Двадцать четвертого декабря тысяча девятьсот сорок третьего года к северо-востоку от Неаполя шли затяжные дожди. Сэм Уолкер сидел в окопе, плотно запахнув плащ-палатку. Сэму исполнился двадцать один год. До войны он ни разу не был в Европе. Война не самый приятный повод для заграничного путешествия, и все же он повидал столько, сколько и не мечтал.

В ноябре сорок второго Сэм пересек океан и вплоть до мая сражался в Северной Африке. Ему довелось участвовать в операции «Факел».

Он думал, что нет ничего хуже Африки — выжженной зноем пустыни с частыми песчаными бурями, когда покрасневшие глаза слепнут от песчинок. Но здесь, в Италии, оказалось еще похлеще. Пальцы закоченели настолько, что Сэм прилагал бешеные усилия, чтобы удержать в руке окурок — рождественский подарок однополчанина.

Ветер с гор пронизывал до костей; поговаривали, будто такой суровой зимы в Италии еще не было. В июле их Сорок пятый пехотный полк в составе Пятой армии Кларка перевели в Сицилию, а в октябре они приняли участие в боях на подступах к Риму, забиваясь на ночлег в сараи, если таковые попадаются на пути, воруя продукты и все прочее, что удается стибрить, — отвоевывая у немцев дюйм за дюймом и обильно поливая каждую пядь земли своей и чужой кровью.

Черт! Последняя спичка отсырела; окурок тоже. Единственный подарок к Рождеству…

Когда японцы напали на Пирл-Харбор, Сэм учился в Гарвардском университете. Гарвард… Можно обхохотаться, если б на это остались силы.

Гарвард… Прекрасные условия жизни. Неразлучная четверка друзей. Юные, одухотворенные лица, глаза светятся уверенностью в том, что весь мир будет у их ног… Трудно поверить, что все это действительно было. Он с таким трудом попал в Гарвард — «сомервиллский пижон», с младых ногтей мечтавший об университете. Сестра то и дело потешалась над ним; ее собственное честолюбие простиралось не дальше замужества. Эйлин была на три года старше и до окончания школы успела переспать с кучей парней; потом она выскочила замуж и к тому времени, как Сэм окончил школу, разошлась с мужем. Целый год после школы Сэм упорно вкалывал, берясь за любую работу, и наконец поступил в Гарвард.

Их родители погибли в автомобильной катастрофе во время путешествия на Кеп-Код — Сэму тогда было пятнадцать. Какое-то время он жил с Эйлин и ее восемнадцатилетним «мужем», но вскоре сбежал, и с тех пор они почти не виделись. Перед отъездом на фронт он зашел в бар, где она работала, попрощаться. Сестра перекрасила волосы, так что он с трудом узнал ее. Она как будто смутилась, но глаза ее светились все тем же, ненавистным для Сэма, нахальным выражением.

— Что ж, в добрый путь. — Сэм гадал, должен ли он поцеловать ее. У Эйлин была своя забота — как можно скорее вернуться к стойке. Она добавила: — Сообщи свой новый адрес.

— Да-да, конечно. Береги себя…

Он вновь почувствовал себя двенадцатилетним мальчишкой. Память услужливо выхватывала из глубин прошлого коробившие его подробности. Он пытался, но так и не смог припомнить хоть что-нибудь хорошее из их совместной жизни. Они с Эйлин принадлежали к разным мирам — словно родились на разных планетах. Когда-то сестра изводила его небылицами о том, что он якобы приемыш. Сэм чуть было не поверил, но однажды мать задала Эйлин хорошую порку и торжественно поклялась, что это гнусная ложь. Лгать для Эйлин было так же естественно, как дышать. Она вечно сваливала на брата свои провинности, и отец всякий раз попадался на удочку. Сэм чувствовал себя чужим, бесконечно далеким от угрюмого верзилы отца, ходившего на рыболовном судне, и от матери, которая любила заложить за воротник, и, конечно, от Эйлин: для этой не существовало ничего, кроме гулянок. Ночами он часто лежал, уставившись в потолок, и пытался представить себе, что значит настоящая семья. Горячая пища на столе… чистые простыни… у всех отличное настроение… Он не мог припомнить, чтобы его родители весело, от души, смеялись или держались за руки. В душе Сэм презирал их за серую, безрадостную жизнь и за то, что они и детей обрекли на такое же прозябание. А они ненавидели его за хорошие отметки, блестящие способности, главные роли в школьных спектаклях, мечты о другой жизни и других людях. Однажды Сэм поделился с отцом своими планами — учиться в Гарварде. Тот посмотрел на него как на инопланетянина. И вот наконец сбылась давняя мечта: Сэм поступил в университет. О, этот великий первый день!.. А через три месяца все было кончено.

Дождь нещадно хлестал окоченевшие руки. За спиной послышался чей-то голос:

— Дать огонька?

Сэм оглянулся на высокого русоволосого юношу с голубыми глазами и бегущими по щекам струйками дождя; оба они как будто плакали.

— Спасибо. — Сэм улыбнулся, и на мгновение в его глазах зажглись веселые огоньки, как некогда в университете, когда он мечтал блистать в студенческом драмкружке. — Хорошенькое Рождество, не правда ли?

Подошедший вернул ему улыбку. Должно быть, он был постарше Сэма, и Сэм выглядел старше своего возраста. После участия в боевых действиях в Северной Африке и в итальянской кампании все они чувствовали себя постаревшими.

— Артур Паттерсон, — представился русоволосый.

— Очаровательная страна, — продолжал подшучивать Сэм. — Всю жизнь мечтал здесь побывать. Поистине незабываемое путешествие. — Он насмешливо огляделся, словно выискивая полуголых красоток, загорающих на бесконечных залитых солнцем пляжах.

— Ты давно здесь?

— Тыщу лет. Прошлое Рождество справлял в Северной Африке. Сногсшибательный курорт. Нам прислал приглашение Роммель.

Сэм с благодарным выражением лица зажег свой окурок и пару раз затянулся, прежде чем обжечь пальцы. Он охотно поделился бы с новым товарищем, но дождь и ветер раньше времени вырвали у него из рук этот остаток былой роскоши. Он виновато улыбнулся.

— Извини. Меня зовут Сэм Уолкер.

— Откуда ты?

Сэм хотел ответить: «Из Гарварда», но здесь это звучало бы нелепо.

— Из Бостона.

— А я из Нью-Йорка.

Как будто это имело значение! Все утратило смысл, эти названия больше не существовали. Реальными были Палермо, Сицилия, Салерно, Неаполь и Рим — вожделенная цель. Только бы дожить до его освобождения.

Рослый блондин поежился.

— Я работал юристом… до этой заварушки.

Прежде это произвело бы на Сэма впечатление, но теперь все на свете было неважно.

— А я мечтал стать актером.

До сих пор он мало с кем делился своей мечтой — только с немногочисленными друзьями, и то они смеялись над ним, а преподаватели советовали заняться чем-то более существенным. Никто не представлял, как много это значило для него и что он почувствовал, когда впервые вышел на подмостки. Свершилось чудо перевоплощения в другого человека. Никому не дано было это понять, даже в Гарварде, где учились будущие доктора, юристы, бизнесмены, главы корпораций и фондов, послы…

Сэм усмехнулся про себя. Вот и он стал послом, только с винтовкой в руках и прикрепленным к ней штыком — за минувший год он не раз проделывал это. Интересно, сколько человек убил Паттерсон и как он после этого себя чувствует? Впрочем, здесь не принято задавать подобные вопросы. Все держали свои переживания при себе, так же, как и воспоминания об искаженных смертной мукой лицах с выкатившимися из орбит глазами в тот момент, когда победитель в рукопашной схватке выдергивал штык и вытирал о траву. Сэм постаревшими глазами посмотрел на Артура Паттерсона и позволил себе еще одну праздную мысль: доживут ли они до следующего Рождества?

— Почему ты хотел стать актером?

— Ах, это… — Сэму стало не по себе от серьезного взгляда Паттерсона. Они сидели в окопе, используя вместо стульев валуны. — Господи, я не знаю. Это так интересно!..

Но, конечно же, дело не в этом, а в том, что на сцене он обретал цельность характера, становился сильным, уверенным в себе… Смешно толковать об этом в канун Рождества, сидя в вонючем окопе!

— А я пел в хоре в Принстоне.

Ну, разве не идиотский разговор? Сэм Уолкер расхохотался.

— Мы с тобой чокнутые. Беседуем о хоровых и драматических кружках, хотя не знаем, будем ли живы через неделю.

Сэм посмеивался, но его душили слезы. Реальность была ужасна, но она по крайней мере существовала, ее можно было попробовать на ощупь — даже обонять. Весь год ему приходилось вдыхать только тошнотворный запах смерти.

Вот что выпало им на долю, пока генералы разрабатывали планы взятия Рима! Кому он нужен, этот чертов Рим? Во имя чего они отдают жизни? Ради свободы Бостона, Нью-Йорка или Сан-Франциско? Они и так свободны. Люди ездят на работу, танцуют и ходят в кино. Что они знают о войне? Ровным счетом ничего.

Сэм поднял глаза на русоволосого парня рядом с собой и покачал головой. В его глазах застыла недетская грусть и преждевременная умудренность. Смех испарился, словно и не бывало. Ему безумно захотелось домой… куда угодно. Даже к сестре, которая после его отъезда из Бостона так ни разу и не написала. Сам-то он дважды писал, а теперь решил: не стоит. Одна мысль об Эйлин нагоняла тоску. Все они только мучили его: и сестра, и мать, и флегматичный, неразговорчивый отец. Он страдал от одиночества. И теперь точно так же одинок, торчит в окопе рядом с хористом из Принстона… и начинает проникаться к нему симпатией.

— Где именно ты учился? — Паттерсон упорно цеплялся за прошлое, словно воспоминания могли вернуть им прежнюю жизнь.

Ничего подобного! Вот оно, неприглядное настоящее: вонючая жижа под ногами и леденящий дождь.

Сэм покосился на Паттерсона, жалея, что у него нет еще одной сигареты — настоящей, а не обслюнявленного окурка. В Гарварде он мог позволить себе любые сигареты на выбор — даже «Лаки страйк». Эта мысль чуть не довела его до слез. Он ответил:

— В Гарварде.

— И ты еще хотел стать актером?

Сэм пожал плечами.

— Я специализировался в английской литературе. Возможно, и стал бы преподавать в школе, вести драмкружок…

— Тоже неплохо. У нас в Сент-Поле был свой драмкружок.

Дичайший разговор! Словно из какой-то другой жизни. Принстон, Сент-Пол… Что только они делают здесь, в Италии? Особенно те, что полегли?

В Сэме проснулся интерес к рождественскому ангелу — своему нечаянному собеседнику. До войны у них было мало общего, зато теперь многое объединяло.

— Ты женат?

— Нет. Был слишком занят своей карьерой. Перед призывом успел поработать в одной юридической фирме.

Артуру Паттерсону исполнилось двадцать семь лет. У него были серьезные, даже печальные глаза, а у Сэма — скорее озорные. Сэм был брюнетом среднего роста, широкоплечим и энергичным — в этом сдержанный, осмотрительный Артур сильно уступал ему. Впрочем, может быть, дело в том, что Сэм моложе?

— У меня в Бостоне осталась сестра. Если ее не кокнул очередной хахаль.

Обоим захотелось рассказать о себе, словно другого шанса уже не будет. Чтобы потом хоть кто-то вспомнил…

— Мы не очень-то ладили друг с другом, — признался Сэм. — Перед отъездом я заходил проститься, а она мне даже ни разу не написала. У тебя кто-нибудь есть — братья, сестры?

— Нет, я — единственный ребенок. Отец умер, когда я учился в школе. Мать так и не вышла потом замуж. Судя по письмам, ей там здорово одиноко.

— Еще бы!

Сэм попытался представить себе мать Артура — высокую, худощавую женщину с некогда белокурыми, а теперь поседевшими волосами — возможно, уроженку Новой Англии.

— А мои предки погибли в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать. — Он не стал уточнять, что это было небольшой утратой. Сейчас такие вещи трудно понять.

— Не знаешь, куда нас отправят дальше? Вчера я краем уха слышал, говорили о Кассино. Это за горами. Веселенькая дорога!

Теперь они будут страдать не от дождя, а от снега. Что еще уготовили им генералы?

— Сержант вроде упоминал об Анцио — на побережье.

— Замечательно! — Сэм язвительно усмехнулся. — Может, искупаемся.

Артур Паттерсон расплылся в улыбке. Ему нравился этот насмешливый парень из Бостона. За рожденной войной горечью угадывались доброе сердце и острый ум. Главное, есть с кем поговорить. Артур тяжело переносил войну. В детстве его баловали; чрезмерно опекали в юности, особенно после смерти отца; он знал материнскую ласку, рос в благополучной семье, пользуясь всеми благами цивилизации. Война явилась для него крушением. Раньше ведь он никогда не испытывал неудобств, не знал опасностей, ему не приходилось бояться. Теперь всего этого было в достатке. Ироническая насмешливость Сэма восхитила его.

Сэм достал свой НЗ — рождественский паек — и с кривой улыбкой развернул. Конфеты он уже раздал местным ребятишкам.

— Хочешь рождественскую индейку с каштанами? — Сэм дружеским жестом протянул Артуру банку консервов.

У того потеплело на душе. Похоже, Сэм обладает мужеством, которого не хватает ему самому. Артур только о том и думал, чтобы выжить, вернуться домой, в свою теплую постель, к чистым простыням и белокурым длинноногим женщинам.

— Спасибо, я сыт.

— М-м-м, — протянул Сэм, сделав вид, будто жует фазана, запивая добрым вином. — Какова кухня, а? Кто бы мог подумать, что в Италии так вкусно готовят!

— В чем дело, Уолкер?

К ним в окоп свалился сержант. По его мнению, за Сэмом нужен глаз да глаз: парень больно прыток, уже раз чуть не расстался с жизнью. Другое дело Паттерсон: осмотрителен, не лезет на рожон. Только уж шибко грамотный.

— Джентльмены, какие у вас проблемы?

— Никаких, сержант. Я расхваливаю здешние харчи. Хотите горячего пирога? — Сэм протянул полупустую жестянку.

— Бросьте, Уолкер. Вас сюда не на вечеринку позвали.

— Ах, черт! Должно быть, я неправильно понял текст на пригласительном билете. — Не обращая внимания на ворчание сержанта, Сэм закончил трапезу.

Сержант пополз было дальше, но оглянулся и буркнул через плечо:

— Джентльмены, завтра мы покидаем эти места. Конечно, если вы выкроите для этого время в вашем расписании светских развлечений.

— Постараемся, сержант. Приложим усилия!

Сержант усмехнулся. Ему нравилась способность Уолкера острить в подобных условиях. Это здорово поднимало дух, особенно сейчас. Сержант знал: впереди — еще большие трудности. Может, тогда и самому Уолкеру будет не до шуток.

— Только и делает, что придирается, — пожаловался Артур.

— Это существенная часть его обаяния, — проговорил Сэм, шаря в карманах в поисках еще одного окурка. И вдруг — словно дары волхвов — Артур вытащил почти непочатую сигарету! — Господи, приятель, где ты ее взял? — В глазах Сэма вспыхнуло неприкрытое вожделение. Артур зажег сигарету и передал ему. — В последний раз я досыта накурился, когда нашел курево у мертвого фрица.

Паттерсон содрогнулся. Да уж, с Сэма станется — обыскивать трупы. Возможно, дело в молодой бесшабашности, помноженной на врожденную отвагу. Это чувствовалось даже здесь, в окопе, когда они трепались о Гарварде и обменивались зловещими шутками.

В ту ночь они уснули, тесно прижавшись друг к другу. Дождь молотил до утра. На следующую ночь им повезло: подвернулся какой-то амбар. А еще через пару дней их полк вышел к реке Вольтурно. Это был тяжелый марш-бросок, стоивший им дюжины человеческих жизней. Сэм с Артуром стали неразлучными друзьями. Не кто иной, как Сэм, буквально тащил Артура на себе, когда тот признался, что не может больше сделать ни шагу; и не кто иной, как Сэм, спас его от вражеского снайпера.

Когда бои за Неттуно и Анцио закончились, полк, где служили Артур и Сэм, вывели на главный удар по прорыву линии обороны противника при Кассино. Здесь Артура ранило. Пуля угодила в предплечье. Обернувшись на свист пули, Сэм сначала решил, что товарищ мертв. Артур лежал в луже крови; глаза бессмысленно уставились в небо. Сэм рванул на нем рубашку и обнаружил рану. Он отнес Артура в медпункт и оставался с ним до тех пор, пока не убедился, что опасность для жизни миновала. Тогда только он вернулся в строй.

Следующие четыре месяца оказались сплошным кошмаром. В битве за Анцио погибло пятьдесят девять тысяч человек. У Сэма с Артуром было такое ощущение, словно во всей Италии не осталось ни одного клочка земли, где бы они не месили грязь и снег. Дальнейший путь лежал на Рим. Артур быстро поправлялся. Сэм был счастлив снова видеть его рядом с собой. Перед ранением Артура между ними завязались прочные отношения, о которых они не распространялись, но в глубине души чувствовали: такая дружба выдержит проверку временем. Они вместе, плечом к плечу прошли через настоящий ад, такое не забывается. Ничто в их прошлом — а возможно, и будущем — не шло ни в какое сравнение с этим новым опытом.

— Эй, Паттерсон, подвинь немного свою каменную задницу, — сказал Сэм Уолкер во время небольшой передышки в долине южнее Рима. То был решающий поход на столицу Италии. — Сержант говорит, через полчаса снимаемся. — Паттерсон застонал. — Чертов лентяй, ты ведь даже не брал Кассино!

Действительно, пока Артур лежал в медсанбате, доблестные однополчане дрались за этот город и не успокоились до тех пор, пока не превратили его в груду камней. Дым был такой, что им понадобилось семь часов, чтобы разглядеть руины огромного монастыря, который практически снесло с лица земли. С тех пор крупных боев не было, однако то и дело возникали мелкие стычки с немецкими и итальянскими отрядами. После четырнадцатого мая их усилия были вознаграждены: они соединились с Восьмой армией и вместе переправились через реки Джарильяно и Рапидо, и к началу следующей недели все совершенно вымотались. У Артура был такой вид, словно дай ему волю — и он проспит целую неделю.

Сэм слегка пнул его сапогом.

— Поднимайся, старина. Ждешь приглашения от фрицев?

Артур приоткрыл один глаз, словно надеясь, что ему позволят поспать хоть пару минут. Рана все еще давала о себе знать, и он уставал быстрее Сэма. Впрочем, так было и до ранения. Зато Сэм казался неутомимым — возможно, по молодости.

— Следи за собой, Уолкер, а то начинаешь походить на сержанта!

— У вас проблемы, джентльмены? — раздался знакомый голос.

Сержант всегда появлялся в самый неожиданный момент, шестым чувством угадывая, что подчиненные перемывают ему косточки. Как всегда, он возник за спиной Сэма. Артур мгновенно с виноватым видом вскочил на ноги. Этот служака вечно заставал его врасплох.

— Отдыхаете, Паттерсон? — Они маршировали много недель, но, подобно Сэму, сержант не ведал усталости. — Война вот-вот закончится, если, конечно, вы не проспите это событие.

Сэм ухмыльнулся; сержант подозрительно уставился на него, Впрочем, между ними существовал некий союз, взаимное уважение, не распространявшееся на Артура. По мнению Паттерсона, сержант был тот еще сукин сын, но Сэм питал к нему тайную симпатию.

— Как, Уолкер, вам тоже захотелось заделаться спящей красавицей или продержитесь до Рима?

— Постараемся, сержант, приложим усилия, — Сэм изобразил приятную улыбку. Сержант через его голову гаркнул остальным:

— Стройся!

Через десять минут они уже топали на север. У Артура создалось впечатление, будто с тех пор они так ни разу и не остановились вплоть до четвертого июня, когда, окончательно выбившись из сил, он обнаружил, что ковыляет по площади Венеции в Риме, а его забрасывают цветами и целуют восторженные итальянки. Отовсюду неслись крики, смех, поздравления, песни — и рядом Сэм, с недельной щетиной на щеках, что-то орет Артуру и всем окружающим.

— Мы победили! Победили! — В глазах у Сэма стояли слезы радости, точно такие же, как у целовавших его женщин.

Среди них были толстые, худые, молодые, старые, в трауре, в лохмотьях, в фартуках и деревянных башмаках. В другое время эти женщины могли бы внушать желание, но их обезобразила война. Однако Сэму все они казались прекрасными. Одна сунула в дуло его винтовки желтый цветок. Сэм чуть не задушил ее в объятиях.

Вечером они поужинали в какой-то маленькой траттории, открытой специально по этому случаю. Здесь веселилась добрая сотня солдат и итальянских девушек. Все были страшно возбуждены; хватало и еды, и песен. Эти несколько часов показались им достойным вознаграждением за все лишения. Грязь, слякоть, дождь со снегом и дождем были забыты.

Однако не надолго. Три недели освободители вкушали плоды победы, а по прошествии этого времени сержант возвестил, что пора в путь. Некоторые остались в Риме; Сэм с Артуром не попали в их число. Вместо этого они в составе Первой армии Брэдли вступили во Францию. Стояло самое начало лета; природа ласкала взоры; в воздухе разлилось тепло, их встречали радостные женщины, а кое-где и уцелевшие немецкие снайперы.

Был случай, когда сержант спас Сэму жизнь, а тот в качестве благодарности спас целый взвод от засады. Но по сравнению с Италией это был легкий переход. Немецкая армия до середины августа неуклонно отступала. Полк Сэма и Артура должен был соединиться с частями генерала Леклерка и идти победным маршем на Париж. Сэм был счастлив.

— Париж, Артур! Ах ты, сукин сын! Я же всю жизнь мечтал о Париже!

Можно было подумать, что его приглашают остановиться в отеле «Риц» и посетить «Оперу» либо «Фоли-Бержер».

— Уолкер, не витай в облаках. Возможно, ты не заметил, но война продолжается. Мы можем не дотянуть до Парижа.

— Что я ценю в тебе, Артур, так это неиссякаемый оптимизм и неистребимое жизнелюбие.

И все же ничто не могло омрачить радости Сэма Уолкера. Он думал только о Париже своих грез, который, по его представлениям, ни капельки не изменился и с нетерпением ждал их с Артуром. Сэм без конца говорил о Париже, а тем временем они освобождали города и деревни от ужасов четырехлетней оккупации. Сбывалась мечта его жизни; Сэм забыл даже о восторженном приеме в Риме. В следующие два дня они с боями вышли к Шартру; немцы методично отступали к Парижу, словно указывая им путь к заветной цели. Артур нисколько не сомневался, что весь Париж лежит в руинах.

— Ты спятил, Уолкер. Тебе еще никто об этом не говорил? Спятил. Окончательно потерял рассудок. Ведешь себя, словно школьник перед каникулами.

Артур с трудом верил своим глазам, видя, с каким удовольствием его друг истребляет фрицев. Сэм был настолько возбужден, что даже забывал обчистить их карманы на предмет курева.

На рассвете двадцать пятого августа мечта Сэма Уолкера стала явью. В зловещей тишине, под настороженные взгляды из всех окон они вступили в столицу Франции. Ничего общего с победным шествием через весь Рим. Запуганные парижане не спешили покидать свои дома и убежища. Однако мало-помалу и они высыпали на улицу. И пошло — крики, слезы радости, объятия — все как в Риме, только с небольшим опозданием.

К двум тридцати генерал фон Шолтиц подписал акт о капитуляции; было официально объявлено об освобождении Парижа.

Четыре дня спустя, двадцать девятого августа, состоялся парад победы на Елисейских полях. Сэм шел бок о бок с боевыми товарищами и безо всякого стеснения издавал триумфальные кличи. Позади — долгий путь и тяжкие ратные труды, зато Париж его мечты наконец свободен! От этой мысли у него перехватывало дыхание, а приветственные возгласы выстроившихся вдоль улиц парижан доводили до слез. Их полк миновал Триумфальную арку и направился на благодарственный молебен в Собор Парижской Богоматери. Сэм горячо возблагодарил судьбу за то, что дожил до этого момента и принял участие в освобождении благословенного города и его жителей.

После службы, бесконечно растроганные, Сэм с Артуром вышли из собора и двинулись по Рю д'Арколь. Они получили увольнительную и не очень представляли, чем бы заняться. Сэму нравилось просто бродить по улицам, упиваясь всеобщим ликованием. Они зашли в маленькое бистро на углу. Подавая им по чашечке заменяющего кофе цикория и по тарелке домашнего печенья, жена хозяина расцеловала их и, сколько они ни упрашивали, отказалась взять деньги. Артур немного знал французский, Сэм изъяснялся одними жестами — главным образом целовал женщин. Оба догадывались, сколь скудны запасы провизии у этих людей, поэтому бесплатное печенье казалось им царским даром.

Сэм покинул бистро, по-прежнему преисполненный благоговения. Ему стало казаться, что и у войны есть приятные стороны. Ради подобного финала стоило терпеть ее тяготы. Ему было двадцать два года, и у него возникло ощущение, словно весь мир — или по крайней мере его лучшая часть — лежит у его ног.

Артур посмеивался над другом. На него Рим произвел более сильное впечатление. Возможно, потому, что он бывал там перед войной. Рим всегда занимал особое место в его сердце.

— Знаешь, Паттерсон, — захлебывался Сэм, — меня даже не тянет домой!

В это время он заметил впереди молодую женщину с завязанными узлом на затылке рыжими волосами, в прохудившемся платье цвета морской волны — оно было ей велико, однако не скрывало пленительных изгибов ее фигуры. Она шла с гордо поднятой головой и не испытывала ни к кому благодарности. Она пережила оккупацию и не считала, что чем-то обязана союзникам. Это чувствовалось по ее гордой, едва ли не вызывающей походке. Сэм не отрывал глаз от красивых ног и покачивающихся при ходьбе бедер. Они шли за гордой красоткой по улице; Артур без умолку о чем-то трещал и вдруг спросил:

— А ты как думаешь?

— О чем?

Сэм никак не мог сосредоточиться, завороженный рыжими волосам и горделивой осанкой молодой француженки. На углу она остановилась, а затем прошла по мосту на другой берег Сены и свернула на набережную Монтебелло. Сэм последовал за ней.

— Ты куда?

— Сам не знаю.

Голос Сэма звучал напряженно, голубые глаза посерьезнели. Ему казалось, что, если он хоть на миг потеряет девушку из виду, случится непоправимое.

— Куда ты? — повторил Артур.

— Что? — Сэм мельком взглянул на друга и ускорил шаг, смертельно боясь потерять прекрасную незнакомку.

И тут Артур тоже ее заметил. Как раз в это мгновение она обернулась, словно почувствовала преследование. У нее было тонкое, словно камея, лицо, молочно-белый цвет лица и большие зеленые глаза. Она посмотрела на Артура, затем остановила строгий взгляд на Сэме, как будто предупреждая, чтобы он держался на расстоянии.

Его сковывали незнание французского и ее грозный взгляд. Но когда девушка продолжила путь, Сэм с еще большей решимостью последовал за ней.

— Ты видел что-нибудь подобное? — уронил он, не глядя на Артура.

Молодую француженку как бы окружал романтический ореол, и в то же время в ней угадывалась незаурядная сила характера. Такая не станет забрасывать иностранных солдат цветами, не раскроет объятия первому встречному.

— Красивая девушка, — согласился Артур, остро ощутив несоответствие банальных слов тому впечатлению, которое она произвела на них обоих. Сэм продолжал с собачьей преданностью следовать тем же курсом. Артур добавил:

— Вряд ли ей по душе наша назойливость.

— Скажи ей что-нибудь по-французски, — попросил Сэм, не отрывая от незнакомки глаз, точно загипнотизированный.

— Ты сошел с ума! Вспомни, как зло она на нас посмотрела минуту назад!

В этот момент девушка зашла в магазин, а они остались на тротуаре. Артуру было нестерпимо стыдно, что они преследуют женщин на парижских улицах. Даже статус освободителей не оправдывал подобную наглость.

— Ну, и что дальше?

— Подожди, — бойко ответил Сэм. — Попробуем ее куда-нибудь пригласить, скажем, на чашку чаю…

Ему стало жаль съеденного печенья; девушка была очень худа и, наверное, несколько лет не пробовала никакого лакомства, а уж она-то заслуживала. Если на то пошло, что он сам такого пережил? Всего лишь проехал на брюхе всю Италию да на четвереньках вошел во Францию — разве это может сравниться с ужасами оккупации, особенно если речь идет о молодой красивой девушке? Сэму безумно захотелось защитить ее от всех невзгод — и в прошлом, и в настоящем, когда тысячи ошалевших солдат-освободителей рыщут по всему Парижу.

Девушка вышла из магазина с корзинкой, в которой лежали два яйца и буханка хлеба. Убедившись, что ее преследователи все еще здесь, он сверкнула глазами и уронила несколько слов. Сэм беспомощно повернулся к Артуру.

— Что она сказала?

Слова девушки скорее всего вряд ли можно было отнести к ободряющим, но это ничего не значило. Главное, она заговорила! Артур покраснел. Что это с Сэмом? Он достойно держался в Риме и всех других городах — разве что обнимал и целовал бросавшихся к нему местных женщин да пару раз кого-то ущипнул. Но это — что-то новое, шокирующее.

— Сказала, если мы приблизимся хотя бы на шаг, она позовет офицера и нас арестуют. Честно, Уолкер, она так и поступит.

Казалось, к Сэму вернулись прежний апломб и чувство юмора.

— Скажи ей, что ты сам генерал… Господи!.. Скажи, что я ее люблю…

— Может, еще присовокупить к словам шелковые чулки и плитку шоколада? Ради всего святого, Сэм, приди в себя и оставь девушку в покое.

Парижанка зашла в другой магазин. Артур потянул товарища за рукав, но это не возымело действия. Выходя из магазина, она вдруг двинулась прямо на них, гневно бросая им в лицо немногие известные ей английские выражения:

— Прочь! Вон! Убирайтесь! — Казалось, она вот-вот надает им пощечин, особенно Артуру, который, по ее мнению, был более разумен и должен был повлиять на своего приятеля. — Ясно?

— Нет, — мгновенно откликнулся Сэм. — Не ясно. Я не знаю французского языка. Я американец. Меня зовут Сэм Уолкер, а это — Артур Паттерсон. Мы просто хотели с вами познакомиться и… — он подарил девушке одну из самых своих неотразимых улыбок. Это, привело ее в настоящее бешенство.

— Нет. — Она неистово махала на Сэма руками. — Дерьмо! Ясно?

— Очень приятно. — Сэм широко улыбнулся, словно получил приглашение на чашку чаю. — Может, зайдете выпить с нами по чашечке кофе? — Он продолжал улыбаться девушке и одновременно обращался к Артуру: — Паттерсон, как пригласить ее на чашку кофе? Да скажи хоть что-нибудь!

— Извините, — начал тот, стараясь оживить в памяти то немногое, что он почерпнул из курса французского языка; это оказалось нелегким делом перед лицом такой красавицы. Сэм прав: остальные ей и в подметки не годятся. — Мне очень жаль… Мой друг очень волнуется… Позвольте пригласить вас на чашку кофе, — неуклюже бормотал он, так же, как Сэм, не желая расставаться с нею.

В ответ она разразилась потоком возмущенных фраз:

— Какая наглость! Банда негодяев! Убирайтесь…

К глазам девушки подступили слезы; она прошмыгнула мимо них и быстро пошла обратно, гордо расправив плечи. На ней были сильно поношенные туфли на размер больше, как и голубое платье, очевидно, из гардероба ее матери.

— Что, что она сказала? — Не дождавшись ответа, Сэм бросился за незнакомкой; они едва успели протиснуться сквозь невесть откуда взявшуюся толпу солдат.

— Кажется, она послала нас к черту… Что-то в этом роде. Я не особенно уловил.

— Жаргон? Диалект? — Сэм не на шутку встревожился. Французский язык сам по себе являл собою серьезное препятствие, не хватало еще диалектов! Впрочем, он был гораздо больше озабочен тем, как бы не потерять ее из виду.

— Парижский сленг, — пояснил Артур.

В это время девушка свернула в переулок и вдруг исчезла за дверью невысокого дома. Сэм испустил вздох облегчения.

— Чем ты так доволен?

— Теперь мы знаем, где она живет.

— Может, зашла в гости к знакомым?

Артура заворожила настойчивость друга, его внезапная страсть. Сам он никогда не испытывал ничего подобного. Правда, до сих пор ему и не приходилось видеть такую красавицу.

— Рано или поздно она выйдет.

— А ты будешь стоять и ждать до вечера? Уолкер, ты спятил. — Нет, он, Артур, не собирается торчать возле дома девушки, которая явно не намерена вступать в разговоры. — Подумай: тысячи других по всему Парижу горят желанием выразить нам свою признательность. Если ты думаешь, что я…

Это не поколебало решимости Сэма.

— Можешь идти. Встретимся в том же кафе.

— А ты будешь ждать?

— Точно. — Сэм закурил и, блаженствуя, прислонился к стене дома. Может, зайти внутрь? Нет, это подождет. Она может скоро появиться…

Артур еще какое-то время убеждал его не дурить и с большей пользой распорядиться своим временем — все напрасно: Сэм уперся, как скала. Артур разозлился, но решил еще немного пооколачиваться с ним вместе, отчасти боясь, что без Сэма ему будет скучно, а отчасти потому, что и сам был заинтригован.

Не прошло и часа, как незнакомка снова вышла на улицу с сеткой книг. На этот раз она распустила волосы и стала вроде еще красивее. Она моментально их заметила, и первым ее порывом было вернуться в дом, однако она передумала — вскинула голову и прошествовала мимо. Сэм едва заметно дотронулся до нее рукой. Она резко остановилась, зеленые глаза метали молнии. Этот взгляд выражал многое: в нем читались и гнев, и отчаяние бессмысленности любых объяснений, и решимость постоять за себя…

— Может, зайдете куда-нибудь перекусить с нами, мадемуазель? — Сэм энергично жестикулировал, изображая процесс еды и не спуская с нее глаз, словно пытаясь внушить: он не причинит ей зла. Ему бы только любоваться ею… Ну, может быть, изредка прикасаться к ней… — Да. — Весь его вид выражал надежду, но девушка мотнула головой.

— Нет. О'кей. — Она очень мило выговорила это английское выражение и улыбнулась Артуру.

Тот тщетно искал подходящие слова. Его лексикон и так был весьма ограничен, а ее красота и подавно лишила дара речи. Тем временем француженка вспомнила еще одно английское слово — Нет! — и так же, как Сэм, показала, будто ест.

— Почему? — Он пошарил по уголкам памяти и вспомнил: — Почему?

Его вдруг обуял ужас: вдруг она замужняя? Он бросил панический взгляд на ее руку — кольца не было. Девушка явно была очень молода, но могла оказаться и вдовой.

— Parce que, — медленно, отчетливо выговорила она. — Je ne veux pas.

Артур перевел:

— Она говорит, что не хочет.

— Но почему? — обиженно протянул Сэм. — Мы порядочные люди. Всего-навсего cafe… о'кей? На пять минут, — он растопырил ладонь, демонстрируя пять пальцев, а затем поднял обе ладони вверх в жесте беспомощности и отчаяния.

Девушка устало покачала головой — словно у нее за плечами были несколько лет преследования. Мало ли чужеземцев топтало ее несчастную родину!

— Нет — немцы. Нет — американцы. Нет — кафе. Нет, — она снова показала жестами, будто ест.

Сэму хотелось плакать. Но все-таки она стоит и слушает! Он показал пальцем сначала на себя, а затем на Артура.

— Северная Африка… Италия… А вот теперь — Франция… — он сделал вид, будто стреляет, потом при помощи пантомимы изобразил, как Артура ранило, и снова умоляюще взглянул на прекрасную незнакомку. — Один cafe… пять минут… пожалуйста!

Девушка покачала головой — на этот раз с сожалением, — отвернулась и быстро пошла прочь. Даже Сэм не бросился ее догонять. Что толку? Но когда Артур собрался уходить, он не последовал за приятелем.

— Брось, старина, она ушла. Не хочет нас видеть.

— Неважно, — упрямо твердил Сэм. — Может, она передумает.

— Ты дождешься, что девушка позовет на помощь отца и семерых братьев, которые пересчитают нам ребра. Она же ясно сказала «нет», так зачем тратить время? В Париже полно женщин, которые только и ждут, как бы отблагодарить героев-освободителей.

— Мне все равно. Она не похожа на других.

— Согласен. — Артур начал закипать. — Но она приказала нам убираться, и я лично намерен так и поступить, как бы ни были хороши ее ножки. Ты идешь?

Сэм поколебался и позволил себя увести; его терзали сомнения. И куда бы они ни шли в тот день, его преследовал образ зеленоглазой красавицы, которую они повстречали на Рю д'Арколь.

После ужина, оставив Артура в компании трех молодых женщин, он незаметно улизнул. Его неудержимо влекло к ее дому. Это было чистое безумие, но Сэм ничего не мог с собой поделать, так сильна была потребность увидеть ее, хотя бы издали. Дело было даже не во внешности, а в чем-то неуловимом, что не поддавалось объяснению. Познакомиться с ней… Или хотя бы еще раз увидеть…

Сэм зашел в маленькое кафе напротив того дома и, спросив чашку черного кофе — здесь его пили без сахара, — устроился возле окна. И вдруг увидел, как она идет по улице, все с той же полной книг сумкой. Подойдя к своему дому, порылась в сумочке в поисках ключа. При этом она бросила быстрый взгляд через плечо, чтобы удостовериться, что ее не преследуют. Сэм вскочил, бросил на стол пригоршню монет, в мгновение ока выбежал из кафе и в несколько прыжков очутился рядом с девушкой. Та вздрогнула. В оккупированном Париже ей попадались наглецы и похлеще Сэма, и она приготовилась дать отпор, но на этот раз в ее взгляде было больше усталости, чем гнева.

— Бонжур, мадемуазель, — робко произнес Сэм. Она укоризненно покачала головой, словно мать, отчитывающая сына-озорника.

— Почему вы меня преследуете?

Сэм не понял, что она сказала, и рядом не было Артура, но, по-видимому, девушка знала английский лучше, чем ему показалось сначала, потому что она повторила мягким, низким голосом:

— Почему вы это делаете?

— Я хочу с вами поговорить, — так же мягко ответил он, едва сдерживаясь, чтобы не погладить ее красивые, явно замерзшие руки. На девушке не было кофточки, одно только поношенное голубое платье.

Она помахала рукой, словно желая показать ему, сколько вокруг молодых женщин.

— Много девушки в Париже… рады говорить с американцы, — ее глаза приобрели жесткое выражение. — Рады говорить с немцы… американцы…

Сэм понял.

— А вы разговариваете только с французами?

— Многие французы… — она явно хотела выразить, как ей обидно, что ее родина так легко уступила чужеземцам, но у нее не хватило слов. И потом, ведь он тоже — иностранный солдат.

— Как вас зовут? Меня — Сэм.

Она заколебалась, но потом все-таки ответила:

— Соланж Бертран, — однако не подала руки. — Уходите.

— Только по одной чашке кофе — и все! Пожалуйста!

Он боялся, что она снова разгневается, но девушка слегка опустила плечи.

— Я очень устала. — Она показала на книги.

Неужели учится в школе? Война все перепутала…

— Вы учитесь?

— Учу. Маленький мальчик… дома… очень болен… туберкулез.

Сэм кивнул. Все, что он успел узнать о ней, было возвышенно и благородно.

— Неужели вы не голодны? Вам не хочется есть?

Соланж не поняла. Пришлось снова прибегнуть к жестам. На этот раз она улыбнулась. У него чуть сердце не выпрыгнуло из груди.

— Ну, ладно… ладно. — Она показала пять растопыренных пальцев. — Пять минут.

— Придется торопиться, а кофе-то здесь подают горячий! — бормотал Сэм.

Он взял у девушки сумку и, словно на крыльях, полетел вместе с ней через улицу к кафе. Хозяин встретил Соланж как старую знакомую и чуточку удивился, видя ее в обществе американского солдата. Она назвала его Жюльеном, и они немного поболтали. Потом она спросила чашку чаю, но отказалась от еды. Тогда Сэм взял на себя смелость заказать для нее хлеба и сыра, и она была вынуждена поесть. Он только сейчас заметил, до чего она худа. У Соланж были изящные, длинные пальцы. Она осторожными глотками пила горячий чай. И вдруг с благодарностью взглянула на Сэма.

— Почему вы это делаете? Я не понимаю.

— Сам не знаю, — серьезно ответил Сэм и для верности воздел руки к потолку. Затем приложил руку поочередно к сердцу и к глазам. — Когда я вас увидел, то почувствовал что-то необыкновенное.

Она неодобрительно окинула взглядом кафе, где было еще несколько местных девушек с американскими солдатами. Сэм поспешно замотал головой.

— Нет-нет… не то… больше, — он развел руки в стороны, показывая «больше», но девушка с грустью посмотрела на него. Ей лучше знать.

— Это не существует.

— Что «это»?

Она тоже коснулась рукой груди в том месте, где было сердце, и развела руками.

— У вас кто-нибудь погиб на войне? — И через силу: — Муж?

Она покачала головой.

— Мой отец… мой брат… немцы убили… Мама умерла туберкулез. Отец, брат — Сопротивление.

— А вы?

— Я… ходила… больная мама.

— Ухаживали за больной матерью?

Девушка кивнула.

— Мой брат был шестнадцать… — глаза Соланж наполнились слезами.

Сэм погладил ее руку, и, как ни странно, она не отняла ее — по крайней мере в те несколько секунд, что прошли до следующего глотка чая, очевидно, придававшего ей силы.

— У вас есть еще родные? — Девушка не поняла. — Братья? Сестры? Тети? Дяди?

Соланж покачала головой: нет. Вот уже два года она совсем одна. Одна пережила оккупацию. Зарабатывает на жизнь уроками. После смерти матери хотела вступить в Сопротивление, но тут произошла трагедия с братом: его выдал кто-то из соседей. С тех пор ей начало казаться, будто кругом — одни коллаборационисты и предатели. За исключением горсточки патриотов, а их выслеживали и беспощадно убивали. Все так изменилось… И она сама. Из неунывающей хохотушки превратилась в угасающую, недовольную, сторонящуюся всех одиночку. Но этому парню удалось затронуть забытые струны ее души, и она оттаяла.

— Сколько вам лет, Соланж?

Она немного подумала.

— Девяносто.

Сэм расхохотался.

— Ну, это вряд ли. Может быть, девятнадцать?

До девушки дошло, что она сказала, и она тоже прыснула — в первый раз за все время. И стала еще прекраснее.

— Вы замечательно сохранились для девяноста лет! А мне, знаете, двадцать два…

Разговор постепенно вошел в русло обыкновенного знакомства парня с девушкой. Они забыли, что успели хлебнуть лиха: она потеряла всех близких, а он штыком вспарывал животы немцам.

— Вы студент?

— Да. Я учился в Гарвардском университете, в Бостоне. — Даже сейчас он испытывал гордость, хотя, казалось бы, какое это имеет значение? Но его гордость возросла, когда он увидел, что девушка поняла.

— 'Арвард?

— Вы что-нибудь слышали?

— Конечно! Как Сорбонна, да?

— Похоже на то. — Сэм был счастлив, что девушка знает его университет. Они обменялись улыбками. Хлеб и сыр давно были съедены, но Соланж не спешила уходить.

— Может, завтра увидимся? Погуляем? Или пообедаем вместе? Поужинаем? — Сэм считал своим долгом подкормить ее.

Она показала на книги в сетке. Он не отставал.

— После работы? Или до?.. Прошу вас! Кто знает, сколько я здесь пробуду!

До солдат уже доходили слухи о скором переводе в Германию. Мысль о предстоящей разлуке с Соланж его убивала. Только не сейчас! Он впервые в жизни полюбил, потерял голову, окунувшись в зеленые глаза, в этот миг светившиеся добротой и умом.

Соланж вздохнула. Он так настойчив! Мало того — вопреки своему желанию она тоже увлеклась. За все время оккупации она ни разу не встретилась с немцем — вообще ни с одним солдатом — и не собиралась менять свое поведение. И все же… Этот не такой, как другие…

— Ладно, — неохотно согласилась она.

— Вам нечего бояться, — заверил Сэм.

Соланж смутилась. Он взял ее руки в свои.

— Спасибо.

Они вышли из кафе; Сэм перевел ее через дорогу. Там она пожала ему руку и, пробормотав положенные слова признательности, исчезла в доме, решительно захлопнув за собой дверь.

Сэм не спеша возвращался к себе в казарму. Эти несколько часов перевернули ему душу. Удивительное создание неспроста вошло в его жизнь. Это — судьба.

— Где ты вчера пропадал? — спросил Артур, зевая.

Они завтракали в ресторане отеля «Идеал» на улице Святого Себастьяна. Все парижские отели были забиты американскими солдатами. Сам Артур превосходно провел вечер: вино и женщины.

— Ужинал с Соланж, — небрежно произнес Сэм, допивая кофе.

— Это еще кто? Какая-нибудь малышка, которую ты подцепил после того, как смылся?

— Отнюдь, — Сэм озорно улыбнулся. — Помнишь, мы встретили ее на Рю д'Арколь — рыжие волосы, зеленые глаза, восхитительные ножки… походка…

— Ты шутишь? — На какое-то время на Артура напал столбняк. Да нет, Сэм его разыгрывает! — Я чуть было не поверил. Нет, правда, где тебя носило?

— Я же сказал: ужинал с Соланж, — на этот раз Сэм был вполне серьезен.

— Уолкер, неужели та самая? Где, черт возьми, ты ее встретил?

— Ждал возле дома. И дождался. Она ходила заниматься с больным мальчиком. У него чахотка.

— Откуда ты все это знаешь? Насколько я помню, она не говорит по-английски.

— Немного говорит. Не слишком хорошо, но достаточно, чтобы я понял. Если не считать того, что, по ее словам, ей девяносто лет, мы прекрасно побеседовали.

На лице Сэма появилась улыбка собственника. Все ясно: он с ней переспал. Артур почувствовал приступ зависти: ведь и он мог проявить настойчивость! Да, в Сэме что-то есть. Он из породы победителей.

— Сколько ей лет? — полюбопытствовал Артур. Ему тоже хотелось знать о ней как можно больше.

— Девятнадцать.

— И она не напустила на тебя отца с большим мясницким ножом?

Сэм печально покачал головой.

— Ее отца и брата убили немцы. А мать умерла от туберкулеза. Соланж одна-одинешенька.

Это произвело на Артура впечатление. Сэм не солгал: они действительно побеседовали.

— Вы договорились встретиться?

— Да, Артур. И вот что я тебе скажу. Она еще не в курсе, но после войны мы обязательно поженимся.

У Паттерсона от изумления слова замерли на губах. Он воззрился на приятеля. Сэм сошел с ума, но и он, Артур, тоже, почему-то вдруг поверив: так оно и случится.

Вечером Сэм и Соланж снова встретились. Она рассказала ему о своей жизни при немцах. В каком-то смысле ей довелось хлебнуть лиха не меньше, чем ему, а ведь она всего лишь беззащитная девушка. Приходилось изощряться, чтобы не быть арестованной, замученной или изнасилованной. К тому же на ее плечи легли заботы о больной матери. У них редко бывал достаток, и Соланж обделяла себя ради больной. Со временем им пришлось переехать из своей квартиры в меблированную комнату, ту самую, где она и сейчас жила. Комната была связана с тяжелейшими событиями ее жизни. Но куда деваться? На всем белом свете не осталось никого, кому Соланж могла бы довериться. Когда кто-то из своих донес на ее брата, это подорвало всякое доверие к ее соотечественникам.

— Приезжай как-нибудь в Америку, — сказал Сэм, прощупывая почву, в то время как Соланж уплетала заказанную им еду. Он заказывал все новые блюда и был рад, что она не отказывается от них.

В ответ на его слова она пожала плечами, показывая, что считает это несбыточной мечтой. Не стоит даже думать…

— Это очень далеко, — и повторила по-французски: — C'est tres loin.

Сэм понял, что она имела в виду не только расстояние.

— Не так уж и далеко.

— А ты 'Арвард — после войны?

— Возможно.

А вообще-то это теряло свое прежнее значение. Сейчас трудно представить, чтобы он вернулся к учебе. Может, все-таки попробовать поступить на сцену? По ночам в окопах они с Артуром много говорили об этом как о чем-то не лишенном смысла. Но кто знает, что будет иметь смысл по возвращении домой? Сколько воды утекло…

— Я хочу стать актером, — пустил он пробный шар. Интересно, что она скажет?

— Актером? — немного подумав, Соланж одобрительно наклонила голову. Так и расцеловал бы ее!

Сэм улыбнулся и заказал полную вазу фруктов — должно быть, она не ела их много месяцев; может, даже забыла вкус. Ее смущала щедрость Сэма, и в то же время все выглядело совсем естественно — словно они были старыми друзьями. Трудно поверить, что еще вчера утром они не были знакомы.

Их дружба день ото дня продолжала крепнуть. Они подолгу бродили вдоль Сены, заглядывая в маленькие бистро, чтобы подкрепиться. Наконец они впервые взялись за руки.

Сэм видел Артура только за завтраком. До них дошли плохие вести: через два дня после парада победы на Елисейских полях Паттон переправился через Мозе, а спустя неделю уже взял Мец на Мозеле и направлялся в Бельгию. Вряд ли им позволят долго почивать на лаврах в Париже. И действительно, третьего сентября англичане освободили Брюссель с Антверпеном.

— Скоро нас вышвырнут отсюда, Сэм, попомни мои слова, — мрачно пророчествовал Паттерсон за завтраком, и Сэм разделял его опасения. Но как расстаться с Соланж?

В тот день, когда Брюссель сдался англичанам, она привела его к себе; он бережно снял с нее протертое до дыр голубое платье ее матери и овладел ею. К его изумлению и восторгу, Соланж оказалась девственницей. Потом она лежала в его объятиях, с мокрым от слез лицом, которое он покрывал бесчисленными поцелуями. Он все сильнее, все беззаветнее любил эту девушку!

— Я так счастлива, Сэм! — повторяла она нежным, чуточку хрипловатым голосом, тщательно выговаривая слова.

— И я, Соланж, и я! — Мысль о разлуке казалась невыносимой.

Соланж становилась все доверчивее, все полнее открывала перед Сэмом душу. Однако через две недели пришел приказ. Их переводят на Германский фронт, война еще не окончена, хотя конец ее близок. Никто не сомневался, что теперь, после освобождения почти всей Европы, Германия быстро падет — возможно, к Рождеству. Так Сэм обещал своей любимой, лаская ее прекрасное тело. У Соланж были атласная кожа и густые волосы, вспыхивающие у нее на плечах и груди, точно бенгальские огни.

— Я люблю тебя, Соланж! Господи, как я тебя люблю!

Он еще не встречал подобной девушки. Во всяком случае в Бостоне — вообще нигде!

— Война окончится — выйдешь за меня замуж?

Ее глаза наполнились слезами, и она не смогла их удержать: крупные капли медленно покатились по щекам. Сэм требовал ответа, но Соланж словно знала что-то такое, что было неведомо ему самому.

— Что с тобой, родная?

Из-за волнения ей и так было трудно говорить, а тем более — по-английски.

— В мирной жизни… все по-другому, Сэм.

Он обожал слушать, как она произносит его имя. И как дышит, и как смеется… и дивный аромат ее тела… Он страстно любил ее всю, чувствовал себя рядом с ней как на седьмом небе. Никогда прежде он не испытывал таких ярких и сильных эмоций.

— Ты едешь 'Арвард… снова… Ты забудешь Париж… — На самом деле она имела в виду «забудешь меня», и он изумленно воззрился на нее.

— Ты действительно считаешь, что я могу все это забыть? По-твоему, это всего лишь интрижка, приключение солдата? Черт побери, я же люблю тебя! — и он грубо набросился на нее; ласки приобрели оттенок мести. — Я люблю тебя! Понимаешь! Все остальное неважно. Когда окончится война, я заберу тебя с собой в Америку. Поедешь?

Соланж нерешительно кивнула, все еще не в силах поверить, что он будет нуждаться в ней и после войны… Если останется в живых. Эта мысль повергла ее в еще большее отчаяние. Война отняла у Соланж всех близких, а теперь, может быть, ей суждено потерять и Сэма. Как страшно любить его! Но что она может поделать? Любовь оказалась сильнее их обоих.

У Сэма было такое чувство, словно его душу разлучают с телом. В день отъезда Соланж пришла проводить его; обоих душили слезы. Он с огромным трудом выпустил ее из объятий. Артур никогда не видел Сэма таким.

Как только ему хватило выдержки ни разу не оглянуться — иначе он мог бы дезертировать! Соланж, застывшая на месте, в то время как его уводят… Душераздирающее зрелище! Ее рыдания долго стояли у Сэма в ушах.

В Арденнах Сэм дрался со свирепым отчаянием и жестокостью, сознавая, что так он приближает свою встречу с Соланж. Однако к концу сентября он начал терять надежду. Не на встречу с Соланж, а на то, что это произойдет к Рождеству. Немецкие войска выдохлись не так сильно, как думали многие, и сражались, как львы. Лишь к концу октября пал Аахем. Это вселило в Сэма и его товарищей некоторый оптимизм. С Арнемом им меньше повезло. Наступила зима. Колючие ветры и пронизывающий насквозь холод напомнили ребятам прошлую зиму в горах Италии.

С октября по декабрь, помимо противника, им приходилось воевать и с лютой стужей, и со снегопадами — и все без толку. Гитлер прислал на подмогу своим десять танковых бригад; казалось, им не будет конца.

— Нет, как тебе это нравится?! — воскликнул Сэм. Они с Артуром снова сидели в окопе — с заледеневшими руками и онемевшими от холода ступнями; щеки щипал мороз. Артур впервые видел друга впавшим в хандру. В последнее время Сэм только и говорил что о Рождестве, которое он собирался провести вместе с Соланж. Но обоим уже стало ясно, что этому не бывать.

Шестнадцатого декабря началось контрнаступление в Арденнах. Целую неделю немецкие войска успешно отражали атаки союзников. И только двадцать третьего, когда очистились небеса, союзники начали теснить их назад, однако исход битвы далеко еще не был предрешен. На всех угнетающе действовала весть о том, что семнадцатого декабря при Мальмеди фашисты уничтожили девяносто военнопленных — зверский акт, поправший само представление о воинском благородстве, если, конечно, таковое существует.

И снова в канун Рождества Артур с Сэмом торчали в заснеженном окопе, пытаясь согреться и делясь скудными припасами.

— Знаешь, Паттерсон… Кажется, в прошлом году индейка была вкуснее. Может, наймем другого повара? — Несмотря на обычные шутки, в глазах Сэма проглядывала крайняя усталость; он неделю не брился. Казалось, с тех пор, как они оставили Париж, он стал на добрый десяток лет старше: слишком многое было теперь поставлено на карту.

Их сержант погиб при переходе через Арденны; Сэм вдруг почувствовал, что скучает по нему… и по Соланж… даже по Эйлин, которая осталась в Бостоне и ни разу не написала.

— Интересно, что она сейчас делает? — бормотал Сэм, имея в виду Соланж. Если бы Артур не продрог до костей, он бы посмеялся над влюбленным другом.

— Думает о тебе, везунчик ты этакий! — Артур тоже не забыл редкую красоту Соланж и не переставал сожалеть, что не проявил такую же настойчивость, как Сэм. Все-таки он лучше знал французский… А, глупости все это! Она теперь девушка Сэма.

— Хочешь шоколадного торта? — Сэм протянул кусочек черствого печенья, которое с неделю таскал в кармане. Артур скривился. — Ах, вы предпочитаете суфле? Понимаю…

— Хватит, Сэм, а то и впрямь захочется есть.

Но, по правде говоря, для этого они слишком озябли, переутомились и натерпелись страху.

Немцы отступили только через два дня; союзники выиграли битву. В марте они овладели мостом в районе Ремаген, близ Бонна, а в апреле встретились с Девятой армией при Липпштадте и двинулись к Руру, где взяли в плен триста двадцать пять тысяч немецких военнопленных. Тогда только стало окончательно ясно, что конец войны не за горами. В апреле состоялась встреча с русскими частями при Торгау. За две недели до этого скончался Рузвельт — это всех опечалило, но не поколебало боевой дух американских солдат, их горячее желание скорее разделаться с врагами и вернуться домой. Началась великая Битва за Берлин. Второго мая смолкли пушки, а седьмого Германия капитулировала.

Сэм с Артуром сквозь слезы на глазах смотрели друг на друга. Неужели война окончена? Может ли это быть? Они проделали путь от Северной Африки до Италии, от Франции до Германии. Полмира за спиной! Они освободили полмира!

— Господи, Сэм! — шептал Артур. — Просто не верится!

Они по-братски обнялись. Волнующий момент; грустно, что он уже никогда не повторится… Но уже в следующую секунду Сэму стало ясно: и слава Богу! Они кричали «Ура!» и бросали в воздух каски. Сэм думал о своей Соланж. Он вернется живым. И, как обещал ей восемь месяцев назад, увезет ее с собой.

Перед отплытием в Штаты в мае сорок пятого Сэму предоставили трехдневный отпуск; он рванул в Париж и нашел Соланж там же, где оставил ее. При виде Сэма на ее лице появилось выражение невероятного счастья. Три дня пролетели как сон.

Ах, как она рыдала, когда ему пришло время возвращаться в Берлин, чтобы оттуда отправиться в Штаты — оформить демобилизацию! Сэм подумывал о том, чтобы пожениться прямо в Париже, но там эта процедура была сопряжена со столькими формальностями, что проще было подождать до Штатов. Он обещал прислать за ней в конце лета. Но сначала нужно подкопить деньжат. Сэм принял окончательное решение не возвращаться в Гарвард, а попытать счастья на сцене.

Где взять деньги на билет для Соланж? Она приедет по туристской визе, и они сразу поженятся.

Мысль о том, что придется несколько месяцев ждать, приводила его в уныние.

Артур уговорил Сэма поселиться у него, пока тот не найдет квартиру в Нью-Йорке.

— Не плачь, — утешал Сэм любимую. — Мы соединимся самое позднее в сентябре. — Это давало ему четыре месяца на то, чтобы подготовиться и подзаработать денег. Ему было двадцать три года, он пережил войну и поймал судьбу за хвост.

— Я люблю тебя, Сэм! — кричала Соланж вслед поезду и махала до тех пор, пока он не скрылся из виду.

— Ну и красотку вы отхватили, рядовой Уолкер, — восхитился сержант.

Сэм кивнул, но не поддержал разговор. Ему не хотелось обсуждать Соланж с кем бы то ни было; его мужское самолюбие не нуждалось в том, чтобы тешить его чужими восхищенными взглядами. Соланж — красавица, но не только. Она — его любимая.

Поезд прибыл в Берлин в полночь, и Сэм сразу отправился в казарму, но не встретил там Артура. Последнее время тот вовсю развлекался с молодыми немками, отдавая предпочтение высоким блондинкам.

Сэм лег спать с мыслями о своей будущей жене и о том, как они заживут в Нью-Йорке. Он и не заметил, как уснул, а когда проснулся, было уже восемь часов утра. Через два дня он покинул Германию. Артуру предстояло вернуться домой двумя неделями позже.

Сэм высадился в Форт-Диксе, штат Нью-Джерси, где он должен был пройти освидетельствование, а оттуда отправился поездом в Нью-Йорк. Сойдя на станции Пенн, он почувствовал себя так, словно приземлился на Луне. После того как он три года провел в Европе, месил грязь и мокрый снег, это было настоящее чудо — оказаться в нормальной обстановке, среди людей, ведущих нормальный образ жизни. Ему было нелегко приспособиться даже к маленькому отелю на Вест-Сайд, и он страшно тосковал по Артуру и Соланж, но усердно обивал пороги, обращался к театральным агентам, ища, с одной стороны, курсы сценического мастерства, а с другой — работу, которая позволила бы ему какое-то время сводить концы с концами.

При увольнении из армии он получил на руки сто пятьдесят четыре доллара. Деньги таяли со страшной силой. Слава Богу, через две недели приехал Артур, и Сэм смог поселиться вместе с ним и его матерью.

Очень не хотелось ее стеснять, но такая радость — снова оказаться вместе с Сэмом — не только в интересах экономии, но главным образом потому, что снова было с кем поговорить. И они часами болтали в их общей спальне точно мальчишки. Мать Артура ворчала, что они мешают ей спать, и вообще усвоила по отношению к Сэму недовольный тон, как будто и война разразилась по его вине — специально для того, чтобы эти двое могли развлекаться от нее вдали. Сэм служил ей постоянным напоминанием о тяжелых временах. К счастью, вскоре Артур подыскал себе отдельную квартиру и позволил Сэму переехать к нему. К этому времени Сэм уже работал официантом у Кларка на Третьей авеню и учился в школе сценического мастерства на Западной тридцать девятой улице. Ему все еще не предлагали ролей, и он уже начал тревожиться — может, это безнадежная затея? — но однажды прошел прослушивание в одном из второразрядных театров. Роли он все-таки не получил, зато почувствовал, что немного приблизился к цели. Главное, он понял свои промахи и обсудил их с преподавателем. После еще одного прослушивания в конце июля ему досталась крохотная роль без слов, и он сообщил об этом в письме к Соланж как о величайшем достижении.

Знаменательным стал для них тот сентябрьский день, когда он смог наконец выслать ей необходимую сумму денег, которой хватило на проезд и еще оставалось на покупку кое-какой одежды. Сэм написал любимой, что первое время им придется жить на его зарплату официанта плюс чаевые. Это будет нелегко, но у него не возникало и тени сомнения в правильности намеченного пути.

Она приехала двадцать шестого сентября туристским классом, на теплоходе «Де Грасс» — с самого окончания войны это было единственное судно, отходившее от Гавра. Сэм ждал на пристани и нетерпеливо смотрел в подаренный ему Артуром бинокль. Жадно вглядывался в лица и уж было запаниковал, как вдруг на нижней палубе мелькнуло белое платье и маленькая белая шляпка, из-под которой выбивались такие любимые рыжие волосы.

Он замахал руками, но в порту были сотни встречающих, и Соланж его не заметила.

Ей понадобилось несколько часов, чтобы пройти таможенный досмотр, и все это время Сэм сгорал от нетерпения. Стоял погожий солнечный день; в порту было очень тепло, с моря дул легчайший ветерок. Как раз подходящая погода для ее приезда!

Наконец Соланж освободилась и скользнула в его объятия. Шляпка съехала набок; неудержимо хлынули слезы. Сэм целовал ее мокрое лицо и сам тоже плакал от счастья. Настал долгожданный момент!

— Господи, Соланж, как я тебя люблю!

Ими владела безграничная, безрассудная страсть. Сэм никак не мог оторваться от любимой. Он пропустил несколько занятий и с огромным трудом заставлял себя в пять часов вечера выходить на работу. Он снял небольшую студию в районе Сороковых улиц, и Соланж каждый вечер, в любую погоду, провожала его в ресторан. Он возвращался ночью, в половине третьего, приносил еду, и Соланж не ложилась спать, не дождавшись мужа. Они занимались любовью, затем ужинали — иногда в четыре часа утра.

На Рождество Соланж заявила, что ему пора всерьез подумать о карьере, которая по-прежнему казалась Сэму недостижимой мечтой. Соланж настаивала, и Сэм понял, что она права. Временами она ходила вместе с ним на занятия и поражалась, до чего же он талантлив… и все остальные тоже. Тем не менее преподаватель был постоянно недоволен и выдвигал все новые и новые требования. По утрам Сэм читал пьесы и разучивал отрывки для прослушивания.

Время от времени они встречались с Артуром, хотя и не так часто, как хотелось бы. Дело осложнялось тем, что Сэм по вечерам работал, а у Артура появилась постоянная девушка по имени Марджори. Она говорила в нос и стригла свои светлые волосы каре. Ей не особенно нравился Сэм, и она не упускала случая подчеркнуть, что он — жалкий официантишка. Более того, к немалому смущению Артура, она не скрывала своей антипатии к Соланж. Наедине с Артуром Марджори называла его друзей не иначе как цыганами. Ее ничуть не трогали рассказы Артура о войне или о том, как Соланж во время оккупации потеряла всех близких. Сама Марджори в эти годы выполняла какую-то работу для Красного Креста и считала ее куда как более благородной.

В свои двадцать восемь лет она безумно боялась остаться без мужа. После войны было много таких перезрелых девушек, как она, утверждавших, что, если бы лучших парней не отправили за океан, они бы давно вышли замуж. И Марджори усиленно обрабатывала Артура, чтобы сменить свой статус «подруги» на более респектабельный.

У Артура хватало своих забот. Мать все больше хворала; ее тяготила близкая женитьба его на Марджори. Артур вернулся в свою прежнюю юридическую фирму и делал немалые успехи. Ему не хотелось огорчать мать, беспрестанно твердившую, что он может найти кого-нибудь помоложе и посимпатичнее. Если нет, так уж лучше остаться холостяком. Сэм насмотрелся на нее, когда жил вместе с Артуром, и сочувствовал другу, на которого оказывалось давление сразу с двух сторон. Мать хотела удержать его при себе и смотрела на всех женщин как на соперниц. Впрочем, она ревновала и к друзьям. Сын должен был принадлежать ей одной и чувствовать себя виноватым за каждую минуту, проведенную вне дома.

— Ему не хватает мужества, — прямо заявила Соланж вскоре после своего приезда в Штаты. Дело было в три часа утра, во время одного из их с Сэмом «ужинов». — Кишка тонка, — она победно улыбнулась, гордясь тем, что вспомнила нужное выражение, и продолжила: — Ему не хватает… пороху… и сердца…

— Ну что ты, у Артура доброе сердце, — защищал друга Сэм. — А насчет мужества — да, он подрастерял немного по сравнению с тем, что было во время войны. — Ему не хотелось уточнять, что Артур под каблуком у мамочки.

— Вот-вот, — согласилась она. — Не хватает мужества. Ему следовало бы либо жениться на Марджори, либо сказать ей «до свидания», либо, — злорадно добавила она, — поколотить ее. А маме сказать «дерьмо».

Сэм расхохотался. Они с Соланж прекрасно ладили — и в постели тоже. Одинаково смотрели на множество вещей. У Соланж было золотое сердце, она была безгранично предана мужу и даже выказывала живую симпатию к Артуру, коль скоро он так много значил для Сэма.

Артур стал шафером на их свадьбе, состоявшейся в Сити-Холле через три дня после прибытия Соланж в Америку. Он и помог им быстро оформить необходимые документы. Соланж называла его старшим братом и при этом обращала на него ласковый взгляд огромных зеленых глаз; в такие минуты у Артура был такой вид, будто он без колебаний отдаст за нее жизнь.

В конце концов Марджори добилась своего, и весной сорок шестого они сыграли «скромную свадебку» в Филадельфии, ее родном городе. По мнению Сэма, Артур сменил одну стерву на другую, но он поделился этим соображением только с Соланж. Мать Артура была слишком слаба, чтобы поехать на свадьбу. Сэм и Соланж тоже остались дома — по той простой причине, что их не пригласили. Артур без конца распинался: мол, это «вечеринка в тесном семейном кругу… далеко ехать… столько неудобств…» и тому подобное, но Соланж вычитала в газете, что за венчанием в церкви Святого Петра последовал банкет в «Филадельфия-клаб», на котором присутствовали пятьсот человек. Артур молил Бога, чтобы эта газета не попалась на глаза Уоркерам.

— Не очень-то красиво с его стороны! — Соланж переживала не за себя, а за Сэма, но тот отнесся к этому эпизоду на удивление снисходительно:

— Это все Марджори.

Поведение Артура лишний раз подтвердило мнение о нем Соланж как о человеке, у которого «кишка тонка». Сэм боялся, как бы Марджори вообще не разрушила их дружбу.

Его опасения имели под собой основания. Правда, друзья по-прежнему частенько ужинали вместе — иногда в присутствии Соланж, — однако Марджори упорно игнорировала эти дружеские сходки. Украсив палец обручальным кольцом, она без обиняков заявила, что поступает в юридический колледж и в ближайшие годы не собирается заводить детей. Артур долго не мог оправиться от удара. Сам-то он только и мечтал что о детях, и до свадьбы Марджори всячески подогревала в нем такую надежду.

У Сэма с женой хватало своих забот. Соланж была все так же влюблена и всеми силами поддерживала стремление Сэма стать артистом. К осени сорок седьмого года она знала наизусть чуть ли не каждую из идущих на Бродвее пьес, при каждом удобном случае пробиралась на репетиции, не пропускала в газетах ни единой театральной рецензии, а главное — ни одного объявления о вакансиях. Сэм прилежно занимался в школе сценического мастерства и, следуя указаниям жены, ходил на прослушивания.

Их совместные усилия принесли плоды скорее, чем они ожидали: сразу после Рождества. Сэм получил большую роль во второразрядном театре и с блеском сыграл ее. Последовали исключительно хвалебные отзывы в прессе. Его заметили критики. Пьеса продержалась в репертуаре четыре с половиной месяца и оказала ему неоценимую услугу.

Летом Сэм отправился на гастроли в Стокбридж, штат Массачусетс, и раз уж он оказался в тех краях, решил повидаться с сестрой. Он испытывал легкие угрызения совести: ведь за три года, проведенные в Штатах после окончания войны, он не сделал ни единой попытки разыскать ее. Соланж постоянно корила мужа за недостаток родственных чувств. Это длилось до знакомства с Эйлин и ее мужем, отставным матросом Джеком Джонсом. Тогда только она поняла, почему Сэм упорно избегал встреч с сестрой.

