К запаху пожухшей травы отчетливо примешивался запах солярки. Осенний, уже слегка подмороженный утренними холодами лес давал ему возможность отделить один запах от другого. Летом это было бы невозможно.

На несколько мгновений Михаил замер и сделал знак Молчуну — не двигаться. Малец, даром что действительно малец — только пятнадцать исполнилось, отреагировал как положено. Его уже поднятая для следующего шага нога зависла в воздухе и медленно, осторожно опустилась на плотный, коричнево-желтый ковер из палых, мокрых листьев — ни шороха, ни хруста.

Да, точно солярка… С дуновением ветерка, пробежавшего промеж осин, Михаил уловил и третий резкий запах — запах смерти. Пахло горелым. Нехорошо пахло. Еще несколько секунд он раздумывал — идти ли вперед, к прогалине, уже видимой впереди, или все-таки свернуть, обойти опасное место, но почти сразу решил идти. Больно уж не хотелось спускаться в овраг, раскинувшийся слева. Глубокий, кстати, овраг, заболоченный и явно с сюрпризами. А справа эту опушку не обойдешь никак.

Он прислушался.

Только ветер. Даже галки не кричат.

По прямой до точки рандеву километра четыре. От силы — четыре с половиной. Можно, конечно, свериться по GPS, но он не хотел окончательно посадить батарейки. В запасе оставался только один комплект, а дорогу он, в общем-то, знал как свои пять пальцев.

Молчун замер рядом, как охотничий пес в стойке. Настороженный, взъерошенный, готовый броситься вперед по команде. Хороший парень. Правильный. Со всеми шансами выжить. Если Бог поможет, конечно. Пока помогал, а дальше — видно будет.

Михаил привычным движением поправил лямки рюкзака, снял автомат с плеча и жестом обозначил направление движения. Бегом они пересекли лощину, взбежали на пагорб и залегли в редком орешнике, огораживающем опушку, словно палисад.

Нюх или, вернее сказать, чутье его не подвели.

Вчера вечером здесь было жарко.

Одна БМП стояла, задрав к небу тупую морду, опираясь на корму — передние колеса зависли в воздухе. Вторая почти успела доехать до леса — метров двадцать не хватило, перевалила через небольшой пригорок и схлопотала ракету в двигательный отсек. По желтой траве разбегались чернильными пятнами черные следы сгоревшей дизельки.

Со своей точки Михаил видел отчетливо четыре тела.

Первый покойник лежал совсем недалеко — метров тридцать, тридцать пять, показывая им стоптанные подошвы армейских полусапог. Рядом с ним валялся автомат — приклад виднелся возле локтя лежащего. Он и после смерти не выпустил ремень АК.

«Значит, кончала их не пехота, — подумал Михаил. — Иначе бы снаряжение собрали. Конфедератам оно и так нужно позарез, а у ооновцев приказ такой есть — ничего на поле боя не оставлять, дабы не вооружать конфедератов и незаконные формирования в «ничейке». Вертолеты?»

Он достал бинокль и через несколько секунд убедился, что был прав в своих предположениях. Следы, похожие на змеиные, были видны и без бинокля — если знать, что и где искать.

Две тяжелые бронированные машины, свернув с дороги, мчались, виляя, через поле, пытаясь достичь леса, на ходу отстреливаясь от атакующих с минимальной высоты вертолетов. Но не успели.

Он явственно представил себе момент атаки — шум дизелей, свист турбин, монотонное чавканье винтов «чопперов», автоматную трескотню и сливающийся в сплошной надсадный грохот рев навесных вертолетных «шестистволок». Потом воздух разорвали ракеты.

Разбегающихся весело расстреливали из станковых пулеметов через проемы дверей. Повисели, разгоняя винтами холодный воздух и водяную пыль, над чадящими жирным черным дымом машинами для верности минут пять и ушли к реке — довольные проведенной операцией. Пить пиво, трахать боевых подруг и наслаждаться жизнью. Обычная боевая операция на «ничейной» полосе. В «буферной зоне». В «карантине». В «полосе отчуждения». Кто как называл. И с какой целью называл.

