, Тришка-Платошка! — крикнул в никуда Басарга. — Не слышишь, что ли, стучат!

Холоп, распаренный и полуобнаженный, выглянул из-за бани, отбросил топор, пошел через двор, отирая лоб. Похоже, не баклуши бил, а дрова колол.

Створки поползли в стороны, и между ними прошел боярин в распахнутой на груди собольей шубе, под которой струился атласной отделкой кафтан незнакомого покроя. Веселый и бодрый, с морозным румянцем на щеках, стремительный и слегка подпрыгивающий при каждом шаге — словно какая-то сила рвется изнутри наружу, да хозяин не велит. Темная курчавая бородка, подстриженная ровным полукругом, длинный тонкий нос, узкие скулы.

Следом за гостем холоп, одетый в вышитую золотом ферязь, завел под уздцы двух тонконогих разгоряченных скакунов.

— Андрей Басманов, — тихо опознала гостя княжна.

— Басарга, друг мой и соратник верный, — широко улыбаясь, раскинул руки боярин. — Целую вечность не виделись! А на суде вроде как и не обняться было. Посему заехать решил. Коли ты в Москве, как нам меда хмельного вместе не выпить?!

Подьячий, понятное дело, спустился к царскому любимцу, вместе с которым кровь в Арской башне проливал, обнял, даже покружил немного, невольно усмехнувшись в ответ.

Гость стрельнул глазом на крыльцо, отвернулся, стрельнул снова, замер:

— Никак, покойная княжна Мирослава Шуйская? Ой, чур меня, прости Господи, — торопливо перекрестился он. — Прости, княжна, невольно вырвалось, слухи дурные ходили. Но, слава Богу, вижу, что обманули злословы! Жива и бодра пуще прежнего!

— Давно в Москву не приезжала. Вот, заглянула на минуту к опричнику царскому. Узнать, какие новости при дворе.

— Он ныне в почете, княжна… — Андрей Басманов оценил взглядом домашнее платье княжны, душегрейку на плечах, простой платок на голове, тонкие сафьяновые черевички на ногах, в коих на снег не ступишь, и согласился: — Да, верно… Я вроде тебя даже и видел, ты со служанкой впереди шла.

— В доме она, у печки греется, — не моргнув глазом подтвердила Мирослава.

— А побратимы твои где, друже? — весело попытался перевести разговор гость.

— Все в разъездах. Илья и Тимофей в поместьях своих, Софония же, полагаю, в какое-то сладкое место погостить заманили.

— Да, податлив боярин Зорин на сладкое… — понимающе ухмыльнулся Басманов, снова глянул на княжну: — Выходит, опять мне с вами братчины не выпить? Что же это за напасть такая! Как ни приду, все эта чаша меня миновать ухитряется.

— Не везет…

— Славно ты на суде выступил, давно речей таких горячих не слышал… — Гость вздохнул, понимая, что сегодня он в этом доме оказался лишним и к столу его не позовут, и перешел к делу: — Архиепископа Германа, сказывают, так проняло, друже, что он тебя к себе на подворье пригласил?

— Быстро вести разлетаются. Быстрее, чем я на коне скачу, — удивился Басарга.

— Да уж, Москва город маленький… Архиепископа Пимена помнишь?

— Еще бы! Он поважскому монастырю несколько пушек подарил.

— Он тоже к твоей мудрости приобщиться желает… — подмигнул боярин Басманов. — Пока с ним не перемолвишься, ни на что не соглашайся. Ладно, пойду. Вижу, без меня тебе пировать интереснее. Завтра на новгородское подворье к полудню приезжай. Не задерживайся, вечером тебя государь видеть желает, в передней своей. Ну да я провожу…

Андрей Басманов свистнул холопу. Тот подбежал, подводя лошадей, опричник взметнулся в седло и, словно стриж, вылетел за ворота.

Архиепископ Пимен глянулся подьячему куда лучше, нежели Герман. Новгородец был полным — а упитанные люди, как известно, всегда добрее; его волосы были коротко бриты на боярский обычай, а борода, наоборот, оказалась длинной, до самого живота, что еще больше добавляло солидности. Одет Пимен был тоже хорошо — но без лишнего украшательства. Скуфья была без опушки, крест просто крестом, да и сукно мантии показалось самым обычным, местным. По всему архиепископ внушал куда больше уважения, нежели казанский иерарх. Хотя, может статься, дело тут было не в нем самом, а в тех пушках, что увез от него боярин к себе на Вагу, в опекаемую по государеву поручению обитель.

Стол пастыря оказался не постным — тут были и буженина, и жареные лебеди, и заячьи почки на вертеле, и запеченные в тесте голуби. Так что в покоях новгородского подворья Басарга смог наесться от души, не чуя больше во рту рыбного духа.

Боярин Андрей Басманов сидел рядом, нахваливая угощение и подливая всем то морса, то сбитня. Видимо, чисто по привычке. Государь Иоанн Васильевич не переносил пьяных[21], а потому перед визитом к государю ничего хмельного архиепископ на стол не поставил. А выпить хотелось. Что же за пирушка, коли ни вина, ни меда?

— Наслышан я о заступничестве твоем за поморов, боярин Леонтьев, — после того как все подкрепились, поведал новгородский пастырь. — Полста душ христианских спас — великое дело. После сего на севере в справедливость государя нашего поверят без сомнения. Тоже достижение важное. Да и в твоей честности мало кто усомнится.

— Найдутся такие люди, — не согласился Басарга. — Иных даже по именам знаю.

— Без недовольных никогда не обойтись, сын мой, — развел руками епископ. — Токмо Господь пятью хлебами пять тысяч людей накормить мог. Нам же сие не по силам, и рядом с сытым, нами накормленным, завсегда голодный найдется, что за нищету свою нас винить станет. А что поделать, коли хлебов всего пять, а страждущих тысячи?

— Тут Басарга ловчее управился, — встрял Басманов. — У него спасенных полста, а недоволен един. Откупщик холмогорский.

— Ну, найдется и еще кое-кто, кому серебра поиметь из-за меня не получилось, — пожал плечами Басарга. — Мыслю, уже ябеды строчат на своевольство и укрывательство.

— А мы их все порвем, не боись… — пообещал Басманов, наливая еще морса. — Так зачем тебя митрополит Герман к себе звал, не поделишься?

— Он не митрополит, епископ.

— Его государь с Афанасием уже давно в преемники определили. Живет в палатах митрополитовых, вместе с оным на все думы и служения ходит. В суде, вон, тоже за мудрость нашу Бога молит. Старый митрополит со дня на день на покой уйдет. Сказывает, утомился. Не по плечу власть полученная.

— Что поделать, — пожал плечами Басарга. — Мне тоже ноша моя тяжелой слишком порою кажется. Вот только переложить ее не на кого.

— Да, деяния наши, на благо направленные, иной раз излишней тяжестью оборачиваются, — согласился архиепископ Пимен. — Я, боярин, от имени думы боярской с государем об отречении его беседовал. Опосля по поручению боярскому согласие на опричнину подписывал, на права новые от земства… Вестимо, с тех самых пор государь меня за епископа думы боярской принимает, за земского сторонника. К себе не допускает.

— Гонит, что ли? — не поверил опричник.

— Не зовет. Не выходит. Дважды в слободу Александровскую приезжал, его токмо издалека видел. Кабы мне побеседовать с ним, подьячий… Может статься, тогда он мнение свое бы и переменил?

— По старшинству и авторитету архиепископ Пимен вроде как старше Германа будет, — добавил боярин Басманов. — По старшинству епархии, по своему посту при думе. Невместно Германа поперед новгородского владыки ставить!

— Не все в мире сем по справедливости выходит, — развел руками Басарга. — Вот взять знакомую твою, Андрей, княжну Шуйскую. После смерти царицы с горя от мира в отшельничество она ушла, за помин души молилась, живьем себя похоронила. Ныне, вот, сердцем отошла, вернулась — ан никто в чистоту ее и не верит. Ведь в затворничестве не казалась никому. Никто ее не видел, никто государю не поручится, что она послушницей безгрешной в отшельничестве жила.

— Княжна Шуйская после смерти Анастасии в монастырь Горицкий послушницей ушла, к постригу готовилась, — коротко пересказал давнишнюю историю Андрей Басманов. — А опосля… — Он замялся. — Опосля еще дальше удалилась.

— А не ее ли я в Покрово-Зверином монастыре видел? — задумчиво погладил бороду архиепископ. — Вроде сказывали мне монахи о сей тихой и скромной молельщице, от глаз чужих скрывающейся, имени своего не называющей. За Анастасию, рабу Божию… Да, за Анастасию она поклоны клала. Скромница на диво, тихая, богобоязненная. Да, боярин, пожалуй, поручусь я государю за ее добродетель. Хотя что я? Не допускает меня царь пред очи свои грозные.

Басарга открыл было рот, чтобы сказать, как сильно ошибается архиепископ, пояснить, что никогда княжны в новгородских краях не бывало, но вовремя спохватился. Ведь свою близость с Мирославой ему прилюдно показывать нельзя. А если так — то откуда он сие знать может?

— Она-она, — уверенно подтвердил Андрей Басманов. — Я тоже видел. Сразу не признал, но теперь припоминаю: она! Послушница скромная, благочестивая. Все ею восхищались и в пример ставили.

— Достойная женщина, — кивнул архиепископ. — Коли увижу сию скромницу, обязательно под свое покровительство приму.

— Засиделись мы, отче, — внезапно спохватился боярин Басманов. — А нас государь дожидается. Благодарствуем за угощение. Идем, Басарга…

Новгородское подворье стояло в Китай-городе возле Рыбных ворот. До Кремля идти было столь близко, что в седло подниматься лень. Тем паче что верхом дальше Фроловских ворот все едино не пускали.

— Великое дело, когда митрополит с государем едино мыслят, одного хотят, к одному стремятся. Когда государь, любое дело зачиная, всегда благословение свыше получает и молебны искренние по всей Руси. Когда над ратями царскими рука Божия простирается, а изменники с каждого амвона проклинаются. Такой силой и единством любую преграду своротить можно. Когда народ не по приказу, но по душевному желанию волю высшую исполняет… — быстро идя рядом, горячо объяснял Андрей Басманов. — Пимен, он такой, опереться можно. Сколько лет его знаю, никогда не подводил. И не за земство он, родовитость во первую главу не ставит. Нам же с тобой, друже, иного и не надобно. Как всем опричникам прочим. Сковырнем Рюриковичей — сами на их места сядем. Новые династии зачнем…

Передней комнатой была просторная светелка недалеко от царской опочивальни. Здесь помещался не только стол, на котором стояло несколько мисок со сластями — прозрачной розовой курагой, изюмом, ягодными цукатами и дынями в меду, — но и несколько сундуков, пюпитр, пара тяжелых шкафов из цельного дерева. Иоанн, в одном исподнем, просматривал страницы толстенной книги в кожаном тисненом переплете, с желтыми пергаментными страницами и вычурным текстом, выдающим в древнем томе монастырские летописи. Впрочем, древняя вязь писцов государя ничуть не смущала, и он решительно вносил правку как в текст, так и делая пометки на полях, иногда азартно восклицая:

— Не надобно Вяземским сей славы, и так обойдутся! Пусть лучше Костомаровы будут! И этих всех на Рюриковичей заменить, токмо они на сие способны[22].

— Басаргу Леонтьева я привел, государь, — доложился боярин Басманов.

— Иди сюда, подьячий, — поманил боярина ближе Иоанн. — Как мыслишь, что за народ на Студеном море пять веков назад жил?

— Варяги, — быстро нашелся Леонтьев. — Там и ныне у многих клички такие, и места многие с сим названием. Варяжка, Варяжий мыс, Варяжий дол…

— Твоя правда, — сделал отметку Иоанн, поднял голову. — Ты славно потрудился с сим сыском, Басарга. Копал глубоко, со всем тщанием. И награды достоин. Получишь. Однако ныне, я так мыслю, лучше тебя в делах тамошних никто не разбирается. Посему план составь, каковые изменения надобны, чтобы смут, подобных терской, не случалось более. Недели тебе хватит? Составишь — и в слободу привози. Ступай.

Царь опустил голову, вернувшись к своему увлекательному занятию.

— Дозволь спросить, государь! — храбро окликнул его подьячий.

— Говори… — покосился на него царь.

— Скажи, пошто архиепископа казанского в митрополиты сажаешь?

— Отчего спрашиваешь?

— Говорил я с ним намедни. Надменен больно, слушать других не желает, в корысти подозревает каждого, в чистоту помыслов душевных не верит. Подбивал меня тебя от опричнины отговорить, — короткими фразами перечислил Басарга. — Что сие за митрополит, коли ни в людей, пастырем которым поставлен, не верит, ни помазанником Божьим недоволен? Митрополит с государем должны заедино мыслить, одного хотеть, к одному стремиться. Дабы ты, любое дело зачиная, всегда благословение свыше получал и молебны искренние, а изменники твои с каждого амвона проклинались. Такой силой и единством таким любую преграду своротить можно. Герман же с тобою в раздрай мыслит.

— Это ты верно заметил, — согласился Иоанн. — Митрополитом еще не стал, а уже упреки от него слышу. В дом мой норовит забраться и, как мне там жить, поучает.

— Не верит он, что люди честными бывают и по совести поступают. А коли не верит, значит, и сам таков… Ровно игумен соловецкий, каковой без воровства не может. Его крестьяне, кстати, тоже к разору двинскому причастны…

Боярин Леонтьев запнулся — поскольку царь, только что хмурый, неожиданно захохотал:

— Ай Басарга, ай шельмец! Еще Настенька замечала, ни одной твоей истории не бывает, чтобы настоятеля соловецкого хоть как-то да не пнуть! Ждала каждый раз, веселилась, как слышала… Порадовал, повеселил. И как ныне тот безумец поживает, что на камнях своих новую Москву построить намеревался?

— Не заезжал, — покачал головой подьячий. — Но казанский епископ мне тоже не по нраву.

— Нет у меня иного, — развел руками царь. — Он старший и достойный. Остальные либо немощны совсем, либо не выслужились еще до места нужного.

— А как же Пимен новгородский?

— Этот с князем Старицким снюхался, да еще и от Литвы к нему письма приносят.

— А вдруг навет, государь? Ты бы с ним хоть парой слов перемолвился. Оправдаться позволил.

— Не в чем оправдываться. Не верю. Земству он предан. И говорить с ним не о чем. Но о Германе слова твои суровые верны. Поразмыслить тут надобно.

— Дозволь хоть раз архиепископу новгородскому с тобой встретиться, государь! — взмолился Басарга и в отчаянии признал: — Он Мирославу Шуйскую в монастыре видел! За чистоту ее поручиться готов.

Иоанн изумленно вскинул брови, потом чему-то улыбнулся и кивнул:

— Будь по-твоему. Как только отписку приготовишь, вместе с ним приезжай. Послушаем, что скажет.

Подьячий поклонился, вышел, и едва за ним затворилась дверь, как Басманов вцепился ему в плечи:

— Как?! Как ты это делаешь, Басарга?! Я полный год Иоанна обхаживаю и так и этак, он о Пимене и слышать не желает! Ты же всего две фразы сказал, и царь уже к себе приглашает!

— Коли правду в глаза говорить, она всегда любую стену пробивает.

— И Германа, Германа, почитай, отодвинул! — горячо выдохнул боярин. — Столько вестей от одного разговора! Надо епископа новгородского порадовать, побегу…

Опричник троекратно расцеловал Басаргу и умчался по сумрачным коридорам, подсвеченным редкими масляными лампами.

Подьячий ушел степенно, не спеша, раздумывая над тем, как рассказать княжне обо всем, что случилось с ним в этот теплый мартовский день. Однако рассказывать, на диво, не пришлось. Княжна, по заведенному у них обычаю встретившая боярина на крыльце, неожиданно сбежала по ступеням и кинулась ему на шею, закружила, весело смеясь:

— Получилось? Нечто получилось?!

— Откуда ты знаешь? Упредил кто?

— Любый мой, да у тебя все на лбу написано! — Мирослава подтянулась и расцеловала его лоб, брови, глаза. — Не землей, небесами мы повенчаны, любый мой. Телами едины и душами, помыслами. И потому, ненаглядный мой боярин, все твои мысли я наперед знаю.

— Еще не твердо решено сие…

— А у тебя на лбу написано, что твердо! — снова рассмеялась она и вдруг вздохнула: — Как же хорошо, что я тебя встретила. Какая я счастливая!

— Почему так грустно, драгоценная моя?

— Потому что мне тебя всегда мало. Даже когда рядом, когда в объятиях сжимаю, когда целую и во власть твою отдаюсь — все равно мало.

— Тогда чего мы тут стоим? — подхватил ее на руки Басарга и понес вверх по ступеням.

Архиепископ Пимен самолично заехал за скромной богобоязненной послушницей, знакомой ему по Покрово-Звериному монастырю, и пригласил в свой возок, дабы побеседовать в дороге о Боге, молитве и смирении. Басарга с холопом скакали верхом, однако боярин Леонтьев все равно догадывался, что после сих долгих разговоров в воспоминаниях новгородского священника и его княжны уже не найдется ни единого расхождения. Почти сто верст дороги, полных три дня пути. За это время любой псалтырь наизусть можно выучить.

Вечером третьего дня они остановились на подворье какой-то деревенской церквушки, воспользовавшись гостеприимством местного батюшки, немало польщенного приездом столь высокого иерарха, тронулись в путь еще в сумерках и на рассвете, аккурат к заутрене, въехали в ворота, встреченные Андреем Басмановым.

Опричники в монашеских рясах со всех сторон подтягивались к величественному Троицкому собору. Знающий здешние распорядки и пути опричник провел гостей на мощенную кирпичом дорожку, остановился на развилке. И вскоре Иоанн сам подошел к ним, в священническом облачении следуя на молебен. Увидев архиепископа, остановился:

— Вижу, сам пастырь новгородский ныне решил службу у нас отстоять. — Он протянул руку, и архиепископ, склонясь, почтительно ее поцеловал.

— А это что за скромница в твоей свите? — перевел взгляд на княжну Иоанн.

— Послушница Мирослава Шуйская. Пострига она так и не приняла, но богобоязненным своим поведением и целомудрием всеобщее уважение заслужила. Шесть лет, почитай, отшельничала, госпожу оплакивая. Однако же ныне убедил я ее к миру вернуться и слово Божье людям заблудшим нести, пример всем прочим своею благочестивостью подавать.