Джек тотчас обрушил на новоявленных родственников поток сальных анекдотов. Сама Эйлин большей частью помалкивала и скорее всего была под градусом. Джонсы жили на грязной улочке на окраине Бостона. У Эйлин были белые волосы с черными корнями, а платье так обтягивало фигуру, что она могла бы на себя вообще ничего не надевать, очевидно, это устроило бы ее супруга. Трудно было поверить, что между этой вульгарной женщиной и Сэмом существовала кровная связь.

Покинув гостеприимное жилище Джонсов, Сэм и Соланж испытали невероятное облегчение. Сэм с наслаждением вдыхал свежий воздух и виновато поглядывал на жену.

— Вот, дорогая, теперь ты знаешь, что из себя представляет моя сестра.

— Что с ней случилось? — искренне недоумевала Соланж. Сама-то она с годами становилась все красивее и даже ухитрялась прилично одеваться. Ее часто принимали за актрису или преуспевающую модель.

— Она всегда такой была, — ответил Сэм. — Мы сроду не ладили между собой. Откровенно говоря, я ее терпеть не мог.

— Жалко, — вздохнула Соланж, но облегчение перевесило все прочие чувства.

Оба понимали, что Эйлин — небольшая утрата. Зато остро чувствовали, как становятся все более тонкими дружеские узы, связывавшие их с Артуром. За все лето он лишь однажды навестил Сэма во время гастролей и был поражен его блестящей игрой на сцене. Само собой, он принес подобающие случаю извинения за Марджори, которая «безумно сожалеет», что не смогла поехать вместе с ним, но ей понадобилось срочно навестить родителей в их летнем коттедже в окрестностях Филадельфии. Осенью она поступила в Колумбийский университет, на юридический факультет, и собиралась летом отдохнуть на всю катушку. Соланж с Сэмом не задавали лишних вопросов.

Начиная с сентября переживания, связанные с Паттерсонами, отошли на второй план. Сэм получил большую роль в театре на Бродвее, и взволнованная Соланж купила огромную бутыль шампанского, которую они торжественно распили в уединении своей квартиры.

Это была главная роль в «Пустыне». Спектакль обещал стать настоящим боевиком, а роль была чрезвычайно выигрышной. Сэм и Соланж были счастливы. Артур помог им составить выгодный контракт. Сэм объявил Кларку о своем увольнении из ресторана.

Ставил спектакль один из лучших бродвейских режиссеров. Так началась головокружительная карьера Сэма Уолкера.

Той зимой он очутился в хорошей компании. Рекс Гаррисон вместе с Джойс Редман готовился блистать в театре «Шуберт», в пьесе «Анна тысячи дней». Генри Фонда и Дэвид Уэйн репетировали «Мистера Робертса» в «Алвине», а Энн Джексон должна была вот-вот появиться на сцене на премьере спектакля «Лето и дым» по пьесе Теннесси Уильямса в Театре музыкальной комедии. Незабываемый сезон!

Артур повез их отпраздновать успех в ресторан «Двадцать одно». По его словам, Марджори была слишком занята в университете. Впрочем, Соланж было не до того. Лишь вчера вечером она сообщила Сэму потрясающую новость, от которой у него выросли крылья. У них будет ребенок! Грандиозное событие ожидалось в апреле, к тому времени Сэм укрепит свои позиции в театре. Все складывалось наилучшим образом.

Артур грустно поглядывал на Уолкеров. Ему было всего тридцать два года, а выглядел он намного старше. Он мечтал о детях, но к тому времени, как Марджори окончит университет, ей исполнится тридцать три года, и, конечно, она будет полна честолюбивых помыслов. Если смотреть правде в глаза, вряд ли ему суждено когда-нибудь иметь детей. Это обстоятельство лишь подчеркивало важность семейной новости Уолкеров.

— Эх, друзья, как же я вам завидую!

Зависть относилась не только к будущему ребенку, но и ко всему остальному: их безмерной любви, увлеченности обоих театральной карьерой Сэма. Для них все только начиналось. Сэму исполнилось двадцать шесть, а его жене — двадцать три. Годы, пошедшие с тех пор, как они нашли друг друга в только что освобожденном Париже, принесли им много радости. Соланж была очень элегантна, с гибкой фигурой и сияющими от счастья глазами.

Той осенью Сэм работал днем и ночью без передышки, до блеска шлифуя роль. Он падал от усталости, но еще находил в себе силы заняться любовью с Соланж, а потом поделиться впечатлениями от участников труппы и рассказать об изменениях, вносимых в текст пьесы. В главной роли должна была выступить гордость Бродвея Барбара Джордж. Сэм многое у нее почерпнул и отзывался о ней в восторженных тонах, Соланж ликовала вместе с мужем.

Премьера состоялась девятого декабря, на следующий день после того, как Рекс Гаррисон сыграл в пьесе Андерсона. Отклики прессы на игру Сэма Уолкера оказались даже более хвалебными. В это было трудно — нет, невозможно поверить! Он схватил удачу за хвост!

Ребенок появился на свет в разгар бурного успеха Сэма на Бродвее. Соланж идеально все рассчитала, словно нарочно приурочив начало схваток к тому моменту, когда в последний раз опустился занавес. Дитя родилось в десять часов утра в воскресенье в больнице «Докторс» на Ист-Энде. Роды прошли нормально, и в результате Уолкеры оказались счастливыми родителями крошечной девочки, у которой были темные волосы отца и зеленые глаза матери. Сэм прыгал от счастья: дочка была очень хорошенькой, а Соланж — такой красивой, усталой и одновременно гордой, словно знала какую-то важную тайну.

Первым посетителем оказался Артур. Он был растроган, глаза — на мокром месте. Девочку назвали Хилари. Соланж одобрила это имя, хотя ей и было трудно его выговаривать. Она так и не научилась произносить звук «х» на американский манер — у нее получалось не Хилари, а Илари. Когда ей принесли дочку, она зашептала ей что-то по-французски.

Артура попросили стать крестным отцом, а в роли крестной матери Сэм предложил выступить своей партнерше по «Пустыне» Барбаре Джордж.

Крестины состоялись в соборе Святого Патрика и прошли весьма торжественно. Девочку нарядили в прелестное шелковое платьице, которое крестная мать приобрела у Бергфорда Гудмена. На Соланж было новое норковое манто и бриллиантовое кольцо — подарок Сэма в честь рождения дочери. Их материальное положение значительно улучшилось, и они переехали в новую квартиру на Лексингтон-авеню; не слишком роскошную, но лучше прежней. Окно детской выходило в маленький садик, а у Сэма с Соланж была своя спальня, где они могли принимать друзей. Гости не переводились — главным образом актеры. Соланж не возражала — наоборот, ей даже нравилось.

Пьеса продержалась в репертуаре целый год — вплоть до Рождества тысяча девятьсот сорок девятого года. Сэм получил множество новых предложений, и когда наконец остановился на одном из них, для него началась бешеная гонка, в ходе которой ему не всегда удавалось найти время для Соланж с Хилари. Девочке исполнилось десять месяцев, и она бойко ползала по всей квартире. Ее можно было обнаружить то цепляющейся за ноги отца в ванной, когда он брился, то под столом, за которым он пил утренний кофе. При этом она неизменно услаждала его слух беспрерывным «па-па-па-па»… Сэм мечтал о втором ребенке, мальчике, но Соланж хотелось передохнуть. Сейчас ей вполне хватало Хилари, она хотела, чтобы девочке доставался максимум внимания. Соланж оказалась прекрасной матерью, а что касается Сэма, то ее любовь к нему после рождения девочки вспыхнула с удесятеренной силой.

Материнство не отразилось на внешности Соланж. Пресса все чаще уделяла внимание потрясающе красивой жене Сэма Уолкера. У нее несколько раз брали интервью, и она неизменно выпячивала на первый план Сэма, рассказывая о том, какой он талантливый во всем человек.

И после премьеры нового спектакля не преминули с ней согласиться. Пьеса не сходила с афиш уже два года, а по окончании этого срока Сэм пожелал устроить каникулы, и Соланж не замедлила снова забеременеть. Через девять месяцев у нее родилась вторая дочь, рыженькая, как она сама. Как раз в тот вечер состоялась очередная премьера, так что пришлось Артуру везти Соланж в больницу прямо из театра. Всю дорогу она сжимала его руку, а он умолял водителя ехать как можно быстрее.

Александра появилась на свет через десять минут после прибытия в больницу, на кушетке приемного покоя. Как только роженицу перевели в палату, к ней примчался Артур. Он все шутил, что они еще успеют вернуться в театр до того, как опустится занавес. Соланж одобрила его идею и посетовала, что она неосуществима. Пришлось дать ей обещание привезти сюда Сэма сразу после спектакля.

Однако Сэм появился в больнице только на следующее утро. Он объяснил, что никак не мог улизнуть с банкета по случаю успешной премьеры, и делал вид, будто не замечает обиженного выражения на лице жены. Она прождала всю ночь, а он даже не позвонил. Зато Сэм подарил ей великолепный изумрудный браслет. Все же она продолжала недоумевать: где он был?

В последнее время Сэм стал менее внимателен и объяснял это новой пьесой, которая требовала полной самоотдачи. Соланж знала: роль действительно трудная, но… ребенок! Что важнее? А Сэм только и говорил, что о своей партнерше, которой невероятно восхищался.

И не он, а Артур забрал потом Соланж с дочкой из больницы: Сэм в это время был на репетиции. Он все чаще где-то пропадал и возвращался очень поздно. Соланж не донимала его упреками, но все замечала — например, запах чужих духов. Их брак претерпел изменения. В ее жизни образовалась пустота, а в сердце поселилась боль, и только Артур мог понять ее. Только перед ним Соланж могла высказать все, что у нее на душе.

У Артура были свои муки. Он бредил ребенком, но Марджори и слышать об этом не хотела. Артур считал Сэма круглым идиотом, но держал свое мнение при себе. Все, что он мог, это подбадривать Соланж во время их совместных вылазок в какое-нибудь кафе. Как можно, думал Артур, причинять страдания такой прекрасной, верной и страстно влюбленной в мужа женщине? Ах, если бы несколько лет назад он не сплоховал… Но теперь уже слишком поздно. Соланж замужем и обожает своего мужа.

— А ты, Артур, сам-то ты счастлив? Нет, конечно же, нет, — она сама ответила за него, и он не стал спорить. Можно ли быть счастливым с такой женой, как Марджори? Честолюбивой, эгоистичной, холодной, как айсберг…

— Заставь ее родить тебе ребенка! — полусерьезно, полушутя советовала Соланж.

Артур невесело усмехнулся. Во всяком случае подобные методы не для него. Не такой он человек.

— Нельзя принудить женщину родить, — он выдавил жалкую улыбку. — В результате мы получим сварливую мать и нелюбимое дитя — не то что ваши девочки.

Они были настоящие ангелочки — Хилари и Александра, — и Артур их обожал. Хилари была темноволосой, как отец, с большими зелеными глазами, Александра — рыженькой и голубоглазой.

Артур улыбнулся Соланж и заметил грусть в ее глазах. Она знала, чем занимается Сэм: до нее доходили слухи. И потом, о каждом его шаге сообщалось в газетах.

— Чертов дурак! — сетовал Артур. — Ему всего тридцать один год, а он уже поймал удачу за хвост — и отхватил жену, за которую многие не пожалели бы отдать правую руку.

— Зачем мне правая рука? — с галльской философской невозмутимостью парировала Соланж. — Я предпочла бы его сердце, а не руку… и все эти побрякушки. Я уже знаю: если он дарит мне очередной бриллиант, значит, снова проштрафился.

Артур нахмурился. Он по-прежнему консультировал Сэма по финансовым вопросам и тщетно убеждал экономить. Но Сэм вошел во вкус. Он покупал, и покупал, и покупал: игрушки дочерям, меха и драгоценности жене, одежду для себя… И дорогие вещи для своих любовниц. Некоторых Артур знал — и осуждал Сэма. Он надеялся, что Соланж пребывает в неведении, но теперь понял: она обо всем догадывается и по-настоящему несчастна.

— Артур, я не представляю, что делать в такой ситуации. Должна ли я устроить сцену, дать понять, что мне все известно, или просто сидеть и ждать, пока их связь изживет себя? А она изживет себя. У Сэма всегда так — и всякий раз он возвращается ко мне.

Она подарила Артуру улыбку, которая могла бы повергнуть его к ее стопам, если бы предназначалась для него. Но это было не так.

— Ты мудрая женщина, Соланж. Большинство американок ведут себя иначе. Едва заподозрив, что муж завел интрижку на стороне, нанимают частных детективов, подают на развод и стремятся отсудить у него все, что только можно.

Она снова улыбнулась грустной улыбкой, которой показала, что ей тысяча лет, пусть даже выглядит она на двадцать.

— Артур, мне ничего не нужно, кроме моего мужа.

Он знал: она по-прежнему обожает Сэма. О, как Артур завидовал этому человеку! Он много раз спрашивал себя: что случилось бы, если бы он сам не оставлял Соланж в покое, заговорил с ней на Рю д'Арколь? Все эти годы он задавал себе этот вопрос. Но что толку? Повезло не ему, а Сэму. Неблагодарный ублюдок!

— Должно быть, он скоро успокоится, — Соланж вздохнула и допила вино. — С каждой новой партнершей по пьесе у нас возникает проблема. А потом ему приедается. Он всего себя вкладывает в спектакль… и все, что с ним связано. Театр выжимает из него все соки, пьет его кровь.

Казалось, она сама верит тому, что говорит. Но Артур позволил себе усомниться.

— Не до такой степени. Просто Сэм заелся. Его испортил успех, избаловали женщины. Прежде всего ты, Соланж.

— Он для меня… В нем вся моя жизнь. — Ее зеленые глаза остановились на Артуре, в то время как слова острым ножом вонзались в сердце.

— Тогда не суетись. Он опять вернется. Это для него продолжение игры. Пока ты это помнишь, остальное не имеет значения.

Соланж кивнула. Мудрый совет. Она и сама пришла к такому же выводу. Лучше умереть, чем потерять Сэма.

Новая связь Сэма Уолкера длилась полгода и грубо оборвалась попыткой примадонны совершить самоубийство. После этого она, сославшись на нездоровье, бросила театр, и жизнь Сэма вошла в прежнее русло. Угроза на время отступила. Шел пятьдесят четвертый год. Сэм вернулся к жене и детям. Пьеса продержалась еще год, побив все рекорды живучести. Когда ее все-таки сняли с репертуара, Сэм воспользовался передышкой, чтобы свозить Соланж и девочек в Сен-Тропез. Он побывал там во время войны и с тех пор мечтал о новой встрече с югом Франции.

Артур получил от них открытку из Сен-Тропеза, а потом вторую, из Канн. Оттуда они отправились в Париж, и Соланж показала дочерям, где она жила, когда была маленькой. Для нее это был волнующий момент; в душе пробудились тяжелые воспоминания, но одновременно и счастливые. В это время Хилари было пять лет, а Александра еще не вышла из грудного возраста. Они взяли с собой няню.

Сколь многое изменилось с тех пор, как Соланж покинула Францию с билетом на пароход в кармане и жалкими грошами, на которые даже нельзя было купить приличную еду! Тогда у нее было три платья, две пары туфель, единственная шляпка и поношенное пальто ее матери. А теперь они везли с собой полные чемоданы одежды, путешествовали первым классом на «Либерте» и остановились в отеле «Риц». Сэм сводил жену в магазины модной одежды, принадлежащие фирмам «Шанель» и «Диор», а затем — к Картье, где купил ей новый бриллиантовый браслет.

— Да он мне не нужен, — смеялась Соланж.

Она была счастлива: Сэм любил ее, как в прежние времена, и баловал, словно любовницу. В последние годы он усвоил дорогостоящие привычки. Временами это пугало Соланж. Она, как и Артур, предпочла бы, чтобы он экономил деньги и больше заботился о будущем их детей.

— Какая женщина способна отказаться от бриллиантового браслета!

— Но у меня их целых три штуки! — она проворно отдернула руку. — Нет, дорогой. Я не хочу. Нужно беречь деньги.

Сэм начал сердиться.

— Ты говоришь прямо как Артур.

— Но ведь он прав. Пора думать о детях.

— Отлично, — он показал продавщице еще на один браслет. — Мы берем оба.

— Ах нет, Сэм. Нет!

По возвращении в Париж она опять перешла на французский и радовалась тому, как хорошо говорит на этом языке Хилари. С обеими своими дочерьми Соланж говорила только по-французски, и теперь Хилари прекрасно владела обоими языками. Александра пока не умела говорить, но со временем и она заговорит по-французски. Соланж не собиралась порывать отношения со своей родиной. Так приятно вернуться в родные места! Здесь по-прежнему многое согревало ей душу, а когда вечером они отправились на Вандомскую площадь, с яркими огнями и статуей Наполеона, у нее сердце подпрыгнуло в груди и она разволновалась, как ни разу с тех пор, как уехала из Парижа.

В тот вечер они ужинали у «Максима», а на другой день — в «Серебряной башне».

В день отъезда Сэм вручил ей оба браслета и новое кольцо. Соланж пыталась его отговорить, но это было бесполезно. По возвращении в Штаты Соланж была счастлива. Ее радовала только что совершенная поездка и радовало возвращение домой. Она прожила в Нью-Йорке девять лет; они не прошли даром. Уолкеры жили теперь на Саттон-плейс, с прекрасным видом на реку и светлыми детскими. Это была квартира в двух уровнях. По соседству жила Мерилин Монро. С Сэмом ее связывали дружеские отношения; иногда они ужинали вместе, но Соланж знала: межу ними ничего не было. Сэм восхищался Мерилин, считал забавной девушкой, а Мерилин постоянно твердила Соланж, что ей тоже следовало бы стать актрисой. Соланж только смеялась.

— Хватит в семье и одной кинозвезды! — с еле уловимым французским акцентом отвечала она.

Той осенью Сэму предложили еще одну театральную роль, но он отказался, посчитав ее недостаточно выигрышной для себя. И очень удивил всех, согласившись сняться в кино.

Они поехали в Голливуд. Он показался Соланж удивительным местом, где живут удивительные люди, не знающие разницы между игрой и жизнью. Они сняли в отеле «Беверли Хиллз» бунгало для себя и еще одно, поменьше, для девочек и их няни. Год прошел как во сне. Соланж считала, что фильм получился, но Сэм не был удовлетворен и радовался, когда в январе пятьдесят шестого вернулся в Нью-Йорк и начал репетировать роль в новой пьесе.

Пьеса поглотила его целиком, а через пару месяцев он точно так же увлекся своей партнершей. На этот раз Соланж остро восприняла измену. Она часто ужинала с Артуром и часто — гораздо чаще, чем хотелось бы! — плакала на его плече. К тому времени его собственный брак превратился в пустую формальность. Марджори вечно где-то пропадала. Мать Артура умерла, когда Уолкеры жили в Калифорнии. Он чувствовал себя страшно одиноким, и Соланж тоже, несмотря на то что Сэм отрицал вину, засыпал ее подарками и был особенно ласков с девочками.

— За что? За что ты так со мной поступаешь? — не выдержала однажды Соланж и махнула у него перед носом газетой с колонкой светских сплетен.

— Опять ты выдумываешь, Соланж. Как всегда, когда я начинаю работу над новой пьесой.

Она швырнула газету в корзину.

— Потому что ты спишь с партнершей всякий раз, когда начинаешь репетировать новую пьесу. Неужели это входит в твои обязанности? Нельзя ли поручить дублеру?

Сэм со смехом притянул ее к себе, усадил на колени и зарылся лицом в роскошные рыжие волосы.

— Я люблю тебя, сумасшедшая женщина.

— Не смей называть меня сумасшедшей! Мне все известно, мистер Уолкер. Нечего заговаривать мне зубы!

И все-таки она всегда прощала его. Он стал много пить, а выпив, становился агрессивным. Но Соланж не могла долго сердиться: для этого она слишком его любила. Себе во вред, говорил Артур, и, наверное, он был прав. Но Соланж видела у Сэма только один недостаток — слабость к женщинам. Все остальное ее устраивало.

Той весной она снова забеременела, а сразу же после Рождества родила еще одну девочку, которую назвали Меганой. Как обычно, Артур отвез ее в больницу. Соланж потребовалось двое суток, чтобы разыскать Сэма в Калифорнии. До нее доходили слухи, и она прекрасно знала, чем ее муж занимается в Голливуде.

На этот раз с нее довольно! — она так и сказала ему, когда он — три месяца спустя — вернулся в Нью-Йорк. Даже пригрозила разводом, что было совершенно на нее непохоже.

— Ты позоришь меня перед целым светом, делаешь из меня посмешище! А я должна терпеть? Нет, Сэм, я хочу развестись с тобой.

— Ты выжила из ума. Выдумываешь небылицы. Кто тебе наговорил? Артур?

— Артур ни при чем. Достаточно почитать газеты. Пожалуйста — в каждом номере. Новая шоу-герл, новая примадонна, новая любовница… Ты считаешь, что если ты всего себя отдаешь работе, то можешь позволить себе все что угодно — ты заслужил? Но я тоже кое-что заслужила! Мужа, который бы любил и был мне верен!

— А ты сама? — Сэм не нашел ничего лучшего, как свалить с больной головы на здоровую. — Твои чертовы посиделки с Артуром?

— Мне больше не с кем поделиться! По крайней мере он не побежит по редакциям выбалтывать то, что я ему доверила.

Оба прекрасно понимали, что остальные так бы и поступили. Ведь она — жена Сэма Уолкера, а Сэм Уолкер — звезда!

— Я хоть могу выплакаться у него на плече, — жаловалась Соланж.

— Пока он роняет слезы в твой суп! Трогательная парочка! Так вот, Соланж, запомни: я не дам тебе развода! Кончено. Аминь! Больше не проси.

— А мне и не придется просить. — Это был первый раз, когда она решилась на угрозу. — Стоит нанять частного детектива и немного последить за тобой… Да я уже пятьдесят раз могла развестись!

Вместо ответа он выбежал, хлопнув дверью, а на следующий день снова уехал в Калифорнию. Из-за этого пришлось на целый месяц отложить репетиции новой пьесы, но Сэму Уолкеру все прощалось.

Когда он вернулся, Соланж повела себя так же непримиримо. Ей известно, кого он брал с собой на Западное побережье. Она сыта по горло! Они так громко кричали друг на друга, что разбудили Хилари. Комната Александры была дальше по коридору, а Мегане было всего восемь месяцев. Зато Хилари исполнилось восемь лет, и она все запомнила.

Приезд «скорой помощи» и полиции… сирены… маму выносят завернутой в простыню… папу уводят в слезах.

Он даже не заметил старшую дочь возле двери, а она все слышала и все видела. А дальше — няня звонит Артуру.

Он сразу же примчался — с землистым лицом. Никак не мог поверить. Здесь какая-то ошибка… этого не может быть. Да, они ссорились, но Сэм страстно любил жену, и она отвечала ему взаимностью. Это была всепоглощающая страсть, некогда погнавшая Сэма по Рю д'Арколь. Романтическая любовь, которая не могла никого оставить равнодушным. Нет, он не верил — и так и просидел в их квартире до рассвета, а утром привратник осторожно стукнул в дверь: принесли свежие газеты. Артур дрожащей рукой развернул газету.

Вот оно… Конец сказки… Конец жизни…

Сэм убил ее.

За спиной Артура тяжело лязгнула дверь камеры предварительного заключения. Ночью Сэма доставили в Семнадцатый полицейский участок на Восточной Пятьдесят первой улице, а после полудня Артуру разрешили с ним увидеться. Допрос был уже позади; он длился несколько часов, хотя и безо всякой надобности, потому что Сэм сразу во всем признался. Его сотрясали рыдания. Он сидел уставив остекленевшие глаза в пространство перед собой и, вспоминая те первые часы в Париже, не понимал, как это могло случиться. Да, он был пьян… Она грозила уйти от него… И все-таки у него не укладывалось в голове. Ясно было одно: он до смерти боялся ее потерять. Она сказала… сказала… Он устремил на вошедшего Артура взгляд, полный отчаяния.

— Сэм, — хриплым голосом выговорил тот. Он все утро плакал. Но теперь протянул товарищу руку, словно затем, чтобы оттащить от края пропасти.

У Сэма был такой вид, будто он жалеет, что не умер вместо Соланж. Он стоял в центре комнаты и без конца повторял:

— Я убил ее, Артур… убил…

Казалось, он никого и ничего не видит — только ее лицо… после того, как он задушил ее своими руками… такие любимые рыжие волосы… Господи, почему он это сделал? И как могла она бросить ему в лицо те жестокие слова? Сэм вперил невидящий взор в Паттерсона; по щекам текли слезы.

— Сядь, Сэм. Успокойся. — Артур мягко усадил его на стул с очень прямой спинкой, лицом к узкому выщербленному столу. — Нам необходимо поговорить. — Сэм явно плохо соображал, но ничего не поделаешь. — Хочешь рассказать мне о том, что случилось?

На лице Сэма застыло выражение полной безысходности. Что тут рассказывать?

— Я убил ее.

— Это я знаю. Но что произошло раньше? Может, она тебя чем-то спровоцировала? Ударила?..

Необходимо подыскать Сэму хорошего адвоката. Но прежде Артур хотел сам во всем разобраться. Сэм был теперь не просто другом, но и в каком-то смысле клиентом.

Уолкер покачал головой.

— Она наговорила Бог знает что… Была вне себя от злости…

Артур догадывался о причине, но тем не менее спросил:

— Почему она злилась?

Сэм уставился в пол, припоминая, как все было. Он еще ни разу не видел Соланж такой разъяренной. Видимо, на этот раз он зашел слишком далеко. И в то же время мысль о том, что он может ее потерять, доводила его до белого каления. Единственная женщина, которую он любил… В отчаянии он взглянул на Артура.

— Ей стало известно о моем новом романе. Это ничего не значило… Никогда не значило…

— Только не для Соланж, — голос Артура звучал еле слышно; ему приходилось напоминать себе, что теперь он защищает не Соланж, а Сэма.

Тот долго молчал и как-то странно смотрел на него.

— Она угрожала развестись с тобой?

Сэм кивнул и откашлялся. Нужно спросить Артура… Он должен знать… Ведь это и послужило поводом к убийству. Дело не в том, что он был пьян и утратил контроль над собой, а в тех ужасных словах, которые она бросила ему в лицо.

— Она сказала, что вы любовники. Это правда? — он впился взглядом в Артура и прочел в его глазах глубокую скорбь.

— А ты как думаешь?

— Я никогда об этом не задумывался. Знаю, ты был близким ее другом. Вы часто ужинали вместе.

— Разве она это скрывала?

— Нет. Она всегда рассказывала мне о ваших встречах. Во всяком случае, мне так казалось.

— А ты не думаешь, что она просто хотела наказать тебя за причиненные страдания? У нее не было иного способа отплатить тебе.

Теперь, при свете дня, Сэм и сам это понимал. Но вчера вечером, ослепленный яростью, он поверил. Совсем потерял рассудок… и убил ее. Им овладела паника. В горле застрял ком — словно чья-то железная рука схватила и душит. Поделом ему! Он заслуживает смерти за то, что сделал с Соланж!

Сэм заплакал. Артур схватил его за плечи и встряхнул. В глазах Сэма вспыхнула новая тревога.

— Что теперь будет с детьми?

Артур думал об этом всю ночь.

— У тебя наверняка осталось достаточно денег, чтобы они продержались, пока все не решится.

А ведь нужно еще содержать няню с горничной! Они тоже привыкли к безбедному существованию в квартире на Саттон-плейс.

Сэм похолодел.

— Сколько, ты думаешь, это будет стоить?

Соланж эта история стоила жизни… Артуру приходилось вести жестокую борьбу с собственными чувствами. Как Сэм мог?! И тем не менее он был его другом, почти братом. Они сражались плечом к плечу, вместе переносили тяготы войны; Сэм практически тащил его на себе по горным тропам Италии, и он же донес его, тяжело раненного, до медпункта близ Кассино. Они участвовали в освобождении Рима и Парижа. Париж… Рю д'Арколь, где они впервые увидели Соланж. Их судьбы переплелись так тесно… А теперь еще приходилось помнить о дочерях Сэма и Соланж — Хилари, Александре и Мегане…

Артур заставил себя вернуться мыслями к Сэму и его вопросу. Тот хотел знать, во сколько обойдется защита.

— Это зависит от того, кто станет твоим адвокатом. Мне нужно подумать, прежде чем кого-то порекомендовать. Необходимо выбрать сильного защитника. Процесс будет громким: все полны сочувствия к Соланж. В последние годы пресса постоянно трепала твое имя в связи с твоими изменами. Это настроит присяжных против тебя.

Сэм решительно мотнул головой.

— Мне не нужен другой адвокат. Я прошу тебя стать моим защитником.

Их взгляды встретились. Артур вздрогнул.

— Нет, Сэм, я не могу.

— Почему?

— Потому что я — твой друг. И моя специальность далека от уголовного права.

— Неважно. Ты справишься лучше всех. Не хочу никого другого.

Глаза Сэма были полны слез. Господи, как это страшно, просто не верится. И тем не менее это — жестокая реальность. Сэм превратил ее в кошмар, страшный сон наяву.

Лицо Артура покрылось испариной. Ужас, настоящий ужас! Все и так хуже некуда, но защищать Сэма — ему! — это уж слишком. Ни за что на свете!

— Нет, — хрипло произнес он, — это невозможно. У меня нет опыта в этой области. Я тебя только подведу. Нет, Сэм, и не проси. Ты не должен так поступать по отношению… — ему хотелось сказать «нам обоим». Господи! Он вот-вот расплачется!

Но Сэм был непреклонен.

— Ты должен, Артур! Ради меня, ради девочек… ради Соланж!.. Умоляю!

Ради Соланж? Боже правый, да ведь Сэм убил ее! Но хуже всего было то, что Сэм понимал: будь Соланж жива, она умоляла бы его сделать для спасения Сэма все, что только можно. Он, как никто, знал силу ее любви к мужу.

— Нам обоим нужно все хорошенько взвесить. Я убежден: ты совершаешь чудовищную ошибку. Сэм, тебе нужен опытный адвокат — лучший из лучших, а не какой-то специалист по налогам. Дружба не заменит профессионализма. Я не могу. Никак не могу!

Сэм никогда еще не видел Артура таким взволнованным. Тот продолжал:

— Но главное — может быть, ты подскажешь, к кому мне обратиться, чтобы позаботились о девочках?

Сэм подумал и сокрушенно покачал головой. Обращаться было не к кому. Не считать же сотни и тысячи его приятелей-актеров! А у Соланж не было подруг: она всю себя отдавала Сэму, его детям и его карьере. Больше у нее ни для чего не оставалось времени, да она и не испытывала интереса.

— Какая-нибудь родня?..

Артур лихорадочно вспоминал все то, что Сэм рассказывал ему, когда они вместе принимали участие в боевых действиях в Европе. Он знал: родители Сэма погибли в автокатастрофе, а был ли кто-то еще?.. Память не сохранила подробностей.

Сэм сделал отрицательный жест головой.

— Никого, кто мог бы помочь. У меня есть сестра в Бостоне, но, ради всего святого, не вздумай обращаться к ней.

— Почему?

— Мы не виделись с тех пор, как я ездил туда вместе с Соланж — еще до рождения Хилари. Моя сестра — шлюха. Забудь об этом.

Но Артур не мог позволить себе роскошь что-либо забывать.

— Может быть, тетя позаботится о племянницах? Как ее зовут? Просто на всякий случай. Кто знает, как все обернется…

— Эйлин. Эйлин Джонс. Она замужем за бывшим матросом по имени Джек. Они живут в Чарлстауне. Но, можешь мне поверить, это еще та парочка. — Сэм встал и подошел к зарешеченному окну.

Он — отец трех дочерей, из которых две еще совсем крошки. И некому в целом мире позаботиться о них — кроме няни, да горничной… да Артура.

Сэм повернулся к другу.

— Я могу их видеть? — Его глаза вновь увлажнились.

Его дочери… Три маленьких ангелочка… Как он мог лишить их матери? Матери, которая была залогом их счастливого детства и благополучной жизни. Матери, которая их никогда не обижала, всегда была готова приласкать и защитить, целовала, купала, играла с ними, читала им книжки и нашептывала ласковые слова на ночь. А теперь…

Сэм содрогнулся. Сможет ли он дать им все, что нужно, если выйдет отсюда? Но какой может быть вопрос? Он обязан справиться!

Артур не сводил с него глаз.

— Ты действительно хочешь увидеться с ними?

Сэм понизил голос почти до шепота:

— Пожалуй, нет. Просто я подумал… Мне захотелось объяснить… хотя бы Хилари…

— Ты сделаешь это позднее. Сначала нужно вытащить тебя отсюда.

— Думаешь, это возможно? — Сэм впервые спросил об этом. И Артур почувствовал, что он не в восторге от такой перспективы.

— Другой сделает это лучше меня.

— Неважно. Я уже сказал тебе, Артур. Я хочу, чтобы ты был моим защитником.

— Это будет исключительно трудно — для кого бы то ни было. Буду откровенен, — ему нелегко дались эти слова, но Сэм должен знать правду. — Нам придется сослаться на временное помрачение рассудка. Убийство в состоянии аффекта. Больше рассчитывать не на что: ты во всем сознался. И потом, в последние годы ты стал притчей во языцех…

Чертов идиот! Сколько раз Артур с трудом удерживался от того, чтобы не выкрикнуть эти слова. Он ненавидел Сэма за то, что тот заставлял Соланж страдать. Но с другой стороны, они были друзьями… Успех пришел к Сэму слишком быстро и вскружил ему голову. Сейчас ему тридцать пять, а звездой он стал, не достигнув и тридцати лет. Это было трудно переварить. И он заплатил страшную цену. И она тоже. Если бы Сэм знал! Но он многого не замечал — упивался своими победами. Он стал избалованным эгоистом. Даже дочери это знают.

Недавно Александра сказала: «Когда папа приходит домой, мы должны окружать его заботой и вниманием. Он к этому привык».

Сущая правда: Соланж научила их не путаться у него под ногами и всячески ублажать: приносить его любимые шоколадные конфеты, свежие фрукты и прохладительные напитки; петь песенки, разученные специально для него. Весь дом, как вокруг Солнца, вращался вокруг папочки.

А теперь они потеряли обоих родителей — и Соланж, и Сэма. Артур думал об этом всю дорогу до своего офиса. Может быть, обратиться к их крестным? Но вряд ли они проявят интерес. И он оказался прав: теперь, когда Соланж мертва, а Сэм находится в тюрьме, девочкам неоткуда было ждать помощи. Кроме Артура, все остальные крестные подбирались под громкие имена и яркую внешность, из числа известных актеров. Теперь их интересовали лишь скандальные подробности, и они донимали Артура расспросами: почему Сэм это сделал? Он сошел с ума? Не спровоцировала ли его Соланж? Когда суд? — ни словечка о детях. Артур был единственным, на кого они могли положиться в отсутствие Сэма.

Может, все-таки позвонить их тете?

Сэм просил этого не делать, и до поры до времени Артур решил прислушаться к его пожеланию.

Он направил в банк запрос о финансовом положении Сэма и был потрясен состоянием дел. Денег на счетах осталось совсем мало. Сэм тратил почти все, что зарабатывал: на поддержание определенного образа жизни, на подарки любовницам. Он даже успел взять вперед в качестве аванса весь гонорар за будущую пьесу и теперь был в долгах как в шелках. Нечем даже платить няне с горничной. Бедные дети! Соланж это предчувствовала, умоляла Сэма подумать об их будущем, отложить немного денег. Вместо этого он покупал роскошные бриллиантовые браслеты и меха — для нее и Бог знает для каких женщин. Сэм слыл щедрым и привык сорить деньгами. И вот теперь на его счетах в банке осталось в общей сложности десять тысяч долларов, а он должен вдесятеро большую сумму. Просто поразительно, как мало мы знаем о своих друзьях. Теперь Артур жалел, что раньше, в разговорах с Сэмом, не проявил должного упорства. Мог ли он представить, что беззаботность друга простирается так далеко? Что она обернется катастрофой для его детей?

Артур предпринял попытку поговорить об этом с Марджори, живописуя судьбу несчастных малюток, взывая к состраданию. Все тщетно. Она не нашла для них ни одного доброго слова: мол, такие же цыгане, как и их родители.

В следующие несколько дней он почти не виделся с женой, занятый по горло судьбой Сэма и его дочерей, борьбой с представителями прессы (они приставали даже к детям) и организацией похорон. Кроме него, некому было об этом позаботиться.

Похороны были назначены через три дня после заключения Сэма в тюрьму. Тело два дня пролежало в морге, а на третий состоялось отпевание. Артур немало подивился тому, сколько пришло народу. Главным образом из уважения к Сэму, но были и такие, что знали и любили Соланж. «Она была на редкость красива, — неслось со всех сторон. — Он не понимал своего счастья… Ей бы тоже быть актрисой… Мечтал написать ее портрет… Мать троих детей… Славная девушка… Счастливчик — отхватил такую жену… Француженка до мозга костей… Удивительное создание… Не представляю, как он мог… С ума по нему сходила…»

Артур сидел в первом ряду, вместе с девочками и няней, и прилагал все усилия, чтобы не разрыдаться. Хилари держалась очень напряженно. Был момент, когда она подошла к гробу и, поцеловав Соланж в лоб, вернулась на свое место с лицом, на котором застыла каменная маска скорби. Она будто онемела от горя, но не позволила Артуру до себя дотронуться. И никому не позволила. Просто держала за руку Александру и время от времени отвечала на ее вопросы о том, почему мамочка спит в ящике, усыпанная белыми розами. Артур купил цветы на свои деньги, не желая опустошать их и без того скудный бюджет.

Александра решила, что мамочка — точь-в-точь Белоснежка после того, как съела яблоко, и приставала к Хилари: когда мама проснется? Когда придет папа и разбудит ее поцелуем?

— Нет, Акси, она так и будет спать, — тихо ответила Хилари.

Зазвучала «Аве Мария!» в исполнении органа.

— Почему?

— Потому что. Успокойся! — Хилари крепко стиснула ладошку сестры.

Мимо пронесли гроб, и лицо Хилари стало белее мела. Она вдруг сняла с крышки гроба две белые розы и протянула одну Александре. Та заплакала и зашептала: пусть мамочка проснется… Как же она будет дышать в закрытом ящике? Казалось, она, так же как Хилари, понимает, но не хочет признаться в этом даже себе, что мама умерла. Даже крошка Мегана расхныкалась, и няне пришлось вынести ее из церкви.

Так страшны, так неуместны были похороны в этот солнечный день. А впрочем… Соланж всегда сопровождали цветы и солнечный свет; пламенели роскошные рыжие волосы; сверкали изумрудные глаза; гибкое тело всегда было в движении…

Артур отвез девочек обратно домой, а сам поехал на кладбище — проследить, чтобы все было в порядке. Оттуда уже он отправился к Сэму. Отвез ему белую розу с гроба.

Артур вошел в комнату — худой, долговязый и очень бледный, в черном костюме и черной шляпе — скорбный посланник Смерти. Сэм взглянул на него — и задрожал мелкой дрожью.

— Возьми, — сказал Артур, и Сэм трясущейся рукой взял розу.

— Как девочки?

— Хорошо. Хилари взяла шефство над младшими — как будто приняла эстафету от Соланж.

Сэм без сил опустился на стул и схоронил лицо в ладонях, сжимая белую розу, пахнущую смертью, скорбью и похоронами. Из его жизни навек ушла радость. Все кончено. Днем и ночью он лежал в своей камере и думал о Соланж. Даже дочери отошли куда-то вдаль. Будут ли они ненавидеть его, когда осознают, что он убил их мать? Ему больше незачем жить — он так и сказал Артуру, когда тот напомнил, что необходимо думать о детях. Что он может им дать? Свои долги? Непростительную вину? Скверные привычки? Свое раскаяние? Разве смогут они когда-либо это понять?

Артур прокашлялся.

— Сэм, я беспокоюсь за девочек. — Только бы Сэм не стал спорить, не воспротивился его плану! — Я решил продать драгоценности Соланж, чтобы им было на что жить, да и тебе понадобятся деньги, чтобы нанять адвоката, если мне удастся тебя убедить. Разумеется, если речь пойдет обо мне, то ничего не нужно…

Какие там деньги! Если ему суждено защищать Сэма, он сделает это без платы. Все-таки будет лучше, если защиту поведет кто-то другой. Сэм лишил жизни единственную женщину, которую Артур любил, которой восхищался… Да что там восхищался — боготворил! Как бы они ни были близки, как бы ни были тесны связавшие их узы, Артур не может взвалить на себя бремя этой защиты. Но как втолковать это Сэму — он ничего не желает слушать.

— Так что ты скажешь насчет продажи драгоценностей?

Сэм повернул к нему мертвенно-бледное лицо с пробивающейся щетиной.

— Конечно. Если это поможет девочкам, сбагри их все. Тебе понадобятся ключи от депозитного сейфа в банке.

— Я их уже нашел. У Соланж был идеальный порядок во всем.

Сэм кивнул, будучи не в силах говорить. У Соланж был порядок во всем. Еще бы! Она была необыкновенной женщиной! Но какая теперь разница? Она умерла… Артур видел, как гроб с ее телом опустили в могилу — лишь несколько часов назад. Это воспоминание и сейчас создавало вокруг него некую ауру, Сэм не мог не чувствовать этого.

— Так я и сделаю — прямо на этой неделе. — Ему понадобится много денег: для девочек и для Сэма!

Суд назначили на июнь, до него оставалось много месяцев. Артур хотел, чтобы в течение этого времени у девочек было все необходимое. Немало денег потребуется на проведение психиатрической экспертизы. В данной ситуации, имея в виду признание Уолкером своей вины, признание того, что он действовал в состоянии временного помешательства, было их единственной надеждой.

Время тянулось бесконечно долго. Няня не очень-то справлялась со своими обязанностями. Соланж не придавала подбору слуг особого значения: ведь она сама была постоянно под рукой.

Самым тягостным оказалось Рождество. В отсутствие обоих родителей девочки казались маленькими сиротками. Артур повез Александру и Хилари на рождественский ужин, но он оказался безрадостным. Даже Александра почувствовала общую напряженность, а под конец бедняжка совсем растерялась.

— Хилли, за что ты сердишься на дядю Артура?

— С чего ты взяла? — С минуту Хилари изучала дно своей тарелки, но потом подняла глаза на младшую сестру.

— Я же вижу, что сердишься. Когда он взял тебя за руку, ты ее вырвала.

— Ешь свою индейку, Акси.

Сидя в ресторане «Плаза», Хилари не воспринимала рождественские гимны в исполнении скрипок. Она была всецело поглощена собственными мыслями. Артур пожалел, что Марджори не поехала с ними и предпочла ужинать в обществе приятельницы-адвоката. Он умолял, но она отрезала:

— Мне нет дела до этих соплячек, и тебе тоже нечего с ними возиться. Пусть привыкают к своему новому положению.

— В восьми- и пятилетнем возрасте?! Это же Рождество! Самое меньшее, что мы можем для них сделать…

— Ничего не хочу слушать. Если тебе охота разыгрывать благородного спасителя, это твое дело, а меня не впутывай! — И она ушла, хлопнув дверью.

Упорное нежелание встречаться с девочками было продолжением ее застарелой ненависти к Уолкерам вообще. Она также хотела отплатить Артуру за его частые встречи с Соланж. Не то чтобы она ревновала — просто терпеть не могла ее чисто французское кокетство и то, что Сэм был актером — пусть даже популярным.

На Рождество Сэм так и не увиделся с дочерьми. Ему не разрешили позвонить им, да он и сам не стал бы, потому что не мог думать ни о чем, кроме Соланж: как случилось, что он убил ее?

Артур показывал ему фотокарточки, но отрешенность Сэма не проходила — он говорил только о Соланж и о прошлом, без конца перечислял свои грехи и ошибки. Он превратился в старика, у которого все в прошлом и нет будущего. Артур пытался пробудить в нем интерес к предстоящему процессу. Сэм не заботился о защите и часто повторял, что заслужил высшую кару. Это угнетало Артура.

Так прошла зима. Хилари более чем успешно вела хозяйство; младшие девочки хорошо себя вели — правда, на их личиках, так же как у Хилари, застыли душевная боль и недетское страдание, пугавшие Артура. Однако Хилари не нуждалась в его утешениях. После кончины матери она держалась замкнуто. Он не раз пытался внушить ей, что он — ее крестный отец и любит ее, но девочка только вежливо внимала и никак не отзывалась на ласку. Она стала странным, отчужденным, неестественно спокойным ребенком, а об отце говорила так, словно он давно умер — задолго до матери. Случившееся оставило глубокий след в ее душе; она забыла о своем возрасте. Трагедия наложила на нее отпечаток, и было больно видеть, как она превращается в старушку.

Артур пытался вывозить их так часто, как только мог. Его одолевали заботы о том, чем платить за помощь по дому, за их учебу, питание и жилье. Маленькая Мегана несколько раз болела — последовали счета от врачей. А ведь еще нужно было покупать одежду, обувь… Деньги, полученные от продажи драгоценностей, главным образом ушли на судебные издержки. Знала ли Хилари об их бедственном положении? Так или иначе, она всех понуждала к экономии, даже научилась сама чинить одежду. Мегана стала считать ее матерью.

К весне Сэм потерял тридцать футов. Психиатрическая экспертиза была закончена. Врачи пришли к заключению, что он страдает от тяжелейшей депрессии. По их мнению, совершая преступление, он действовал в состоянии аффекта, — возможно, временного помрачения рассудка, хотя в общем был вполне нормален и отвечал за свои поступки. Главной проблемой была вполне объяснимая депрессия.

Артур никак не мог прорваться за броню отрешенности, которой Сэм себя окружил, и добиться сотрудничества в деле его защиты. Казалось, Сэма ничуть не трогают его усилия, а ведь он много месяцев работал по ночам, выискивая прецеденты и малейшие нарушения процедуры, допущенные обвинением.

Суд обернулся кошмаром. Прокурор потрудился на славу: разыскал и снял показания со всех до одной шлюх и старлеток, с которыми Сэму довелось переспать. То был парад красоток, призванный убедить присяжных в том, что Сэм Уолкер много пил, часто бывал груб и не имел моральных устоев. Зато портрет Соланж, нарисованный прокурором, никого не оставил равнодушным, и Артур не мог не признать его достоверности. Обвинение представило жертву исключительно умной, живой, обаятельной женщиной, почти святой, беззаветно преданной мужу, полной желания ему угодить, заботившейся о его артистической карьере, не помышляющей ни о чем, кроме его счастья, а также сверхзаботливой матерью трех его дочек. Она рачительно вела хозяйство и не угодила ни в одну из ловушек, расставленных на пути жен знаменитостей Бродвея и Голливуда. Обвинение со всей прямотой заявило, что, несмотря на скрупулезную проверку, они не нашли ни одного человека, который смог бы сообщить что-нибудь, порочащее Соланж. Все свидетели отзывались о ней как о верной жене, посвятившей себя мужу. Такая женщина не могла дать повода для «временного помрачения рассудка» — нет, муж жестоко, бессмысленно и злобно убил ее.

Прокурор настаивал на том, чтобы суд вынес приговор — «виноват в совершении убийства первой степени», то есть предумышленного убийства. Сэм Уолкер заранее спланировал злодейское покушение на ее жизнь, стремясь развязать себе руки для дальнейших похождений.

В свою очередь Артур пытался маневрировать, представляя происшедшее как несчастный случай. После трехнедельного разбирательства и целого дня совещания суд присяжных признал Сэма виновным. Артуру словно тяжелый камень обрушился на голову, а его подзащитного увели из зала судебных заседаний, шатающегося, с остекленевшими глазами. Сэм был в трансе; за время процесса его депрессия усилилась. Когда он давал показания, от него ни разу не услышали вразумительного ответа. Это был мертвый человек, так далеко зашедший в свое самобичевание, что в нем не осталось никаких человеческих чувств, и это сильно ему повредило во мнении присяжных.

Сразу же после вынесения приговора Артур попросил разрешения увидеться со своим клиентом, но Сэм отказался от свидания. Артуром владели сильнейшее разочарование и отчаяние. Он подвел друга, обманул его доверие. Но ведь он предупреждал, он умолял Сэма прибегнуть к помощи специалиста по уголовным делам. Всю дорогу до дома Артур корил себя за то, что не поставил на своем, позволил Сэму убедить себя. Дома он хватил два стакана горячительного, подумал было о том, чтобы навестить девочек, но понял, что сейчас ему не вынести этого…

Марджори оставила записку, что ужинает не дома. Артур сидел в сумерках за своим письменным столом и думал: может, оно и к лучшему. Она никогда не любила Сэма. Самому же Артуру нужна была только Соланж, ее ласка, ее безраздельная любовь. Все они в этом нуждались, а Сэм обездолил всех. Артур долго размышлял: правильно ли поступил суд присяжных, — и пугался собственных выводов.

Вдруг затрещал телефон. Звонили из тюрьмы. Новости о его подзащитном. Артур предположил, что Сэм передумал и зовет его. Сквозь полумрак летнего вечера он взглянул на часы: восемь пятнадцать. Он выжат, как лимон, и немного пьян, но ради Сэма найдет в себе силы поехать.

— Мистер Паттерсон, — услышал он, — ваш подзащитный покончил с собой в камере предварительного заключения. Мы только что обнаружили.

У Артура на миг остановилось сердце, и одновременно он почувствовал разлитие желчи. Сейчас его вырвет, или он потеряет сознание, или умрет.

— Что? — прошептал он в трубку.

Сержант повторил. Артур рухнул в кресло и затрясся всем телом.

— Боже мой! Как же вы недосмотрели?

У Сэма была жестокая депрессия — вот уже много месяцев; они были обязаны предвидеть. Психиатры недвусмысленно предупреждали о такой возможности. Но никто по-настоящему не верил… И вот он потерял их обоих. Это было больше, чем Артур мог перенести. Его единственный друг… и единственная женщина, которую он любил… А теперь у него на руках их дочери. Ради всего святого — что же делать? Нужно посоветоваться с Марджори. У них больше никого нет.

Сэм и Соланж ушли из жизни, их девочки остались круглыми сиротами.

— Ты что, Артур, спятил? — Марджори в недоумении уставилась на мужа. Он была так возмущена, даже оскорблена, как будто ее прилюдно раздели догола.

А он-то с надеждой ждал ее возвращения!

Она никак не прореагировала на известие о самоубийстве Сэма. Зато предложение Артура взять к себе Хилари, Александру и Мегану привело его жену в бешенство. А он не видел другого выхода. У бедняжек нет ни родни, ни средств к существованию. А у них с Марджори — большая квартира и прислуга. Всем хватит места — только бы она согласилась!

— Нет, ты окончательно выжил из ума! Мы своих-то детей не захотели иметь, так какого дьявола переворачивать все вверх дном ради чужих?

Артур судорожно глотнул. Голова раскалывалась. Напрасно он не подождал до утра. Сейчас, в подпитии, он боялся, что не найдет подходящих доводов.

— Сэм Уолкер был моим близким другом. На фронте он спас мне жизнь. Их дети нам не чужие.

— Но ты представляешь, какая это ответственность — воспитывать даже одного ребенка? А тут — сразу трое!

— Хилари им вместо матери. Поверь, Марджори, она станет тебе во всем помогать. Честное слово! — Артур вновь почувствовал себя шестнадцатилетним юнцом, который клянчит у матери автомобиль, заранее зная, что ничего не получится. — Кстати, я всегда хотел иметь детей. Это ведь ты решила: мол, не совместить детей и карьеру…

Он с укоризной посмотрел на жену, но она и бровью не повела. Ни малейшей жалости или чувства вины он не прочитал на ее лице — лишь раздражение и злость.

— Я не собираюсь возиться с ними. Для этого у нас нет ни времени, ни места. И потом, это несовместимо с нашим образом жизни. Все, Артур! Забудь и думать об этом! Отдай их в сиротский приют.

Хуже всего было то, что Артур понимал: она ни за что не уступит.

Утром, за завтраком, он все же предпринял вторую попытку — с тем же результатом. Марджори приняла решение, и у него, как всегда, не хватит духу пойти наперекор.

— Я своих детей не хочу — с какой стати мне чьи-то еще? К тому же — их дети! Господи, Артур, да ты не только слепец, но и круглый идиот! Этот человек был убийцей, не говоря уж об остальном. Ты можешь представить, какая у них наследственность? А их мать! — На лице Артура появилось угрожающее выражение, но его жена слишком увлеклась своей речью, чтобы что-то заметить. — Я всегда считала ее французской подстилкой. Бог знает чем она занималась во время войны, прежде чем подцепила Сэма Уолкера.

— Довольно, Марджори, ты сама не знаешь, о чем говоришь. Я присутствовал при их знакомстве.

— В борделе? — съязвила она, и у него появилось сильнейшее желание ее ударить.

Но что толку? Она победила. Он не сможет привести сюда детей Сэма.

— Марджори, не будем заглядывать в публичные дома. Смею тебя заверить, Соланж Уолкер не имеет к ним отношения. Жаль, что ты не хочешь проявить хоть капельку сочувствия. Меня ты этим очень разочаровала.

Не проронив больше ни слова, она отправилась на работу, оставив Артура наедине с его — а вовсе не ее — проблемой.

Что делать? Артур — крестный отец Хилари; что бы ни говорила Марджори, эти девочки ему не чужие. Они — кровь от крови и плоть от плоти его друзей. Сэм и Соланж безгранично любили их. Жизненно важно, чтобы и теперь они не были обделены любовью, не чувствовали себя брошенными. Мысль о том, чтобы их кто-то удочерил, казалась варварской, невыносимой. Но где же выход?

На следующей неделе ситуация осложнилась совместным заявлением няни и горничной: они хотят взять расчет. Хватит с них такой жизни. Возмущенные разразившимся скандалом, они не испытывали жалости к сиротам. Где взять новую прислугу?

Промучившись до конца недели, Артур решил позвонить по телефону, данному ему Сэмом. То был телефон сестры Сэма, Эйлин Джонс. Артур понятия не имел, живет ли она все еще в Бостоне. Но если да, он попробует уговорить ее хотя бы ненадолго взять к себе девочек. Ему нужно развязать себе руки, чтобы сдать квартиру на Саттон-плейс и раздобыть деньги: ведь они оказались практически на нуле. А так у него будет время что-нибудь придумать. Возможно, ему удастся переубедить Марджори. Это бы все упростило. Марджори должна понять: он поступает правильно, а вовсе не сошел с ума. Естественно, придется в чем-то себя ограничивать, но ведь это — живые существа, они стоят всяческих усилий, что бы ни говорила его супруга. Кто, кроме него, позаботится о девочках? Кто?

Первым делом необходимо разыскать их тетю и посмотреть — не возьмет ли она их хотя бы на лето? Не может быть, чтобы она была такой плохой, как описывал Сэм. Все-таки она — его родная сестра, а кровь — не водица.

Он поручил секретарше навести справки в Бостоне и скоро получил подтверждение: Джек и Эйлин Джонсы проживают там в пригороде, Чарлстауне, почти на берегу океана. Превосходное место для летних каникул! Воодушевленный, Артур тотчас набрал номер Джонсов в Чарлстауне.

Для Эйлин его звонок оказался полной неожиданностью. Конечно, она читала в газетах о судебном процессе и самоубийстве брата. Однако она не выказала никаких особых чувств и с ходу спросила: может, Сэм оставил ей деньги?

— Очень мало — потому-то я и звоню. — Артур решил взять быка за рога, выяснить ее отношение. Больше ему не к кому было обращаться. — Вы, должно быть, знаете, что у Сэма и Соланж было три дочери: Хилари, Александра и Мегана. Теперь им некуда деться. Я хотел поговорить с вами. Может, вы приютили бы их, на временной или постоянной основе, как вам будет угодно?

Женщина была ошарашена. Какое-то время она молчала, но потом снова раздался резкий, крикливый голос, так непохожий на приятный баритон ее брата:

— Черт побери! Вы что, сэр, шутки шутите? Три девочки?! Да у меня своих-то нет, за каким чертом я посажу себе на шею Сэмово отродье?

— Но они в вас нуждаются. Если вы их возьмете хотя бы на лето, я тем временем подыщу для них вариант. Просто в данный момент им некуда деться.

Артур взывал к сердцу этой женщины, но у нее было другое на уме.

— Я за это что-нибудь получу?

Артур заколебался, но лишь на мгновение.

— Бесспорно, я дам вам деньги на их содержание.

— Это не совсем то, что я имела в виду, но тоже сойдет.

— Ясно, — Артур начал понимать, почему Сэм недолюбливал сестру, но кроме нее, у девочек никого не осталось.

— Трехсот долларов будет достаточно, миссис Джонс? По сотне за каждого ребенка.

— На какой срок? — в ее голосе звучали подозрительность и алчность.

— Пока я не подыщу для них жилье. Несколько недель… месяц… Может быть, до конца лета.

— Только не дольше. У меня, знаете ли, не сиротский приют. И моему мужу не понравится.

Зато ему наверняка понравятся триста долларов. Со временем можно будет вытянуть из Паттерсона и побольше.

— У вас хватит места, миссис Джонс?

— Есть одна свободная комната. Две девочки могут спать на одной кровати, а для третьей тоже что-нибудь придумаем.

— Это Мегана. Нужна детская кроватка: ведь ей только год с небольшим.

Он хотел спросить, умеет ли она обращаться с маленькими детьми и тысячу других вещей, но не посмел. Все равно нет выбора. Приходится уповать на то, что она сделает все от нее зависящее. А девочки так милы, что она непременно проникнется к ним добрыми чувствами.

Когда Артур привез всех троих в Чарлстаун, стало ясно: любви нет и не предвидится.

Накануне он объяснил Хилари, что они поживут до конца лета у тети Эйлин, и попросил служанку уложить вещи. А потом она тоже может уезжать. Он сказал Хилари и Александре собрать свои любимые игрушки. И умолчал о том, что собирается отказаться от квартиры. Тогда не придется вносить квартирную плату, и он сэкономит немного денег. После Сэма остались одни долги — и никаких надежд на новые поступления. Поэтому Артур спешил расстаться со служанками.

Пока он рассказывал сестрам о предстоящем путешествии в Бостон, Хилари буравила его полным подозрения взглядом. После смерти матери былая ее привязанность к дяде Артуру сошла на нет, сменившись холодностью и отчужденностью, но, возможно, это было проявлением сильной душевной боли. А может, и нет. Трудно сказать наверняка.

— Почему вы нас отсылаете?

— Потому что там вам будет лучше. Ваша тетя живет на берегу океана, в Бостоне. Там хоть не так жарко. Летом в Нью-Йорке можно изжариться.

— Но мы вернемся?

— Конечно.

На Артура накатило чувство вины и страха. Вдруг Хилари догадается, что он их обманывает?

— Тогда почему велели Милли упаковать все вещи?

— Они вам могут понадобиться. Будь умницей, Хилари. Разве тебе не хочется познакомиться с тетей?

Старшая девочка неподвижно стояла посреди комнаты, в желтом кисейном платьице с отделкой из белого пике; блестящие черные волосы — как у Сэма — заплетены в две аккуратные косички; в больших зеленых глазах светится ум (это от матери); на ножках — белые гольфы; туфли начищены до блеска. Она сверлила Артура недетским взглядом, словно подозревая, будто он от них что-то скрывает. В каком-то смысле он побаивался этой девочки, такой умной и сдержанной, такой заботливой по отношению к сестрам. Она стоически перенесла весть о самоубийстве отца, почти не плакала и утешала Александру: мол, папа улетел на небо, чтобы встретиться с мамой. Пятилетняя Александра ничего не поняла, но немного успокоилась, так же, как Мегана. У Хилари было такое чувство, будто Соланж, покидая их, возложила на нее заботу о младших.

— Почему мы ни разу не видели тетю Эйлин? Папа ее не любил? — Она была очень смышленой, эта старшая дочь Соланж, и ничего не принимала на веру. Ее глаза сверкали — совсем как у матери…

— По-видимому, они не были близки, но это еще не значит, что она плохая.

Хилари согласно кивнула. Ей не хотелось спешить с выводами. До поры до времени. Но когда они прибыли в Чарлстаун, на ее лице появилось брезгливое выражение.

Это оказался небольшой панельный дом на окраине. Ставни сорваны с петель ураганом; краска облупилась; двор порос сорняками; две верхние ступеньки крыльца сломаны. Хилари поднялась на крыльцо, держа за руку Александру, а Артур нес Мегану. Няня сопровождала их в этом путешествии, но потом собиралась вместе с Артуром вернуться в Нью-Йорк.

Он несколько раз подергал за шнурок звонка и наконец сообразил, что звонок не работает. Тогда он громко постучал в окно, все время чувствуя на себе тяжелый взгляд Хилари, немо вопрошавший: что они здесь делают? Артур не смел взглянуть в ее сторону: было невыносимо видеть в ее глазах — глазах Соланж — выражение укора и затаенного гнева.

Дверь наконец открылась, и показалась женщина с крашенными в белый цвет прямыми волосами, в засаленном халате.

— Что вам нужно?

Она раздраженно рассматривала прибывшую команду; в уголке рта торчала сигарета; она щурила глаза от дыма и не сразу вспомнила, кто они такие. А когда вспомнила, криво улыбнулась и на мгновение стала похожа на Сэма, но именно на мгновение. В дальнейшем уловить какое-либо сходство с братом было невозможно.

— Миссис Джонс?

Сердце у Артура ушло в пятки, и когда они вслед за ней прошли в дом, легче не стало. Сломанный диван, три допотопных стула, явно знавший лучшие времена кофейный столик, обеденный сервиз из пластмассы и телевизор в углу. Изнутри дом производил еще более тягостное впечатление, чем снаружи. Эйлин Джонс явно не перетруждалась, чтобы дом стал уютным и привлекательным для ее мужа.

Субботний день клонился к вечеру; по радио транслировали бейсбольный матч, а по телевизору крутили какой-то фильм. Оттого, что они были одновременно включены, стоял невообразимый шум. Гости замерли посреди комнаты, недоуменно поглядывая друг на друга.

— Хотите пива? — спросила Эйлин Артура, не обращая внимания на племянниц.

Трудно было поверить, что эта женщина — сестра Сэма. Сэм был красив, хорошо воспитан и прямо-таки излучал обаяние. Вместе с Соланж они составляли завидную пару. А эта женщина — жалкая пародия, потрепанная жизнью дешевка. Эйлин выглядела значительно старше своих лет: очевидно, не последнюю роль сыграло пристрастие к спиртному. Возможно, когда-то она была недурна собой, но это осталось в прошлом. Теперь же ее черты были грубыми и уродливыми. Жидкие крашеные волосы слиплись; некогда голубые, как у Сэма, глаза потускнели; под ними набрякли мешки; фигура расплылась от злоупотребления пивом; зато ноги торчали, словно две зубочистки.

Существо из другого мира.

Артур подметил в глазах Хилари выражение ужаса.

— Это Хилари. — Он легонько подтолкнул девочку к тете, но та не шелохнулась и не сдвинулась с места. — А вот Александра, — та скорчила гримасу, почувствовав запах пива, — и Мегана, — эта крошка, единственная из всех, без страха таращилась на странную тетю.

На лицах старших девочек были написаны ужас и отвращение. А когда Хилари увидела их будущую спальню, у нее слезы навернулись на глаза. Эйлин Джонс отвела их туда и бесцеремонно махнула рукой в сторону узкой, продавленной и незаселенной кровати. Сама комната напоминала узкую камеру без единого окна, вмещавшую всего одну кровать и подобие детской кроватки, словно раздобытой на помойке. Эйлин и выудила ее оттуда после телефонного разговора с Паттерсоном.

— Простыни положим позднее, — Эйлин улыбнулась старшей племяннице. — Ты мне поможешь. — Она перевела взгляд на Артура. — Глазенки-то у нее мамашины.

Он растерялся.

— Вы знаете Соланж? — Та никогда не упоминала об их знакомстве.

— Встречались однажды. Сэм тут неподалеку играл какую-то роль…

Внезапно Артур вспомнил. Соланж ненавидела эту женщину, и Сэм тоже. Они заглянули сюда во время его гастролей. Теперь это казалось далеким прошлым — как и все на свете. Артур почувствовал ком в горле.

Как можно оставлять здесь дочерей Сэма и Соланж?

В эту минуту он ненавидел свою жену: это она обрекла их на страдания. Но откуда Марджори было знать, напомнил он себе, тщетно борясь с чувством вины и гнева. Это же только на лето. А потом…

Что же потом? Марджори непреклонна, а он уже прощупал почву везде, где только можно. Обращался и к уже обремененными семьями, и к бездетным коллегам; советовался со всеми подряд…

Хилари безвольно стояла на пороге так называемой спальни. Здесь не было ни шкафа, ни комода, ни стула, ни настольной лампы. Одна только лампочка без абажура, свисавшая с потолка ближе к двери.

— Вы привезли деньги? — деловито спросила Эйлин.

Артуру было неудобно рассчитываться с ней при детях, но он достал из кармана пиджака конверт с требуемой суммой.

— Этого должно хватить на их содержание.

Будучи не столь щепетильной, Эйлин вскрыла конверт и быстро пересчитала банкноты. Тысяча долларов! Если в течение двух месяцев кормить их одними макаронами с сыром, она неплохо заработает.

Эйлин весело улыбнулась девочкам, хлебнула пива прямо из бутылки и, отсалютовав Артуру, с неожиданной точностью попадания бросила окурок в раковину. Ей частенько приходилось проделывать этот трюк.

— Превосходно, мистер Паттерсон. Если будет нужно, я вам позвоню.

— Если вы с мужем не возражаете, я навещу их через несколько недель. Хотел бы посмотреть, как они устроятся.

Хилари не верила своим ушам: неужели он и впрямь оставляет их в этом жутком месте, среди пивных бутылок и незастеленных кроватей? А главное — с этой ужасной женщиной. Если прежде Хилари была отчужденной, теперь она и вовсе обратилась в лед.

— Хилари, я на днях позвоню. И ты не стесняйся, звони, если понадобится.

Она только кивнула, не в силах согласиться со всем этим. На мгновение ею овладело желание убить этого человека. Вместо этого Хилари повернулась к Александре, та тихонько всхлипывала.

— Не будь глупышкой, Акси. Все будет хорошо. Помнишь, дядя Артур обещал, что мы будем играть на берегу океана?

— Да? — хрипло засмеялась Эйлин. — Это где же вы собираетесь играть? На верфи, что ли?

Эйлин была довольна. Тысяча баксов с лихвой вознаградит их за небольшие неудобства. Ничего! Конечно, с маленькой придется повозиться, а пятилетка, кажется, плакса. Зато старшая держит их в руках. Вот пусть она ими и занимается. Может, она также возьмет на себя уборку и приготовление пищи?

Когда автомобиль Артура скрылся за поворотом, Эйлин развалилась на диване с непочатой бутылкой пива и закурила. Нужно будет сходить с Джеком куда-нибудь поужинать.

— Извините, — подошла Хилари с Меганой на руках. — Где можно взять простыни?

— В кладовке. Если они там есть…

Больше ей не понадобилось объяснять. Хилари спокойно взялась за дело. Она разыскала простыни — рваные, но по крайней мере чистые — и постелила их на кровати, где не было ни подушек, ни одеяла. Одну простыню она скатала в валик и положила в детскую кроватку. Из опасения, что стенка может отломаться. Так оно и вышло.

Она отвела Александру в ванную, умыла ее, сменила подгузники Мегане, дала им попить, а потом они тихонько посидели у себя в спальне, грустно поглядывая по сторонам.

— Здесь так противно, — прошептала Акси, так, чтобы не услышала леди с сигаретой и пивом. — Она в самом деле папина сестра?

Хилари кивнула. Как ни трудно, как ни неприятно об этом думать, но эта женщина действительно их тетя и они вынуждены гостить у нее до конца лета. Здесь нет места для платьев и игрушек, поэтому они пока полежат в чемоданах.

В следующий раз Эйлин увидела девочек только в пять часов. Как и следовало ожидать, Хилари взяла инициативу в свои руки.

— Извините. — Она стояла перед теткой — маленький чрезвычайный и полномочный посол с блестящими черными волосами и изумрудными глазами. — Чем мне покормить моих сестер? Они голодны.

Эйлин об этом не подумала. В доме хоть шаром покати. Она заглянула в холодильник — там только пиво, несколько подгнивших лимонов да черствый хлеб. Они с Джеком никогда не ели дома, если могли себе это позволить. Только пили.

— Конечно, детка. Ты кто?

— Хилари.

В глазах девочки было что-то странное, застывшее. Словно жизнь для нее остановилась несколько месяцев назад. Ей всего девять лет, а она перенесла больше горя, чем иные — за всю жизнь.

— Сходи в магазин, купи чего-нибудь. Пару банок тунца…

— Тунца? — Хилари никогда не слышала этого слова. У себя на Саттон-плейс они привыкли к горячей пище — ее готовила служанка, а прежде — мама. Наваристый суп, жаркое, поджаренные как раз в меру бифштексы, шоколадный торт с ванильным мороженым… — Тунец — это рыба?

— Да. Вот тебе деньги. — Эйлин протянула несколько долларов, как будто этого достаточно, чтобы приготовить ужин на троих.

Даже Хилари знала, что это невозможно. Няня давала ей больше денег на мороженое.

— Магазин — на углу, — продолжала Эйлин. — Там сразу увидишь. И купи мне пива.

Она нервничала, когда в холодильнике оставалось всего несколько бутылок.

Хилари взяла с собой сестер — не оставлять же их одних.

В магазине было так же противно, как повсюду в этих местах. Теперь их окружали дома из крошившегося кирпича, с облупившейся штукатуркой. Все здесь обветшало, сломалось, пришло в негодность.

Хилари купила две банки консервированного тунца, банку детского питания, булку хлеба, немного майонеза, масла, полдюжины яиц, бутылку молока и банку пива. Этого хватит на вполне приличный ужин, и она еще сможет из оставшихся яиц и хлеба приготовить завтрак.