Конфедераты любили нейтрально-стыдливое — «карантин». Ооновцы без стеснения называли эту почти стокилометровую в ширину и семисоткилометровую в длину полосу, протянувшуюся от Киева до Одессы, «буферной зоной». Россияне — «нейтралкой», «зелёнкой» или «ничейной землей».

Это первый год после Потопа журналисты придумывали красивые названия — «зона смерти», «адская кухня» и еще чего покруче. А потом…

К любой новости привыкают. Привыкли и к этой. Хотя, как можно привыкнуть к тому, что на месте городов и сел теперь могильник, Михаил слабо себе представлял.

Никто не знал, сколько людей погибло во время потопа. В любом случае — пятнадцать миллионов, как объявило ООН, или семнадцать миллионов человек, как говорили некоторые специалисты, — цифра была одинаково страшной. Одно время число погибших пытались подсчитать, но из этого ничего не получилось. А когда начались основные события — стало просто не до того.

«Зона совместного влияния» — выдумали же названьице! Когда на второй месяц после событий прекратили прием беженцев и начали городить «колючку» и пропускные пункты на востоке, никто не мог сообразить, что, собственно говоря, произошло. Коммуникации не работали — связь, телевидение и радио никто и не налаживал. У военных была своя, а всем остальным, если честно, было не до связи. Жара стояла страшная, трупы животных и людей гнили буквально повсюду. Ядерное заражение от шести блоков Запорожской АЭС, химическое заражение от химкомбинатов и металлургических заводов, вспышки инфекций, вплоть до чумы и холеры, — забот, мягко говоря, хватало. А тут — конфедераты, с их дохлым тезисом, что сам Господь поделил Украину на Левобережную и Правобережную, Львовский путч оуновцев, Полонянский кризис…

Вдоль нефте- и газопроводов стали стеной российские войска — какое уж тут международное сообщество и его бесполезное мнение, когда речь идет о собственных интересах? Да и мировое сообщество не сильно сопротивлялось, разве что особо оголтелые правозащитные организации — российские ресурсы шли в Европу, а своя рубашка все же ближе к телу, чем чья-то «вышиванка». Тем более что восточные области заявили о создании независимой республики и мгновенно присоединились к России, войдя в состав Федерации как единый член.

— Лихое было времечко, нечего сказать. — Михаил невесело усмехнулся в усы. Он до сих пор помнил те страшные дни безвластья и безвременья. Безвременье кончилось, а вот безвластье…

Безвластье оставалось и поныне, правя бал на просторах Зоны совместного влияния, на двенадцатый год после Потопа. Все привыкли. Никому не было дела до того, что творится в «карантине» — лишь бы не дул оттуда ветер и не шли дожди, приносящие радиоактивную воду или кислоту. И не лезли через «колючку» и минные заграждения аборигены — покрытые язвами, заразные и опасные. Потом потихоньку сюда, в «карантин», начали сливать свои человеческие «отбросы», что с востока, что с запада — больно уж удобно было избавляться от недовольных и преступников таким дешевым и доступным способом — и «карантин» стал тем, чем был сейчас. Ничьей землей, где действовал один закон — закон силы. И цель у живущих здесь была одна — выжить.

У тех, кого сейчас в бинокль рассматривал Михаил Сергеев, выжить не получилось. Сложно выжить на открытой местности, когда в атаку на тебя заходят бронированные туши боевых вертолетов. Такие операции называют зачисткой Зоны совместного влияния от незаконных бандитских формирований. Как будто бы бандитские формирования бывают законными, ей-богу! На деле же «чистили» все, что попадалось под руку. Рисковать никому не хотелось, да и развлечение при нудной охранной службе какое-никакое. Безнаказанность развращает, что ни говори. Рубежи, особенно последние два года, охранялись из рук вон плохо, несмотря на изобилие электронных систем. Сергеев, который минимум раз в два месяца переходил нелегально то восточную, то западную границу, знал это наверняка. Зато стрелять по движущимся мишеням местный контингент научился здорово.