— Да ты изменилась, кравчая моей супруги Анастасии, сразу и не признал, — кивнул Иоанн. — Остепенилась, посуровела. Благонравна. А средь служанок моей супруги Марии девки сплошь горячие, в няньки благонравные никак не годятся. Вот ты бы им пример благочестия подала. Не согласишься ли ношу сию на себя принять, княжна? Воистину, кравчая твоего рода и воспитания моей черкеске давно надобна.

— Воля твоя, государь, — покорно прошептала женщина, почтительно кланяясь.

— Отпустишь ко мне свою послушницу, епископ новгородский?

— Воля твоя, государь, — поклонился и Пимен.

— Моя, — весело согласился Иоанн. — Басарга! Поручение исполнил?

— Отписка подробная готова… — полез было за пазуху подьячий.

Но государь его остановил:

— Потом. Вон, кравчей оставь, она опосля передаст.

Иоанн поманил боярина и пошел вперед, негромко признавшись идущему рядом Басарге:

— Разговор наш последний снова о Настеньке ненаглядной мне напомнил. Еще один вклад на помин души ее хочу сделать. Зело любопытно голубке моей было, чем сказка твоя про безумного игумена закончится? Да и я давно о нем ничего не слышал. Посему прошу тебя, боярин. Ныне же скачи в обитель Соловецкую. Сделай вклад, оглядись хорошенько, глаз у тебя острый. А с первой водой возвертайся, и мне обо всем в подробностях доложишь…

Иоанн отступил, оглянулся:

— Андрей! Вели полста рублей брату нашему Басарге выдать, и еще пять на расходы подорожные.

— Слушаю, государь!

Царь двинулся дальше во главе спешащей свиты. Мирослава задержалась рядом, протянула руку. Подьячий достал и положил в ладонь тугой бумажный сверток.

Снова, как в далекой юности, они могли позволить себе лишь мимолетное прикосновение пальцев и жадные, пожирающие взгляды.

Миг! Пронзительная молния от соприкоснувшихся ладоней, от устремленных друг в друга черных зрачков, мимолетная улыбка — и новая кравчая поспешила догонять царя.

— Иоанн что-то сказал? — с надеждой спросил боярин Басманов.

— Хочет еще один вклад в память об Анастасии сделать, — не стал скрывать Басарга. — Так можно в расходы и записать. Идем! Царь желает, чтобы я успел до половодья. А распутица может случиться в любой день.

Залив раздражение парой кувшинов красного вина, улучшающего, по словам местного лопарского лекаря, кроветворение и потому зело полезного при ранах, на третий день Басарга собрался съездить к устью Двины, к Михайло-Архангельскому монастырю — посмотреть бывший дом купца Бачурина, а ныне его. Раз уж взял — нужно принимать во владение. Правда, лошадей опричник уже успел продать, рана при резких движениях могла открыться, пленника одного оставлять не хотелось… Пришлось договариваться с хозяином, чтобы тот одолжил крытый возок.

Однако на рассвете, когда Тришка-Платошка уже начал таскать в легкую кибитку немногочисленные дорожные пожитки, со стороны реки донеслись истошные вопли. Волна криков покачалась у реки, после чего покатилась дальше по городу.

Хозяин, запрягающий лошадей, прислушался, хмыкнул и стал развязывать только что затянутые узлы.

— Ты чего? — не понял холоп.

— Обратно все тащи, — посоветовал ему холмогорец. — Не успели. Ледоход…

Для портового города вскрытие реки стало всеобщим праздником. Сюда уже съехались в ожидании работы рыбаки, грузчики, моряки, плотники и прочие мастеровые, ремесло которых было связано с работой порта или ремонтом кораблей. Ледоход означал, что вот-вот к причалам прибудут корабли, заскрипят тали, распахнутся ворота амбаров, оживет и зашумит торг. И мужики радостно пропивали последнее серебро в свои последние свободные дни. Когда начнется навигация — всем будет уже не до хмельного.

Впрочем, ледоход еще катился по реке толстым одеялом из рыхлого, вспученного и переломанного льда, местами присыпанного снегом, а местами — землей с песком и ветками, а на берегах уже заскрипели ворота, закачались мачты крутобортых кочей с набитыми на брюхо лыжами, а на борта — толстым дубовым тесом. Они первыми заскользили в сделанные в припае возле причалов проруби, первые распахнули крышки трюмов и стали принимать заждавшиеся покупателей товары из ближних амбаров. Уже через неделю после начала ледохода один за другим кочи начали поднимать паруса и отважно врезаться носами в густую ледяную мешанину, отправляясь в далекий путь вокруг Мурманского берега к портам датчан, англов и франков.

Хозяева ладей и ушкуев с завистью смотрели вслед счастливчикам, ушедшим за прибылью, но поделать ничего не могли. Поморские кочи не боялись ни ударов острых льдин по усиленным бортам, ни затирания торосами, ни обледенения, а при нужде могли и вовсе скользить по льду на брюхе — лишь бы ветер был попутным, а лед ровным. Правда, и стоили они куда поболее других суденышек, а по мелководным извилистым рекам передвигались с немалым трудом — и потому дальше Северной Двины предпочитали не соваться.

Лед еще сплавлялся вниз огромными белыми полями, когда река начала подниматься. Это стало сигналом для большинства купцов грузить и свои посудины — на большой воде от столкновений уйти проще, да и в зажор попасть маловероятно. Риск, конечно, остается, но ведь каждый день простоя — убыток.

Глядя на соседей, стал собираться в путь и Басарга. Рана у него уже почти затянулась, боярин обходился без повязки. Карст Роде выглядел бодро — вино явно пошло на пользу. Однако и рана у него пока не зарастала, и рука висела на привязи. Похоже, сабля порезала какие-то мышцы, и теперь пленник надолго остался одноруким.

Дату отплытия назначила Северная Двина. Быстро поднимаясь, она добралась до козлов, на которых зимовал струг, и однажды вечером тот просто всплыл. Холоп бросил якорь, но эту ночь они провели уже на борту, а поутру подняли парус, и по сторонам зажурчала вода…

Ветер был боковым, однако просторы разлившейся реки позволяли холопу лавировать, словно в море, и он ловко пробирался вверх по реке, то поднимаясь с попутным ветром против течения, то резко перекладывая руль и проскальзывая к подветренному берегу, чтобы потом опять повернуть наверх.

— Глазам не верю, — покачал головой датчанин, — чем заслужили вы милость Господа, русские, что он наградил вас такими просторами? У нас, куда ни сунься, уже через час пути на деревню наткнешься, а через два — на крепость или город какой. Каждый куст кому-то принадлежит, за каждой канавой надсмотрщик, за каждый чих налог полагается. Здесь же, поди, отошел от реки, дом построил да и живи где хочешь и сколько хочешь?

— Коли заметят, подати придется платить, — предупредил Басарга. — За пашню, тони или меха. Чем жить станешь, за то и платить.

— Чего? — вытянул шею Роде.

— Подати платить, — повторил опричник.

— Прости, боярин, но я, видать, ослышался. Не сочти за труд, еще раз повтори, чем мне такая вольность грозит?

— Придется платить подати… — размеренно произнес Басарга Леонтьев.

— Подати! — нервно расхохотался датчанин. — Подати! Бери что хочешь, живи где хочешь… И всего лишь — подати! Эх, боярин, не бывал ты в местах, где у каждой крысиной норы моментом хозяин находится, сборами обложить норовит, а то и в рабы с потомками вместе записывает… А ваша жизнь суть вольная вольница. Ничто не запрещается, ничто не наказывается. Коли другим зла не делаешь, то и живи по своему разумению, где пожелаешь! Мечта…

— Так живи, — предложил с усмешкой боярин. — У нас всяким людям рады, лишь бы зла не замышляли.

— Рад бы в рай, грехи не пускают, — пожал плечами датчанин. — Я человек моря, от земли кормиться не умею. Поверишь, даже дома у меня на берегу нет. Иные от берега до берега живут, а я на берег от моря до моря попадаю.

— Но ведь родился ты где-то? Не на корабль же тебя чайки принесли?

— Чайки? На корабль? — Роде громко расхохотался, оценив шутку. — Можно и так сказать. Ибо вольной земли на Лабе, на которой я родился, нету более. Датский король завоевал. Я, правда, к тому времени уже в море жил. Сперва простым моряком, потом суденышко прикупил и торговать попробовал…

— Нешто моряки у вас такое жалованье получают, что на корабль с товаром деньги так быстро скопить могут? — удивился Басарга.

— За то, как я копил, меня в Гамбурге и Киле виселица ждет, боярин, — безмятежно признался датчанин. — Однако серебро скопленное все едино на пользу не пошло, рассыпался мой пинт еще до того, как прибыль успел принести. После того я к королю Фредерику на службу и пошел, корабли его в походах охранять. Посему датчанин я, так получается, по службе, а не по рождению. Ныне у тебя в полоне, можешь за русского считать.

— Что же с тобой делать, полонянин? — почесал подбородок опричник. — Я так понимаю, родичей у тебя нет? Выкупа за тебя никто не заплатит?

— Прости, боярин… — Карст Роде, забывшись, попытался развести руками и тут же охнул от боли.

— А король Фредерик выкупит?

— Так ведь я от судна отстал! Мыслю, в списках еще с осени не значусь.

— И у самого казны прикопанной тоже нигде не спрятано?

— Токмо не говори, что камень на шею и в воду, боярин, — рассмеялся пленник. — Я тебе еще пригожусь.

— Ишь ты, селезень сказочный… — хмыкнул опричник. — Откуда ты токмо так хорошо по-русски болтаешь?

— Так всю зиму в Холмогорах! — напомнил датчанин. — Там ни по-англицки, ни по-нашему никто со мной беседовать не собирался. Пришлось самому тумкать, где, что и как здесь обзывается. Да быстро, ибо немому пожрать себе найти не так-то просто. Но, вишь, ничего, управился.

— Русский, англицкий, датский, — согнул по очереди три пальца Басарга. — Знаю, куда тебя определить. Поместье мое по дороге у нас будет. А в нем у меня приют сиротский и школа. Грамоте детей окрестных учат, счету. Стрельбе из лука, снаряжению пищали, «Готскому кодексу»…

— Ах, вот оно что! — посерьезнел датчанин. — Выходит, ты не деревенский увалень из леса, а фехтовальщик известной школы? Знал бы, с топором и ножом не сунулся, тесак бы и кастет прихватил и в сарай какой тесный для схватки выманил.

— Ты и так неплохо дрался, Карст, — утешил его Басарга. — Посему я тебя у дома своего высажу и прикажу к школе определить. Языкам детей будешь учить и хитростям боя корабельного, владению парусом. Пока исцелишься полностью, иной пользы от тебя все едино не будет. А там посмотрим на старания твои. Коли хорошо себя покажешь, так, может статься, умом, а не золотом из плена выкупишься.

Переезд государя в Александровскую слободу сделал прежний, привычный путь неудобным. От обжитой подьячим Яхромы что до Москвы, что до нового монастыря царского в верстах путь получался одинаковым, однако же по воде выходило, что округ слободы струг огромную петлю описывает, на полтораста верст, не менее. И все — против течения, либо на бечеве, либо на веслах пробиваться надобно. Посему на этот раз Басарга Леонтьев оставил струг в Калязине, взял под его залог четырех коней и во весь опор помчался узкими лесными проселками к Сергиеву посаду — хороших дорог в этом направлении накатать еще не успели. А к Александровской слободе путей не имелось вовсе.

Скачка заняла три дня, на исходе которых Басарга едва стоял на ногах. Однако же приказ царский он помнил: вернуться с вестями как можно скорее, а потому, как был — запыленный, пахнущий потом, в грязных сапогах, — решительно вошел на крыльцо «игуменского дома», как называли здесь царские палаты. Опоясанные саблями монахи, укоризненно глядя на неопрятного собрата, тем не менее проводили его в трапезную — имя подьячего Леонтьева говорило само за себя.

Монастырская братия ужинала. Именно братия, ибо здесь опричники сидели без оружия, в рясах и скуфьях. Длинные столы, заставленные блюдами и мисками, кувшинами и открытыми бочонками, застеленные коврами скамьи. Напротив двери, на высоком престоле, один из царских иноков громко читал псалтырь… Или жития святых — Басарга не прислушивался, он сразу направился к сидящему во главе «игумену». Пройдя вдоль стены, остановился за плечом, громко кашлянул.

— Я видел тебя, мой верный слуга, — чуть повернул голову Иоанн. — Верно, вести срочные, коли от снеди отрываешь? Сказывай.

— Ты приказал торопиться, государь, — обиделся на такую отповедь Басарга. — Вот я и поспешаю!

— Я не гневаюсь, — тихо ответил Иоанн. — Просто чтеца перебивать не желаю. Сказывай кратко.

— Ворует пуще прежнего пройдоха соловецкий. Несколько заводов и мастерских поставил, садки, верфь корабельную, семнадцать судов рыболовных. И все мимо росписи податной. Вот здесь в подробностях все исчислено, — протянул бумаги подьячий.

— Давай… — неожиданно заинтересовался царь, на время забыв про чтеца. — Нешто токмо заводы на скале своей настоятель и строит?

— Трапезую соорудил для братии своей всемеро больше твоей да две церкви. И обе велики настолько, что все население двинское вместить способны. Братия его гордыней излишней попрекает, однако же Филипп над сими укорами токмо насмехается, бесстыдник.

— Экий ты замызганный, — изумился Иоанн.

— Спешил с докладом… — опять нахмурился Басарга.

— Я понимаю. Устал, проголодался. Но тебя такого и к столу не пригласишь. У меня, правда, баня сегодня топлена. Но ведь поперед себя я тебя не пущу… — Царь подумал несколько мгновений, коснулся плеча сидящего справа монаха:

— Брат Давид, проводи боярина в левый придел, пусть помолится. А как я с супругой попарюсь, в баню его отведешь.

— Слушаю, отец настоятель… — Опричник поднялся из-за стола и поманил подьячего за собой:

— Идем…

Из дворца они перешли в Троицкий собор, свернули влево, и Басарга оказался в небольшой обособленной часовне с образами Богородицы и списком иконы «Житие Сергия Радонежского» на стене. Или, может, истинная икона находится именно тут, а ранее, в Воротынске, боярский сын Леонтьев видел копию?

Здесь было тихо и покойно. Никто не тревожил, не торопил; никто не пытался его убить или обмануть, не озадачивал душегубством или подношениями.

— Прости меня, ибо грешен, — перекрестился перед распятием опричник. — Искусили, не устоял. Пугал, пытал, кровь христианскую проливал, едва живота иных не лишил. Гореть мне, вестимо, в аду. В том тебе и каюсь. Ибо ведаю, что творю, но нет у меня пути иного, коли справедливость желаю найти. А разве справедливость не важнее всего прочего? Ради нее грешил и грешить буду…

Он опустился на колени и осенил себя знамением еще раз, закрыл глаза и попытался открыть душу Господу, ощутить его свет, что должен сиять в любом храме, неся людям благость. Получалось почему-то плохо, как опричник ни старался. Может, потому, что молился редко, а чаще мчался на рысях, допрашивал, считал, выписывал, рубил людей, встающих на пути, не спрашивая ни имени, ни звания?

— Хоть ты, матушка, заступись за меня перед Всевышним, — обратил подьячий свои молитвы к Богородице. — Не может он тебя не послушать, ведь он же сын!

Тут Басарга вспомнил, когда в последний раз видел собственную мать, и ему стало совсем тоскливо. Боярин опустил голову и стал молить только об одном: о милосердии.

— И один раскаявшийся грешник дороже ему тысячи святых праведников, — негромко произнес появившийся в приделе опричник. — Раскаяние искреннее половину греха снимает, подьячий, душу просветляя. Пойдем, пора.

— Сколько я здесь был?

— Третий час молишься. Я поначалу ждал, но сколько же можно?

— А чем снять вторую половину греха? — поинтересовался Басарга.

— Искуплением. Коли задержишься, слуги со стола прибирать начнут. А царь велел оставить.

У подьячего моментально заурчал желудок, и он встрепенулся:

— Идем!

Баня правителя всея Руси не особо отличалась от самой обычной бани, каковая есть на каждом русском дворе. Разве только украшена была с роскошью: персидскими коврами на стенах, кошмой толстой на полу, шкурами медвежьими, лисьими и рысьими на скамьях, столом из заморского черного дерева, светильником из серебра с эмалью. Так ведь и то — лишь в предбаннике. Сама парилка была обычной: стены и полки осиновые, веник березовый, бочка дубовая, котел медный. Печь голубыми изразцами отделана — вот и вся разница.

Жар хорошо натопленной комнатки высушил и трехрядные полки для томления, и пол, и только слегка влажный еще воздух подсказывал, что совсем недавно тут намыливался и плескал квасом на каменку кто-то другой.

— Эх! — За квасом в предбанник идти было лениво, и боярин зачерпнул из бочки воды, плеснул на печь, придвинулся в облако разбегающегося с шипением пара. Тело мгновенно покрылось потом, от нестерпимой жары защипало в глазах. Басарга крякнул, черпнул медной бадейкой холодной воды, опрокинул себе на голову, злобно зарычал, сграбастал мыло, покрутил в ладонях, наскоро ими отерся, черпнул горячей воды, следом холодной и, пока она не смешалась, вылил на себя длинным потоком, направляя его то на голову, то на плечи, смывая мыло со всего тела. — Ну, для первого раза хватит…

Подьячий вышел в предбанник, сел за царский стол на царское место, придвинул блюдо, полное раков, но тут же передумал — долго их есть, муторно. А он голоден как волк. С белорыбицей копченой куда проще будет.

Откушав примерно треть осетра, Басарга потянулся за вином, но тут же обнаружил, что руки липкие, словно в меду. Пришлось утолить возникшую жажду мочеными яблоками с черносливом и снова идти отмываться.

В этот раз, наскоро ополоснувшись, он снова наддал пару и забрался на верхний полок — отогреваться. Лег на живот, вытянув вперед руки, зажмурился, позволяя теплу просачиваться в тело, медленно погружаясь в покой, очень похожий на молитвенный…

По спине пробежала череда мелких когтистых лапок, остановилась, ударила по плечам влажной горячей волной, хлестко защекотала по лопаткам, по ребрам, распространяя в стороны густой березовый аромат.

— Кто здесь? — Из своего положения боярин мог увидеть только босые ступни. Он чуть повернулся, взгляд скользнул вверх по коленям, бедру, животу. — Мирослава?!

— Ты по какому месту меня узнал, охальник?! — хлестнула его прямо по лицу княжна. Впрочем, совсем не больно. Опричник же сграбастал свою любимую в объятия и стал покрывать лицо поцелуями.

— Только не здесь! Только не это… У меня сейчас волосы загорятся!