Когда она вошла в дом, ухитряясь держать сумку, Мегану и одновременно ладошку Акси, Эйлин встретила ее двумя вопросами.

— Где мое пиво?

— В сумке.

— Достань! — рявкнула Эйлин.

Акси захныкала: она не переносила, когда кто-нибудь кричал на нее или на ее сестер. Мама никогда не повышала голоса, и няня тоже, хотя вообще-то осуждала их родителей и в последнее время говорила о них гадости.

Хилари быстро протянула Эйлин банку с пивом. Та уставилась на нее и задала второй вопрос:

— Сдача?

Хилари отдала ей три цента. Эйлин швырнула их девочке в лицо, едва не попав в глаз.

— Это еще что такое? Тут, знаете ли, не Парк-авеню! Где, черт возьми, остальные деньги? — Казалось, она забыла о тысяче долларов, оставленных на их содержание.

— Я купила продукты на ужин, — объяснила Хилари. — И еще на завтрак останется.

— Когда я решу, что нужно покупать что-то на завтрак, я так и скажу. Ясно? Чтоб в следующий раз не смела столько тратить!

Хилари опешила. И потом, когда она готовила ужин, у нее дрожали руки. Но она все-таки справилась и уже через десять минут поставила перед сестрами еду. Яйцо всмятку, тост и детское питание для Меганы, бутерброды из тунца с майонезом для них с Акси и по большому стакану молока для всех троих, которое они с удовольствием выпили. Девочки сильно проголодались и вымотались с дороги — особенно если учесть оказанный им «теплый» прием.

Хилари не пригласила тетку к столу; впрочем, та и не выказала интереса. Они поужинали у себя в спальне. Грохот одновременно включенных радиоприемника и телевизора мешал разговаривать, а присутствие Эйлин угнетающе действовало даже на малышку.

Когда после ужина Хилари собрала посуду в раковину и начала мыть, пришел муж Эйлин, и на Хилари напал еще больший страх. Это был огромный, грузный субъект с могучими плечами и руками, в рабочих штанах и майке; от него разило алкоголем, запах доходил до кухни. Едва появившись на пороге, он с ходу начал орать на Эйлин, однако не успел ударить: она быстренько предъявила конверт — якобы со всей суммой — пятьсот долларов. Его физиономия расплылась в улыбке. Джеку даже в голову не пришло, что жена утаила от него добрую половину денег, спрятав среди старых чулок.

— У-у-у, крошка, ты только глянь! Какая роскошь! За что это?

— А вон за тех, — Эйлин махнула рукой куда-то назад, и вдруг Джек заметил на кухне Хилари.

— Это еще кто?

У него было на редкость тупое выражение лица и маленькие поросячьи глазки. Хилари сразу его возненавидела, он показался ей даже хуже Эйлин — настоящий бандит.

— Помнишь, я говорила тебе об отпрысках моего братца?

— Который задушил свою жену?

— Он самый. Так вот, они приехали.

— Сколько мы будем их держать?

Муж Эйлин смотрел на Хилари как на неодушевленный предмет, кусок мяса. Несмотря на свалившуюся им кучу денег, их приезд явно не привел его в восторг.

— Несколько недель — пока адвокат не подыщет для них какую-нибудь хибару.

Вот, значит, как! Хилари вздрогнула, услышав новость. Перед своим отъездом Артур ничего не объяснил, и она забеспокоилась: что с их квартирой?

Эйлин скалилась — рот до ушей, — глядя на своего благоверного. Ей, точно так же, как и ему, не было дела до детей в задней комнате. Словно они и не существовали.

— Котик, пошли сегодня на танцы?

Оба явно в подпитии, но Хилари показалось, что Джек Джонс отнесся к этой идее положительно. У него были лоснящаяся физиономия, редеющая шевелюра и мясистые руки.

— Мелюзгу можно оставить одну?

— Конечно, почему нет? Старшая все умеет.

— Все? — Джек осклабился и подвинулся ближе к жене. Хилари с ужасом догадалась, что он подразумевает что-то неприличное. Но Эйлин только расхохоталась и привлекла его к себе.

— Брось, старый козел… блудливый морской волк… Ей всего девять лет. — Она, все так же хохоча, прижалась к мужу; тот впился в ее рот жадным поцелуем и засунул ей руку за пазуху.

— Сколько тебе было, когда ты начала? — спросил Джек, оторвавшись от жены.

— Тринадцать, — с притворной скромностью ответила она, но оба прекрасно знали, что это ложь. Эйлин ухмыльнулась и пошла за пивом. И вдруг заметила Хилари сквозь открытую дверь кухни. — Ты это что подглядываешь, гаденыш этакий?

— Я мыла посуду… Извините…

— Марш в свою комнату! — завопила Эйлин, хлопая дверцей холодильника. — Чертово отродье!

Она так и знала, что с ними хлопот не оберешься. Но пока Джек не возражает, они все-таки приносят деньги.

В восемь часов Джонсы ушли. Мегана с Александрой уже спали в узкой, без притока свежего воздуха комнатенке, а Хилари лежала в темноте и думала о матери. Мама ни за что не допустила бы ничего подобного. Ни в коем случае! Она дала бы Эйлин нагоняй, забрала бы дочерей и как-нибудь где-нибудь устроила для них настоящий дом. Она, Хилари, так и сделает. Да. Обязательно что-нибудь придумает… найдет способ убежать… и куда… и еще деньги… Она не позволит издеваться над своими маленькими сестренками и сделает все, чтобы защитить их. А пока нужно держать их подальше от Джека с Эйлин, развлекать играми в спальне или на поросшем сорняками дворе. Хилари станет готовить им пищу, купать их, чинить одежду. Она лежала и думала обо всем этом, пока ее не сморил сон. А когда проснулась, было уже утро. Ее разбудила Мегана: испачкала пеленки.

В общем это был спокойный ребенок — с рыжими, как у мамы, волосами и большими голубыми глазами, тогда как у самой Хилари были черные — в отца — волосы и зеленые глаза Соланж. Но вот кто был вылитая мать, так это Александра. Всякий раз, когда Хилари смотрела на сестру, у нее разрывалось сердце.

Она приготовила завтрак — еще до того, как встали Джек с Эйлин, — а затем повела девочек во двор играть. Хилари нарядила их в голубые хлопчатобумажные платьица, а сама надела красное и повязала фартук. Этот фартук мама купила незадолго до своей гибели; Хилари очень его любила. Вот надела — и стало немного легче.

В полдень в дверях появилась Эйлин с таким видом, словно ее вот-вот стошнит. Будь девочки постарше, они догадались бы, что у нее — тяжкое похмелье.

— Ну-ка, звереныши, потише! Подняли визг на всю округу! Господи Иисусе! — Она, хлопнув дверью, снова исчезла в доме, и они не видели ее до самого обеда. Эйлин весь день проторчала дома: цедила пиво и смотрела телевизор, а Джек куда-то ушел — должно быть, пьянствовать.

Всю неделю было одно и то же — разве что Джек надевал рабочий комбинезон и уходил из дому немного раньше. Он почти никогда не разговаривал с детьми, только один раз вздумал пошутить с Хилари: мол, в свое время она станет отменной красоткой. Девочка не знала, что ответить. Эйлин же с ними вообще не разговаривала.

Казалось, прошла вечность, прежде чем позвонил Артур Паттерсон. Это случилось через неделю после их приезда в Чарлстаун. Он спросил, как дела. Хилари отвечала как автомат: мол, все в порядке, но было ясно, что это далеко не так. У Акси начались ночные кошмары. Мегана тоже плохо спала: в комнате стояла духотища, и потом, они недоедали. Хилари прилагала бешеные усилия, чтобы как-то компенсировать сестрам лишения, но много ли она могла сделать? Ей было всего девять лет, а ее жизнь медленно, но верно катилась под откос.

Но она не сказала об этом Артуру.

— Все нормально, — тусклым, утомленным голосом произнесла Хилари.

— Я через несколько дней снова позвоню.

Но не позвонил. На работе как раз подвернулся трудный случай; он еще не разобрался со всеми делами Сэма; нужно найти кого-то, кто согласится взять девочек к себе… Однако наступил август, а он так никого не нашел. И у него не оставалось иллюзий относительно Марджори. Та прямо заявила: или я, или эти соплячки.

Жребий брошен.

Ему нечем помочь девочкам.

В конце лета к Артуру неожиданно обратились двое коллег с предложением облегчить ему его тяготы.

Первым явился один из его старейших компаньонов, Джордж Горхэм. Он приближался к пенсионному возрасту, но всего год назад женился на молодой девушке.

Маргарет Миллингтон была одной из самых эффектных дебютанток того года. Произведя фурор в Вассаре, она несказанно удивила всех тем, что вышла замуж не за кого-нибудь из своих ровесников, как ожидали родители, а за Джорджа. Он был вдовцом. На сорок лет старше ее. Ничто не смущало молодую женщину, во всем он ее устраивал, правда, у них не могло быть детей. Джордж был честен с женой и, хотя она уверяла, что это не имеет значения, опасался ее тоски по маленькому ребенку. И вот малолетней Александре предстояло заполнить досадную пустоту в этой семье. Они с Маргарет обсудили, не взять ли всех троих, чтобы не рвать по живому, но это было чересчур. Джордж уже немолод, ему было бы трудно справляться с такой крошкой, как Мегана, или с такой большой девочкой, как Хилари. Александра казалась идеальным вариантом. Маргарет предвкушала счастье.

В тот же день, когда Джордж Горхэм изъявил желание удочерить Александру, к Артуру в приватном порядке обратился еще один из сотрудников фирмы, Дэвид Абрамс.

Дэвиду исполнилось тридцать четыре года, он и его жена были юристами. Его Ребекка работала на другую фирму. Они поженились на последнем курсе колледжа и мечтали о ребенке, но их мечте не суждено было осуществиться. Врачи подтвердили: Ребекка обречена на бесплодие. Это был страшный удар — ведь они так хотели иметь малышей. Теперь супруги были бы благодарны судьбе и за одного. Так же, как Горхэм, они какое-то время колебались: не взять ли всех троих, но такая ноша показалась им непосильной. И они решили удочерить младшую, Мегану.

Осталась только Хилари. Артур весь извелся. Имеет ли он право разлучать сестер? Но ведь это Сэм, убив Соланж, разбил их жизни. Может, их удастся спасти поодиночке? Горхэмы — замечательные люди, к тому же очень богатые. Без сомнения, у Александры будет все, что нужно. Он долго беседовал с Джорджем и убедился в том, что девочка будет окружена любовью и заботой. И потом, дети будут рядом, и он, Артур, сможет присмотреть за тем, как идут дела, хотя вряд ли ему придется подвергать Джорджа и Маргарет Горхэмов такой проверке.

Хотя Ребекка и Дэвид Абрамсы были беднее Горхэмов, они производили впечатление трудолюбивых и одаренных адвокатов. Скорее всего их ждет блестящая карьера в Нью-Йорке. И опять же, Артур будет поблизости и сможет осуществить свои функции ангела-хранителя Меганы.

Больше всех его тревожила судьба Хилари. Что с ней будет? Стыд-позор, что ни Горхэмы, ни Абрамсы не захотели или не сочли возможным удочерить еще одну девочку. Он пытался их уговорить, однако потерпел фиаско. Снова поговорил с Марджори — как об стенку горохом. Артур почувствовал: если он станет настаивать, их семейная жизнь превратится в ад. Несколько недель назад он пообещал ей не возвращаться к этой теме. Но это значило, что Хилари придется оставаться у Джонсов в Бостоне, если они не откажутся дальше держать ее. После распродажи имущества Уолкеров осталось десять тысяч долларов. Артур решил отдать эти деньги Джонсам на содержание Хилари. Это все-таки лучше, чем ничего. Однако на душе у него лежал камень и после того, как удалось пристроить двух младших.

Когда документы были подписаны, Ребекка взяла отпуск на работе, а Маргарет с Джорджем решили осенью совершить путешествие в Европу вместе со своей счастливо обретенной дочкой. Джордж «обобрал» универмаг Шварца и превратил комнату Александры в магазин игрушек. А Ребекка накупила столько свитеров, лыжных костюмчиков и комплектов нижнего белья, что их хватило бы на пятерых близняшек. Мегане с Александрой повезло: их ждали с нетерпением и радостным трепетом.

Хилари оставалась для Артура постоянной головной болью.

В середине августа он имел короткий телефонный разговор с Эйлин Джонс. Артур обрисовал ситуацию.

Эйлин откровенно заявила, что за десять тысяч долларов согласна держать у себя Хилари хоть всю жизнь, но не собирается удочерять ее. Пусть себе просто так живет — готовит еду, убирается… Впрочем, она не поделилась с Артуром этими подробностями. У нее будет дармовая служанка! Хилари так запугана, что будет делать все на свете.

Однажды Эйлин больно ударила Александру по лицу. Просто так, без причины. А младшенькой доставалось колотушек без счета. Трогала ли она телевизор или радиоприемник, пыталась ли выйти из комнаты… Да мало ли за что можно наподдать ребенку! Их спальня была очень тесной, и Мегана, которой еще не было двух лет, не понимала, почему нельзя покидать ее пределы.

Как бы то ни было, Эйлин согласилась оставить Хилари у себя. Выгодное приобретение! Она скажет Джеку, что получила две тысячи, а восемь прибережет на всякий случай, ему же наплетет с три короба: мол, она делает это в память о брате.

— Ты же его терпеть не могла!

— Ну, все-таки родная кровь… А она — его дочь, к тому же ничего на мордашку и от работы не бегает.

— С мелюзгой одни хлопоты. — Джек знал эту истину из первых рук: у него было трое мальцов от первой жены, и они вечно выводили его из себя. — Но если ты хочешь, пусть будет по-твоему… Лишь бы не путалась у меня под ногами.

— Будет путаться — врежь как следует.

Этот довод показался Джеку убедительным, и он не стал противиться. Пусть Эйлин оставляет девчонку.

Поздно вечером Эйлин Джонс заперлась в ванной и лишний раз пересчитала свое сокровище, хранившееся в коробке среди старых чулок и поясов. Вместе с новыми поступлениями это будет около десяти тысяч. Это наполнило Эйлин ликованием. Если ей захочется слинять от Джека, эти денежки будут весьма кстати. Может, она возьмет девчонку с собой, а может, и нет. Посмотрим, много ли будет от нее проку. А нет, так пусть ее кормит Джек или забирает к себе адвокатишка. Эйлин ей ничего не должна.

Приехал Артур — грустный, подавленный — и привез с собой няню, которую нанял на одни сутки в бюро услуг. Его испугала худоба Хилари и бледность двух других девочек. Они стали похожи на маленьких беспризорниц. Артур молил Бога, чтобы они оказались здоровыми. Он вызвал Хилари на улицу для небольшого разговора, в надежде докопаться до истины, но она держалась отчужденнее, чем прежде. Артур даже не подозревал всей силы ее ненависти к нему за то, что он оставил их в этом аду.

Она два месяца лезла вон из кожи, чтобы спасти сестер, хоть немножко подкормить их. О себе она вечно забывала. Эйлин взвалила на нее всю домашнюю работу: Хилари и стирала, и мыла полы, и ухаживала за малышками, и старалась оградить их от побоев. По вечерам она пела им колыбельные, баюкая, если они плакали и звали маму.

Ничего этого Артур не узнал, только всматривался в бледное, без кровинки, лицо Хилари и гадал: почему она такая?

Собрался с духом и приготовился обрушить на нее страшную новость. Ее сестры уезжают, а она остается. Им никогда больше не быть вместе, они смогут только ездить друг к другу в гости, если разрешат новые родители. К сожалению, Артур понимал: Абрамсы будут возражать. Они считают, что Мегане незачем знать о своем прошлом. Для нее должна начаться совершенно новая жизнь. Девочке предстоит раствориться в будущем.

— Хилари, — запинаясь, начал Артур, сидя рядом с ней на заднем крыльце дома Джонсов; сорняки царапали ноги; противно жужжали мухи. — Я подумал… мне нужно тебе кое-что сказать…

Он был готов сказать ей все что угодно, только не это. Ведь он знал, как она привязана к сестрам, но его ли вина, что все так сложилось. Он сделал все, что мог. Если бы Марджори согласилась взять их к себе!

— В чем дело, дядя Артур?

Наверное, он собирается открыть ей, что они никогда не вернутся домой. Но Эйлин уже поставила их в известность о продаже квартиры, и Хилари успела с этим смириться. Пока они вместе, им ничего не страшно, даже здесь. Она подняла на Артура большущие зеленые глаза. Словно это Соланж поглядела издалека. И стало ему еще тоскливее.

— Твои сестры, — наконец он решился, — ненадолго уедут.

— Акси с Меганой? — Хилари вздрогнула, заволновалась и снова уставилась на Артура изумрудами глаз. — Почему? Зачем?

— Потому что… — Господи, не вынуждай меня так жестоко с ней поступать! Боль железной рукой сдавила Артуру сердце. Но он должен довести дело до конца. — Потому что, Хилари, нет возможности оставить вас вместе. Ваша тетя не в состоянии… и никто другой… Мегана и Александра будут жить в очень хороших семьях в Нью-Йорке. А ты пока останешься здесь, в Бостоне.

Лучше бы он вонзил ей в сердце нож! Увидев, как из глаз Хилари брызнули слезы, Артур позавидовал Сэму, чья участь показалась ему не столь мучительной по сравнению с этой пыткой.

— Прошу тебя, Хилари, дорогая… Чего только я не делал! — он протянул к ней руку, но она отшатнулась и вдруг вскочила и бросилась в дом, словно боясь, что их уже увезли.

С крыльца она крикнула:

— Нет! Не позволю!

Она оставила сестер играть на кровати. Там они и сидели до сих пор. Хилари крепко прижала обеих к груди. Из глаз ее лились потоки слез. Она была в совершенном отчаянии — и так беспомощна! Не может же она драться с дядей Артуром!

А куда идти? Где взять деньги? Кто ей поможет?

Но как они смеют так с ней поступать! Кроме сестер, у нее В целом свете никого нет. Отец и мать ее предали… И дядя Артур… А тетя с дядей ненавидят ее так же, как и она их. Только и остались Акси с Меганой…

— В чем дело, Хилари? — Эйлин вытаращила большие голубые глаза.

Заплакала Мегана — сестра слишком крепко ее стиснула, и Хилари выпустила младшую, вцепившись в Акси.

— Я люблю тебя… вот и все… просто люблю… всем сердцем. Запомни это, Акси! Навсегда, ладно?

— Да, — серьезно ответила та. Они столько пережили вместе, так тесны стали связавшие их узы, что они чувствовали состояние друг друга, угадывали опасность. — Что, Хилли, должно случиться что-то плохое? Как с мамой? Ты тоже ляжешь в ящик? — И она разрыдалась.

Хилари потрясла головой.

— Нет, Акси, не пугайся. Дядя Артур хочет взять вас с Меганой в Нью-Йорк… к его друзьям…

Хилари понимала: расставание должно пройти как можно менее болезненно. С Меганой проще: поплачет, когда ее станут отрывать от сестер, а потом и не вспомнит… никогда… Зато Хилари их не забудет! Сестры навсегда останутся в ее сердце. И однажды она разыщет их. Дала себе в этом клятву.

В дверях появился Артур. Из-за его плеча выглядывала няня.

— Нам пора ехать, Хилари.

Она кивнула; глаза застилали слезы. Александра вдруг расплакалась.

— Не хочу уезжать от Хилари! — Она изо всех сил вцепилась в руку старшей сестры. Та нежно поцеловала ее, утирая собственные слезы.

— Поезжай, Акси, а то Мегане будет страшно одной. Помоги им, пожалуйста. Хорошо? Ты позаботишься о Мегане?

Александра согласно кивнула. Она чувствовала: происходит нечто ужасное. Когда Хилари стала укладывать вещи, ее предчувствие перешло в уверенность.

Эйлин отошла в сторону, чтобы не мешать. Ее так обрадовали привезенные Артуром зеленые бумажки, что ей хотелось только одного: уединиться в ванной и пересчитать свои сокровища.

Хилари одна помогала Александре с Меганой собраться и проводила их до машины. Девочек усадили вместе с няней на заднее сиденье. Мегана плакала и тянула к Хилари ручки.

Александра изо всех сил сдерживалась, но все-таки всхлипывала. Артур сел за руль и в последний раз обернулся и посмотрел на Хилари.

— Я скоро навещу тебя.

Хилари не ответила. Предатель! Плач сестер рвал ей сердце. Она помахала им рукой, а когда автомобиль снялся с места, бросилась вдогонку, крича:

— Я люблю тебя, Акси! Я люблю тебя, Мегана! Люблю вас обеих!

Автомобиль скрылся из вида, и Хилари рухнула на колени — в дорожную пыль. Словно сама жизнь ее скрылась за поворотом. Лучше бы она умерла!

Она ничего не замечала и не чувствовала до тех пор, пока не осознала, что кто-то трясет ее за плечо. Потом ее наотмашь ударили по лицу. Хилари подняла голову и увидела Эйлин с потрепанной сумочкой под мышкой.

— Ты что это делаешь, черт возьми? — Только теперь Эйлин сообразила, что, должно быть, девчонок уже увезли. — Слезами горю не поможешь. Иди в дом, дуреха, и принимайся за уборку. Люди подумают, что мы плохо с тобой обращаемся. — Она рывком заставила Хилари встать и втолкнула в дом.

Девочка продолжала всхлипывать. Эйлин залепила ей затрещину, но и это не возымело действия. Хилари, спотыкаясь, ушла в свою комнату и бросилась на кровать, еще хранившую знакомые запахи. Она различила запах детской присыпки, которой пользовалась, меняя штанишки Мегане, и аромат шампуня, которым мыла рыжие кудряшки Акси.

Как вынести эту муку?

Хилари долго лежала и плакала — измученная, исстрадавшаяся, раздавленная превратностями судьбы. Не заметила, как забылась глубоким целительным сном, в котором она все бежала… бежала… бежала за автомобилем… искала… искала их везде…

Из соседней комнаты донеслось пьяное сопение Эйлин.

В тот год Артур неоднократно звонил Хилари. Она отказывалась подходить к телефону. Постепенно нестерпимое чувство вины привело к тому, что он все реже и реже повторял свои попытки. Он знал, что Александра и Мегана в полном порядке. Горхэмы были в восторге от Александры, этого прелестного, ласкового создания; Абрамсы всем сердцем привязались к «своему» ребенку. Зато он утратил связь с Хилари и не представлял, как она живет, а Эйлин, конечно, и не думала перед ним отчитываться.

В канун Дня Благодарения он все же поехал в Бостон. Все время его визита Хилари с каменным лицом просидела в гостиной, немая и бесчувственная. Ей было нечего сказать этому человеку, и он отбыл, во власти вины и отчаяния: будто это он погубил ребенка. Но каков бы ни был его выбор, все же Эйлин — родная тетя. Каких только оправданий себе он не придумывал, чтобы успокоить свою совесть!

В следующий раз он позвонил на Рождество. В Бостоне трубку вообще никто не снял. А ведь у Артура были и свои заботы.

Неожиданно скончался Джордж Горхэм, и Дэвид Абрамс скоропалительно принял решение переехать в Калифорнию. Это создало для Артура дополнительные трудности на работе. Конечно, остались и другие партнеры, но он был старейшим, именно на него падала основная тяжесть ответственности при принятии решений. Дело о наследстве Джорджа оказалось довольно запутанным. Артур видел Маргарет на похоронах, но она сочла за лучшее не брать с собой Александру.

В следующий раз Артур увидел Хилари только весной; она держалась еще более отстраненно. В ее глазах он уловил холод отчаяния, и это внушило ему ужас. Зато в доме Джонсов воцарилось некое подобие порядка. Откуда ему было знать, что Эйлин использовала Хилари в качестве дармовой служанки? В свои десять лет девочка выполняла всю работу по дому, даже полола сорняки во дворе, стирала, гладила одежду дяди и тети, убиралась и готовила пищу. При этом она ухитрялась еще хорошо учиться.

У Хилари не было подруг. Казалось, она в них и не нуждается. Что у нее общего с другими детьми? У них — нормальные семьи: мамы, папы, братья и сестры, а у нее — тетя с дядей, которые измывались над ней и частенько напивались до бесчувствия. Да еще прорва работы, которую нужно переделать, прежде чем сесть за уроки и — не раньше полуночи — лечь спать.

В последнее время Эйлин неважно себя чувствовала. Она постоянно жаловалась на недомогание, теряла вес — хотя по-прежнему злоупотребляла пивом — и неоднократно обращалась к врачам.

Как-то Джек упомянул о Флориде. Там на верфи у него был приятель, который предложил ему работу. К тому же теплый климат может благотворно сказаться на состоянии здоровья Эйлин. Было решено до зимы перебраться во Флориду.

Хилари не сказала об этом Артуру. Зачем? Какая ему разница? Самой же ей не было дела ни до чего на свете. Ее согревала одна-единственная надежда — разыскать когда-нибудь Акси с Меганой. Рано или поздно это обязательно случится! Нужно только подождать до восемнадцати лет, тогда-то она и отправится на поиски. Вот о чем Хилари грезила по ночам, чувствуя на своей щеке прикосновение мягких рыжих кудряшек Александры или теплое дыхание Меганы, когда она брала их на руки. Настанет день — и они снова будут вместе!

В октябре они переехали в Джексонвилл, штат Флорида. Эйлин была уже совсем плоха. Она с трудом передвигалась по квартире; пищу и то принимала с большим трудом. Рождество она встретила в постели. Хилари инстинктивно догадалась: тетя при смерти. Джек не проявлял особого интереса и все время где-то пропадал. Хилари несколько раз видела, как он выходил из дверей чужого дома, целовал на крыльце чужую женщину. Теперь к ее обычным обязанностям прибавилась забота об Эйлин. Та отказывалась лечь, в больницу. Джек подтвердил, что они не могут позволить себе такую роскошь. И до самого утра Хилари выполняла всю работу по уходу за больной. Иной раз ей вообще не удавалось поспать: она проводила ночи на полу возле кровати Эйлин.

Джек больше не спал с женой, а переместился на веранду. Там были диван и отдельный вход, так что он приходил и уходил, когда вздумается. Случалось, он по целым дням не виделся с женой. Эйлин плакала и требовала от Хилари ответа, где Джек провел ночь. Девочка лгала: он спит, не нужно его будить.

Даже смертельная болезнь не смягчила Эйлин, не пробудила в ней добрых чувств или хотя бы элементарной признательности к племяннице. Она принимала заботы Хилари как должное. Когда ей казалось, что девочка проявляет недостаточное рвение, она угрожала ее поколотить. Впрочем, теперь это были пустые угрозы. Хилари по-прежнему ненавидела тетку. После их приезда во Флориду Эйлин протянула полтора года и умерла, когда Хилари исполнилось двенадцать. В свои последние мгновения она впилась в племянницу взглядом, словно стараясь что-то сказать, но Хилари не поручилась бы, что это не очередная гадость.

В каком-то смысле смерть Эйлин принесла девочке облегчение, но в чем-то ее жизнь усложнилась. Теперь ей не нужно было ни за кем ухаживать. Зато приходилось все время быть начеку — подальше от Джека и женщин, которых он приводил домой. После смерти Эйлин он прямо объявил Хилари, что она может оставаться под его кровом до тех пор, пока не начнет причинять ему неудобства. И пусть она разберется в теткиных вещах — что-то возьмет себе, а остальное выбросит на помойку. Он не хотел, чтобы что-либо напоминало ему об Эйлин.

Хилари долго тянула с этим, страшась прикасаться к вещам умершей — словно Эйлин могла встать из гроба и покарать ее. Наконец осмелилась. Отнесла платья на церковный благотворительный базар, выбросила дешевую косметику. Она намеревалась выбросить и нижнее белье, но вдруг заметила среди старых чулок и поясов что-то завернутое в кусок материи. Хилари решила проверить, нет ли там чего-нибудь важного, и обнаружила десять тысяч долларов, преимущественно мелкими купюрами. Ясно было, что Эйлин прятала их от мужа.

Хилари долго сидела, вперив взгляд в сверток, и в конце концов сунула его себе в карман, а ночью спрятала среди своих вещей. Эти деньги очень пригодятся ей в тот день, когда она убежит, чтобы разыскать Александру и Мегану.

Весь следующий год Джек практически не замечал ее присутствия: был слишком занят, волочась за женщинами со всей округи. Он несколько раз терял работу, но потом без труда находил новую. Ему было все равно, чем заниматься, лишь бы иметь крышу над головой, бабу в постели и полдюжины бутылок пива в холодильнике.

Однако когда Хилари исполнилось тринадцать, он начал обращать на нее внимание. Постоянно ворчал, требовал одно, другое, третье, придирался к недостаточной, по его мнению, чистоте в доме, а когда приходил ужинать — не особенно часто, — с отвращением отзывался о приготовленной пище. Его раздражала ее манера одеваться: платья мешковаты, юбки слишком длинны.

Шел тысяча девятьсот шестьдесят второй год; в моду входили «мини», и Джек настаивал, чтобы Хилари одевалась, как девушки в журналах и на экране телевизора.

— Разве тебе не хочется нравиться мальчикам? — спросил как-то Джек после обеда.

Он вернулся домой навеселе, после того, как немного погонял мяч с приятелями. Ему исполнилось сорок пять лет; тридцать из них прошли под знаком Бахуса, и это наложило на него отпечаток. Джек обрюзг; над голубыми линялыми джинсами нависло брюхо.

— Хилари, разве тебе не нравятся мальчики?

Она была сыта по горло его поддразниваниями. У нее нет времени на мальчиков. Школа и заботы по дому — больше ее ни на что не хватает. Осенью ей предстоит идти в девятый класс. У нее есть десять тысяч долларов. Что еще нужно?

— Не особенно, — хмуро ответила она. — Я слишком занята, чтобы думать о мальчиках.

— Да ну? А как насчет мужчин? Для мужчин у тебя найдется время, маленькая Хилари?

Она не удостоила его ответом — пошла на кухню готовить ужин. Забавно, за какие-то несколько лет Джек превратился в настоящего южанина. Говорит, растягивая слова, с акцентом уроженца Флориды. Ни за что не подумаешь, что он из Бостона.

Ей вспомнился первый, недолгий период жизни в Бостоне, когда рядом были сестры. Бостон навсегда останется для Хилари местом, где ее разлучили с единственными существами, которых она любила. С тех пор, как они переехали во Флориду, она ничего не знала об Артуре Паттерсоне — и не желала знать. Она его ненавидела. Ей ни разу не пришло в голову, что он не звонит потому, что Джек с Эйлин не сообщили ему свой новый адрес. Исчезли без следа, словно сквозь землю провалились, и Артур не имел ни малейшего представления, где их искать. Вдобавок ему хватало своих забот. Примерно в то время, когда Джонсы двинули во Флориду, от него ушла Марджори.

— Что там на ужин? — На пороге кухни возник Джек с банкой пива и сигаретой. В последнее время он посматривал на Хилари с видимым интересом, и это ее тревожило. Он будто раздевал ее глазами.

— Гамбургеры.

— Отлично.

При этом он откровенно разглядывал ее только что сформировавшиеся груди. У Хилари были красивые длинные ноги, тонкая талия и унаследованные от отца густые черные волосы, свободно ниспадающие вдоль спины. Чертовски привлекательная девушка — это все труднее становилось скрывать. К тому же Хилари выглядела на несколько лет старше своего возраста. В ее глазах стыла застарелая обида.

Джек погладил ее по спине. В этот день он впервые околачивался поблизости все время, пока она готовила ужин. Это до такой степени действовало ей на нервы, что потом она не могла заставить себя поесть — отодвинула тарелку и сразу после мытья посуды поспешила убраться из кухни. Вскоре она услышала, как за Джеком захлопнулась дверь. Можно ложиться спать.

Джек вернулся около полуночи. С небес низвергался тропический ливень с громом и молнией. Джек был пьян и притащился домой с какой-то целью… дай Бог памяти… совсем вылетело из головы. Матерясь, он протопал мимо двери в спальню Хилари и вдруг вспомнил.

Немного постояв за дверью, он вошел — без стука, просто повернул ручку. От мокрых ботинок по полу растекались лужи. Джек тяжело дышал: сказались десятилетия запойного курения. Хилари спала и не слышала. Черные волосы упали ей на лицо; одна рука заброшена за голову; одеяло съехало; на ней была детского фасона ночная рубашка.

Джек замурлыкал от удовольствия. Хилари пошевелилась во сне и повернулась на бок; при этом приоткрылись одна нога и бедро. Джек начал неторопливо расстегивать на себе сорочку. Она упала на пол, прямо в лужу. Он снял брюки с ботинками и остался в трусах и носках, а через минуту они отправились вслед за остальным на пол. Однако из-за сильного опьянения эрекция оказалась незначительной. Он медленно приходил в рабочее состояние, распаляя себя видом полуобнаженной Хилари, пуская слюни от вожделения, которое тайно питал к ней все эти годы. Наконец-то она созрела и целиком в его власти… его собственная племянница… всегда под рукой… пока не вырастет и не захочет завести свою семью… Но, возможно, после этого у нее и не возникнет такого желания.

Джек со стоном лег рядом; пары алкоголя и запах потного, немытого тела разбудили Хилари.

Она открыла один глаз и вдруг с воплем ужаса соскочила с кровати. Однако Джек оказался проворнее — успел ухватить ее за подол рубашки и сорвать с нее эту единственную защиту. Она стояла перед ним, нагая и трепещущая, а он лежал и пялился на нее.

— Ну и ну! Да ты красотка, маленькая Хилли!

Нужно было прикрыть наготу, убежать… Но она совсем растерялась и стояла, парализованная страхом. Если она шелохнется, пустится наутек, он сейчас же схватит ее.

— Иди обратно в постельку, еще рано. Сейчас дядя Джек тебе кое-что покажет.

Хилари и так прекрасно видела предмет его гордости — длинный, твердый и очень страшный. Она была достаточно большой девочкой и знала, что ему нужно. Лучше умереть!

— Не смей меня трогать!

Девочка метнулась на кухню; Джек — за ней; огромный, голый, он то и дело спотыкался, скользя по мокрому полу.

— Иди сюда, маленькая шлюшка. Ты же хочешь этого. И ты это получишь.

Он схватил ее за руку и потащил обратно в спальню. Хилари сопротивлялась, как дикая кошка. Его лицо и плечи покрылись царапинами.

— Пусти, гад! — Она вырвалась и добежала до двери, но Джек снова догнал ее.

В мозгу Хилари молнией сверкнуло воспоминание об одной спрятанной в спальне вещи. Притворившись послушной, она позволила отвести себя туда. Риск был огромен, но она скорее убьет это животное, чем подвергнется насилию!

— Ну вот и умница… Хочешь дядю Джека, да, маленькая Хилли?

Она промолчала. Он бесцеремонно толкнул ее на кровать и приготовился взгромоздиться, но вдруг похолодел: прямо перед ним, нацелившись ему в живот, сверкнуло что-то серебристое, холодное и очень острое.

— Посмей только тронуть меня, подонок, я отрежу твои поганые яйца! — прошипела Хилари. — Я не шучу! — Джек понял: действительно не шутит. Отступил. Хилари приподнялась. — Убирайся из моей комнаты!

— Ладно, ладно… Господи Иисусе! — бормотал Джек, пятясь к двери. Там он споткнулся о порог и едва не шлепнулся на пол. — Убери эту штуку, ради всего святого. Убери, черт бы тебя побрал!

— Не раньше, чем ты выметешься отсюда! — Она по-прежнему целилась ему в мошонку, и это действовало ему на нервы.

— Маленькая сучка! Так вот чему вас теперь учат в школе! В наше время девушки были другими.

Хилари не ответила. Он все пятился — и вдруг резким движением вырвал у нее нож и так сильно ударил девушку по лицу, что она отлетела к противоположной стороне. Из носа хлынула кровь, страшно болел затылок — уж не разбила ли она голову?

— Ну как, сука? Нравится?

Хилари застонала и попробовала подняться на ноги, чтобы и дальше защищать свою добродетель. Но Джеку было не до этого: им владела жажда мести. Это не уйдет. Девчонка целиком и полностью в его власти. Он — хозяин!

— В другой раз будешь слушаться дядю Джека!

Его глаза злобно сверкали; он нанес ей новый сокрушительный удар. Хилари шмякнулась о стул; что-то вонзилось между ребер, пропороло грудь. Из ран сочилась кровь; в ушах стоял звон.

Джек ударил ее еще несколько раз и, утомившись, рухнул на кровать — голый, в стельку пьяный, но довольный проделанной работой. В другой раз не будет ломаться. Он преподал ей хороший урок. Такой хороший, что Хилари выползла из дома, под проливной дождь, и еле дотащилась до крыльца соседнего дома. Там она, вся израненная, истекая кровью, пролежала несколько часов, пока утром миссис Арчер не вышла посмотреть почту.

— Боже правый! — вскрикнула она и побежала за мужем. — Берт! Берт! У нас на крыльце мертвая женщина — совсем голая!

Он выбежал на крыльцо и увидел Хилари. Та лежала без сознания.

— Господи! Это соседская девочка… ее тетя умерла… Она почти никогда не выходила из дома. Нужно позвонить в полицию.

Но Молли уже накручивала диск. В считанные минуты приехала полицейская машина, а «скорая» — еще раньше. Хилари увезли в больницу. Примерно через полчаса она пришла в сознание и увидела Арчеров — они жалостливо смотрели на нее, сидя в приемном покое. Миссис Арчер плакала. Хилари напомнила ей дочь. Бедная девочка, ее избили до полусмерти, изнасиловали и бросили подыхать.

Однако следующий медосмотр показал, что девочка не была изнасилована — только зверски избита. На ней не осталось живого места. Рана на груди производила жуткое впечатление, однако ужаснее всего оказалось сотрясение мозга при ударе о стену головой. Едва Хилари очнулась, ее вырвало. Потом она еще несколько раз теряла сознание, но врачи заверили миссис Арчер, что девочка поправится, и через несколько часов супруги уехали домой.

Хилари не хотела говорить, кто ее избил, но полицейские не унимались.

— Как ты думаешь, — спросила и миссис Арчер мужа, — кто это сделал?

Однако прошло несколько дней, прежде чем правда выплыла наружу. Джек сам не выдержал и выдал себя, когда полицейские заявились в третий раз.

Смертельно напуганная Хилари умоляла их не трогать Джека.

— Он убьет меня! Или сделает что-нибудь похуже!

Ее успокоили:

— Тебе вовсе не обязательно возвращаться к нему. Можно устроиться в семейный детский дом.

— Что это? — со страхом спросила Хилари, но тотчас подумала: что может быть хуже жизни с Джеком?

— Временное пристанище для детей, которым некуда идти.

— Сиротский приют?

Офицер покачал головой.

— Нет. Семейный дом, где о детях заботятся как о родных.

— Тогда я согласна.

Чтобы определить ее в семейный детский дом, пришлось обратиться в суд штата Флорида. Однако поскольку Хилари являлась круглой сиротой и не была удочерена Джонсами, это оказалось проще, чем ожидали.

Только один раз после случившегося Хилари довелось увидеться с Джеком. Тогда она в сопровождении миссис Арчер отправилась за вещами. С той ночи они ни разу не встречались. Хилари безумно опасалась, что он захочет отомстить, однако присутствие Молли Арчер сковало ему уста, и он только сверлил Хилари взглядом, полным бессильной злобы.

Она уложила свои нехитрые пожитки в чемодан и не забыла спрятать за подкладку завернутые в тряпицу деньги. Нужно всеми силами оберегать их от чужого глаза. Этот сверток — единственная надежда на спасение, средство разыскать сестер. Знай Джек о существовании этих денег, он точно бы убил ее.

Джек Джонс демонстративно захлопнул за Хилари дверь и запер на ключ. Миссис Арчер отвела ее к себе во двор.

Там они подождали представителей властей.

К утру Хилари будет в детском доме. Все получилось как бы само собой, и на мгновение она поверила, что теперь все будет легко и просто. Она несколько лет переждет в семейном детском доме, а затем отправится в Нью-Йорк, на поиски Александры и Меганы. В один прекрасный день они соединятся и заживут все вместе. Она снова будет о них заботиться. Теперь, когда у нее есть деньги — этот неожиданный подарок судьбы, — все будет хорошо. Эти десять тысяч долларов, обнаруженные среди нижнего белья Эйлин, оказались единственным, что тетя сделала для них хорошего, да и то не помышляя об этом. Неважно. Деньги спрятаны за подкладку чемодана, и если потребуется их защищать, Хилари не пожалеет жизни.

Служащая из органов социального обеспечения, как и обещала, зашла за ней утром и после краткого визита в суд отвела Хилари в старый дом на окраине Джексонвилла. Дверь открыла женщина в фартуке, с любезной улыбкой на лице. В гостиной сидело человек пять других детей. По прикидке Хилари, от десяти до четырнадцати лет. Это место очень напоминало дом Эйлин и Джека в Бостоне. Та же затхлая атмосфера, ломаная мебель и общий вид запущенности. Неудивительно — с полдюжиной ребятишек!

Хозяйку звали Луизой. Она отвела Хилари в спальню, которую той предстояло делить еще с тремя девочками, спавшими на узких армейских раскладушках — Луиза приобрела их на распродаже излишков. На одной раскладушке сидела темнокожая девушка — рослая, тощая, с огромными темными глазами. Она с любопытством взглянула на Хилари. Служащая соцобеспечения их познакомила.

— Хилари, это Мейда. Она здесь уже девять месяцев, — женщина улыбнулась и вышла обратно в гостиную, к Луизе и куче ребят.

В доме было полно народу, но атмосфера была не очень-то гостеприимной, будто ее поместили в концлагерь за колючую проволоку.

— Хилари — это еще что за имя?

После ухода служащей Мейда неприязненно уставилась на новенькую, окидывая ее взглядом с головы до пят, от ворота мешковатого платья до дешевых туфель. Не очень-то выигрышный костюм — не то что кисея и бархат ее детства. Хилари устремила на черную девушку серьезные зеленые глаза и попыталась представить, каково ей будет жить здесь.

— Эй, ты откуда?

— Из Нью-Йорка… Из Бостона… Последние два года я живу во Флориде.

Темнокожая девушка кивнула. У нее выпирали кости, а ногти были обгрызены до основания.

— Да? А почему ты сюда загремела? Отец с матерью в тюряге?

У самой Мейды так и было. Ее мать была проституткой, а отец — сутенером и распространителем наркотиков.

— Они оба умерли, — безжизненным голосом ответила Хилари, по-прежнему стоя в проходе и настороженно озираясь по сторонам.

— Братья и сестры есть?

Хилари подумала: какая разница? — и едва не ответила утвердительно, однако потом передумала и покачала головой.

Мейда была удовлетворена.

— Придется вкалывать, милочка. Луиза любит, чтобы работали на совесть.

Не слишком обнадеживающая новость, но Хилари и не ожидала легкой жизни, что бы ей ни обещали.

— Что нужно делать?

— Убираться, присматривать за мелюзгой… огород… стирка… Да все, что она скажет. Все равно что рабство, только спишь не под открытым небом да кое-как кормят, — глаза Мейды блеснули злорадством. — Все-таки лучше, чем в колонии для несовершеннолетних.

— Что это такое?

Все было Хилари в новинку: семейные детские дома, колонии для несовершеннолетних, родители в тюрьме… Правда, ее отец тоже покончил с собой в камере… Хилари так и не смирилась с тем адом, в который он превратил ее жизнь всего за одну ночь неконтролируемой ярости. Иногда, лежа в постели, Хилари думала (в тех случаях, когда она вообще позволяла себе об этом думать): лучше бы он убил ее вместе с Соланж, чем обрек на эту медленную муку вдали от родного дома и всех, кого она любила.

— Ты что, девочка, с луны свалилась? — раздраженно спросила Мейда. — Колония… исправительная колония… Это такая тюрьма для малолеток. Если тебя не возьмут в семейный детский дом, загремишь в колонию, будешь сидеть за решеткой, и с тобой будут обращаться как с дерьмом. Нет уж, лучше я буду вкалывать на Луизу, пока мамаша не выйдет на волю. Это будет в следующем месяце, и я смогу вернуться домой. А ты? Долго собираешься здесь торчать? У тебя есть родственники?

Мейда решила, что родители Хилари только что умерли и для нее это — перевалочный пункт, пока родственники договариваются между собой. Уж очень она была не на месте в этой обстановке. Манера говорить, двигаться, даже молчать и смотреть — все отличало ее от других детей. Однако Хилари покачала головой. В это время в дверях показалась служащая из органов соцобеспечения.

— Ну что, девочки, познакомились?

Она безмятежно улыбалась, словно понятия не имела о тех джунглях, с которыми имела дело по работе. Все они — славные детки, а она подыскивает для них замечательные семейные дома, и все счастливы.

Обе девочки посмотрели на нее как на ненормальную. Мейда заговорила первой:

— Ага. Как раз этим и занимаемся. Знакомимся. Верно, Хилари?

Та кивком подтвердила. Ей было нечего сказать, и она испытала облегчение, когда дама из соцобеспечения увела ее на кухню. Что-то в Мейде ее пугало.

— Мейда здесь замечательно прижилась, — доверительно сообщила служащая.

Остальные дети ушли во двор; Луиза ждала на кухне, однако Хилари не обнаружила никаких признаков еды, а у нее урчало в желудке. Неужели ей так и не дадут поесть и придется ждать ужина?

— Ну, ты готова приниматься за работу? — осведомилась Луиза, и Хилари поняла: это и есть ответ.

Дама из соцобеспечения улетучилась, и Луиза повела девочку во двор, где стояли лопаты, совки и грабли. Хилари должна была вырыть яму. Ей было обещано, что скоро на помощь придут мальчики, но они так и не появились. Мальчики предпочли курить сигареты за сараем, а Хилари в одиночку орудовала лопатой, чертыхаясь и отчаянно потея.

За последние четыре года работы хватало с лихвой, но ей не приходилось заниматься тяжелым физическим трудом. Она убиралась в доме, стирала, готовила пищу и ухаживала за умирающей Эйлин. Все это не шло ни в какое сравнение с рытьем ямы. Когда Луиза наконец позвала детей ужинать, в глазах у Хилари стояли слезы усталости.

Мейда была уже на кухне. С торжествующим видом стояла у плиты. Ей выпала королевская привилегия готовить ужин. В мутной жиже плавало несколько кусочков мяса и хрящей. Луиза назвала эту бурду жарким и оделила всех маленькими порциями. Несмотря на голодные спазмы и головокружение, Хилари не могла заставить себя это есть.

— Давай ешь, набирайся сил!

Луиза ухмыльнулась — как показалось Хилари, зловеще. И вообще происходящее смахивало на страшную сказку, в которой злая ведьма пожирает детей. Такие сказки ей рассказывали в детстве, но могла ли она подумать, что этим обернется ее жизнь? В книжках ведьму всегда убивали, а дети снова превращались в принцев и принцесс.

— Извините… мне не хочется…

Мальчишки зароготали.

— Ты что, больна? — раздраженно спросила Луиза. — Меня не предупредили.

Хилари вспомнила рассказы Мейды об исправительной колонии и испугалась, как бы ее не отправили в эту тюрьму для несовершеннолетних. А куда ей еще податься? Уж, конечно, не к Джеку; ясно, что он с ней сделает. Выбор невелик: Луиза или колония.

— Нет-нет, я здорова. Просто перегрелась на солнце. Было очень душно…

— Ах-ах! — послышалось со всех сторон.

А когда после ужина Хилари стала помогать Мейде мыть посуду, та больно ущипнула ее. Все понятно. Здесь и не пахнет ни семьей, ни хотя бы дружбой. В отсутствие соцслужащей Луиза не собирается корчить из себя добрую мамочку. Они всего-навсего дармовая сила и должны знать свое место.

Мейда рассказала, что у Луизы есть муж-инвалид: то уходит, то возвращается. Одну ногу он потерял на войне, а другую покалечил. В общем, утратил работоспособность. Вот Луиза и начала брать детей, чтобы они вкалывали и за нее, и за мужа. За это ей еще и приплачивают. За каждого ребенка штат платил ей деньги — недостаточно, чтобы разбогатеть, но прожить можно. Места в доме хватало на семерых, а с Хилари их теперь шестеро. Кроме Мейды, здесь жила пятнадцатилетняя Георгина и трое подростков-хулиганов. Эти дети не отличались красотой или хотя бы здоровьем. И неудивительно — при такой диете.

Луиза экономила решительно на всем. Хилари закалилась, живя у Эйлин, но той далеко было до Луизы — гения экономии.

В половине восьмого она велела детям ложиться спать, и они разбежались по своим спальням — болтать, жаловаться, обмениваться историями об отсидках родителей и собственных подвигах в колонии. Хилари все это было внове, и она испуганно молчала, сидя на своей раскладушке. Георгина с Мейдой вели себя так, словно ее не было в комнате. Шныряли мимо нее в ночнушках и громко хлопали дверью ванной.

Я выдержу, твердила про себя Хилари. Это все-таки лучше, чем жить под угрозой Джека. Все не так уж и страшно. Она вспомнила о припрятанном сокровище и помолилась про себя, чтобы его никто не обнаружил и не отобрал. Осталось пять лет… пять лет, заполненных семейными детскими домами… или колониями… или жизнью с Джеком… Глаза застилали жгучие слезы.

Хилари пошла в ванную и закрыла за собой дверь. Там она всхлипывала, уткнувшись лицом в данное Луизой рваное полотенце. Неужели это и есть ее жизнь?..

В это время в дверь забарабанили мальчишки, и ей пришлось уступить им ванную. Они ворвались, точно тараканы.

— Ты чем это занимаешься? Может, пособить? — осклабился темнокожий мальчик; остальные заржали, придя в полный восторг от его чувства юмора.

Хилари вихрем пронеслась мимо них и вбежала в спальню девочек как раз в тот момент, когда Мейда выключила свет. Через минуту в дверях выросла Луиза со связкой ключей. Она как будто собиралась запирать их. Хилари запаниковала. Это невозможно!

Из спальни мальчиков донеслось хриплое ржание. Луиза захлопнула дверь и повернула ключ в замке. Старшие девочки отнеслись к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. Хилари не выдержала.

— Зачем она нас заперла?

— Чтобы не баловались с парнями. Заботится о нашей нравственности!

Мейда загоготала, словно услышав остроумную шутку. Георгина последовала ее примеру. Они смеялись так долго, что Хилари показалось — это никогда не кончится.

— А если понадобится в туалет?

— Делай в постель, — прыснула Георгина.

— Только завтра утром придется убирать за собой, — добавила Мейда.

— А если пожар?

Мейда веселилась до колик.

— Значит, изжаришься, милочка. Твоя белокурая кожа подрумянится и станет коричневой, как моя.

Конечно, можно разбить стекло и выскочить, но об этом Хилари не подумала. Ее охватила паника. Лежа в постели, она изо всех сил старалась не думать о том, что может случиться. Ее еще никогда не запирали. Хуже этого трудно что-либо себе представить.

Она продолжала, как мышка, тихонько лежать и глядеть в потолок. Мейда и Георгина перешептывались в темноте. Потом зашуршали простыни и послышалось хихиканье. Хилари повернула голову и оцепенела. Она никак не ожидала увидеть то, что предстало ее взору.

Мейда в чем мать родила залезла к Георгине в постель; та тоже сбросила на пол ночнушку. В лунном свете Хилари было видно, как они ласкали, обнимали и целовали друг дружку. Мейда стонала от наслаждения и закатывала глаза. Хилари хотела убежать, но дверь была заперта. Парализованная страхом, она не могла пошевелиться.

Старшая девушка заметила ее реакцию.

— В чем дело, милочка? Никогда не видела, как занимаются любовью?

Хилари покачала головой. Мейда пристроила голову между ног подруги и хрипло рассмеялась.

— Хочешь попробовать?

Хилари снова сделала отрицательный жест. Господи, что же делать? Дверь на запоре, и она вынуждена если не видеть, то слышать эти мерзости.

— Может, тебе понравится.

— Нет… нет!..

Это было именно то, из-за чего она попала сюда: только там был Джек, а здесь — две девицы. Хилари боялась даже представить себе, что они могут с ней сделать. Однако Мейда с Георгиной быстро забыли о ее присутствии и продолжали развлекаться. При этом они стонали, пыхтели, а один раз Мейда так громко вскрикнула, что Хилари испугалась: вдруг прибежит Луиза и накажет всех троих.

В доме царила мертвая тишина. Нарушала ее лишь возня Мейды с Георгиной.

Девушки обессилели и уснули, обнявшись, а Хилари всю ночь плакала…

На другой день ей опять предстояло копать землю, затем выскрести грязь из сарая. Мальчишки и на этот раз увильнули. Потом Хилари поручили приготовить обед. Она хотела сделать что-нибудь приличное, но это было невозможно с таким набором продуктов. Им досталось несколько ломтиков консервированного колбасного фарша и вчерашний картофель-фри. Разве этого достаточно для занятий тяжелым физическим трудом под палящим солнцем?

А ночью она снова была вынуждена слушать концерт, устроенный Мейдой и Георгиной. Хилари повернулась к ним спиной, укрылась с головой и сделала вид, будто ничего не слышит.

На третью ночь Георгина скользнула к ней в постель и начала гладить спину под ночной рубашкой. После смерти матери ее ни разу никто не приласкал, но Хилари поняла: это — другое, страшное.

— Пожалуйста… не надо… — она оттолкнула Георгину и сама чуть не свалилась с кровати.

Георгина мертвой хваткой вцепилась в нее и, притянув к себе, прижалась сзади. Хилари чувствовала спиной ее груди. Свободной рукой Георгина шарила по ее телу — искала соски.

— Брось, малютка… Разве тебе не приятно? Ах, до чего замечательно! Нам с Мейдой наскучило однообразие, мы решили попробовать с тобой. Будешь нашей подругой. — При этих словах рука Георгины, ласкавшая Хилари грудь, двинулась ниже — к тесно сжатым бедрам.

— Ох, пожалуйста… умоляю… не надо! — всхлипывала Хилари.

Это было даже ужаснее, чем с Джеком. Она не могла убежать: ведь дверь заперта. У Георгины железная хватка. В то время как ее ноги стальными змеями обвились вокруг Хилари, с другой стороны подкралась Мейда и тоже начала ее терзать. Георгина насильно раздвинула Хилари ноги.

— Ну вот… видишь, как здорово! — Мейда трогала Хилари в тех местах, которые для нее самой были запретными. Девочка закричала. Тогда Георгина зажала ей рот рукой, а Мейда продолжала грубо ласкать ее. Хилари разрыдалась.

Наконец они оставили ее в покое, истекающую кровью.

— А, черт, у тебя что, менструация? — удивилась Георгина. Зато Мейда прекрасно поняла, в чем дело: она потрудилась на славу.

— Да нет. Она, понимаешь ли, была девственницей.

Георгина заржала. Ничего, привыкнет. Все поначалу сопротивляются. А если и потом не станет шелковой, они ей кое-что покажут. Никуда не денется!

Наутро, едва Луиза отперла дверь, Хилари бросилась в ванную — застирывать простыни. Ей пришлось просить прощения за беспорядок. Мальчишки разразились издевательским хохотом. У Хилари было такое чувство, словно вся боль и все унижения мира обрушились на ее бедную голову. Как будто кто-то поставил целью ее уничтожить. Господи, где сейчас ее сестры?

— Боженька, — молилась она про себя, — сделай так, чтобы с ними не случилось ничего подобного!

Но нет, это невозможно! Артур Паттерсон пристроил их в семьи своих друзей, там даже не подозревают о таких вещах, не могут представить всех мерзостей, на какие способны такие, как Эйлин, Джек, Луиза, Мейда и Георгина.

Позже, копая яму, Хилари продолжала молиться Богу, чтобы все мучения достались ей одной. Боженька, делай со мной все, что хочешь, только отведи беду от Александры и Меганы! Умоляю, Господи!..

Подошла Георгина.

— Ты что, разговариваешь сама с собой?

— Я?.. Нет… — Хилари резко отвернулась, чтобы Георгина не видела ее пунцовые щеки.

— Ночью было неплохо… В следующий раз тебе тоже понравится.

Хилари превратилась в фурию.

— Нет! Ни за что! Не смейте больше трогать меня! Ясно? — она крепче сжала в руке черенок лопаты.

Георгина со смехом отошла. Подумаешь, испугала! Ночью ей будет нечем защищаться.

Так и вышло. Они с Мейдой проделали то же, что и в прошлый раз, и на следующий день Хилари ходила с остекленевшими глазами. Ждать спасения было неоткуда.

Через неделю явилась женщина из соцобеспечения и спросила, не слишком ли тяжела работа. Хилари поколебалась и покачала головой. Георгина пригрозила, что, если она пожалуется, загремит в колонию, а там все этим занимаются, с применением свинцовых трубок и бутылок — «не то, что мы с Мейдой». Хилари поверила. Все теперь казалось возможным — любые пытки. Так что она ответила: все прекрасно, — и ночные кошмары продолжились.

Они продолжались семь месяцев, пока Георгине не исполнилось шестнадцать лет и ее выпустили досрочно, как иногда поступали с несовершеннолетними, способными к самостоятельной жизни. Мать Мейды вышла из тюрьмы и взяла к себе дочь. Хилари осталась одна — против троих подростков, — и прошло несколько дней, прежде чем Луиза подыскала замену Мейде и Георгине. А пока что Луиза посчитала, что комбинация: одна девушка — трое ребят — безопасна, и не дала себе труда запирать двери. Ночью мальчики прокрались в спальню к Хилари. Она оборонялась, как дикая кошка, но силы были неравными, и парни сделали то, зачем пришли. Утром Хилари позвонила даме из органов соцобеспечения и попросила перевести ее в колонию для несовершеннолетних. Она не представила объяснений, а Луизе было наплевать.

В свою последнюю ночь у Луизы она стащила с обеденного стола нож и вилку и приготовилась встретить ночных посетителей. Одному эта вылазка едва не стоила руки; остальные в страхе отступили. Хилари никому ничего не сказала.

Через два дня за Хилари пришли.

Попав в колонию, она ни на что не реагировала и не отвечала на вопросы, поэтому ее поместили в одиночку. Прошло две недели, прежде чем начальство убедилось: девочка здорова, только худа, как спичка, и очень ослабла. Она отказывалась вставать. Они рассудили, что общество других детей пойдет ей на пользу. Диагноз был — «подростковый психоз».

Хилари поставили на работу в прачечной и поместили в спальню, где, кроме нее, было еще пятнадцать девочек. По ночам она слышала возню, вздохи и стоны, но ее не трогали, даже не заговаривали с нею. Через месяц ее направили в другой семейный дом, где было три девочки. Хозяйка попалась хорошая: не то чтоб добрая, но вежливая. И религиозная. Она то и дело унылым, безрадостным тоном читала им проповеди: мол, Господь покарает их, если они не примут веру.

Девочки пытались проникнуть за броню, которой Хилари окружила себя, однако ее молчаливая холодность обескураживала. Так что спустя два месяца ее вернули в колонию, а вместо нее взяли веселую, общительную и на все согласную одиннадцатилетку.

На этот раз Хилари так до конца и осталась в колонии. Она не завела ни одной подруги. Посещала занятия в школе, выполняла порученную работу и запоем читала все, что подворачивалось под руку. Она все продумала. Нужно выйти отсюда и получить образование. Чем усерднее она будет работать, тем больше получит знаний, тем вернее грядущее спасение. И Хилари целиком посвятила себя учебе.

В семнадцатилетнем возрасте она с отличием окончила школу, а на следующий день начальница пригласила ее к себе в кабинет.

— Поздравляю, Хилари. Мы наслышаны о твоих успехах.

«Мы»?

Кроме начальницы, в кабинете никого не было. Никто не приехал забрать отсюда Хилари. Так было девять лет, так будет всегда. Такова уж ее судьба. Она давно смирилась. Вот если бы найти Александру и Мегану… Но и эта надежда теперь казалась хрупкой. Хилари по-прежнему хранила за подкладкой чемодана десять тысяч долларов, но ее уверенность сильно пошатнулась.

Поехать к Артуру?

Да и помнят ли ее сестры?

Александре теперь тринадцать, а Мегане — девять. Она стала им чужой. На всем белом свете у Хилари не осталось никого, кроме нее самой. Поэтому она безучастно взирала на начальницу.

— Спасибо.

— Тебе предстоит сделать выбор.

— Вот как?

Хилари усвоила: слова о выборе не предвещают ничего хорошего — и приготовилась защищаться от новых посягательств. Время, прошедшее с тех пор, как она попала в первый семейный детский дом, научило ее многому.

— Как правило, наши воспитанницы остаются здесь до восемнадцати лет, но если воспитанница оканчивает школу до достижения этого возраста, она имеет право покинуть стены заведения.

— И что это означает? — Хилари подозрительно уставилась на начальницу. Изумрудные глаза были всего лишь двумя отверстиями в стене из стали, которой она отгородилась от всего мира.

— Это означает, Хилари, что ты свободна идти куда хочешь или остаться здесь, пока не решишь, что делать дальше. Ты уже думала об этом?

Еще бы! Только об этом и думала четыре года!

— Немного.

— Ну и… — разговаривать с Хилари было все равно что сидеть в кресле зубного врача во время удаления зуба, но она была лишь одной из многих, слишком сильно обиженных жизнью, чтобы доверять кому бы то ни было. Это трагедия, но ничего не поделаешь. Начальница продолжила: — Ты не поделишься со мной своими планами?

— Я обязана это сделать — иначе меня не выпустят?

У многих подростков родители сидели в тюрьмах; иногда их отпускали на поруки, и они были обязаны представлять сведения о себе. Может, это такой же случай? Однако начальница покачала головой.

— Нет, Хилари, не обязана. Просто мне хотелось помочь…

— Я справлюсь.

— Куда ты поедешь?

— Возможно, в Нью-Йорк. Это мой родной город, я хорошо его знаю.

Проведя полжизни вдали от Нью-Йорка, Хилари все еще считала его родным. Там живут ее сестры…

— Нью-Йорк — очень большой город. У тебя там есть друзья?

Хилари отрицательно мотнула головой. Если бы они были, разве бы она проторчала четыре года в исправительной колонии Джексонвилла? Идиотский вопрос! Зато у нее есть десять тысяч долларов. Она справится и без друзей. Все, что ей нужно, это крыша над головой и работа. Ясно одно: здесь ей делать нечего.

— Когда мне можно будет уйти? — При этих словах глаза Хилари впервые вспыхнули живым огнем.

— На следующей неделе. Постараемся подготовить необходимые документы. Тебя это устроит?

У начальницы было тяжело на душе. Она потерпела полнейшее фиаско, так и не найдя общего языка с этой упрямицей. А впрочем, никогда нельзя заранее знать, кто из них приспособится к местным порядкам, а кто нет. Женщина встала и протянула Хилари руку. Та осторожно пожала ее, словно ожидая подвоха.

— Как только все будет готово, мы тебя известим.

— Спасибо.

Хилари вышла из кабинета и направилась в свою каморку. Она — выпускница и больше не обязана делить спальню с соседками. А через несколько дней и вовсе выйдет на свободу.

Она долго лежала на своей койке, глядя в потолок. Все кончено. Позади — восемь лет унижений, страданий и всепоглощающего страха. Зато теперь она сама себе хозяйка. И Хилари улыбнулась — в первый раз за долгие месяцы.

Через неделю она заняла место в автобусе. Без печали, без сожалений, не оставив позади ни одного друга либо подруги. Девушка с жестким, холодным взглядом изумрудных глаз. Она устремилась навстречу новой жизни, в мир, которого совсем не знала. Зато кошмары ада остаются позади.

Автобус делал остановки в Саванне, Роли, Ричмонде, Вашингтоне и Балтиморе; через двое суток он достиг Нью-Йорка. Всю дорогу Хилари тихонько сидела у окна. Другие пассажиры время от времени заговаривали с ней, например, когда автобус делал остановку или приходило время устраиваться на ночь. Двое моряков даже попытались сфотографировать ее, но она дала столь энергичный отпор, что никто больше не пытался с ней заигрывать.

В Нью-Йорке она вышла из автобуса — одинокая, трепещущая фигурка. Дома, наконец-то она дома — после девяти лет разлуки! Тогда она была маленькой девочкой; прошло всего три дня с тех пор, как отец покончил с собой, и ей предстояло немного погостить у тети в Бостоне. Однако должны были пройти все эти годы, прежде чем она смогла вернуться обратно.

Чиновники из комиссии по делам несовершеннолетних дали Хилари двести восемьдесят семь долларов, чтобы начать новую жизнь, и у нее еще было десять тысяч от Эйлин.

Первым делом она посетила банк на Сорок второй улице, а вторым — поселилась в небольшой гостинице в районе Тридцатых улиц на Ист-Сайд. У нее был скромный одноместный номер, так что ее никто не беспокоил. Она питалась в кафетерии на углу и постоянно просматривала объявления в газетах — в поисках работы. В школе она обучилась машинописи — и только. Поэтому у Хилари не было иллюзий относительно своего будущего. Придется начинать с нуля. Но у нее были кое-какие планы.

Женщины, с которыми она имела дело в последние годы, оставили в ее душе глубокий след. Она ни за что не станет такой, как они. Будет работать, а по вечерам учиться в колледже. И в один прекрасный день она станет «кем-то» — Хилари торжественно поклялась себе в этом. Обязательно!

На второй день своего пребывания в Нью-Йорке она посетила универмаг «Александра» на Лексингтон-авеню и истратила пятьсот долларов на одежду. По ее меркам — огромная сумма, но если она хочет устроиться на приличную работу, нужно выглядеть соответственно. Она отдавала предпочтение темным расцветкам, незамысловатым, но элегантным фасонам; приобрела несколько юбок и кофточек, лакированные туфли-лодочки и сумочку в тон. Хилари примерила все это и с удовлетворением отметила: из зеркала на нее смотрела хорошенькая молодая девушка, по которой ни за что нельзя было сказать, что она прошла через чистилище.

В первом месте, куда Хилари обратилась, ей сказали, что она не подходит по возрасту. В трех других требовалось умение стенографировать. И, наконец, в одной бухгалтерии ее встретил тучный, лысый тип, от которого вовсю несло потом; он пыхтел и постоянно вытирался носовым платком.

— Печатать умеешь?

Он стоял, глазел на нее и ухмылялся. Но она имела дело и не с такими и ни капельки не испугалась. Главное — ей нужна работа. Она не может вечно жить на быстро уплывающие деньги и согласна на него работать, если он будет прилично себя вести.

— А стенографировать? — Хилари покачала головой, но ему, казалось, было все равно. — Сколько тебе лет?

— Девятнадцать, — солгала Хилари, наученная первым собеседованием. Кому охота связываться с несовершеннолетними?

— Училась на секретаря?

Хилари снова сделала отрицательный жест. Мужчина встал, держа в руках какие-то бумаги, и, словно затем, чтобы показать ей их, обошел вокруг стола. Однако, приблизившись к Хилари, он протянул руку к ее груди. Девушка со скоростью молнии вскочила на ноги и, не успев подумать о последствиях, заехала ему по лицу. Оба одновременно ахнули. Лысый выпучил глаза.

— Только попробуй еще раз дотронуться — подниму такой шум, вся полиция сбежится! — Зеленые глаза полыхнули огнем; все тело напряглось. — Как вы смеете!..

Ну почему они все такие? Дядя Джек… Девочки в семейном детском доме… Мальчишки… Все хотели от нее одного и того же. Хилари не понимала, какую роль в этом играла ее красота, воспринимала их домогательства как Божье наказание за какой-то неведомый ей ее проступок. Но это несправедливо! Она медленно попятилась к двери, не спуская с лысого глаз.

— Послушайте… Я извиняюсь… Большое дело! Мисс… как вас там?.. Да ну, бросьте!.. — и он заковылял к ней, но она резко хлопнула дверью у него перед носом.

Потом Хилари, чувствуя себя страшно подавленной и как будто оскверненной, пешком шла в гостиницу. Неужели она так и не найдет работу?

Но работа нашлась: ей предложили место секретаря в бюро по найму. Там устраивали ее внешность, опрятность, исполнительность, умение прилично печатать на машинке и толково отвечать на телефонные звонки. И хотя в бюро заподозрили, что Хилари прибавила себе лет, они не придали этому значения. Ей посулили девяносто пять долларов в неделю — для Хилари это была огромная сумма, просто манна небесная! Она тотчас дала согласие и как на крыльях полетела к себе в отель, чтобы подготовиться к первому рабочему дню.

Осталось еще одно дело; Хилари решила заняться этим после обеда. Неизвестно, будет ли потом у нее время.

Она не хотела вести этот разговор по телефону. Нет, она встретится с ним лично. Один только раз. Получит информацию и отправится по адресам. От этой мысли она вся затрепетала.

Хилари надела простое платье цвета морской волны, темные чулки и лакированные лодочки. Волосы она завязала узлом на затылке — это делало ее солиднее. Она умылась, вытерла лицо грубым гостиничным полотенцем и сошла вниз. Ехать автобусом означало потерять слишком много времени, и Хилари взяла такси.

И вот она стоит на перекрестке Сорок восьмой улицы и Парк-авеню, перед небоскребом из стекла и хрома.

Лифт, подрыгивая, доставил Хилари на тридцать восьмой этаж. Девушка затаила дыхание: вдруг застрянет? Она еще не бывала в подобных зданиях. Однако память сохранила кое-какие впечатления детства. Морской круиз вместе с родителями во Францию, на пароходе «Либерте»… Их квартира на Саттон-плейс… Чаепития в отеле «Плаза»… Пирожные, горячий шоколад и тонны взбитых сливок…

А потом — та страшная ночь, когда погибла мама… Обвинения, которые они с отцом бросали друг другу в лицо…

Дверь лифта бесшумно отъехала вбок, и Хилари очутилась в приемной с пушистым ковром во весь пол; за письменным столом восседала молоденькая секретарша в розовом полотняном костюме, с коротко стриженными белокурыми волосами. Она была как две капли воды похожа на любую другую секретаршу. Хилари подумала: с завтрашнего дня и ей предстоит пополнить своей особой ряды представительниц этой профессии. Но вряд ли она будет соответствовать стандарту. Никогда ее не назовут «милашкой». Она не станет обесцвечивать волосы и производить впечатление девицы, готовой на любые услуги. Хилари Уолкер останется серьезной и сдержанной, как сейчас.