Кто «порезвился» здесь вчера, можно было только догадываться. БМП были без опознавательных знаков. Расстрелять их могли и ооновцы, и россияне, и конфедераты. Потенциально он мог назвать еще как минимум десяток вероятных виновников вчерашних событий, но для начала им надо было где-то раздобыть вертолеты.

Михаил был далек от того, чтобы жалеть погибших — на невинных овечек они не смахивали. Скорее всего, ребятки были из банды атамана Супруна — гулял здесь такой уже года три и весело гулял, надо сказать, с размахом и молодецкой удалью. Лил кровушку, жировал на военных складах, вешал мародеров и философствовал, что твой батька Махно. Не далее, как пару недель назад, именно его ребятки обложили Сергеева и Молчуна в Кременчуге, плотно так обложили, умеючи. Но не знали на кого нарвались. Там и полегли, все пятеро — они, кажется, называют такую пятерку в свободном поиске — «гуртом». А пятый, как оказалось, сам «пан гуртовой», долго рассказывал все, что знал и не знал, с ужасом глядя в спокойное лицо Молчуна, сидевшего перед ним на корточках. Не зря боялся. У Молчуна к ним особый счет. Какой — Молчун не говорил. Он вообще ничего не говорил. Слышать — слышал, и неплохо слышал, как летучая мышь. А говорить — не говорил. Никогда.

Сначала Михаил думал, что парень просто не хочет этого делать. Были такие секты на Севере — там давали обеты молчания, а нарушившим обет для острастки отрезали языки. Но язык у Молчуна был на месте, на фанатика, выращенного истинной церковью или капищем, он не походил, а вот говорить отказывался.

За прошедшие полгода Сергеев привык к парню, как к родному, привязался к нему и надеялся, что Молчун платит ему тем же. Тем более что платить было за что — не подоспей тогда вовремя Сергеев, и следа бы не осталось от мальчишки. Трясина была серьезная — что из того, что с виду — просто большая лужа на окраине Борисполя.

Молчуна загнала туда стая бродячих собак. Они стали настоящим бедствием для путников, путешествующих в одиночку или небольшими компаниями. Людей они не боялись совсем, а свирепостью и кровожадностью не уступали волкам. Только вот умом, хитростью и численностью их многократно превосходили.

Проходя мимо разрушенной церкви с единственным уцелевшим куполом, торчавшим над полуразваленными стенами гнилой луковицей, Сергеев услышал выстрелы — стреляли экономно, короткими очередями и одиночными. Потом стрелявший дал очередь длинную, на полрожка, и замолк. Опыт — сын ошибок трудных — говорил Сергееву о том, что соваться туда, где стреляют, не следует. Но опыт опытом, а ноги сами понесли Михаила по тропке между двумя обветшалыми складами, ощетинившимися ржавой гнутой арматурой, — там, где стреляли, находился человек. И, скорее всего, этот человек был в беде.

Потом он услышал собачий визг, даже не визг — скулеж и многоголосое рычание. Впереди была стая, и, если судить по звукам, немалая. Благоразумнее было бы остановиться, не лезть в неизвестность, через разросшиеся в два человеческих роста заросли амброзии и пыльного лопуха. Стая — это стая. Коллективный разум — кровожадный, безжалостный, хорошо организованный. Собачий спецназ в мундирах из свалявшейся шерсти. Автомат против них — не лучший вариант защиты. На такие случаи у Сергеева был припасен обрез охотничьего ружья — видавшей виды тульской «вертикалки», снаряженный картечью. Страшное оружие ближнего боя, которое Сергеев таскал в самодельной кобуре на левом боку уже три с лишним года после того, как его едва не загрызли такие вот «спецназовцы», в брошенном селе, на подходе к «колючке». На память об этом остался шрам от рваной раны на ноге и длинный белесый шрам на предплечье, там, где клыки вожака, одичавшего ротвейлера, вспороли кожу. И страх тоже остался.