Волосы женщины влажными змеями ниспадали на плечи и грудь и, конечно, полыхнуть не могли — однако жар в парилке был еще тот, и любовники, выскользнув за дверь, упали на кошму, прячась в уцелевшую пока у самого пола прохладу.

— Ой, что это у тебя? — улыбнулась оказавшаяся внизу Мирослава и тут же охнула, закатывая глаза и раскинув руки, заскребла кошму пальцами: — Басарга… Басарга-а…

Уже через несколько мгновений она жадно охватила его руками и ногами, перекатилась, оказавшись сверху, наклонилась, прикусив губу, глядя в глаза почти в упор и мерно покачиваясь…

Опричник, внезапно оказавшийся бесправной игрушкой своей женщины, поначалу взбрыкнул, вызвав у княжны только нервный смешок, потом откинулся на спину, отдавшись на ее волю. Но душа воина очень быстро взяла свое — он резко поднялся вперед, опрокидывая Мирославу на спину, и его решительный последний рывок привел к сладкому взрыву, плавно переходящему в истому.

— Я и не думала, что на кошме так хорошо может быть, — выдохнула княжна. — Эк оно… А на перине и не шевельнешься, ровно младенец спеленутый… Басарга, нам нужна еще одна постель. Из кошмы.

— Пол из кошмы… — поправил ее боярин. — В опочивальню.

— Да… — согласилась княжна. — Но надо все же ополоснуться…

Она с трудом поднялась, добрела до парной. Там всплеснула вода, послышался крик. Басарга пошел следом. Пол был холодный, а княжна распласталась на втором полке. Ледяной водой, понятно, обливалась. Боярин замешал для себя теплой, окатился, взял веники и подступил к женщине, принялся стегать ее от ног к плечам. Княжна блаженно застонала и вроде как обмякла.

После веников Мирослава, понятно, помылась, потом загнала Басаргу на верхний полок и тоже хорошенько отхлестала. А потом оба, чистые до хруста, они вышли в предбанник и развалились на шкурах царской скамьи напротив друг друга, угощаясь курагой и глотками пробуя вино. На большее их пока не хватало.

— Ты откуда здесь, милая моя? — наконец спросил боярин.

— Государь передать велел, что тебя завтра на посольском приеме ожидает, после полудня.

— Разве ты в его свите? — удивился Леонтьев.

— Ты иногда такой глупый, — рассмеялась княжна. — Коли царица к мужу своему пришла, где я быть могу?

— Ну да, конечно, — хлопнул себя кулаком по лбу боярин. — Тогда расскажи, каково тебе ныне в свите царской?

— Буйно… — выдохнула все одним словом Мирослава. — Черкеска ярая, кровь с молоком, в глазах огонь, в душе азарт. Непоседливая, шумная, ехидная, ловкая. Не хочет вышивать, на охоту рвется. Не хочет в подушки каретные, в седло норовит прыгнуть. Не хочет псалтыри читать, в пятнашки бегать желает. Как службы в храме выстаивает, уж и не представляю.

— Как же ты ее выносишь? — удивился Басарга.

— Укоряю… — забавно фыркнула носом княжна. — Меня государь к ней привел, упредил, что послушница я монастырская и наставлять ее буду в благонравии. Она первым же днем донимать начала. То одно спросит, то другое. Как пояс завязывать, как шапку поправлять, как платок на волосы класть. И каждый раз: «А сие благонравно?» А опосля на прогулке зайца увидела, да шпоры как даст, да за ним! Он в рябинник — она следом. Он через реку — она за ним. Он в кусты — она через верх. Он в сугроб — она туда же. Я насилу в седле удержалась, пока за ней гналась. Ну, куда зайцу супротив туркестанца? Нагнала Мария косого в поле и цап за уши! Он визжит, брыкается. Я подъехала и говорю: «Нехорошо так зайца держать. Нужно лапами от себя, дабы одежду не порвал. А так не благонравно». Царица так хохотала, что и упустила косого-то. С тех пор коли и донимает, так больше в шутку. А как серьезно что говорю, коли не по обычаю поступает, так и слушается.

— Верхом? За зайцем?

— Засиделась я в четырех стенах, любый мой, пока пряталась. Устала от покоя-то. Вестимо, буйство царицыно мне ныне токмо в радость. Не хочу вышивать! Хочу в седло и на охоту! — Похоже, Мирослава чувствовала себя совершенно счастливой.

— Как же государь такую жену выносит?

— А никак, — пожала плечами княжна. — Она сама по себе живет, он сам по себе в дела погрузился. Встречаются, токмо чтобы долг супружеский исполнить. По субботам обязательно, да еще на неделе бывает… — Мирослава пригубила вино и хитро прищурилась: — Так скажи мне, милый, по какому месту ты меня узнал?

— По всем, ненаглядная моя… — Боярин придвинулся вперед, опустился со скамьи на кошму, встав на колено, скользнул ладонью по ее ноге, наклонился к ступне, поцеловал мизинец: — Я в тебе и этот пальчик узнаю, и этот, и этот. И эту родинку, и этот пушок, и этот изгиб…

Когда он добрался до бедра, слабые стоны кравчей подсказали, что слов его она уже не слышит. И вместо слов жаждет совсем другого…

В бане было тепло и просторно, удобные лавки, вкусное угощение. Посему расстались они только на рассвете. Мирослава, торопливо чмокнув Басаргу в губы, умчалась облачать царицу после пробуждения, а подьячий, неспешно собираясь на прием, с некоторым запозданием обнаружил, что его одежда исчезла. Остался только пояс с оружием и плоский поморский засапожник. Вместо его серого тряпья лежала белая шелковая сорочка, коричневые штаны из тонкого плотного сукна, густо шитая золотом ферязь с собольей опушкой, стояли коричневые сафьяновые сапоги.

Покрутившись, опричник смирился с обстоятельствами и оделся в то, что есть, — благо наряд пришелся впору. Этаким гоголем он и вышел на двор — где почти все были одеты в серые и черные рясы и различались разве что наличием или отсутствием сабли на поясе.

До полудня времени было в достатке — и Басарга решил поискать холопа, оставшегося вчера возле дворца. После некоторого размышления он направился к конюшне и тут же обнаружил Тришку-Платошку, дремлющего в стоге сена.

— Вставай, — пнул его в подошву подьячий. — Тебя кормили?

— Да, боярин! — засуетившись, выбрался на свет холоп, выдергивая соломины из волос и из-за ворота. — Боярин Зорин угостить изволил!

— Софоний? — изумился Леонтьев. — Он-то здесь откуда? Я так мыслил, его из Москвы никакими ковригами не выманить!

— Тебя искал, боярин.

— Откуда он знает, что я здесь?

— Это совсем нетрудно, — ответили ему от угла сарая. — Куда бы, в какую даль тебя Иоанн Васильевич ни заслал, но возле княжны Шуйской ты обязательно вскорости появишься.

— Софоний, побратим! — Бояре крепко обнялись, и Зорин предложил: — Пошли, посидим? Меда выпьем, пирогов поедим. Я тут на постоялом дворе две комнаты снимаю. Могу и тебя туда определить.

— Отчего там? Ты же тоже опричник, здесь можешь оставаться.

— Тесно здесь, друже, — поморщился Софоний. — И монастыри, сам знаешь, у меня с детства поперек горла.

— Тришка! — подозвал холопа Басарга. — Лошадей забирай. В другой конюшне отдыхать будут.

Вскоре они уже сидели за сколоченным из толстого теса столом, на котором стоял лоток заливной щуки с хреном и тяжелый жбан меда, с двумя ковшами в нем.

— Ну, сказывай, — предложил подьячий. — С какой такой стати тебя вдруг на службу потянуло? Вроде другой совсем интерес у тебя в последние дни образовался…

— Образовался, не без этого, — согласился Софоний и пригладил подбородок. Явно хотел подергать себя за бороду, но коротка была, дергать не за что.

— Ну, так давай твоему интересу удачи пожелаем, — зачерпнул меда Басарга.

Боярин Зорин потер себе нос. Выпил. Подергал кончик куцей стриженой бородки.

— Что? — с напором спросил его Басарга.

— Помню я, друже, какой славный у тебя сиротский приют в поместье… — Боярин Зорин замолк, черпнул меда, попил.

— Так по слову из тебя и вытаскивать?

— Спросить хотел… Дитя в него не примешь?

— Конечно, возьму! — даже удивился такому вопросу подьячий.

— А если он еще не родился?

— А-а-а… — озадаченно почесал в затылке Басарга. — Вот, стало быть, отчего ты две комнаты снял?

— Она на богомолье… — шепотом пояснил Софоний. — Нехорошо выйдет, коли кто увидит.

— Там не увидят, коли сама в город не покажется… — согласно кивнул подьячий. — Приму, конечно, какие тут вопросы? Вот только как? — Он немного подумал: — Вот что. Струг мой в Калязине. Где — холоп знает. Бери его, нанимай возок какой-нибудь да поезжайте туда не спеша. Как государь определится, чем меня теперича озадачить, я весточку пришлю.

— Спасибо, побратим.

— Да мне токмо в радость. — Басарга черпнул еще меда и поднялся: — Холопам повезло.

— Ты о чем?

— Прием посольский у государя. Скоро полдень, идти надобно. А меда еще почти полный жбан. К вечеру упьются.

— Тебе-то какая разница?

— Ты о чем, друже?

Софоний многозначительно улыбнулся.

В посольской палате подьячий оказался и вовсе единственным, кто был одет так богато. Словно белая ворона в обычной серой стае. Или, вернее, золотая. На фоне монашеских ряс расшитая ферязь смотрелась особенно ярко, точно светилась. И то, что в зале опричников собралось всего три десятка, Басаргу никак не утешало. Чувствовал он себя зело неуютно. А когда в палате появился Иоанн — ему и вовсе захотелось провалиться сквозь землю. Царь и его малая свита из пяти бояр тоже вышли в рясах, да еще и скромно подпоясанные пеньковыми веревками. Единственная роскошь — клобуки на головах вместо скуфий.

Подьячий попятился, намереваясь прижаться к обитой коричневым сукном стене, раствориться в ней, стать невидимым, незаметным. Но не тут-то было. Государь заметил золотой блеск и, усаживаясь на трон, поманил его пальцем:

— Боярин Леонтьев! Подь сюда.

Опричники раздвинулись, пропуская его вперед, Басарга остановился перед троном, низко поклонился:

— Твой верный слуга, государь…

— Рядом встань, — распорядился царь. — Свены послов с жалобами прислали о спорах порубежных. Коли о кольских землях речь зайдет, так лучше тебя о тех делах никто не ведает.

— Слушаю, государь.

— Отписку твою посмотрел, — уже не так громко добавил Иоанн. — Читается ровно былина с чудесами. Мастерские кирпичные, кожевенные, пивоварные, лесопильные, садки рыбные, мельницы водяные… Когда ты в последний раз на него жаловался, окромя солеварен ничего не имелось. Нешто вправду так много наворотил?

— И все беспошлинно, государь! И все без твоего дозволения! Не о вере христианской и духовном служении сей настоятель помышляет, а токмо о доходах мирских да хитростях розмысловых…

— Однако… — Иоанн откинулся на спинку трона, подумал, сделал жест рукой. Дверь посольской палаты распахнулась. В залу, тиская в руках шапку, вошел молодой боярин в добротном, но неброском кафтане, низко поклонился государю:

— Князь Тихон Киясов тебе челом бьет, игумен Иоанн Васильевич! Дозволь службе державной себя посвятить, мысли мирские отринув. Нет для меня большего желания, нежели царство твое видеть великим и процветающим, могучим и бескрайним. Во имя веры православной и чести предков своих готов живот свой отдать. Любые повеления твои исполнять стану без сомнения, ни на кого более не оглядываясь!

— От сердца ли идут слова твои, князь Тихон, али власти и прибытка желаешь ты от обители нашей? Не гордыня ли влечет тебя в обитель царскую?

— В чистоте помыслов своих готов пред Богом и людьми любой клятвою поклясться!

— Сомнения терзают меня, княже… — Иоанн пощупал подбородок собранными в щепоть пальцами. — Не знаю я тебя вовсе. Можно ли верить словам твоим?

— За слова сии иноки твои бояре Лыков, Безобразов, Овицин и Благово головами своими поручиться готовы! — гордо сообщил князь.

— Так ли сие?

Из рядов стоящих по сторонам палаты опричников вышли четверо монахов, склонили головы:

— Ручаемся, государь!

— Понимаете ли вы, братья мои, что за измену делу нашему инока, за которого ручаетесь, вы головами своими заплатите?

— Да, государь!

— И все же от ручательства не отказываетесь?

— Мы ручаемся за него, игумен, — вразнобой, но одинаково ответили опричники.

— А ты, князь Тихон, понимаешь ли, какую ношу принимаешь на плечи свои? — Иоанн поднялся, спустился с трона к просителю. — Отречься от мира ради служения державе и православию? Забыть о себе, о роде своем, об утехах обыденных, посвятить себя и помыслы все служению высшему?

— Приму сие послушание с радостью! — сжал на груди шапку проситель.

— Знай же, что по законам братства нашего клятвопреступнику полагается смерть через отсечение головы! — грозно повысил голос Иоанн. — За сношение с людьми земскими — смерть! За встречи с семьей своей — смерть![26] За укрывательство изменников — смерть! Не щадя жизни своей, княже, обязан ты искать и выгрызать измену, ересь любую, разить врагов державы нашей и делать все для ее блага и возвышения!

— Клянусь! — с готовностью согласился Тихон Киясов.

— Не мне клянись! Господу нашему должен ты клятву принести на образе его в иконе Спаса Нерукотворного! — Иоанн вернулся на трон, а в посольскую палату торжественно внесли потрескавшуюся от времени икону в переливчато сияющем окладе, полностью сшитом из бисера со вкраплениями самоцветов…

Пострижением это назвать было нельзя: князь Киясов по боярскому обычаю брил голову наголо. Дело ограничилось целованием образа, поклонами на все четыре стороны и еще одной клятвой отречения от мира.

После того как новоявленный инок получил свою рясу, в посольскую залу вошел с той же просьбой боярин Микитка Игнатьев, следом боярский сын Иванец Лыков, а потом — князь Дмитрий Горчаков. Басарга даже вздрогнул от такого нарушения местнических правил: родовитый князь вслед за худородным слугой впускается! Однако здешний инок и глазом не моргнул, обойдясь с князем ничем не лучше, нежели с боярским сыном до него.

Вслед за «новообращенным» Дмитрием Горчаковым в посольской зале наконец-то появились свейские послы — в забавных суконных чулках и деревянных туфлях с самоцветами, в коротких кафтанах, разрезанных во многих местах. Жаловаться они стали на самовольство русских рыбаков, ставящих сети и бьющих тюленя на отмелях, что свеи считали своими.

— Нешто обезумели вы, смерды?! — внезапно разъярился Иоанн. — Не срамно ли вам, ровно мужикам торговым, хвосты тюленьи считать да головы рыбьи?! Да ко мне, царю русскому, с мелочью подобной челом бить?! В Новгороде наместник мой сидит, с ним по бедам своим и сношайтесь! Он на месте вам мели посчитает, и где ваши, где наши определит! Пошли вон! В Новгород!

Свеи недовольно побурчали, поклонились и ушли. Из чего Басарга сделал вывод, что его подсказок Иоанну сегодня не понадобится.

Следом были послы литовские, пространно предложившие мирный договор, дабы прекратить порубежные стычки и кровопролитие. Этим Иоанн ответил с благосклонностью:

— Слова ваши приятны моему сердцу, ибо в князе литовском вижу я не врага, а лишь заблудшего единоверца. Ныне повелел я в Москве созвать собор Земский, дабы всем людом православным узнать чаянья народа моего и с сими чаяниями впредь державу свою строить. На сей собор вынесу предложение о вечном мире и дружбе с князем литовским. О чем господину своему и донесите…

За окном потихоньку начало смеркаться, а в животе — бурчать. Непривычный к дворцовой службе Басарга уже давно мялся с ноги на ногу, в нетерпении поглядывая на дверь, а послы все кланялись и кланялись, уговаривая Иоанна на немедленное перемирие и разграничение земель, дабы договор мирный обсуждать уже потом, не торопясь.

— Коли сегодня я с вами перемирие заключу, весть о нем до ратей моих токмо через месяц доберется, — резонно ответил царь. — К тому дню ужо и Земский собор свой приговор учинит. А каким он окажется, откуда я знаю? Может статься, не о мире, а о наступлении новом приказывать придется. Идите с Богом. К словам вашим я благожелателен, однако же супротив приговора Земского собора не пойду.

Иоанн хлопнул ладонями по подлокотникам трона и решительно поднялся.

Басарга едва сдержал вздох облегчения — и оказалось, что правильно.

— Славно мы потрудились сегодня, братья мои, — произнес «игумен», — и за успехи деяний наших надобно нам молитву благодарственную вознести.

От молебна с царем Басарга, понятно, уклониться не посмел и еще полчаса стоял в его свите в храме. Опричники тут были не одни, в церковь входили и другие обитатели Александровской слободы. Крестились, молились, ставили свечи, целовали образа, уходили. Одна из женщин, с укутанной в платок головой, проходя мимо, сунула подьячему в руку бумажку. Басарга резко повернул голову — но лица не разглядел. Хотя холодник[27] из горностая сразу выдавал в незнакомке царедворку.

Дождавшись, когда Иоанн закончит молитву, подьячий вышел на улицу, развернул записку и в слабом свете позднего вечера обнаружил на ней довольно подробный план: храм, дом за ним, дальше еще один, с лестницей, коридором на втором этаже, который загибается влево. Линия со стрелочками указывала путь именно туда.

Вернувшись в церковь, опричник взял свечу, с нею дошел до указанного дома, там, порывшись в поясном наборе, достал огниво и зажег фитиль, поднялся по узкой лестнице, повернул в холодный тесный коридор. Согласно рисунку, дошел до места, отмеченного крестиком. Сбоку мелькнула тень, легким выдохом задула свечу, крепко обхватила его за шею, потянула в сторону…

Трехведерная медная братчина стояла на краю стола, накрытая с верхом белой пеной, пахнущей горьким хмелем и сладким липовым медом. Вокруг было наставлено изрядно мисок с соленьями и маринадами, подносов с мясом и рыбой, сластями и пирогами. Однако ничто вокруг не привлекало к себе такого внимания.

— Я ведь уже забыл, побратимы, как выглядит она, — повел плечами Илья Булданин. — Когда мы в последний раз братчину пили?

Ныне он был в сапогах, шароварах и косоворотке, поверх которой опоясался саблей.

— Давно, — ответил ему Софоний Зорин. Он тоже был в шароварах и рубахе, но только атласной.