— Я к мистеру Паттерсону.

— Он вас ожидает?

Девушка излучала доброжелательность, но Хилари не ответила на улыбку и честно мотнула головой. В глубине души она чувствовала некоторую растерянность: ее подавляла роскошь обстановки. Однако она не показала виду.

— Нет. Но мне нужно срочно с ним увидеться.

— Представьтесь, пожалуйста, — все с той же ослепительной улыбкой попросила секретарша.

— Хилари Уолкер, — и зачем-то добавила: — Он мой крестный отец.

— Ах, вот как! — удивилась мисс Улыбка и, нажав на кнопку, что-то неслышно пробормотала в микрофон. Это было частью профессии: говорить так, чтобы рядом ничего не разобрали. «Мистер такой-то… хочет вас видеть, сэр… Ах, вас нет?.. Что ему сказать?..» Хилари тоже предстоит освоить это искусство.

И вдруг маленькая блондиночка удивила Хилари. Она еще раз лучезарно улыбнулась и показала на правую дверь.

— Прошу вас. Секретарь мистера Паттерсона проводит вас куда нужно.

Девушка явно была под впечатлением. Не так-то это просто — попасть на прием к Артуру Паттерсону. Но раз эта молоденькая посетительница его крестная дочь…

Хилари вошла в дверь справа от ее стола и очутилась в длинном коридоре; под ногами вилась ковровая дорожка. Фирма занимала целый этаж; в конце коридора виднелся холл, уставленный книжными полками с юридической литературой. Там же стояло несколько письменных столов, за которыми работали ассистенты мистера Паттерсона. Хилари никогда не бывала здесь, даже в детстве. Впрочем, кажется, он переехал…

— Мисс Уолкер? — К ней подошла немолодая женщина с коротко подстриженными седыми волосами и доброй улыбкой.

— Да.

— Мистер Паттерсон ждет вас.

Можно было предположить, что все спланировано заранее — как будто он предвидел, что она придет, — девять лет ждал этого. Но что он мог предвидеть — сидя здесь? Что он знал о жизни таких, как Эйлин и Джек; и о том, как она ухаживала за умирающей Эйлин, а потом отбивалась ножом от насильника; и как много лет не наедалась досыта; и о Мейде с Георгиной… И даже о вонючем борове, на днях проводившем «собеседование»? Что он знал о жизни?

Ей же было известно, что он сгубил ее мать — все равно что убил своими руками. Потом отца… А теперь восседает в роскошном кабинете, и ей нужно от него только одно… А потом она исчезнет из его жизни, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах больше не встречаться!

Пожилая секретарша постучалась в дверь с аккуратной, отделанной кожей медной табличкой: «Артур Паттерсон». Изнутри донесся все еще знакомый голос: «Войдите!» Хилари вспомнила, как он лгал ей восемь лет назад: «А ты ненадолго останешься здесь, Хилари. Потом я приеду за тобой». Он не выполнил обещания, но это уже не имело значения, она все равно ненавидела бы его. Ей живо припомнилось, как в миг их отъезда она упала на колени посреди проезжей части и, рыдая, выкликала сестер… Хилари сделала над собой усилие, чтобы сдержаться и не заплакать. Все это уже позади… почти все. Восемь лет прошло с тех пор, как она в последний раз видела Александру и Мегану…

— Можете войти, — напомнила седовласая секретарша и, открыв перед Хилари дверь, посторонилась, давая ей дорогу. Та решительно шагнула в кабинет.

Она не сразу заметила сверкающий стеклом и хромом письменный стол прямо перед огромным, во всю стену, окном, из которого был прекрасный вид на центр Нью-Йорка. А за столом сидел Артур Паттерсон, поразительно неуместный среди Современной обстановки. Ему исполнилось пятьдесят, а выглядел она на десять лет старше: худой, долговязый, с первыми признаками облысения и скорбными глазами на бледном лице. В эту минуту он был гораздо бледнее обычного.

Он поднялся из-за стола и впился в Хилари взглядом, точно увидел привидение. Перед ним стояла высокая, очень красивая девушка с глянцевитыми черными волосами — в точности как у Сэма. Однако на этом сходство кончалось.

На него в упор смотрели глаза Соланж; это была ее посадка головы, ее горделивая осанка. Так же гордо шествовала она по Рю д'Арколь в Париже двадцать один год назад. Видение из прошлого… Стоило перекрасить волосы в рыжий цвет — и перед ним оказалась бы живая Соланж… Но со злыми, колючими глазами и выражением ненависти на лице. Никогда Соланж не была такой. Все в этой девушке словно говорило: только попробуйте меня задеть — убью!

Артуру стало страшно. Какие же испытания выпали ей на долю, если она так озлобилась?

Главное, она жива и здорова, стоит перед ним в его кабинете, повзрослевшая и на редкость привлекательная. Свершилось чудо! Артур сделал шаг навстречу, протянул руку — помириться, забыть прошлое! Все равно что к нему вернулись Сэм и Соланж — в сияющем ореоле чудесной молодости!

Но девушка отпрянула — и Артур застыл на месте как вкопанный. Между ними выросла стена.

— Хилари, как ты?

Не поздно ли спрашивать? Больше всего она ненавидела в этом человеке его малодушие. Только теперь она в полной мере осознала, какой же он трус. Ни капли мужества! Вот почему он оставил ее на произвол судьбы, предал их всех. «Кишка тонка», — говорила о нем Соланж много лет назад. Хилари этого не знала, а если бы знала, согласилась бы с матерью.

— Прекрасно.

Она не собиралась попусту тратить время. Ее привела сюда не жажда примирения, а необходимость получить ответ на один-единственный, жизненно важный вопрос. Только это поддерживало ее все годы.

— Где мои сестры?

Хилари не сводила с Артура холодных как лед глаз и не понимала, что именно — горе или страх — парализовало этого человека. Она затаив дыхание ждала ответа.

Если минуту назад Артур Паттерсон был бел как мел, то теперь он и вовсе стал похож на покойника. Он понял: ее не обмануть, не запугать, не убаюкать воспоминаниями. Все, что ей нужно, — это знать, где ее сестры, а как раз этого он и не мог ей сообщить при всем желании.

— Хилари… давай присядем.

Он показал на кресло, но она тряхнула головой.

— Не собираюсь рассиживаться. Вы погубили моих родителей, разрушили нашу семью. Мне нечего вам сказать. Я хочу знать, где находятся Александра и Мегана. Вот и все. Ответьте на мой вопрос, и я вас больше не потревожу.

Хилари терпеливо ждала. Гордая посадка головы, некогда делавшая Соланж такой неповторимой, сводила Артура с ума. Он смотрел на Хилари, а видел другую женщину. Но от Хилари не скрыться, не убежать — даже в прошлое. Через столько лет она грубо вторглась в его жизнь, и отныне с этим придется считаться.

У него появилось ощущение, будто ей известно больше, чем он предполагал. Но он не стал задавать вопросов, а сказал правду — с болью и раскаянием. Им владело горькое сожаление о том, что было и уже не вернется.

Он был свидетелем распада семьи Уолкеров. Возможно, Хилари права и он действительно приложил к этому руку. Он так и не оправился от удара. Не завел новую семью после того, как много лет назад его бросила Марджори. И он — в ответе за все, что случилось, даже за страшную судьбу Сэма.

Как объяснить все это Хилари? Как оправдаться перед зеленоглазым судией? Бог знает, через что ей пришлось пройти за эти восемь лет.

— Хилари, мне неизвестно, где они теперь. Я и о тебе ничего не знал. Семь лет назад отправился в Бостон, но Джонсы уже уехали и никому не оставили новый адрес.

Его голос осекся; он вдруг уличил себя в том, что тогда, семь лет назад, даже испытал облегчение при мысли, что теперь не нужно будет встречаться с той, что судила его строже остальных. Возможно, Хилари это почувствовала. У нее были всевидящие, умудренные жизнью глаза и, может быть, не умеющее прощать сердце. В этой девушке не осталось ничего мягкого, доброго. Она как будто сделана из гранита, колючей проволоки, битого стекла и стали. Артур угадал: в глубине ее души гнездятся чудовища. И испугался. Вероятно, представься ей такая возможность, она стала бы мстить… Учитывая обстоятельства, он не осудил бы ее за это.

— Вы не очень-то ревностно искали, — съязвила она. Не нужны ей его оправдания! — Мы переехали во Флориду.

— А дальше? — Артур испытывал потребность знать, что с ней произошло, почему она стала такой. В горле застрял комок. Только бы не разрыдаться. — Что было дальше?

Ах, если бы она села… Они поговорили бы… Хилари должна выслушать… Он ей все расскажет. В первую очередь — о Марджори, которая теперь заседает в Верховном суде. О том, почему он не мог взять девочек к себе и почему никто другой не согласился удочерить всех троих. Почему он поступил так, а не иначе.

— Джек с Эйлин… все еще там? Они хорошо с тобой обращались?

Хилари разразилась горьким смехом травленого звереныша. Сверкнули изумруды глаз. Она вспомнила Джека в ту злополучную ночь. И какое жалкое зрелище являла собой Эйлин перед смертью…

— Эйлин умерла, и меня отдали в семейный детский дом. Последние четыре года я провела в колонии для несовершеннолетних. Теперь я свободна, мистер Паттерсон, и никому ничем не обязана. Вам меньше чем кому бы то ни было. Все, что мне нужно, это разыскать сестер.

Сердце бешено стучало у нее в груди. Неужели это ничтожество потеряло след Александры и Меганы?

Артур пришел в ужас.

— Почему ты не позвонила мне, когда она умерла? Тебе не было необходимости отправляться в детский дом или колонию. — Он даже помыслить не мог о такой возможности. — Прости, Хилари. Она снова дала по нему залп.

— Не пудрите мне мозги. Вам сроду не было до нас дела, нет и теперь. Легко прикидываться несчастненьким и просить прощения! По правде говоря, мне на это наплевать. В моей судьбе это ничего не изменит. Сообщите мне их местонахождение. И не смейте уверять меня, будто вы этого не знаете. Вы должны знать. Вы сами их туда поместили.

Ей никогда не приходило в голову, что этот человек способен потерять их из виду. Так же, как и ее. Она смотрела на него в упор и не видела ничего, кроме страха, вины и раскаяния. Он ее боялся!

Артур бессильно опустился в кресло и в отчаянии покачал головой.

— Александру удочерил один из моих партнеров. Он женился на красивой девушке из хорошей семьи, на много лет моложе его. У них не было своих детей, и когда я рассказал им об Александре, они загорелись желанием удочерить ее. Они ее боготворили! — он с мольбой устремил взгляд на Хилари, словно надеясь смягчить ее сердце. Но зеленые глаза были все так же холодны, хотя у нее и дрожали руки. Хилари тоже села и слушала, стараясь не пропустить ни единого слова. — Ну вот, — продолжал Артур. — Они повезли Александру в Европу, путешествовали всюду… А через полгода Джордж скончался от инфаркта. Маргарет была убита горем. Когда я слышал о ней в последний раз, она вместе с девочкой отдыхала на юге Франции. Мы отправили в Париж все документы, касающиеся наследства, и больше я ничего о ней не знаю. Видимо, она так и осталась в Европе, но я не уверен в этом…

Его голос замер; из глаз выкатились две крупные слезы.

— Значит, вам не известно, где сейчас Александра, — резюмировала Хилари. — Как фамилия ее приемной матери?

— Горхэм. Маргарет Горхэм. Но она могла вторично выйти замуж… Мало ли что могло случиться. Возможно, она вернулась в Штаты, но не думаю, чтобы она была в Нью-Йорке, иначе до меня дошли бы вести.

Он с тоской посмотрел на Хилари.

— А Мегана?

— Ее удочерили Дэвид и Ребекка Абрамсы, сразу же после… — слова давались Артуру с огромным трудом, — после того, как я привез ее в Нью-Йорк. Дэвид не был полноправным компаньоном: просто работал на нашу фирму. Спустя несколько месяцев они уехали в Лос-Анджелес. Его жена тоже юрист; им предложили совместную работу. Главное, они стремились начать с чистого листа. Это было специально оговорено. Полное прекращение всех контактов, Мегана должна была начать новую жизнь — как их родная дочь. Я не знаю, где они и что с ними. Если Дэвид — член Лос-Анджелесской ассоциации юристов, я мог бы найти его. Но там ли он еще?..

— Сукин ты сын! — в сердцах воскликнула Хилари. — Позволил, чтобы нас разметало, по свету. Думал, избавишься от нас и избавишься от чувства вини. Ну и как, помогло? Вряд ли! — Хилари видела его насквозь. — Твоя жизнь тоже разбита. Поделом тебе. Ты заслужил все свои несчастья. Желаю вам гореть в аду, мистер Паттерсон! Живите с этим до конца вашей ничтожной жизни! Вы убили двоих взрослых и погубили троих детей. Пять загубленных жизней на вашей совести! — Она приблизилась и с презрением посмотрела на него сверху вниз. — Как вам спится по ночам? Не думаю, что очень хорошо. И одному Богу известно, что случилось с этими бедняжками. Одному Богу известно, на какие мучения вы их обрекли. Я знаю только, в какой ад превратилась моя собственная жизнь. Но она еще не кончена. Я не позволю вам окончательно втоптать меня в грязь! Я еще поднимусь, еще сделаю из своей жизни что-нибудь путное. И может быть, найду сестер… может быть… Ну, а пока… — Хилари медленно направилась к двери; по щекам текли слезы. Она так многого ждала от этого свидания, а этот негодяй снова подвел ее. — Я не желаю с вами знаться, Артур Паттерсон. Я палец о палец не ударю, чтобы успокоить вашу совесть. Мы больше не «друзья», дорогой «крестный»! — Хилари остановилась и произнесла слова, которые преследовали его до конца его жизни: — Никогда не прощу вам того, что вы с нами сделали. Я до гробовой доски стану проклинать вас. Запомните это!

Она, точно призрак, исчезла за дверью, и у него не нашлось мужества последовать за ней. Он как будто прирос к креслу и долго сидел сгорбившись, точно глубокий старик, вспоминая Соланж и все, что с ней произошло. Хилари права, ему нет прощения. Он и сам никогда не простит себя. Его так же, как Хилари, мучил вопрос: что стало с двумя ее сестренками?

Ответа не было.

Хилари вышла из административного здания на Парк-авеню и направилась в публичную библиотеку, чтобы сделать то единственное, что было в ее силах. Открыла телефонный справочник, но не нашла в нем ни Джорджа, ни Маргарет Горхэмов. Правда, она обнаружила пятерых Горхэмов, но ни по одному телефону ей не смогли сообщить ничего о Маргарет либо Александре, даже не слыхали. Хилари перелистала справочник адвокатов — членов Калифорнийской ассоциации — новое разочарование. Она не нашла Дэвида Абрамса, а это могло значить только одно: он уехал из Калифорнии Бог знает куда. Хилари исчерпала все свои ресурсы. Все. Она не может охотиться за ними по всему свету. Все эти годы надеялась узнать адреса сестер от Артура Паттерсона, а он обманул ее ожидания. Александра с Меганой исчезли. Навсегда? Надежда, которая поддерживала ее всю жизнь, лопнула. Хилари медленно побрела в свою гостиницу. Она и не пыталась удержать слезы. Девочки все равно что умерли… Ей вспомнились розы на похоронах матери. Встреча с Артуром оживила в ее памяти тот страшный день, когда ее разлучили с сестрами: как она рухнула на колени и кричала им вслед: «Акси, я люблю тебя! Я люблю тебя, Мегана!» С тех пор она так и простояла на коленях — все эти годы. Одна. Одиночество навсегда стало ее уделом. Но она будет помнить их до конца жизни, своих сестер, своих младшеньких.

Дом на улице Фош был окружен высокой, неприступной зубчатой стеной, укрывшей от взглядов досужих пешеходов все, что происходило по другую сторону. Здесь были на редкость ухоженный сад и массивный кирпичный особняк, возведенный в восемнадцатом веке — с резными дверями, медными ручками, ажурными ставнями, выкрашенными в темно-зеленый цвет, и гардинами из шелка и камчатного полотна на окнах.

Дом как будто нарочно отгородился от улицы, от толпы, от всяческой суеты. Здесь царили изысканность и утонченность. Обитателей особняка окружали шедевры старинных мастеров, изделия Фаберже и хрустальные подсвечники.

Этот дом принадлежал барону и баронессе Анри де Мориньи, представителям одного из древнейших аристократических родов Франции. В последнее время финансовое положение барона пошатнулось, однако четырнадцать лет назад все изменилось к лучшему благодаря его женитьбе на прекрасной дочери графа де Борн. Особняк на улице Фош явился свадебным подарком графа.

Желая порадовать мужа, Александра отреставрировала его фамильный замок в Дордони и охотничий домик в Солони. Потом они приобрели виллу в Сен-Жан-Кап-Феррате и стали каждое лето ездить туда отдыхать с детьми. Семья барона де Мориньи жила в роскоши и изяществе.

Александра де Мориньи не представляла себе другой жизни и стала для Анри идеальной спутницей жизни. Она вела дом, устраивала званые вечера, умело развлекала гостей, во всем слушалась мужа и прекрасно воспитывала двух дочерей, Аксель и Мари-Луизу. В тот день после обеда она сидела за письменным столом и, умиротворенная, думала о своих дочках. Скоро они придут из школы, возьмут собак и вместе с ней отправятся гулять в Буа. Удобный случай поговорить, узнать школьные новости: кому они сейчас симпатизируют, а кого «ненавидят», и кто сегодня озорничал. Потом, придя домой, девочки сделают уроки, примут ванну, поужинают, немного поиграют и лягут спать. Обычно Александра проводила с ними все свободное время — за исключением тех случаев, когда должна была ужинать с Анри. Девочкам исполнилось шесть и двенадцать лет. Они ни в чем не походили друг на друга — как ночь и день — и составляли смысл ее существования. Старшая, Мари-Луиза, была серьезной маленькой особой, характером в отца; зато Аксель — копия матери, какой та была в ее возрасте: немного застенчивой, ласковой и доверчивой. Александре доставляло удовольствие находиться рядом с ней, перебирать рыжие кудряшки и смотреть в огромные голубые глаза. При одной мысли об этом у нее начинало петь сердце.

Так она и не услышала шагов мужа по ковру. Анри тихо вошел в кабинет жены и засмотрелся на нее. Александра словно грезила наяву. Очнувшись, подняла глаза на высокого красавца.

Анри де Мориньи исполнилось пятьдесят девять лет. Он был крепкого телосложения, с резко очерченным лицом и проницательным взглядом. Муж Александры редко бывал весел, зато она могла на него положиться. Она испытывала к нему огромное уважение. А влюбилась в девятнадцатилетнем возрасте. Их помолвка длилась два года. Отец девушки желал убедиться, что она действует не под влиянием импульса. Все-таки Анри был на двадцать четыре года старше!

Александра не сомневалась в своем чувстве. Она всегда мечтала о ком-то вроде старого графа де Борн, ее отца. Когда она появилась на свет, ему было около шестидесяти. Однако она не была его родной дочерью: он удочерил ее в шестилетнем возрасте и искренне привязался к ней.

У графа не было своих детей; перед тем как познакомиться с матерью Александры, он потерял жену и уехал горевать на юг Франции, а вместо этого встретил… Маргарет Горхэм. Ей было двадцать семь. Между ними вспыхнула любовь, и через полгода они стали мужем и женой. Пьер де Борн дал маленькой Александре свое имя. Лишь он и Маргарет знали: однажды девочка уже была удочерена, в пятилетнем возрасте, Маргарет и ее покойным мужем Джорждем Горхэмом.

Тогда они жили в Нью-Йорке. Маргарет с Пьером рассудили: зачем еще кому-то об этом знать? Да и какое это имеет значение? Девочка стала Александрой де Борн, граф любил ее как родную, даже больше. Александра росла обожаемым, балованным ребенком и отвечала на ласку родителей такой же любовью. Она боготворила человека, которого считала своим отцом. К Пьеру, а не к кому-либо другому она бежала со своими детскими печалями, или жалобами, или желаниями; делилась с ним мечтами и тайнами, исповедовалась в мелких провинностях.

Маргарет была счастлива. В сущности в их семье она сама была главной проказницей: любила подшучивать над мужем и дочерью, неожиданно прятаться, наряжаться в маскарадные костюмы им на потеху. Это был взрослый ребенок, всегда готовый посмеяться, умеющий извлекать радость из каждой минуты своей жизни.

Зато Александра, как ни странно, была похожа на Пьера; нежная, привязчивая, исполненная восхищения перед матерью, ее причудами и шутками.

Да, Александра росла под крылышком у родителей и вдруг несказанно удивила всех, в девятнадцать лет полюбив Анри де Мориньи и пожелав выйти за него замуж. Пьер де Борн не был в восторге от ее выбора. Из-за разницы в возрасте. К тому же он считал Анри де Мориньи чопорным человеком с тяжелым характером. Пьер знал: Анри ни разу не был женат — все ждал идеальную подругу жизни, с подходящим происхождением, связями в высшем обществе и состоянием, не уступающим его собственному. Все это он нашел в Александре. Но что он сам может ей предложить, спрашивал себя Пьер. Добрый ли он человек, будет ли любить ее и лелеять? Он неоднократно делился своими сомнениями с Маргарет; она разделяла его озабоченность.

Александра твердо знала: ей нужен Анри и никто другой. Она обвенчалась с ним в часовне своего родового поместья в Рамбуйе. На свадьбу съехалось семьсот человек, принадлежавших к лучшим фамилиям Европы.

Молодожены провели медовый месяц на Таити, наслаждаясь экзотическими блюдами и занимаясь любовью на частном пляже, примыкавшем к снятой ими вилле. По возвращении в Париж Александра была еще более страстно влюблена в мужа. Для полного счастья недоставало лишь ребенка. Несмотря на все старания Анри, им только через год удалось зачать первенца.

Отец Александры был счастлив, что дожил до того момента, когда смог подержать на руках внучку. Вскоре его не стало, он мирно скончался во сне восьмидесяти двух лет от роду. Маргарет была безутешна, и Александра разделяла ее горе. Она была ошеломлена, подавлена, не представляла жизни без отца — его ласковых, сильных рук и мудрых глаз. Смерть Пьера усилила ее эмоциональную зависимость от Анри, которого она, хотя и любила, но немного побаивалась. Он стал средоточием ее жизни, она безумно боялась потерять его. Всю жизнь Александру преследовал страх перед утратой тех, кого она любила и кто любил ее.

Это весьма беспокоило Маргарет, считавшую, что Анри склонен злоупотреблять чрезмерной зависимостью от него жены. В каком-то смысле он относился к Александре как к ребенку, а с детьми, как известно, строгий тон самый верный. Он привык поучать ее, читать нотации и руководить ею, как будто она сама не знает, чего хочет. По мнению Маргарет, он вел себя скорее как отец, а не как муж и влюбленный.

Сама Александра старалась всячески угождать мужу, даже если речь шла о сущих пустяках или причудах. Он был честолюбив и одержим мечтой о политической карьере, а посему маниакально соблюдал приличия. Все должно быть на высшем уровне, в полном согласии с требованиями этикета. Александра должна была в каждый момент жизни соответствовать своей роли идеальной подруги жизни, а от детей требовались вдесятеро лучшие манеры, чем у их сверстников.

Для Маргарет было сущей пыткой хотя бы пить чай в доме зятя. Ее тревожило, что Александра принимает все как должное. Все хорошо, все правильно — только бы муж был доволен.

— Мама, у него просто такой характер. Он не хочет причинять кому-либо огорчения. Анри очень серьезно ко всему относится и во всем стремится к совершенству.

Отец Александры никогда не предъявлял подобных требований к жене и дочери. Он также обладал замечательным чувством юмора. Маргарет считала Анри занудой, но не облекала этого в слова. Все, о чем она мечтала, это счастье Александры. Пьер тоже хотел только этого. Он оставил дочери большую часть своего состояния — впрочем, Маргарет тоже получила более чем достаточно. Когда он умер, ей исполнилось сорок пять, но благодаря неиссякаемому жизнелюбию она выглядела моложе.

Ей было ненамного меньше, чем Анри.

Маргарет де Борн любила смеяться, отпускать остроты — иногда довольно смелые. За ней ухаживали видные женихи Европы, но она не собиралась в третий раз выходить замуж. Когда-то она была счастлива с Джорджем Горхэмом, затем — на верху блаженства с Пьером. Вряд ли она найдет в другом мужчине что-то такое, чего ей не дали эти двое. Теперь ее главной заботой стало счастье Александры.

У Анри были слишком высокие запросы. Настолько высокие, что Пьер и Маргарет решили не говорить ему о происхождении Александры, благо сама она ничего не помнит. Девочка звала Пьера папой, но Маргарет была уверена, что в дальних уголках ее памяти хранятся некие смутные воспоминания, в которых Александра сама не дает себе отчета. Казалось, она абсолютно забыла Джорджа Горхэма. Ей объяснили, что после смерти настоящего отца ее удочерил Пьер, но не сказали, что на самом деле у нее были совсем другие мама и папа, что ее уже однажды удочеряли — после трагических событий в семье Уолкеров. Перед смертью Пьер особенно настаивал на том, чтобы не только муж Александры ничего не узнал, но и она сама — незачем ее волновать. К тому же она слишком правдивое существо и может счесть своим долгом открыться мужу. Пьер хорошо знал Анри: он настоящий маньяк во всем, что касается чистоты крови.

Маргарет полностью разделяла взгляды своего мужа, поэтому ради спокойствия Александры согласилась молчать. Спустя много лет никто уже вообще не помнил с том, что Александра — приемыш.

Маргарет бурно радовалась рождению Мари-Луизы. Остро переживала смерть второго ребенка — мальчика. Потом на свет появилась Аксель. На этот раз беременность оказалась тяжелой, а роды — затяжными. Врачи настоятельно рекомендовали Александре воздержаться от дальнейших попыток — чтобы не подвергать свою жизнь опасности. Ей вполне хватало двух дочерей.

Анри долго не мог оправиться от разочарования. В сущности, он так и не примирился с мыслью о том, что у него не будет сына. В пылу ссоры он не раз упрекал жену, давая понять, что она не оправдала его доверие.

Утрата сына стала для Анри ударом. Но он нес еще один тяжкий крест — Маргарет де Борн в качестве тещи. Эта женщина доводила его до белого каления. Его раздражало в ней все: длиннющие ноги типичной американки, размашистая, абсолютно неженственная походка, громкий смех и ужасный акцент — все равно что провести ногтем по стеклу. Он ненавидел ее выходки, считал их вульгарными. Содрогался, когда теща привозила в подарок детям водные пистолетики в виде губной помады, дешевые, но забавные игрушки, от которых они приходили в восторг. Не жалела она денег на шикарную детскую одежду из Нью-Йорка, например, темно-синие зимние пальтишки с муфточками из норки — верх безвкусицы! Анри благодарил Бога за то, что Александра не похожа на мать.

Как только старый граф женился на такой ужасной женщине? Хвала Создателю, Александра сдержаннее и воспитаннее матери. Она умна, добра, интеллигентна — и в то же время застенчива и послушна; это качество он ценил выше всех остальных…

Анри наблюдал за женой с порога и улыбался спокойной, чуточку ироничной улыбкой. Не такой он человек, чтобы открыто проявлять свои чувства. Ведь предъявляя к Александре высокие требования и не давая воли романтическим порывам, в глубине души он искренне любил жену. Без нее его жизнь стала бы куда беднее. И не только в финансовом отношении. Она была прекрасной хозяйкой, элегантной дамой со своим стилем; на ее происхождении не было ни единого пятнышка.

Александра де Борн де Мориньи — леди до мозга костей.

— Ты грезишь? — с еле заметным укором произнес Анри. Он никогда не повышал голоса — ни на нее, ни на кого бы то ни было.

Этого и не требовалось: все в доме по первому знаку бросались выполнять его желания. Анри де Мориньи был властной, утонченной натурой. Он был красив: черные глаза, благородная седина. В молодости он занимался спортом и сохранил хорошую фигуру. Никто не давал ему законных пятидесяти девяти лет, так же, как и Александре — тридцати пяти. Она была очень хороша собой: с чистыми голубыми глазами и светлыми, почти белыми волосами, которые она укладывала — иногда с помощью шиньона — в замысловатую прическу.

— У тебя все готово к приему на следующей неделе?

Анри передал жене перечень дел, которыми ей предстояло заняться. Для этого у Александры была секретарша, но она предпочитала делать все сама. Это входило в число ее достоинств.

— Все уже сделано. — Александра нежно улыбнулась мужу.

— Хорошо бы проверить, — он говорил снисходительным тоном, словно с подростком, которому не помешает лишний раз напомнить о его обязанностях.

Александра продолжала улыбаться. Иногда Анри пугал ее, но это случалось редко. В сущности у него доброе сердце, просто он педантичен и одержим стремлением к совершенству.

— Завтра мы ужинаем в Елисейском Дворце.

— Хорошо. По какому случаю?

— В честь назначения нового министра обороны.

Нельзя сказать, что это представляло для Александры живой интерес, зато Анри придавал таким вещам колоссальное значение: оставив свой пост в банке, тешил себя мечтой о большой политической карьере. Но до нее было еще очень далеко.

— Завтра я обедаю с мамой, — откликнулась Александра, — но у меня хватит времени подготовиться к вечеру.

Говоря это, она смотрела в сторону, чтобы не видеть осуждения в глазах мужа. Его неприязнь к Маргарет очень ее огорчала. Она много лет питала надежду, что Анри лучше узнает и полюбит ее мать, но теперь эта надежда улетучилась.

В голосе Анри появились металлические нотки:

— Сегодня я ужинаю вне дома. — Он не представил объяснений, а она не спросила. — Ты побудешь с детьми?

Александра кивнула. Интересно, куда он идет? Несколько лет назад у Анри был роман — она знала об этом и теперь от всей души понадеялась, что история не повторится. Тогда она не стала поднимать шума: во Франции это в порядке вещей. Ничего страшного. Она с удовольствием проведет вечер с девочками. Лишь бы за этой отлучкой не крылось что-то серьезное!

— Я предупрежу кухарку, дорогой. Это деловая встреча? — она постаралась произнести это как можно беззаботнее.

Анри нахмурился: вопрос показался ему нарушением приличий. В это время в комнату ворвались дочери. Они никак не ожидали увидеть отца, и на Анри с Александрой обрушился шквал радостных возгласов. Мари-Луиза, в короткой темно-синей юбочке, из-под которой выглядывали длинные, тонкие, как у жеребенка, ножки, и восхищенно и застенчиво взглянула на отца и устремилась к матери.

Анри никогда не выказывал при детях чувства к жене. Зато ему нелегко было устоять перед младшей дочерью, ее миниатюрной копией. Девочка весело плюхнулась к Александре на колени и тотчас занялась разными предметами на письменном столе. Анри забеспокоился, как бы она не опрокинула чернила.

— Аксель! — строго прикрикнул он. Девочка безбоязненно уставилась на отца; в глазенках мелькали озорные искры.

Иногда Анри ловил себя на страшной мысли: вдруг она станет такой, как бабушка по материнской линии? Поэтому он сдерживал себя и был особенно строг с ней.

— Будь осторожна с мамиными вещами!

— Я осторожно, папочка. — Ее ангельские голубые глазки искрились весельем. Пухлые губки сложились бантиком. У нее все еще была полненькая детская фигурка, в отличие от Мари-Луизы, которая в последнее время вытянулась и стала изящнее.

— Меня сегодня выгнали из класса, — гордо провозгласила Аксель.

Александра рассмеялась. Жалко, что папа не дожил, не увидел вторую внучку. Он наверняка был бы без ума от Аксель и радовался успехам Мари-Луизы. Обе они прелестны.

— Здесь нечем хвастаться, мадемуазель. Что ты натворила? — строго, но втайне гордясь дочкой, спросил Анри.

Он в который раз пожалел о том, что у него нет сына, продолжателя рода. Как это Александра оплошала — не подарила ему сына? Это был ее единственный изъян, и Анри постоянно давал ей это почувствовать.

— Мамочка, хочешь жвачку? — не унималась Аксель.

Александра вздрогнула. Это лакомство она давала дочери потихоньку от мужа, потому что тот не одобрял этого увлечения. Но младшая дочь вечно ее выдавала. Что касается Мари-Луизы, то она предпочитала лакрицу и шоколадные конфеты. А вот Аксель обожала выдувать пузыри из розовой тягучки.

— Нельзя, — ответил за Александру Анри и, напомнив жене о своем списке, отправился в собственный кабинет.

Вернее, сделал вид, что отправился, потому что, демонстративно плотно закрыв дверь, он тотчас потихоньку приоткрыл ее и заглянул в щелку. Конечно, жена дала Мари-Луизе шоколадку, а Аксель — жевательную резинку. Анри с любопытством наблюдал, как растет изо рта младшей дочери розовый пузырь. Потом снова закрыл дверь и пошел к себе.

— Папа сегодня рано, — заметила Мари-Луиза, грациозно опускаясь в кресло эпохи Людовика XVI.

У Мари-Луизы были темные, задумчивые глаза; она отличалась врожденной элегантностью. Через несколько лет она станет настоящей красавицей, да уже и сейчас притягивает взоры. Впрочем, внешность маленькой Аксель больше бросалась в глаза. У нее были такие же, как у матери, рыжие волосы. Сама Александра, идя навстречу пожеланиям мужа, обесцветила волосы и вот уже много лет числилась блондинкой. По мнению Анри, рыжий цвет, даже данный от природы, вульгарен.

— Папа ужинает вне дома, — спокойно сказала Александра.

— Ты тоже? — глаза малышки в тот же миг наполнились слезами. Впрочем, она охотно взяла у матери вторую жвачку.

— Нет. У папы деловая встреча. Я остаюсь с вами.

— Ура! — на радостях Аксель набила рот резинкой.

Мари-Луиза улыбнулась. Ей нравилось, когда мама ужинала с ними. Им было весело втроем. Мама рассказывала смешные истории из своего детства: как они с бабушкой разыгрывали дедушку.

— Няня знает, что вы уже дома? — спохватилась Александра, но тотчас по испачканным ладошкам младшей дочери поняла, что они прибежали к ней сразу, минуя гувернантку. Иначе они пришли бы чистенькие, идеально причесанные. Но самой Александре они больше нравились такими — более естественными, оживленными.

— Кажется, мы забыли ей сказать, — призналась Мари-Луиза, в то время как Аксель вовсю трудилась и наконец выдула новый огромный пузырь. Все трое покатились со смеху.

— Только няне не показывай. — Александра спустила девочку с колен. — Идите скажите ей, что вы дома, а мне еще нужно кое-что сделать.

Обычно шофер привозил девочек на «ситроене». Александра при каждом удобном случае старалась это сделать сама. Сейчас же ей хотелось пробежать составленный Анри перечень дел. Она знала список гостей: сама три недели назад рассылала приглашения на фамильных бланках, а потом — открытки-напоминания с текстом в золоченой рамке: барон и баронесса де Мориньи ждут вас к восьми часам на званый ужин в доме N 14 по улице Фош. Форма одежды — парадная. Она уже выбрала, что надеть, заказала цветы и составила меню. Анри, конечно, распорядится, чтобы достали из погреба лучшее вино. Возможно, «Шато-Марго» выдержки тысяча девятьсот шестьдесят первого года или «Лафит-Ротшильд» — сорок пятого. Шампанское «Кристалл» и всевозможные ликеры. Потом дамы удалятся в другую комнату, мужчины будут наслаждаться сигарами, бренди и скабрезными анекдотами. Мало кто теперь придерживался этого обычая, но Анри всегда был ярым приверженцем традиций. Александре никогда не приходило в голову предложить что-то новое, свое. Она просто выполняла его волю — и доводила исполнение до безупречности.

После ухода дочерей она еще немного посидела, думая о муже и о том, куда он отправился. Потом перенеслась мыслями к девочкам. Их звонкие голоса доносились до нее из сада. Скоро начнутся каникулы, и они поедут все вместе в Сен-Жан-Кап-Феррат — детям там приволье. Позднее к ним присоединится Анри, закончив дела в Париже. Супруги станут кататься с друзьями на яхте и, может быть, проведут несколько дней в Италии или Греции. Дети побудут с няней и слугами.

Таков был стиль жизни Анри и Александры де Мориньи. Александра чувствовала себя в этой жизни как рыба в воде и не знала никакой другой. Но иногда — очень, очень редко — она пыталась представить себе, что было бы, если бы она вышла замуж за другого — попроще и помоложе. Потом она виновато гнала от себя неуместные фантазии и вновь и вновь благодарила судьбу за своего мужа.

Анри перед уходом был исключительно импозантен: в безупречно сидевшем темно-синем костюме, в белой накрахмаленной сорочке и темно-синем галстуке. На запястьях поблескивали сапфировые запонки. И так же блестели его живые глаза. Как всегда, Анри был полон энергии и затаенной силы характера.

— Ты сегодня неотразим, — улыбнулась Александра, успевшая переодеться в розовый атласный халат и такие же домашние туфли. Светлые вьющиеся волосы свободно ниспадали на плечи. Она была прекрасна и не сознавала этого.

— Спасибо, дорогая. Постараюсь не задерживаться.

Банальные слова! Но глаза мужа смотрели на Александру с любовью и нежностью. Он знал: она не ляжет спать, пока его нет дома; будет дожидаться в своей комнате, не включая света, и если он пожелает, с радостью примет его. Он тихо постучится в дверь и ненадолго заглянет к ней перед тем, как отправиться к себе. Это была его инициатива — завести разные спальни. Анри настоял на этом сразу же после свадьбы.

Александра сначала плакала и пыталась его переубедить, но он был непреклонен. Ему нужна определенная свобода. Пространство. Возможность уединения. Со временем — убеждал он жену — она оценит эти преимущества. Александра продолжала противиться, но он все-таки настоял на своем.

Их спальни были смежными; незапертая дверь легко пропускала Анри в соседнюю спальню; к радости Александры, это случалась часто. Она по-прежнему возбуждала его. Случалось, он увлекался и другими женщинами. Анри старался быть осторожным, но подозревал, что жена догадывается — благодаря женской интуиции, о существовании которой он узнал еще в юности, — и уважал ее.

— Желаю хорошо провести время.

Александра скользнула по щеке мужа легким, как прикосновение крыла бабочки, поцелуем и спустилась в малую столовую, где собиралась поужинать с дочерьми. Она слышала, как отъехал его автомобиль. Александра повернулась к Аксель — помочь ей нарезать мясо. Она изо всех сил старалась не думать об этой деловой встрече своего мужа.

— Почему папа уехал один? — с набитым ртом полюбопытствовала Аксель.

Мари-Луиза укоризненно посмотрела на младшую сестру.

— Это бестактно — задавать такие вопросы.

— Ничего страшного, — возразила Александра. — Иногда папе приходится совмещать ужин с деловой встречей. Мне не обязательно присутствовать.

— Они очень скучные?

— Порядком. — Александра засмеялась. — С вами интереснее.

— Ура! — Аксель широко улыбнулась и потрогала шатающийся молочный зуб.

Мари-Луиза снова нахмурилась. Привычка сестры расшатывать молочные зубы внушала ей отвращение.

— Перестань, а то меня стошнит.

Мари-Луиза скорчила рожицу. Александра с улыбкой наблюдала за дочерьми. Ничто не доставляло ей такого удовольствия, как общение с ними. В этот вечер она узнала о новой подруге Мари-Луизы, почитала книжку Аксель, поцеловала обеих и выслушала их молитвы, прежде чем удалиться в свою спальню. Странно — иногда Мари-Луиза смутно напоминала ей кого-то, но кого? Может быть, Анри?.. Она отбросила эти мысли.

Потом Александра разделась и, приняв горячую ванну, забралась в постель с книгой. Анри вернулся около полуночи. Александра слышала его шаги в соседней комнате. Потом он зашел пожелать ей спокойной ночи.

— Не спишь?

Александра улыбнулась и покачала головой. Ей нравилось ждать его. Иногда в поздний час Анри расслаблялся, давал себе волю и больше, чем днем, был склонен раскрываться перед ней, делиться мыслями, планами и проблемами.

— Хорошо провел вечер?

— Нормально. — Глаза мужа искали ее глаза, и вдруг с его губ слетели совершенно несвойственные ему слова, от которых у Александры словно камень сорвался с души и она поняла, что никакой новой любовницы нет и в помине. — Мне тебя ужасно недоставало. Как я жалел, что не взял тебя с собой!

Это было так не похоже на Анри, что Александра счастливо улыбнулась и похлопала по кровати рядом с собой, а когда он сел, поцеловала его.

— Спасибо, дорогой, я тоже соскучилась. — В ее голосе появились интимные нотки. — Зато я смогла побыть с девочками. Мари-Луиза такая серьезная — и почти взрослая. Вот Аксель — совсем дитя.

Она заулыбалась от гордости.

— Да, они славные малышки. — Анри наклонился и поцеловал жену в шею. — Все в маму. Ты у меня тоже хорошая девочка.

Александра была на седьмом небе от счастья. Ее улыбка стала задорной.

— Правда?

Она продолжала улыбаться, и Анри лег рядом, дотронулся до ее груди, прильнул к губам. Вообще-то он не собирался сегодня заниматься любовью, но Александра была так соблазнительна на фоне постельного белья в розовой ночной рубашке! Обычно проявления нежности давались Анри с большим трудом. Однако сейчас, в полутьме ее будуара, все казалось легко и просто. Он любил эти ночные часы, когда они подолгу лежали бок о бок, пока он не поднимался и прокрадывался в свою спальню.

Он бесконечно дорожил и ею, и девочками, но что-то мешало ему проявлять чувства. И потом, у него были такие высокие требования, он столь многого от нее ожидал… и от себя тоже. Хотел, чтобы в жене воплотился его идеал, и подчас ему казалось, что эта мечта сбывается. В предвидении этого он и женился на ней. Он ни за что не удовлетворился бы чем-то меньшим. Дочь графа де Борн была равна ему происхождением, и за четырнадцать лет совместной жизни Александра доказала, что достойна его выбора. Он гордился ее собственными положительными качествами, а также всем, чему научил ее. Она — совершенство! Он возносил ее на пьедестал… За исключением таких моментов, как сейчас… в постели, когда он позволял ей сойти на грешную землю.

Спустя некоторое время он со счастливой улыбкой, бросив на жену последний благодарный взгляд, удалился в свою комнату и, удовлетворенный, уснул.

«Ситроен» проехал по мосту Александра III и очутился на левом берегу Сены. Через несколько минут он оставил позади Дом Инвалидов и свернул на улицу Варенн. Для Александры этот маршрут всегда был возвращением домой. Как ни прекрасен, величествен, пышно декорирован был их особняк на улице Фош, все-таки в доме своих родителей на улице Варенн она чувствовала себя точно рыба в воде.

При виде особняка у нее радостно подпрыгнуло сердце. Привратник отпер ворота, и, очутившись во дворе, Александра, как всегда, ощутила легкую грусть от того, что никогда уже не встретит здесь отца. Прошло много лет, но она до сих пор остро чувствовала, как ей его не хватает. Радовала предстоящая встреча с матерью.

Старый лакей улыбнулся и распахнул перед ней парадную дверь. В холле она сразу попала в окружение бесценных вещей из коллекции, которую всю жизнь собирали ее родители. Инкрустированная мебель; комоды в стиле Людовика XV, сверху отделанные розовым мрамором и уставленные бронзовыми статуэтками. Напольные вазы, приобретенные на аукционе в Лондоне. И конечно, дорогие сердцу матери полотна Ренуара, Дега, Тернера и Ван Гога. Не обошлось и без ее любимой Кассатт. Дом был полон сокровищ, которые со временем перейдут к Александре. Такая перспектива ее отнюдь не радовала, зато в глазах Анри она была единственной компенсацией за тягостную необходимость мириться с такой тещей, как Маргарет.

— Ты здесь, дорогая? — окликнул родной голос сверху, из гостиной, выходящей окнами в сад.

Александра поспешила подняться по мраморной лестнице к маме, снова чувствуя себя баловнем дома.

Она нашла Маргарет сидящей на диване, за пяльцами. Очки съехали на самый кончик носа. На каминном коврике растянулась очень старая добродушная собака. Дети ее обожали, зато Анри терпеть не мог за отвратительную привычку лизать и целовать кого попало и оставлять на одежде клочья шерсти.

— Здравствуй, моя радость! — Маргарет уронила вышивание и, вскочив на ноги, вытянулась во весь рост — моложавая блондинка с голубыми глазами, в ярко-розовом костюме от фирмы «Шанель», темно-синей блузке и туфлях в тон; в ушах сверкали рубиновые серьги величиной с дверную ручку.

Она поцеловала Александру и вдруг отпрянула.

— Кто-то умер?

Александра улыбнулась, глядя на внезапно помрачневшее лицо матери. Маргарет предпочитала живые, чистые цвета, одевалась в сверхмодные изделия ведущих фирм: «Шанель», «Диор», «Дживенчи». Ей шло все яркое, броское. Стоит ли говорить, что Анри предпочел бы видеть тещу в чем-нибудь поскромнее и посолиднее: черном, темно-синем или бежевом, а за городом — в костюме из серой фланели.

В этот день Александра приехала к матери в новом черном платье от Диора и таком же жакете.

— Брось, мама. Это новый костюм, он очень нравится Анри.

Обычно Александра разговаривала с матерью по-английски — с еле заметным французским акцентом.

— Но это же страх Господен! Сними! Сожги его!

Маргарет де Борн снова опустилась на диван и, подав знак лакею налить гостье вина, возобновила прерванное занятие.

Ее безумно радовали посещения Александры, их задушевные беседы. Можно было бы отправиться вдвоем на прогулку, но это все-таки не то. Они и так выезжали больше, чем хотелось, и не нуждались в обществе друг друга в качестве предлога для посещения престижных концертов, выставок и прочих мест развлечения. Вместо этого они съедали легкий обед, состоящий из салата, сыра и фруктов, беря все это с подноса в гостиной.

Маргарет еще раз смерила дочь придирчивым взглядом и поморщилась.

— Жалко, что ты продолжаешь красить волосы. Так ты похожа на вышедшую в тираж красотку из Калифорнии. Если бы у меня был твой цвет волос, я бы дико гордилась. Даже добавила бы рыжины.

Женщины подняли бокалы.

Маргарет в самом деле восхищалась рыжими волосами Александры и никак не могла смириться с подобным варварством. Природа наградила ее дочь таким богатством, и надо же — та и в грош не ценит его! Теперь им обеим, хотя и по разным причинам, приходится подкрашивать волосы.

— Ты же знаешь, мама, Анри считает рыжий цвет вульгарным.

— Бедняга, он так боится выйти за рамки привычных представлений, чем-то выделиться! Странно, до сих пор не потребовал, чтобы ты носила черный парик и застегнутое до подбородка платье. Серьезно! Бог послал тебе роскошные рыжие волосы — так пользуйся!

— Мне и так нравится, — примирительно произнесла Александра и пригубила вино. Она привыкла к сетованиям Маргарет на ее мужа.

Тот отзывался о теще еще менее дипломатично. И так — все четырнадцать лет. Жалко, что они недолюбливают друг друга. И нет надежды на перемену. Никогда эти двое не найдут общего языка. Остается только смириться.

— Ты слишком покладиста. Кстати, как тебе моя обновка? — Маргарет продемонстрировала новые рубиновые сережки. Благодаря щедрости Пьера и собственному немалому состоянию она могла позволить себе любую прихоть.

— Я так и поняла, — со смехом ответила Александра. У мамы слабость к модной одежде и дорогим побрякушкам. Она обворожительна и очень жизнелюбива. Анри, правда, осуждает ее за мотовство. — Серьги замечательные. Очень тебе идут.

— Это от Ван Клиффа. Достались мне сказочно дешево.

Александра поставила бокал, чтобы не расплескать вино. С мамой не соскучишься.

— Могу себе представить.

— Нет, правда! Меньше ста тысяч.

— Долларов или франков?

— Издеваешься? Конечно, долларов. — Маргарет улыбнулась без тени раскаяния и даже подмигнула.

— Я не сомневалась.

Анри счел бы это приобретение верхом расточительства. Прожив около тридцати лет во Франции, мама предпочитала изъясняться по-английски и все считала в долларах.

— Чем ты занимаешься?

— Как обычно. Вчера обедала с Мими де Сен-Бре. Еще одна американка, вышедшая за француза.

Маргарет и Мими объединяли острый ум и редкое чувство юмора.

— На следующей неделе мы с Мими собираемся в Нью-Йорк.

— С какой целью?

— Сделать прическу и прошвырнуться по магазинам. Сто лет не была. Прокачусь до наступления летних каникул. Потом собираюсь погостить у друзей в Риме. Возможно, загляну на несколько недель в Сан-Ремо. Еще не решила.

— Не хотела бы пожить немного у меня? — загорелась Александра.

Маргарет скептически покачала головой.

— Не стоит испытывать терпение твоего мужа.

— Только не привози подушек со свистком — и все будет в порядке.

Обе покатились со смеху, вспомнив о том, как Анри чуть не лишился чувств, при гостях опустившись с размаху на диванную подушку, а она вдруг завыла, как сирена.

— Помнишь, как он бесился?

Они долго заливисто хохотали, а когда перестали, на глазах у Александры блестели слезы. То была жестокая шутка по отношению к Анри, зато остальные хватались за животики.

— Поищу в Нью-Йорке что-нибудь более… безобидное.

При этом у Маргарет ехидно блеснули глаза. Она привыкла покупать подобные безделушки, чтобы разыгрывать покойного мужа, — тот неизменно приходил в восторг. Женившись на Маргарет, он словно обзавелся большим ребенком. Что касается Александры, то она даже в детстве отличалась серьезностью, а после свадьбы и подавно.

— Мама! — с шутливым ужасом воскликнула она. — Тебя послушать, так Анри — какой-то злодей. Уверяю тебя, это не так.

Она всегда защищала перед матерью мужа и наоборот. Благожелательность была одним из ее главных достоинств.

— Нет, дорогая, какой же он злодей? Просто зануда.

Время летело как на крыльях — как всегда, когда они сходились вместе. В половине пятого Александра бросила взгляд на часы и с сожалением поднялась. Ей было хорошо в этой уютной гостиной — сидеть и разговаривать с матерью, одновременно любуясь садом. Они всегда понимали друг друга с полуслова. Маргарет была и осталась ее лучшим другом.

— Мне пора. Хотя и не хочется.

— Что у тебя сегодня — званый ужин?

— Нет. Это на будущей неделе. Сегодня мы ужинаем в Елисейском Дворце. Анри будет нервничать, если я задержусь.

— Тебе следовало бы чем-нибудь его удивить — например, напялить платье в обтяжку и поддельные бриллианты. Зачесать волосы на макушку. Это именно то, что нужно в Елисейском Дворце.

Маргарет прыснула. Александра тоже не сдержала улыбки. Да уж, мама на ее месте так и поступила бы — а утром Анри прислал бы к ней своего адвоката. Живя с Анри, это постоянно приходится иметь в виду. Только попробуй нарушить приличия! Нет, Александра предпочитала не искушать судьбу. Она слишком любила мужа, чтобы подвергать его чувства подобному испытанию. Да и сама она — не Маргарет.

— У меня нет твоего мужества.

— Все дело в том, что не я замужем за Анри, потому могу делать все что заблагорассудится. Да и твой отец предоставлял мне полную свободу. Мне везло.

— Папе тоже. И он это прекрасно знал.

Мать и дочь обнялись и спустились в холл, где уже ждал старый преданный слуга. Он служил у них, еще когда Александра была крошкой, и теперь называл ее «мадам Александра».

Слуга помог ей сесть в машину и плотно захлопнул дверцу. Она помахала рукой. Шофер включил зажигание.

Александре всегда было жаль расставаться с матерью. На улице Варенн так легко дышалось! Ей было хорошо в родительском доме. Но это несправедливо! Ведь она искренне любит Анри и дочек, они — смысл ее существования. Вот только… Рядом с Маргарет она начинала тосковать по какой-то иной, более простой и беспечной жизни. Без тяжелого груза ответственности.

Приехав домой и по-прежнему находясь во власти подобных мыслей, Александра разделась, приняла ванну и достала строгое черное закрытое платье, которое ей предстояло надеть в Елисейский Дворец.

Еще когда она сидела в ванне, дети прибежали поздороваться с ней. А начав одеваться, она услышала шаги в кабинете мужа. Однако он не зашел поговорить с ней, и она увидела его, только сойдя в холл, чтобы ехать на прием. На Александре было платье с высоким воротом, длинными рукавами и длинной элегантной юбкой с золотым шитьем. Сверху она надела соболиный жакет и вдела в мочки ушей подарок отца — бриллиантовые сережки.

Анри в обычной сдержанной манере выразил ей свое восхищение:

— Ты изумительно выглядишь.

— Спасибо.

Ее осветленные волосы были уложены в аккуратную прическу а ля Грейс Келли. Анри остался доволен.

— Хорошо провел день? — спросила она, скрывая внезапно накатившую грусть. Неужели он ее так и не поцелует?

— Спасибо, хорошо.

Временами они вели себя как чужие. Вот и сейчас официоз момента отодвинул на задний план воспоминания о ночной близости. Анри помог жене сесть в машину, и они тронулись в путь — каждый думал о своем. Они были рядом и в то же время — на разных планетах.

Из окон второго этажа на них смотрели две девочки в ночных рубашках.

В тот день, после встречи с Артуром Паттерсоном, который признался, что не знает, где ее сестры, Хилари показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Ей всего семнадцать, а для нее уже все кончено. Годами она жила надеждой разыскать Александру и Мегану, и вдруг — полная безысходность. Они бесследно канули.

На другой день она отправилась на свою первую настоящую работу опустошенная, с тупой болью в сердце. Внешне держалась спокойно, с сухими, холодными глазами. Никто не мог бы догадаться о ее душевной муке. Она держалась только за счет своей твердой решимости выжить — несмотря ни на что! — и ненависти к Артуру.

Проходили дни. Проходили ночи. Хилари чувствовала себя роботом, однако превосходно справлялась со своими обязанностями. Она усовершенствовала навыки машинописи, осилила по самоучителю стенографию и, как обещала несколько лет назад, поступила в колледж, на вечернее отделение. Во всем придерживалась давнего плана, но действовала чисто механически, помня, что ей необходимо преуспеть. Вот только теперь она не знала — зачем. Некому что-то доказывать. Ее успехи никому не нужны. Никто в целом мире ее не любит.

Хилари проработала на этой должности год, затем нашла себе место получше. Оказалась в лучшем положении с другими соискателями, так как, работая в бюро по найму, первая узнавала о вакансиях. Блестяще выдержав собеседование, стала секретаршей в телекомпании Си-Би-Эй-Новости. Здесь ей платили вдвое больше. От нее требовались быстрота, смекалка и исполнительность. Хилари обладала этими качествами. Учебу в колледже она продолжала. Ей постоянно повышали жалованье. Со временем Хилари стала секретарем-референтом, потом — ассистентом режиссера, а затем — не прошло и пяти лет — режиссером вечернего блока новостей. Ее блестящие способности не остались незамеченными.

В двадцать три года Хилари окончила колледж. Ее карьера стремительно набирала обороты. Начальство ценило Хилари, а подчиненные побаивались. Друзей у нее практически не было. Она держалась особняком и всю себя посвятила работе. Ее телевизионные программы были выше всяческих похвал. О ней шла молва как о незаурядной личности.

Когда Хилари стала одним из ведущих режиссеров, шеф отдела новостей Адам Кейн пригласил ее поужинать и таким образом отметить ее новое назначение. Она поколебалась и приняла приглашение. Было бы недальновидно им пренебречь. Они поехали в «Брюссель» — пили шампанское, беседовали о делах, о возрастающей роли телевидения в жизни современного общества. Шеф повторял, что перед самой Хилари — блестящее будущее. Адам Кейн был немало удивлен, узнав, что у нее самой все рассчитано на много лет вперед и что честолюбием она превосходит его самого.

— Слушай… Давай кончать эту канитель — то ли производственное совещание, то ли митинг в защиту прав женщин. Откуда у тебя столь далеко идущие планы?

Адам Кейн был мужчиной приятной наружности, с каштановыми волосами и добрыми карими глазами. Ему был присущ философский взгляд на вещи.

Он еще не встречал женщин, которые бы так откровенно признавались в неумеренном честолюбии. Адам был удивлен. Как раз недавно он развелся с женой, которая заявила, что не желает оставаться только домохозяйкой, женой и матерью. У них было двое мальчишек и дом в Дарьене — и вдруг он всего этого лишился. Осталась лишь одинокая квартира на Вест-Сайд. И вот теперь перед ним сидела молодая женщина и толковала о «корпоративном управлении».

Адам Кейн не сдержал улыбки. Она так хороша собой — и в то же время ей недостает чего-то очень важного.

— А как же те женщины, которым хочется иметь детей и жить за городом? Это вышло из моды?

Хилари тоже улыбнулась. Что это она разболталась? Просто слишком редко встречалась с мужчинами. Забыла, что о таких вещах лучше помалкивать. К тому же сейчас перед ней сидел не худший представитель мужской породы.

— Для некоторых это исключается.

Хилари не собиралась оправдываться. Она знает, чего хочет, и ее ничто не удержит. С семнадцати лет она убегает от демонов — возможно, ей суждено убегать вечно. Ничего не поделаешь. Но… ему ведь не объяснишь.

Все эти годы Хилари жила одна, ездила на работу, и больше ее ничего не интересовало. Адам понял это и насторожился. Он-то знал, что в жизни много приятных вещей. Адаму исполнилось тридцать восемь, а женился он в двадцать три. У него появилось ощущение, что встреча с Хилари может расширить его жизненные горизонты.

— Разве вам не хочется иметь мужа и детишек?

Хилари покачала головой. У этого человека доброе, располагающее к себе лицо. Похоже, с ним не нужно лукавить.

— Это для меня неважно.

Она могла бы добавить: мне не нужен никто, кого я могла бы потом потерять… особенно дети… две маленькие девочки, которых могут забрать. Больше она этого не допустит. Лучше навсегда остаться одной. Пусть изредка щемит сердце. Как сейчас, когда она смотрит на Адама и невольно представляет себе, каково это — быть близкой с таким человеком. Или на нее подействовало шампанское?

— По-моему, Хилари, дети — главное. Не обманывайте себя.

Не могла же она объяснить, что в каком-то смысле у нее уже были дети. Никому этого нельзя объяснить. Никогда.

— Почему все считают, будто жизнь без детей не может быть полной?

— Да нет, далеко не все. Сейчас многие женщины рассуждают так же, как вы. Но они ошибаются. Хилари, женщина, которая отказывается сегодня иметь детей, через десять-пятнадцать лет обречена на страшное одиночество. Попомни мои слова, — он незаметно перешел на «ты», — мы еще увидим целое поколение эмансипированных женщин, которые всю жизнь боролись против своей природы; и они поймут свою ошибку, но будет поздно. Это только кажется — вся жизнь впереди. Ты когда-нибудь была замужем?

Адам заглянул Хилари в глаза и увидел в них правдивость и ум. Правда, уловил он и таящийся в них страх. Она от чего-то убегает, но что тому причиной? Кто ее обидел? Может, ей не повезло — так же, как им с Барбарой? До сих пор не верится, что Барбара бросила его и забрала сыновей.

Хилари покачала головой.

— Нет, не была замужем. Мне всего двадцать пять. Некуда торопиться.

— Сейчас — да… Сам-то я женился в двадцатитрехлетнем возрасте. Моей жене был двадцать один год. Наши отношения казались нам важнее всего на свете. А через пятнадцать лет все изменилось… Сейчас семьдесят четвертый, а поженились мы в пятьдесят девятом. Что ты делала в пятьдесят девятом году? Была совсем крошкой…

Глаза девушки затуманились. Пятьдесят девятый год… Она жила с Эйлин и Джеком в Бостоне. Или уже в Джексонвилле? Ей чуть не стало дурно. Акси с Меганой уже исчезли…

— В пятьдесят девятом году в моей жизни не было ничего особенного. Я жила у тети в Бостоне.

Хилари постаралась произнести это легко, даже с улыбкой.

— А твои родители?

— Умерли, когда мне было восемь… и девять лет.

— Порознь?

Она кивнула. Нужно сменить пластинку. Незачем касаться этой темы!

— Какой ужас! — пробормотал Адам. — Это был несчастный случай? Ты была единственным ребенком?

Хилари впилась в него холодными, как льдинки, зелеными глазами.

— Да.

— Веселого мало.

Он проникся сочувствием, и Хилари стало не по себе. Не нужна ей ничья жалость. Она хотела улыбнуться, но занервничала под пристальным взглядом Адама.

— Может, поэтому я и люблю свою работу. Студия для меня — как дом родной.

Нельзя сказать, чтобы это убедило Адама, но он ничего не возразил.

— Где ты училась?

— В Нью-Йорке, в университете, — она умолчала о том, что занималась по вечерам, а днем работала.

— А мы с Барбарой кончали «Беркли».

— Интересно.

Хилари выдавила из себя улыбку. Адам протянул к ней руку. Ему расхотелось говорить о своей бывшей жене. Сейчас его интересовала только Хилари.

— Я рад, что ты приняла мое приглашение. Давно об этом мечтал. Ты отличный работник.

— Стараюсь. Все-таки семь лет проработала в Си-Би-Эй.

Семь лет. Семь окаянных лет она расталкивала локтями конкурентов, прокладывая себе путь наверх — и наконец стала режиссером. У нее есть полное право гордиться собой. Она прошла длинный путь от исправительной колонии в Джексонвилле, еще более долгий — от семейных детских домов и уж совсем длиннющий — от жизни с Джеком и Эйлин в Бостоне.

— Ты рассчитываешь здесь задержаться? — полюбопытствовал Адам.

— На Си-Би-Эй? Конечно. Какой резон уходить?

— Работа в этой системе связана с частыми разъездами.

— Нет, друг мой, я никуда не собираюсь уходить. Я положила глаз на одну должность почище этой.

Адам почувствовал, что для нее это очень важно — важнее всего остального, о чем они говорили в этот вечер. Такое непомерное честолюбие казалось ему ненормальным. Он сам добился успеха и любил свою работу, однако не замахивался на сверкающие, неприступные вершины и не мог представить себе такой всепоглощающей жажды — особенно у привлекательной молодой женщины.

— Но зачем?

— Так нужно. — Что-то побуждало Хилари к полной откровенности. — Успешная карьера дает уверенность в завтрашнем дне. Чувствуешь себя в безопасности. И — полноценной личностью. Это нечто ощутимое, неотъемлемое от меня. Чему я могу радоваться одинокими вечерами.

У Адама было свое мнение на этот счет.

— Безопасность? Да. Пока тебя не уволили и не взяли на твое место другого человека. Хилари, нельзя делать ставку на одну работу. В один прекрасный день можно остаться в одиночестве.

— Неважно.

Кому-кому, а ей к одиночеству не привыкать. Оно сопровождало ее всю жизнь. Ничего! По крайней мере никто не ранит в самое сердце и не предаст.

Странная девушка, подумал Адам. Но он еще не встречал ни в ком столь сильно развитого чувства независимости. В тот вечер он проводил Хилари домой в надежде, что она пригласит его к себе, но она лишь пожала ему руку и тепло поблагодарила. Он вернулся домой, охваченный страстью, и сразу же позвонил, не подумав о том, что она уже могла лечь спать.

Хилари ответила чуточку хрипловатым голосом; Адам прикрыл глаза. Он был хорошим парнем, не созданным для холостой жизни. А она так чертовски хороша… Мальчики ее полюбят…

— Алло.

— Привет, Хилари. Я только хотел поблагодарить тебя за изумительный вечер.

Хилари засмеялась.

— Мне тоже было приятно. Только постарайтесь не отвлекать меня от работы, мистер Кейн. Я не хочу терять свою должность. Даже из-за вас.

— Понял. Пообедаем как-нибудь на этой неделе?

— Конечно. Если я не буду слишком занята.

— Как насчет завтра?

Хилари снова засмеялась — тепло и в то же время отчужденно.

— Успокойтесь, Адам. Я никуда не денусь.

— Вот и отлично. Я зайду за тобой в четверть первого. О'кей?

Упрашивает как мальчишка! Хилари улыбнулась в темноте спальни. Отрицай не отрицай, а с Адамом ей было хорошо — лучше, чем с кем бы то ни было. Главное, она почувствовала, что ему можно верить. Может, в этом и впрямь нет ничего такого… если они отобедают вместе… Какой ей от этого вред? С тех пор, как Хилари вернулась в Нью-Йорк, она не позволяла себе ничего подобного — и, как ни странно, не испытывала потребности. Поклонники, романы, разбитые сердца — все это для других. Сама Хилари жаждала только одного — дальнейшего продвижения по службе. Чтобы у нее было много работы и много денег. Работа — ее единственная любовь, конечно, пока отвечает взаимностью.

— Тебя устраивает это время?

— Вполне.

Одно слово, а у Адама Кейна появилось такое чувство, словно он плывет по волнам. Он положил трубку.

На другой день Хилари обнаружила у себя на столе розу. Они с Адамом пообедали в «Золотом тельце». Хилари вернулась в офис только к трем часам.

— Адам, какой ужас! Я никогда не опаздывала! — Она отбросила длинные черные волосы и закатала рукава рубашки мужского покроя, которая была на ней в тот день.

Стояла теплая погода, и Хилари не хотелось приниматься за работу.

— Ты оказываешь на меня дурное влияние. Я только что получила повышение, но если так дальше пойдет, навсегда застряну на этой должности.

— Может, тогда ты согласишься выйти за меня замуж? Уедем в Нью-Джерси, нарожаем десяток сорванцов…

— Кошмарная перспектива!

Она устремила на Адама зеленые льдинки глаз, и он почувствовал, что никогда еще не испытывал ничего подобного. Эта девушка как будто бросала вызов. Чего бы он не отдал, чтобы только проникнуть за высоченную стену, которой она окружила свой внутренний мир! Но как далеко ему будет позволено зайти? Пока они осторожно кружили друг вокруг друга. Ему так много нужно было ей сказать! Она так умна, так интеллигентна!

Но и он вызывает в Хилари неизведанные чувства. Опасное сочетание! Временами она пугалась, особенно когда отношения с Адамом начинали мешать работе. Ведь он — босс ее.

В субботу он пригласил ее поужинать. Она отказалась, так же, как и от двух последующих приглашений. После этого Адам ходил с таким огорченным видом, что Хилари сжалилась и согласилась встретиться в пятницу. Они поели гамбургеров у «Кларка» и пешком прогулялись до ее новой квартиры на Пятьдесят девятой улице.

— Почему ты упорно держишь дистанцию? — с искренней печалью спросил Адам. Он сходил по ней с ума, умирал от желания сблизиться с этой женщиной.

— Не думаю, что так будет лучше. Ты все-таки мой босс.

Он с сожалением улыбнулся.

— Мне недолго им оставаться. Раз это имеет для тебя такое значение… Через пару недель меня переводят в отдел рекламы. Я только что узнал.

— И как ты к этому отнесся? — с неподдельной заботой осведомилась Хилари.

Этот перевод не был повышением, хотя и понижением тоже. На его месте она бы встревожилась. Но Адам только улыбнулся.

— Не вижу повода для беспокойства. Может, там будет интереснее. Тогда мы сможем чаще встречаться?

Конечно, это упрощало дело, но Хилари все еще не была уверена, что хочет вступить с ним в близкие отношения. Соблюдая целомудрие, не так рискуешь. Целомудрие стало для Хилари образом жизни.

Адам бережно взял ее руку.

— Я хочу быть с тобой, Хилари. Ты для меня очень много значишь.

— Адам, ты же не знаешь, кто я и что я. Мало ли кем я могу оказаться. La femme aux yeux verts, — эти слова как-то сами собой сорвались у нее с языка, и Хилари засмеялась.

— Что это значит?

— Это по-французски. — В колледже ей довелось учить французский, и Хилари была удивлена, что, оказывается, еще что-то помнит. — «Женщина с зелеными глазами».

— Ты говоришь по-французски?

Адам хотел знать о ней решительно все, но много ли было нейтральных тем, на которые она могла говорить без опаски?

— Говорила, когда была маленькой. А потом обновила свои познания в колледже.

— Может быть, его знали твои родители?

Удобный случай рассказать о Соланж… Нет, не стоит рисковать.

— Нет. Я учила его в школе.

Адам счел ответ удовлетворительным. В это время они как-то раз дошли до ее дома, и после небольшого колебания Хилари пригласила его зайти. Они послушали стереозаписи Роберты Флак, поболтали о том о сем за бутылочкой вина — так незаметно пролетело несколько часов. Около часу ночи Адам встал и грустно посмотрел на Хилари.

— Я с удовольствием провел бы с тобой ночь, но ты, кажется, к этому не готова — да, Хилари?

Она покачала головой. Трудно сказать, будет ли она вообще когда-либо «готова». С ней многие пытались сблизиться, но у самой Хилари не возникало встречного желания.

— У тебя кто-нибудь есть?

Он давно хотел задать ей этот вопрос, да все откладывал. Она опять сделала отрицательный жест и как-то странно посмотрела на Адама.

— Нет. И не было. Очень, очень давно.

— Тому есть особая причина?

— Много причин. Это сложно объяснить.

Адам снова опустился на диван.

— Почему бы не попытаться?