То, что он увидел на прогалине, за которой открывалась бывшая проселочная дорога, теперь напоминавшая замусоренное русло полупересохшей реки, заросшее по обочинам сочной и крепкой камышовой порослью, неожиданностью не было.

Стая, голов в двадцать, доедала собственных раненых. Тот, кто отстреливался, а Сергеев его пока не видел, стрелять умел. Собаки, рыча и огрызаясь друг на друга, рвали на части огромного все еще живого дога — настоящего богатыря серо-стального цвета. Дог пытался приподняться, но, раненый и истерзанный клыками бывших сотоварищей, падал. Неуклюже падал, на бок, как загнанная лошадь, давя стокилограммовой тушей мелких шавок, висевших на нем гроздьями, и тут же опять пытался подняться, с упорством заводной механической игрушки. Но в его плечо вгрызся похожий на медведя кавказец, напиравший грудью и мотавший в исступлении большой круглой головой, а брюхо рвали несколько особей среднего размера. Дог выл, протяжно и жалобно, со смертной тоской, — в горле его, пока еще нетронутом клыками, клокотала кровь.

Судя по кровавым ошметкам, разбросанным там и тут, дог был не первой жертвой. Прямо на Сергеева, волоча за собой перебитые ноги, по глинистой рыжеватой земле полз грязный до неузнаваемости спаниель, бывший домашний любимец. Глаза его были выпучены от страха — он не то чтобы догадывался, он точно знал, что ожидает его в ближайшие несколько минут. Шансов у него не было.

Сергеев осмотрелся, но стрелявшего не увидел, значит, скорее всего, он успел бежать или забрался куда-нибудь, в относительно безопасное место. Вон, метрах в тридцати-сорока, огромный полусухой каштан — чем не убежище, если успеть добежать. Справа от Михаила возвышался наполовину вросший в грунт, проржавевший до дыр, кузов микроавтобуса, похожий на металлический скелет, который тоже мог сойти за место спасения, но в нем явно было пусто. И, только сместившись ближе к разрушенной стене, окончательно потерявшей первоначальный кирпичный цвет под густыми наростами мягкого ползучего мха и пятен склизкой плесени, Сергеев заметил посреди дороги блестящую плешь лужи, обложенную похожими на наваленные в беспорядке ржаные сухари пластами сухой грязи, и какое-то шевеление в ней. Он даже не понял вначале, что за существо копошится в вязкой, как нефть, жиже и, скорее, догадался, что это не собака, а человек, погруженный в трясину по самую макушку. Человек, угодивший в коварную ловушку, так называемую бульку, рядом с которым любое болото казалось безобидным.

«Булькой» окрестили промоины в грунте, заполненные жидкой, сметанной консистенции, грязью, покрытые сверху подсохшей коркой — ненадежной и коварной, лопающейся внезапно, без предварительного потрескивания. Обычно промоины были глубокими — под ними медленно текли ледяные потоки подземных рек, бесстрастно принимавшие в себя тела угодивших в грязевой мешок людей или животных. День или два — тело жертвы медленно погружалось в земляную пасту, чтобы выпасть падалью в глубинный поток, — а уж там было кому полакомиться подразложившейся плотью. Таких ловушек становилось все больше и больше. Если раньше они встречались лишь в поймах рек и там, где во время потопа воды прокладывали себе путь в глубину, то в последние годы в «бульку» можно было угодить и в безопасных прежде местах.

Башковитый, почесывая покрытую шелушащимися шрамами лучевых ожогов голову, разводил руками и плел что-то про просадку грунтов, жидкий мел в районах русел и перераспределение водяных горизонтов. Но его никто не слушал. В прошлой жизни Башковитый был профессором геологии, а ныне прихлебателем, мелким воришкой и наркоманом. И калекой к тому же — он был одним из тех, кто вышел из зоны радиоактивного заражения, после взрыва Запорожской АЭС, а таких было немного, очень немного. Но его уникальная способность выживать, а Сергеев был уверен, что это дается человеку на генетическом уровне, авторитета профессору не добавляла. Никто не слушал покрытого язвами и чирьями полоумного старика, вечно болтающего черт знает что под кайфом. А старику было чуть за пятьдесят — сам Сергеев через пару лет готовился разменять шестой десяток и старым себя не считал. Скорее всего, дело было в том, что никого не интересовало научное объяснение природы «булек». Это никак не могло помочь выжить тому, кто в них попадал.