— Уж не помню, когда мы так, вчетвером, собирались? — почесал в затылке Тимофей Заболоцкий. На нем, единственном, был надет кафтан, и пояс прятался под расстегнутыми полами. — Басарга, не скажешь, с какой такой стати государь нас всех вдруг к себе вызвал?

— Иоанн не сказывал, а спрашивать я не стал, — пожал плечами подьячий. — Повелел вас созвать и отослал.

— Лишь мы четверо знаем о его тайне, — перекрестился Софоний. — О существовании его старшего брата. Вот он нас вместе и собрал, чтобы разом прихлопнуть.

— Вечно ты страсти какие-то придумываешь, друже, — поежился боярин Заболоцкий. — Положим, не мы одни сие знаем. Да и секреты хранить умеем.

— Кто еще знал, нам неведомо, — пожал плечами боярин Зорин. — Может статься, они уже на небесах. Али договорился с ними Иоанн… А нам проще головы с плеч снести. Я бы обязательно снес.

— Хорошо, что ты не государь, друже, — ухмыльнулся малорослый боярин Булданин. — Иначе пришлось бы нам в Литву али в Крым драпать.

— Дык еще не поздно, други…

— Ты думай, чего сказываешь, Софоний. — Басарга вспомнил, что он все-таки царский подьячий. И такие беседы при нем вести негоже.

— Шучу, — мрачно оправдался боярин Зорин.

— Что хорошо, так это то, что приказ царский нас наконец-то вместе опять собрал, — расстегнул и отбросил пояс Илья Булданин. — И чужих, на диво, никого с нами нет. А казнить нас царь надумал али возвышать — дело десятое. Главное, что всех четверых.

— Ну, так чего же мы ждем? — Тимофей Заболоцкий скинул кафтан, подошел к столу. — Пусть всегда средь нас, побратимы, и хлеб будет общий, и радость общая, и слава общая, и беда одна на всех. Как эту чашу мы на всех поровну делим, так бы и судьба делилась!

Он взялся за рукояти братчины, напрягся. Сквозь влажную ткань тонкой льняной рубахи стало видно, как напряглись мышцы. Двухпудовая чаша оторвалась от стола, поднялась на высоту его роста — могучий боярин коснулся губами и стал жадно пить. Через несколько мгновений он опустил братчину обратно и отступил, отирая усы и бороду от пены рукавом.

— Ох ты! Да, крепок брат! — как всегда, не сдержали восхищения его друзья.

— Чтобы у нас всегда и хлеб, и беды, и радости, и судьба общими были… — подошел к чаше Басарга, взялся за рукояти, напрягся… Но братчина не поддалась, пришлось наклоняться к ней самому, благо хмельной мед покачивался у самого края.

— Как эту чашу на всех делим, так чтобы и судьба делилась! — подскочил к столу Илья, но, хотя за рукояти и взялся — поднимать, похоже, даже и не пробовал.

— Как чаша общая, так бы и остальное все делилось… — последним, утерев тонкие усики, к братчине подступил Софоний, но и ему в руки она не далась, пришлось пить так.

Только после шестого круга промеж побратимов братчина полегчала настолько, что Басарга начал отрывать ее от стола. Но теперь на это никто уже не обращал особого внимания. Друзья сидели за общим столом, угощаясь выставленными хозяином яствами, смеялись, вспоминали минувшие стычки и победы. И хотя соединившая их Арская башня была когда-то местом кровавого побоища, ныне о ней бояре вспоминали вовсе не с содроганием, а даже с какой-то теплотой.

— Как же так получилось, что ныне мы все по одному да каждый за себя? — удивился Тимофей. — Вроде братчину пили, в союзе над нею клялись. По обету обязаны каждую осень собираться и неделю пить без просыху! А мы уж забыли, сколько она весит и как выглядит.

— У кого служба, у кого семья, — пожал плечами Софоний.

— Ну, так мы же вместе! — сжал кулаки боярин Булданин. — Так нужно вспомнить об обете и более уж не нарушать. Снова вместе стать! Навеки!

— Как бы нас завтра государь воистину навеки вместе не свел, — мрачно ответил ему Софоний. — Подожди клясться. Утро вечера мудренее…

— Он ведь даже не епископ! Даже не епископ! Иерархи все многие годами себя церкви посвящали, всю судьбу, все силы и здоровье положили на служение Господу! С самых низов пробивались. Из иноков в келари, из келарей в игумены, из игуменов в архидьяконы, из архидьяконов в архимандриты… Иным жизни не хватает все ступени служения пройти, до архиепископов подняться! Здесь же, по прихоти царской, из игуменов безвестных он сразу в митрополиты запрыгнул! Где это видано? Как он себя в служении Господнем показал? Где? Чем выделился, чем веру утверждал?..

Новгородский епископ причитал не то что долго — бесконечно. И в этот раз явно отдал сильное предпочтение вину перед молитвами. К угощению же и вовсе прикладывался один только Басарга. Белорыбица, щука с шафраном, заливное из судачьих щечек. Постное все, понятно, — однако вкусное.

Обиду архиепископа Пимена подьячий отлично понимал. По старшинству, по всем правилам местничества и канонам церкви митрополитом должен был стать он. Старше стоял только архиепископ Герман — но того Иоанн не утвердил. Впрочем, что Пимен? Сейчас, вестимо, все архиереи в печали или возмущении напивались по своим трапезным, проклиная всеми известными словами безвестного выскочку, по царской прихоти внезапно оказавшегося над ними.

Служить всю жизнь церкви, честно зарабатывая день за днем почет и уважение, медленно поднимаясь по трудным ступеням мест, и вдруг в одночасье — ничтожный священник с морского острова становится над тобой старшим. Тут любой аскет или отшельник и тот бы запил!

Схрустев несколько жареных пескарей, подьячий запил их вином и продолжил выслушивать стенания обманутого в ожиданиях старика. Ничего не поделаешь — епископ Пимен и с вооружением Важской обители ему подсобил, и за Мирославу перед царем заступился. Нужно уметь быть благодарным.

Андрей Басманов сидел напротив, расстегнув опушенный бобровым мехом кафтан с шелковыми шнурками застежек вместо пуговиц. Снизу была атласная рубаха, тоже расстегнутая. С шеи свисал крупный золотой крестик. Опричник тоже пребывал в глубокой задумчивости, которую пытался прояснить кубками вина, что бывалый воин глотал один за другим. Но вместо ясности глаза его только сильнее соловели.

— Не люб мне Филипп, — сказал Басарга, поняв, что никакого разговора не будет и что позвал его к себе новгородский епископ лишь в порыве отчаяния, не имея никаких планов. Выпить подьячий был не против, но нужно и меру знать. Собеседники захмелели, а падать головой на стол в гостях боярину Леонтьеву не хотелось. — Не люб. Посему, коли чем помочь супротив него надобно будет, сказывайте. Подсоблю.

— А ведь тебя государь слушает! — внезапно вскинул голову Басманов. — Эк ты Германа сковырнул… Сковырни и Филиппа, а?

— Я уж попытался. Но удобен больно новый митрополит Иоанну. Не зря он его из такой дали притащил.

— Но ведь ты мо-ожешь… — с пьяной жалостливостью попросил опричник. — А поехали завтра в слободу? Ты там к Иоанну явишься — и скинешь!

— Дочь моя духовная у царицы в наперсницах! — внезапно поднял голову новгородский епископ. — Ее тоже испросить надобно! Постой, постой, — засуетился Пимен. — Я ей грамоту отпишу…

— Не нужно, — поднимаясь, ответил подьячий. — На словах передам.

— Едем! — решительно поднялся Андрей Басманов и тут же завалился мимо скамьи. Хорошо хоть, она рядом со стеной стояла — не упал, просто сел обратно, немного наискось: — Завтра же едем!

— Поезжайте, — согласился Басарга. — В Александровской слободе и встретимся. Мне же завтра нельзя, в Поместный приказ наведаться нужно обязательно. Но я верховой, я вас догоню.

Неделя у подьячего выдалась тяжелая. Сперва братчина с друзьями. Потом веселье с друзьями по поводу царской милости. Сегодня вот — печаль епископская по поводу хиротонисации игумена Филиппа в митрополиты московские. А завтра — Басарга с побратимами собрался жалованные грамоты на уделы новые получать. И по такому случаю, само собой, без гулянки крепкой не обойтись.

Боярин Леонтьев размашисто перекрестился, мысленно моля Господа о здравии.

— Истинно так, — согласно пробормотал Пимен и тоже перекрестил свою длинную седую бороду.

Басарга счел это ответом Всевышнего и немного расслабился.

В следующий раз все они встретились уже в епископских палатах Троице-Сергиевого монастыря[31], в трех часах пути от Александровской слободы. Басарга пришел сюда поздно вечером, один, оставив друзей и холопа на постоялом дворе, и ощущал себя самым настоящим заговорщиком. Впервые в жизни своей поступал он не в согласии с волей государя, а вопреки ей — хотя и на благо русского царства.

Андрей Басманов был уже здесь, с надеждой спросив:

— Ну как?!

— Сказывал я, что Филипп опричников душегубами обзывает, — отчитался подьячий. — Но Иоанн токмо отмахнулся с усмешкой. Молвил, что «пустое это все». Полагает, митрополит так злобу епископскую тешит.

— А еще что? — Архиепископ Пимен, в полном облачении, с белым клобуком на голове мерно расхаживал от стены к стене возле скромно накрытого на этот раз стола. Токмо малина, мед и яблоки. Правда, кувшин с вином все же был, и Басарга налил себе полный кубок. Ему просто хотелось пить.

— Не слушает. Его наконец-то донимать перестали с его обителью самовольной, вот и радуется. Токмо-токмо дух перевел после прежних попреков. Нет, святой отец, ныне его супротив Филиппа не подвигнуть. Да и простыми попреками не обойтись. Надобно вину найти куда более тяжкую.

— Мздоимство! — вскинул голову Андрей Басманов.

— О воровстве игумена соловецкого я государю не один год сказывал, — повернулся к нему Басарга. — И видишь, чем сие завершилось?

— Что же тогда?

— Государя супротив Филиппа не настроить, — уверенно произнес подьячий. — Ему ныне в митрополите все нравится. А вот если самого Филиппа… Коли митрополит начнет Иоанна упреками изводить по примеру архиереев прочих, терпение царя кончится быстро. А еще лучше, коли не просто попрекнет мелочами всякими, а серьезно вмешается. Такого царь не простит.

— Кто настраивать будет? — остановился Пимен. — На Филиппа-выскочку все епископы с презрением смотрят. И он, знамо, тоже никому не верит.

— Тут я не советчик, — развел руками Басарга. — И не помощник. Иоанн повелел мне опять на Студеное море возвертаться. С податями там о прошлую зиму беда приключилась. Ныне надобно менять все, сборщиков царских назначать, распределять, какая волость куда и сколько платить должна, недоимки пересчитывать, новые книги учетные заверять. Надолго сие. Коли при дворе появляться стану, то на денек-другой. Однако же супротив Филиппа завсегда на меня положиться сможете…

Он поклонился и ушел.

И снова зажурчала вода под носом струга, унося опричника и его побратимов в далекие двинские земли. Два дня по Волге, полдня по Шексне. Волок, Сухона, три дня вниз по течению — и вот она, Двина!

— Просторы-то какие! — мечтательно произнес Илья Булданин, сидя на носу со свешенными вниз, к воде, босыми ногами. — Сколько земли! Сколько леса! Сплошное богатство!

— Богатства много, людей мало, — ответил ему Басарга, сидящий на борту. — А пахоты еще меньше. Так что вы на хлеб и репу с капустой не очень-то рассчитывайте. Больше на садки и тони упор делайте.

— Так людей и подвезти сюда можно, — ответил Тимофей Заболоцкий. — У меня вон, в старом наделе, чуть не на головах друг у друга сидят!

— Сюда сколько ни привези, все едино мало, — рассмеялся подьячий. — Ты по сторонам-то посмотри!

— Да уж, по деревне в час, — согласился Софоний. — Дома-то, смотрю, у всех крепкие, не халупы.

— Давеча датчанина возил, он чуть умом от вольготности нашей не тронулся, — припомнил Басарга. — Что до смердов переселенных, так все едино рыбу есть вкуснее, поташ и смола доходу поболее хлеба приносят, а земля — песок.

— А ты откель столько про наши уделы знаешь? — заинтересовался Тимофей.

— А вы еще не догадались? — Софоний, растянувшись на крыше каюты, закинул руки за голову. — Государь сотворил ровно то, о чем я вам сказывал. Токмо не снес головы наши, а на край земли откатил. И жалованные грамоты его нам заместо топора. От наделов сих до города ближайшего ден пять пути. А от городов стольных — так и вовсе с полмесяца, да на перекладных, да по крепкому зимнику. Летом же, полагаю, и вовсе не выбраться. Что скажешь, Басарга? Верно мыслю?

— Струги, вам, друзья, покупать надобно, — посоветовал подьячий. — Без них и вправду в иной сезон, кроме зимы, не выбраться. Зато на лодке куда быстрее, нежели верхом, путешествовать можно.

— Нет, постой, — перебил его Тимофей. — Ты так и не сказал, откель про землю, про пашню на уделах наших знаешь?

— Так ведь государь не просто так уделы нам всем нарезал, — ответил Басарга. — Они все напротив моего нынешнего, на другом берегу Двины. Нешто я земли своей не знаю? Песок там, други. Сильно не запашешься, соха провалится. Да и вода вся в дожди вниз сразу уходит, словно в решето.

— Постойте, — встрепенувшись, перебрался с носа ближе к корме Илья Булданин. — Так выходит, у нас у всех теперь уделы бок о бок будут?

— Да, — кивнул подьячий.

— И мы хоть на службе, хоть по домам все едино вместе останемся?

— Да.

— Так ведь это здорово, побратимы! — вскинул он руки. — И где наша братчина?

— В Москве… — отозвался сверху Софоний.

— Нет, други! Братчина — это мы!

Еще больше бояре повеселели, когда наконец-то увидели свои поместья вживую. Десятки верст земли, широкие полноводные реки, густые нехоженые леса, где толстенные многовековые деревья стоят вплотную друг к другу, сплетаясь корнями и кронами. Деревень каждому досталось всего по три-четыре, по пятку дворов в каждой, — но помещики уже вовсю строили планы переселить часть семей из прежних мест, сманить у соседей, выкупить из числа пленных литовцев или ляхов, благо смердов во время каждого набега уводили от врага сотнями.

Басарга усмехался, но помалкивал: он все это проходил несколько лет назад. Богатые здешние земли, щедрые. Да токмо вот обитателей срединных земель отчего-то пугают. Не уходят сюда крестьяне, как ни мани. Родная пашенка им хоть и мала, да привычна. Да и полонянина купить не так-то просто. Их много, пока ненадобны. А как нужда появилась, глядишь — а по всему порубежью уже давно мир установился. Однако одно его побратимы решили верно: строиться надобно; печи класть, пока тепло. Дабы потом было куда семьи привозить.

Строителей найти можно было только в Ваге — туда боярин Леонтьев побратимов и отвез, там и оставил. У артельщиков здешних у всех свои лодки имеются — и приедут, и заказчика отвезут. Ему же надобно в Холмогоры ехать, подати на сборщика переводить. Служба.

На только что тесном, как крынка с огурцами, струге стало вольготно и даже пусто. У Басарги появилась мысль завернуть к себе и взять в поездку несколько холопов. Посмотреть, чему научиться успели, пока он весь в хлопотах по делам царским носится, погонять в схватках с палками вместо оружия, самому размяться…

Однако рассудок тут же взял верх: дела податные свободных часов на баловство не оставят, а платить за постой лишних ртов тоже не резон.

На Мирона-ветрогона[32] подьячий добрался до Холмогор, остановившись на уже знакомом постоялом дворе, денек отдохнул — поев горячего и попарившись в бане, а с утра пошел в съезжую избу разбираться с их росписями и отчетами.

День прошел как день, обыденно, но когда Басарга вышел из избы на вечернюю улицу, следом за ним от забора отделились несколько угрюмого вида мужиков. Боярин заметил их сразу: уж столько раз его бить и резать пытались за последние годы, осторожность в кровь и плоть впиталась. Однако вида не подал: подумаешь, четыре смерда, ничего, кроме ножей, на поясе не имеющих? Где обобрать попытаются — там всех четверых и положит. Подьячий даже отвернул с широкой улицы вправо в переулок, дабы сечей и кровью прочих горожан не пугать. Душегубам, понятно, переулок темный тоже удобнее — тут кинуться и должны.

Однако мужики, наоборот, отстали, и Басарга, попетляв с четверть часа между неогороженными дворами, распугивая кур, невольно дразня собак и ругая себя за излишнюю мнительность, выбрался обратно на широкую приречную улицу.

Смерды были здесь. Но теперь уже не четверо, а десятка полтора. Они откровенно пялились на опричника, переговариваясь:

— Этот? Да он, точно он! Как тебя видел. Вестимо, он, не первый раз приезжает…

Басарга ускорил шаг — мужики следом. С ближайших переулков подтягивались еще горожане, и толпа быстро выросла до полусотни чем-то недовольных холмогорцев. Боярин, поглядывая в стороны, высмотрел две близко стоящие поленницы, напротив них остановился, повернулся навстречу толпе и спросил:

— Чего вам надобно, люд холмогорский?

— Бей нехристя!!! — завизжал кто-то бабьим голосом, и мужики всей толпой ринулись вперед.

— Да что б вам… — Басарга выхватил саблю, рубанул воздух перед собой. Смерды отпрянули, стали охватывать полукругом. Боярин попятился, еще раз взмахнув саблей, отступил в просвет между поленницами, прикрывая спину.

— Бей его, бей! — подзуживало уже несколько голосов. Толпа качнулась вперед, отпрянула, снова попыталась дотянуться, но режущая воздух шелестящая сталь отпугивала смердов. Но тут кто-то догадался: — На вилы его! В вилы!

По спине опричника пополз неприятный холодок.

— Бунтовать вздумали?! — рыкнул он, нарисовал клинком «мельницу», пошел вперед. Толпа отпрянула, обтекла, попыталась зайти сзади — и Басарга поспешил отступить обратно в укрытие.

Больше всего боярин сейчас мечтал о щите: большом и круглом, из легкого тополя. Увы, на поясе имелся только косарь. И если толпа догадается кидать в него поленья — забьют моментально, от них саблей не отмахнешься. К счастью, холмогорцы предпочли деревенское оружие — толпа пропустила вперед несколько тощих, как на подбор, смердов, выставивших деревянные вилы с остро заточенными кончиками.