Хилари пожала плечами. У нее не было ни малейшего желания откровенничать. Кому какое дело? Она начала новую жизнь — в другом городе, другом мире, и незачем вытаскивать на свет прошлый ужас. В то же время она впервые за все годы ощутила потребность выговориться.

— Я не могу…

— Почему? — Адам взял обе ее руки в свои. — Ты мне не доверяешь?

— Не в этом дело. — Глаза Хилари увлажнились, ей стало нестерпимо стыдно. — Я, правда, не хочу об этом говорить.

Она поднялась и отошла к окну — гордо расправив плечи и словно бросая вызов всему миру, всем, кто надругался над ней. Сама того не подозревая, в эти минуты она была как две капли воды схожа со своей матерью.

— Хилари, — Адам подошел к ней сзади и обнял за плечи. — Почему ты такая зажатая? Я знаю, ты сильная, я видел тебя в работе. Но это — совсем другое… Не арена боевых действий.

Она опустила голову и убитым голосом ответила:

— Вся жизнь — арена боевых действий.

— Вовсе не обязательно.

Адам был так добр, так искренен! Хилари безумно завидовала простоте и ясности его жизни. Худшим, что ему довелось перенести, стал развод — потому что его жене захотелось свободы. Он не прошел, как Хилари, через ад. Даже не представляет себе ничего подобного.

— В жизни много радости, — упорствовал Адам, — если не усложнять.

— Все не так просто. Ты не знаешь моей жизни. А я не могу объяснить. Никак не могу.

— В таком случае, может, попробовать начать с чистого листа? Забыть прошлое — будто и не было?

— Может быть…

На самом деле она вовсе не была уверена, что это получится. Но ей очень захотелось попытаться. Адам почувствовал это и поцеловал ее — сначала легко, почти бесплотно, а затем — страстно. Он давно хотел Хилари — много недель, месяцев; в сущности, он влюбился в нее с первого взгляда. Он раздел ее, разделся сам и, бережно опустив девушку на кровать, начал ласкать ее. Она лежала, пассивная, отчужденная, вся во власти тайного страха. Кое-какие его действия напоминали ей Мейду и Георгину, а другие — малолетних насильников. Как преодолеть страх — даже с хорошим человеком, таким, как Адам? Он быстро заметил, что она не хочет, и отодвинулся, сгорая от страсти и ничего не понимая.

— Что-нибудь не так? Я очень хочу тебя.

— Извини, — прошептала Хилари и отвернулась к стене. Неужели ей никогда не стать нормальной женщиной, как все? Неужели прошлое будет вечно тянуть ее назад, в пропасть? У нее было и есть слишком много врагов. Артур Паттерсон… Джек Джонсон… те парни… Мейда с Георгиной… Эйлин… надзиратели в колонии… даже отец. Как тащить на себе такой груз и нормально функционировать как женщина? — Прости, Артур, дело не в тебе. Просто я не могу.

— Но почему? Откройся мне.

Он сидел на краю кровати, изо всех сил стараясь остаться бесстрастным. Хилари терзали сомнения. Что хуже: шокировать его или нанести обиду?

— Когда-то давно… я подверглась насилию.

Она надеялась тем и ограничиться, но Артур думал иначе.

— Как? Кто это сделал?

— Это длинная история.

И не одна… Которую из историй можно рассказать? О Мейде и Георгине — ведь они были первыми? Или о Джеке, который лез из кожи вон, чтобы всех обскакать, а когда не получилось, зверски избил ее? Любой годился на роль ее погубителя. Но хватит ли у Адама мужества снести подобную правду?

— Когда это случилось?

— Мне было тринадцать лет. — По крайней мере, это правда. Хилари набрала в легкие побольше воздуху. — С тех пор — никого. Наверное, я должна была тебя предупредить…

Адам был потрясен.

— Господи, ну конечно! Это многое упростило бы. Откуда мне было знать?..

— Я не подумала, что это может иметь значение.

— Но послушай, Хилари. Ты была изнасилована двенадцать лет назад, с тех пор у тебя никого не было — и, по-твоему, это не имеет значения? Можно ли быть такой жестокой — и к себе, и ко мне? Ты с кем-нибудь советовалась? Обращалась в консультацию? К психоаналитику?

Адам не мог представить себе подобной неискушенности. Все его знакомые время от времени обращались за психологической помощью. Он и сам вряд ли скоро справился бы с потрясением после ухода жены.

— Нет, не обращалась, — тихо ответила Хилари и, встав с кровати, накинула на себя купальный халат. У нее было высокое, гибкое тело, длинные, стройные ноги. Он по-прежнему сгорал от страсти, но старался об этом не думать.

— Тебе не была оказана первая помощь после изнасилования?

— Нет. Никакой помощи. Не думаю, что кто-либо мог помочь.

— Ты ненормальная!

— Ну, скажем, в то время помощь была недоступна.

— Где же это было? На Северном полюсе? Покажи мне такое место на земном шаре, где в наше время невозможно получить совет психотерапевта!

Много он знает! Психотерапия — где? У Луизы? Может быть, в колонии?

— Я уже сказала тебе, Адам, — раздраженно молвила Хилари, — что не могу об этом говорить. Все слишком сложно.

— Или слишком больно?

Хилари отвернулась, чтобы он не заметил — ей действительно больно.

— Давай замнем.

— Что именно замнем? Наши отношения? Почему? Хилари, ты же не из породы слабаков!

Она начала по-настоящему сердиться. Да. Она способна свернуть горы — ради карьеры, но не ради мужчины.

— Забудь, Адам, забудь все это. Предоставь мне идти своим путем.

— Да? Сколько, ты сказала, прошло лет? Двенадцать? Что-то я не вижу, чтобы ты справилась с этим в одиночку. Сколько тебе еще потребуется времени? Тридцать лет? Или больше? Возможно, в шестидесятилетнем возрасте ты заживешь полноценной половой жизнью? Ну же, Хилари, будь серьезной.

Он притянул ее к себе на кровать. Но он слишком много требовал, она не могла дать ему этого. Адам хотел, чтобы она принадлежала ему телом и душой, стала верной женой и родила ему детишек. То есть вернула бы ему все, что отняла другая женщина. Это ей под силу. И вообще — сейчас она только и может, что брать. Она уже отдала всю свою любовь — давным-давно.

— Ты должна пройти курс психотерапии.

Позволить сделать себе операцию на мозге? С какой стати? Бог знает, что там еще откроется.

— Я не могу.

— Дерьмо собачье! Почему?

— Мне некогда.

— Хилари, тебе двадцать пять лет, а жизнь так осложнена…

— Не настолько серьезно, чтобы нельзя было справиться.

— Ты не живешь, а существуешь, — распалялся Адам.

И Хилари рассвирепела. Какое он имеет право выносить приговоры! Лишь на том основании, что она не хочет заниматься с ним любовью?

— Может быть, это со временем пройдет, — хладнокровно молвила она, беря себя в руки.

— Само? Сомневаюсь.

— Адам, не торопи меня. Первая попытка…

Какое-то время он молча наблюдал за ней.

— Ты чего-то недоговариваешь.

На ее губах застыла улыбка сфинкса.

— Ничего особенного.

— Не верю. Знаешь, у меня такое впечатление, будто ты всю жизнь провела за крепостными стенами.

— Да. Мне пришлось их возвести.

— Почему?

— У меня было слишком много обидчиков.

— А сейчас?

— Сейчас я не даю себя в обиду.

Он сочувственно посмотрел на нее и наклонился, чтобы поцеловать. Потом бережным жестом положил руку ей на плечо, и они долго сидели молча на так и не разобранной кровати.

— Я тебя не обижу, Хилари… Обещаю.

В глазах Адама стояли слезы.

Ей отчаянно хотелось что-нибудь к нему почувствовать, но, должно быть, она вовсе не способна любить. Теперь это стало угрожающе ясно ей.

— Я люблю тебя, Хилари.

Что она могла ответить? Только и оставалось, что с грустью смотреть на Адама.

Он улыбнулся и снова прикоснулся к ней губами. Это взволновало ее.

— Не говори ничего, Хилари, не нужно. Позволь мне просто любить тебя.

Он бережно опрокинул ее на спину, на подушки, и начал нежно обводить пальцами выпуклости и впадины ее тела, то приближаясь к пупку, то удаляясь от него, дрейфуя в области груди и опускаясь к животу… и снова вверх. Потом он стал трогать ее языком. И как будто сердцем. Хилари показалось, что прошло несколько часов, пока она стала вздрагивать, корчиться, просить, чтобы он переходил к более смелым ласкам, но он медлил. Вместо этого он дал ей потрогать свой пульсирующий орган, а потом поводил им по разгоряченному телу — словно гладил атласной рукой. Хилари наклонилась и коснулась его губами. Адам тоже ласкал ее губами, пальцами… Она напряглась…

— Все в порядке, Хилари… Все хорошо… Я не причиню тебе боли. Прошу тебя, детка, позволь мне… Ты так прекрасна!

Он ворковал над ней, как мать над ребенком, и она успокоилась. Наконец он вошел в нее — и снова успокоил. Ему очень хотелось, чтобы они действовали в унисон. Но она не успела.

— Хилари, мне очень жаль…

— Не нужно ни о чем жалеть.

Она спокойно лежала рядом. Адам переутомился и скоро уснул, а Хилари ласково смотрела на него и спрашивала себя: сможет ли она когда-либо испытать что-то, кроме горечи?

Рано утром Адам ушел, спросив на прощание, не согласится ли Хилари с ним пообедать. Она сослалась на занятость. А вечером? Вечером у нее деловая встреча. В отчаянии он предложил ей провести уик-энд вместе с ним и его детьми.

Хилари разволновалась и чуть не сказала «нет», но у него был такой расстроенный вид, что она согласилась.

— Они славные парни, ты их полюбишь.

— Да, конечно.

На самом деле у нее поджилки тряслись от страха. Вот уже много лет она старалась держаться подальше от детей и с удовольствием увильнула бы от знакомства с его мальчиками. И уж, во всяком случае, она не собиралась к ним привязываться…

Они договорились встретиться в Центральном парке. Воскресным утром Хилари надела джинсы, кофточку с короткими рукавами и отправилась туда. Адам обещал захватить все необходимое для игры в бейсбол и провизию для пикника. Увидев их под деревом — младший сынишка сидел у Адама на коленях, а старший, шести лет от роду, рядом на траве, — она почувствовала, как в сердце шевельнулось что-то забытое. Это было невыносимо. Хилари хотела убежать, но это было бы жестоко по отношению к Адаму. Поэтому она заставила себя подойти к их небольшой компании. В глазах Адама она увидела любовь — такую же, какую она некогда питала к Акси и Мегане…

С полчаса она наблюдала, как они играли в бейсбол, а потом, сославшись на дикую головную боль, опрометью, в слезах, выскочила из парка и бежала без остановки всю дорогу до дома, игнорируя светофоры, лавируя между машинами и прохожими.

Весь день она проплакала в постели, напоминая себе: Александра и Мегана навсегда ушли из ее жизни. Что толку цепляться за воспоминания? Никто не знает, где их искать, так зачем изводить себя? И потом, они давно уже не дети. Александре сейчас двадцать два, а Мегане вот-вот стукнет семнадцать. Они уже не беспомощные, брошенные дети, и она их никогда не увидит. Не хочет она видеть и никаких других детей! Просто не выдержит.

Когда вечером зазвонил телефон, она спокойно сняла трубку и положила на стол, а на следующий день вела себя так, словно ничего не случилось. Была любезной, деловитой, доброжелательной и отчужденной. Адам так и не понял своей вины. Вскоре он перешел в отдел рекламы и больше никуда ее не приглашал. Она позаботилась о том, чтобы не сталкиваться с ним в административном здании. Не отвечала на звонки. Словно той ночи и не было.

Хилари не знала одного: в сердце Адама живет бесконечная жалость к ней.

К двадцати семи годам Хилари поднялась до редактора. По-прежнему не заводила романов. Она была слишком занята. Окружавшие ее мужчины большей частью были в разводе и обременены детьми. Так шло до тех пор, пока она не познакомилась с новой звездой телекомпании Си-Би-Эй Уильямом Броком.

Красивый рослый блондин в свое время был ведущим игроком футбольной команды и лишь недавно появился на телестудии. Брок дважды разводился. Детей у него не было. Он к этому вроде не стремился, с удовольствием волочась за каждой юбкой. И вот наткнулся на Хилари. Его околдовали холодные как лед изумрудные глаза. Он проявил максимум внимания и осторожности и засыпал ее подарками — от цветов до мехового пальто.

— Билл, это еще что за наглость? — Хилари бросила шубу на его письменный стол.

— Не твой размер, лапочка?

— Не мой стиль, мистер Брок. Во всех отношениях.

Хилари не признавала служебных романов… Вообще никаких. И уж во всяком случае ее не прельщало стать еще одним скальпом на поясе Билла Брока. Он лез из кожи вон: свозил ее на недельку на Гонолулу, на уик-энд на Ямайку. Они катались на лыжах в Вермонте, ужинали в ресторане «Берег басков»… Все без толку.

Однажды вечером разыгралась метель, и Хилари не смогла поймать такси. Билл подвез ее домой на своем «феррари». Заметив отклонение от маршрута, Хилари похлопала его по плечу.

— Все это очень мило, Билл, но я живу на Пятьдесят девятой улице.

— А я на углу Одиннадцатой и Пятой авеню.

— Мои поздравления. А теперь все-таки вези меня домой, не то мне придется на ходу сигать из машины.

Билл понял: она не шутит. Тогда он остановил машину и, прежде чем она успела что-либо сказать, впился жгучим поцелуем ей в губы. Потом он спросил:

— Поедем к вам, мадам режиссер, или ко мне, или сойдем с ума и снимем номер в «Плаза»?

Хилари восхитилась его дерзостью и снова потребовала отвезти ее домой, однако не удивилась, когда по пути он затормозил перед своим любимым кафе, чтобы перехватить по паре гамбургеров. Она оценила заботу и вообще не преминула заметить, что под личиной плейбоя скрывается неплохой и неглупый малый. Не говоря уже об идеальном сложении. Хилари сказала об этом вслух, опустив последнюю часть своего наблюдения.

— А вы, леди? Что таится в глубине ваших изумрудных глаз?

— Честолюбие. — Ей показалось, что Билл поймет.

— Я и сам не лишен этого качества. Та еще зараза! Стоит только начать, потом уже не можешь остановиться.

Но чем еще ей заполнить жизнь? В сущности, только честолюбие и удерживало Хилари на плаву. Только забравшись на самый верх, можно почувствовать себя в безопасности. Но этого она не стала объяснять своему спутнику.

— Ведь правда, Билл, с карьерой ничто не сравнится? Тебе было жаль расставаться с футболом?

— В какой-то мере. Это великолепная игра, но мне осточертело ходить с коленками в ссадинах и разбитым носом.

Он улыбнулся одной из своих самых очаровательных улыбок, от которых таяли сердца стольких женщин, заплатил по счету и проводил Хилари обратно к машине. Послушно довез ее до дому и не попытался войти вместе с ней в парадное. Хилари ожидала другого — новых покушений на свою добродетель.

Она уже разделась и легла, когда — примерно полчаса спустя — загудело переговорное устройство.

— Кто? — спросила она.

— Билл. Я забыл тебе кое-что сказать насчет завтрашнего шоу.

Хилари нахмурилась, а затем усмехнулась. Он говорил как будто искренне, но, возможно, это всего лишь предлог. Ну что ж, пусть постоит на снегу, она охотно с ним поболтает.

— Что именно?

— Что ты сказала?

— Я спрашиваю: что именно ты хотел мне сообщить?

— Я ничего не слышу.

Хилари несколько раз крикнула в интерком и сдалась, впустила Билла в дом. Если это ловушка, она живо поставит его на место.

Она встретила Билла в дверях. Он вошел, раскрасневшийся, сияющий, весь облепленный снежинками.

— У тебя испортился интерком.

— Вот как, мистер Брок? А вы слышали когда-нибудь о таком изобретении, как телефон?

— Нет, мэм, — он вдруг, не тратя лишних слов, схватил ее в охапку, как тряпичную куклу, внес в квартиру и захлопнул дверь. Хилари хохотала. Это была ни с чем не сообразная сцена, он дурачился, как мальчишка. Она не была влюблена, но призналась себе: он чертовски привлекателен.

— Где ваша спальня, мисс Уолкер? — с самым невинным видом осведомился Билл.

— Вот там. А что?

— Сейчас увидите, — он опустил ее на кровать и скрылся за дверью ванной. Через несколько секунд выскочил оттуда голым. От удивления Хилари потеряла дар речи. Она еще не встречала подобного нахальства. Однако ему не откажешь в обаянии.

Не успела она глазом моргнуть, как он овладел ею. Ее жалкие попытки сопротивления были в мгновение ока сметены его напором и умелыми действиями. Скоро Хилари уже стонала вовсю. Билл быстро довел ее до оргазма и сам обмяк, скатился с нее и озорно улыбнулся в ответ на ее изумленный взгляд. Ему удалось пробудить в ней доселе неведомые чувства.

Не успела Хилари опомниться, как он снова оказался внутри нее — и еще, и еще раз, и так до самого рассвета. Как только она выдержала эту сладкую пытку? В ее жизни не было ничего подобного — она была уверена, что и не будет, но благодаря Биллу убедилась: внутри нее — не выжженная пустыня. Может, ей есть чем встретить суженого, когда он появится? А пока — пусть Билл проделывает с ней поразительные, незабываемые вещи!

Утром он отбыл на красном «феррари». Хилари грустно проводила его взглядом из окна. Вряд ли у их связи есть будущее. Билл не искал прочных отношений, даже постоянной любовницы или хотя бы дружбы. Жизнь для него была сплошным потоком удовольствий. Красивые женщины тянулись одна за другой нескончаемой вереницей. Заниматься любовью для него было так же естественно, как есть, пить и спать — безразлично с кем.

На другой день Хилари получила пышный букет алых роз и бриллиантовый браслет от Гарри Уинстона. Когда она с улыбкой вернула браслет, Билл не выказал удивления — и не просил о новой встрече. Теперь он охотился на другую дичь… Вообще мир полон прелестных женщин…

Хилари испытывала некоторое разочарование, но, в общем, была к этому готова. Зато последующие события застали ее врасплох.

Вот уже несколько недель она ощущала слабость, и недомогание никак не проходило. Хилари постоянно клонило в сон и тошнило от одной только мысли о еде; особенно непереносимым казался запах кофе. Промучившись полтора месяца, она обратилась к врачу. Тот провел обследование и в ожидании результатов анализов подумывал, не стоит ли применить антибиотики.

— Должно быть, это желудочный вирус, мисс Уолкер. Бывали в последнее время в каких-либо подозрительных столовых?

Хилари покачала головой. Загадочная болезнь действовала ей на нервы. Она ощущала себя столетней старухой.

Через пару недель были получены результаты анализов крови, и вопрос об антибиотиках отпал. Хилари была беременна. Ее подвергли специальному обследованию, в том числе проверке на сифилис.

Ошарашенная, Хилари подумала, что, если на то пошло, предпочла бы последний. Она в смятении положила трубку и обвела кабинет невидящим взглядом. Ей не приходилось гадать, кто отец будущего ребенка: за два года Билл Брок был единственным мужчиной в ее жизни. По неопытности ей даже в голову не пришло предохраняться, а Биллу тем более. И вот, пожалуйста…

Что делать? Сказать Биллу? Или нет? Скорее всего он посмеется и скажет, что это ее проблема. Значит, аборт. Не грех ли это?

Хилари как бы раздвоилась: одна ее половина жаждала избавиться от Плода, зато другая помнила маленькую Акси… И крошку Мегану… Сладкий запах детской присыпки… шелковистые волосики… И как она посапывала во сне… Хилари осознала: она не решится убить ребенка. Она и так потеряла двоих — неужто лишится и этого? Может, Бог таким образом возмещает ей горькую утрату, заполняя пустоту в жизни?

Нельзя же сводить существование к одной работе.

Дитя непременно будет очень красиво — как Билл. А он так и не узнает о своем отцовстве. Ребенок будет только ее — целиком и полностью. Хилари страстно захотелось родить его и защищать от невзгод.

Теперь понятно, почему, несмотря на то, что она постоянно теряла вес, все юбки стали тесными. Она раздалась в талии и чувствовала, что у нее растет животик. Доктор сказал, что у нее девять недель беременности. Вот уже два месяца в ее утробе зреет новое, крошечное существо! Как можно убить его?

Но карьера… Что она будет делать с крошкой на руках? Кто ей поможет?

И в то же время — запах… милый плач… Хилари помнила, как она в первый раз увидела Акси. А вдруг ребенка отберут, как Акси с Меганой? Вдруг Билл Брок узнает и потребует себе свое дитя?

До конца недели Хилари терзалась сомнениями. Ей было не с кем посоветоваться. Она была одна-одинешенька — перед своей виной, ужасом и смятением. Ей страстно хотелось сохранить ребенка, но она не представляла, как это сделать… как справиться… И отчаянно боялась, что кто-то тем или иным способом его отнимет. Ей нельзя привязываться ни к одному живому существу на свете!

Страх сыграл решающую роль. Видит Бог, ей пришлось многое пережить, и она справилась. Будет справляться и дальше. Только не с утратой ребенка. Этой муки ей не вынести. Нельзя так ужасно рисковать. Лучше пожертвовать этим ребенком и жить воспоминаниями об Акси и Мегане. В ее жизни и в ее сердце нет места другим детям.

Поэтому в пятницу после обеда она отправилась к врачу и едва не лишилась чувств на пороге консультации.

В регистратуре ей дали заполнить бланк. Потом она примерно час просидела в комнате ожидания. В тот день она с обеда отпросилась с работы, а ночью не сомкнула глаз. Одна ее половина кричала: не убивай свое дитя! Голоса из прошлого оказались громче. Они напомнили ей страшную разлуку с сестрами. Хилари беспрестанно вспоминала тот день, когда их грубо оторвали от нее и увезли… Свою нестерпимую боль, почти агонию…

Муки, испытанные ею при изгнании крошечного комочка плоти, оказались несравненно страшнее.

Ее провели в приемную. У Хилари подгибались колени. Ей велели переодеться в специальный халат, надеть бумажные шлепанцы и пройти в операционную. Хилари молила Бога, чтобы случилось чудо и ей помешали осуществить задуманное. Но рядом не оказалось такого человека.

Медсестра смотрела на нее как на преступницу. Хилари без сил опустилась на узкую деревянную скамью.

— Вы плохо себя чувствуете?

— Немного кружится голова.

Медсестра бесстрастно кивнула и попросила лечь на стол.

— Доктор сейчас придет, с минуты на минуту.

Однако прошло полтора часа, а он так и не появился. Хилари начал бить озноб. Хотя она с самого утра ничего не ела, ее вырвало — на нервной почве. Медсестра сурово посмотрела на нее. Хилари застыдилась.

— Извините… Мне нехорошо…

— После операции это может повториться, — авторитетно предупредила сестра, давая ей вытереться полотенцем. — Доктор уже идет. У нас возникла проблема в соседнем зале.

Хилари не могла ни о чем думать, кроме того, что ребенок по-прежнему находится в ее утробе — живой! Чем дольше будет тянуться ожидание, тем дольше он проживет на свете, но потом его все равно умертвят. Хилари судорожно всхлипнула: на нее накатило отчаяние. Но выхода не было. Она запретила себе любить этого ребенка. Ей не пережить новой утраты.

— Готовы, юная леди? — В операционную вихрем ворвался хирург — в застегнутом на спине халате, с зеленой шапочкой, прикрывающей волосы, и висящей на шее маской. Хилари почудилось, будто она видит на нем кровь после предыдущего аборта.

— Я… да… — прохрипела она и испугалась, что расплачется. Или ее снова вырвет. — Дайте мне наркотик.

— Он не понадобится. Через несколько минут все будет кончено.

Это через сколько же? Сколько времени длится операция? Что с ней станут делать?

Хилари неподвижно лежала на столе. Ей широко развели ноги и специальными ремешками прикрепили к металлическим рогаткам. Хилари запаниковала.

— Зачем вы это делаете?

— Чтобы вы сами себя не покалечили.

Медсестра хотела привязать и руки, но Хилари взмолилась:

— Пожалуйста! Обещаю ни к чему не притрагиваться!

Сестра вопросительно посмотрела на врача. Тот кивнул и надел маску.

— Расслабьтесь. Потерпите несколько минут. Скоро вы от него избавитесь.

Хилари внушала себе, что поступает правильно, но внутри нее все роптало и кричало. Она убивает младенца! Злые люди отняли у нее Александру и Мегану — но не убили же! Это великий грех… преступление!..

В это время ей сделали укол местной анестезии. Ей хотелось кричать, плакать, но медсестра не обращала внимания, а умело ассистировала врачу. До слуха Хилари донесся адский звук машины. Казалось, сейчас рухнут стены.

— Что это? — Хилари приподнялась, но ноги были намертво прикреплены к столу. Она почувствовала острую боль на месте укола.

— Это вакуум. Минута — и все готово. Считайте до десяти.

В Хилари вошло что-то острое, металлическое — перед этой болью померкли мучения, причиненные ей Мейдой и Георгиной, даже мальчишками, загонявшими ей внутрь свои мерзкие, костлявые штуковины. Ужас! Она закричала. Металлическое орудие пыток рвало ее внутренности. Это врач пытался раскрыть шейку матки, чтобы извлечь зародыш.

— Беременность больше, чем мы себе представляли, мисс Уолкер. Пришлось дополнительно расширять отверстие.

Местная анестезия так и не подействовала. Боль была такой пронзительной, что у Хилари сильно тряслись ноги. Врач удовлетворенно хмыкнул.

— Ну вот и все.

В этот момент Хилари снова вырвало, но медсестра не дала ей вытереться, как в прошлый раз. Ей было не до того.

И вдруг Хилари поняла: это страшная ошибка, нельзя этого делать, нужно сохранить ребенка!

— Не надо! — забормотала она. — Прошу вас. Остановитесь!..

Врач буркнул что-то утешительное. Поздно. Раз уж начали, нужно довести до конца.

— Хилари, все почти кончено. Потерпите еще чуть-чуть.

— Нет! Умоляю!.. Я не вынесу… Не хочу… Ребенок… — У нее кружилась голова, тело сотрясали конвульсии.

— У вас еще будет много детей. Вы молоды. В один прекрасный день вам захочется…

Он хмыкнул, и Хилари поняла, что ее ожидает новая пытка. Ей вставили вакуумный аппарат, и у нее возникло ощущение, как будто каждую частичку ее тела всасывает в себя гигантский пылесос. У нее снова началась рвота.

И вдруг наступила тишина.

— Теперь небольшая чистка, — пояснил хирург.

У Хилари все плыло перед глазами. Из нее выскребали то, что осталось после ребенка. Его уже не было. Она потеряла тех двоих — и убила этого. Больше она ни о чем не могла думать. Ей хотелось умереть. Она — убийца, как ее отец. Отец убил маму, а она, Хилари, — собственное дитя.

— Ну вот и все, — послышался ненавистный голос. Из нее вынули инструменты и оставили ее лежать, дрожащую и привязанную. Но ей было все равно. Пусть бы она умерла! Ах, хорошо бы!..

— Теперь, Хилари, немного отдохните, — врач потрепал ее по плечу и вышел, громко хлопнув дверью, а она лежала в луже собственной рвоты, и все ее тело сотрясали конвульсии.

Через час к ней пришли, дали подклад и листок-памятку. Если кровотечение будет сильным, нужно снова обратиться к ним. Пусть полежит сутки в постели — все будет хорошо.

Хилари оделась; шатаясь, вышла из консультации; остановила такси; дала водителю адрес. И с ужасом поняла, что уже шесть вечера. Она провела в консультации шесть часов!

— Что с вами, леди, вам плохо?

Она была страшна, как смертный грех, — даже в полумраке автомобиля. Под глазами залегли темные тени; лицо приняло зловещий зеленоватый оттенок. Ее так знобило, что она не могла говорить.

— Да… у меня простуда… — стуча зубами, пробормотала Хилари.

— Понятно, — сочувственно произнес шофер. Должно быть, когда она не больна, то ничего на мордашку. — Сейчас многие болеют. Эпидемия… Не вздумайте меня целовать.

Хилари попыталась улыбнуться, но не смогла. Наверное, она уже никогда не сможет улыбаться. Как можно? Как смотреть в глаза своему отражению в зеркале? Убийца!

Дома она, не раздеваясь, заползла в постель и проспала, ни разу не проснувшись, до четырех утра в субботу. Ей казалось, что она корчится в смертных судорогах. Но нет — ничего подобного. Она выжила. Пережила. И никогда не забудет.

В понедельник, без кровинки в лице, она отправилась на работу, механически исполнила все, что нужно, и вернулась домой с папками. Теперь она с головой уйдет в работу, доведет себя до одурения — так и вышло. На следующие полтора года Хилари превратилась в робота, стала достопримечательностью, вундеркиндом Си-Би-Эй, деловой женщиной, которая вызывала восхищение и страх одновременно. Никто не хотел подражать ей.

— Страшная особа! — сказала одна секретарша другой в день тридцатилетия Хилари. — Для нее не существует ничего, кроме компании. Не дай Бог встать у нее на пути. Лично я ее боюсь.

Ее собеседница выразила согласие, и они отправились в дамскую комнату — обсудить двух новых тележурналистов из отдела новостей. Что касается Хилари, то у нее был иммунитет. Ее интересовала только работа. Карьера. Телекомпания.

В тридцать два года она стала вице-президентом, а еще через пару лет снова пошла на повышение. В тридцать шесть она уже была самой высокопоставленной женщиной в телекомпании Си-Би-Эй-Новости, а в тридцать девять вошла в тройку самых влиятельных лиц в подразделении новостей. Никто не сомневался, что со временем она выйдет на первое место. В «Нью-Йорк таймс» поместили заметку об ее успехах, о проводимой ею политике и о планах на будущее. Вслед за этим вышла статья в «Уолл-стрит джорнэл».

Хилари добилась своего.

Когда Артур Паттерсон вышел от врача, на него навалился, душа, загазованный воздух Парк-авеню. В диагнозе не оказалось ничего удивительного: он этого ожидал. И тем не менее надеялся… Но боль стала почти непереносимой. Таблетки в этом месяце уже почти не действовали — а он продолжал внушать себе, что все не так уж и страшно!

Дойдя до угла, он задержался, чтобы перевести дыхание. Была половина пятого. Боль в груди совершенно его измучила. Он громко кашлял. Рядом остановился прохожий — не нужно ли помочь? Артур отдышался и залез в такси, прохрипел два слова водителю.

Он вновь и вновь перебирал в памяти слова врача — свой смертный приговор. Чего еще можно было требовать от судьбы? Ему семьдесят два года, он прожил насыщенную жизнь… более или менее… Был женат… Марджори умерла три года назад; на похоронах он с удивлением узнал, что она всего лишь за несколько лет до кончины вторично вышла замуж, за конгрессмена в отставке. Была ли она довольна своей жизнью? — спрашивал он себя в полумраке церкви Сент-Джеймс.

И вот теперь ему пришло время умирать. Странно — он больше не испытывал страха. Только сожаление. Ему было нечего оставить после себя — разве что юридическую практику, да и та в последнее время все меньше интересовала Артура, хотя он продолжал регулярно являться на работу. Будет ли партнерам не хватать его? Вряд ли. Никто и не заметит его ухода, разве что преданная секретарша, да и та быстро привыкнет к новому шефу.

Привратник помог ему выйти из машины. Он поднялся в лифте, как всегда, лениво переговариваясь с лифтером. Они обсудили необычную для этого времени года жару и результаты бейсбольного матча. Потом Артур, задыхаясь, вошел в свою квартиру.

Странно… Скоро все это перестанет существовать для него. Артур добрался до гостиной и вдруг заплакал. Вспомнилась Соланж. Рыжая грива, изумрудные глаза… Как он любил ее! Увидит ли он ее после смерти? Существует ли загробная жизнь? Рай и ад, как внушали в детстве…

Артур закрыл глаза и тяжело опустился в кресло. Соланж! — еле слышно слетело с его губ. По старческим щекам катились слезы. Его охватило отчаяние. Он так ужасно ее предал… И Сэма… Дочерей, которых они беззаветно любили, разметало по свету. Канули без следа. Как он допустил такое? Он, только он виноват во всем! Будь у него хоть капля мужества, он взял бы их к себе. Но сейчас уже поздно терзаться сожалениями. Слишком поздно… Соланж умерла тридцать лет назад. Сэм тоже. И тем не менее Артур знал, что он должен сделать. Одно-единственное. Найти их.

Он дотемна неподвижно сидел в кресле, вспоминая прошедшее. Окопы под Кассино. Ранение и то, как Сэм спас ему жизнь. Освобождение Парижа. Первая встреча с Соланж… Ничего теперь не вернешь и не изменишь, да, может быть, и не нужно. И все-таки его долг — разыскать девочек… объяснить им… Главное — свести их вместе, хотя бы на один день. В памяти живо стоял тот роковой день, когда он приехал в Чарлстаун и увез с собой Александру и Мегану — а Хилари так трогательно молила не разлучать их.

Всю ночь он не мог сомкнуть глаз, думая о сестрах, некогда маленьких девочках. Какие они теперь? Где их искать? Успеет ли их найти? Что оставит им? Вряд ли их интересуют акции и ценные бумаги. Зато дом в Коннектикуте может пригодиться. Когда-то давно Артур приобрел его с целью устроить там свою летнюю резиденцию. То был громадный особняк в викторианском стиле, в котором Артур намеревался встретить закат жизни. И вот он, закат, надвинулся грозно, неумолимо и застал его врасплох. Некогда выходить в отставку, возиться в саду, совершать прогулки берегом моря. Для него уже все кончено. Врач честно объявил, что момент для операции упущен. Рентгеновские лучи бескомпромиссно обозначили беду. Метастазы распространились по всему телу. Организм не вынесет радикального лечения. Трудно сказать, сколько ему осталось. Три месяца… Возможно, шесть… А может быть, и меньше.

В полночь он принял снотворное, но заснул только перед рассветом. В ушах стояли рыдания бегущей за машиной Хилари. И вдруг лицо девочки во сне трансформировалось в лицо ее матери. Это Соланж рыдала в его объятиях и допытывалась, за что он сгубил ее.

На следующий день Артур Паттерсон переговорил с одним из своих партнеров, и тот порекомендовал ему человека, лучшего в своей профессии. Артур не стал посвящать его в суть проблемы, а партнер на задавал лишних вопросов.

Артур лично позвонил Джону Чепмену и сказал, что у него срочное дело. Его удивила готовность Чепмена встретиться в тот же день. Это объяснялось тем, что Чепмен хорошо знал, кто такой Артур Паттерсон. Глава солидной юридической фирмы не так уж часто собственноручно снимает трубку и набирает ваш номер, и при этом в его голосе звучат отчаянные ноты.

Они договорились встретиться после полудня. Чепмен предупредил, что в его распоряжении всего час. Артур выразил глубокую признательность и поспешил на встречу, предварительно проверив карман на предмет пилюль, без которых теперь не выходил.

— Ждать вас после обеда, мистер Паттерсон? — осведомилась секретарша.

— Нет, я вряд ли вернусь, — еле слышно ответил Артур, и женщина сокрушенно покачала головой, наблюдая, как он входит в кабину лифта. Старик совсем плох, для него стало чрезмерной нагрузкой каждый день являться на работу. Хоть бы кто-нибудь надоумил его выйти в отставку.

До конторы Чепмена было совсем недалеко, но Артур все-таки взял такси. Здание на Пятьдесят седьмой улице оказалось не столь внушительным, как то, в котором располагалась его собственная фирма, но тоже вполне респектабельным. Чепмен занимал почти весь этаж. На входной двери виднелась табличка: «Джон Чепмен». Только и всего.

Секретарша записал его имя.

— Мистер Чепмен ждет вас.

Она проводила Паттерсона в кабинет. Здесь было довольно уютно. Пол выстлан пушистым ковром. Много антиквариата. Вдоль одной из стен шли стеллажи с книгами по юриспруденции — совсем как у самого Артура. Приятно очутиться в привычной обстановке.

Вошел красивый блондин в темном твидовом пиджаке и серых брюках, с живыми серыми глазами, в которых светился интеллект выпускника Принстона или Гарварда. Артур угадал: хозяин кабинета начинал учиться в Принстоне, а закончил в Гарварде.

— Мистер Паттерсон?

Он легкой, пружинистой походкой обошел вокруг стола и пожал посетителю руку, подивившись про себя ее хрупкости. В колледже Чепмен играл в футбол. Артур был высокого роста, но рядом с ним показался чуть ли не карликом. Чепмен был лет на тридцать моложе.

— Прошу садиться.

Он доброжелательно улыбнулся и, показав на кресло, тоже сел.

— Большое спасибо, — Артур закашлялся и с трудом продолжил: —…что не заставили меня ждать. Я пришел по исключительно срочному делу особой важности. Боюсь, что у меня… очень мало времени.

Он сказал это в буквальном смысле, однако Джон Чепмен решил, что речь идет о крайнем сроке рассмотрения дела в суде.

— На меня произвело сильное впечатление, сэр, что вы сами занимаетесь этим делом.

— Благодарю вас.

Странно, что глава крупной фирмы лично ведет расследование — сколь бы ни был серьезен юридический казус.

Что же касается агентства Чепмена, то оно пользовалось безупречной репутацией и выполняло скорее юридические, нежели чисто сыскные функции. Высокая степень подготовки его руководителя придавала деятельности агентства особый вес.

На Артура снова напал кашель. Джон Чепмен взял блокнот и ручку и приготовился записывать.

— Введите меня в курс дела, мистер Паттерсон, чтобы я мог получить представление о том, чем могу быть вам полезен.

Чепмен держался как истый профессионал. Он отличался превосходной дикцией, манерами человека из высшего общества и замечательной непринужденностью. Паттерсон помимо воли почувствовал к нему интерес. Почему Чепмен не пошел работать в фирму своего отца — главы одной из юридических фирм Бостона? Оба брата Джона были видными адвокатами и работали в Нью-Йорке. Тем не менее Джон Чепмен избрал именно это поприще.

Впрочем, у Артура не было времени удовлетворять свое любопытство. Нужно было беречь силы для главного.

— Это частное дело, — одышливо прохрипел он и хлебнул из протянутого Чепменом стакана. — Сугубо конфиденциальное. Вы не должны никому о нем рассказывать.

Он стрельнул в Чепмена взглядом, но тот сидел с непроницаемым видом.

— Я ни с кем не обсуждаю дела моих клиентов, мистер Паттерсон. Прошу продолжать.

— Я также просил бы вас, если можно, заняться этим лично. Один мой коллега очень вас хвалил. Мне понадобятся ваши способности.

Чепмен задумчиво кривил губы.

— Смотря какое дело. Вообще-то я стараюсь держать на контроле большинство наших дел.

— В данном случае речь идет не о контроле, а о том, чтобы вы сами осуществили розыск. Как я уже сказал, времени в обрез. Мне осталось недолго жить.

Чепмен изумленно воззрился на него. Старик дрожал от нетерпения. Он держал в руках тоненькую папку. Неужели поставил перед собой цель завершить какое-нибудь давнее нераскрытое дело? Каких только глупостей люди не делают перед смертью!

— Врач дает мне три месяца. Или шесть. Или меньше. Думаю, три месяца — это реально. Мне необходимо разыскать трех молодых женщин.

Чепмен еще больше удивился. Странная просьба со стороны пожилого человека… Разве что это его дочери.

— Они были дочерьми моих близких… моих ближайших друзей. Их родители умерли тридцать лет назад. Вскоре после этого двух девочек взяли в хорошие семьи и удочерили. Третья осталась жить у тети с дядей в Бостоне. Сестрам было примерно год, пять и девять лет. Потом я потерял их из виду и не представляю, где они могут быть. Правда, я знаю имена приемных родителей двух младших девочек, а старшая одно время жила в Джексонвилле, штат Флорида. Двадцать два года назад она приезжала в Нью-Йорк… Это все, что мне известно. В этой папке — вся информация, включая газетные вырезки, касающиеся их родителей. Отец был известным бродвейским актером.

— Родители погибли одновременно — в автомобильной катастрофе?

— Нет. — Артур отдышался и продолжил: — Отец девушек задушил их мать. Никто не знает точной причины. У них вышла крупная ссора, и он потерял контроль над собой. Что-то вроде временного умственного расстройства… В пятьдесят восьмом году я был его защитником на процессе. — Лицо Артура приобрело землистый оттенок.

Чепмен был поражен тем, что Паттерсон взялся за уголовное дело. Видимо, за этим что-то крылось.

— Его осудили, и в ночь после оглашения приговора он покончил с собой в камере. Я пытался устроить всех трех девочек в одну семью…

Бедняга был на грани обморока. Чепмен понял: ему больно вспоминать эту историю, а тем более — обсуждать ее с посторонним. Любой адвокат чувствовал бы себя ответственным за исход дела… но не настолько, чтобы через тридцать лет затевать розыск. Или им движет чувство вины?

Артур снова собрался с силами.

— Но никто не соглашался брать всех троих. Пришлось поместить их в разные семьи, а старшую оставить на попечение дяди и тети. — Он не стал рассказывать Чепмену о своем желании взять девочек к себе и как этому воспротивилась жена. — Здесь также хранится газетная заметка о молодой женщине из Си-Би-Эй с таким же именем и фамилией, что у старшей из сестер. Возможно, это она и есть, но, может быть, это простое совпадение. Вам предстоит проверить.

Чепмен кивнул.

Несколько недель назад Артур наткнулся на заметку в «Нью-Йорк таймс» и молил Бога, чтобы это оказалась та самая Хилари Уолкер. Газета дрожала у него в руках. Сходство существовало, но кто станет полагаться на не слишком четкий газетный снимок?

— Вот так, Чепмен. Я прошу вас разыскать этих трех молодых женщин.

Молодых? Да, конечно — с точки зрения Артура Паттерсона. Объективно — это зрелые женщины. Чепмен быстро прикинул в уме. Сейчас им где-то тридцать девять, тридцать пять и тридцать один год. Найти их будет непросто. Артур словно прочел его мысли.

— Приемные родители двух младших сестер давно уехали из Нью-Йорка — Бог знает куда. Мне остается только надеяться, что вы их разыщете.

— Да, будем надеяться. — Чепмен взял папку. — А что дальше?

— Вашей первейшей задачей будет установить их местожительство и сообщить мне. Потом я попрошу вас открыть девочкам, кто они такие и кто я такой… Старый друг семьи, поставивший своей целью способствовать их воссоединению. Пусть это произойдет в моем доме в Коннектикуте… Если можно. Боюсь, что самому мне путешествия уже не под силу. Придется им приехать.

— А если они откажутся?

Такая возможность казалась Чепмену вполне вероятной. Чего только он не насмотрелся за семнадцать лет работы в агентстве!

— Вы должны будете их уговорить.

— Скорее всего они даже не помнят, что когда-то имели сестер. Во всяком случае младшая. Это станет для них потрясением… Возможно, осложнит их теперешнее существование.

Чепмен подумал: интересно, идет ли также речь о наследстве? — но не стал пока заострять на этом внимание.

— Я перед ними в долгу. Это по моей вине их разлучили… Я не сумел поместить их куда-нибудь вместе. Для меня крайне важно знать, что с ними все в порядке, что они не нуждаются. Я держу ответ перед памятью их родителей.

Джона подмывала сказать: поздновато! — но это было бы жестоко. В тридцать девять, тридцать пять и тридцать один год сестры вряд ли станут предъявлять старику претензии за то, что их разлучили, — даже если что-нибудь помнят. Но не ему судить, насколько мудро решение Артура Паттерсона.

Артур смотрел на Чепмена со спокойствием отчаяния.

— Вы возьметесь за это дело?

— Попробую.

— И сделаете это сами?

— Основную часть работы. Прежде чем принять окончательное решение, мне нужно прочитать документы. Возможно, я дам кое-какие поручения своим помощникам — если буду уверен, что они выполнят их быстрее и эффективнее меня. — Артур согласно кивнул. — Короче, я как можно скорее ознакомлюсь с содержимым папки и сразу вам позвоню.

— К сожалению, — Артур был честен, — вы почерпнете из нее не более того, чем я уже рассказал.

— И все-таки. Вдруг я увижу какую-нибудь зацепку? — Джон как можно незаметнее покосился на стенные часы за плечом Артура. Четверть второго. Саша терпеть не может, когда он опаздывает. — Я перезвоню вам через день-другой.

Он поднялся. Артур тоже нетвердо стал на ноги.

— Примите мою признательность, Чепмен.

— Не стоит благодарности, мистер Паттерсон. Надеюсь, вы не будете разочарованы.

Артур задумчиво наклонил голову. Он не допускал провала. Чепмен обязательно их найдет!

— Должен предупредить, — добавил тот. — Это потребует значительных расходов.

Артур замороженно улыбнулся.

— На что мне еще тратить деньги?

Чепмен усмехнулся. Как сказать…

Они вышли в приемную и обменялись прощальным рукопожатием. Затем Джон вернулся в свой кабинет, спрятал тощую папку в сейф и молнией вылетел оттуда. Саша его убьет.

Джон Чепмен опрометью вылетел из административного здания на Пятьдесят седьмой улице и помчался в восточном направлении, время от времени поглядывая на часы. Его отражение мелькало в витринах фешенебельных магазинов: Тиффани, Миллера, Анри Бенделя… Всего два квартала — а ему показалось, будто он бежит целую вечность. Саша терпеть не может опозданий. Но не мог же он выставить из кабинета Артура Паттерсона. Старик доживает последние недели. И потом, Чепмена заинтересовало это дело. Но Саша не станет входить в положение…

Это была женщина двадцати восьми лет, с идеально тренированным телом. Светлые волосы она зачесывала назад так туго, что они казались нарисованными. В зеленых глазах мелькало что-то славянское. И пухлые, как бы постоянно надутые губки — они-то и свели Джона Чепмена с ума, когда они познакомились на вечеринке у знакомого — балетомана, трубившего на всех перекрестках, какой потрясающей танцовщицей она была уже в детском возрасте. Что же говорить о теперешних успехах!

Дочь русских эмигрантов, Саша несколько лет училась в школе русского балета в Монте-Карло и, в юном возрасте поступив на сцену, быстро прославилась. В двадцать ее пригласили в Американский театр балета. К двадцати восьми она не стала примой-балериной, однако сделала неплохую карьеру — есть чем гордиться.

Как всех артистов, ее снедала зависть к тем, кто вышел на первые роли. Пожалуй, только малый рост помешал ей сделаться примой-балериной. Зато мастерства ей было не занимать, в чем она и убеждала Джона каждый раз, когда не жаловалась на боли в ногах и не ругала его за отсутствие пунктуальности. С ней было нелегко, однако Джона восхищали ее самодисциплина, целеустремленность, трудолюбие, а также красивое лицо и изумительные ножки, порхавшие, словно крылья бабочки, когда она выступала на сцене. И огромные зеленые глаза… Саша казалась не такой, как другие.

— Ты на полчаса опоздал!

Она бросила на него прокурорский взгляд поверх тарелки с борщом, когда он, почти без сил, плюхнулся рядом с ней на стул в «Русской чайной». За последние пятьдесят лет атмосфера здесь нисколько не изменилась. Оба они — Джон Чепмен и Саша Рива — обожали блины с икрой. Кроме того, чайная располагалась недалеко от ее репетиционного зала, и они встречались здесь примерно шесть раз в неделю за обедом, или после репетиции, или поздно вечером после спектакля — перекусить, прежде чем отправиться домой к Джону. Сама Саша делила квартиру еще с четырьмя балеринами — не поболтаешь от души, не говоря уже о любви. Да и район, где она обитала, был не очень-то презентабельным.

Джон извинился, но зеленые глаза продолжали смотреть с упреком.

— Я уже собиралась уходить.

У нее был взгляд обиженной девочки, и Джон остро почувствовал, как сильно он ее любит.

— Хорошо, что не ушла.

Он потрепал ее по руке и улыбнулся знакомому официанту, с которым Саша привыкла болтать на родном языке. Она родилась в Париже, но родители говорили дома по-русски.

Зеленые глаза продолжали полыхать злым огнем.

— Я была голодна как волк. Только поэтому и осталась.

— Прости. Подвернулось срочное дело. Ко мне зашел глава одной из крупнейших юридических фирм. Не мог же я указать ему на дверь.

Он смотрел на девушку с мольбой, гадая про себя, сколько потребуется времени, чтобы она смягчилась. Обычно Саша быстро вспыхивала и быстро отходила. Однако на этот раз она не поддавалась на его уловки.

— У меня было трудное утро.

Даже в брюзгливом расположении духа она была обворожительна!

— А что случилось? — полюбопытствовал Джон.

Он знал, как она дрожит над своими руками и ногами. Хлеб танцовщика не из легких. Растянутая мышца, порванная связка — и жизнь пошла прахом.

— Они решили пригласить нового хореографа — настоящего садиста. По сравнению с ним Джордж Баланчин — ангел во плоти. А этот просто изверг. Самодур. Ставит невыполнимые задачи.

— Ты справишься с любой, — с гордостью за нее возразил Чепмен. Он искренне восхищался ее искусством.

Саша подарила ему благосклонную улыбку. Он почти прощен!

— Пытаюсь. Но он сведет нас всех в могилу.

Она вздохнула и снова принялась за борщ. Перед репетицией нельзя наедаться, но и голодной быть не хочется. Джордж заказал себе порцию блинов. Искушение было слишком велико, но Саша выдержала. Блины — слишком тяжелая пища.

— Я бы поела салата, — сказала она официанту по-русски.

Тот с готовностью кивнул и исчез на кухне, а она начала рассказывать Джону, что было утром, — то есть жаловаться. Как обычно, она и не подумала поинтересоваться его собственными делами. Кроме балета, ее ничего не трогало.

— У тебя вечером репетиция? — участливо спросил Джон.

Он был добр от природы и не возражал против того, чтобы в центре их маленькой общей вселенной была ее работа. Просто привык. Его бывшая жена была писательницей, и он семь лет послушно просидел возле ее юбки, пока она рожала один бестселлер за другим. Джон высоко ценил Элоизу как женщину и как личность, но их брак потерпел фиаско. На первом месте у нее всегда была работа, а все остальное, даже муж, — на втором. Когда она приступала к очередному детективному роману, весь мир мог катиться в преисподнюю, а главной задачей Джона становилось оберегать ее от внешних помех. Он добросовестно справлялся, пока не почувствовал, что сыт по горло. Ее единственной компанией были персонажи очередного романа, а сюжет — единственной реальностью. Во время работы Элоиза не разговаривала с Джоном, а рабочий день длился с восьми утра до полуночи. Она ложилась спать выжатая, как лимон. А утром все начиналось сначала. За утренним кофе она уже обдумывала новый поворот сюжета.

Да, брак с Элоизой Бартон не принес Джону ничего, кроме чувства одиночества. Когда же она не работала над книгой, то либо находилась в состоянии депрессии, либо моталась по рекламным турне, посещая тридцать городов за сорок пять дней, энергично пробивая новую эпопею. Перед тем как потребовать развода, Джон подсчитал, что они разговаривали примерно тридцать часов в год — явно недостаточно для счастливого брака. Они любили друг друга, однако творчество Элоиза ставила превыше всего остального. Джон даже не был уверен, что она заметила его уход — как раз тогда у нее был очередной литературный «запой». На его «прощай» она пробормотала что-то нечленораздельное — и заперла за ним дверь.

Как ни странно, после разрыва с Элоизой Джона перестало мучить чувство одиночества. Он обрел свободу слушать стерео, распевать, проводить время с приятелями и встречаться с другими женщинами. Жизнь была прекрасна. Единственное, о чем он жалел, это что они не обзавелись детьми.

Спустя пять лет после развода Джон Чепмен потихоньку начал подумывать о новой женитьбе. В сущности, он созрел для этого шага.

Саша кивнула головой — в ответ на его вопрос о репетиции.

— Да, сегодня мы репетируем до одиннадцати.

Она до сих пор говорила по-английски как иностранка, хотя и без отчетливо выраженного акцента.

— За тобой заехать?

Он с надеждой посмотрел на девушку и подумал: нет, сейчас все не так, как было с Элоизой. Его вселенная не вращается, как тогда, вокруг Саши и ее искусства. Да она и гораздо живее Элоизы — энергия так и брызжет.

Его бывшая жена существовала в сумеречном пространстве, населенном воображаемыми людьми. За прошедшие после развода пять лет для нее ничего не изменилось, разве что популярность возросла. Теперь она слыла одним из наиболее известных авторов детективных романов в Америке. «Американская Агата Кристи» — так ее окрестила «Нью-Йорк таймс». Элоизе исполнился сорок один год, и она продолжала жить в созданном ее фантазией мире.

С Сашей не так… Совершенно по-другому!

— Спасибо, — ответила она. — Буду ждать у служебного входа ровно в десять минут одиннадцатого. Смотри не опаздывай.

Она погрозила изящным пальчиком. Да уж, с ней шутки плохи. Самой Саше присуща точность хирурга.

— Ни в коем случае, — пообещал Джон. — Сегодня вечером я не работаю. Только просмотрю документы.

Сегодня вечером Джону Чепмену предстояло знакомство с содержимым папки Артура Паттерсона. На это уйдет какой-нибудь час, не более. Он заранее боялся не найти в папке ничего существенного, такого, за что можно было бы зацепиться.

Саша нахмурилась.

— Не особенно увлекайся.

Так уже было: он зачитывался и являлся в театр через час после окончания спектакля. Она не намерена это терпеть — ни от него, ни от кого бы то ни было. С какой стати? Саша постоянно подчеркивала, что она — служительница муз.

— Ты правда хочешь, чтобы я тебя встретил?

Он, как мальчишка, старался угодить. В Джоне было нечто такое, что чрезвычайно нравилось женщинам, с которыми он встречался. Даже Саша не оставалась равнодушной, хотя и не собиралась в этом признаваться. Она считала ниже своего достоинства говорить о любви, о том, что ей приятно быть с ним. Казалось, Джон принимает это как должное и вовсе не нуждается в словесных выражениях ее симпатии.

— Джон, через пять минут меня будут ждать на углу. Вечером увидимся. — Она поднялась, миниатюрная, с поразительной осанкой и слегка изогнутыми бровями. — Не опаздывай.

— У, тиран в юбке!

Он встал поцеловать ее на прощание и, допивая чай, проводил ее взглядом. Заплатил по счету. Саша его приворожила. И все-таки ему чего-то не хватало. Словно существовала некая грань, которую ему не дозволялось переступать. Он владел Сашей — но не безраздельно. Стоило подойти поближе, как она упархивала от него в танце. Ему это нравилось — до известной степени. Нравилась постоянная гонка, которую она ему задавала. Да, жизни в ней гораздо больше, чем в Элоизе или женах адвокатов, с которыми ему доводилось иметь дело. Саша — совсем особенная.

Он пешком дошел до своего офиса — не спеша, думая сначала о Саше, а затем об Артуре Паттерсоне и трех женщинах, которых ему, Джону Чепмену, предстояло разыскать. Странная, даже нелепая история. Уж не кроется ли за этим больше, чем ему сообщили? В цепи недоставало нескольких звеньев. Зачем Артуру понадобилось сводить сестер вместе? Что от этого изменится? Они взрослые женщины, их Судьбы после вынужденной разлуки в раннем детстве пошли разными путями. Что между ними общего? И почему Артур Паттерсон так остро чувствует свою вину? Что он такого сделал? Кто были их родители? Вот какие мысли крутились у Джона в голове, когда он возвращался к себе в контору.

Чепмен славился своим умением вычленять недостающие звенья и затем отыскивать их, словно иголку в стоге сена. Он распутал немало загадок — особенно в нашумевших уголовных делах. Слава о нем распространилась по всей Америке. Так что Артур Паттерсон обратился как раз по адресу. Но справится ли Джон с его поручением?

Он взял папку домой и поломал над ней голову. Просто удивительно, до чего скудной оказалась заключенная в ней информация! Ничего такого, чего Паттерсон не сообщил ему устно. Здесь были копии судебных отчетов — их Джон прочел в первую очередь, заинтригованный подоплекой этого дела. За что Сэм Уолкер убил жену? Было ли это хладнокровно спланированное преступление или убийство по страсти? Что сделала эта женщина? Какой она была? Вообще-то у Джона не было особой необходимости вникать в эти подробности, но вопросы сами собой рождались в голове. Он ознакомился с несколькими рецензиями на театральные спектакли с участием Сэма Уолкера и припомнил, что один из них видел в детстве. Сэм Уолкер был очень красив, и вообще спектакль произвел на Джона сильное впечатление. Больше он ничего не помнил.

Артур дрожащей рукой набросал краткие заметки об их с Сэмом боевом прошлом. Перечислил места боев. Дал лаконичный отчет об их первой встрече с Соланж — здесь явно чувствовались лирические нотки, неожиданные в этом возрасте со стороны человека, который всю сознательную жизнь изъяснялся языком юридических документов. Не в этом ли ключ к разгадке? Предположим, Артур любил эту женщину — какое это имеет значение?

Итак, Сэм Уолкер по неизвестной причине лишил жизни свою жену и, покончив с собой, оставил трех дочерей сиротами. Старшая осталась у родственников отца в Чарлстауне, штат Массачусетс, адрес неизвестен; родственников зовут Эйлин и Джек Джонсы. Потом они перебрались в Джексонвилл, штат Флорида, — так сказала Хилари, когда в шестьдесят шестом году явилась к Артуру Паттерсону в офис, чтобы узнать адреса сестер. Артур сделал примечание: Хилари была настроена враждебно, упомянула о колонии для несовершеннолетних в Джексонвилле. Неужели она в нежном возрасте сбилась с пути? Если так, то вполне возможно, она и сейчас не в ладах с законом — в этом случае можно запросить полицейскую ориентировку. Разыскать ее будет нетрудно — даже если она и сейчас отбывает срок. По крайней мере он сможет доложить Паттерсону, что обнаружил ее местонахождение.

Средняя сестра попала в семью делового партнера Артура; спустя полгода он умер, а следы вдовы затерялись. Возможно, она вторично вышла замуж. Придется хорошенько покопаться в имеющемся в фирме личном деле Горхэма: вдруг она в последние годы вступала с ним в деловые отношения? Какой-нибудь трас, доверенность, тяжба из-за поместья… Артур мог не знать всех подробностей дела о наследстве.

Младшая девочка была удочерена Дэвидом Абрамсом и его женой. Супруги категорически возражали против того, чтобы Артур поддерживал связь с крошкой Меганой — пусть, мол, для нее начнется новая жизнь, ничем не связанная с прошлым. Очевидно, по этой причине они уехали в Калифорнию, где никто не знал, что Мегана — приемыш.

Вот и все, если не считать последней вырезки из «Нью-Йорк таймс», той самой, о которой упомянул Артур. Однако, несмотря на совпадение имен, Джон, так же как и Паттерсон, считал это пустым номером. В заметке рассказывалось о блестящей карьере Хилари Уолкер в телекомпании Си-Би-Эй. Вряд ли это та самая женщина. Даже Артур не мог с уверенностью сказать, глядя на снимок.

Джону плохо верилось, что одна из тех, кого он должен разыскать, находится так близко, под боком. Джону не раз приходилось разыскивать пропавших без вести, и интуиция его ни разу не подводила. Нет, это всего лишь ирония судьбы. Конечно, он проверит, но скорее всего искать Хилари Уолкер придется в другом месте.

И все. Больше — ни единой зацепки. Джон сидел в кресле и размышлял об этих троих. С чего же начать? Колесо закрутилось… Внезапно он вздрогнул и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Он схватил со спинки стула пиджак и бросился из дома. Слава Богу, удалось поймать такси. В этот час пик, когда в театрах кончаются спектакли, они угодили не в одну пробку, но ему каким-то чудом удалось явиться вовремя.

Как и следовало ожидать, Саша показалась у служебного входа ровно в назначенное время — утомленная, в джинсах, спортивной обуви и с большой сумкой в руках.

— Ну как? — заботливо спросил Джон.

После репетиции Саша всегда была вымотана, как хирург после операции — или как Элоиза, много часов промучавшаяся над перипетиями сюжета. Правда, с Сашей он почему-то это легче переносил.

— Просто кошмар.

Он покровительственным жестом обвил плечи девушки и взял у нее сумку.

— Ты слишком строга к себе.

Она была такая хрупкая; ему нравилось ее опекать.

— Нет, в самом деле. Ноги как деревяшки, совсем не слушались. Видно, пойдет дождь, я всегда это чувствую.

Джон усвоил: ноги танцовщика — постоянный источник бед и неисчерпаемая тема для разговора.

— Приедем — сделаю тебе массаж.

Они сели в такси и двинули на Шестьдесят девятую Восточную улицу.

Это был небольшой и очень тихий дом на несколько квартир; кроме Джона Чепмена, здесь было еще только двое жильцов. Один — молодой врач — постоянно отсутствовал: либо принимал новорожденных в городской больнице, либо оставался ночевать у какой-нибудь подруги. Другая была женщина, работавшая в телекомпании Ай-Би-Эм. Она по девять месяцев в году проводила в разъездах. Так что Джон большей частью оставался один в доме. Из окон его квартиры были видны небольшой палисадник и, вся в зелени, часть Шестьдесят восьмой улицы.

— Хочешь выпить? — спросил он, высовывая голову из маленькой чистенькой кухни.

— Чаю, пожалуйста.

Через несколько минут Джон принес стакан чаю в подстаканнике — по дорогой ее сердцу русской традиции. Еще состоя при Элоизе, Джон стал специалистом по части кулинарии. Впрочем, в промежутках между двумя романами Элоиза вознаграждала его старания, лично готовя ужин. Она обожала печь и знала толк во французской кухне. Не то что Саша — та воспринимала любое предложение такого рода как посягательство на свою творческую свободу.

— Завтра придешь на спектакль? — спросила она, вынимая шпильки из волос — теперь они струились водопадом у нее по плечам.

Джон виновато взглянул на нее. Ему очень не хотелось напоминать ей о том, что неминуемо приведет к размолвке. Саша терпеть не могла, когда ему нужно было куда-либо уезжать. Он должен быть всегда под рукой. А ему необходимо лететь в Бостон.

— Саша, я же говорил тебе пару недель назад: мне нужно кое-куда съездить. Ты, должно быть, забыла. У мамы день рождения. Я пытался увильнуть — ничего не вышло. Все-таки юбилей — семьдесят лет.

Приедут оба его брата с женами и детьми. В таких случаях Джон всегда остро ощущал свою несостоятельность. Ему было нечего предъявить в качестве вещественного доказательства жизненного успеха. Зато братья являлись в окружении всего того, что непреложно доказывало: они не зря прожили жизнь и теперь могут похвастаться женами, чьи обручальные кольца сверкают сапфирами и бриллиантами, и ребятишками с разбитыми коленками и выпавшими молочными зубами, а старший племянник Джона успел окончить колледж.

Да, это будет нелегкий уик-энд. Но и не слишком неприятный. Джон любил своих братьев. С невестками дело обстояло несколько сложнее: он не очень-то находил с ними общий язык. Зато детишки — просто чудо!

Жалко, что он не может взять с собой Сашу. По мнению родителей, он даже в зрелом возрасте не имеет права явиться в их дом с женщиной, с которой не связан законным браком.

— Саш, в воскресенье я вернусь.

— Можешь не беспокоиться. — Она выпрямилась и грациозно спустила ноги на ковер. — Вечером в воскресенье у меня репетиция. И я не нуждаюсь в объедках со стола твоих родителей.

Она пришла в такое негодование, что утратила способность правильно подбирать слова.

— По-твоему, я — объедок?

Скорее всего она так и думает…

— Что ты носишься со своей родней — прямо какая-то святыня! Я же познакомила тебя с мамой, папой, тетей и бабушкой. Чем твои родители лучше моих? Или все дело в том, что я балерина?

Бросая ему эти обвинения, она металась по комнате — с развевающимися волосами, руки в карманах джинсов, русский акцент стал заметнее.

— Просто у них устарелые взгляды, только и всего.

И еще, добавил он про себя, они типичные уроженцы Бостона. С них хватило писательницы. Балерина — это уж чересчур. Мать ценит искусство, но лишь на сцене, а не в спальне своего сына.

— Они не понимают таких отношений, как наши.

— Я тоже. Вместе мы или нет?

Она стояла перед ним, как сказочный эльф — но эльф во гневе, отвергнутый его родными. Джон может ничего не говорить — она и так чувствует их предвзятое отношение.

— Конечно, мы вместе. Но так уж они воспитаны. Не способны понять женщину, если она не замужем или хотя бы не обручена.

И ведь она сама отказывала ему в этом. Не хотела себя связывать.

— Они считают меня безнравственной?

— Возможно. Скорее всего, просто предпочитают об этом не думать. Избегают прямой конфронтации, но… не одобряют. Как сын, я обязан понять их точку зрения. Саш, ведь они старики. Маме в воскресенье будет семьдесят, а отцу уже семьдесят девять. Им поздно вбивать в голову современные представления о морали.

— Не смеши. — Она снова заметалась по комнате и вдруг, остановившись в дверях кухни, бросила на Джона взгляд исподлобья. — Был бы ты мужчиной, взял бы меня с собой и заставил считаться с фактом моего существования.

— Лучше приглашу их в театр в следующий приезд. Может, ты произведешь на них неизгладимое впечатление. Как думаешь?

Саша подумала, а затем села на диван и начала натягивать кроссовки. Скверный признак. Так уже бывало не раз: они ссорились, и она в два часа ночи убегала.

— Что ты делаешь?

— Ухожу. Туда, где мне место.

Она злобно смотрела на Джона. Он вздохнул, так как ненавидел подобные сцены. Зато Саша чувствовала себя как рыба в воде. Возможно, они казались ей продолжением спектакля.

— Не преувеличивай. — Джон коснулся ее плеча. Она обратилась в камень. — У нас обоих есть в жизни что-то отдельное, свое. У тебя — работа, репетиции и друзья-танцовщики. У меня тоже работа и кое-какие обязательства. Например, перед родными.

— Не хочу слушать. Правда заключается в том, мистер Чепмен, что вы — настоящий сноб. — Она энергичным движением перебросила сумку через плечо. — Боитесь, что ваши родители меня не одобрят. А знаете что? Мне на это плевать! Можете подавиться своими «Мэйфлауэрами», плимутроками[1] и драгоценным Бостоном! Я не рвусь в ваше светское общество! Еще немного — и моя фамилия попадет в «Кто есть кто», ясно? А если вам и этого недостаточно…

Она сделала выразительный жест и метнулась к двери. И он впервые не остановил ее. К воскресенью остынет. А сейчас ее можно умиротворить лишь отказавшись от поездки.

— Мне очень жаль, Саш, что ты это так воспринимаешь.

Вместо ответа она хлопнула дверью. Джон со вздохом опустился на диван. Иногда Саша ведет себя как капризный ребенок. Весьма эгоистично. Он редко позволял себе ее критиковать, но все-таки… За весь вечер она ни разу не поинтересовалась его новым делом. Единственная попытка поговорить о его делах обернулась сварой.

Джон выключил свет в гостиной и лег спать, даже не составив стаканы в мойку. Утром это сделает уборщица.

Он долго лежал без сна, перебирая в памяти Сашины обвинения. Сноб… Его родители ни за что ее не примут… В каком-то смысле Саша права. Они посчитали бы ее недалекой, неуживчивой, не слишком интеллигентной. И, стало быть, недостаточно светской. Сам-то он не придавал этому значения, но для них это важно. Элоиза — совсем другое дело. Она не очень-то ладила с его матерью и считала братьев с женами большими занудами. Но она выросла в хорошей семье и окончила Йелльский университет. Ее образование и степень воспитанности не вызывали нареканий. Элоиза была умна, интеллигентна и очень остроумна. Правда, это не помогло ей стать хорошей женой. Совсем не помогло. И нельзя сказать, чтобы Саша внушала надежды такого рода. Может, позвонить ей — узнать, как доехала? Нет. Он слишком устал, чтобы поднимать шум, будить ее соседок и вымаливать прощение за то, что он едет повидаться с матерью в день юбилея. Вместо этого Джон зарылся лицом в подушку и заснул, а проснулся, только когда зазвонил будильник.

Он принял душ, побрился, сварил кофе, позавтракал и отправился на работу. В метро он вычитал в газете, что Элоиза осчастливила армию читателей новым бестселлером. Вот и слава Богу. Кроме этого, она ни на что не способна. Безмерно радуется каждому новому роману! Иногда Джон завидовал бывшей жене. Хорошо быть таким увлеченным, даже одержимым. Когда тебе нет дела до того, что происходит в твоей настоящей жизни. Джон любил свою работу, но нуждался в чем-то еще. Искал — и не находил. Это явилось еще одной причиной, почему его захватило дело Паттерсона. Здесь крылась какая-то загадка. Ни одно из его дел не приводило его в такое волнение.

Прежде всего он займется старшей, Хилари. Она его чем-то заинтриговала. Бог знает, что с ней случилось после того, как Артур бросил ее в Чарлстауне. Она сказала Артуру, что была в исправительной колонии в Джексонвилле, штат Флорида. Но как, когда и почему она туда попала? И что с ней было дальше? После той встречи она ни разу не предприняла попытки связаться с Паттерсоном. Словно сквозь землю провалилась. И вдруг — эта заметка в «Нью-Йорк таймс». Хилари Уолкер — преуспевающая деловая женщина из Си-Би-Эй. Но та ли это Хилари Уолкер? На сей счет Джон испытывал сильные сомнения.

Когда Джон явился в свой офис, еще не было десяти часов. Ему нужно было кое-что сделать перед отъездом на уик-энд. Прежде всего — позвонить Хилари Уолкер из газетной заметки. Скорее всего это не та женщина, которую он искал, но попытка не пытка. Нельзя пренебрегать ни одной ниточкой. Тем более что она работает на Си-Би-Эй, прямо под боком.