— Сдохни, нехристь! — Мужики ринулись вперед, все разом.

И именно так, сразу все, сдвинул вилы влево от себя Басарга, обратным движением рубанул по лицам. Достать, понятно, не достал, но отпугнул, двое со страху даже вилы бросили. Боярин с готовностью подхватил ближние, вскинул выше, ударил концом рукояти в горло одного «вильщика», пригрозил саблей другому, парировал удар третьего, угостил тычком в колено — и тот, завыв, повалился. Смерды позорно бежали, дав ему небольшую передышку, но по ту сторону улицы вовсю раскачивался забор. Как понял подьячий — двинцы выдергивали из земли колья.

— Вот проклятье… — Басарга отбросил уже попользованые вилы и поднял другие, потяжелее.

— Бей нехристя!!! — Собравшись в толпу и громко вопя для храбрости, холмогорские мужики ринулись на него, пихаясь из-за тесноты локтями и мешая друг другу. Опричник резко выдохнул, выставив вперед клинок и рукоять вил, встретил первые колья крестом, саданул оголовьем сабли по чьим-то пальцам, толкнул рукоять кончиком в висок, откачнулся вправо. Колья, сразу несколько штук, ударили в землю, он попытался в ответ рубануть по животам — но пропустил невесть откуда удар в глаз, откачнулся, махнул саблей наугад, скользнул влево, отбил еще удар колом в голову, но пропустил по плечу, опять откачнулся — уже невольно. Получилось удачно: кол разметал край поленницы, а Басарга ответным взмахом вил расплющил мужику нос, ткнул в солнечное сплетение другого.

Толпа опять отпрянула, зашевелилась, выпуская новых бойцов, снова ринулась вперед — и опричник снова начал отмахиваться и уворачиваться от кольев, иногда удачно, иногда не очень, а время от времени даже проводя ответные тычки и удары. Увы, только вилами — сабля не доставала.

— А-а-а!!!

Басарга поднял голову на крик, но сделать ничего не успел. Прыгнувший с поленницы паренек упал ему на голову, закрывая лицо и опрокидывая на спину. Опричник нахаленка отшвырнул, откатился, потеряв и саблю, и вилы, получил удары в живот и по плечу. В ответ, ступней под колено, сбил кого-то с ног, попытался вскочить сам — но два жестоких, до посыпавшихся из глаз искр, удара снова скинули его на землю, и смерды начали было пинать его ногами.

— А ну, прочь! — Сверху мелькнуло тело, всей массой врезаясь в холмогорцев, вынуждая их отступить. — Назад!

Басарга, пользуясь мгновением безопасности, вскочил, подхватил с земли кол. Мельком глянул на спасителя:

— Потап?

— Бей нехристей!

Опричник прижался спиной к спине своего недавнего подследственного, перехватил кол двумя руками:

— Ну, подходи, у кого голова лишняя!

Горожане, убедившись в ловкости и мастерстве подьячего, не спешили.

— За что хоть бьют, боярин?

— Понятия не имею!

— За что бьете, православные?! — громко спросил варзужец.

— Этот нехристь московский игумена соловецкого, Филиппа нашего, на казнь к царю увез!

— Чего? — Басарга на миг замер, потом бросил кол и заорал: — Да вы чего, ополумели, православные?! Какая казнь?! Царь Филиппа вашего митрополитом поставил!

— Куда-куда поставил? — переспросили передние холмогорцы, не спеша, однако, бить безоружного.

— В митрополиты!

— Когда? Куда?

— Ну-ка, Потап, подсоби… — Опричник забрался на поленницу и оттуда закричал: — Слушай меня, люд православный! Вот, крест видите? — Он вытянул из-под рубашки нательный крестик и поцеловал его, потом осенил себя крестным знамением: — Вот, на кресте перед вами клянусь, ровно месяц тому назад государь наш Иоанн Васильевич игумена соловецкого митрополитом всей церкви православной поставил! Вот прямо сейчас он есть митрополит!!! И над Москвой, и над вами митрополит!

— А-а-а!!! Любо Филиппу-игумену! — загудела, завыла, подобно урагану, толпа. — Любо государю Иоанну! Любо боярину!!!

Поняв, что бить его больше не будут, опричник спустился с поленницы — толпа качнулась к жертве, сграбастала десятками рук, втащила в себя, швырнула вверх:

— Любо! Любо боярину! Любо Филиппу! — Рядом кидали в воздух и вовсе невинного Потапа Рябуна. — Любо государю! Любо Филиппу!

Натешившись с добычей, толпа понесла их по улице к постоялому двору, затащила в кабак. Вскоре в тесноте и веселье на столе появились несколько бочонков хмельного — всего подряд, что только было в погребе:

— Выпей, боярин! — наперебой предлагали двинцы. — Не держи зла! За Филиппа выпей!

— За Иоанна, — упрямо отвечал Басарга. Но его, похоже, никто не слушал.

С улицы послышался колокольный перезвон: город праздновал великое событие, и веселье скоро утекло из кабака наружу. Здесь стало поспокойнее, и опричник, приходя в себя, выпил подряд два ковша меда, отер губы, кивнул рыбаку:

— Благодарствую, Рябун. Ты мне сегодня живот сохранил.

— Долг платежом красен, боярин. Ты нас у царя отмолил, я тебя выручил.

— Это верно, — поморщился опричник и зачерпнул еще меда. — Так как вы там живете? Штраф выплатили?

— Эка ты хватанул, боярин! Тысячу семьсот рублей! Весь край по миру пойдет, пока наскребем деньжищи-то такие!

— Да ладно, не прибедняйся, — покачал головой боярин. — Я же вас лучше вас самих знаю. У вас десятина в четыреста пятьдесят рублей исчисляется. Выходит, штраф — это меньше половины дохода за один год. Тяжко, понимаю. Но не разор.

— От такого наказания все, кто не приписан, отъехать поспешили. Кому охота половину денег отдавать? А коли дворов меньше втрое, то и платить… — Рыбак вздохнул. — Тебе бы, боярин, к лекарю ныне. Бо до завтра сам себя ужо не узнаешь. Хотя ты лучше сиди. Я схожу, призову.

— Холопа моего покличь! Пусть сходит, саблю поищет! Может, не пропала еще…

До съезжей избы опричник добрел только через день. И вид имел такой, что староста охнул от испуга:

— Что же это с тобой, боярин?!

— А то ты не знаешь… — с трудом шевеля распухшими и запекшимися губами, ответил Басарга. — Вот как я решил. У меня возле монастыря Архангельского дом есть. Бумаги и книги все собери да туда отправь. Там разберу. Коли просители али жалобщики появятся, тоже туда отсылай. Чего-то не любы мне более Холмогоры. Слишком буйно веселитесь.

Саблю опричника двиняне так и не нашли.

С хлопотами по разделению податей из Холмогор на волостных сборщиков Басарга просидел на Студеном море до Рождества. Работа его на сем не завершилась — но подьячий наконец-то смог позволить себе небольшой отдых и прокатиться в Москву. И пред государем отчитаться, и людям о себе напомнить.

К путешествиям он привык — почитай, половину службы в дороге провел, — а потому, вместо обыденных для путников полутора месяцев, домчался до Александровской слободы всего за три недели. Опричного двора здесь не оказалось — только с полсотни бояр сторожевую службу несли. Подьячего это известие только порадовало: свой дом в Москве ему был куда более по сердцу, нежели мыканье в «царском монастыре» в поисках ночлега. Еще два дня скачки — и Басарга наконец-то толкнул калитку своего подворья.

Здесь было ухоженно и опрятно: двор вычищен, а сугроб свален за баней, у задней стороны, поленница полная, чердак над хлевом плотно забит сеном. Порядок боярина не удивил — он уже привык, что в его доме постоянно кто-то крутится. То княжна Шуйская служанку пришлет прибрать и за порядком проследить, то побратимы приедут. Он, как старший братчины, их по обычаю привечать должен. А когда Басарги нет — то и сами «привечаются». Софоний же, почитай, чуть не постоянно у него обитает. Посему опричника удивил не столько порядок, сколько то, что дом оказался пустым и тихим. Хорошо хоть — не вымороженным.

— Затопи сперва, Тришка! — приказал боярин Леонтьев. — Опосля лошадей вычистишь.

Расстегивая петли налатника, Басарга поднялся наверх, на второй этаж, который, по негласным правилам, был его личными покоями. Расстегнул пояс, непривычно легкий без сабли, положил на сундук. С удивлением заметил на нем письмо. Очень странное: не скрученное в свиток с привешенной на веревочке печатью, а плоское — сложенный втрое лист, посередине залитый сургучом, в котором был вдавлен оттиск скачущего на испуганном коне немецкого рыцаря в доспехах. На лицевой стороне опрятной витиеватой вязью было начертано:

«Подьячему Монастырского приказа боярину Басарге Леонтьеву, сыну Семенову».

Удивленно хмыкнув, он сломал печать, развернул письмо.

Сказать, что Басарга похолодел — не значило ничего. Он просто заиндевел, словно пойманный на воровстве немец, залитый в наказание у проруби ледяной водой. За одно только чтение посланий подобных можно легко на кол угодить. А уже если повторить хоть слово — так и кол райским местом окажется.

Не дочитывая подметное письмо до конца, подьячий сбежал вниз, отшвырнул холопа подальше в угол, распахнул дверцу печи, кинул послание в огонь, дождался, пока сгорит, после чего разворошил пепел кочергой, истребляя всякие следы заползшей в дом мерзости. Облегченно перевел дух, вытер испарину со лба.

— Кто же его принести сюда мог, в дом подбросить? — покосился он на Тришку-Платошку, и тот сразу мотнул головой:

— Не я!

— Понимаю, что не ты… — Опричник подкинул в топку еще несколько поленьев поверх разворошенного пепла. Чтобы уж наверняка…

На самом деле, принести мог кто угодно и без всякой задней мысли. Коли посланец приличного вида письмо господину передает — то почему и не принять? Подьячего дома нет — оставили в покоях. Это и Горюшка могла сделать, и холоп любого из побратимов. Да и из друзей неладного никто бы не заподозрил. Посему лучше ничего не искать, не выслеживать. Лучше пусть забудут все про конверт, словно его и не было.

— Топи, топи лучше! — потребовал Басарга. — Не май месяц на улице. Что-то зябко мне ныне…

А мысли крутились вокруг того, почему именно ему подкинули это убийственное послание? Понятно, что ныне он не боярский сын безвестный, право имеет в любой час к государю Иоанну Васильевичу входить, на боярскую думу зван бывал… Да токмо все едино — худородный, при дворе всего пару раз в год появляется, в думе тоже гость, а не боярин. Для боярских детей что Рюриковичи, что Телепневы — знать, которой служить не зазорно. И влияния у простого подьячего немного. Почему ему Сигизмунд письмо прислал? Почему не князьям, не боярам знатным?

Или…

Или им тоже таковые письма отправлены?

Басарга снова похолодел до кончиков пальцев. Ему, худородному, телепневское происхождение Иоанна никакой обиды не чинило. Однако же князья Салтыковы, Челяднины, Горчаковы, Можайские, Волконские, Шаховские… Они за место за столом выше друг друга насмерть грызться готовы, в монастыри уходят, дыбу терпят, от полков ратных прямо в битвах отказываются, царские приглашения рвут. А уж узнать, что не Рюриковичу, а Телепневу всем родом служат, — тут и верно, изменить могут с легкостью. Ибо родовитость Сигизмунда сомнения не вызывает, а вот Ивана Васильевича…

Подьячий начал понимать, почему государь столь трепетно отнесся к известию о существовании старшего брата. Коли брат есть — стало быть, отец не бесплоден!

Вот только брат старший в монастыре родился, вдали от глаз людских, после того, как Соломония из мужниной постели, в которой двадцать лет зачать не могла, в иной город уехала. А посему, кто отец…

— Беда… — вслух пробормотал Басарга, скинул налатник, сапоги и пошел к себе вверх по лестнице. — Так и до смуты недалеко.

— Ты что же раздеваешься, боярин? — крикнул ему вслед ничего не понимающий холоп. — Холодно, простудишься!

Подьячий не ответил. Не услышал. Да и холода вокруг больше не замечал — нутряной лед сильнее морозил.

В Кремль он помчался с рассветом — но государя в покоях не застал.

— В Разбойном приказе он, — ответил охраняющий двери рында. — Сыск ведет. Не первую неделю все дни там проводит. Можешь и не ждать, боярин. Домой ступай, молись, чтобы тебя не коснулось.

Басарга совету не последовал — от царского дворца помчался в Китай-город, к темнице. Рыкнул на стрельцов у входа, внутри показал грамоту с отписью о своей работе, раскланялся с князем Вяземским и прорвался-таки в пыточный подвал, в котором, подсвеченный несколькими факелами, висел на дыбе какой-то мускулистый мужчина. Кат методично охаживал его кнутом, писец на краю стола от безделья грыз гусиное перо, двое опричников, которых подьячий знал только в лицо, сидели за столом. Иоанн же, вопреки обычаю, бродил за спиной сидящих слуг, понуря голову. И одет был ныне не в монашескую мантию, а в длинную бордовую рубаху, перехваченную на поясе наборным янтарным поясом. Короткая острая бородка шевелилась, словно живя своею собственной жизнью, пальцы сложенных за спиною рук тоже непрестанно сгибались и разгибались.

— Здрав будь, государь, — поклонился подьячий. — Приехал со Студеного моря с отчетом. Полагаю перед отбытием волю твою узнать. Верно ли дело веду? Не надобно ли изменить чего?

— А-а, Басарга… — уперся в него невидящим взглядом Иоанн. — Не до тебя ныне, видишь, подьячий. В разумность твою верю, поступай на свое усмотрение.

— Нешто случилось что, государь? — сунул за пазуху непринятую грамоту Басарга Леонтьев.

— Федоров-Челяднин, паскуда, предал! — зло ответил царь. — Обещался со товарищи ставку мою походную окружить, опричников перебить, меня головою Сигизмунду польскому выдать. И ведь чего предал? От обиды, мыслишь, али чести родовой? Нет, за золото и поместья новые на иудство пошел! Хорошо, у меня при дворе польском доброжелателей много. Рядную грамоту, что он и князья иные с королем составили, для меня выкрали, упредили. Там и про награды, и про измену — все в подробностях написано. А ныне и сами подтверждают!

— Так, на бумаге в измене и поклялись? — не поверил своим ушам подьячий.

— Не постыдились, — подтвердил Иоанн. — Сигизмунд, ратных сил не имея, подлостью меня одолеть пытается. Князьям и боярам письма подметные рассылает, к подданству своему склоняет, к измене… Тебе подкидывали?

— Подкидывали, государь, — признался Басарга. — Токмо сжег я его сразу, показать не могу.

— Князь Вяземский посланника заловил, что оные доставил, — оглянулся в сторону дыбы царь. — Больше не привезет.

Подьячий Леонтьев мысленно перекрестился с немалым облегчением. Коли посланника поймали, стало быть, и адресаты все известны. Скрой он получение письма — попал бы под подозрение.

— Многим подкинули? — с нежданной хрипотцой спросил он.

— Да почитай что всем! — Иоанн подступил к столу, взял лист бумаги. Отобрав перо у писца, начертал несколько строк, протянул Басарге: — Ступай, служи. Дела решай на свое усмотрение.

На бумаге было распоряжение в Казенный приказ выдать боярину Басарге Леонтьеву десять рублей на расходы.

— Благодарствую, государь, — поклонился опричник. Нежданные десять рублей оказались ему очень даже к месту. За такие деньжищи не простенький клинок за три рубля купить можно, а настоящий булат от лучших угличских или ярославских мастеров. И еще на личину к шлему останется[34].

Однако больше всего сейчас его интересовало другое. Царицы в Александровской слободе не было — значит, она со свитой здесь. Понятно, что на женскую половину дворца постороннего мужчину не пустят — но к службе церковной государыня выходить должна. Там ее кравчей показаться и можно… По времени Басарга аккурат попадал к Божественной литургии, в народе обычно прозываемой обедней. И если Иоанн, очевидно, из стен Разбойного приказа выйти не сможет, то у супруги его времени свободного должно быть хоть отбавляй.

Перезвон колоколов заставил боярина поторопиться, но… Храмов в Кремле было несколько, и в какой именно направится свита — поди угадай. Большинство бояр и слуг, как заметил Басарга, устремлялись к Благовещенскому собору, о чем-то на ходу переговариваясь. Опричник пошел вслед за всеми, не без труда протиснулся в распахнутые, несмотря на мороз, двери. Многим служивым и прихожанкам попасть внутрь и вовсе не удалось.

— Митрополит Филипп проповедовать будет, митрополит… — краем уха услышал Басарга.

Теперь стало ясно, отчего столько люда в одном месте собралось. Похоже, соловецкий игумен и москвичам головы успел заморочить. Бежали на его голос, ровно зачарованные.

Служба уже началась, но за головами впереди стоящих боярин ничего не видел и не слышал и только крестился время от времени, следуя не столько канону, сколько примеру окружающих. Внезапно толпа заколыхалась, немного подалась вперед, тут же откачнулась — свободного места перед алтарем, конечно же, не было.

— В тяжкую годину живем мы, дети мои! — прокатился под сводами церкви зычный, хорошо поставленный голос невидимого митрополита. — Воинство бесовское души христианские смущает, надеясь смуту в державу православную внести! Поднять брата на брата и отца на сына, отринуть прихожан от лика Христова и низвергнуть в ересь латинянскую! Отец лжи ложью же и воюет! Гордыню разжигает в сердцах боярских, на измену толкает, на грех Иудин! И из той гордыни вы, дети мои, к отцу лжи склоняетесь и измену сию покрываете! На то ли собрались вы, отцы и братия, чтобы молчать, страшась вымолвить истину? Никакой сан мира сего не избавит нас от мук вечных, если преступим заповедь Христову и забудем наш долг пещись о благочестии благоверного царя, о мире и благоденствии православного христианства! Откройте души свои Богу и истине! Сплотитесь пред ликом диаволовым под дланью помазанника Божьего, нам в защиту и процветание свыше дарованного! Помолимся вместе за долгие лета государя нашего Иоанна Васильевича и делами своими за сие долголетие вступимся!

Проповедь закончилась, сменившись новым богослужением — за здравие правителя всея Руси. Разумеется, подьячий отстоял ее до конца, молясь со всеобщим воодушевлением, но вот когда он вышел на свет, прочие храмы стояли уже тихими. Там все закончилось намного раньше, и, если царица со свитой в них и была, боярин Леонтьев свою возможность упустил.

— Басарга! Подьячий! — Из Благовещенского собора вышел Андрей Басманов с еще несколькими опричниками. Одеты они были ныне не в рясы, а в кафтаны и ферязи, а потому внимания не привлекали. — Рад видеть! Ты здесь на время или насовсем?

Боярин дружески обнял Басаргу, пошел рядом.

— На время, — признался Леонтьев. — Серебро получу, прикуплю кое-что по службе и в дорогу обратную отправлюсь. В Поморье дел столько, жизни не хватит со всеми управиться.

— Ну, а у нас видишь, как сложилось? — кивнул себе за спину опричник. — Опять все враздрай.

— Что? — не понял Басарга. — Неужели это вы?..

— Нет, Боже упаси! — выпучил глаза Басманов. — То Сигизмунд письма мечет. Я вот тоже получил, Иоанну отнес. Тот в ярости едва рати исполчать не начал. Однако же остыл, пока указ готовил. Лично захотел ответ настрочить, да все недосуг… — Боярин огляделся. — Не стоит о сем прилюдно беседовать. Пойдем к Пимену. Ты, кстати, сына моего помнишь, Федора? — Опричник указал на круглолицего, безусого еще и безбородого боярина в белом кафтане с песцовой оторочкой и белой же тафье.

— Как же, помню… Возмужал.

— О прошлом годе с татарами у Рязани дрался. Бился храбро, весь доспех изъязвлен после сечи оказался.

— Отбились?

— Знамо, отбились! Когда степнякам в сечах супротив кованой рати устоять удавалось?..

Так, за разговорами, они дошли до новгородского подворья, поднялись в уже знакомые Басарге палаты, где собралось несколько епископов и бояр. Стол для гостей был накрыт скромный — пастила, инжир, халва. Однако же и к этому угощению никто не прикасался.

— Ты уже знаешь, Андрей? — встретил опричника архиепископ Пимен.

— Да, отче. — Басманов поцеловал его руку и прошел дальше, положил руки на стену, в которой проходили печные каналы. — Был на проповеди.

— С приездом, боярин Басарга. — Священник перекрестил подьячего, протянул руку для поцелуя. — Давно не виделись.

— Увы, я ненадолго. Мыслю, через неделю назад отъезжать.

— Как же сие случилось? — спросил один из епископов, сидевший опершись на посох.

— Когда Филипп к государю пришел, — вступил в разговор Федор Басманов, — и в жестокости обличать его попытался, Иоанн ему просто список урядный показал, что лазутчики польские прислали. Потом несколько листов допросных. Филипп их почитал, ушел… Остальное вы ведаете.

Басарга понял, что никаких писем заговорщики не писали и измены не устраивали. Просто воспользовались случаем, указав митрополиту на излишнюю жестокость царя. А ведь долг первосвятителя — вступаться за страдающих. Правда, в отличие от него, иерархи не знали, что у соловецкого настоятеля вместо сердца — шестеренка. Документы прочитал, достоверность просчитал — правильное решение принял. Не душой, разумом. А по разуму — заступаться за изменников нельзя, их изводить надобно, истреблять каленым железом.

Скрипнула дверь — и Басарга едва не подпрыгнул от неожиданности! В палаты вошла княжна Мирослава Шуйская, в скромной горностаевой шубейке и надетой поверх пухового платка бобровой остроконечной шапке, скользнула по комнате взглядом, лишь на миг задержавшемся на подьячем, склонилась перед Пименом:

— Благослови, отче… — Получив благословение, она прошла к высокому окну, села под ним. — Несколько раз я царице про Филиппа сказывала, однако же у черкески сей токмо охота на уме. Крестилась недавно, канонов не знает, до архиереев наших ей дела нет. Полагаю, ни слова от нее Иоанн не услышал. Неинтересно ей сие.

— Нешто никак нам к выскочке сему не подобраться? — в сердцах ударил посохом об пол один из епископов.

— Не понимаю я, бояре, — в этот раз взгляд княжны уперся точнехонько в лицо Басарги, и от слабой улыбки у подьячего быстрее застучало сердце. — Отчего у вас на государе свет клином сошелся? Пошто с Иоанном Филиппа рассорить желаете? Уговор у них с царем. Рядная грамота. Не станет царь его трогать, даже если обозлится. Честен он. И слово свое завсегда блюдет. Митрополит же и вовсе, коли чем и обмолвится, так токмо Иоанну в защиту и оправдание.

— Что же нам, княжна, смириться с тем, чтобы выскочка никчемный над нами хозяином сидел? — забеспокоились епископы. — Наше служение Господу небрежением своим пороча? Эвон, за все время служения своего митрополит незваный чего и сделал, так токмо книги всякие в обитель соловецкую отослал да две мельницы книгоделательные на Яузе затеял! На богомерзких досках псалтыри и жития печатать хочет. Хотя, знамо, коли книги не от руки, с молитвой и по благословению написаны, то и проку от них никакого.

— Супротив митрополита таковое оружие использовать надобно, что от царской воли не зависит. — Мирослава не отрываясь смотрела подьячему в лицо, и того быстро охватывал нестерпимый жар.

— О чем ты сказываешь, княжна? — удивился Андрей Басманов. — Все мы рабы помазанника Божьего…

— Не все, — перебила его Мирослава. — Священники токмо суду церковному подвластны, а суд — Церковному собору.

— Верно сказано, дочь моя! — поднялся архиепископ Пимен. — Даже митрополит на суд церковный никак влиять не может. Собор, и только Собор!

— Разве собор посмеет перечить царю, помазаннику Божьему? — спросил Федор Басманов.

— Иоанн с Филиппом урядную грамоту подписал, что в дела Церкви никак вмешиваться не станет, — еще раз напомнила княжна Шуйская. — А он клятв не нарушает.

— Верно, — обрадовались епископы. — Суд под нами, а митрополит ниже суда числится. Токмо в чем его обвинить можно? Вроде как никогда ни в чем…

— В колдовстве, — сказал со своего места Басарга. Все повернулись к нему, и боярин поднялся. — Десять лет назад Соловецкие острова нищей пустыней были с несколькими отшельниками. Ныне богатством и многолюдством Сергиеву посаду мало уступают. Разве сие, да еще так быстро, без колдовства сотворить можно было?

— Искусу отшельников подверг! — моментально сделал вывод один из епископов.

— В иных обителях монахи душу веригами, воздержанием, столпничеством, умерщвлением плоти спасают, — продолжил Басарга, — я повидал многие. У Филиппа же стол завсегда от яств ломился. Казну монастырскую, богатую на удивление, не на храмы и часовни он тратил, не на обустройство купелей и воздвижение крестов, а на пробитие каналов, строительство мастерских и садков, литейный двор и прочее баловство, никак Божьему помыслу не помогающее.

— И книгоделательную мастерскую поставил! — припомнил епископ с посохом. — Я так полагаю, решением священного Собора комиссию надобно создать да сыск провести по деяниям игумена Филиппа в обители Соловецкой. Я самолично готов в сие путешествие отправиться и вызнать все в точности!

— Я тоже согласен! — подал голос еще один архиерей из другого конца комнаты.

— Простите, святые отцы, — поднялась княжна Шуйская. — Однако же на службе я. Государыня после отдыха дневного проснется скоро, и я должна рядом быть… Пока ко сну перед вечерней не отойдет… — Судя по быстрому взгляду, последние слова предназначались Басарге. — На сносях она ныне. Тяжело матушке нашей…

— Да пребудет с тобою милость Господня, дочь моя, и да пребудет царица в здравии, — перекрестил ее Пимен.

Мирослава вышла — Басарга сел. Решил, что слишком быстрый уход вслед за княжной может вызвать подозрения.

— Стало быть, так и решим. На острова Соловецкие отправятся епископ суздальский Пафнутий и архимандрит Феодосий, — произнес архиепископ Пимен. — Полагаю, братья мои во Христе, помощников себе вы сами подыщете?

— Подыщем, отче, — заверили архиереи.

О согласии Церковного собора никто из них, похоже, не беспокоился. Да и зачем, если среди православных иерархов у северного выскочки ни единого доброжелателя не имелось? Все, что пойдет во вред митрополиту, они утвердят с радостью…

Дом был тих и жарко натоплен. Отпущенный отдыхать Тришка-Платошка затаился где-то наверху, и перед распахнутой дверцей печи Басарга сидел в одиночестве, глядя на пляшущие в топке желто-красные языки пламени. На столе рядом с ним стоял высокий басурманский кувшин из покрытого чеканкой и эмалью серебра, два золотых кубка, а еще миски с ягодными левашами, яблочной пастилой, апельсиновым тестом. К кислому немецкому вину русские сласти были в самый раз: и вкус оттеняют, и живот не отягощают, и сытные, ровно мясо.

Когда скрипнула дверь, он не оглянулся, сделав вид, что ничего не услышал. Вскоре по щекам его скользнули мягкие, но до ужаса холодные ладошки и коварно поползли вниз, под ворот рубахи. Басарга мужественно стерпел, позволяя любимой отогреться, и был награжден поцелуями в веки, нос и губы.

— Жуть, какой холод на улице, — прошептала княжна. — Вся одежда заледенела.

Мирослава Шуйская обогнула скамью и встала перед ним, протягивая ладони к печи. Подьячий сразу поверил в нестерпимую холодность одежды — поскольку всю ее, без исключения, гостья скинула. Отставив вино, он торопливо разделся, подступил к женщине сзади, прижавшись всем телом, зарывшись лицом в мягкие волнистые волосы, пахнущие полынью и ладаном, скользнул пальцами по ее бокам, бедрам, пробрался дальше вперед, по животу поднявшись до весомых грудей, принял их в ладони, легонько сжал.

Княжна откинула голову назад и прошептала:

— Господи, как же я по тебе соскучилась!

Басарга дернулся вперед, пытаясь поймать губами ее губы — но от толчка царицына кравчая потеряла равновесие, качнулась вперед, уперлась ладонями в печь. Ладони боярина скользнули по ее спине — и плотский жар взял над обоими верх, погружая в пучину все дозволяющей страсти.

Через полчаса они вернулись в мир, опустившись на скамью возле стола. Басарга сидел перед открытой дверцей, а Мирослава лежала, положив голову ему на колени и заглядывая в глаза:

— Почему тебя так долго не было?! — требовательно спросила она.

— Служба. Далеко, — пожал боярин плечами. — Жила бы ты на Ваге, каждую неделю навещал бы. А сюда путь почти в месяц.

— Нет, — улыбнулась княжна. — Когда ты соскучишься, в тебе страсти больше. На Ваге ты ко мне привык…

— Я люблю тебя, ненаглядная моя. Как можно к тебе привыкнуть?

— Я чувствовала. — Она подняла руку, подергала его за бороду и попросила: — Налей вина. В горле пересохло.

Басарга налил — но пить лежа оказалось неудобно, женщина села, сделала несколько глотков, спросила:

— Чем вам не угодил этот несчастный митрополит? Пошто взъелись на бедолагу? Вроде как ничем всех прочих не хуже?

Подьячий прикусил губу, не зная, что ответить. Рассказать, какие мерзости тот отпускал про Мирославу Шуйскую? Но ведь, пересказанные, они не станут менее обидными и княжну оскорбят. Другого же правдоподобного повода для ненависти он так быстро, с ходу, придумать не мог.

— Ладно, синклит церковный окрысился, — продолжала размышлять вслух кравчая, — он их всех скопом подсидеть ухитрился. Но Басманов с сотоварищи, ты? Вам-то что до епископских свар?

— Есть у меня к Филиппу счеты… Личные… — кратко признался Басарга.

— А Басманов с опричниками?

— Не знаю, — неуверенно ответил подьячий. — Вроде как всегда выступал, чтобы царь с митрополитом заодно были…

— Вот они сейчас и заодно!

— Ты ведь тоже супротив Филиппа, — напомнил ей подьячий.

— Я не «против», я «за». За поручителя своего, что перед Иоанном меня покрывает. Тут, хочешь али нет, мне его слушаться приходится.

— Может, и Басманов чем-то ему обязан?

— Знать бы, чем? — покачала она головой. — Ох, не нравится он мне, любый. Недобрые мысли чую. Высоко худородный вознесся. Как бы бед гордыней не наворотил.

— Я тоже худородный, — напомнил любимой Басарга.

— Ты душой чист. Мне за тебя сам Господь поручился.

— Это как? — опешил подьячий.

— А вот так. — Она чмокнула его в губы, засмеялась и взяла за руку: — Пошли спать.

Так, сцепив пальцы, они и поднялись на второй этаж, вошли в опочивальню — и Мирослава задохнулась от восторга:

— Кошма! На весь пол! Ты запомнил?! Кошма!

Она нырнула вниз, распласталась, тут же откатилась в сторону, вытянулась на спине:

— Ой-ой, Басарга, какая она колючая! Ты меня на ней ни за что не удержишь!

— А вот удержу! — Боярин опустился сверху, крепко прижал ее ладони к полу и нашел губами губы…

Несколько сладких ночей — а потом снова ждали Басаргу жесткое седло и дорога… дорога.

Земли на севере малолюдные, а концы дальние. Поездки для назначения на места сборщиков податей, представление их народу, пересчеты остатков в земских избах занимали по нескольку недель каждая — и весна пришла почти незаметно для подьячего. После ледохода в Холмогоры добралась, наконец, комиссия для сыска по делам игумена Филиппа. Боярин Леонтьев, как подьячий Монастырского приказа, самолично перевез их на остров, передал им все свои старые отписки об утаивании настоятелем доходов от податей — но принять участие в сыске не мог, своих дел хватало. Только изредка, проплывая возле Кемской волости, он заворачивал в обитель узнать, как там идут дела.

Сыск двигался успешно. Многие иноки, как выяснилось, Филиппа недолюбливали. Сразу девять монахов дали показания, что от молитв, отшельничества и столпничества настоятель отвлекал их на работы. Несколько пещер, в которых старцы дневали в молитвах, а спали в гробах, он просто снес, поставив на тех местах теплые и просторные рубленые скиты, — языческие капища, наоборот, не трогал, оставив на местах все каменные лабиринты, оставшиеся с бесовских времен. Казну тратил на мастерские и инструмент, лишь малые крохи выделяя на строительство храмов. Оные же лишний раз указывали на его гордыню, имея размеры просто немыслимые, ненужные. Монахи его сей гордыней попрекали — но Филипп все равно строил все большим, ровно всю страну к себе намеревался пригласить.

Новый соловецкий игумен Паисий поначалу шабаши и колдовские обряды Филиппа отрицал, но когда архимандрит Феодосий пригрозил отправить его за ложь в Андронников монастырь, томиться в заточении, а за покаяние, наоборот, посулив прощение и чин епископа, — признался во всем, показав даже, где прежний настоятель диавола призывал, где бесам поклонялся, где с голыми ведьмами на шабаше содомским грехом занимался.

Каким образом можно совершить содомский грех с бабой, пусть и продавшей душу нечистому, архиереи не поняли — даже Басаргу о сем спросили. Однако же, по размышлении, решили оставить показания как есть. Раз содомский грех был — должен отвечать.

За два месяца отчет о следствии наконец-то был составлен полностью — и Басарга по своей обязанности прибыл за ним на специально нанятом ушкуе. Иерархи желали доставить в Москву, на суд, всех девятерых монахов, давших показания, и самого игумена Паисия. К опричнику на струг столько народа поместиться никак не могло.

День, когда холмогорский ушкуй встал у соловецкого рыбного причала, выдался ветреным и дождливым. Может быть, поэтому игумена Паисия никто из его братии или трудников провожать не пришел. Темными тенями скользнули с берега на причал монахи, поднялись по сходням на борт и словно провалились в приоткрытую крышку трюма.

Мест в каютах на всех не хватало, и потому для пассажиров корабельщики поставили в трюме столы, сколотили скамьи и повесили гамаки. Комиссия Церковного собора задержалась на добрый час, а когда пришла, Басарга стал свидетелем нежданного безумства…

Семеро священников — двое архиереев, игумен и помощники, спустившись на причал, повернулись, отвешивая прощальные поклоны в сторону Преображенского собора. И тут вдруг один из святых отцов громко выдохнул:

— Красота какая! Вот оно, величие веры и подвижничества христианского… Что же мы делаем, братья мои? Гордыню свою тешим, за успехи ближнему своему мстим! За что караем? За чудо Господнее! За то, что из пустыни обитель могучая и богатая выросла! Сами сего сотворить неспособны, иным же мстим! Лжем, душою кривим, к лжесвидетельству склоняем, напраслину возводим. И все отчего?! Месть и гордыня! В аду нам всем гореть! В аду, в аду! Слуги мы диавола, отцу лжи всем синклитом поклонились!

К несчастному тут же кинулись остальные священники, принялись его утешать и уговаривать. Спустя несколько мгновений бунтарь обмяк, и остальные внесли его на ушкуй, упредив стоящего у сходен Басаргу:

— Епископ Пафнутий сомлел. Надо бы в постель его скорее. И воды… Жарко ныне, вот и сомлел.

— На корме каюта, — указал боярин Леонтьев. — Постели нет, но сундуки тюфяком закрыты и застелены.

Священники, с мокрых ряс которых текли струи воды, неуклюже двинулись в указанную сторону, а Басарга всмотрелся в сторону собора, столь странно пошутившего с архиереем. Однако ничего особенного ни в шпиле, ни в куполах по сторонам не заметил. Даже крест повернулся к нему боком и казался обычным золоченым шестом.

— Отваливай, — приказал корабельщикам подьячий.

Поморцы втащили влажные сходни на борт, скинули причальные концы с быков, оттолкнулись, и высокое двухмачтовое судно вскоре растворилось в серых косых струях, оставшись наедине с морем.

Басарга сошел с ушкуя в Кеми. Дальше комиссия святого Собора отправилась сама. Подьячий же намеревался вернуться к Архангельскому монастырю, собрать документы и отчеты. Он тоже закончил свою работу — но вернуться хотел по Двине, завернув к себе в поместье. Времени до распутицы хватало. Можно, наконец, хоть пару недель провести в своей усадьбе, выпить с друзьями, узнать об их успехах, похвастаться своими. Может, и им в столице что-то понадобится. Тогда еще и попутчики в дорогу найдутся…

Государь принял подьячего милостиво, за труды похвалил, отписку же смотреть не стал, отложив вместе с прочими бумагами на сундук под окном, встал перед ним, положил ладонь на слюду, словно проверяя — намокнет или нет?

— Поливает, — тихо сказал он. — Все дождь и дождь, словно оплакивает небо кого-то. Ты как добрался, Басарга? На дорогах, поди, распутица.