Джон сверился с часами. Девять пятнадцать. Он сам снял трубку и, предварительно позвонив в справочную, набрал номер.

— Хилари Уолкер, пожалуйста.

У него пересохло в горле, и это его удивило. Почему его так волнует дело Артура Паттерсона?

Ответила секретарша.

— Могу я узнать, кто ее спрашивает?

— Джон Чепмен из агентства Чепмена. Она меня не знает, но это срочное дело. Будьте так добры соединить меня с ней.

— Минуточку.

Девушка вызвала Хилари по интеркому. Та никак не могла сообразить, кто такой Джон Чепмен и что ему нужно. На десять часов было назначено производственное совещание, и у нее совершенно не было времени для каких-то незнакомых чепменов.

— Спроси, может, я перезвоню ему попозже, — начала Хилари и вдруг передумала. — Ладно уж, поговорю с ним сейчас. — Она нажала на кнопку, и Джон услышал глубокий, грудной и холодноватый голос: — Да? Хилари Уолкер слушает.

На какую-то долю секунды Хилари напомнила Джону о матери. Он ни у кого больше не встречал такой глубокий голос. Однако нельзя терять время. Та эта Хилари или другая, она явно очень занятой человек.

— Спасибо, что ответили. Не стану отнимать у вас время и сразу приступлю к делу. Я — Джон Чепмен, глава сыскного агентства Чепмена, и разыскиваю женщину по имени Хилари Уолкер. Ее отца звали Сэмом, а мать — Соланж. В детстве она жила в семье Джека и Эйлин Джонсов в Бостоне. Это не вы?

Какое счастье, что он не видит ее лица! Хилари побелела как мел и вся дрожала. Она судорожно вцепилась одной рукой в письменный стол, однако голос ее не выдал.

— Нет, в чем дело?

Инстинкт подсказал Хилари, что нужно все отрицать, но ей хотелось знать, почему ее разыскивают. Может быть, он звонит по поручению ее сестер? Вряд ли. Они давно потеряли друг друга из виду и скорее всего даже не помнят ее. Все это давно позади. У нее никого и ничего нет — только телекомпания. Должно быть, это Артур. Ублюдок!

— Мой клиент ищет ту самую Хилари Уолкер. Он случайно прочитал о вас в «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнэл», вот и подумал — может, это она. Поэтому мы решили вас побеспокоить. Прошу прощения.

Да, это не та Хилари Уолкер. Джон был сильно разочарован.

— Сожалею, что не могу вам помочь, мистер Чепмен.

Голос на том конце провода звучал все так же холодно и отчужденно. Ее явно не тронул его звонок. Да, это было бы уж слишком большим везением, если бы он сразу напал на ту самую Хилари.

— Спасибо, что уделили мне время, мисс Уолкер.

— Не стоит благодарности, — и она отключилась. Обескураженный, Джон тоже повесил трубку.

К сожалению, он не мог видеть женщину, с которой только что разговаривал, а она еще несколько минут сидела у себя в офисе — бледная как смерть и дрожа всем телом. Все равно что встретиться с привидением. Конечно, ее разыскивает Артур, старый сукин сын. Так вот — он сроду не найдет ее! Она не станет помогать ему успокоить больную совесть. Он палец о палец не ударил, чтобы помочь ей с сестрами. Пошел к черту! И Джон Чепмен вместе с ним! И все остальные! Ей никто не нужен.

В десять Хилари начала производственное совещание. Она рвала и метала. Уволила троих режиссеров и пригрозила увольнением остальным. Впрочем, она всегда отличалась свирепым нравом, и если звонок Джона Чепмена и прибавил ей кровожадности, то лишь самую малость.

Джон Чепмен разочарованно уставился в пространство перед собой. Женщина из Си-Би-Эй оказалась не той, кого они искали. Глубоко вздохнув и сделав соответствующую пометку, он убрал вырезки в папку. Позже позвонит Паттерсону.

Тем временем двое его партнеров настойчиво добивались аудиенции. Подходил срок передачи в суд материалов по трем крупным делам, и как раз поступила важная информация по всем трем. Это несколько вознаградило Джона за только что испытанное разочарование. В полдень он принял решение. Он хорошо поработал и может отложить все дела до понедельника. Родители ждут его не раньше чем к ужину. Если успеть на двухчасовой рейс местного самолета из аэропорта «Гвардия», в три часа он будет в Бостоне и сможет еще наведаться в Чарлстаун. Может, удастся выяснить что-то новое о Хилари Уолкер. Он и так обладал достаточной информацией для поездки в Джексонвилл, но привык тщательно отрабатывать каждую ниточку, ставя все точки над «i». И потом, вдруг он найдет дополнительную зацепку, которая приведет его к сестрам? В любом случае стоит попытаться.

На всякий случай он оставил секретарю свои координаты и взял такси до дома. На сборы ушло ровно десять минут. Джон прекрасно знал, что ему может понадобиться во время уик-энда с родными. В час он уже катил в аэропорт местного назначения, а в три десять самолет приземлился в Бостоне. Джон взял напрокат автомобиль и через полчаса добрался до Чарлстауна.

Он еще раз сверился с адресом. Нисколько не изменившиеся (разве что к худшему) улицы Чарлстауна произвели на него гнетущее впечатление, особенно эта часть пригорода рядом с верфью. Покосившиеся дома с обшарпанными стенами… Скорее всего по ночам здесь раздолье для крыс. Жуткая дыра. А дом, возле которого он остановился, был одним из худших. С минуту Джон молча обозревал его, стоя на тротуаре. Сорняки доставали до плеч. Пахло помойкой. Входная дверь имела такой вид, словно вот-вот сорвется с петель.

Джон осторожно, стараясь избегать сломанных ступеней, поднялся на крыльцо и постучал.

Дверной звонок был испорчен. Внутри послышался шум, но долгое время никто не выходил. Наконец показалась пожилая женщина и, рассеянно уставившись на Джона, спросила, что ему нужно.

— Я ищу Эйлин и Джека Джонсов. Когда-то они жили в этом доме. Вы их не знаете?

Он говорил очень громко, на случай, если старуха туговата на ухо.

— Нет, не слыхала. Спросите Чарли, через улицу. Он живет здесь с самой войны.

— Спасибо.

Джон успел мельком заглянуть в недра дома — ужасающий вид! Он понадеялся, что в ту пору, когда здесь жила Хилари, все было не настолько плохо. Хотя это было трудно себе представить. Трущобы и есть трущобы.

— Большое спасибо, — повторил Джон и дружелюбно улыбнулся. Старуха захлопнула дверь у него перед носом.

Он окинул взглядом улицу. Может, поговорить с прочими обитателями здешних мест? Прежде всего — зайти в дом, указанный старухой. Интересно, можно ли здесь кого-нибудь застать в четыре часа дня в пятницу? Однако старик, которого женщина назвала Чарли, спокойно дымил трубкой у себя на крыльце, беседуя с шелудивой собакой.

— Привет, — бросил он подошедшему Джону.

— Привет. Вас зовут Чарли?

Джон Чепмен умел разговаривать с людьми и, если интересы дела требовали его личного участия, запросто добивался от них откровенности. Сейчас он особенно старался, так глубоко задело его поручение Артура Паттерсона.

Он вспомнил Сашу: как он пытался выказать ей свою любовь, а она не поняла. Для нее существует один балет… и Центр Линкольна… и репетиции. Все остальное может катиться к черту. Возможно, и он тоже.

— Да, я и есть Чарли. Кому я понадобился?

Джон протянул руку.

— Меня зовут Джон Чепмен. Я разыскиваю людей, живших здесь много лет назад — в доме напротив. Эйлин и Джека Джонсов. Вы их случайно не помните, сэр?

Он всегда был очень вежлив, доброжелателен и легко вызывал собеседника на откровенность.

— Ясное дело, помню. Когда-то я помог Джеку устроиться на работу. Но он недолго продержался. Пил, как последний сукин сын, да и она не отставала. Я слышал, будто это-то и свело ее в могилу.

Джон кивнул, словно уже знал о смерти Эйлин. Это всегда срабатывало.

— Я работал на верфи, — продолжал старик. — Чертовски выгодная работа, особенно в военное время. В детстве у меня был ревматизм, так что пришлось всю войну вкалывать у родного порога, рядом с женой и детишками. Может, оно и непатриотично, но я считаю — повезло.

— У вас, значит, были дети?

— Все они давно выросли. — Старик печально, не вынимая трубки изо рта, покачался взад-вперед. — А жена умерла. Летом будет четырнадцать лет. Добрая была женщина. — Джон сочувственно кивнул. — Мальчики-то меня не забывают, наезжают иногда. А дочка — в Чикаго, ездил к ней на прошлое Рождество. У нее шестеро ребят и муж-священник.

Джон с интересом слушал, гладя собаку. Когда Чарли умолк, он спросил:

— А вы не помните трех маленьких девочек, которые жили у Джонсов тридцать лет назад? Если быть точным — летом пятьдесят восьмого. Одной было девять, другой пять, а младшей — год с небольшим.

— Нет, не помню. У Джека с Эйлин не было детей. Они были плохими людьми. Только и делали, что дрались. Однажды пришлось вызывать полицию. Он чуть ее не прикончил.

Подходящий дом для трех маленьких девочек!

— Они были ее племянницами. Их привезли на лето, но старшая потом так и осталась у Джонсов.

Эта попытка оживить память Чарли неожиданно увенчалась успехом. Старик наморщил лоб и вдруг потыкал в сторону Джона.

— Точно, припоминаю! Жуткая история. Их отец убил свою жену, а потом и сам с горя наложил на себя руки. Пигалицы остались сиротками. Сам-то я видел их всего один раз, но Рут — это моя жена — часто убивалась: какие они славные… как Эйлин над ними издевается… Это было просто преступление — привозить их сюда. Эйлин морила бедняжек голодом. Рут пару раз относила им кое-какую еду, но, должно быть, Джек с Эйлин сами все съедали, а детям не доставалось ни крошки. Не знаю, что с ними было дальше. Эйлин заболела, и они все уехали в Аризону… или в Калифорнию… в теплые края. Но она все-таки умерла. Зеленый змий свел ее в могилу. Не знаю, что стало с бедняжками. Может, они остались с Джеком.

— Только одна. Младших тем же летом забрали.

— Думаю, Рут могла бы вам многое порассказать. А я не помню.

Старик задрал голову и смотрел куда-то ввысь, словно пытаясь вспомнить что-нибудь еще, но это было так давно… еще при Рут. И горько и сладко уноситься мыслями в прошлое. Чарли совсем забыл о присутствии Джона и только качался взад и вперед, сидя на верхней ступеньке. Его воспоминания не дали Джону желанной зацепки, но все же кое-что прояснилось. Возможно, в этом кроется ответ, почему Артур остро чувствует свою вину. Он догадывался, на какие мучения обрекает девочек, но тем не менее оставил их здесь — по крайней мере Хилари. Бросил на произвол судьбы — или еще хлеще — на произвол Джонсов. Можно только гадать, каково им приходилось.

— Как вы думаете, еще кто-нибудь из местных жителей может мне что-нибудь рассказать?

Чарли покачал головой.

— Мы живем здесь дольше всех. Остальные соседи — десять, пятнадцать лет. Здесь мало кто задерживается. — «Еще бы! — подумал Джон. — Старший сын предлагал забрать меня к себе, но я привык. Здесь умерла его мать… И я тоже здесь умру. Мне нет резону уезжать».

— Большое спасибо за помощь, — сказал Джон.

Чарли в первый раз посмотрел на него с нескрываемым любопытством.

— А зачем вам понадобились Эйлин с Джеком? Им что, оставили наследство?

Вряд ли, конечно, но все-таки интересно! Джон энергично мотнул головой.

— Нет. Я ищу тех трех девочек. По просьбе старинного друга их родителей.

— Долгонько же он собирался! — Джон не мог с этим не согласиться.

— Знаю. Поэтому и говорю, что вы мне очень помогли. В нашем деле приходится складывать картину из крохотных кусочков. Кто-то вспомнит одно, кто-то — другое… С вами мне повезло, Чарли, большое спасибо.

Он крепко пожал старику руку. Тот помахал в воздухе трубкой.

— И хорошо платят за такую работу? Все равно что искать ветра в поле.

— Да, похоже. — Первый вопрос Джон предпочел оставить без ответа. Он спустился с крыльца и сел в свой автомобиль. На этот раз улица показалась ему еще более омерзительной. Он представил себя на месте Артура, увозящего младших сестер, — а Хилари смотрит вслед… Как он мог оставить ее в этой клоаке?

Дорога до дома родителей заняла меньше часа. Старший брат уже приехал и вместе с отцом пробавлялся джином и тоником на террасе.

— Привет, папа! Отлично выглядишь!

И в самом деле, старику можно было дать скорее шестьдесят, чем около восьмидесяти. Он говорил твердым голосом без дрожи, не облысел и неплохо держался на длинных ногах, когда подошел обнять среднего сына.

— Как поживает паршивая овца?

Они вечно подтрунивали над Джоном, но любили и гордились им. Он красив, удачлив в делах и живет интересной, насыщенной жизнью. Жалко, что развелся с женой. Им хотелось дождаться новых внуков.

— Привет, Чарльз, — Джон кивнул брату.

Между ними существовала некоторая натянутость, но лишь небольшая. Брат Джона был совладельцем процветающей юридической фирмы в Нью-Йорке. Ему исполнилось сорок шесть лет; он был признанным авторитетом в области международного права, имел симпатичную жену и троих детей. По меркам Чепменов, Чарльз преуспел больше остальных, но Джону казалось, будто в его жизни чего-то недостает. Может быть, азарта.

В это время из дома, в обнимку со свекровью, вышла жена Чарльза, Лесли. При виде Джона мать радостно воскликнула:

— А, блудный сын явился! Все так же пышешь здоровьем! Чем занимаешься? — и она прижала Джона к груди.

В свои семьдесят мать все еще была интересной женщиной — даже в простом платье из хлопка. Волосы завязаны узлом на затылке; на шее нитка жемчуга — свадебный подарок мужа; пальцы унизаны кольцами, переходившими из поколения в поколение.

Когда она отпустила Джона, он ответил на ее вопрос:

— Так, есть кое-какая работенка. Начал небольшое расследование.

Мать с видимым удовольствием любовалась сыновьями. Оба красавцы, оба умники, хотя и не похожи друг на друга. Ей были дороги все три сына, но втайне она отдавала предпочтение Джону.

— Я слышала, ты увлекся балетом, — съязвила Лесли, разглядывая на свет бокал с «Кровавой Мери».

Никто, кроме самого Джона, не заметил подколки. Очевидно, подумал он, Лесли принадлежит к тем женщинам с мелкой душонкой, которым вечно чего-нибудь не хватает. Вроде бы у нее есть все: две прелестные дочки и замечательный сын, преуспевающий муж… Однако она не переставала завидовать — особенно Джону. Почему-то у нее было такое чувство, как будто он в чем-то обскакал Чарльза.

— Вроде бы раньше ты не интересовался танцами, — не унималась Лесли.

— Никогда нельзя знать заранее, — уклончиво ответил Джон. Откуда она знает о Саше? Не иначе как тайно встречалась с любовником в «Русской чайной»?

Приезд Филипа положил конец словесной перепалке. Тот только что вернулся из путешествия по Европе и сильно загорел. Семья Филипа жила в Коннектикуте; он был заядлым игроком в теннис, имел сына, дочь и жену — веснушчатую голубоглазую блондинку. Они с Филипом вместе учились в школе, а он женился, будучи студентом. Патти славилась тем, что неизменно выигрывала все соревнования по теннису, проводившиеся в Гринвиче.

Словом, Чепмены были образцовой семьей — вот только Джон время от времени откалывал какой-нибудь номер.

Привезти с собой Сашу значило бы неимоверно усложнить ситуацию. Хватит с него Элоизы. Та умела, когда хотела, быть приятной в общении, но приходило вдохновение — и она по многу часов подряд стрекотала на машинке, не выходя из комнаты. Это бесило Лесли и огорчало мать Джона: той казалось, что невестке скучно. Да, с Элоизой было нелегко. Но Саша — та и подавно повергла бы все семейство в шок — со своими джинсами в обтяжку, мелочными придирками и истериками. Джон грустно усмехнулся.

— Над чем смеется средний брат? — Это подошел Филип и хлопнул его по плечу. Вместо ответа Джон постарался вызвать его на разговор о матушке-Европе.

Все они были милейшими людьми, Джон их искренне любил, но в их обществе умирал от скуки. Поэтому он испытал облегчение, когда наступило воскресенье и можно было сразу после обеда трогаться в обратный путь. Ему было стыдно за такие мысли и чувства, но до чего же серьезную, примитивную жизнь они ведут! Всякий раз к концу уик-энда он начинал чувствовать себя белой вороной. Хорошо хоть мать довольна. Каждый из сыновей преподнес ей что-нибудь по ее вкусу. Джон купил красивую булавку с бриллиантами и такой же браслет. Чарльз подарил ей акции (Джон считал такой подарок несколько странным, но мама приняла его с благодарностью), а Филип сообщил, что приготовил нечто такое, о чем она давно мечтала, да так и не собралась купить, — фортепьяно. Его доставят в понедельник. Джон пожалел, что сам до этого не додумался. Но мама искренне радовалась и булавке с браслетом.

Приехав в аэропорт, Джон вернул взятую напрокат машину и сел на самолет местной авиалинии. В восемь вечера он уже был в своей квартире. Поужинал бутербродами и вновь принялся за папку Артура Паттерсона. Поездка в Чарлстаун не добавила новой информации, но он лучше узнал обстановку и четко представлял себе следующие шаги.

Саша в тот вечер ответила на его приглашение, однако не пришла в восторг от его планов.

— Как — ты снова уезжаешь?! Это еще зачем?

Джон пытался ее успокоить: они были на полпути к постели, когда он это ляпнул — и сразу понял, что совершил грубую ошибку. Но, может быть, они все-таки займутся любовью? Между ними уже давно ничего не было: то она падала от усталости, то готовилась к премьере… Затащить ее в постель было настоящей проблемой. И он не собирается упускать свой шанс — по милости Артура Паттерсона!

— Я же тебе говорил, крошка: у меня очень сложное дело, которое приходится вести самому.

— Я думала, ты — босс. Так сказать, постановщик. Балетмейстер.

Он улыбнулся сравнению.

— Так оно и есть. Но это — исключительный случай. Я согласился лично проделать черновую работу. Это важно для моего клиента.

— Ну, и что это за расследование?

Саша смотрела на него с подозрением. Она не сняла одежды, но хотя бы послушно легла на кровать.

— Я должен найти трех девочек… трех женщин. Тридцать лет назад он потерял их из виду, а теперь, перед смертью, счел своим долгом разыскать их.

Он не мог сказать больше. В сущности, и эта малость явилась грубым попранием прав клиента, но ему нужно было во что бы то ни стало пробудить в Саше искорку интереса.

— Они что, его дочери? — Джон покачал головой и начал расстегивать рубашку. — Бывшие жены? Любовницы?.. Тогда кто же?

— Сестры.

— И живут во Флориде?

— Одна из них жила там — давным-давно. Но я решил начать с самого начала. Мне показалось, будто мы напали на ее след в Нью-Йорке, но это была ошибка. Приходится возвращаться к истокам.

— Надолго ты уезжаешь?

— На несколько дней. Хочу вернуться в пятницу. Проведем вместе выходные. Придумаем что-нибудь интересное. Махнем на побережье…

— Ты забыл, что в воскресенье у меня репетиция?

— Ну, отправимся куда-нибудь поближе.

— Ты правда едешь во Флориду не затем, чтобы развлекаться?

— Какие развлечения! Я предпочел бы отправиться совсем в другое место — с тобой, моя прелесть.

Внезапно он сиганул в постель и начал ее целовать. Саша смягчилась — позволила себя раздеть и обвила Джона ногами, отчего у него всегда захватывало дух. Он только начал двигаться, как она резко оттолкнула его.

— Что ты? Я сделал тебе больно?

Она кивнула.

— Ты ведь знаешь, что со мной может случиться — в такой позиции.

Однако вскоре она забыла о позициях — ей передалась его страсть. И все же… Вечно она в первую очередь думает о себе, своем танце, своих мышцах, ногах, обо все своем теле.

Когда оба выдохлись, он прошептал:

— Я люблю тебя, Саш!

Она промолчала, недовольно пялясь на противоположную стену.

— Что с тобой, милая?

— Этот сукин сын опять на меня весь вечер орал — как будто я делаю что-то не так. А я знаю: все было правильно.

На Джона накатила тоска. Он уже проходил через нечто подобное, только тогда это были чертовы элоизины персонажи, или она не могла справиться с сюжетом. Ох уж эти творческие женщины! Жаль, что и Саша той же породы. Если бы она хоть любила его… Но, положа руку на сердце, он не был в этом уверен. Возможно, она вообще не способна любить. Слишком погружена в свои ощущения. Когда он встал и вышел попить, она даже не заметила. Джон долго сидел на диване в гостиной, прислушиваясь к доносящимся с улицы шумам, и спрашивал себя: встретит ли он когда-либо женщину, которая будет любить его, интересоваться его работой, его жизнью, друзьями и желаниями… Которой будет приятно его общество?..

— Что ты там делаешь?

Саша стояла в дверях, ее грациозный силуэт четко вырисовывался на фоне окна; спальня была залита лунным светом.

— Так, размышляю.

— О чем?

Она подошла и села рядом на диван. На мгновение у Джона мелькнула надежда, что он ей небезразличен, однако уже в следующий миг она перевела взгляд на свои ступни и простонала:

— Господи, нужно снова идти к врачу!

— Почему?

— Потому что больно.

— Саш, ты не думала о том, чтобы бросить балет?

Она посмотрела на него как на ненормального.

— Спятил? Да я покончу с собой, когда пойму, что больше не могу танцевать!

Она говорила с искренним убеждением.

— А как же дети? Ты не хочешь иметь детей?

Давно следовало задать этот вопрос, да только трудно было отвлечь ее от балета.

— Ну, может быть, позднее, — туманно ответила она.

То же было и с Элоизой. Она до тридцати шести лет кормила его обещаниями, а потом окончательно решила, что дети — помеха творчеству, и сделала перевязку труб — в его отсутствие. И правильно. Ей хватает собственного общества.

— Если все время откладывать, «позднее» может обернуться «никогда».

— Ну, значит, никогда. У меня нет такого чувства, будто без детей в моей жизни чего-то не хватает.

— А без мужа?

Правильнее было бы спросить: а без балета?

— Я еще слишком молода, чтобы начать беспокоиться, — честно призналась Саша.

Но ему-то уже сорок два, и он давно начал тревожиться. Не оставаться же одному! Он остро чувствовал потребность во взаимной любви, а не в редких встречах между спектаклями и репетициями.

— Тебе уже двадцать восемь. Пора задуматься о будущем.

— Я каждый день об этом думаю — когда этот маньяк разевает пасть!

— Я имею в виду не твое профессиональное будущее, а настоящую жизнь.

— Это и есть моя настоящая жизнь!

Так он и знал!

— А какое место отводится мне?

То была ночь откровений и самоанализа, и Джон уже начал жалеть, что завел этот разговор. Но что же делать? Рано или поздно им пришлось бы обсудить нечто, не имеющее отношения к ее ногам и репетициям.

— Это зависит от тебя. В настоящее время я не могу предложить ничего другого. Если тебе этого достаточно — хорошо. Если нет… — она пожала плечами.

Может, сделать предложение руки и сердца? Да нет… Это сказка про белого бычка. Он сыт по горло тщетными усилиями. «Если тебе так уж необходимо покорять неприступные вершины, отправляйся штурмовать Эверест», — посоветовал Филип после того, как Джон познакомил его с Сашей.

— Хочешь, чтобы я осталась? — равнодушно спросила она.

— Да, конечно.

По правде говоря, Джону нужно было гораздо больше того, что она может дать. Он только сейчас начал понимать это.

— Тогда я пошла спать. Завтра с утра репетиция.

А ему лететь в Джексонвилл. И еще он хотел снова заняться с ней любовью, но она сказала, что умирает от усталости. И все тело ноет, и Бог знает что еще.

Полет в Джексонвилл оказался кратким, но Чепмен успел изучить кое-какие прихваченные с собой документы, подписал с полдюжины бумаг и вернулся мыслями к Хилари и ее жизни с Эйлин и Джеком Джонсами.

В Джексонвилле он направился прямиком в колонию для несовершеннолетних и объяснил начальнику цель своего прихода. В таких случаях не принято открывать личные дела, но прошло столько лет, их бывшей воспитаннице должно быть тридцать девять лет. Взгляд в прошлое ей не повредит. К тому же Джон гарантировал соблюдение тайны.

Тем не менее потребовалось разрешение судьи по делам несовершеннолетних, так что Джона попросили прийти на следующий день. Он снял номер в мотеле на окраине и немного побродил по городу. Потом изучил телефонный справочник и, обнаружив пятерых Джеков Джонсов, начал накручивать диск. Трое оказались темнокожими, четвертый не ответил. Зато пятый сказал, что его отец приехал сюда из Бостона и, кажется, действительно до его матери был женат на женщине по имени Эйлин. Парню оказалось восемнадцать; десять лет назад его отец скончался от цирроза. Джон поинтересовался прежним адресом отца. Вообще-то он спросил больше для очистки совести, не надеясь получить ответ, но все оказалось проще простого.

— Он всегда жил в этом самом доме, откуда я с вами разговариваю.

Чепмен чуть не подпрыгнул от радости и без промедления отправился по названному парнем адресу.

Он так и думал, что район окажется как две капли воды похожим на тот, где Джек Джонс обитал в Чарлстауне. Та же грязь, то же убожество. И точно так же неподалеку расположена верфь. Мимо Чепмена с ревом проносились парни на мотоциклах.

Во дворе Джека Джонса тоже красовался мотоцикл. Этот визит пробудил в нем чувство собственной значимости. Он рассказал то немногое, что знал об отце, показал семейные фотографии и познакомил Джона со своей матерью.

В доме застоялся запах мочи, алкоголя и застарелой грязи. Убожество было неописуемым, а женщина, которую мальчик представил как свою мать, производила гнетущее впечатление. Ей было лет пятьдесят, но без зубов она выглядела на восемьдесят. Трудно сказать, что именно довело ее до ручки: нищета, болезни или издевательства. Она абсолютно ничего не знала о племяннице бывшей жены Джека. Откровенно говоря, временами Джеку казалось, что она не узнает собственного сына.

Он уже собрался уходить, когда Джек-младший посоветовал ему заглянуть к соседям: те живут здесь с незапамятных времен и знали Джека-старшего и его покойную супругу. Джон поблагодарил и направился туда.

Он постучал в дверь. Пожилая женщина отдернула шторку и осторожно выглянула в небольшое окошко.

— Да?

— Могу я поговорить с вами, мэм?

Вот уже много лет Джон не опрашивал лично свидетелей и теперь вспомнил, как трудно бывает завоевать доверие. Сколько раз в прошлом у него перед носом захлопывали дверь!

— Вы коп? — знакомый вопрос.

— Нет. Я ищу женщину по имени Хилари Уолкер. Когда-то давно она жила здесь — маленькой девочкой. Вы не представляете, где она сейчас может быть?

Женщина покачала головой и устремила взгляд куда-то поверх его головы.

— Что вам от нее нужно?

— Ее разыскивает старинный друг ее родителей.

— Ему бы следовало заняться этим лет двадцать пять назад. Бедная крошка!

Женщина горестно задумалась, и Джон понял, что попал не в бровь, а в глаз. До сих пор она разговаривала с ним через смотровое окошечко, но теперь отворила дверь и предстала перед ним на пороге — в халате и шлепанцах, глядя на него в упор, но не приглашая войти.

— Этот так называемый дядя бил ее смертным боем. Она еле выбралась оттуда — хлестал жуткий ливень, и она всю ночь пролежала у нас на крыльце — голая. Мы с мужем отвезли ее в больницу. Врачи сказали, он пытался ее изнасиловать.

Чепмен в ужасе смотрел на пожилую женщину. Все оказалось гораздо хуже, чем он предполагал. Жизнь Хилари была кошмаром!

— Против него выдвинули обвинение?

Женщина сделала отрицательный жест головой.

— Девочка была смертельно напугана. Маленькая Хилари… Так и стоит перед глазами…

— Что было дальше?

— Она попала в один семейный детский дом, потом в другой, а потом в колонию, да там и осталась. Мы с мужем пару раз навещали ее, но… в ней как будто что-то сломалось… умерло. Она в этом не виновата. Бедняжка замкнулась в себе, никому не доверяла.

Что ж, это легко понять — после того, что ей довелось перенести.

— Спасибо. Большое спасибо!

Вот, значит, как она очутилась в колонии — не потому, что нарушила закон. Или это тоже имело место? Обычно так и бывает.

Но в данном случае не было ничего подобного. Утром следующего дня Джону показали ее досье. Судья без колебаний подписал разрешение.

В папке не оказалось ничего интересного. Хилари была примерной ученицей, не доставляла никаких хлопот властям штата. Она побывала в двух семейных детских домах — адреса прилагаются — и провела три года в колонии для несовершеннолетних, без единого происшествия. По окончании школы ее досрочно выпустили в большой мир, дав с собой двести восемьдесят семь долларов. Через пять дней после ее освобождения она уехала, и с тех пор о ней никто ничего не слышал. Тощая папка давала лишь приблизительное представление о внутреннем мире воспитанницы. Замкнутая, не имеет друзей, не нарушает дисциплину… Надзирательницы, которые в то время работали, давно уволились. Джон не надеялся разыскать и семейные детские дома, но для очистки совести наведался по первому адресу. Как ни странно, хозяйка была жива и помнила Хилари.

— Смышленая… Вот не помню, работящая или нет. Почему-то стала дичиться, тосковать… Ее отправили в колонию. Больше я ничего не помню.

Зато она кое-что порассказала о повадках других девочек, да и сама атмосфера дома красноречиво свидетельствовала о здешних порядках.

Что касается второго семейного дома, то на его месте оказались руины.

Неудивительно, что дама из Си-Би-Эй не имеет ничего общего с «его» Хилари Уолкер. Иначе и быть не могло. Бог знает, на каком дне влачила или поныне влачит жалкое существование девушка из Джексонвилла. Она была обречена жить среди отбросов общества, приговорена к этому собственным отцом, убившим мать, а затем покончившим с собой, а также лучшим другом семьи — тот разлучил ее с сестрами и бросил одну барахтаться в клоаке. В каком-то смысле Артур ее убил. Теперь понятно, почему много лет назад она явилась к нему — дать выход душившей ее ненависти. Вопрос лишь в том, куда она делась потом. Где обычно ищут девушек, которые в раннем возрасте столкнулись с изнанкой жизни?

Джон разослал запросы в полицейские управления разных штатов и ФБР, однако след Хилари так и не отыскался. Это еще ничего не значило: ведь она могла сменить имя, один или несколько раз выйти замуж, а могла и умереть. Все что угодно могло случиться. Но если она все еще в Нью-Йорке, Джон поклялся себе найти ее.

Когда пришло время покидать Джексонвилл, Чепмен сделал это без сожаления, наоборот, с чувством облегчения, что больше не увидит этого убожества. Он хорошо представлял себе, что могла чувствовать Хилари, устремляясь в Нью-Йорк — как оказалось, только затем, чтобы узнать: Артур Паттерсон потерял из виду обеих ее сестер. Что могло быть горше подобного разочарования?

Он вернулся в Нью-Йорк вечером в четверг и записал сообщение на Сашин автоответчик. Сегодня у нее премьера, но он добрался до дому только в десять вечера и слишком вымотался, чтобы ехать в театр.

Утром Джон по телефону отчитался перед Артуром Паттерсоном. Тот долго хранил тяжелое молчание. Правда, Джон не мог видеть крупные слезы, катившиеся по щекам старого адвоката.

— После того, как она вышла от вас, след теряется, но я продолжаю поиск.

Он уже составил для своих помощников список первоочередных задач, поручив им проверить учебные заведения, больницы, агентства по найму, молодежные общежития, гостиницы и так далее — начиная с шестьдесят шестого года. Колоссальный объем работы — однако должна же отыскаться хоть какая-нибудь зацепка. А тем временем он отправился на поиски Александры.

— В понедельник хочу заехать к вам в офис, — сказал он Паттерсону. — Полистаю дело о наследстве Джорджа Горхэма. Может, в последние годы имели место какие-либо контакты со вдовой.

Артур отер слезы. Он не мог не видеть: Джон Чепмен проделал большую, скрупулезную работу.

Страшно Подумать, каким адом обернулась жизнь Хилари. Если бы он только знал… если бы… Он тяжело закашлялся и поспешил закончить разговор.

Джон вернулся к работе. За время его отсутствия накопилось немало других дел; он разбирал их до половины восьмого, а по пути домой перехватил пару гамбургеров в небольшой закусочной. В девять он уже был дома, и почти в ту же минуту задребезжал телефон. Звонила Саша.

— Где ты пропадал весь вечер?

— У себя в конторе. А потом заскочил поесть. Как ваши дела, мисс Рива?

Она обошлась без преамбулы, не поинтересовалась, как его дела — а до этого ни разу не позвонила ему, хотя он оставил телефон отеля. Но с другой стороны, у нее были сплошные репетиции…

— Я в полном порядке. Было подозрение, что растянула сухожилие, но, слава Богу, напрасная тревога.

Джон понял: ничего не изменилось.

— Очень рад. Хочешь приехать?

Ему и хотелось видеть Сашу, и не хотелось. Неделя, проведенная во Флориде, потребовала напряжения всех сил, и теперь он испытывал потребность в отдыхе и моральной поддержке. Могут ли считаться таковой Сашины сетования по поводу связок и сухожилий?

— Я совершенно вымоталась. Звоню из дома. Зато у меня свободный уик-энд. Как насчет завтрашнего вечера?

— Давай махнем куда-нибудь. На Фэйр-Айленд?

Наступило лето; в городе стояла невыносимая жара. Отдых у воды — что может быть лучше?

— В воскресенье у Доминика Монтена день рождения, я обещала приехать и не могу подвести. Извини.

Спектакли, танцовщицы, репетиции, премьеры… Этому не будет конца.

Вслух он сказал:

— Можно поехать на один день. Поваляться на пляже…

— Я — за.

Но Джон прекрасно знал: она будет «валяться» полчаса, а потом вспомнит о необходимости разминки, и они будут носиться как угорелые. Балерина должна всегда быть в форме.

— Заеду за тобой в девять. О'кей?

Саша согласилась, и Джон повесил трубку. На него накатило чувство грусти и одиночества. В нужный момент ее никогда нет рядом.

Он переключился на мысли о другой, незнакомой, женщине, которая больше двадцати лет назад металась между семейными детскими домами и колонией для несовершеннолетних. Чистое безумие — думать о ней сейчас. Он почувствовал себя Элоизой, с ее вымышленными персонажами. Во всем этом нет ни капли здравого смысла, но за последнюю неделю Хилари прочно вошла в его внутренний мир, стала почти реальностью.

На следующий день они с Сашей отправились на пляж, а оттуда — в Монтек, на Лонг-Айленд, и неплохо отдохнули. Пока она делала упражнения, Джон бродил по берегу, а потом они поужинали омарами и в половине двенадцатого приехали к нему домой и сразу же завалились в кровать. Саша была в хорошем расположении духа и на этот раз воздержалась от нытья, что его неумеренная страсть наносит ущерб ее драгоценному телу. Они проспали в обнимку до десяти утра в воскресенье. И вдруг она с диким воплем сорвалась с постели.

— В чем дело, Саш? Ты где?

Джон с трудом продрал глаза. Комнату заливал яркий солнечный свет. Саша метнулась в ванную, включила душ. Джон отбросил простыню и последовал за ней.

— Что ты делаешь?

Из-за пара в ванной ничего не было видно, но потом он разглядел Сашу: она завязала волосы узлом на макушке и подставила лицо горячим струям.

— Ты что это — в такую рань?

— Я обещала Доминику приехать в половине двенадцатого.

— Так еще полно времени!

— Я должна приготовить для всех закуску.

Она выключила душ и начала вытираться.

— Это интересно. Здесь ты никогда не готовила.

Джон злился. Вчера они так хорошо провели день, а теперь она спешит оставить его одного. Он надеялся еще раз заняться с ней любовью, а она напустила на себя деловой вид.

— Это совсем другое дело. Они же танцовщики.

— Танцовщики что-то особенное едят?

— Не будь идиотом.

Нет, он вовсе не идиот. Просто устал от стычек.

— Я позвоню, когда вернусь домой.

— Не стоит утруждать себя.

Джон вышел из ванной и, достав из ночной тумбочки пачку сигарет, закурил. Вообще-то у него не было такой привычки, разве что Саша уж слишком допекала; тогда курево то ли снимало напряжение, то ли усиливало — во всяком случае оказывало какое-то действие.

Она с ангельским выражением взяла его расческу и начала причесываться.

— Джон, не веди себя как маленький. Я взяла бы тебя с собой, но там будут только свои. Никого приглашенных, тесный домашний круг. — Она сладко улыбнулась, и Джон уловил в этой улыбке оттенок мести. — Как у вас в Бостоне.

Вот, значит, как! Да пошла она к черту со своими играми! И своими танцовщиками.

— Завтра вечером увидимся? — она замерла на пороге, смирная, точно мышка.

— Не знаю. Понедельник — день тяжелый. У меня прорва работы.

Саша твердым шагом подошла к нему и, прижавшись всем телом, крепко поцеловала в губы. Стоя в дверях спальни в чем мать родила, Джон почувствовал возбуждение.

— Я люблю тебя, — произнесла Саша.

Ей нравилось доводить его до белого каления, так что он и любил, и ненавидел в одно и то же время. Саша удалилась, торжествуя, а ему хотелось выть от обиды и неутоленного желания.

Чтобы отвлечься, Джон позвонил младшему брату и провел весь выходной у него в Гринвиче. Там он вместе с Филипом, Патти и их сыном играл в парный теннис, а потом плескался в бассейне с их дочерью. Он прекрасно отдохнул, но, возвращаясь домой, со стыдом и смущением признался себе, что ужасно соскучился. Хотя они хорошие, добрые люди и помогли ему развеять тоску.

Войдя к себе в контору, он услышал, как надрывается телефон, но не снял трубку, чтобы не выслушивать невинный щебет о Доминике, Пьере, Андре, Джозефе, Иване и многих других. Они и так сидели у него в печенках… И Саша вместе с ними.

Утром в понедельник он отправился в офис Артура Паттерсона, чтобы полистать дело о наследстве Джорджа Горхэма. Артур обеспечил ему полный доступ к документам, и Джон сразу напал на то, что искал. Если бы много лет назад Артур поставил это своей целью, он и сам быстро наткнулся бы на последний документ, поступивший от Маргарет Миллингтон-Горхэм в шестьдесят втором году, и узнал бы, что она стала графиней де Борн и живет на улице Варенн в Париже. На этом переписка оборвалась, но разыскать Маргарет не составит труда. Джон позвонил в Париж, в справочную службу, и убедился, что она проживает по прежнему адресу. Теперь, если только она жива и согласится сообщить ему сведения об Александре, дело будет в шляпе.

— Опять?! — взбеленилась Саша, но он остался безучастным. Работа есть работа.

— Ты что, работаешь на авиакомпанию?

Она была вне себя от ярости. Третья поездка примерно за столько же недель.

— Я ненадолго.

— Куда на этот раз?

Джек усмехнулся. Да уж, это не Джексонвилл.

— В Париж. По крайней мере, хоть приятное место.

Она не прореагировала — лишь пожала плечами. Все ясно. Он лжет. Раскатывает с разными шлюхами. Раньше этого не было. И пусть не рассказывает сказки: мол, в данном случае ему приходится самому делать «работу ногами».

— Скорее всего вернусь в пятницу, самое позднее — в понедельник.

— Ты что, забыл? На следующей неделе я уезжаю на гастроли. Может, прилетишь повидаться?

Но Джон прекрасно представлял себе, как это будет выглядеть. Целая орава взвинченных танцовщиков. И Саша, не замечающая его присутствия, не говоря уже о чем-то большем.

— Нам обоим будет некогда скучать.

Гастроли продлятся три недели. Целый месяц разлуки! Год назад он не вынес бы, а теперь подумал об этом с облегчением. Сашина одержимость балетом начала действовать ему на нервы.

Ночью они спали рядышком, однако не занимались любовью. Потом Джон подвез Сашу до дому — по пути в аэропорт.

— Увидимся, когда вернусь.

Он поцеловал ее в губы, и она улыбнулась — свежая и невинная.

— Счастливого пути. Буду по тебе скучать.

Джон не привык к таким нежностям. Обычно даже прощаясь с ним, Саша не переставала жаловаться на боли в ногах — к перемене погоды. Ему стало жаль ее. Беда в том, что Саша не понимает степени своего эгоизма. Считает, что так и надо.

Он помахал ей из такси и пообещал позвонить из Парижа. А через несколько минут полностью переключился на свое расследование. Что-то его ждет в Париже? Уж, конечно, не тот кошмар, каким обернулась жизнь Хилари. Маргарет Горхэм вышла замуж за французского графа, так что можно не беспокоиться.

По просьбе Артура он летел первым классом и прибыл в Париж в полночь по местному времени. Прошел таможенный досмотр, снял номер в отеле «Бристоль» и в два часа лег спать, но сон не шел вплоть до пяти утра. Проснувшись, Джон с ужасом увидел, что уже одиннадцать. Он молнией слетел с кровати, заказал по телефону кофе с рогаликами и, прежде чем принять душ, набрал нужный номер.

Он попросил к телефону графиню де Борн, но мужской голос ответил по-французски, и Джон растерялся. Он понял вопрос и назвал свое имя, однако не мог сообразить, как сказать «Она меня не знает». По-видимому, на другом конце провода шли нелегкие переговоры, но в конце концов приятный женский голос произнес по-французски с сильным американским акцентом:

— Месье Шапо?

— Прошу прощения, — Джон перешел на родной язык. — Я — Джон Чепмен из Нью-Йорка.

— О Боже! Андре никогда не научится правильно выговаривать американские фамилии. Я вас знаю?

Ему понравилась прямота этой женщины и почему-то показалось, что у нее должно быть развитое чувство юмора.

— Нет, мадам. Я здесь по одному очень важному делу.

Но, конечно, он не собирался обсуждать это по телефону.

Она встревожилась.

— Всеми моими делами занимаются в Нью-Йорке, — она назвала фирму. — Естественно, это не касается дел графа де Борн. Это связано с инвестициями?

— Нет. — Джон не хотел пугать ее, но надо же хоть что-нибудь сказать. — Видите ли, это частный вопрос. Я представляю интересы партнера вашего покойного мужа.

— Пьера? У него никогда не было партнеров.

— Простите. Я имел в виду мистера Горхэма.

— Ах, бедного Джорджа! Но это было так давно! Он умер в пятьдесят восьмом — тридцать лет назад, мистер… э… Чепмен…

— Я знаю. Мой вопрос имеет давнюю историю.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. Просто мы надеялись, что вы поможете нам кое-кого разыскать. Были бы очень признательны. Но это не телефонный разговор. Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

— Ну хорошо, — неуверенно произнесла его собеседница. Жалко, что ей не с кем посоветоваться. Вдруг это какой-нибудь шарлатан, уголовный тип? Хотя не похоже. — Может быть, завтра, мистер Чепмен. Как называется ваша нью-йоркская фирма?

Хочет проверить. Джон улыбнулся.

— Агентство Джона Чепмена на Пятьдесят седьмой улице. Какое время вас устроит?

— В одиннадцать.

— Большое спасибо.

Маргарет очень хотелось уклониться от встречи. Она почему-то начала нервничать. Однако связавшись со своими адвокатами в Нью-Йорке, убедилась, что Джон Чепмен возглавляет солидное, весьма уважаемое агентство. Правда, они не представляют, зачем ему понадобилось навещать Маргарет де Борн в Париже.

Джон явился минута в минуту. Старый лакей сдержанно поклонился и проводил его наверх, в кабинет графини.

Комната была обставлена прекрасной мебелью в стиле Людовика XVI. Его поразил также миниатюрный русский канделябр, отсветы от которого маленькими радугами плясали по стенам. Джон никогда не видел подобной красоты. Засмотревшись, он не заметил, как вошла графиня.

— Мистер Чепмен?

Перед Джоном стояла высокая, элегантная женщина, с твердым рукопожатием и таким же твердым голосом. Глаза смотрели дружелюбно. На Маргарет был желтый костюм от фирмы «Шанель», классические лодочки и желтые бриллиантовые сережки — подарок покойного мужа. Она с улыбкой показала на кресло огромных габаритов. Все остальные были для него маловаты. Женщина засмеялась.

— Вся эта роскошь не рассчитана на таких, как мы с вами. Я почти не пользуюсь этой комнатой. Здесь только моя шестилетняя внучка чувствует себя вольготно. Прошу извинить.

— Не извиняйтесь, графиня. Все прекрасно.

Джон подумал, что этой женщине не очень-то идет титул графини, но решил соблюдать этикет. Ему было исключительно важно иметь ее своей союзницей.

— Боюсь, что меня привело к вам весьма щекотливое дело. Я по поручению Артура Паттерсона. — Он подождал, но это имя явно не пробудило в Маргарет де Борн никаких воспоминаний. — Много лет назад он был деловым партнером вашего мужа, мистера Горхэма, и это он способствовал удочерению вами Александры Уолкер.

Маргарет страшно побледнела, но не проронила ни слова — только ждала продолжения. Теперь она вспомнила, кто такой Артур Паттерсон.

— Он смертельно болен и по каким-то своим причинам — сугубо личного характера — хочет разыскать всех трех дочерей Уолкеров. Он был близким другом их родителей и считает своим долгом убедиться, что они живы, здоровы и хорошо устроены. Убедиться, прежде чем…

Он замялся, подыскивая нужное слово. Графиня его перебила:

— А вам не кажется, мистер Чепмен, что он немного опоздал? Они уже далеко не дети.

— Согласен. Он оттягивал до последнего. Но для него крайне важно умереть со спокойной совестью.

— За чей счет?

— То есть?

Женщина пришла в сильное волнение, даже встала и начала мерить шагами комнату, то и дело попадая под обстрел разноцветных бликов.

— За чей счет он хочет успокоить свою совесть? Уж, конечно, этим трем молодым женщинам нет дела до Артура Паттерсона, если даже когда-то они и были с ним знакомы. Они наверняка его не помнят, так как в то время были совсем крошками.

Чепмен заглянул ей в глаза, и у него упало сердце. Она готова на все, лишь бы не подпустить его к своей дочери.

— Кому, черт побери, это нужно? Они взрослые. Они его не знают. Не знают друг друга.

Джон Чепмен вздохнул.

— Это-то отчасти и послужило поводом к моему приезду, — сказал он тихим голосом, как бы давая понять, что она может ему довериться. — Мистер Паттерсон мечтает свести сестер вместе.

— О Господи! — Маргарет села в одно из малоудобных маленьких кресел. И вдруг выпалила: — Я не позволю! С какой стати ломать им жизнь? Моей дочери тридцать пять лет. Бог знает сколько остальным. Зачем им совершенно незнакомые сестры? Это поставит их в неудобное положение, а может, и того хуже. Они могут воспринять это болезненно. Вы знаете обстоятельства смерти их родителей? — Джон кивнул, и она продолжила: — Я тоже. Но моя дочь ничего не помнит. И я не вижу необходимости ставить ее в известность. Мы с Джорджем любили ее как свою плоть и кровь; мой второй муж видел в ней родную дочь. Она пользовалась всеми преимуществами жизни в такой семье, как наша. Теперь она счастлива с мужем и собственными детьми. Зачем ей такое потрясение?

Про себя Маргарет подумала: еще неизвестно, сможет ли Александра скрыть это от Анри. Ужас! Мало того, что она приемыш, так еще ее отец повинен в смерти матери!

— Я все понимаю, но, может быть, она захочет познакомиться с сестрами? Она имеет право выбора. Ей известно, что ее удочерили?

Маргарет задумалась.

— И да и нет. Мы говорили ей… давным-давно… Но она могла забыть. Какая разница? Мистер Чепмен, я не собираюсь говорить ей о вашем визите.

— Это несправедливо. И вы меня вынудите, я готов сделать это сам. Но я предпочел бы, чтобы это сделали вы. Так для нее будет легче. — В глазах Маргарет стояли злые слезы.

— Это шантаж. Вы заставляете меня причинить ей боль.

— Если она не захочет их видеть — ее дело. У вашей дочери должно быть право решать самостоятельно, без чьего бы то ни было давления.

— Но почему? Через тридцать лет! Кем они стали? Может, у нее нет с ними ничего общего? Абсолютно ничего!

Пожалуй, в случае с Хилари она права. Но они еще ничего не знают о Мегане. И Александра… Пока Хилари били смертным боем и насиловали, ее сестра каталась на пони в столице Франции. Какая несправедливость! А впрочем, хорошо, что, судя по всему, хоть одной из сестер повезло. Но тем сильнее у Джона болела душа за Хилари. Вот кому судьба не подарила ни одного светлого мига!

— Графиня… прошу вас… Помогите мне облегчить задачу для вашей дочери. Она имеет право знать. Я обязан сообщить ей…

— Что?

— Что у нее есть две сестры и, возможно, они хотят с ней увидеться.

— Вы нашли остальных?

— Нет, но думаю, что найду.

Он вложил в эту фразу весь свой оптимизм, не желая делиться с приемной матерью Александры своими сомнениями.

— Почему бы вам не приехать после того, как найдете тех двух?

— Я не могу терять ни минуты. Как я уже сказал, мистер Паттерсон умирает.

— Лучше бы он умер до того, как решил сломать жизнь ни в чем не повинным людям! — с горечью воскликнула Маргарет.

Много лет она оберегала Александру от неприглядной правды, а теперь является чужой человек, чтобы сделать ей больно. Так и убила бы его!

Джон понимал, что творится у нее на душе, и всем сердцем жалел эту хорошую женщину. Для нее это трагедия.

— Мне очень жаль, что так получилось.

Она смерила его долгим жестким взглядом.

— Возможно, вам и жаль. А что, если сказать этому человеку, что вы не нашли ее?

Джон отрицательно мотнул головой. Маргарет вздохнула.

— Мне нужно подумать. Для дочери это будет страшным ударом, особенно если она узнает истину о своих родителях.

И все-таки подумал Джон, она уже достаточно взрослая, чтобы это пережить. Может, оно и к лучшему, что Паттерсон поздно спохватился.

— Завтра, — продолжила Маргарет, — я жду ее к обеду. Если улучу удобный момент, скажу ей правду.

Большего Джон не мог требовать.

— Я остановился в «Бристоле». Мне бы хотелось поговорить с ней после того, как она узнает.

— Если она этого захочет, мистер Чепмен. Надеюсь, что у нее не возникнет такого желания.

Маргарет де Борн выпрямилась во весь рост и, не подав Чепмену руки, позвонила лакею.

— Спасибо за ваш визит, мистер Чепмен. Всего хорошего.

— Благодарю вас, графиня.

Провожая его, Андре хранил угрюмое молчание. По обращению своей хозяйки он понял, что Джон Чепмен — персона нон грата, и выразительно захлопнул за ним дверь.

Как обычно, Александра застала мать в маленькой, уставленной цветами гостиной, однако на этот раз не за пяльцами. Ей сразу бросилась в глаза тревожная деталь: мама была в темно-синем платье и почти без украшений.

— Ты сегодня такая серьезная. Была на собрании в банке? — спросила Александра, целуя мать.

Маргарет улыбнулась как-то механически, вполдуши. Она явно провела бессонную ночь.

— Нет, дорогая, я в порядке, — рассеянно ответила она и обвела взглядом комнату как бы в поисках лазейки.

Александра еще ни разу после смерти отца не видела ее в таком расстройстве.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, просто у меня была неприятная встреча. Ничего особенного. Ага, вот и обед.

Она испустила вздох облегчения и занялась салатом. Попутно она передала дочери всевозможные, услышанные в парикмахерской, сплетни. Александра обрадовалась: мама снова весела! Но все-таки ее что-то гложет. Когда обед подошел к концу, Маргарет опять помрачнела.

— Мама, что у тебя на душе? Я же вижу! Скажи мне!

Только бы это не было связано со здоровьем! Маргарет была очень моложава, но на прошлой неделе ездила в Нью-Йорк — якобы по магазинам. Вдруг на самом деле ей было нужно к врачу?

Маргарет скорбно посмотрела на дочь и в который раз пожалела, что на ее жизненном пути возник Джон Чепмен. Она глубоко вздохнула и подождала, пока Андре разливал кофе. Правда, он туговат на ухо и не понимает по-английски, но лучше не рисковать.

— Вчера у меня был весьма неприятный посетитель. Призрак из прошлого.

Ее глаза наполнились слезами. Александра испугалась. Такой она еще не видела маму — никогда!

— Какой призрак?

— Ох… — Маргарет поводила ногой по ковру, ища туфельку. И вдруг вперила взгляд в Александру. — Не знаю, с чего начать. Это длинная и запутанная история.

Она деликатно высморкалась и, спрятав шелковый платочек обратно в рукав, протянула к дочери руку. Александра крепко сжала ее своими. Какую бы новость ни принес тот человек, это наверняка что-то ужасное.

— Ты что-нибудь помнишь из того, что происходило давным-давно — до того, как я вышла замуж за Пьера?

— Не знаю, мама. Вряд ли. — Александра напрягла память, но перед ее мысленным взором маячило лишь размытое пятно. — А что? Что я должна помнить?

— Помнишь ли ты, что до твоего отца… я имею в виду, до Пьера… я была замужем за другим человеком?

Это оказалось труднее, чем она ожидала.

Александра сощурила глаза.

— Да… кажется… Наверное, это был мой настоящий отец. Но, честно говоря, я его не помню. Только папу.

Маргарет кивнула. Она так и предполагала.

— Ну вот. Один раз я уже была замужем. Ты помнишь, что Пьер удочерил тебя после нашей женитьбы?

Александра улыбнулась. Без маминой подсказки она бы не вспомнила. Но теперь прошлое начало оживать. Да, правда… Они были у адвоката… потом в мэрии… а потом зашли отпраздновать это у «Максима». Один из счастливейших дней в ее жизни. Как же у нее вылетело из головы?

— Да, мама… Я совсем забыла, что меня удочерили. — Александра покраснела. — Надо бы сказать Анри. Но мне как-то не пришло в голову, что это может иметь значение. И папа говорил…

Они прекрасно знали, что говорил Пьер. Интуиция подсказывала, что скорее всего Анри будет зол, если узнает, что она приемыш. Поэтому Александра и загнала это воспоминание на задворки памяти.

— Твой отец считал тебя родной. Относился как к своей плоти и крови… даже больше. — Однако надо было продолжать, и Маргарет собрала все свое мужество. — Но ты была удочерена… не только Пьером… но и моим первым мужем. Мы взяли тебя шестилетней. Твои мама и папа умерли, и партнер Джорджа по юридической фирме рассказал нам о тебе. Мы влюбились в тебя с первого взгляда.

По щекам Маргарет струились слезы, падая на сцепленные руки. Александра была потрясена. Что все это значит? Маргарет — не ее мать? Резким движением она обняла плачущую женщину и всем телом прижалась к ней, словно боясь потерять.

— Этого я не помню. Я всегда считала тебя своей настоящей матерью.

Но как же это вышло? Разве такое забывается? И кто ее родители? Кто была ее родная мать?

Маргарет шмыгнула носом и высморкалась. Да, это гораздо тяжелее, чем можно было себе представить.

— Тебе было пять лет, когда умерли твои родители. Сначала мама, а через несколько месяцев — папа. Какое-то время ты жила у тети… кажется, с папиной стороны. Но она была не в состоянии держать вас… держать тебя у себя. Поэтому друг семьи искал какую-нибудь хорошую семью… И вот… ты сделала нас самыми счастливыми людьми на свете. А через полгода Джордж скончался. Мы с тобой поехали во Францию… Дальше ты помнишь.

Она еще что-то говорила, но Александра не слышала, с трудом переваривая тот факт, что Маргарет не ее родная мать.

— От чего умерли мои родители?

Наступило долгое молчание. Их взгляды встретились, и у Александры побежали мурашки по спине. В глубине души она догадалась: случилось что-то ужасное. Маргарет закрыла глаза и тихо произнесла:

— Они поссорились… Никто не знает причины… Он был известным театральным актером… а она — красавица…

— Мама, я не об этом спрашиваю.

Теперь и Александра заплакала. Она уже поняла, но хотела услышать это от Маргарет.

— Твой папа в припадке безумия убил маму.

Глядя куда-то в окно, поверх головы Маргарет, Александра словно в бреду прошептала:

— И покончил с собой. Да… говорили, что он убил себя… — Она поднесла руку ко рту, чтобы сдержать рыдание. Маргарет обняла ее и дала выплакаться. — А я забыла… Как я могла забыть? У мамы были рыжие волосы… и… она говорила по-французски, да? Боже! Но больше я ничего не помню.

Молодая женщина впилась взглядом в Маргарет; лицо исказила гримаса боли.

— Правда? Мама была француженка?

Маргарет безмерно страдала. О, как она ненавидела Джона Чепмена с Артуром Паттерсоном за вторжение в их идиллию — столько лет спустя!

— Кажется, да.

И, скорее всего, у нее действительно были рыжие волосы — потому что и Александра была рыженькой, когда не красилась в угоду мужу. А маленькая Аксель — вылитая Александра в том возрасте.

— Почему папа покончил с собой? Так он наказал себя за то, что убил маму?

— Его осудили, и он наложил на себя руки в камере. Это страшная история. Он оставил тебя и… оставил тебя сиротой.

Но сколько Можно увиливать? Теперь Маргарет предстояло самое тяжелое. Она завладела рукой Александры и ласково погладила длинные, изящные пальцы, непохожие на ее собственные. Между ними вообще не было физического сходства, но Александра никогда об этом не задумывалась. И вдруг все поняла. Но ей никак не удавалось вспомнить что-либо, кроме рыжих волос. Тщетно пыталась она вызвать в памяти мамино лицо. Сердце грозило выпрыгнуть из груди.

— У тебя еще были две сестры.

Эти простые слова острым кинжалом вонзились Александре в сердце, эхом отозвались в мозгу. Две сестры… две сестры… две сестры… Я люблю тебя, Акси! Я люблю тебя! Господи, как же она забыла? Прикосновения… запах… черные как смоль волосы… большие грустные глаза… Хилли… Хилли… и малышка…

Александра бессознательно высвободилась из материнских объятий и, подойдя к окну, стала смотреть в сад.

— Мы не могли взять всех троих. Джордж был в таком возрасте…

Александра не слушала. В мозгу стучали слова: «Я люблю тебя, Акси! Помни, как я люблю тебя!» А малютка безутешно плакала. Кто была эта крошка? Ее сестра?

— Как их звали?

Маргарет покачала головой: она почти ничего не знала о ее сестрах.

— К сожалению, мне известно только то, что одна из сестер была старше тебя.

— А другая — в младенческом возрасте, — медленно, как будто в трансе, закончила Александра. — Мама, я вспомнила! Как я могла…

— Наверное, слишком больно было помнить. Сработал инстинкт самосохранения. Здесь нет твоей вины. Ты имела право на новую жизнь. Мы тебя очень любили и делали все, что в наших силах, чтобы ты была счастлива.

Маргарет выглядела потерянной, одинокой — как будто по мановению чьей-то злой руки в одно мгновение лишилась единственной дочери. Александра крепко обняла ту, что тридцать лет была ее матерью.

— Ты — моя дорогая, любимая мама и всегда ею останешься. Для нас с тобой ничего не изменилось и не изменится.

— Правда? — и Маргарет расплакалась, не стыдясь слез. Ей так нужны были эти слова! — Как ужасно, что тебя преследуют… Эти люди не имеют права!..

— Но что случилось? Кто меня преследует?

— Человек, который нас с тобой познакомил, был другом твоих родителей и теперь хочет знать… чтобы убедиться, что вы… ты и твои… — она споткнулась на слове «сестры», — …что с вами все в порядке. И, если возможно, устроить вашу встречу.

Александра была потрясена.

— Он знает, где мои сестры?

— Нет еще. Их тоже ищут. А раз нашли тебя, значит, найдут и других.

Александра молча наклонила голову. Слишком много на нее свалилось сразу, и все было необходимо осмыслить. Она в одночасье обрела двух сестер, отца, который лишил жизни ее рыжеволосую красавицу мать, очевидно, француженку; женщина, которую она всю жизнь считала своей матерью, оказалась ей не родной, не говоря уж о двух приемных отцах вместо одного. Как проглотить все это разом? Она слабо улыбнулась Маргарет и с виноватым видом глотнула вина.

— Кажется, сейчас без этого не обойтись.

— Мне тоже. — Маргарет позвонила Андре и велела принести бокал двойного «бурбона».

— Американские привычки въедливы, и уж, конечно, напоминают о себе в минуты кризиса… Ты хотела бы с ними увидеться, Алекс?

Та задумалась.

— Не знаю. Вдруг мы стали совсем чужими и возненавидим друг друга? Тридцать лет — большой срок.

— Вот и я так сказала Чепмену. Правда, это же смешно? Что между вами общего?

Александра была согласна. И все-таки мысль о встрече с сестрами таила в себе огромную притягательную силу. Однако существовала еще одна проблема, с которой ей предстояло справиться в первую очередь, — неотложная и чрезвычайно трудная, если не неразрешимая, — ее муж.

— Как ты думаешь, мама, что скажет Анри?

Она исподлобья наблюдала за Маргарет. Та молчала, но обе и так прекрасно знали ответ. Он придет в бешенство.

— Может, это не так уж и важно?

Маргарет видела: дочь отчаянно ждет подтверждения. Но не стоит себя обманывать. Муж Александры не перенесет скандала.

— Конечно, если он тебя любит, он не должен придавать этому значения, но я думаю, он будет в шоке. Но зачем вообще говорить ему об этом? Когда ты выходила замуж, мы с твоим отцом всесторонне обсудили эту проблему и решили не искушать судьбу. Мы тебя любим, ты пользуешься всеми правами нашей дочери, и кому какое дело, что произошло тридцать лет назад? Почему это должно касаться твоего мужа?

— Мама, это нечестно. Я должна рассказать ему. Разве может быть иначе?

— Зачем? Только зря расстраивать.

Маргарет постаралась произнести это спокойно, но происходящее неумолимо оборачивалось кошмаром.

— Ты же знаешь, какое значение он придает тому факту, что я — дочь графа де Борн. Он так серьезно относится к своему генеалогическому древу. Чего ему стоило смириться с тем, что ты — американка, правда, из очень хорошей семьи! А теперь вдруг узнает, что мой отец был актером и убил мою мать, чье происхождение неизвестно. Я — дочь убийцы и самоубийцы, а две мои сестры пропали без вести. — Она против воли горько усмехнулась. — Думаю, он умрет от разрыва сердца. А если выживет, потребует развода. И отберет дочерей. Но если не сказать, я буду чувствовать себя обманщицей.

— Не глупи, Алекс. Сейчас не темное средневековье. Он не сделает ничего подобного. И тем не менее я считаю, что не следует ему говорить.

— Ты не знаешь моего мужа. Не так уж я и преувеличиваю. Особенно если учесть его политические амбиции. Господи, мама, его хватит удар! И потом… если даже я ничего не скажу, он может узнать из другого источника…

Александра нервно заходила по комнате. Маргарет вполне разделяла ее опасения.

— Послушайся моего совета. Скрой это от него.

— Но если он узнает от других? Это грозит еще большим скандалом. Раньше я хоть сама не знала, но теперь, когда мне все известно… Как можно утаить от Анри? Это мошенничество!

— Ох, не будь святее папы римского! — Маргарет отхлебнула «бурбона». — Нельзя всю жизнь быть идеальной женой. Нужно и о себе подумать. Ты не так уж часто это делаешь. Если ты признаешься Анри, это будет величайшей глупостью. И что это даст? Только породит неразрешимые проблемы.

Да, мама права. Слишком многое поставлено на карту. Можно все потерять. Мужа, семью, детей…

— А если я решу увидеться с сестрами? Как я это объясню? Тайком сбегу в Америку? Нельзя же сказать, что я просто иду куда-нибудь поужинать — и исчезнуть на целых пять дней.

Маргарет не могла скрыть разочарования и тревоги.

— Ты уверена, что хочешь этого?

— Нет, не уверена. Но вдруг… Что я тогда скажу мужу?

Маргарет могла бы ответить: незачем видеться, вот и не придется ничего говорить, — но она знала, что не имеет права на подобные советы. У нее были свои причины не желать этой поездки: может быть, это глупо, но она боялась потерять дочь, боялась соперничества со стороны покойной матери и двух сестер. Говорят же: кровь — не водица. Пускай бы Александра отвергла эти посягательства. Но у Маргарет хватило ума промолчать.

— Ты не обязана ему рассказывать. А вообще-то решай сама. — Маргарет нацарапала несколько слов на листке бумаги. — Вот название отеля и телефон. Мистер Джон Чепмен просил тебя с ним связаться. Он все подробно объяснит. Если захочешь, позвони ему.

— Как он здесь оказался?

Маргарет колебалась какую-то долю секунды.

— Приехал повидаться с тобой.

— Только за этим прилетел из Нью-Йорка? — Маргарет кивнула. — Тогда я позвоню ему. Непременно!

Александра спрятала листок в сумочку и вдруг увидела который час. Господи, уже больше пяти! Нужно спешить домой. Это был удивительный день, полный необыкновенных открытий, но сейчас главное — как можно скорее добраться до дому!

Маргарет проводила ее до дверей и напоследок крепко обняла. Александра посмотрела на нее сквозь влажную пелену.

— Мама, ты только знай: я очень люблю тебя!

— Ты моя дорогая, славная девочка! — И по лицу Маргарет тоже покатились слезы. Обе женщины долго стояли обнявшись. Наконец Александра уехала.

Поразительный день! Ей предстояло все хорошенько обдумать. А из глубины прошлого к ней пробивался голос: «Акси! Не забывай — я очень люблю тебя!»

Александра и вернувшись домой, еще не оправилась от потрясения. Не так-то легко осознать все сказанное матерью. Она двигалась как во сне и постоянно возвращалась мыслями к давно утраченному… К женщине с рыжими волосами. К маленькой девочке, которую она звала Хилли…

— Ты слишком поздно, — упрекнул ее Анри.

Александра вздрогнула.

— Извини. Нужно было обсудить с мамой кое-какие дела. Я не думала, что на это уйдет… Мне очень жаль…

В ее глазах стояли слезы. Анри заподозрил неладное.

— Где ты была?

— Я же сказала… — Она стала дрожащими пальцами вешать на место жакет. Почему Анри ведет себя так, словно она Бог знает в чем виновата? — Я была у мамы. — Ей никак не удавалось сладить с голосом: он предательски дрожал.

— До сих пор? Уже шесть часов!

Ах, если бы он оставил ее в покое, дал спокойно поразмыслить!

— Извини, я задержалась. Говорю тебе, я была у мамы.

— Смотри, чтобы это не повторялось. Как твоя мама может задерживать тебя допоздна? Ей должно быть известно: у тебя есть свои обязанности!

Александра стиснула зубы, чтобы не выпалить: «Мама задержала меня, чтобы сообщить сущие пустяки: что меня дважды удочеряли… что мой родной отец убил мою родную мать… что у меня есть две сестры, о которых я ничего не знаю… и подобные мелочи…»

В спальне она надела черное шелковое платье и черные чулки, наложила свежий грим и переменила прическу. Положила в сумочку губную помаду и пудру. И через двадцать минут вышла к Анри, чтобы вместе ехать на банкет. Она еще успела забежать к дочерям — пожелать им спокойной ночи — и едва не разрыдалась: они напомнили ей об утраченных сестрах.

— Любите друг друга, — прошептала Александра, целуя Мари-Луизу. — Вы не представляете, какое это счастье, что вы друг у друга есть. — Про себя она добавила: и живете такой благополучной жизнью, надежно защищены от невзгод. Как же ей повезло, что она стала дочерью Маргарет и Пьера!

По пути в ресторан, где они должны были встретиться с новыми знакомыми мужа, Анри вернулся к прежнему разговору:

— Почему твоя мать не обращается со своими проблемами к своему адвокату или банкиру?

— Ей захотелось узнать мое мнение, — голос Александры звучал рассеянно.

— Могла бы она посоветоваться и со мной.

Вот уж к кому Маргарет обратилась бы в последнюю очередь! Они терпеть друг друга не могут.

В зале собрались сливки парижского общества — мужчины в парадных костюмах и элегантные женщины. Канделябры. Свежие цветы в вазах. Здесь собралась элита.

Анри наслаждался: эти люди могли способствовать его политической карьере. Александра понимала, что это важно для него, но ничего не могла с собой поделать. Постоянно теряла нить разговора, едва сдерживала непрошеную слезу.

— Что, простите? — наверное, уже в десятый раз переспросила она соседку. Кажется, ей задали вопрос о детях… или о летнем отдыхе на юге Франции… Александра сделала вид, будто закашлялась, и промокнула глаза салфеткой. Этот вечер никогда не кончится!

На обратном пути Анри дал волю гневу.

— Как ты могла так себя вести? Испортила мне такой важный вечер! Твое пренебрежение собеседниками унизительно…

— Извини. Я неважно себя чувствую… Никак не могла сосредоточиться…

Еще бы — ведь все ее мысли были с Джоном Чепменом, который ждет ее звонка в «Бристоле». Скорее бы добраться до телефона.

— Если ты больна, не надо было ездить. Было бы меньше вреда…

— Извини… Я старалась… правда… — По щекам Александры бежали слезы. Ей ужасно не хотелось подводить мужа, но на нее столько всего свалилось.