— Грязь — не распутица, государь, — весело ответил подьячий. — Лошади в ней не тонут. Даже и удобно. Смерды на дороги носа не кажут, посему свободно везде. Скакать куда быстрее получается.

— Значит, дороги размокшей не боишься? — оглянулся на него Иоанн. — То хорошо. В Москву поезжай. Неладное там что-то творится. Андрюшка Басманов кипу ябед всяких на митрополита приволок, читать уговаривал. Я повелел сжечь. Не наше дело сварами епископскими заниматься. Ныне, доносят, Собор собирается, и опять по поводу кляуз сих… Нешто Андрюшка им все отдал? Епископ Пафнутий встречи просил. Я полагал, опять за монастырь корить станет, увещевать прежний порядок в опричные земли вернуть. Он сказывает, супротив Филиппа заговор иерархи православные составили и скинуть хотят. Завидуют, гордыней страдают, за обиду мстят, что из худородства его в первосвятители вознес…

Царь надолго замолчал, оглаживая слюду ладонью. Опять покачал головой:

— Плачет…

— Так что прикажешь, государь?

— Ничего приказать не могу! — повернулся к Басарге Леонтьеву Иоанн. — Нет у меня такой власти — святому Собору приказывать. На кресте святом поклялся в дела Церкви православной не вмешиваться! Однако же ты, подьячий приказа Монастырского, на том Соборе и суде затеянном по долгу службы пребывать должен! Езжай. Сиди, внимай, следи. Разбирайся. Мне обо всем в точности отписывай. Коли нужда какая возникнет, сообщай немедля. Тебе, как себе, верю! Не подведи. Жду вестей. Ступай.

За дверьми передней комнаты Басаргу тут же перехватил Андрей Басманов, ухватил под локоть:

— Ну что там, друже? Как?

— Даже и не знаю. Словно в печали Иоанн. Нешто случилось что?

— Опять у царицы дитя во младенчестве преставилось, — пояснил опричник. — О Филиппе что-нибудь сказывал?

— Ты зачем ему отписку комиссии приносил? — остановился Басарга. — Сколько раз говорил: не будет Иоанн против игумена соловецкого ничего делать. Раньше не карал, а ныне тем паче не тронет.

— У епископа суздальского рассудок, не иначе, помутился, — виновато пожал плечами Басманов. — Не желает то самое обвинение подписывать, каковое сам же и составлял! О чуде небесном сказывает, что в пустыни соловецкой случилось. Казанского архиепископа Германа уже уговорил с Филиппом смириться, поклониться как первосвятителю. Ныне другим кланяется. Ссылается, что чудо лицезрел. Вот я и попытался… Иначе как на суд без подписи?

— То не наша забота. О сем пусть архиепископ Пимен заботится.

— Архимандрит подписал…

— Государь сказал, что клятвы целовальной не нарушит и вмешиваться в дела церковные не станет. Чем суд закончится, отсюда следить будет. А я ему о том сообщать… — Басарга похлопал ладонью по груди опричника: — Считай, этой опасности для нас нет. Все, я поскакал!

Церковный суд уважаемых архиереев над северным выскочкой состоялся в древнем Успенском соборе Московского Кремля. Для сего действа тут были поставлены в большом количестве крытые коврами скамьи, принесены в большом количестве большие напольные подсвечники. Когда почти полторы сотни больших восковых свечей будут зажжены — внутри станет светло, словно днем.

Первыми сюда пришли боярин Басарга Леонтьев и архиепископ Пимен — похоже, горя одинаковым желанием поскорее избавиться от ненавистного митрополита.

— Получится, отче? — спросил подьячий, увидев молящегося у образов новгородского священника.

— Отчего бы нет, сын мой? — ответил Пимен. — Заступников и доброжелателей у него не видно, серебро из обители монастырской он и вправду на баловство всякое тратил, а не на храмы или утварь церковную. Иноков сытостью искушал, пустыни скитами застраивал, умерщвлению плоти препятствовал. После сего и в прямое колдовство поверить недолго.

— Басманов сказывал, епископ Пафнутий обвинение подписать отказался.

— И что из того? Я подписал и Герман. Пафнутий же в свою епархию отправлен, пусть там за здравие митрополита молится. — Новгородский епископ зловеще усмехнулся: — Мы ведь здоровью Филиппову вредить не намерены. Помолись. Помолись, сын мой, рядом со мною за успешное завершение дела нашего. Прямо и не верится, что ныне покончить удастся с помехой столь нежданной и несуразной.

Вскоре стали съезжаться и архиереи. Ради такого торжественного случая были они не в обычных рясах, а в парчовых фелонях, расшитых серебром и золотом, в белых, синих, зеленых архиерейских мантиях, подбитых дорогим мехом. На головах у них возвышались не скуфьи и даже не камилавки, а драгоценные митры с золотыми крестами на макушках, образами святых апостолов из финифти по сторонам и россыпями самоцветов между этими миниатюрными иконами. И все, конечно же, опирались на посохи, словно собрались в дальнюю дорогу.

Каждый из архиереев знал свое место и занимал его согласно старшинству: кто шел на первые скамьи, кто садился на задние, кто-то пристраивался с краю, а кто-то торжественно располагался в центре. Басарга остался стоять, а потому смог находиться довольно близко к столу в центре. На стоячие места никто из иереев не претендовал, а потому подьячий оказался вне борьбы за старшинство.

Когда храм наполнился, откуда-то с левой стороны появился митрополит Филипп. Тоже в мантии с шитьем, с жезлом в руке. Вот только на голове его была не митра, а белый клобук, хотя и украшенный золотым распятием. В этот раз никто из архиереев не встал и своего главу никак не поприветствовал. Все злорадно ждали продолжения.

— Знаешь ли ты, брат наш во Христе, пошто позвали мы тебя ныне в сей Божий храм? Прочитал ли ты обвинение, тебе предъявленное, имеешь ли что сказать в свое оправдание? — поднялся, опершись на посох, архиепископ Пимен.

— Ложь все сие, извет и напраслина! — громко ответил Филипп. — Вижу в сих обвинениях лишь зависть, обиды мирские, гордыню позорную! Сплотились вы, слуги Господа, не ради служения Всевышнему, а ради войны земной супротив того, кто государю милее в первосвятителях оказался, нежели любой из вас. Вижу, не найти ныне правды средь иереев православных. Но не просился я на сие место и нисколько за него не держусь! Лучше мне принять безвинно мучение и смерть, нежели быть митрополитом при таких мучительствах и беззакониях! Я творю тебе угодное, архиепископ Пимен. Вот мой жезл, белый клобук, мантия. Я более не митрополит!

Филипп стал снимать с себя святительское облачение.

— Не жезла и мантии ждем мы от тебя, несчастный, а смирения и покаяния! — грозно ударил посохом в пол новгородский епископ. — Не за покровительство царское тебя здесь судим, а за разврат и колдовство, к коему ты склонность показал, за отпадение от веры христовой!

— Посох митрополита тебе отдам, Пимен, но душу мою не трожь! — вытянул обвинительный перст Филипп. Ныне, верно, уже не митрополит, а просто священник. — Ни разу не преступал я законов и заветов христианских, и каяться мне не в чем!

— А вот сие, несчастный нераскаявшийся отступник, мы сейчас прилюдно и уясним! — так же зло ответил ему новгородский епископ. — Вот архимандрит Феодосий поведать нам желает, что он в Соловецкой обители нынешним летом углядел…

Подьячий Леонтьев, расслабившись, привалился к стене. Исход суда был окончательно предрешен. И даже не тем, что все архиереи были против северного выскочки, а тем, что он сдался. С первого же мгновения смирился с поражением, даже не подумав вступить в борьбу. А ведь мог. Если быть честным, почти все обвинения надуманы. За воровство царем он прощен, мастерские и садки ради дохода монастырского сделаны, а что кормил братию хорошо — так трапезная во всех монастырях есть самое главное здание: самое большое, помпезное, основательное, роскошное. Басарга по обителям поездил, насмотрелся. Везде и всюду трапезная монастырская завсегда главный храм своею основательностью затмевает.

Однако Филипп — сдался. Интересно, почему? Может, надеялся обратно к Студеному морю вернуться, к милым своему сердцу литейным дворам, верфям и кирпичным заводикам?

Напрасные мечты. Сброшенный с вершины горы камень на середине склона уже не остановится. Не для того Церковный собор низвергал его из святительства, чтобы потом оставить на почетной, хотя и низкой, должности. Иереям он был нужен в виде еретика и отступника, чтобы вытереть об него ноги, замуровать в келье, вытравить само имя из памяти людской. Чтобы знали на будущее любые выскочки, каково это местнические правила нарушать и поперек архиереев к вершинам церковной власти прорываться.

Подьячий Монастырского приказа стоял, наполовину погрузившись в свои мысли, наполовину прислушиваясь к ходу суда. Полдня архимандрит Феодосий рассказывал о том, как впустую была растрачена огромная казна обители: на каналы и мельницы, на причалы и кузни. И это в то время, как церквей всего две, а послушникам и трудникам приходится ютиться в деревянных бараках. Затем на допрос вызвали первых монахов, коих Филипп отверг от повседневных молитв.

Уйти Басарга не мог — ведь государь потребовал от него подробного отчета. Вечером нужно было составить отписку и отправить с холопом на почтовых лошадях. Почтовые быстрее всего. Три-четыре часа — и письмо будет уже в Александровской слободе, у Иоанна в руках.

Первый день суда закончился допросом двух монахов, второй был потрачен с утра до вечера на жалобы еще семерых, третий начался рассказом последних двоих о том, как Филипп изживал в них веру христианскую, а ближе к вечеру — покаянием игумена Паисия, какового Филипп понуждал принимать участие в его колдовских забавах…

Тем же вечером в Боровицкие ворота Кремля влетела кавалькада из полутора сотен черных всадников, в рясах и с оружием. Опричники быстро рассеялись по главной московской крепости, возглавив караулы у ворот, перекрыв все проулки, встав по десятку у каждого храма и монастыря. Однако более ничего не предпринимали.

В этот раз Басарга, понимая, чего от него ждут, никаких записок уже не писал, пришел с докладом лично.

— Что? — Во дворце царь скинул влажную рясу и встретил подьячего в думной палате в сапогах, шароварах и вельветовом поддоспешнике с меховым воротом: высокий, широкоплечий, статный, уверенный в себе. Такой, каким Басарга увидел его впервые, на поле битвы возле Казани.

— Он не кается, государь, — кратко описал ситуацию Басарга. — Однако же обвинения серьезны. Об иных я и сам тебе сказывал, другие токмо церковная комиссия определила. В канонах христианских я не силен, однако же многие игумен Филипп нарушал. Про иные арихиереи сказывают, что это уже чуть ли и не колдовство.

— Что же это он сдался-то сразу? — Похоже, первые слова Филипа на суде вызвали у Иоанна те же мысли, что и у подьячего. — Не оправдывается, на несуразности в дознании не указывает? Коли в силах своих не уверен, мог бы у меня помощи испросить. Я бы вступился.

— Ты поклялся не вмешиваться в дела Церкви, государь.

— Да помню я, помню, — передернул плечами Иоанн. — Видишь, и не подхожу даже близко ни к собору Успенскому, ни к монастырю Чудову.

— Суд церковный всех свидетелей ныне опросил, — закончил отчет боярин Леонтьев, — завтра совещаться станет. Мыслю, завтра же мы и приговор узнаем.

— Надеюсь, разума и совести у арихиереев больше, чем зависти, — ответил Иоанн. — Хорошо, ступай. Завтра, как все решится, сразу ко мне!

Разум и совесть у епископов и архимандритов действительно имелись, а потому в Успенском соборе больше чем на полдня возник яростный спор. Но не по поводу того, виновен ли инок Филипп в ереси и растрате, а о том, включать ли в приговор обвинение в колдовстве и содомии? Колдовство для низвергнутого митрополита означало костер без каких-либо оговорок или шансов на помилование. Содомия — лишний позор.

Вскоре после полудня церковный суд все же пришел к единодушному мнению, что эти, самые серьезные, обвинения беспочвенны — и исключило их из приговора. Ересь же и растраты влекли лишь к покаянию… После этого писарям осталось лишь составить приговор: митрополит Филипп низвергался из сана и направлялся на вечное заключение в тверской Отроч-Успенский монастырь.

Провозглашения судебного решения Басарга ждать не стал: отправился во дворец, поднялся в покои государя. Иоанн находился в домовой церкви — одетый, как было и накануне, по-походному. Вот только поддоспешник на этот раз на нем другой оказался, стеганый и крытый сверху лазурным атласом. Появление подьячего заставило царя прервать молитву, подняться. Произносить он ничего не стал, только посмотрел с вопрошанием.

— Пожизненное заключение, — кратко ответил Басарга.

— Вот, стало быть, каковы святители в царствии моем! — сжал кулак Иоанн и шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — А ну-ка, пойдем…

— Ты на кресте клялся не вмешиваться, государь! — крикнул в спину стремительно промчавшегося мимо Иоанна подьячий.

— Я в том Филиппу клялся! — рявкнул царь. — Нет митрополита — нет клятвы!

От крыльца дворца кремлевского до Успенского храма всего двести сажен. Иоанн, не созывая свиты, не седлая коней, не закладывая кареты, пробежал это расстояние в несколько минут. Иерархи еще не разошлись, обсуждая, кого выдвинуть в местоблюстители, Филипп стоял у стола, на котором покачивался пергаментный свиток с приговором — похоже, его только-только закончили читать, Пимен, вскинув подбородок и опершись на посох, гордо возвышался перед ним…

В эту сцену торжества правосудия и ворвался Иоанн, с ходу ухватив новгородского архиепископа за бороду и рывком опустив его голову вниз, к самому столу:

— Ты чего это делаешь, паршивец?! Ты как смеешь руку на моего митрополита подымать?! Пошел вон отсюда! Уметайся из города, и чтобы более я тебя в Москве не видел! Еще раз на Филиппа голос возвысишь, самого из сана низвергну и на кобыле драной женю![35] А вы? — повернулся царь к остальным архиереям. — Вы, никак, обезумели — супротив первосвятителя своего бунтовать.

— Приговор соборный тебе не подвластен, государь, — попытался возмутиться архимандрит Феодосий. Не тебе Церковь подчиняется, а единственно Вседержителю небесному…

— Я здесь царь и Бог! — рявкнул Иоанн, с силой жахнув кулаком по столу. — Я Господом поставлен державу русскую и веру православную в крепости сохранять! И не вам, шептальщики храмовые, мне перечить! Я избрал митрополитом святителя Филиппа, и он над вами отныне и впредь стоять будет!

— Не желаю пребывать в окружении ненавистников, государь, — неожиданно ответил правителю всея Руси бывший соловецкий игумен. — Как же я Богу служить стану и веру православную укреплять, коли все слуги мои, небесами данные, от ненависти ко мне исходят? Не желаю быть митрополитом средь хулителей и завистников. Отпусти…

— Кто здесь ненавистник? Укажи! — обвел иерархов тяжелым взглядом царь, и епископы с архимандритами в ужасе попятились.

— Нешто всех разом снять можешь, государь? — слабо усмехнулся Филипп. — Не проще ли одного отпустить, нежели супротив всей Церкви бороться?

Иоанн задумался, взял со стола митрополичий посох, взвесил в руке, еще раз обвел архиереев темными от гнева глазами и приказал:

— Подите все прочь! Желаю с первосвятителем вашим наедине побеседовать.

Басарга, хочешь не хочешь, вышел вслед со всеми и беседы царя с бывшим настоятелем соловецким не слышал. О чем договорились Иоанн с Филиппом — так и осталось навеки тайной их двоих, однако уже на следующий день после своего низложения по приговору Церковного собора, последний, спокойный и уверенный в себе, в полном митрополичьем облачении служил Божественную литургию в Архангельском соборе Московского Кремля.

Вечером же домой к Басарге явились Андрей Басманов с сыном и еще несколько опричников.

— Сегодня хоть не помешал? — с усмешкой поинтересовался боярин. — А то, может, с нами погулять пойдем? Выпьем где, девкам московским подолы позадираем?

— Поздно уже под подолы заглядывать, темно на улице, — ответил подьячий. — Заходите, вина хлебного выпьем, огурцами хрусткими закусим. Приучили меня поморы к хлебному вину, иного порой и не хочется. А коли проголодались, велю холопу буженины из погреба принести, да рыба там еще есть копченая.

— Вино хлебное? — заинтересовался Басманов. — Это то, которым голландцы торгуют?

— Чего там голландцы? Свое не хуже, — ответил Басарга. — Сейчас Тришке велю непочатый бочонок принести…

— И буженины, — запросил Федор.

Опричники заходили, скидывали зипуны и кафтаны, располагались за столом у хорошо натопленной печи.

— Слыхал, друже? — усевшись напротив подьячего, поинтересовался Андрей Басманов. — Пимен съехал, Феодосий съехал, Герман съехал, Игнатий съехал, Онуфрий тоже… Половина синклита церковного по епархиям своим разбежалась, ровно их тут никогда и не было.

— У Иоанна кулак тяжелый. А топор у палача его того пуще, — ответил Басарга.

— И что делать теперь станем, друже? Смиримся? — Опричник огляделся. — Ты, вижу, в удел свой прятаться не спешишь. Хотя Иоанн тебя за службу похвалил и отдохнуть дозволил.

— Пока не знаю, — пожал плечами подьячий. — У меня вроде как приговор судебный на руках. Как слуга государев к исполнению должен применить.

— Какой приговор?! — встрепенулся Андрей Басманов.

— Обожди…

Басарга поднялся наверх в свои покои, отомкнул замок сундука, достал из него свиток, подобранный с пола после того, как царь буйствовал, стуча по столу и смахивая с него бумаги, спустился и протянул опричнику. Старший Басманов схватил его, жадно прочитал.

— Подписи есть, печать в наличии. — Подьячий взялся за ковшик, зачерпнул вина. — Все честь по чести. Осталось в жизнь претворить.

— Иоанн же приговор Собора отменил! — взял из рук отца свиток Федор.

— Нет у государя права церковные решения отменять, сколько раз уже сказывали, — напомнил ему родитель. — Церковь православная токмо греческому патриарху подотчетна, и никому более.

— А как же тогда Иоанн суд разогнал?

— Силой, — ответил Басарга. — Однако же силой не значит еще, что по закону. По закону и обычаю Церковный собор любого священника карать может, со мнением самодержца не считаясь. Своевольство допустил царь наш Иоанн Васильевич, как это ни печально. Посему, бояре, решить нам надобно, как поступать станем. Либо закон соблюдать, рискуя гнев государя на себя обрушить, али закон попрать, царской воле следуя.

— А ты как полагаешь, друже? — тоже потянулся к вину старший Басманов.