— Тебе нет оправдания! — бушевал Анри.

Оправдание было, но она не могла поделиться с мужем ошеломляющей новостью.

— Я не потерплю подобного поведения! — И, наконец, главный удар: — С тобой невозможно иметь дело всякий раз, когда ты возвращаешься от матери.

Как будто она — несносная капризная девчонка!

— Мама тут ни при чем, — тихо произнесла Александра и высморкалась.

— Тогда где же ты была до шести часов? — заорал муж, не стесняясь водителя.

— Я уже сказала: у мамы.

— Кто там был еще?

До сих пор Анри ни в чем ее не подозревал. Александра почувствовала себя оскорбленно.

— Никого. Господи, Анри, в чем ты меня подозреваешь?

Ее подмывало добавить, что она не играет в те же игры, что он, но это значило бы открыть ящик Пандоры — с непредсказуемыми последствиями. Она положила ладонь на руку мужа. Но он и не подумал смягчиться.

— Прошу тебя, Анри!

— Ты меня опозорила!

— Ну, прости. У меня жутко болела голова.

Больше он не проронил ни слова. А когда они приехали, с преувеличенной вежливостью открыл перед ней дверь и, войдя в дом, сразу же скрылся у себя.

На другой день Александра набрала номер отеля «Бристоль» и попросила пригласить Джона Чепмена. Она вся трепетала. У нее не было привычки делать что-либо втайне, и теперь она чувствовала себя чем-то вроде шпионки. Если бы Анри знал, развелся бы с нею…

У Чепмена оказался приятный ровный голос, и она немного успокоилась. Он спросил:

— Вы говорили с матерью?

— Да, вчера. Понимаете… я все забыла…

Даже то, что была приемной дочерью Пьера! Позволила себе забыть — так удобнее! И женщину с рыжими волосами, и Хилли… Но, кажется, Чепмен ее не осуждает.

— Это инстинкт самосохранения, — повторил он слова Маргарет. — Мы не могли бы встретиться… э… извините, пожалуйста, я не знаю фамилии вашего мужа… Только матери…

Он произвел впечатление интеллигентного человека, а она так боялась нарваться на наглого агента, какими кишат кинобоевики.

— Де Мориньи. Александра де Мориньи.

Титул она опустила. Кому он нужен?

— Благодарю вас. Я на это очень надеялся. Вы согласны сегодня утром? Мне хочется показать вам кое-какие документы… Может, вы сможете что-либо дополнить. Так или иначе вы имеете право знать столько же, сколько мы.

— Большое спасибо. Я могла бы приехать в отель. — Она бросила взгляд на часы и быстро прикинула в уме. Нужно принять ванну, одеться и оставить слугам распоряжения на вечер: к ужину будут гости. — В одиннадцать. Вам подойдет?

— Вполне.

Как удачно: он успеет на сегодняшний рейс до Нью-Йорка. У него тьма работы, и незачем прохлаждаться в Париже.

— Я буду ждать в вестибюле. Вот мои приметы: рост шесть футов, русые волосы. Я буду в твидовом пиджаке, голубой рубашке и серых брюках. — Он проговорил все это с юмором и показался Александре больше похожим на студента, чем на сыщика.

Она спохватилась: ведь и он не знает, как она выглядит.

— У меня тоже светлые волосы. Рост — метр шестьдесят… Ох, извините, вечно забываю, сколько это по-вашему… пять футов и пять дюймов. Я буду в сером костюме.

Этот костюм очень нравился Анри. Александра сама не знала, сыграло ли это обстоятельство какую-нибудь роль в ее выборе. Под пиджак она надела розовую шелковую блузку и вдела в уши серьги в виде маленьких монеток. Обычно она вспоминала о них, когда не хотела бросаться в глаза.

Очень элегантная, она вошла в вестибюль отеля «Бристоль», четко стуча каблучками по мраморному полу. Сердце отчаянно колотилось в груди. Она огляделась и увидела Джона Чепмена, сидевшего в кресле со свежим номером парижской «Геральд трибюн». Завидев Александру, он встал и с улыбкой пошел навстречу. У него оказались превосходные зубы и добрые глаза. Она быстро почувствовала себя с ним легко и свободно, словно с давним знакомым. Они поздоровались за руку. Александра старалась не смотреть на портфель «дипломат» в его левой руке. Там, внутри, — тайна ее жизни.

— Простите, что задержала. Пришлось самой вести машину, и я никак не могла найти место для парковки. Помучилась, помучилась — и попросила швейцара.

Они сели в уголке, утонув в уютных, обитых красным бархатом креслах.

— Хотите чего-нибудь выпить? Может, чашку чаю?

Александра слишком нервничала, чтобы есть и пить. Джон извлек из «дипломата» папку. Она стала чуточку толще, пополнившись информацией о судьбе Хилари. Скоро сюда ляжет еще один рассказ — о жизни Александры.

— Спасибо, мне ничего не нужно… Есть надежда, что вы найдете моих сестер?

— Да. Последняя информация о Хилари относится к тому времени, когда она явилась в офис Артура Паттерсона, чтобы узнать адреса — ваш и вашей младшей сестры. Должно быть, она хотела сама разыскать вас, но из этого ничего не вышло. Хилари возложила на Паттерсона вину за развал семьи. Думаю, она его ненавидит. И это понятно: так сложилась ее судьба. О Мегане мы пока ничего не знаем. По-видимому, самые тяжкие испытания выпали на долю Хилари.

И он рассказал Александре все, что знал. Глаза молодой женщины наполнились слезами. Боже, через что только не пришлось пройти ее старшей сестре! Александра представила себе, что такое случилось с ее собственными дочками, и чуть не разрыдалась. Неудивительно, что Хилари ожесточилась. Бедная Хилари! Всеми забытая, поруганная, брошенная на произвол судьбы!

— После визита к Паттерсону ее след затерялся, но мы ведем интенсивные поиски. Однажды нам показалось, что она попала в поле нашего зрения, но это оказалось ошибкой. Мы обязательно найдем ее!

— Господи, какой ужас! — Александра утерла слезы. Джон передал ей папку. Страшные факты! Ее лицо исказила боль. — Как она все это перенесла?

Александра почувствовала себя почему-то виноватой за такую разницу судеб. Почему, ну почему все так случилось? Кто во всем виноват?

— Не могу вам сказать. Повороты судьбы не всегда объяснимы, миссис де Мориньи.

— Понимаю.

Похоже на калейдоскоп, подумала Александра. Стоит чуточку повернуть — и те же самые цветные стекляшки складываются совсем в другой узор. Только что вы любовались прекрасными цветами — и вот уже скалятся демоны, изрыгая языки пламени. Ах, как несправедливо, что Хилари пришлось жить среди демонов! Среди жадных и завистливых, мстительных и ожесточенных…

Она с видимым усилием вернулась мыслями к Джону Чепмену.

— Чем я могу помочь?

— В данный момент — ничем. Разве что вспомните что-либо важное. Но ваши воспоминания относятся к слишком далекому периоду. Не думаю, что от них может быть какой-то толк. Я обязательно поставлю вас в известность, если мы отыщем ваших сестер. Мистер Паттерсон просит вас троих собраться в его особняке в Коннектикуте. Это — его предсмертное желание.

Весьма благородное желание… если подумать, сколько горя он им причинил… если вспомнить тернистый путь хоть бы только Хилари…

— Какой он? Я его совсем не помню.

Отца она тоже не помнила. В папке хранились фотографии Сэма Уолкера. Он был поразительно красив и невероятно удачлив. А мама… Смеющаяся молодая женщина со струящимися по плечам медно-рыжими волосами… Младшая дочка Александры на нее похожа.

Вот еще один снимок: Александра и Хилари в одинаковых белых платьицах и черных лакированных туфельках. Мама держит в руках белый сверток: их сфотографировали на пасху, вскоре после рождения Меганы, на фоне их дома на Саттон-плейс. Александра не узнала этот дом, вроде его и не было никогда.

— Мистер Паттерсон стар и очень болен, — ответил на ее вопрос Чепмен. — Ему осталось недолго… У него одно желание: перед своей смертью собрать вас вместе. Для него это много значит.

— А если он не доживет?

— Он отдал распоряжение продолжить поиски и все-таки устроить вашу встречу. Его страстная мечта — лично участвовать в этой встрече.

Александра понурилась. Он все предусмотрел. Жаль, что это не произошло тридцать лет назад. Жизнь Хилари могла бы сложиться по-другому.

— Раз он был таким близким другом наших родителей, почему же не взял нас к себе?

— Не знаю. Кажется, его жена была против, и у него не хватило духу пойти наперекор. Он очень раскаивается. Бывает, мы совершаем непростительные ошибки, но понимаем это задним числом. — Джон набрался смелости и задал ей главный вопрос Артура Паттерсона: — Вы счастливы, Александра? Простите, что я спрашиваю…

Она улыбнулась сквозь слезы.

— Да, очень. Мне всю жизнь везло. Бог послал мне чудесных родителей. Пьер де Борн был прекрасным человеком, я его очень любила. И он меня. А мама… Вы ее видели. Это необыкновенная женщина! Мой самый близкий друг и союзник. Для нее это тяжелый удар. Чего ей стоило рассказать мне о прошлом! Особенно таком… — Александра вздохнула и посмотрела Чепмену в глаза. — Кто-нибудь знает, за что отец убил мою мать?

— Точно — нет. Кажется, они крупно поссорились. Он был пьян. Защита ссылалась на временное помрачение рассудка. Мистер Паттерсон до сих пор утверждает, что Сэм, ваш отец, обожал свою жену. Не всегда можно объяснить поступки, совершенные в приступе ярости или безумия.

Александра кивком головы подтвердила это. Она снова подумала о Хилари, потом о Мегане.

— Хочу надеяться, что с Меганой все в порядке. И с Хилари тоже. — Она как будто заново обрела их и относилась к ним как к своим детям. — У меня самой две дочери: Аксель и Мари-Луиза. Странное дело — Мари-Луиза похожа на Хилари. И еще: надо ж так случиться, что я вернулась на родину своей мамы!

У Чепмена был наготове еще один трудный вопрос:

— Вы что-нибудь рассказали мужу?

— Анри этого не понять. — Она печально покачала головой. — Он не простит моих родителей за то, что они скрыли от него факт моего удочерения. Пока вы не нашли сестер, не стоит его расстраивать.

Она всю ночь об этом думала и пришла к такому решению.

— А когда мы их найдем…

— Тогда придется сказать. Я же не могу отправиться в Америку за новой шляпкой?!

— Вы его ведь не обманывали, просто сами ничего не знали.

— Он сочтет, что его обманули мои родители. Он-то думал, что женится на дочери графа де Борн! Для Анри очень много значит чистота крови. Девять веков подряд его предки свято блюли ее. Брак с дочерью убийцы и фронтовой жены — не совсем то, что согласуется с его взглядами.

Про себя она подумала: может, оно и к лучшему, что у них нет сына. Он не простил бы ей наследника сомнительных кровей. Впрочем, он и так не простит.

Джон сочувственно смотрел на Александру. Кажется, ее муж — человек тяжелого нрава.

— Он свыкнется. Вы давно женаты, и он вас любит. Это много значит.

— Не для всякого, мистер Чепмен.

И как он может быть уверен, что Анри ее любит? Она и сама-то иногда сомневается. Просто он считает ее своей собственностью — такой же, как предмет обстановки эпохи Людовика XVI или картина старинного мастера. Что, если бы полотно Веласкеса вдруг оказалось подделкой? Позволил бы он ей по-прежнему висеть в гостиной? Вряд ли. Закоренелый педант! А ее происхождение оказалось не без темных пятен. Нетрудно представить его реакцию на такую весть о жизни супруги.

Сидя рядом с Александрой в уголке вестибюля отеля «Бристоль», Чепмен чувствовал, как в нем растет симпатия к этой женщине. Она такая милая и застенчивая, с добрыми глазами. Доброта — вот чего он всегда искал в женщине. Изящная, нежная, деликатная… Хоть бы предпринятое Артуром расследование не причинило ей вреда! Она этого не заслужила.

— Александра, давайте пообедаем вместе. Ничего, что я так запросто?

Она рассмеялась.

— Вам известны сокровенные тайны моей жизни. Неужели я стану требовать, чтобы вы величали меня титулом моего мужа?

— У него тоже титул?

— Ну как же: барон Анри Эдуард Антуан Ксавьер сент Брумер де Мориньи. Чудное имечко, не правда ли?

Смех сделал Александру моложе. К тому же он прозвучал разрядкой в напряженном разговоре.

— И все это умещается в его водительских правах?

Она прыснула, но тотчас вновь посерьезнела.

— А вы, мистер Чепмен? Что вы обо всем этом думаете? Вы умный человек. Наверное, вас это шокирует?

— Меня уже давно ничто не шокирует. Что же касается этой истории, то я просто зверею при мысли о том, сколько жизней губит одна неконтролируемая вспышка страстей. Пожалуй, я предпочел бы не ворошить тлеющие угли. Но не мне решать. Кто знает, может, вы принесете друг другу утешение. Вам ведь не безразлично?

Александра жестом подтвердила: нет, ей не безразлично.

— Я смутно помню Хилари… отдельные моменты… После того, как мама мне все рассказала, в голове то и дело вспыхивают отрывочные воспоминания. — Она вздохнула. — Бедная мама! Для нее это тяжелый удар.

— Для вас тоже. — Джону захотелось погладить руку Александры, но он не решился. — Простите, что причинил беспокойство.

— Еще не причинили.

Вот когда он разыщет остальных…

— Могу я пригласить вас пообедать со мной — несмотря на всю эту историю?

Ему нравилась Александра и хотелось лучше узнать ее. Джон убеждал себя, что им движет желание как можно подробнее отчитаться перед своим клиентом. Но дело-то не только в этом. Разрозненные стеклышки начали складываться в узор. Она красива. Он испытывает к ней неподдельную симпатию…

Какие-то несколько секунд Александра колебалась, прикидывая возможные последствия. Но, пожалуй, это не причинит особого вреда.

— С удовольствием.

— У вас есть какие-нибудь пожелания? Я давно не был в Париже и не знаю, каким ресторанам нынче отдают предпочтение.

— Тем же, что и раньше.

Она с улыбкой встала. Джон убрал папку в «дипломат». Александру подмывало попросить у него фотокарточку с сестрами, но, должно быть, она ему еще пригодится.

Продолжая беседу, они пошли к выходу. Джон настаивал, чтобы она называла его по имени. И вдруг заметил новый блеск в ее глазах.

— Меня неожиданно осенило… Раньше я не задумывалась, почему в нашем семейном альбоме нет моих фотографий в младенческом возрасте. Я принимала это как должное.

— У вас не было повода для сомнений. Так куда бы вы хотели пойти?

— Давайте отправимся в «Ритц». Там вечно собираются старушки.

Обоим стало весело. Джон предложил ей руку, и Александра охотно оперлась на нее.

— Звучит заманчиво.

— На их фоне я кажусь себе жутко молодой и привлекательной.

— Вы и так молоды и привлекательны. Неужели не смотритесь в зеркало?

— Я только и замечаю, что морщинки.

Разумеется, это были одни лишь слова. Александре нельзя было дать и тридцати, у нее были гладкая кожа и шелковистые волосы. Правда, Джон представлял ее несколько иначе.

— Это покажется смешным, но, по-моему, вам пошел бы рыжий цвет волос.

Она смущенно-женственно улыбнулась, и Джона вновь поразило, до чего же она хороша — особой, изысканной красотой, которую словно нарочно прятала за прической солидной матроны и неброским туалетом. Вот бы посмотреть на нее в те минуты, когда она дает себе волю. Должно быть, вылитая мать.

— У меня действительно рыжие волосы. — Улыбка погасла. — Мужу не нравится, поэтому я крашусь. Моя младшая дочь, Аксель, тоже рыженькая. А я уже много лет не видела себя с рыжими волосами. Анри считает этот цвет вульгарным.

Она произнесла это без горечи, как нечто само собой разумеющееся, и Джон мысленно обозвал Анри кретином.

Обед в «Ритце» проходил непринужденно. Они беседовали о Бостоне, Нью-Йорке, Кейп-Коде и местечке Сен-Жан-Кап-Феррат, где семья Александры отдыхала летом. А Джон рассказал ей о своем увлечении парусным спортом, и как он основал сыскное агентство — вместо того чтобы, как все ожидали, посвятить себя чистой юриспруденции. Оба чувствовали себя так, словно были старинными друзьями и жалели, что приходится расставаться.

По возвращении в «Бристоль» Александра попросила швейцара подать ее машину.

— Позвоните, когда что-то узнаете, ладно, Джон?

— Обещаю. — Он потрепал ее по обосновавшейся на рулевом колесе руке и чмокнул в щеку. — Берегите себя. Надеюсь в следующий раз увидеть вас с роскошной огненно-рыжей гривой.

Александра махнула рукой и тронулась с места, чтобы очень скоро влиться в поток машин. У нее появился друг! Красивый, обаятельный и очень умный. Интересно, почему он не женат? Джон сообщил о себе, что находится в разводе и что его привлекают умные женщины. И все-таки ей казалось невероятным, что его не заарканили на другой день после развода.

С Джона ее мысли перекинулись на то, что стало поводом к его приезду в Париж. Все это просто поразительно!

Войдя в гостиную, Александра глянула на часы и ужаснулась. Уже четыре! Вечером у них званый ужин. Она быстро все проверила. Вина, цветы… Окинула критическим взглядом убранство гостиной и, поговорив с кухаркой, убедилась: все в порядке. Потом наведалась в сад, где дочери играли с подружкой. Девочки ликовали: на носу каникулы! Еще день-другой, и они отправятся в Кап-Феррат.

В половине седьмого Александра пошла одеваться. Анри был у себя в кабинете, и ей не хотелось его беспокоить. Она приняла ванну, достала свой вечерний наряд: длинное, до пола, платье. Обычно она надевала к нему оставшиеся после свекрови бриллиантовые сережки.

Она как раз вынимала их из шкатулки, когда в ее спальню ворвался Анри.

— Здравствуй, дорогой, — начала было Александра, но при взгляде на него похолодела. — Что-нибудь стряслось? Я проверила — вроде все готово к приему гостей.

Неужели в ее отсутствие случилось что-то ужасное?

— Что ты себе позволяешь?! Выставила меня на посмешище перед всем Парижем!

— Господи, Анри, о чем ты?

— Тебя видели в «Ритце» — с мужчиной! Думала, никто не узнает? Прячешься по углам!

У Александры кровь отхлынула от щек.

— Если бы я хотела прятаться, уж, конечно, не поехала бы в «Ритц». Это была деловая встреча. Он приехал из Нью-Йорка по делу, касающемуся моей матери.

— Это я уже слышал, Александра. Во второй раз этот номер не пройдет. Но теперь я понимаю твое вчерашнее поведение. Ты была как на иголках. Я не потерплю позора! Ты завтра же едешь в Кап-Феррат!

Ее отсылают как нашкодившего ребенка! К глазам молодой женщины подступили слезы.

— Анри, я никогда тебя не обманывала. Ты должен мне верить.

Она не смела приблизиться к мужу. Они так и стояли в разных концах комнаты: Александра — в тоске, Анри — во гневе.

— До сих пор я тебе верил. Но сейчас — нет.

— Я говорю правду!

— Ха! Не сомневайся, я выскажу твоей мамочке все, что о ней думаю! Служит ширмой для твоих похождений… Этим летом ноги ее не будет в Кап-Феррате!

— Анри, ты несправедлив. Она любит бывать с внучками.

— Раньше надо было об этом думать. А не покрывать тебя и твоих любовников…

— У меня нет любовников! Мама совершенно ни при чем.

— Ага! А говорила — деловая встреча, касающаяся твоей матери!

Он надвигался на нее с победным блеском в глазах. Александра опустилась в кресло — раздавленная, униженная.

— Просто…

— Расскажи, расскажи мне, какого рода это дело!

Он грубо приподнял ее лицо за подбородок. Их взгляды встретились. Александра поняла: муж видит, что она не говорит ему всей правды. Но что она может поделать? Правда покажется ему чудовищней.

— Сейчас я не могу тебе объяснить. Это конфиденциальное дело, затрагивающее интересы моих родителей.

Ее била дрожь. Анри выскочил пулей из ее будуара, но снова вернулся, чтобы бросить ей в лицо:

— Ни за что не ожидал от тебя, Александра! Смотри, чтобы это не повторилось, иначе отправишься к своей мамочке — без детей! Будь добра, уложи завтра к вечеру вещи. Ты едешь на Ривьеру.

Он захлопнул на собой дверь. Александра обмякла в кресле и тихо всхлипывала. Она чудесно провела время с Джоном; все было так невинно… а муж обвиняет ее в измене! Нужно позвонить Джону. Она бросилась к телефонному аппарату. К счастью, Джон оказался на месте. Александра поведала о предстоящем отъезде и дала телефонный номер их летней резиденции. На этот раз она ничем не выдала своей боли и отчаяния.

— Надеюсь, мы еще увидимся.

— Я тоже надеюсь.

Ей было стыдно. Джон — чуткий и деликатный. Но у него своя жизнь, а у нее — своя. Хватает реальных бед, чтобы давать волю пустым фантазиям.

— Как только что-нибудь узнаю, сразу позвоню.

— Спасибо, Джон. Счастливого пути. Когда вы едете?

— Завтра утром.

Он планировал улететь вечером, но вернулся в отель слишком поздно, чтобы в пожарном порядке укладывать вещи и мчаться в аэропорт. Лишняя ночь в Париже ничего не изменит. На душе было легко и радостно. Чуть раньше он звонил Саше, и, как обычно, она оказалась не в духе. Джон почувствовал, что вовсе не рвется обратно. Лучше поужинать в ближайшем бистро и прогуляться по городу.

Александра положила трубку на рычаг и поплелась в ванную. Как Анри мог предположить худшее? И во что превратятся каникулы?

Этот вечер помог ей составить представление о том, что ее ожидает. Анри говорил с ней ледяным тоном. Утром, когда девочки ушли в школу, третировал ее, словно парию.

— До моего приезда — никаких развлечений! Ни шагу с виллы!

Как будто она осужденная преступница, только что покушавшаяся на побег… Александра почувствовала, как в ней самой нарастает чувство протеста.

— Можно ходить на пляж, или меня запрут в одиночной камере, предварительно надев власяницу и привязав к ногам чугунные ядра?

— Мне очень жаль, Александра, что наш брак стал для тебя обузой. Вот уж никогда не думал!

Что бы она ни говорила, на все у него был готов ответ, и пока они добирались до аэропорта, она его чуть не возненавидела. Их сопровождали шофер и две служанки. В багажном отделении разместили их «ситроен» и фургон «пежо».

— Почему у папы плохое настроение? — спросила маленькая Аксель. — Он на тебя злится?

— Немножко.

Александра погладила медные кудряшки дочери — совсем как это делала Хилари много лет назад. Увидеть бы ее! Скорее бы Чепмен нашел сестер — Александра в ту же минуту отправится в Америку.

Аксель снова нарушила ход ее мыслей.

— Нет, не немножко. Папа очень сильно злится. Мамочка, ты сделала что-нибудь ужасное?

Александра улыбнулась и взяла ручонку младшей дочери. Ничего! На Ривьере, в обществе дочерей, она вздохнет полной грудью. Несколько недель без Анри!

— Не ужасное, а… глупое.

— Как когда ты купила ту шляпу — с перьями и вуалеткой?

Аксель пришла от шляпы в восторг, а Анри заставил Александру в тот же день вернуть ее в магазин.

— Что-то в этом роде.

— Ты купила новую шляпу?

— Ну… да…

— Красивую?

— Да, — твердо заявила Александра и улыбнулась. — Очень!

Аксель была довольна.

Сведения, которые в отсутствие Джона добыли его помощники, оказались в высшей степени удовлетворительными. На вечернем отделении колледжа, потом на бывшей работе Хилари в бюро по найму был прослежен ее путь до Си-Би-Эй. Великолепная работа! Просматривая досье, Чепмен убедился: первоначальная версия была верна. Это та самая Хилари Уолкер. Это с ней он разговаривал по телефону. Она не пожелала быть узнанной. Да будет так, решил Джон. Сначала он разыщет Мегану, а уж затем лично предстанет перед Хилари. Пока же пусть считает, что ее след не обнаружен.

Думая о ней, Джон всякий раз чувствовал, как у него сжимается сердце. Ему очень хотелось сказать ей: все хорошо, Хилари, на свете есть люди, которые вас помнят и любят. Хватит спасаться бегством. Как больно думать о ней — ожесточившейся, одинокой…

А впрочем… Может, ее настоящая жизнь полнее, чем он воображает. Джон поручил ассистенту разведать о ней все, что только можно. Вдруг она замужем? Или разведена? Мать шестерых детей?.. Затравленная девочка, чей путь он проследил от Бостона до Джексонвилла и далее — до Нью-Йорка, вполне может вести благополучную жизнь. Во всяком случае, на это хотелось надеяться. Он не успокоится, пока не поговорит с ней. Чистое безумие — он просто одержим этими тремя женщинами, их судьбами, радостями и страданиями. Дошло до того, что он позвонил своей бывшей жене и пригласил пообедать вместе. Пусть Элоиза объяснит свои ощущения, когда перед ее воображением предстают литературные персонажи.

— Скажи, Элли, тебе случается в них влюбляться?

Они сидели в ресторане «Четыре времени года». Здесь обычно кантовалась пишущая публика. Джон знал, что это любимое Элоизино место. Сам-то он предпочел бы богемную суматоху «Русской чайной», но Элоизе там не место. Она холодна и уравновешенна, сделала замечательную карьеру… Вполне гармонирует со строгими мраморными колоннами и фонтанами «Четырех времен года».

— Влюбляться? К чему ты клонишь? Неужели решил написать книгу?

Джон покачал головой.

— Нет, просто веду одно запутанное дело. Главные события происходили тридцать лет назад, но эти люди кажутся мне настолько реальными, что я думаю о них больше, чем обо всем, что меня окружает. Они мне снятся… И днем я не могу отделаться от мыслей о них. Эти три маленькие девочки, ныне зрелые женщины, рвут мне сердце. Я жажду им помочь.

— Больше похоже на пищевое отравление, чем на любовь, — заявила Элоиза, но тотчас смягчила резкость своей реплики, дружески потрепав Джона по руке. Он такой хороший! У них выработалась привычка встречаться примерно два раза в год. Он даже познакомил ее с Сашей. Правда, назавтра Элоиза прямо сказала ему по телефону, что он мог выбрать подругу и получше…

— Неужели тебя это так захватило? В таком случае пиши роман.

— Никто не поверит. Да и не мое это дело. Скажи сама: могут вымышленные персонажи стать для тебя реальнее живых людей?

— Бывает.

— Но потом они оставляют тебя в покое?

— Да. Когда решишь загадку. Найду развязку сюжета и… они благополучно улетучиваются — навсегда. До окончания работы мои фантомы меня буквально преследуют.

— Вот-вот! — Джон помахал в воздухе вилкой. — Совершенно верно!

Сам он постоянно грезил Хилари, а когда она оставляла его в покое, тотчас являлась Александра. Как только он выяснил, кто такая Хилари, он сразу позвонил на Ривьеру. Александра ликовала. Теперь они с нетерпением ждали вестей о Мегане.

Джон подгонял своих помощников: ведь Паттерсон совсем угасал…

— Эл, что мне делать, чтобы от них избавиться? Я совсем свихнулся.

— Завершай расследование. Реши уравнение — и смело можешь уходить. Со мной это всегда так… Трудный случай?

В отличие от Саши, она всегда интересовалась его делами. Возможно, собирала материал для будущих книг.

— Да, трудный. Но два неизвестных уже найдены, осталось третье — и уравнение решено. Фантастическая история! Когда все будет кончено, расскажу.

— Я найду ей применение. У меня как раз иссякли сюжетные запасы. Я сняла на лето домик на Лонг-Айленде.

Поразительная женщина! Работает как вол — и больше ей ничего не нужно.

Элоиза подмигнула. Теперь, когда они не были женаты, их можно было принять за брата и сестру.

— Как твоя балеринка?

В ее голосе не чувствовалось злорадства. Она искренне желала бывшему мужу добра. Саша ей не нравилась, но ведь главное, чтобы она была по вкусу Джону.

Он лишь пожал плечами.

— Так себе. Танцовщики живут своим замкнутым миром. Совершенно оторваны от реальной жизни, в том числе и моей.

— Неужели больше, чем писатели?

— Гораздо. По крайней мере ты хоть не жаловалась днем и ночью на больные ноги и не беспокоилась о каждой своей мышце. Они даже дышать боятся. Живут в постоянном страхе: вдруг что-либо помешает им танцевать?

— Какой ужас…

Элоиза доела салат, глотнула вина и улыбнулась. Джон лучше всех, кого она знала. Жаль, что они разошлись. Может, стоило сделать над собой усилие? Нет, не получилось бы. И потом — ее работа требует полной самоотдачи. А он создан для того, чтобы иметь нормальную семью — жену и детей.

— Знаешь, я думаю, что она — не окончательный вариант для тебя.

— Я тоже к этому склоняюсь. Но мне потребовалось немало времени, чтобы это понять. На свете не так уж много людей, которые были бы мне интересны. Многим недостает ума, доброты, они зациклены на самих себе, — он невольно описал Сашу. С тех пор, как он вернулся из Парижа, ее власть над ним усохла почти до нуля. — А ты, Элли? Есть Прекрасный Принц на горизонте?

Она едва заметно улыбнулась и махнула рукой знакомому издателю.

— Мне некогда. В этом смысле — никаких перемен. Приходится делать выбор: или личная жизнь, или карьера.

— При желании можно совместить, — упорствовал Джон. — Если очень нужно.

— Значит, не очень, — честно призналась Элоиза. — Может, меня устраивают пишущая машинка и старые халаты.

— Эл, но ведь так нельзя. Вся жизнь — в трубу.

— Я так не считаю. Откровенно говоря, меня никогда не прельщала домашняя рутина. Не тянуло заводить детей…

— Но почему? — искренне недоумевал Джон. Здесь что-то не так. Люди созданы, чтобы иметь детей. Вот уже двадцать лет он только об этом и мечтает. Просто не везет.

— Они требуют слишком много внимания, отвлекают от работы. Я бы не смогла писать. По-твоему, я сумасшедшая, но только работа приносит мне чувство удовлетворения.

Да, хорошо, что они расстались. Джон даже рассмеялся.

— Ты всегда была чертовски прямолинейной. Знаешь, Эл, расследуя это дело, я познакомился в Париже с одной сногсшибательной женщиной. — Элоиза поднятием бровей выразила интерес. — Она замужем за французским бароном и, разумеется, недоступна.

— Все лучше, чем балеринка.

— Да, эта женщина живет полной жизнью. Глупо с моей стороны, но я очарован!

— Ты еще встретишь свою суженую, Джон. Просто держись подальше от творческих натур. Из них получаются никудышные жены, уж я-то знаю!

Она печально улыбнулась и, прежде чем выйти из-за стола, чмокнула его в щеку.

— Ты слишком строга к себе. Просто мы были молоды и неопытны.

— И ты был неотразим.

Элоиза остановилась, чтобы поздороваться с шеф-редактором. Потом они вместе вышли на яркое солнце. Джон пожелал ей удачи с новой книгой, поймал для нее такси, а сам отправился в свой офис на Пятьдесят седьмой Восточной улице.

Здесь его ждал приятный сюрприз. Один из его помощников разыскал Абрамсов в Сан-Франциско.

— Да что ты говоришь?

Джон весь сиял. Где только они не искали Дэвида, а, отступившись, неожиданно нашли Ребекку! Как выяснилось, в начале шестидесятых годов Абрамсы уехали на юг, чтобы принять участие в марше Мартина Лютера Кинга за гражданские права негров. За свои убеждения они не раз попадали за решетку. Бесплатно оказывали юридическую помощь борцам за равноправие в штатах Джорджия, Луизиана и Миссисипи. Добрались до Атланты. В восемьдесят первом вернулись в Калифорнию. Дэвид после тяжелой операции вышел на пенсию, а Ребекка продолжала защищать феминисток на процессах в Сан-Франциско.

Помощник Джона им ничего не объяснял: на этот случай ему были даны строгие указания.

Джон попросил секретаршу договориться о встрече с Абрамсами и собирался на следующий день вылететь в Калифорнию. Саша по-прежнему была на гастролях. А Джону предстояло еще одно дело…

В четыре часа он ушел с работы и на такси доехал до телестудии. Помахал в дверях полицейским значком и удостоверением, и его тотчас пропустили. Он поднялся на лифте до нужного этажа и из приемной по местному телефону позвонил в офис Хилари Уолкер. Секретарша сказала, что Хилари занята.

— У себя или наверху? — небрежно, как свой человек, осведомился Джон.

— У себя. С мистером Бейкером.

— Когда примерно она освободится?

— Сказала, что не позднее полшестого ей нужно уходить.

— Благодарю. — Чепмен повесил трубку.

Секретарша так и не поняла, кто звонил. Но это был явно кто-то, кто хорошо знал Хилари — возможно, из высокого начальства.

Джон караулил в офисе Хилари. Ровно в пять пятнадцать она вышла. Он сразу ее узнал — еще до того, как секретарша пролепетала: «До свидания, мисс Уолкер». Хилари ограничилась кивком. Она шла, не обращая ни на кого внимания. Джон проследовал за нею в лифт и совершенно ошалел от ее близости. Ему был виден каждый черный волосок в ее прическе. Изящные руки. Стройная шея. Он вдыхал тонкий аромат ее духов. У Хилари была уверенная походка, широкий шаг. Один раз они чуть не столкнулись. Она пронзила его строгим взглядом зеленых глаз, и этот взгляд говорил: «Не задевай меня! Не подходи!»

Она не стала ловить такси, а на автобусе доехала до Медисон-авеню и вышла на Семьдесят девятой улице. Прошла пару кварталов в северном направлении. Джон понял: она следует в клинику. Он терпеливо ждал снаружи. Освободившись, Хилари взяла такси и доехала до кафе «Элейн», где встретилась с какой-то женщиной. Джон занял столик в соседней нише.

До него долетали обрывки разговора.

Собеседница Хилари плакала. Мисс Уолкер явно чувствовала себя не в своей тарелке, но и не выражала особого сочувствия. Джон вспомнил: эта другая — популярная телеведущая, которую только что уволили. Об этом писали в газетах. Очевидно, она умоляла Хилари походатайствовать перед высшим руководством компании. По хмурому лицу Хилари было видно, что она чем-то огорчена.

Женщины попрощались на улице. Дальше Хилари отправилась пешком. Свернула на Семьдесят вторую улицу, дошла до реки. Там в глубине сада стоял старый кирпичный дом. Живописное место.

Весь облик и повадка Хилари говорили — нет, кричали! — об одиночестве. В ней было что-то жесткое и решительное. Казалось, когда-то давно она возвела вокруг себя крепостную стену да так и прожила за ней все эти годы.

Джон в который раз почувствовал прилив сострадания к ней. И это чувство преследовало его, когда он шел к себе домой.

Они оказались почти соседями.

Да, Хилари существовала в каком-то мире, заполненном одной лишь работой. Правда, так могло лишь казаться со стороны. Может, она счастлива, может, у нее есть друг, возлюбленный… Нет, не похоже…

Джону безумно хотелось позвонить ей, протянуть руку помощи, стать ее другом, рассказать об Александре, которая помнит и любит старшую сестру. Еще не все потеряно… А может быть, ей уже ничего не нужно?

Он никак не мог уснуть — только метался по подушке и наконец от нечего делать набрал Сашин номер в Денвере. Она была у себя, только что вернулась из концерт-холла. Ноги ее замучили.

— Рад, что у тебя без перемен, — рассмеялся Джон.

Он боялся, что в прошлый раз он был с ней слишком резок. Саша все еще возбуждала его. Этим вечером ему ее не хватало.

— Может, приедешь повидаться со мной в Сан-Франциско? — спросил он.

— Не стоит.

Наступила долгая пауза.

— А что такое?

— Это расстроит кое-кого из моих партнеров.

Джон сел на кровати. Он был не дурак и уже играл в эти игры, правда, нельзя сказать, чтобы с удовольствием.

— Кого конкретно?

— Ну, я не знаю. Сейчас слишком позднее время для таких разговоров.

Джон расслышал отдаленный мужской голос.

— Это Доминик, или Пьер, или Петров?..

— Иван, — отчеканила Саша. — Растянул сухожилие и нуждается в моральной поддержке.

— Передай ему мои соболезнования. Но сначала объясни мне, что происходит. Я вышел из того возраста, когда человеку можно вешать лапшу на уши.

— Ты не понимаешь, что значит быть танцовщиком… перегрузки…

Знакомая песня! Джон снова откинулся на подушку.

— Что именно я не понимаю?

— Между танцовщиками существует солидарность.

— А, вот, значит, где собака зарыта. Тебе нравится Иван?

— Н-ну… да… Но это не то, что ты думаешь.

— Откуда ты знаешь, что я думаю, а, Саш? Ты настолько поглощена собственными переживаниями — твои ноги, твой зад, твои сухожилия, — что не способна прочесть мысли другого человека, даже если их напишут громадными неоновыми буквами.

— Ты несправедлив!

Она чуть не плакала. Впервые за много месяцев ему не было до этого дела. Один телефонный звонок — и все кончено. Он сыт по горло!

— Может, и несправедлив, детка, — мягко ответил он, — но я говорю правду. Кажется, нам пора выйти на поклон и красиво отступить, прежде чем в последний раз опустят занавес. Если я правильно понял содержание программки, четвертый акт только что закончился.

— Поговорим, когда я приеду.

— О чем? О твоих ногах? Или о солидарности танцовщиков? Саш, я не танцовщик, а мужчина, у меня ответственная работа, я живу полной жизнью и хочу делить ее с любимой и любящей женщиной. Хочу иметь детей. Можешь ты дать мне это?

— Нет, — честно призналась Саша. Ей ни в коем случае не улыбалось на целый год выйти из строя в связи с рождением ребенка, а потом тратить бешеные усилия на восстановление формы. — Неужели это так важно?

— Да, очень. Мне сорок два, у меня больше нет времени на забавы. Я уже отдал дань артистическому сообществу…

— Вот я и говорю — ты не способен понять, какие у нас нагрузки. Джон, неужели так уж необходимо иметь детей?

— Для меня — да. И потом есть еще множество других вещей, для которых в твоей жизни нет места. Прежде всего ты не нуждаешься во мне. И ни в ком другом. Будь честной сама с собой. — Она долго не отвечала, и Джону захотелось отключиться. Не о чем больше говорить. — Прощай, Саш. Не принимай близко к сердцу. Я тебе позвоню. Может, как-нибудь пообедаем вместе?

Она оставила в его квартире кое-какие вещи, но ему не хотелось ее видеть.

— Ты хочешь сказать, что между нами все кончено?

До него снова донеслись звуки мужского голоса. Они что, делят одну комнату? Ах, какая разница…

— Пожалуй, да.

— И за этим позвонил?

— Нет. Я это понял только что.

— У тебя другая?

Джон усмехнулся;

— Нет. — На самом деле в его жизнь вошли сразу три женщины, заполнили мысли и сердце. Но не в том смысле, как думала Саша. — Нет, — повторил он. — Никого конкретного. Не переживай.

С этими словами Джон Чепмен опустил трубку на рычаг и выключил свет. Впервые за много месяцев он чувствовал себя свободным.

Перелет в Сан-Франциско оказался легким. Самолет приземлился в два часа дня по местному времени, так что к четырем Джон успел наведаться к Ребекке. Ее офис расположился в обветшавшем старинном особняке в викторианском стиле, в бедном районе на окраине города. Однако внутри дома Джона ожидал сюрприз: здесь царил порядок, обстановка была небогатая, но мебель подобрана со вкусом. Множество цветов в горшках и вазах создавали уютную атмосферу.

Сама Ребекка оказалась привлекательной женщиной лет шестидесяти с небольшим. Густые седые волосы толстой косой спускались вдоль спины. Она носила опрятные голубые джинсы, накрахмаленную белую рубашку мужского покроя, красные веревочные сандалии и алый цветок в волосах. Симпатичная, интеллигентная немолодая хиппи. Она тепло улыбнулась Джону и пригласила в кабинет, явно не представляя себе цели его прихода. Джон оставил в приемной свой дорожный саквояж. Женщина приняла это как должное и не выказала беспокойства.

— Вы не очень-то похожи на моих обычных клиентов, мистер Чепмен. Чай? Кофе? У нас тут не менее дюжины сортов травяного чая.

Джон отказался, заранее сожалея, что придется огорчить эту достойную женщину.

— Миссис Абрамс, я по частному делу. Мы давно разыскиваем вас и вашего мужа. Пришлось попотеть! Последние сведения о вас относятся к пятьдесят восьмому году. Вы тогда жили в Нью-Йорке.

Ребекка продолжала спокойно сидеть в кресле. Должно быть, она много лет занималась йогой — это проявлялось в грациозных, замедленных движениях, спокойной позе и, по-видимому, в умении сохранять душевное равновесие.

— Мы часто переезжали с места на место, долго жили на юге, а когда переехали сюда, муж заболел. Шесть с половиной лет назад он перенес тяжелую операцию, и мы решили, что ему пора отдохнуть. Так что я теперь одна практикую, с помощью нескольких милых женщин. Но это уже не та практика, какую мы вели с Дэвидом, хотя основные принципы остались прежними. Большинство наших дел связано с дискриминацией и борьбой за гражданские права.

— А чем занимается ваш муж?

— Дважды в неделю читает лекции. Работает в саду. Делает массу других приятных вещей.

— А ваша дочь?

— Она осталась в Кентукки. Откуда вы так хорошо знаете нашу семью? — Женщина слегка нахмурилась, но не утратила прежнего дружелюбия.

— Я тоже юрист, возглавляю «Агентство Джона Чепмена» в Нью-Йорке. В отличие от вас, я не питал особой любви к юриспруденции и занялся сыском. Вернее розысками. В данном случае я выступаю от имени Артура Паттерсона. Не знаю, говорит ли вам что-либо это имя, но это он в пятьдесят восьмом году передал вам для удочерения маленькую Мегану Уолкер. Теперь вспомнили?

Женщина согласно кивнула. С ее губ сошла улыбка.

— Что случилось? Зачем мистеру Паттерсону понадобилось нас разыскивать?

В ее сердце росла тревога — словно у нее хотели отобрать дочь. Это единственное, чего она всю жизнь боялась.

— Попросту говоря, миссис Абрамс, он находится при смерти и пожелал удостовериться, что все три порученные его заботам дочери Уолкеров хорошо устроены. И еще он мечтает перед смертью помочь им встретиться, чтобы они знали: у них есть сестры.

— Боже! Через тридцать лет! Зачем им теперь какие-то сестры? — У Ребекки был такой вид, будто она вот-вот велит вышвырнуть его из офиса.

Он подумал: вдруг это сослужит им добрую службу.

— Мне понятны ваши чувства. Тридцать лет — слишком долгий срок…

Ребекка недоверчиво покачала головой.

— При удочерении мы выдвинули условие — полное отсутствие его или чьих бы то ни было контактов с малышкой. Поэтому и уехали из Нью-Йорка. Это нечестно по отношению к Мегане — через столько лет вытаскивать на свет Божий ее прошлое.

— Она может отнестись к этому иначе. Вы сказали, она в Кентукки?

— Да, в Аппалачах. Как раз заканчивает стажировку в качестве акушерки. — Ребекка произнесла это с гордостью, но в ее устремленном на Джона взгляде сквозила враждебность.

— Я мог бы с ней увидеться?

Для него этот вопрос был чистой формальностью, но женщина разгневалась.

— Нет, мистер Чепмен. Неужели вы вправду полагаете, будто имеете право через столько лет вносить в жизнь Меганы боль и смуту? Вам известно, как умерли ее родители?

— Да, а самой Мегане?

— Конечно, нет. В общем, позвольте мне заявить, что это абсолютно исключено. Моя дочь не знает, что она приемыш.

Ребекка остановила на нем тяжелый взгляд, и у Джона упало сердце. Как они могли скрыть? Либералы, люди с широкими взглядами! Это все только усложняет жизнь, в первую очередь для них самих.

— Миссис Абрамс, у вас есть еще дети?

— Нет. И ей незачем знать. Она — наше единственное дитя, мы взяли ее совсем крошкой. У нас не было причин обрушивать на нее горькую правду.

— А сейчас?

Он заглянул ей в глаза и вновь испугался. Нет, Ребекка Абрамс ему не союзница. Зато теперь он знает, где искать Мегану. Если понадобится, он разыщет ее без их помощи. Может быть, это жестоко, но она имеет право знать о существовании сестер.

Ребекка долго хранила молчание.

— Не знаю, мистер Чепмен. Честно говоря, не думаю. Мне нужно посоветоваться с мужем, а еще прежде — с его лечащим врачом. Дэвид нездоров, это может стать для него ударом.

— Понимаю. Вы не могли бы через день-другой позвонить мне в «Марк Хопкинс»?

— Хорошо. — Ребекка встала, давая понять, что аудиенция окончена.

После его ухода она вернулась к письменному столу и, положив голову на руки, расплакалась. Тридцать лет спустя у нее хотят отнять дочь. Пробудить в девушке любопытство, опутать доселе не существовавшими узами, навязать родню, о которой она не подозревает. После всего, что они с Дэвидом для нее сделали!

Ближе к вечеру она переговорила с врачом, и тот заверил ее, что Дэвид выдержит испытание. Но ей понадобилось целых два дня, чтобы набраться мужества и все ему рассказать. Закончив, Ребекка разрыдалась и выложила все свои страхи. Дэвид ласково погладил ее седые волосы и, держа ее в объятиях, в тысячный раз сказал о своей любви.

— Родная, никто не в силах разлучить нас с Меганой.

Его безмерно тронуло отчаяние жены. Когда Мегана была маленькой, Ребекку постоянно преследовал страх потерять ее. Мегана принадлежала им — и больше никому.

— А вдруг она захочет знать обстоятельства гибели своих родителей?

— Мы ей расскажем.

— Вдруг ее отношение к нам изменится?

— Ребекка, ты прекрасно знаешь, что это невозможно. С какой стати? Она нас любит, мы — ее отец и мать во всех смыслах. Но это не значит, что ей должны быть безразличны ее сестры. Если бы мне сказали, что у меня где-то в мире есть две сестры, я бы рвался их увидеть, но это не умалило бы моей любви к тебе и Мегане.

Ребекка продолжала терзаться страхом. Они проговорили далеко за полночь. Ребекка настаивала на том, чтобы продолжать хранить тайну, а Дэвид считал, что их долг — просветить Мегану. Потребовался еще один день, чтобы принять решение.

После их звонка у Джона гора упала с плеч. Все это время он томился неизвестностью, но не хотел уезжать, не узнав результата, и уж подавно не хотел оказывать на них давления.

Ребекка пригласила его в их дом в Тибуроне, и они долго беседовали втроем. Ребекка так и не смогла успокоиться, зато Дэвид был настроен решительно и оказал Джону солидную поддержку. Единственное, на чем они настаивали, это позволить им самим сказать Мегане — при личной встрече. Через две недели она приедет на каникулы. Они ей все скажут и сразу известят Джона, что он может увидеться с Меганой и назначить встречу сестер. Ему ничего не оставалось, как согласиться. Все козыри — в их руках, да и по-человечески ему хотелось максимально учесть их желания, ради них самих и ради Меганы.

В конце недели он вернулся в Нью-Йорк и отчитался перед Артуром Паттерсоном, чье состояние тем временем резко ухудшилось. Он даже перестал ездить на работу. Джон объяснил, что разыскал Абрамсов, но они попросили о двухнедельной отсрочке, чтобы лично сказать Мегане. У Чепмена не было выбора. Как порядочный человек, он не мог давить на них в столь деликатном вопросе. Артур был вынужден согласиться. Только бы дожить!

— Каковы будут ваши следующие шаги? — спросил он Джона.

— Подожду их звонка. Повидаюсь с Меганой и устрою встречу сестер. Александра готова приехать в любой момент. Теперь мне предстоит разговор с Хилари. Я хочу это сделать в последнюю минуту. — Интуиция подсказывала Джону, что чем меньше времени он даст ей на размышление, тем лучше. — Если что-нибудь случится раньше, дам вам знать.

— Спасибо, Джон. Вы блестяще справились с заданием. Я поражен результатами.

— Я сам поражен, — улыбнулся Джон.

Он и вправду не верил, что найдет сестер, во всяком случае так скоро. Еще несколько недель — и они снова будут вместе. Его работа будет окончена. Скорее всего он почувствует себя опустошенным, испытав облегчение. Элоиза права: закрыв дело, он избавится от наваждения.

Абрамсы дали о себе знать через две с половиной недели. По напряженно звучащему голосу Дэвида Джон догадался, что разговор с Меганой был не из легких.

— Она держалась молодцом… — Дэвид запнулся, но, справившись с волнением, продолжил: — Мы гордимся нашей дочерью… всегда гордились. Она обещала позвонить вам по возвращении в Кентукки.

— Я не мог бы поговорить с ней прямо сейчас?

Дэвид с кем-то посовещался и передал трубку. Джон сразу же узнал этот тембр, эти интонации — точь-в-точь как у Александры, только без акцента.

— Мистер Чепмен?

— Да.

— Это потрясающая новость, — голос звучал деловито, но доброжелательно.

— Мне очень жаль.

— Что ж поделаешь. Вы хотели мне что-то сказать?

— Да. Перед вашей встречей с сестрами я хотел бы увидеться с вами в Кентукки. Когда вы сможете приехать в Коннектикут?

— Это я узнаю, только когда вернусь. Вдруг у меня изменился график работы? Позвоню вам оттуда.

— Буду весьма признателен.

И она сдержала обещание: позвонила прямо в день приезда. Значит ли это, что она жаждет увидеть сестер, или это ее обычный стиль?

Мегана изъявила готовность встретиться с ним в Кентукки в воскресенье с часу до пяти. Что касается Коннектикута, то она сможет выбраться на пару дней — через три недели. Никак не раньше.

Чепмен поморщился. Проживет ли Артур Паттерсон еще три недели? Он поделился с Меганой своими сомнениями.

— Попробую договориться с кем-нибудь из коллег, но это даст нам всего несколько дней. У нас жуткая нехватка медицинского персонала. Сами увидите.

— Но через три недели вы наверняка приедете?

— Да. Если не случится что-то уж совсем из ряда вон выходящее.

— Понятно.

Для женщины, которой исполнился тридцать один год, Мегана была слишком деловита и сильно отличалась от своих сестер. Целеустремленная натура. Ее воспитали в другой системе ценностей. Она считала своим призванием помогать обездоленным и бедным.

У Александры не было повода задумываться о таких вещах. Хилари всю жизнь боролась за собственное выживание.

Поразительно, какие они разные!

Джону припомнилось кое-что, сказанное Александрой во время его пребывания в Париже: едва заметный поворот калейдоскопа — и вот уже новый узор; вместо демонов — сияющие горные вершины.

Они условились встретиться в Кентукки в субботу, после обеда, и поговорить у нее в больнице, во время «форточки». А встречу в Коннектикуте назначить на первое сентября. Джон тотчас позвонил Артуру, а утром следующего дня Александре на Ривьеру. Было плохо слышно, но потом помехи устранили, и они смогли поговорить.

— Уже? — изумилась она. — Вы нашли обеих? И где же пропадала Мегана?

Джон усмехнулся. Александра уже говорила о младшей сестре так, словно они никогда не теряли друг друга из виду. Вроде одна лишь уезжала на каникулы.

— В настоящее время она — врач в Кентукки.

— О Господи! А с Хилари все в порядке?

— Да. Я ее видел.

— Она согласна приехать первого?

Александра затаила дыхание. Джону пришлось разочаровать ее.

— Не хочу давать ей время на раздумья. Позвоню в последний момент.

— А вдруг она куда-нибудь уедет?

— Не волнуйтесь, из-под земли достану.

Они посмеялись и вскоре закончили разговор. Александра поспешила сообщить матери. Та отдыхала неподалеку в Антибе, в своем любимом отеле «Мыс». Анри сжалился и разрешил ей навещать дочь и внучек.

— Мама?

— Да, милая, что случилось?

Запыхавшаяся, Александра в эту минуту напоминала одну из своих дочерей.

— Он нашел — и одну, и другую!

— Что «одну и другую»? — Маргарет только что встала и теперь просматривала «Геральд трибюн» за утренним кофе. Что могла потерять Александра такого, что пришлось искать чужим людям? — О чем ты говоришь?

— О моих сестрах! Чепмен нашел обеих!

Александра была вне себя от счастья, а у Маргарет кровь застыла в жилах. Наверное, втайне она надеялась на неуспех розысков.

— Вот и отлично. — Однако в ее голосе не было радости. — Как они поживают?

— Младшая стала врачом, а Хилари работает в телекомпании в Нью-Йорке.

— А ты — баронесса. Блестящее трио! Вас только в кино снимать!

На самом деле Маргарет было вовсе не до шуток, и Александра это знала.

— Не волнуйся, мама. Ты же знаешь: это ничего не изменит.

Если бы она могла быть уверена! Маргарет тревожилась точно так же, как Ребекка.

— Когда состоится встреча?

— Первого сентября. Мне только что позвонили. Я лечу в Коннектикут.

— Что ты скажешь Анри?

— Не знаю. Может быть, что еду с тобой… или по твоему поручению?

— Он не поверит.

— Но не могу же я сказать правду? Что-нибудь придумаю.

Через пять минут после окончания разговора Маргарет сама позвонила дочери.

— Я лечу с тобой.

— Что? Мама!.. Это невозможно.

— Почему?

Маргарет приняла решение, которое показалось ей панацеей от всех бед. Она обеспечит Александре алиби перед мужем и будет держать ситуацию под контролем, когда сестры встретятся.

— У тебя же все расписано на месяц вперед! Собиралась на две недели в Рим.

— Ну и что? Съезжу в октябре или на обратном пути из Нью-Йорка. Я всего лишь хотела повидаться с Маризой и купить приличную обувь. Но мне гораздо интереснее скатать с тобой в Америку. Если не возражаешь…

— Ах, мама! — Из глаз Александры брызнули слезы. Она понимала мамины страхи, но считала их беспочвенными. Ни одна живая душа: будь то муж, друг или сестры — не заменит матери. — Ну конечно, я очень рада! Просто это создает массу неудобств…

— Не смеши. Да я тут изведусь — все буду думать, как ты там. — Ей внезапно пришла в голову еще одна безумная мысль. — Давай возьмем Аксель и Мари-Луизу!

Александра просияла. Ей так не хотелось, пусть даже на несколько дней, расставаться с дочерьми! И Анри будет нечего возразить против семейной экскурсии.

— Мама, ты гений! Вы останетесь в Нью-Йорке, а я съезжу в Коннектикут. Потом присоединюсь к вам, и мы прекрасно проведем несколько дней в Нью-Йорке. Оттуда сразу полетим в Париж. Девочкам в школу одиннадцатого.

— Вот и чудесно. Звякну в «Пьер», закажу апартаменты. А ты позаботься о билетах на самолет. Когда нужно вылетать?

— Первое — пятница… Хорошо бы в четверг, тридцать первого августа.

— Превосходно. Значит, я закажу номер на десять дней. Потом можно будет внести коррективы.

— Мама… — В горле Александры застрял ком размером с кулак. — Я тебя люблю!

— Все будет хорошо, родная. — Впервые после посещения Джона Чепмена Маргарет в это поверила.

Александра тянула с объявлением мужу о своих планах до последнего момента. И наконец сказала — они рядышком загорали на террасе:

— Мама просит меня съездить с ней в Нью-Йорк. В конце лета.

Она постаралась произнести это как можно беспечнее, но Анри тотчас насторожился. Он еще не простил ей парижского проступка. Они больше не говорили об этом, но Александра чувствовала, что он затаил зло.

— Это еще зачем?

— Просто так. У нее там дела. Какие-то капиталовложения… Она хочет взять нас с собой: меня и девочек.

— Но это же курам на смех! Что за поездки в Нью-Йорк в конце лета?

Он не доверял им обеим. Ясно — это заговор!

— Но это же в самом конце августа. Представляешь, сколько впечатлений для Аксель и Мари-Луизы?

— Чепуха. Поедешь в Нью-Йорк в другой раз. Зимой. И без детей.

От его резкого тона у Александры побежали мурашки по спине. Но все равно никакая сила не удержит ее от поездки!

— Я еду, Анри. Вместе с мамой. И с девочками.

Он сел на топчане.

— Александра, тебе не кажется, что ты слишком много себе позволяешь? Разреши тебе напомнить, что здесь я принимаю решения — и за тебя, и за детей.

Он никогда так прямо не высказывался, но, конечно, так и было — все эти годы. Однако с тех пор, как Джон Чепмен явился в Париж, многое изменилось.

— Анри, тут не из-за чего кипятиться. Это просьба моей матери. Она приглашает меня и детей на экскурсию по Нью-Йорку.

— А я запрещаю!

— Я все равно поеду, раз мама просит…

— Твоя мать не инвалид. Я сам ей позвоню и скажу, что ты остаешься.

Александра встала и, в упор посмотрев на мужа, тихо — но за бархатными интонациями угадывалась стальная решимость — произнесла:

— Мне неприятно поступать наперекор твоему желанию, но я должна лететь с мамой в Нью-Йорк.

— Зачем? Объясни. Приведи хоть один разумный довод!

— Это сложно объяснить. Одно очень запутанное семейное дело.

— Александра, ты лжешь!

Он прав, но у нее нет выбора. Правда еще ужаснее.

— Не говори так, Анри. Я ведь ненадолго. Всего на несколько дней.

— Но зачем, черт возьми, зачем? — Он с силой опустил кулак на стеклянную крышку небольшого столика. Александра подпрыгнула.

— Прошу тебя, Анри, успокойся. — Еще немного — и он вынудит ее сознаться! — Ну, просто мама хочет повидать своих родственников и познакомить нас с ними. Что здесь предосудительного?

— Я запрещаю тебе это делать. Не вижу необходимости. Ты замужем и не вольна самостоятельно принимать решения.

— Я не рабыня. Ты не имеешь права решать за меня. Слава Богу, сейчас двадцатый век, а не средневековье.

— Ты не какой-нибудь сверхсовременный синий чулок, чтобы делать все по-своему. В противном случае, иди на все четыре стороны. Я не потерплю под своим кровом подобные выходки. Имей это в виду, прежде чем пускаться на авантюры.

— Это же смешно. Ты обращаешься со мной как с человеком второго сорта.

— Вовсе нет. Просто я сам решу, что ты будешь делать и когда. Так было четырнадцать лет, и я не вижу резона менять заведенный порядок.

— А я говорю тебе… со всей возможной почтительностью… тридцать первого августа лечу с мамой в Нью-Йорк…

— Посмотрим! В любом случае я не отпущу детей. Ясно?

Это была война самолюбий, и Александра почти возненавидела мужа. Ему не хватало только кнута для выбранной роли.

— Они что, пленницы?

— Ах, вот кем ты себя считаешь!

— Да, с тех пор, как ты сослал меня сюда за преступление, которого я не совершала. Все лето обращаешься со мной как с какой-то дрянью.

— В тебе говорит нечистая совесть.

— Вовсе нет. Я отказываюсь считать себя виновной только за то, что намерена съездить с матерью в Нью-Йорк. И не собираюсь ползать перед тобой на коленях. Самостоятельный человек может делать все, что хочет…

— Баронесса распускает крылышки! Даешь понять, что, раз у тебя собственный доход, можешь не считаться с моим мнением?

— Анри, это жестоко!

Как он может говорить! И все лишь потому, что она не склонилась перед его волей.

— Ты никуда не едешь! Это мое последнее слово.

Александра в отчаянии поникла головой. Ни одна живая душа не сможет помешать ей встретиться с сестрами. Даже муж.

Приехав в Кентукки, Джон как будто попал на другую планету. Ему пришлось дважды пересаживаться с самолета в самолет, а затем три часа трястись в джипе по извилистой горной дороге до так называемого мотеля — с одной-единственной приличной комнатой и туалетом в коридоре. Он долго сидел в темноте, прислушиваясь к уханью сов снаружи и пытаясь представить себе Мегану.

Наконец он уснул и проспал до утра. Зашел в попутный ресторанчик. Позавтракал яичницей с овсянкой и выпил чашку мутного кофе.

Во второй половине дня за ним прибыл все тот же джип. Водитель — шестнадцатилетний паренек с несколькими дырками вместо зубов — довез его до клиники, расположенной высоко в горах, в окружении вековых сосен и бедняцких хижин. Дюжина босоногих ребятишек в отрепьях гоняли по улице наперегонки с шелудивыми собаками — те тыкались носом во все подряд в поисках объедков.

Трудно поверить в существование такой глухомани в благословенной Америке — всего в нескольких часах езды от Нью-Йорка, Вашингтона или Атланты. Здесь царила вопиющая нищета. Молодые парни горбились, как старики, под гнетом нечеловеческих условий жизни, запущенных хвороб и постоянного недоедания. У детей с голодухи пухли животы, а у молодых женщин выпадали волосы и зубы.

Как Мегана может все это выносить? Джон брезгливо переступил порог клиники.

Он увидел два или три десятка местных жительниц в очереди. Их окружали хныкающие дети. Все эти женщины были беременны — восьмым или девятым ребенком, несмотря на то, что самим подчас не было двадцати.

К нему подошла симпатичная девушка в джинсах и кедах, с огненно-рыжими волосами, заплетенными в косички, удивительно похожая на Александру.

— Здравствуйте, доктор, — поздоровался Джон.

Мегана ввела его в маленький кабинет, где можно было спокойно поговорить. Он познакомил ее с содержимым папки, подробно рассказал об Александре и сообщил, что, как она сама просила, встреча состоится первого сентября.

— Вы приедете? У вас ничего не изменилось?

Она успокоила его улыбкой.

— Нет-нет, я приеду. Хотя и нелегко отсюда выбраться, — она махнула рукой в сторону коридора.

— Жуткое зрелище.

— Поэтому я торчу здесь. Они крайне нуждаются в медицинской помощи. Так же, как и в пище, в образовании для своих детей. Невозможно поверить, что это происходит в нашей стране.

Она задумчиво потеребила папку и задала ему вопрос о своих настоящих родителях. Ее, как и Александру, мучил вопрос: за что Сэм лишил жизни Соланж? Что стало с ее сестрами? Она приняла близко к сердцу историю Хилари и заулыбалась, когда Джон рассказал об Александре.

— Мы существуем в разных мирах, не правда ли? Французская баронесса… Далековато от Кентукки — во всех смыслах… Мама очень напугана.

— Да, я почувствовал. Ваш отец делает все возможное, чтобы ее успокоить.

— Наверное, это большая драма для приемных родителей — когда взращенное ими дитя начинает интересоваться своей настоящей родней. Но маме не о чем беспокоиться.

Мегана непринужденно улыбнулась. Она знала, кто она и зачем явилась в мир, — в точности как родители. Дэвид с Ребеккой прожили жизнь согласно своим убеждениям. Между ними и Меганой существовало полное родство душ. Все трое были интеллигентными, порядочными людьми, цельными натурами, верными своему призванию.

— Все будет в порядке, — сказала Мегана. — Я обещала маме позвонить сразу после возвращения из Коннектикута. Если я хорошо знаю своих предков, они мигом примчатся.

Джон с удовольствием взглянул в ее смеющиеся глаза. Да, эта девушка знает, чего хочет. Ее жизнь полна. Рядом с ней чувствуешь себя легко и радостно. Джон невольно сравнил ее с такими девушками, как Саша, — зациклившимися на собственной персоне. А Мегана жила для тех, кто в ней нуждается.

В самый разгар их встречи ее срочно вызвали в родильный зал — пришлось делать кесарево. Она отсутствовала два часа.

— Видите, как обстоят дела. Поэтому я и стараюсь надолго не отлучаться.

Она пригласила Джона поужинать у нее дома. То была бедная, скромно обставленная хижина. На полу лежало несколько красивых самодельных ковриков — Мегана покупала их у местных женщин. Она приготовила жаркое, и они приятно провели вечер за беседой о ее юности, друзьях и родителях, которых она глубоко и нежно любила. Она испытывала бесконечную признательность за все, что они для нее сделали, но не осталась равнодушной к известию о том, что когда-то у нее была другая семья.

Раскрасневшаяся от волнения и вина, она казалась юной девушкой.

— Нет, правда, это так интересно — дух захватывает!

Джон дружески потрепал ее по руке. Из всех троих эта производила впечатление наиболее твердо стоящей на ногах.

Потом она подбросила его в мотель на том же самом джипе, подаренном ей родителями перед отъездом в горы. Джон с удовольствием продолжил бы беседу с ней в залитой лунным светом комнате, но к половине пятого утра Мегане предстояло заступить на дежурство.

— Я вас увижу первого в Коннектикуте? — спросила она.

— Да. Я обещал мистеру Паттерсону присутствовать при вашей встрече. По крайней мере вначале, когда нужно будет всех знакомить.

— Тогда до встречи! — Она помахала ему рукой из джипа.

Джон долго смотрел вслед. Над его головой в кронах деревьев ухали совы. Свежий ветер с гор приятно холодил щеки. И он вдруг ощутил желание остаться здесь навсегда.

Александра уложила свои вещи — теперь предстояло заняться багажом дочерей. Анри встретил ее на лестнице и грубо сжал локоть.

— Я думал, ты меня поняла. Я запретил тебе ехать в Нью-Йорк.

— Анри, мне очень нужно.

Ей не хотелось ссориться. Она должна это сделать — вот и все. Нет смысла ее удерживать. Анри последовал за ней в их общую спальню и гневно уставился на заполненные, но еще не закрытые чемоданы.

— Почему ты упрямишься?

Дело, конечно же, в мужчине! Другого объяснения он не находил.

— Потому что для меня это очень важно.

— Ты не привела ни одного убедительного довода. Может, все-таки объяснишь?

Глаза Александры наполнились слезами. Хоть бы напоследок не мучил!

— Не могу объяснить. Это длинная история, которая началась много лет назад.

— Здесь замешан мужчина?

Он смотрел на нее словно прокурор, и в ярком солнечном свете Ривьеры вдруг показался Александре старым. Возможно, его гложет страх, что она увлеклась кем-нибудь помоложе? Жалость заставила ее потерять бдительность.

— Нет. Абсолютно. Это имеет отношение к моим родителям… Трудно все объяснить… Я сама узнала только в июне. — Она подняла на него глаза смертельно раненного животного, и он вдруг почувствовал: сейчас откроется что-то страшное. Возможно, проступок, за который он наказал ее двумя месяцами ссылки, покажется сущим пустяком перед тем, что она скажет… — Моя мать… мои родители… должны были сказать тебе… Я бы сама сказала, но… совсем забыла… Подсознательно считала это несущественным. Теперь-то я понимаю, что это не так. — На Анри накатила волна ужаса. Александра перевела дух. — Анри, я приемная дочь.

— Ты — приемная дочь? — Он изумленно уставился на нее. — Почему мне не сказали?

Александра продолжала. Сейчас она все скажет без оглядки на последствия.

— Я была удочерена Маргарет и ее первым мужем…

Анри, без кровинки в лице, сел на край кровати.

— Это правда? Ты не родная дочь Маргарет и Пьера де Борн?

Все равно как если бы ему сказали, что полотно Ренуара, за которое он отдал пять миллионов долларов, — подделка. Его прелестная жена, женщина с безупречной родословной, оказалась не графиней от рождения, а неизвестно кем!

— Ты хочешь сказать, что Маргарет тебе не мать?

— Да.

Анри издал короткий скрипучий смешок.

— Подумать только — сколько раз я сокрушался, что ты и дети во многом пошли в нее! Но кто же твои настоящие родители? Это ты хоть знаешь?

Она могла оказаться Бог знает кем… Подзаборницей, родители неизвестны… От этой мысли он обомлел. Десять столетий его семья свято блюла чистоту крови, с особым тщанием подбирая брачных партнеров. А он женился на бродяжке с неизвестным происхождением.

— Я узнала об этом два месяца назад и не хотела тебя волновать. Это и есть тайна, которую я от тебя скрывала. Только это.

Он свирепо взглянул в ее сторону и, вскочив на ноги, начал вышагивать взад и вперед по комнате.

— Лучше бы это был мужчина!

— Извини, что разочаровала.

Александра произнесла это с большой грустью. В глубине души она молилась и надеялась, что муж от нее не откажется… будет выше этого. Но, конечно, нельзя требовать от него подобного великодушия.

— Ну, и кто твои настоящие родители?

Она снова перевела дух.

— Моя мать была француженкой. Все, что я знаю, это что ее звали Соланж Бертран. Что называется из простых. Мой отец познакомился с ней, когда в составе союзнических войск освобождал Париж. Больше мне ничего не известно. Отец стал известным театральным актером, очень популярным — Сэм Уолкер. Все говорят, что они страстно любили друг друга. У них было три дочери, я — средняя. А потом… — она чуть не захлебнулась слезами, и все же откровенность принесла ей облегчение, — потом, в результате приступа безумия, он убил ее. Его признали виновным, и он покончил с собой, оставив нас сиротами, без средств к существованию. Несколько месяцев мы жили у тети, а потом старый друг семьи, адвокат, устроил нас — меня и младшую сестру — в хорошие семьи. Меня взяли Маргарет и ее первый муж, юрист по имени Джордж Горхэм. Мне было пять лет, а когда папа убил маму, четыре, вот почему я этого не помню, так же как и Джорджа Горхэма. Через шесть месяцев он скончался. А мама… Маргарет… поехала рассеяться во Францию… и встретила папу… Пьера де Борн. Как только они поженились, он дал мне свое имя. Мы были очень счастливы. А дальше… подвернулся ты…

Она попыталась улыбнуться, но от мужа веяло лютым холодом.