— Никак. Меня за Филиппа уже били, и знаю я, что одному его не взять. Прихожане вступятся. Надобно хотя бы два десятка людей служивых, дабы горожан сдержать, да сани приготовить, дабы схватить, в возок и в Тверь, пока никто не спохватился и не отбил. Там настоятелю монастырскому сдать, и пусть сидит. Приговор есть. Пока его церковный же суд не отменит, любой игумен соблюдать его обязан в точности. Не станет же государь ратью монастырь в державе своей осаждать, дабы опального иерарха вызволить и в митрополиты вернуть? Тут уж точно весь люд православный в смятение придет и ни един священник такого святителя признать не пожелает.

— Разумно сказываешь, — кивнул Андрей Басманов. — И собрать три десятка людей служивых, нам преданных, нетрудно. Вот токмо, чтобы повязать митрополита, нам поперва Успенский монастырь осаждать придется. Так просто к Филиппу оружных людей не пустят.

— Зачем штурмовать? Он же сам из сих стен каждый день на службы церковные выходит. Взять прямо после молебна, приговор огласить, в колодки и на возок, пока никто не спохватился.

— И кто рискнет приговор прилюдно огласить? — задумчиво пригладил бороду Андрей Басманов. — Государь того, мыслю, не пожалует.

— Давай я, отец! — потянувшись, выхватил грамоту из рук одного из опричников Федор. — Государь меня любит, привечает. При суде меня не было, воли его я не слышал. Завсегда отговориться незнанием могу и тем, что по закону поступил, приговор утвержденный исполнял. Погневается и перестанет.

— Коли спросит, сказывай, от архимандрита Феодосия свиток сей получил! — тут же посоветовал старший Басманов. — Ты тогда чист и невинен окажешься, а про Феодосия всем ведомо, что митрополиту он ненавистник. Коли и отречется, не поверят.

— Тогда и вовсе с рук сойдет, — широко улыбнулся Федор.

— А кто в Тверь митрополита повезет? — посмотрел Басарге в глаза Басманов. — Мы при царе дворня, нам без воли его не отлучиться.

— Зато я, пока опять не вызвали, свободен, — не стал увиливать боярин Леонтьев. — Отвезу и сдам тамошнему настоятелю из рук в руки, с приговором вместе. И будет с того мига с Филиппом нашим покончено.

— Когда сделаем? — встрепенулся Федор. — Завтра?

— До завтра не успеем, — покачал головой его отец. — Люди нужны, возок крытый, припасы в дорогу. Послезавтра давай. Как мыслишь, Басарга?

— Решено, — кивнул подьячий. — Послезавтра.

В день архистратига Михаила, восьмого ноября тысяча пятьсот шестьдесят восьмого года, на четвертый день после своего низложения церковным судом, митрополит Филипп, при большом стечении народа, служил в Успенском храме Божественную литургию. Государь Иоанн Васильевич явился на нее в дорогом царском облачении: в московской шубе, в шитой золотом шапке с крестом, в дорогой ферязи. Прежде у царя случались с митрополитом размолвки, когда он являлся в церковь в самовольно присвоенном игуменском облачении, — но ныне, после миновавшей грозы, правитель всея Руси дразнить первосвятителя понапрасну не хотел. За что и был вознагражден отеческим благословением, добрым словом и пожеланием многих сил на служение православной державе.

После сего успокоенный Иоанн в сопровождении также по-мирски одетой свиты ушел, митрополит же остался раздавать благословения остальным прихожанам, не жалея ни для кого особого слова и особого пожелания. Храм потихоньку пустел, когда вдруг в него ворвались три десятка воинов в стеганках и толстых войлочных поддоспешниках — что сами по себе могли служить легкими доспехами, — с саблями на поясе, а у иных — и в руках.

— Держи его! — азартно крикнул Федор Басманов, указывая в сторону митрополита. — Держи самозванца!

Несколько воинов сцапали растерявшегося священника, быстро содрали с него митрополичье облачение — в то время как младший Басманов, прогуливаясь рядом, громогласно зачитывал развернутый список:

— Синклит русской православной митрополии, изучив известия достоверные о ереси митрополита Филиппа в бытность его игуменом обители Спасо-Преображенской на островах Соловецких, постановил… Раба Божьего Филиппа со святейшества низложить! В наказание за растрату серебра монастырского, за нарушение канонов христианских, за склонение иноков иных к ереси богопротивной приговорить инока Филиппа к вечному заключению… — Где именно, Федор благоразумно говорить не стал, дабы не подсказать сторонникам святителя, куда кидаться в погоню, где искать низверженного митрополита. Свернув свиток, он лишь скомандовал: — Приговор исполнить… Немедленно!

Филиппа, из богатых риз сунутого в нищенское рубище, скрутили, быстро вытащили на улицу, сунули в крытую толстым войлоком кибитку. Воины поднялись в седла, кучер на облучке дернул вожжами:

— Н-но, пошла! — И возок, стремглав промчавшись по дубовой брусчатке, вылетел из Кремля через Фроловские ворота.

Три десятка всадников сопровождали кибитку до Рыбных ворот и далее, до Котловой слободы, где на россохе кибитка повернула налево, объезжая столицу слободскими проселками, в то время как воины поскакали дальше, пристроившись за похожей на первую татарской крытой повозкой.

— Коли погоня будет, за ними помчатся, — слегка приподняв полог, выглянул наружу Басарга. — Пока спохватятся, пока соберутся… Нет, теперь нас уже никому не найти.

— Опять ты, боярин? — спросил его лежащий на выстилающей пол соломе Филипп. — Что же ты за… За наказание Божье? Что ты в меня вцепился, ровно клещ в овцу?

— Язык у тебя, инок, как помело. Отрезать очень хочется. Ты ведь теперь инок, да? — рассмеялся он. — Теперь все, больше никого бесчестить не сможешь. Теперь тебя до самого гроба никто, кроме стен каменных, не услышит. Сунут в монастыре в мешок кирпичный без окон, и все. Жив ты, мертв — более уже никакой разницы.

— И откуда в тебе столько ненависти, боярин? Не пойму… — с горечью выдохнул Филипп и закрыл глаза.

Первые три дня пути ни Басарга, ни его узник носу из кибитки не высовывали. Даже по нужде — и то каждый раз с тракта сворачивали и в лесу, подальше от глаз людских, дело свое творили. На четвертый день возок свернул к воротам клинского Успенского монастыря[36].

— Подьячий Монастырского приказа Басарга Леонтьев, — постучав в калитку, представился боярин и показал приговор: — Везу в Тверь инока осужденного. Переночевать пустите, хочу поспать спокойно, побега не опасаясь.

Ворота отворились, кибитка заехала на двор.

— Келью мне отведите отдельную, — потребовал боярин от подошедшего инока. — Общую с этим… Хочу, чтобы на глазах у меня оставался. Мало ли что? Поесть туда прямо принесите. Отлучаться не стану.

— Экий ты старательный, служивый, — покачал головой монах, но перечить не стал.

Вскоре низложенный митрополит и Басарга оказались в одной общей комнате, шириной всего пяти шагов и с десяток в длину. Кроме узкого топчана и иконы Богоматери в углу здесь ничего не было. Хотя, понятно, истинному иноку от жизни ничего более и не надо. Вскоре послушник принес две миски с гречей, кувшин с сытой.

— Держи, сквернослов! — сунул пленнику одну из мисок Басрага, перекусил, запил чуть сладковатой от подмешанного меда водой. — Вот это я понимаю, обитель. Еда простая и скромная, не для чревоугодия, а для поддержания сил. Не то что у тебя, сквернослов.

— Скорей бы уж ты меня отвез, боярин! — не выдержал Филипп. — Уж лучше мешок каменный, нежели причитания твои.

— Ой ли, сквернослов? А кому ты в мешке мерзости про княжон знатных рассказывать станешь?

— Да кто ты такой, чтобы попрекать меня, боярин?! — внезапно вскочил, не выдержав, бывший митрополит. — Я побасенку сказывал про девицу одну — ты меня сим уже лет пять попрекаешь. Ты же и вовсе в грехе с кравчей царской живешь, плотскому греху потакая! Нешто, мыслишь, не знает того никто? Нешто, мыслишь, не прознавал я, что за богохульник мерзкий меня домоганиями гнусными достает?! Я лишь словом обмолвился, как Господь кравчьим местом от уродки откупился, ты же…

— Ах ты, тварь гнусная!!! — Басарга вскочил, замахиваясь кулаком на распустившего язык инока…

И замер, увидев его остекленевший взгляд.

— Кравчая… кравчая… кравчая… — растерянно бормотал он и вдруг схватился за голову: — А-а-а! Я старый дурак! Я старый безумный дурак! Кравчая! Так это ты, ты! Господь послал ей тебя! При мне молила она Господа о любви чистой, о витязе с открытой душой и искренним чувством! При мне поклоны клала и подарки оставляла! Так значит, Господь послал ей тебя?!

Филипп попятился чуть ли не в ужасе, развернулся, упал на колени перед образом и принялся истово креститься, кладя земные поклоны:

— Грех на мне, Господи! Грех сомнения! Грех отречения! И сказал ты апостолу: «Говорю тебе, Петр, не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь Меня…» «И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И выйдя вон, плакал горько». Прости меня, Господи! Со смирением принимаю кару твою! По грехам и награда! Я усомнился, Господи! И слал ты мне знаки свои, и не видел я их в гордыне своей, и не каялся, а гнев в душе растил. Прости меня, Господи, ибо грешен я!..

Басарга поначалу даже испугался… Но, к счастью, дальше его пленник молился уже молча, просто крестясь и кладя поклоны, и опричник немного успокоился.

Низверженный митрополит молился всю ночь. Басарга, ворочаясь и просыпаясь, слышал его бормотание и тяжелое дыхание. А когда на рассвете подьячий поднялся — Филипп, повернувшись, опустился на колени уже перед ним, поймал его за руку:

— Прости меня, боярин, ибо я грешен.

— Ты чего? — Басарга попытался высвободить ладонь, но старый инок держал его крепко:

— Твоя рука есть длань Господа! Просила девица честная себе искренней любви — и Господь дал ей любовь! Я же усомнился в силе Господа и смеялся над надеждой ее. И тогда Господь явил мне тебя — того, кто послан был девице в ответ на ее молитву. Но не принял я знака Господнего, не признал силы его и отрицал тебя. Год за годом посылал мне тебя Господь, и год за годом отрекался я от веры в силу его! Апостол трижды отрекался от Иисуса, я же творил сие многими летами! Может ли быть митрополитом тот, кто не верит в Господа нашего? Может ли быть первосвятителем тот, кто усомнился в силе Его? Ты, боярин, есть длань Господня. Ты явил мне силу его, и ты низвергнул меня за сомнение в вере христовой. Посему у тебя, боярин, милости и прощения прошу… Прости мне грех мой и сомнение, посланник Господа, очисти душу мою. На твою милость лишь полагаюсь.

От искреннего покаяния старца по спине Басарги Леонтьева пробежал холодок, и, повинуясь внутреннему порыву, он положил свободную руку Филиппу на голову:

— Нет во мне обиды на тебя, святитель. Успокой свою душу, раб Божий. Ты прощен.

— Благодарю тебя, Господи, — искренне поцеловал его руку Филипп. — Благодарю.

Оставшийся путь они проехали в полном спокойствии. Ненависть Басарги к Филиппу испарилась, словно ее никогда и не было, сам же низложенный святитель пребывал в глубоких раздумьях и молитвах и особого пригляда не требовал.

На дворе Отроч-Успенской обители подьячий передал приговор и своего пленника настоятелю, остановился перед Филиппом:

— Прощай, игумен. Надеюсь, еще не так плохо судьба твоя сложится, как сейчас может показаться.

— Со смирением принимаю кару сию заслуженную, боярин, — низко поклонился святитель. — Будь благословен, посланец небесный, в себе и в детях своих. Раскаяние мое искреннее княжне передай. Ибо виновен.

— Нет на тебе более никакой вины, — уверенно сказал Басарга. — Ты прощен. Живи спокойно.

Поклонившись, он вышел из обители, оставив возок с сидящими на козлах басмановскими опричниками, побежал к съезжей избе, возле которой обычно в городах и ставятся ямы, взял почтовых лошадей и, не жалея ни себя, ни скакунов, помчался в Москву.

Известного при дворе царского любимца допустили к Иоанну сразу, хотя в посольской палате и шло какое-то заседание с земскими боярами. Однако Басарге Леонтьеву сейчас было все равно. Он подошел к трону и упал перед ним на колени:

— Секи мою голову непутевую, государь. Виноват.

— Что с тобою, слуга мой верный? — ласково спросил его с высоты своего трона Иоанн.

— Не слуга, а изменник! — Басарга поднял лицо и уверенно посмотрел царю прямо в глаза. — Секи! Ибо я тебя предал!

В XVI–XVIII вв. хоругвью называлось подразделение в польско-литовской армии.

Умбон — выступ на щите, прикрывающий вырез для руки над рукоятью. Обычно делался в виде железной чашки, но нередко являлся украшением и даже оружием, когда к нему крепился прямой обоюдоострый клинок.

Шестопер — разновидность палицы, навершие которой собрано из толстых железных пластин. Оружие столь древнее, что даже в Средние века уже было по большей части церемониальным.

Данный факт авторским вымыслом не является. Согласно описи Царского архива XVI века и архива Посольского приказа 1614 года под ред. С.О. Шмидта (М., 1960. С. 23.), Иван Грозный действительно истребовал и лично изучил все архивы, связанные с делом Соломонии.

Дарственные сохранились.

Имеется в виду храм великомученика Георгия Победоносца.

Эту рубашку, расшитую жемчугом, ныне можно увидеть в исторической экспозиции суздальского музея, рядом с ней — крышка от гробницы. Ложное захоронение сына великой княгини Соломонии было вскрыто в 1934 году и авторским вымыслом не является.

Об отправке старшего брата Ивана IV в Крым говорят и записи западных дипломатов, и народные предания, нарекающие спасшегося царевича Кудеяром.

Александровская слобода как новая столица основана великим князем Василием III в 1505 году и изначально строилась с размахом и роскошью как резиденция правителей, за что получила прозвище «русский Версаль» (хотя Версаль на полтора века младше). Иоанн не начинал строительство с нуля, а лишь воспользовался отцовским заделом.

В Каргополь.

Успенский собор Костромского кремля построен в середине XVI века и стал первым каменным зданием города.

Говоря о XVI веке, следует помнить, что термин «изба» означал тогда не только тип строения, но и название административного органа.

Чать (четь) — размер пашни примерно в полгектара.

Сегодня понятие «черной соли» успело обрасти мифами, но изначально это была просто неочищенная соль первичной выработки.

Груманы, промысловики — с XIV–XV веков русские Поморья начали обживать остров Грумант (ныне — Шпицберген), куда уходили на китобойный промысел. Соответственно, моряки-китобои и получили прозвище «груманы». Промысловики — это те, кто промышляет (пушного зверя, морского и т. д.), а вовсе не владельцы фабрик и заводов.

Сейчас трудно такое представить, но пленных и арестантов даже выводили на рынки городов, чтобы они могли просить подаяние себе на пропитание.

Сретенье — 15 февраля.

Шуба московская — поскольку шуба боярина подчеркивала его знатность и богатство, то для присутственных мест у многих имелись специальные «представительские» шубы из особо ценных мехов, дорогих тканей, украшенные золотом и драгоценными камнями сверх всякой меры, тяжелые и неподъемные. Они получили наименование «московских» и ради гонору носились даже летом, в любую жару.

Личное участие царя в суде над поморскими крестьянами также не является авторским вымыслом. Все подробности и суда, и всей истории «Басаргина правежа» известны из уникального документа: «Отписи боярина Леонтьева крестьянам Сумской волости от 28 ноября 1569 г. о получении причитавшейся с них доли в выплате двинского иска, боярских пошлин и прогонов». Причем само наличие такой отписи хорошо демонстрирует отношение царской опричнины к крестьянам. В них видели не быдло, которое можно пороть и грабить, а образованных и уважаемых членов общества, заслуживающих от властей подробного отчета.

Скуфья — матерчатая остроконечная шапочка, повседневный головной убор священника.

Во всяком случае, так утверждали иноземные дипломаты.

Именно так (судя по сохранившейся правке) и создавался «Лицевой свод».

Спасо-Преображенский собор (1558–1566), уникальной двустолпной конструкции, 47 метров в высоту, был построен по проекту игумена Филиппа и надолго оставался самым большим и высоким храмом России. Кстати, построенная чуть ранее им же по своему проекту одностолпная Успенская трапезная тоже уникальна по архитектуре и тоже рекордсмен по размерам — 500 квадратных метров.

Различные должности в монастыре. Келарь ведает продуктами, благочинный следит за дисциплиной, ризничий — за храмовым имуществом. Казначей ведет приходно-расходные книги.

«Лествица» — «Скрижали духовные» преподобного Иоанна Лествичника. Неизвестно почему, но на Соловках эта книга была наиболее популярна и сохранилась во множестве экземпляров.

Эта клятва широко известна, однако случаев наказаний за ее нарушение не отмечено. Причем по приказу Ивана Грозного опричники жили в Александровской слободе со своими семьями.

Холодник (он же летник) — разновидность шубы из тонкой ткани и без подкладки. Носился в теплую погоду.

Чудов монастырь (Московского Кремля) — основан в 1358 году на месте ордынского подворья, снесен в 1929 г. «Царский» монастырь: резиденция патриархов, место крещения царских детей, пострижения царских родственников и Гришки Отрепьева.

Письменное соглашение между Иваном Грозным и митрополитом Филиппом об отделении Церкви от государства стало первым в истории и, пожалуй, единственным, которое соблюдалось обеими сторонами.

Поместный приказ занимался учетом поместий и вотчин. Сегодня его архив является частью московского архива министерства юстиции.

Лаврой монастырь стал только в 1742 году.

Мирон-ветрогон — 21 августа.

Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский — публичный фаворит великой княгини Елены Глинской, матери Ивана Грозного. В подметном письме не упомянут младший брат Грозного Юрий (1532–1563), который был «без ума и без памяти и бессловесен» и потому в истории остался практически незамеченным.

Десять рублей XVI века — это две избы крестьянские, или семь коров, или три крепких породистых скакуна, или десяток неприхотливых крестьянских лошадок. Годовое жалованье служивого человека начиналось от 3 рублей в год, а возок огурцов стоил три копейки.

По утверждению померанца Альберта Шлихтинга, прожившего семь лет в русском плену, это обещание Иоанн исполнил в точности.

Упразднен в 1761 году.