— Прелестная маленькая история! Как вы смели водить меня за нос! Даже если ты сама, по твоим словам, ничего не помнила, уж твоей-то матери наверняка не отшибло память! А твой так называемый отец! Bande de salopards![2] Я подам на развод за мошенничество… и нанесение ущерба!

— Это наших дочерей ты называешь ущербом, Анри? Вот не знала… честное слово… — По щекам Александры текли слезы и падали на желтую шелковую блузку. Однако муж оставался беспощаден.

— Бессовестная афера! А поездка в Нью-Йорк? Это еще зачем? Возложить цветы на могилку?

— Адвокат, который устроил меня к Маргарет и Джорджу Горхэмам, был ближайшим другом семьи. Сейчас он умирает. Он потратил немало месяцев на поиски моих сестер и хочет свести нас вместе. Считает это своим долгом — после всех страданий, которые он причинил, разлучив нас. Мне очень повезло в жизни, но об одной из нас этого не скажешь.

— И кто же она теперь? Уличная проститутка? Господи, просто не верится! За какой-то час — фронтовая подруга, убийца и самоубийца, и Бог знает еще что… И от меня ждут, что я стану проливать слезы умиления от того, что ты обзавелась сестричками, без которых прекрасно обходилась всю жизнь! А твоя мать? Какова ее роль в этой истории? Это она свела тебя с тем адвокатом? Решила, что твоя жизнь слишком пресна? Я знаю, она считает меня занудой, но уверяю тебя, это не мой способ развлекаться.

— И не ее, — гордо парировала Александра. Худшее позади. Он знает правду, и если решит от нее отказаться, это его дело. Его утрата. Его грех. Его неспособность к состраданию. Она сделала все, что в ее силах, чтобы оградить его от возможного скандала, но он настоял — и получил ответы на все вопросы. Теперь пусть пожинает плоды. Посмотрим, что он предпримет.

— Мама сделала это под давлением, с разбитым сердцем. Она не хотела, чтобы правда вышла наружу. Это я захотела встретиться с сестрами. Посмотреть, какими они стали. И успокойся, моя сестра не проститутка. Она занимает высокую должность в крупной телекомпании. У нее трагическая судьба… Моя младшая сестра — врач, работает в Аппалачах. Не знаю, понравимся ли мы друг другу, но я должна их видеть. Мне важно понять, кто же они такие и кто такая я сама — помимо того, что являюсь твоей женой.

— Ага, тебе этого уже недостаточно? Хочешь обрушить на наши головы всю эту мерзость? А ты представляешь себе, чем это грозит моей политической карьере? Как к этому отнесется банк? Что будет с моими политическими связями? Что подумают родные? И наши дети, когда узнают, что их дедушка укокошил бабушку? О Господи! — Он снова без сил опустился на кровать. — Просто не укладывается в голове!

— У меня тоже, — плачущим голосом произнесла Александра. — Но зачем им знать? Встреча произойдет без посторонних. Девочки понятия не имеют о цели поездки. Считают, что перед началом учебного года бабушка пригласила их на экскурсию. Я проведу уик-энд в Коннектикуте — как бы у подруги, а тем временем мама с девочками поживет в Нью-Йорке.

— Но зачем ты тащишь их с собой? В этом нет ни малейшего смысла!

Однако для Александры смысл был — и для Маргарет тоже.

— Может быть, ради моральной поддержки. — Она вдруг решилась: — Хочешь поехать с нами? Откровенно говоря, страшновато возвращаться в прошлое, которого не помнишь, к людям, которых не знаешь, но когда-то очень любил.

— Просто уму непостижимо! Нет, Александра, я не собираюсь сопровождать тебя в этой поездке. — С точки зрения Анри, их семейная жизнь неудержимо катилась в пропасть. — Умоляю тебя не ездить. Я пока не представляю, можно ли еще спасти наш брак, но твоя поездка — шаг в противоположном направлении. Эти люди тебе не ровня. И вдруг шепотом: — Пожалуйста, останься!

Александра уступить не могла. Она четырнадцать лет беспрекословно слушалась Анри де Мориньи. Дальше так продолжаться не может. Ей необходимо лететь в Нью-Йорк — ради самой себя, а возможно, и ради детей. Встретиться лицом к лицу с теми двумя женщинами, прикоснуться к ним… может быть, даже полюбить… и покончить с демонами, о существовании которых она даже не подозревала.

— Прости меня, Анри. Наш брак не пострадает. Надеюсь, ты поймешь. Я делаю это для всех нас, а не с целью оскорбить тебя. — Она подошла к мужу и хотела обнять, но он отшатнулся как от совершенно чужой женщины. Должно быть, такой он ее теперь считает. — Неужели мое происхождение так уж важно?

Что толку спрашивать: она и так знала ответ. Анри скорбно покачал головой и вышел из спальни.

Александра решительно высморкалась в платочек и отправилась к дочерям. Устоит ее брак или нет — она должна лететь в Нью-Йорк. Должна!

За три дня до назначенной встречи Джон Чепмен снова наведался на телестудию. Как в прошлый раз, победно взмахнул у входа в святая святых удостоверением и поднялся в офис Хилари. Улыбнулся секретарше.

— Мисс Уолкер у себя?

— Она через несколько минут должна уйти.

Секретарша хотела спросить, кто он такой, но Джон прошмыгнул мимо нее — ей только и осталось, что пожать плечами. Мало ли кому может понадобиться мисс Уолкер! Таких легион. Этот внушает доверие, чтобы не сказать больше. Девушка тихонько хихикнула: может, это… друг Хилари? До сих пор никто ничего не знает о ее частной жизни.

Джон притворил за собой дверь. Хилари подняла голову и вздрогнула.

— Да?

Наверное, нужно подписать бумаги. Или принесли сценарий телепередачи… В этом кабинете постоянно мелькают новые лица. Хотя… этого субъекта она видит впервые.

Он смотрел на нее словно старый знакомый. Внезапно Хилари испугалась и потянулась к телефону, чтобы позвать на помощь. Он дружелюбно улыбнулся, и ей стало неловко. Откуда он, черт возьми, и что ему нужно?

— Мисс Уолкер? — глубоким, приятным голосом спросил Джон. Хотя можно было и не спрашивать: он и так прекрасно знал, кто она. Может быть, даже лучше ее самой. — Простите, что я так врываюсь, но мне необходимо срочно переговорить с вами. Всего пять минут.

Хилари встала, пытаясь сохранить свойственную ей выдержку. Он двинулся к ней. Зеленые глаза ее были холодны как лед, а голос резок:

— Я собираюсь уходить. Загляните в другой раз. Из какого вы отдела?

Трудный вопрос. Джон не знал, что ответить. Не дай Бог, вызовет охрану. И он решился:

— Я от Александры и Меганы.

В сердце Хилари как будто вонзили стилет, и, как бывает в таких случаях, кровь выступила не сразу. Зеленые льдинки глаз немо уставились на Джона.

— Они хотят с вами встретиться.

— Кто вы такой? — Хилари дрожащими пальцами дотронулась до трубки, однако Джон накрыл ее руку своей ладонью.

— Прошу вас, выслушайте меня… всего пять минут. Я не причиню вам зла. Это длинная история, но постараюсь быть кратким.

Хилари осенило: это он звонил!

— Я не хочу их видеть.

— Зато они хотят. Обе. Александра специально прилетела из Парижа, Мегана — из Кентукки.

В глазах Хилари появилось выражение адской душевной боли.

— Это паршивый сукин сын вас подослал? Что ему нужно? — Она стояла выпрямившись во весь рост, убрав руку с телефонного аппарата.

— Он умирает.

— Туда и дорога.

— Может, он хочет искупить вину. Устроить вам встречу — в его доме в Кентукки. Он много месяцев потратил на поиски…

— Дерьмо собачье! Нечего тут заливать! Двадцать лет назад я пришла к нему, а он заявил, что не знает, где они и знать не желает. Кто нас разыскал? Вы?

Джон утвердительно наклонил голову. Неужели она видит в нем врага? Почему бы и нет — ведь до сих пор он только и сделал, что разбередил старые раны.

Она давно приняла решение оставить прошлое прошлому. После визита к Артуру поставила крест на попытках разыскать сестер. Мечта, которую она лелеяла десять лет, развеялась как дым. И теперь, через двадцать лет, Хилари изо всех сил противилась ее воскрешению. Она избегала всего, что могло напомнить ей о сестрах. В ее жизни не было места для мужчин, детей, любовных отношений. Только работа до одурения и полезные для карьеры люди. Она годами била в одну точку — и добилась успеха. Все — сама! Одна-одинешенька…

— Поздно, мистер…

— Чепмен. Джон Чепмен.

— Скажите, что меня не заинтересовало его предложение. Опоздал на двадцать… даже на тридцать лет…

Глаза Хилари были полны горечи. Джон отметил: в каком-то смысле она выглядит моложе своих лет, а в каком-то — старше. Из-за глаз.

— Что мне сказать вашим сестрам?

— Скажите… скажите… — Ее голос пресекся, и она с тоской взглянула на Чепмена. — Скажите, что я любила их… но… теперь уже поздно…

Джон покачал головой и сел за письменный стол напротив Хилари. Как затронуть в ее душе еще живую струнку? Осталось ли там хоть что-нибудь, кроме безмерной боли?

— Еще не поздно, Хилари… Не может быть поздно. Вы были для них всем на свете… — Артур рассказал ему, как девятилетняя Хилари заботилась о младших сестренках. При этом воспоминании к горлу Джона подступил комок. — Вы не можете повернуться к ним спиной.

Она изумленно воззрилась на него. Кто этот человек? Как нашел ее? Откуда так много знает?

— Им больше не нужна моя забота, мистер Чепмен. Они давно выросли. Кто они теперь? Секретарши? Домохозяйки? — Это самое лучшее, о чем она молила Бога для них обеих.

Джон Чепмен усмехнулся.

— Одна — французская баронесса, мать двоих детей; другая — врач в Кентукки. Обе — интересные женщины. Они вам понравятся.

Вряд ли эта реплика достигла цели, хотя и пробудила в ней любопытство.

— Кто из них врач? — Хилари не могла представить в этой роли ни одну, ни другую.

— Мегана. Она — прелесть! И Александра! Ласковая, заботливая и очень добрая.

— Она и маленькая такой была, — прошептала Хилари и спрятала лицо в ладонях. — Я выжила только потому, что думала о них. Украла оставшиеся после тетки десять тысяч долларов и приехала в Нью-Йорк, чтобы их разыскать. А он как ни в чем не бывало заявляет, что потерял их из виду! — Она подняла на Джона пустые глаза вконец исстрадавшегося человека. — Какой теперь смысл? Бередить раны…

— Хилари, только на вашу долю выпали такие страдания. Вашим сестрам повезло. Александра вас помнит, Мегана — нет. Но вы нужны друг другу. Неважно, что случилось с вашими родителями… Вы не имеете права отворачиваться от сестер…

— Старый ублюдок разрушил нашу семью, а теперь хочет очистить совесть. Не позволю! В моей жизни уже ничего не изменится. Все кончено. Аминь. Для меня они умерли. Так же, как родители… и все прошедшее…

— Родители — да, но ваши сестры живы. Они реальны. Вы одна плоть и кровь. Они с нетерпением ждут встречи. Даже если вы явитесь с ненавистью в душе, и то будет лучше. Вы сможете сказать себе, что по крайней мере пытались.

В глазах Хилари полыхнул зеленый огонь.

— Нет. Не поеду. Скажите Паттерсону, что я его ненавижу… Вы не можете себе представить как.

— Но почему? Я знаю, он не сумел оградить вас от разлуки… Может быть, что-то еще?..

Этот вопрос мучил его с тех пор, как он впервые открыл папку.

— Не важно. Он знает, что он сделал. Пусть живет и умирает с этим в душе. Для меня все давно кончено. У меня своя жизнь… работа… Больше мне ничего не нужно.

— Это пустая, обездоленная жизнь. Я-то знаю, потому что у самого ненамного больше. Перед кем выплакаться в ночной тишине? Кто нежно держит вас за руку, когда вы больны, испуганы или устали? У меня по крайней мере есть бывшая жена, родители и два брата. А у вас? Можете вы позволить себе бросаться счастливо обретенными сестрами?

— Убирайтесь! — Она бросилась к двери и распахнула ее настежь. Больше ей не вынести.

Джон достал из кармана листок бумаги с адресом Артура в Коннектикуте, телефоном и подробными инструкциями, как туда добраться. Положил листок на стол и направился к двери.

— Хилари Уолкер, вот уже несколько месяцев я живу вашей жизнью. Я побывал в Чарлстауне и Джексонвилле. Беседовал с соседкой, которая подобрала вас, почти при смерти, на пороге своего дома. Посетил семейный детский дом. Я знаю, какое зло причинил вам тот негодяй и все прочие. Знаю, какие испытания выпали на вашу долю. — В его глазах стояли слезы. — Но ради Бога, не делайте этого… Не отворачивайтесь от сестер! Вы им нужны, и они нужны вам, Хилари. Умоляю — приезжайте в Коннектикут! Я буду там и помогу вам. Сделаю все, что в моих силах. Только приезжайте!

С этими словами он пожал ей руку и ринулся прочь. Ошеломленная, Хилари осталась стоять на месте. К ожившей застарелой боли прибавилась растерянность. Она не поедет! Не хочет вспоминать рыжие кудряшки Акси. Не будет вспоминать, как Мегана всхлипывала по ночам. Все это кануло в Лету. Возврата в прошлое нет.

— Ты все-таки едешь?

Анри смотрел на жену, стоя в дверях спальни. В Кап-Феррате они спали вместе. До тех пор, пока Александра не открыла ему тайну. В ту ночь Анри перебрался в комнату для гостей. Красноречивый жест.

— Да, — твердо ответила Александра.

Девочки были уже одеты. Багаж снесен вниз. Маргарет присоединится к ним в аэропорту в Ницце. Оттуда есть прямой рейс до Нью-Йорка.

— Может, ты передумаешь?

— Нет, дорогой, извини. — Она подняла на мужа глаза в надежде, что он позволит обнять себя, но, когда она приблизилась, он отшатнулся.

— Не нужно. Счастливого пути.

— Мы вернемся не позднее десятого. Если понадобится, позвони в отель «Пьер» в Нью-Йорке. Я тебе тоже позвоню.

— Не стоит утруждаться. Я буду занят.

Он отвернулся и вышел на террасу. Александра бросила на него последний беспомощный взгляд и начала спускаться по лестнице. Отъезжая, она не видела тревоги за себя в глазах мужа.

Он очень любил ее — и, кажется, потерял. Невероятная история! Просто не укладывается в голове! Умом он понимал, что Александра такая же жертва обстоятельств, как он сам. Однако принципы… традиции… род… Он всю жизнь придавал этому такое значение! Она отправилась искать ветра в поле… Каких-то подозрительных сестер…

Больше всего бесило его собственное бессилие: он не смог ее удержать.

Маргарет настояла на том, чтобы лететь первым классом. Александра с головой ушла в невеселые мысли, и Маргарет разрешила девочкам развлекаться на свой вкус. Так что они бродили по рядам в поисках других детей. Маргарет спросила, как Анри воспринял новости.

— Он прямо не сказал, но думаю, между нами все кончено. Как только Анри вернется в Париж, он свяжется со своими адвокатами.

— И зачем только тебе понадобилось посвящать его в эту историю? Сказала бы просто, что это я заставляю тебя лететь в Штаты.

— Мама, он почувствовал фальшь. Я не могла больше скрывать. — Но, несмотря на высокую цену, Александра ни о чем не жалела. Хоть совесть чиста!

Маргарет промолчала, но подумала, что скорее всего дочь права: Анри попросит — даже потребует — развода, а Александра не станет возражать. Господи, только бы он оставил ей детей! Маргарет тоже погрузилась в тяжкие размышления и не сразу сообразила, о чем говорят подошедшие Аксель и Мари-Луиза. Девочки обошли весь самолет и убедились в том, что, хотя все места были заняты, в нем «абсолютно никого нет».

— Иначе говоря, нет детей, — уточнила Маргарет. — Придется вам довольствоваться нашим скучным обществом.

Она поиграла с ними в «старую прислугу», научила играть в «джинрамми», а потом они посмотрели фильм.

Александру никто не трогал, и она могла сосредоточиться на своих заботах, а их было немало: ее настоящие родители… сестры… муж… если он останется таковым, когда они вернутся во Францию. Но это не поколебало ее уверенности. Она сделала выбор…

Утром, отоспавшись в «Пьере», Александра попросила горничную записать ее в парикмахерскую и к обеду вернулась из «Бегфорда», весьма довольная результатом. Она давно перестала подкрашивать корни и теперь, когда остригла концы волос, снова стала рыжей.

— Мама, ты точно как я! — ликовала Аксель. Мари-Луиза захлопала в ладоши.

— Что это вдруг? — поразилась Маргарет.

— Хочу быть собой — во всех отношениях. Не лучше, не хуже, а такой, как есть. Мне незачем прятаться.

— Я люблю тебя, дорогая, — шепнула Маргарет.

Они пообедали в ресторане «Двадцать одно» и заглянули к «Шварцу» — Маргарет жаждала сделать внучкам «скромные подарки». К четырем часам подкатил лимузин. Александра объяснила дочерям, что проведет уик-энд у старых друзей в Коннектикуте, а они побудут с бабушкой.

— Я сегодня же позвоню, — пообещала она, садясь в машину с небольшой дорожной сумкой, в шикарном черном платье от «Шанель».

— А мы пойдем с бабушкой в кино! — крикнула Аксель.

Александра послала всем троим воздушный поцелуй и укатила. Но, конечно, она заметила предательские дорожки на щеках матери; слезы жгли и ее собственные глаза. Так страшно возвращаться в прошлое и одновременно — в будущее. И так увлекательно!

Дорога вдоль побережья до Стонингтона заняла чуть меньше двух часов. Александра устроилась на заднем сиденье; перед ее мысленным взором проходили родные лица. Маргарет, всю жизнь дарившая ей свою любовь. Аксель и Мари-Луиза — ее бесценные сокровища; после отступничества Анри им предстоит занять еще более значительное место в ее жизни. Анри, пришедший в бешенство от того, что он посчитал предательством. Ей хотелось позвонить ему перед отъездом в Коннектикут, но она не знала, что сказать. В сущности, все уже сказано. Он был против ее поездки, более того, запретил ей ехать — а она, впервые за четырнадцать лет брака, ослушалась. И вдруг почувствовала себя такой раскованной, такой непохожей на себя прежнюю! Как будто вернулась в детство и бегала по полям наперегонки с отцом — ветер развевает волосы, и это прекрасное ощущение уверенности в себе! Александре почудилось, будто отец незримо сопровождает ее в этом путешествии. Она бессознательно тронула волосы и усмехнулась. Она снова — Александра де Борн… Александра Уолкер… Рыжая Александра Уолкер…

Лимузин подкатил к воротам с электронным управлением. Но если не считать этого, усадьба была немного старомодной и очень уютной. Они немного проехали вверх по холму, круто повернули и очутились перед красивым особняком в викторианском стиле, с широким, как веранда, крыльцом, к которому вела тенистая аллея. Замок доброй волшебницы. На веранде — удобная мебель. За домом — старый амбар… Александра вышла из лимузина и с удовольствием огляделась. Дети будут в восторге.

Она увидела знакомое лицо и широко улыбнулась человеку, устремившемуся навстречу.

— Здравствуйте, как долетели?

Это был Джон Чепмен. На нем брюки цвета хаки и голубая тенниска. Он успел освоиться и чувствовал себя совершенно в своей стихии. Энергично пожав Александре руку, забрал у шофера саквояж.

— Спасибо, замечательно. Чудесное место!

— Правда? Я уже все обошел. В амбаре хранятся изумительные старинные вещи. Уверен, вам здесь понравится.

И он повел Александру в дом, не переставая любоваться ее блестящими золотисто-рыжими волосами. Потом не вытерпел:

— У вас изумительные волосы! Это не слишком дерзкий комплимент?

Она со смехом мотнула головой.

— Я решила в ходе этой поездки принять свой естественный облик. Нам и так будет нелегко узнать друг друга… — Они улыбнулись друг другу. Александра набралась мужества и спросила: — Остальные уже приехали?

Джон изо всех сил старался сохранять уверенно-беспечный вид. Но на самом деле его глодала тревога. От Хилари не поступило никаких сигналов, и он очень боялся, что она не приедет.

— Нет еще. Мегана обещала прибыть около шести. А Хилари… — он замялся.

Александра могла понять сестру, но все равно опечалилась.

— Неужели отказалась?

— Не так прямо. Я объяснил ей, что вы с нетерпением ждете встречи. Кажется, не преувеличил?

Александра подтвердила его правоту и стала про себя молить Бога, чтобы сестра нашла в себе мужество приехать. Воспоминания вновь превратили сердце Хилари в открытую рану, и она вполне может уклониться. Всей душой Александра надеялась на лучшее. Где-то в недрах ее существа жила маленькая девочка, остро нуждавшаяся в старшей сестре.

— Будем держать пальцы скрещенными, — сказал Чепмен.

Он ввел свою спутницу в просторный холл. Отсюда правая дверь вела в небольшую гостиную, а левая — в большой светлый зал с уютно горящим камином и прекрасно сохранившейся мебелью викторианской эпохи. Александра шепотом спросила, где хозяин дома, Артур Паттерсон.

— Наверху, отдыхает.

С Артуром приехали две сиделки. Утром Джон подумал: это просто чудо, что еще жив! Казалось, этот человек из последних сил тянул до радостного события. Вряд ли он еще выдержит несколько дней. За четыре месяца он постарел лет на двадцать. Было заметно, что его терзает боль. Но он с надеждой ожидал встречи трех сестер.

— Вы уверены, что они приедут? — допытывался он у Джона. Тот заверил, что все будет в порядке. Только бы Хилари не подвела. Но она ненавидит Артура… Может, и к лучшему, если она не приедет? Старик не вынесет конфронтации. После обеда сиделка заставила его прилечь. Он сойдет к ужину, когда все будут в сборе. Джон представит сестер друг другу… и Артуру.

Александра осмотрела несколько комнат.

— У дома обжитой вид, как будто мистер Паттерсон проводил здесь по многу времени. Дом обставлен с любовью.

Джон улыбнулся и не стал объяснять, что старик решил сделать этот особняк своим последним приютом.

— Хотите подняться на второй этаж?

— С удовольствием.

Интересно, подумала Александра, сколько же ему лет? Иногда в Джоне проглядывает что-то мальчишеское — и в то же время он зрелый мужчина, и серьезный, и озорной — не то что Анри… По сравнению с Анри все кажутся мальчишками. Она так привыкла к властному характеру мужа, его привычке командовать, строгому лицу и широченным плечам, что вдруг затосковала. На его фоне даже самые лучшие выглядели легковесными, всем чего-то недоставало. Александра не могла, не задаваться вопросом: что же теперь будет? Если Анри примет ее обратно, будет ли все по-прежнему? Может быть, он прогонит ее к матери? Или ей придется искать другое жилище? Все так неопределенно…

Джон проводил ее в залитую солнцем угловую комнату. Здесь было тепло; на кровати сверкало белизной отделанное кружевом покрывало; рядом — кресло-качалка… удобный диван… умывальник с фарфоровыми статуэтками. Кто-то позаботился о цветах. Александра показалась себе девушкой, вернувшейся домой на каникулы. Со слезами на глазах она поблагодарила Джона.

— Такое странное чувство… — она пыталась и не могла подобрать нужные слова. — Я ощущаю себя и очень старой, и совсем молодой. Путешествие в прошлое… я растеряна…

— Понимаю.

И ушел, давая ей возможность привести себя в порядок. Вскоре она сошла вниз — в бежевом полотняном костюме и бежевых туфлях с черным мыском — фирменный знак «Шанель».

Она подновила макияж и изменила прическу. Элегантная, отменно владеющая собой светская дама…

Сзади на лестнице послышался шум. Александра обернулась. Это спускался Артур, поддерживаемый двумя сиделками. От него остались только кожа да кости. Он сильно горбился; видно было, что каждый шаг дается ему с огромным трудом. Увидев Александру, он вздрогнул; из глаз хлынули слезы. Она поспешила навстречу.

— Здравствуйте, мистер Паттерсон. — Александра наклонилась и поцеловала его в щеку. — Спасибо за ваше приглашение.

Артур всем телом дрожал и не мог проронить ни слова. Только сжимал ее руку в своих. Потом опомнился и позволил ей помочь спуститься и усадить в удобное кресло в большой гостиной. Здесь он совладал с волнением и хрипло вымолвил:

— Господи, как ты на нее похожа! Ты Александра или Мегана? — Он хорошо помнил, что у Хилари черные волосы, как у Сэма.

— Александра, сэр.

— Даже акцент тот же. Прожив много лет в Америке, она так и не смогла избавиться от французского акцента.

Он не сводил с Александры глаз, пораженный сходством. Она подумала: до чего странно — походить на кого-то, кого не знаешь, но кому обязан жизнью.

— Вы очень ее любили?

Появился Джон и предложил Александре бокал вина. Она отказалась. Ей хотелось сосредоточить свое внимание на Артуре Паттерсоне и нетерпеливом ожидании сестер. Возбуждение нарастало.

— Да, — задумчиво произнес Артур. — Я очень любил ее… Она была прекрасна… горда… с сильным характером… полна жизни… — И он рассказал Александре о том, как они с Сэмом встретили Соланж в освобожденном Париже. — Я был уверен, что она вот-вот напустит на нас военную полицию. Но твой отец был неотразим! — На губах Артура забрезжила слабая улыбка. — После войны он стал замечательным актером.

Он рассказал, в каких спектаклях блистал Сэм Уолкер. Александра внимательно слушала.

Снаружи донесся шум автомобиля. Джон исчез. Послышались голоса…

Безотчетно завладев рукой Александры, Артур прислушался. Открылась входная дверь, и появилась молодая женщина, очень похожая на Александру — ее более молодой двойник.

Александра вскочила и с распростертыми объятиями бросилась к молодой женщине. Это было все равно что увидеть свое отражение в зеркале времени. Единственная разница заключалась в цвете глаз: у Александры они были голубыми, а у Меганы — зелеными, как у Соланж.

— Мегана? — осторожно спросила Александра, хотя в этом не было нужды: и так с первого взгляда было видно, что они — сестры.

Та кивнула, и они крепко обнялись, забыв о своем намерении сохранять самообладание. Александра крепко прижала к себе сестру, и той показалось, будто она что-то вспомнила.

— Ты — почти моя копия, — сквозь слезы засмеялась Мегана. — Только одета по-другому.

Сама Мегана, как обычно, была в джинсах, кроссовках и рубашке с короткими рукавами. Следуя примеру приемной матери, она всюду одевалась одинаково. Но сейчас не выдержала и воскликнула, обращаясь к Александре:

— Какая ты красивая! И нарядная!

Александра подвела ее к Артуру.

— Как поживаете, мистер Паттерсон? — застенчиво, как школьница, поздоровалась Мегана.

Артур окинул ее довольным взглядом. Она почти так же хороша, как Соланж, но попроще; ей недостает загадочности Александры. И все же в ней угадывалась незаурядная личность; от нее веяло чистотой и интеллигентностью. Хорошенькая молодая женщина.

— Ты, значит, врач?

— Да, сэр. Я как раз заканчиваю стажироваться. Это произойдет к Рождеству.

Артур переводил взгляд с одной на другую. В их глазах не было ни гнева, ни горечи. Благодаря ему их судьбы сложились благополучно. Не то что у бедняжки Хилари… После того как Джон в сильно смягченном виде рассказал Артуру о ее реакции, тот безумно боялся обвинений, которые Хилари может бросить ему в лицо, но все равно с нетерпением ждал ее приезда.

Они подождали до восьми часов — то оживленно беседуя, то умолкая — и все больше нервничая. Артур рассказывал истории из жизни сестер; Александра и Мегана заново привыкали друг к другу и к Паттерсону. Александра привезла с собой фотографии своих дочурок, Анри и обоих родителей. Мегана тоже показала снимки, на которых были изображены Ребекка, Давид, их дом в Тибуроне и клиника, в которой она работала в Кентукки. Они словно спешили наверстать упущенное.

Конечно, они шли по жизни разными дорогами. Клиника в Кентукки не шла ни в какое сравнение с виллой в Кап-Феррате. Анри выглядел настоящим аристократом на фоне своего дворца в Дордони. Ребекка в джинсах и с цветком в волосах казалась существом совсем не из того мира, где Маргарет в вечернем туалете собиралась на бал в Монте-Карло.

— Просто поразительно, до чего по-разному мы живем, — застенчиво произнесла Мегана, идя вместе со всеми ужинать. — И тем не менее мы сестры, мы похожи… Мы произошли от одних родителей… Возможно, наши вкусы в чем-то совпадают… И все-таки какая разница! Ты выросла в роскоши, я провела половину детства у наших друзей, пока папа и мама сидели в тюрьме за свои убеждения…

В голосе Меганы не чувствовалось ни зависти, ни недовольства судьбой. Она гордилась своими родителями.

Сестры заняли места по обе стороны от Артура Паттерсона. Джон сел рядом с Меганой, а стул рядом с Александрой оставался свободным. Все уже поняли: Хилари не приедет. У Александры щемило сердце. Праздная болтовня за столом продолжалась, но Артур начал клевать носом.

И вдруг — шуршание шин. Джон покинул свое место. Раздраженные голоса. Дверь резко распахнулась — и обе молодые женщины словно загипнотизированные уставились туда. Даже Артур очнулся и тревожно спросил Александру:

— Что-нибудь случилось?

Она ласково погладила его по руке, не отрывая глаз от двери. Внезапно они ее увидели. Высокую, гибкую, как отец, с размашистой походкой, волосами цвета черного янтаря и зелеными глазами. На ней был темно-синий деловой костюм из жатого сатина. Она твердо решила не ехать и вдруг в конце рабочего дня ринулась брать напрокат автомобиль и примчалась сюда, чтобы наконец сказать Артуру, что она о нем думает. Может, тогда воспоминания оставят ее в покое. Она даже забыла о тех двух — они стали чужими. Артур — вот кто по-прежнему интересовал и мучил Хилари, и она вперила в него грозный взгляд, но в поле ее зрения попали две рыжеволосые женщины, сидевшие по обе стороны от ее врага, — сначала Мегана, а потом Александра.

За спиной Хилари возвышался Джон. Он почти физически ощущал напряжение в гостиной и нравственную муку той, что стояла близко от него. Обнять бы ее, готовую взорваться!..

И вдруг она встретилась взглядом с Александрой. Та медленно поднялась и, как лунатик, двинулась навстречу.

— Хи… Хилари… — перед ее мысленным взором стояло личико девочки с черными волосами… Эта женщина… те же волосы… те же глаза… Александра разразилась слезами, и Хилари против воли обняла ее.

— Акси… маленькая Акси…

Хилари снова держала сестру в объятиях — впервые с тех пор, как ее грубо оторвали от нее и оставили одну в Чарлстауне. Обнимая высокую, благоухающую, изысканно причесанную женщину, приехавшую из Парижа, Хилари видела перед собой личико сестренки, с которой ее разлучили. Нестерпимая боль пронзила сердце. В голове стучало: «Я люблю тебя, Акси!» Мегана молча взирала на обеих.

В это время у Артура начался приступ кашля. Джон поспешил к нему со стаканом воды. Экономка принесла лекарство. Мегана проверила дозу и передала таблетки Джону. Хилари повернулась к ней.

— Мегана? Должна признаться, ты порядком изменилась с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Все три женщины засмеялись, но глаза Хилари затуманились: ее взгляд споткнулся об Артура. Не выпуская руки Александры, она заговорила:

— Я сказала, что не приеду, Артур, и действительно не собиралась.

Старик обреченно кивнул. В его глазах мелькнули страх и душевная мука. Черный яд ненависти, столько лет душивший Хилари изнутри, грозил вырваться наружу и убить того, кого она ненавидела. Но ему ли не знать, что он заслужил кару?

— Я надеялась, Артур, что больше никогда тебя не увижу.

— Я рада, что ты приехала, Хилли, — ласково молвила Александра. — Я очень ждала этой встречи с вами обеими. — И она улыбнулась.

Однако Хилари было не до улыбок. Она отпустила руку сестры и приблизилась к хозяину дома.

— Зачем ты это сделал? Собрал нас вместе через столько лет — чтобы мучить сожалениями обо всем, чего мы были лишены по твоей вине?

Он уцепился за край стола и захлебнулся собственными словами, но в конце концов сумел выговорить:

— Я считал это своим долгом — соединить вас и искупить вину.

Хилари и не подумала смягчиться.

— По-твоему, ее можно искупить?

Она горько расхохоталась. Сердца собравшихся наполнились острой жалостью к ней. Джон испугался: сейчас произойдет нечто ужасное. Она тридцать лет ждала, чтобы нанести удар; Джон знал всю меру ее ненависти к Артуру Паттерсону.

— Так ты считаешь, что одним ужином можно возместить тридцать лет одиночества и тяжких мучений?

— Твоим сестрам повезло больше, чем тебе, — честно ответил он. — Они не питают ко мне ненависти.

— Потому что не изведали того, что известно мне… Не так ли?

В комнате воцарилась мертвая тишина; только гневные слова Хилари эхом отлетали от стен.

— Все в прошлом, Хилари.

Это был разговор, понятный только им двоим. Только они знали правду.

— Да ну? Ну и как же, Артур? Как тебе жилось все эти годы — после того, как ты убил наших родителей?

Изумрудные глаза полыхнули смертоносным огнем. Александра попыталась взять Хилари за руку, но та вырвалась.

— Не надо, Хилли… Теперь это не имеет значения.

— Да? — она резко повернулась к обеим сестрам. — Откуда ты знаешь? Что ты вообще можешь знать — живя в роскоши в Париже… А меня насиловали, так что приходилось искать спасения в стенах колонии для несовершеннолетних — и думать, думать о вас… как вас найти… А этот негодяй даже не поинтересовался, что с вами, где вы… Вырвал вас из моих объятий! Ты не помнишь, как мы плакали. Но я-то помню! Каждый день моей жизни я оплакивала вас. А теперь ты говоришь, что это не имеет значения? Что я не имею права ненавидеть его за гибель наших родителей? Как ты можешь так говорить?

— Но он их не убивал, — терпеливо заметила Александра. — Он повинен лишь в том, что не смог сохранить нашу семью и потерял нас из виду. Но, может быть, он старался — просто у него не получилось?

Она дружелюбно посмотрела на больного старика. Мегана наклонила голову в знак согласия. Ярость Хилари казалась непостижимой. Да, он подвел их, но не предал сознательно и жестоко. Хилари не права. Та яростно мотнула головой и злобно расхохоталась.

— Вы были крошками и не знали, что произошло в ту ночь… когда умерла мама. А я стояла в коридоре и все слышала… каждое слово… — Она залилась слезами. Джон по-прежнему стоял рядом, готовый в нужный момент прийти на помощь. — Я слышала крики… Он ударил ее… еще и еще раз… а потом сжимал ей горло, чтобы заставить замолчать… сжимал, пока не задушил… И знаете — почему? — Зеленые глаза Хилари впились в лицо Артура. Всю жизнь она ждала этой минуты. — Потому что у нее была связь с этим… И она призналась отцу…

Хилари помолчала, словно вслушиваясь в голоса из прошлого. В эту минуту она была где-то далеко-далеко.

— Папа изменял маме… много лет… с разными женщинами. Она обвинила его, но он все отрицал… назвал ее сумасшедшей. А она сказала, что у нее есть доказательства… Она знает, кого он брал с собой в Калифорнию и с кем провел вчерашнюю ночь… Но ей все равно, потому что она тоже завела роман… Если папа не успокоится, она возьмет нас и уйдет к тому человеку. Папа крикнул, что убьет ее, а она покатилась со смеху. Он грозил, что не отдаст своих детей, а мама продолжала хохотать как безумная и вдруг назвала имя своего любовника.

Какое-то время Хилари не могла говорить из-за душивших ее слез, но вскоре овладела собой и, рванувшись к Артуру, выкрикнула:

— У нее была любовная связь с Артуром, папиным лучшим другом! Папа сказал, что убьет ее, а она все смеялась. Папа повторил, что не отдаст ей своих дочерей, и она призналась, что только две старшие — от него…

Все остолбенели, но более всех был поражен Артур — как будто его поразила молния. Хилари заговорила немного спокойнее. Наконец-то она смогла высказаться!

— Мама призналась, что Мегана — дочь Артура. И папа убил ее…

Силы оставили Хилари. Она опустилась в кресло и беззвучно заплакала. Александра обняла ее за плечи. Старик жалобно всхлипывал.

— Я не знал… Она мне не говорила… — Он с тоской посмотрел на Мегану. — Поверь… я ничего не знал. Всегда считал тебя его дочерью такой же, как остальные. Если бы я только знал…

— И что бы ты сделал? — гневно возразила Хилари. — Оставил бы ее у себя, а нас бросил гнить заживо в той клоаке? Ты не сумел постоять за любимую женщину, предал лучшего друга — и погубил их обоих. Твои руки обагрены их кровью… и нашей. Если бы не ты, все было бы по-другому. Каково тебе было — всю жизнь носить это в себе? Как ты мог — после черного предательства — браться за его защиту?

— Он молил меня, Хилари… Я не соглашался. Заклинал его позволить мне нанять другого адвоката. Но он настоял на своем. По правде говоря, после гибели Соланж ему не хотелось жить. — Он понизил голос до шепота. — И мне тоже. И моя жизнь кончилась. Я очень любил ее… с первой встречи…

По старческим щекам ручьями катились слезы. Мегана была потрясена. Этот человек — не просто друг семьи. Он — ее отец!

Хилари опустошенно смотрела на Артура, словно видела впервые в жизни. Перед ней корчился жалкий умирающий старик. Ничто не могло исправить причиненного им зла. В чем бы он ни был виноват, для него все кончено. Кровь загубленных им людей давно высохла. Все забыто… Хилари встала и посмотрела на Артура сверху вниз.

— Я приехала сказать, как сильно я тебя ненавижу. И знаешь, что самое странное? Я больше не уверена в том, что это имеет значение.

Она почувствовала на своем плече руку Александры и обернулась, чтобы заглянуть ей в глаза. Шквал переживаний произвел опустошение в Хилари. Она перевела взгляд с Александры на Мегану.

— Господи, как я любила вас тогда! Теперь уже слишком поздно. Я больше не способна ни давать, ни брать.

Она сделала движение, чтобы уйти, но Александра ее удержала. Однако первой заговорила Мегана:

— Да, прошло много лет, но мы все-таки явились на эту встречу. Приехали отдать дань прошлому — но и с надеждой на будущее. Теперь у нас иные родители, друзья… Мы жили не на необитаемом острове — даже ты, Хилари, какой бы ты ни чувствовала себя одинокой. Ты не можешь так просто швырнуть в нас бомбу и убежать. Мы должны помочь друг другу залечить раны.

Она тоже плакала. Джону Чепмену страстно хотелось подбодрить ее. Если Хилари сейчас уйдет, это произведет страшное разрушение. Она сломает жизнь себе и другим.

Хилари бросила беспомощный взгляд на Александру. Та ответила утвердительным кивком.

— Останься, Хилли. Я так ждала этого момента!

Все они пошли на огромный риск, заплатили высокую цену. Александра взбунтовалась против Анри — только ради удовольствия увидеться с сестрами.

— Хилли, эта поездка потребовала от меня громадного мужества. Муж запретил мне… Не знаю, примет ли он меня обратно. А моя мать… женщина, которую я все эти годы звала матерью… поехала со мной, несмотря на страх… Она боится, что это ослабит мою дочернюю привязанность… что она меня потеряет.

В глазах Александры блестели слезы. Плакала и Мегана. Ребекка испытала такой же страх. Вчера вечером они целый час проговорили по телефону. Мегана обещала при первой возможности позвонить из Коннектикута.

Александра продолжила:

— Ты пострадала больше нас, Хилли, но ты не одинока. Мы тебя любим — после стольких лет разлуки! Ты не можешь от нас отвернуться. Я не позволю!

Хилари стояла как истукан — высокая и неестественно прямая. И вдруг заключила Александру в объятия. Конечно, откуда той знать, каким адом была ее жизнь? Но она не виновата — так же, как и Мегана… и, может быть, даже Артур. Как ни тяжело в этом признаться, но, возможно, он не такой уж и злодей. Чертов идиот… Но он с лихвой заплатил за свое сумасбродство…

— Сможете ли вы когда-нибудь простить меня — все вы? — но обращался он только к старшей. Хилари не сразу ответила:

— Не знаю, Артур. Не могу разобраться в своих чувствах…

При этом она крепко обнимала Александру, а взглядом искала поддержку у Меганы.

— Все равно я рад, что вы приехали. Вы имели право на эту встречу. Будь я другим человеком, взбунтовался бы против жены и взял вас к себе. Мне очень этого хотелось, но она была враждебно настроена, и я не посмел. Я раскаиваюсь, но теперь уже ничего не изменишь. — Он перевел взгляд с Хилари на ту, которая оказалась его родной дочерью. — Я совершил непоправимую ошибку — и расплатился сполна. Всю жизнь был одинок… с тех пор, как умерла ваша мама… — Артур не мог продолжать, только горестно покачал головой. Джон Чепмен и одна из сиделок помогли ему подняться. — Пойду лягу. Нам всем есть о чем поразмышлять…

Открытие Хилари потрясло всех, особенно Артура и Мегану. Девушке вдруг подумалось: уж не она ли повинна в смерти матери? Если бы она не появилась на свет, Сэм не совершил бы преступления. Но какой смысл оплакивать то, что произошло тридцать лет назад? Нужно смотреть вперед. Взять новый старт в жизни.

Прежде чем удалиться, Артур снова обвел их взглядом.

— Оставайтесь здесь, сколько сможете… и сколько хотите… Когда-нибудь это будет ваш общий дом. Я завещаю его вам, чтобы вы приезжали сюда с семьями. Я не помешаю. Останьтесь. Хорошенько познакомьтесь друг с другом.

Александра с Меганой выразили свою благодарность. Хилари промолчала, а после ухода Артура повернулась к средней сестре.

— Не знаю, Акси, смогу ли я преодолеть ненависть к этому человеку.

«Акси»… Это имя само слетело с губ, и они обе улыбнулись.

— Конечно, дорогая. Тебе больше некого ненавидеть. Он не жилец.

Хилари кивнула. Да, он долго не протянет.

— Хорошо, хоть у него хватило совести соединить нас перед смертью. — И они пошли в спальню Александры. Хилари вспомнила каморку в доме Эйлин и Джека, где они подолгу просиживали на одной кровати и она всеми силами старалась развлечь сестер, чтобы не плакали — а то тетя поколотит.

Хилари села в кресло-качалку. Уютная комната — но она еще не решила, останется ли на ночь. Ей хотелось просто поговорить с Александрой.

— Какие у тебя дети?

— Мари-Луиза очень похожа на тебя — те же глаза. А Аксель напоминает меня в детстве. Ей шесть лет, а Мари-Луизе двенадцать. Еще был мальчик, но мы его потеряли.

У Хилари сжалось сердце при воспоминании об аборте. С тех пор она всячески избегала любых контактов с детьми. И вдруг — две племянницы!

— Ты еще помнишь французский?

— Еле-еле.

— Мари-Луиза говорит по-английски. Мамина заслуга.

— А как твой муж?

Хилари все было интересно. Муж… родители… образ жизни Александры… привычки… Есть ли между ними хоть что-нибудь общее? Уж конечно, не семейные интересы — ведь Хилари так и не создала семью…

Александра не стала скрывать.

— У Анри тяжелый характер. Он очень умен. Очень властен. Деспотичен. Хочет, чтобы все было по его воле — и в офисе, и дома. Не признает отклонений от идеала.

— И ты это терпишь?

— Привыкла. Понимаешь, Хилари, под внешней суровой оболочкой у него доброе сердце, и он нас любит. Любил… — Александра вздохнула. Что-то ждет ее в Париже?

— Не очень-то красиво получилось…

— Особенно для Меганы, — мягко добавила Александра, а та как раз появилась в дверях. Она укладывала Артура — он страдал от раздирающей внутренности боли. Мегана сделала ему инъекцию.

— Он умирает. Метастазы распространились по всему телу. Но он сохранил ясность ума и живость реакции.

— Старый ублюдок, — пробормотала Хилари. В глазах Меганы сверкнули искры.

— Не нужно так о нем говорить. Он искупил свои грехи, соединив нас. Чего еще можно требовать?

— Того, что он не в силах нам дать. Приличного прошлого… вместе…

— Мы все-таки выжили, Хилари… Даже ты. Смотри, какого ты добилась успеха! У тебя фантастическая работа, обеспеченная жизнь…

И одиночество… Об этом знала только Хилари, да Александра что-то подозревала. Она никого не любит… и ее — никто…

В это время вошел Джон Чепмен. В начале их разговора он тихонько испарился, чтобы дать им выговориться. И вообще — задание выполнено…

Александра первая спросила:

— Джон, мы с тобой еще увидимся? Теперь ты как родной.

Он горько улыбнулся.

— Нет. Разве что вам снова понадобится кого-нибудь искать… Надеюсь, этого не случится. Мавр сделал свое дело… Мне будет не хватать вас троих… — Он сжился с ними. Шаг за шагом проследил их жизненный путь, узнал их изнутри. И вдруг понял, что больше всего он будет скучать по Хилари. Сколько раз его сердце сжималось от жалости к ней. — Удачи вам!

— Спасибо.

Они поднялись и обменялись с ним рукопожатием, а Мегана смущенно чмокнула в щеку.

— Заезжай, если будешь в Кентукки.

— Те еще долго там пробудешь?

Он тянул время, не желая расставаться.

— В декабре у меня кончается стажировка, но я наверняка останусь. Родителям еще не говорила, но папа вроде догадывается.

Александра обняла Джона.

— Береги себя, Джон, — в ее голосе зазвучали материнские нотки. — Спасибо за все.

— Не позволяй больше никому уговорить тебя красить волосы. Так гораздо лучше.

— Спасибо. — Александра покраснела.

Настала очередь Хилари.

— Извини, что я набросилась на тебя тогда… у себя в офисе. Я боролась… сама с собой… Но я рада, что приехала.

Она перевела взгляд на сестер, к ее глазам подступили слезы. Когда Хилари снова повернулась к Джону, тот, не дожидаясь приглашения, сгреб ее в охапку, и ей стало хорошо-хорошо… Пусть бы он держал ее так вечно. В сущности ведь она еще и не начинала жить.

— Все будет в порядке, Хилари. Обязательно!

Голос Джона проникал до глубины ее души, и когда пришло время отстраниться, Хилари стало чего-то очень жаль. Она застенчиво улыбнулась Джону.

— Может, навестишь меня как-нибудь в офисе?

— С удовольствием. Пообедаем вместе?

Хилари, не в силах говорить, отвернулась, чтобы не увидели, что она плачет. После стольких лет одиночества она вдруг окружена родными, любящими людьми!

Теперь уже Александра обняла ее и погладила по голове. Джон уехал — они все вместе проводили его и долго махали вслед. Потом Хилари поднялась к себе и, переодевшись на ночь, пошла в смежную комнату с Александрой. Та уже вовсю болтала с Меганой — о Париже, Кентукки, юге Франции и хочет ли Мегана со временем обзавестись детьми. Мегана боялась, как бы это не помешало ее работе, но Александра села на любимого конька: дети — высшая радость и смысл жизни. Хилари сидела в кресле-качалке и уговаривала себя: это не сон, она и вправду вновь обрела сестер и они ведут себя так, словно никогда не разлучались.

— А я вот никогда не хотела иметь детей — и ничуть не жалею, что у меня их нет, — солгала Хилари. — Ну, может быть, жалела… когда была помоложе… Теперь уже поздно.

— Сколько тебе? — Мегана наморщила лоб. Ей самой тридцать один год, Хилари на восемь лет старше, значит…

— Тридцать девять.

— Многие женщины в этом возрасте только-только заводят первенца. Во всяком случае, в этой части земного шара. — Мегана усмехнулась. — Правда, там, где я работаю, рожают и в двенадцать, и даже раньше. Просто поразительно!

Да, поразительно… Этот особняк в Кентукки и жизнь, которую вели ее сестры — одна в Париже, а другая в Нью-Йорке, — небо и земля по сравнению с нищетой, окружающей Мегану в Кентукки, и она не переставала изумляться.

— Между нами так мало общего — и все же мы не чужие. Я живу в бедной хижине в горах, а ты, — она посмотрела на Александру, — в роскошном особняке, к тому же владеешь дворцом плюс вилла на юге Франции. — Она повернулась к Хилари. — А ты — важная шишка в телекомпании. Разве не удивительно?

— Ты бы еще больше удивилась, — тихо произнесла Хилари, — если бы посмотрела на меня двадцать пять лет назад. Вряд ли в то время мне можно было позавидовать.

— Расскажи, — попросила Мегана, и мало-помалу, слово за слово, обливаясь слезами, Хилари им все рассказала. Выплеснула всю боль, всю трагедию своей жизни и ту звериную жестокость, с которой ей пришлось столкнуться. Выплеснула — и ей стало легче. Когда-то она была им единственной защитой, а теперь сестры утешали ее: Александра держала за руку, а Мегана рассказывала об отсидках своих родителей по политическим мотивам в штате Миссисипи, и как отца ранили в Восточной Джорджии, и какие они замечательные люди, и как она их любит. Потом настала очередь Александры поведать о Маргарет и Пьере, и о своей жизни с Анри, и поделиться своими страхами, что муж потребует развода.

— Надо быть последним идиотом! — Хилари резким движением перебросила длинные черные волосы через плечо, и этот жест пробудил в Александре столько воспоминаний!..

— Видишь ли, он помешался на своей родословной, а наша семейная история, прямо скажем, несколько… экзотична.

Все три женщины рассмеялись и вдруг заметили, что начало светать. Потратив еще немного времени на поцелуи и объятия, они разбрелись по своим спальням и проспали до полудня.

Первой проснулась Александра и позвонила матери в отель, но той не оказалось в номере, так что она оставила сообщение, что все в порядке, она вернется вечером в воскресенье. У нее шевельнулась мысль: не позвонить ли Анри? Но что она ему скажет? Так что Александра не решилась. Она приняла душ, оделась и спустилась вниз.

Там уже была Мегана — в аккуратных джинсах, белой рубашке и с ленточкой в волосах, больше похожая на маленькую девочку, чем на врача. Александра так и сказала. Они пили кофе и болтали. Сиделка сообщила, что ночью Артуру было плохо.

Мегана пошла взглянуть на него, и как раз в это время появилась Хилари — в шортах и шелковой блузке; черные волосы закручены на затылке. Босоногая, она тоже казалась моложе, чем вчера. Должно быть, все они помолодели — благодаря этому путешествию во времени. Словно каждая сбросила с плеч тяжкий груз. Александра, например, избавилась от вечного страха перед мужем — как он оценит тот или иной ее поступок и, если он ее оставит, кто будет ее любить? Теперь пусть разводится, если хочет: у нее есть Маргарет, дочери и две сестры — солидная поддержка! Все теперь кажется не таким страшным.

— Ну и засиделись же мы вчера! — Хилари блаженно потянулась. — Еще немного — и заговорили бы друг друга насмерть.

— Ты завтра едешь в Нью-Йорк?

— Приходится. В понедельник с утра важное совещание. А у тебя какие планы?

— Завтра вечером я тоже поеду в Нью-Йорк. Мама и дочери ждут меня в «Пьере». Они славные девочки, но, при всем ее ангельском терпении, мама вряд ли выдержит, если я не поспешу на подмогу. Она боится, что, воссоединившись с сестрами, я стану меньше любить ее… Мы еще неделю пробудем в Нью-Йорке.

— Могу тебя подвезти. Если захочешь, можно будет на неделе встретиться… поужинать вместе…

— С большим удовольствием. Ты должна познакомиться с моими дочками! А потом, — торжествующе добавила Александра (пусть Анри катится к черту!), — ты навестишь нас как-нибудь в Париже.

— Заманчивое предложение!

К ним присоединилась Мегана.

— Что вы тут затеваете?

— Небольшое стихийное бедствие в Нью-Йорке, — Хилари покровительственно улыбнулась. — Хочешь с нами? Поживешь у меня.

— Нет, у нас в «Пьере», — не согласилась Александра.

Но у Меганы были свои планы.

— Я бы с радостью и, разумеется, со временем навещу вас, но сейчас мне нужно задержаться здесь. Ему гораздо хуже, — она глазами показала на второй этаж, в направлении спальни Артура. — Хочу быть рядом, когда это случится.

Ни для кого не было секретом: конец близок. Первое и последнее, что могла Мегана сделать для отца, это находиться при нем в его смертный час. Позднее она объяснила это Александре, прогуливаясь с ней в саду:

— Он необыкновенно трогателен… и очень плох — считай, уже одной ногой в могиле. Я знаю, у Хилари он в печенках, но мне не на что обижаться. Я всем довольна, у меня чудесные родители… и он… запоздалый подарок судьбы. Раньше он мог бы сыграть значительную роль в моей жизни, а теперь… только и остается, что проститься по-хорошему. И если мне удастся хоть отчасти скрасить его пребывание на смертном одре, я буду счастлива.

— Конечно, Мегана.

За ужином экономка поспешила оставить их одних. Разговор постепенно перекинулся на Джона Чепмена, и сестры оживились.

— Когда он ворвался в мой кабинет, — захлебывалась смехом Хилари, — я решила, что это вооруженный шантажист…

Александра, по своему обыкновению, зарделась.

— Он сразу показался мне очень хорошим… и симпатичным.

— Мне тоже, — подхватила Мегана.

— Кажется, он в разводе, — предположила Александра.

Хилари только пожала плечами: она не привыкла откровенничать. И так вчера разболталась! Эти сутки ее совершенно вымотали. И все же… она словно вернулась к себе домой — в тепло и уют мирного загородного дома.

Корабль ее судьбы наконец-то встал на прикол в заветной гавани.

На другой день они долго беседовали, сидя на крыльце. Обещали писать, перезваниваться и ездить друг к другу в гости. И прослезились, когда Хилари с Александрой пришло время садиться в машину. Мегана пообещала перед вылетом в Кентукки навестить их в Нью-Йорке.

Перед отъездом Александра вошла на цыпочках в спальню Артура. Мегана только что сделала ему укол, и он уснул. Правда, он все-таки открыл один глаз и слабо улыбнулся, прощаясь с Александрой. Хилари наблюдала за ним с порога.

— Как ты думаешь, это случится скоро? — спросила Александра по пути в Нью-Йорк. Ей было жаль Артура. Он всю жизнь был одинок. Хорошо, что Мегана смогла остаться.

— Пожалуй, — отозвалась Хилари без теплоты, но и без злости. Он все-таки добился своего.

Они подъехали к отелю как раз к ужину. Александра настояла на том, чтобы Хилари поднялась вместе с ней наверх и познакомилась с Маргарет и детьми. Хилари возражала: мол, она неподходяще одета. На самом деле ей было страшно: вдруг она им не понравится? Но Александра ее уговорила, и они вошли в отель, похожие на студентов, возвратившихся с каникул: растрепанные, но отдохнувшие и счастливые.

Александра отомкнула дверь своим ключом и услышала изумленный возглас Хилари — навстречу выбежала Аксель.

— Привет, — весело поздоровалась Александра. — Смотри, кого я привезла!

У нее был такой гордый вид, словно она доставила Санта-Клауса. Аксель вытаращила глазенки на высокую черноволосую женщину со слезами на глазах.

— А кто это?

— Моя сестра. — Александра взяла Хилари за руку. — Мы много лет не виделись. У нас есть еще одна сестра, Мегана… но она была вынуждена задержаться. Познакомься с тетей Хилари.

Аксель устремилась к Хилари. Та зашмыгала носом и раскрыла ей объятия. В прихожую вошла Мари-Луиза и торжественно поцеловала тетю. Даже самой Хилари бросилось в глаза их необыкновенное сходство. Она долго не отпускала руку девочки. Александра представила ее матери:

— Мама, это Хилари. Хилари, это моя мама, Маргарет де Борн.

Все трое залились слезами. Маргарет материнским жестом обняла Хилари.

— Как поживаешь, дорогая? Как вы обе? Я волновалась.

Александра вытерла глаза. Хилари последовала ее примеру.

— Ревем, как дурочки, — она улыбнулась детям. — Просто мы с вашей мамой очень давно виделись.

— Почему?

В самом деле — почему?.. Александра посадила Аксель к себе на колени и обвела взглядом остальных.

— Когда-то, много лет назад, случилась беда. Мне тогда было пять лет — меньше, чем Аксель. Нам пришлось разлучиться. Хилари жила среди очень плохих людей. Мы тосковали друг без друга, но только теперь смогли встретиться.

— А-а-а, — протянула Аксель, как будто все поняла. И тотчас выложила свою грандиозную новость: — Вчера мы ездили в зоопарк, а потом любовались фейерверком!

Все засмеялись. Маргарет заказала для всех шампанское, а когда Александра отправилась укладывать дочерей, рассказала Хилари о том, как она рада, что все прошло хорошо. Она не скрывала своих опасений.

— Александра вас очень любит, — заверила Хилари. Ей и самой было хорошо в обществе этой доброй, мужественной женщины, сочетающей безукоризненный вкус и чувство юмора. — Она много рассказывала о вас и своем отце. Ее любовь к вам стала еще сильнее.

Маргарет прослезилась и, потрепав Хилари по плечу, задала вопрос:

— А Анри? О нем она тоже рассказывала?

Хилари кивнула.

— Ни разу не позвонил, — пожаловалась Маргарет. — Принял эту историю слишком близко к сердцу. Для него это был настоящий шок. Зря Алекс призналась.

— Она хочет, чтобы ее принимали такой, как есть, — объяснила Хилари. — Для нее это очень важно. И я не могу с ней не согласиться. Придется ему привыкать. Как и всем нам.

Маргарет печально улыбнулась.

— Ты не знаешь ее мужа.

— О чем разговор?

Александра только что уложила дочерей — несмотря на их энергичные протесты: мол, им хочется побыть с тетей. Она пообещала, что на следующей неделе они увидятся.

— Хилари, девочки жаждут пообедать с тобой завтра. Ты не занята?

— Только не для вас!

Хилари и самой не терпелось показать племянницам студию, сводить в «Двадцать одно» на обед. Она вдруг ощутила себя настоящей тетей — и ей понравилось.

Они договорились насчет завтрашнего дня. На прощание Маргарет расцеловала Хилари как свою дочь. А после ее ухода заглянула в глаза Александры.

— Тебе легче, родная?

— Да, мама. Я счастлива. Даже не думала, что будет так хорошо. Я так рада, что ты поехала со мной!

— Я тоже.

Маргарет изо всех сил старалась не разреветься. За эти несколько дней и так пролито море слез. Александра рассказала ей о Мегане. Маргарет пришла в еще большее волнение.

— Какое потрясение для мистера Паттерсона!

— Да, мама. Я думала, он не перенесет. Мегана осталась на несколько дней — ухаживать за ним. Он дольше не протянет.

Грустно обо всем этом думать, но, возможно, Хилари права. Он добился, чего хотел, и может отойти с миром, и на смертном одре счастливо обретенная дочь станет держать его за руку.

Обед с дочерьми Александры прошел даже весело. Маргарет оставила их, сославшись на какие-то дела, и Хилари с Александрой превосходно провели время. Хилари ухитрилась выкроить полдня, и после обеда они сходили в парк, а потом пили чай в отеле «Плаза». А вечером поужинали у Александры в «Пьере». Совершенно измочаленная, Хилари едва добралась до дому. При всех своих достоинствах, с непривычки дети показались ей слишком большой нагрузкой — не сравнить с работой в телекомпании.

Не успела Хилари ввалиться к себе и запереть дверь, как раздался телефонный звонок. Она с удивлением узнала голос Джона. Час назад позвонила Мегана: Артур Паттерсон мирно скончался во сне; похороны состоятся через два дня в Коннектикуте. Мегана проводит его в последний путь и вернется в Кентукки.

— Я подумал, может, ты захочешь поехать на похороны. Я бы тебя подбросил.

Хилари долго думала и отказалась.

— Извини, Джон. Вряд ли я там буду на месте.

Александра, конечно, поедет, но это другое дело.

— Ты еще питаешь к нему недобрые чувства?

— Нет… Не знаю… Это уже позади. Просто… не нужно мне туда ехать.

По крайней мере, честно, подумал Джон. И вдруг поймал себя на поразительном чувстве благодарности за повод позвонить ей.

— Как прошел уик-энд?

— Великолепно! А сегодня я всю вторую половину дня провела с племянницами. Они просто чудо — и Александра тоже. И Мегана… — Хилари смутилась. — Большое тебе спасибо, Джон. Ты сделал все, чтобы мы встретились. Джону она была гораздо более признательна, чем Артуру.

— Инициатива принадлежала мистеру Паттерсону. Я всего лишь выполнял его поручение.

(…И думал о вас дни и ночи напролет… Страдал вместе с вами… Не знал ни минуты покоя…)

— Может, как-нибудь пообедаем вместе? Когда я вернусь из Коннектикута. — Джон волновался как мальчишка. — Это покажется тебе смешным, но я ужасно соскучился.

Хилари была несказанно тронута. Она вдруг почувствовала себя открытой для чужой боли и нежности. От Джона исходила добрая сила. Хилари оказалась во власти еще не изведанных ощущений. Эти несколько дней дали ей то, чего она была лишена тридцать лет. Любовь. И она расцвела, как только что политый цветок.

— Я очень волновался за тебя, — продолжал Джон. Почему-то это было легче сказать по телефону.

— Ты же меня не знал.

— Знал — и очень хорошо. Может быть, даже лучше, чем многие родители знают своих детей. По-твоему, я сумасброд?

Хилари засмеялась.

— Что-то в этом роде. Но очень симпатичный сумасброд. Ты всегда так близко к сердцу принимаешь свою работу?

— Не до такой степени… Когда мы увидимся? В четверг ты свободна?

— Вполне. — Да если бы и была занята, отменила бы все на свете — даже встречу с Александрой! — Ты знаешь, где меня искать.

Обоим стало смешно.

— Значит, в четверть первого. Если я чуточку задержусь, не сердись, пожалуйста. Не всегда удается вовремя вырваться с работы.

В отличие от Саши, Хилари его поняла. Сама столько раз сталкивалась с этой вечной нехваткой времени.

— Не беспокойся. Я тоже могу застрять на каком-нибудь совещании. Постараюсь до двенадцати освободиться… даже если из-за этого не успею кого-нибудь уволить…

Оба были счастливы.

Как и предполагала Хилари, Александра поехала на похороны Артура — морально поддержать Мегану. Потом они вместе с Джоном вернулись в Нью-Йорк, а вечером состоялся прощальный ужин. В полночь Мегана улетела в Кентукки. Она познакомилась с Маргарет и детьми и провела чудесный вечер, хотя и была расстроена из-за смерти Артура. Для нее это была необыкновенная неделя. Она обрела отца — а несколько дней спустя он умер у нее на руках. Но настоящим подарком судьбы стала встреча с сестрами.

Они говорили о доме, завещанном Артуром всем троим. Экономка останется, сколько нужно, и обо всем позаботится. Артур оставил достаточно денег, чтобы поддерживать дом в отличном состоянии. Все имущество должно быть поделено между Хилари, Александрой и Меганой. У него не было родственников. Александра предложила собраться там следующим летом.

— Положим начало традиции!

Мегана лукаво улыбнулась.

— Можно, я прихвачу какого-нибудь жителя гор?

— Почему нет? — молвила Хилари и загадочно улыбнулась. Она не могла дождаться свидания с Джоном Чепменом, но не сказала сестрам. Еще догадаются, что он ей не безразличен.

В одиннадцать они отвезли в аэропорт Мегану, а затем Хилари доставила Александру в отель и поехала домой. Обе совершенно вымотались — сказалось эмоциональное перенапряжение этой недели. У Александры была одна светлая мысль: поскорее добраться до постели.

Свет в гостиной был выключен, а дверь в спальню Маргарет оказалась закрытой: очевидно, она легла. Александре почудился шорох в ее собственной спальне. Она осторожно отворила дверь — и столкнулась лицом к лицу со своим мужем. Он только что прилетел из Парижа. Маргарет благоразумно скрылась с поля боя. Он ничего ей не объяснил и держался так, словно его приезд был совершенно в порядке вещей — как будто они заранее обо всем договорились.

— Анри?! — воскликнула Александра — будто увидела привидение.

— Ты ждала кого-нибудь другого?

На этот раз в его голосе не было агрессии. Анри стоял и улыбался. Александра потеряла дар речи.

— Надеюсь, что нет, — ответил на свой же вопрос. — Как дети?

— Спасибо, хорошо. Мы прекрасно провели время.

— Да, твоя мать рассказывала.

Напрасно Александра ломала голову — она так и не поняла, зачем он явился. Какие еще обвинения обрушит на ее голову? Но это же глупо. Она больше не испытывает богобоязненного трепета перед мужем. Ее разбирало любопытство. Анри опустился в кресло и хлебнул из бокала шампанского.

— Хочешь?

— Нет, спасибо. Анри… зачем ты приехал?

— Повидаться с тобой и детьми, — осторожно выговорил он, не зная, как она это примет. — Нам нужно поговорить.

— Ты мог позвонить.

Она нарочно напускала на себя строгость, чтобы избежать горького разочарования.

— Ты предпочла бы звонок? — уныло осведомился Анри, и это резануло Александру по сердцу. Ей безумно хотелось обнять мужа, но она боялась снова быть отвергнутой. Может, сейчас он потребует развода. Что ж, пусть. Поскорей бы покончить с этим.

— Так зачем ты приехал?

Анри поставил бокал на стол и медленно приблизился к жене.

— Повидаться с тобой, дорогая. Ты можешь не поверить, но я очень тебя люблю. Несмотря ни на что. — Он почти застенчиво улыбнулся. — Ты, я вижу, вновь стала рыжей. Мне почему-то казалось, что твои волосы — более кричащего оттенка… — Он искательно заглянул ей в глаза. — Для меня это был тяжелый удар — правда о твоей семье. Кто угодно был бы шокирован. Александра… Не могу сказать, что я стал другим человеком и больше никогда не буду придираться… или таскать тебя в Елисейский Дворец… Но я принимаю тебя такой, как есть… если и ты примешь меня таким, как есть…

В его глазах блестели слезы. Александра была потрясена. Неужели это тот человек, который недавно отнесся к ней с таким презрением? И вдруг говорит о своей любви…

— Я люблю тебя, Александра. Хочу, чтобы ты вернулась домой. Если хочешь, я могу остаться здесь с тобой.

Он заключил ее в объятия. Александра поняла: он не переменится. Но он пришел к ней с открытым сердцем, и она почувствовала себя в долгу за столь щедрый дар.

— А знаешь, мне нравятся твои волосы. — Он провел по ним рукой, и оба засмеялись. С этим человеком она прожила четырнадцать лет… Они знали и хорошее, и плохое… и ничего другого она не желала — до конца своих дней.

Анри запер дверь спальни и снова обнял жену, с улыбкой предвкушения их счастья. Хорошо, что он решился на этот полет. Первые ласки жены убедили его в этом.

Последний вечер в Нью-Йорке был исполнен радости и грусти. Все были растроганы. Они поужинали в ресторане «Берег басков». Александра взяла с собой детей и настояла на присутствии Маргарет. Хилари туманно намекнула на какого-то «друга», чем несказанно удивила сестру, но та не посмела задавать вопросов. Какова же была ее радость, когда этим «другом» оказался Джон! Он ей сразу понравился; больше того — Александра подметила, что благодаря спокойной уверенности, уму и хорошему воспитанию Джон произвел хорошее впечатление на ее мужа. Они все прекрасно поладили. Маргарет была душой компании, а Анри даже разрешил детям попробовать шампанского. Все обнимались, целовались и прощались так, словно расстаются навсегда. Хилари с Джоном настояли на том, чтобы подбросить их в аэропорт.

Это было грандиозное зрелище! Аксель тащила под мышками по огромной кукле. Мари-Луиза вцепилась в набор фокусов — подарок тети Хилари. Трофеи Александры — после опустошительных набегов на «Бергдорф» и «Бендель» — казались неисчислимыми. Анри старался уследить, чтобы никто не потерялся, и держал при себе билеты и паспорта. Всю дорогу Хилари с Александрой строили планы на будущее, выстреливая по километру слов в минуту. Хилари приняла приглашение на Рождество — если в Нью-Йорк не нагрянет Мегана. Тогда придется отложить до весны.

Однако все на свете имеет конец. Настал миг прощания. Маргарет повела девочек в самолет; они через шаг оглядывались, чтобы помахать тете Хилари. Анри тактично оставил женщин одних и пустился в небольшой разговор с Джоном. Хилари заглянула в глаза сестре и чуть не захлебнулась слезами.

— Акси, я не в силах с тобой расстаться!

Та сжала ее в объятиях.

— Я знаю. Обещай, что с тобой все будет хорошо.

Так уже было… рыжие кудряшки сестры у ее лица…

— Я люблю тебя, Акси… Я… — в ушах звенели отголоски прошлого расставания.

— Ничего, дорогая. Скоро увидимся. А пока будем перезваниваться.

Анри уже подталкивал жену к самолету. Но это невозможно! Как они могут оставлять ее одну?..

И тогда к Хилари подошел Джон и бережно оторвал ее от Александры. Она рыдала.

— Счастливого пути, — тепло произнес Джон.

Хилари была бледна как смерть.

Александра в последний раз помахала ей с трапа.

— Прощай, Акси!

Александра и Анри исчезли за дверью.

— Все хорошо, родная, — сказал Джон и крепко обнял Хилари. И она вдруг впервые в жизни почувствовала себя в безопасности. — Все хорошо, Хилли… Теперь всегда все будет хорошо!