И тому существу, которое на глазах у Сергеева исчезало в глянцево поблескивающей жиже, было в высшей степени наплевать, что оно проваливается в верхнюю открытую полость карстовой пещеры, наполненной глиняно-меловой суспензией. И самому Михаилу тоже было на это наплевать. Тем более что времени на размышления почти не осталось. Минута, может быть — полторы, не больше. Он решительно расстегнул замок станкового рюкзака и осторожно опустил его на землю, привычно выскользнув из лямок. Все. Поехали.

Сергеев перехватил автомат левой рукой, взял в правую тяжелый огрызок обреза и быстрым шагом вышел из зарослей лопуха, перепрыгнув через ополоумевшего от боли спаниеля.

Десять метров, три секунды до того, как собаки среагируют на опасность. Уложиться надо в две, чтобы не дать им разбежаться.

Не замедляя шага, он поднял обрез и выстрелил в копошащийся косматый клубок с одного ствола. Патрон был снаряжен тяжелой омедненной картечью и накрыл собак смертоносным потоком, убив наповал трех и ранив всех остальных, включая кавказца. Одна картечина, угодив прямо в глаз догу, прервала его мучения, и Сергеев успел подумать, что бедной животине повезло, как никогда не везло в последние годы жизни.

Но раненый кавказец показал, что он настоящий вожак. Михаил никогда не видел, чтобы сотня килограммов живого веса, мышцы, кости, шерсть — ни грамма лишнего жира, взлетала в воздух, разворачиваясь на 180 градусов с грацией падающей кошки. Мгновение — и взгляд Сергеева встретился с взглядом прыгающего пса. Глаза у кавказца были, как у вампира из фильма ужасов, черные, гладкие, как испанские маслины, окруженные красным вислым беспорядком набрякших век. Он не рычал и не лаял, он летел убивать — из распахнутой, залитой кровью растерзанного дога пасти торчали алые клыки.

Уворачиваясь от огромной туши, Сергеев сделал неуклюжее па и с полуоборота, почти в упор, разрядил второй ствол обреза в мохнатый серо-черный бок, усеянный десятками запутавшихся в шерсти репейников. Выстрел почти разорвал кавказца напополам, наполнив воздух омерзительно пахнущей взвесью крови и содержимого собачьего желудка, но у Михаила не было времени праздновать победу. Оставшиеся в живых псы не бросились наутек после смерти вожака, а ринулись в атаку со смертоносной решительностью камикадзе.

Двух рослых дворняг Сергеев скосил одной короткой очередью, но на этом успехи кончились. Небольшая беспородная шавка, похожая на болонку-переростка, с разбегу ударила его сзади под колени, и он, теряя равновесие, упал, перехватывая автомат второй рукой. Падать пришлось спиной вперед, и Сергеев мысленно взмолился, чтобы на земле не оказалось торчащего куска арматуры или еще чего похуже. Но руки он все-таки оставил свободными, чтобы не дать следующему «другу человека» достать до горла. Он с силой выбросил автомат вперед, навстречу летящему псу. Удар пришелся по оскаленной морде — хрустнули зубы, и противник кеглей улетел в сторону — оглушенный и обезоруженный.

Сергеев попытался встать, шипя от боли в ушибленной спине, и, к собственному удивлению, это ему удалось. Он выстрелил в шарахнувшуюся от него с поджатым хвостом рыжую суку, но промазал и резко развернулся вокруг своей оси, разыскивая взглядом следующую цель. На него, стуча мощными короткими лапами по подсохшей глине, как призовой скакун, несся разъяренный скотчтерьер — черный кудлатый бесстрашный шар. За ним пристроился сбивший его с ног пес. Последние в стае. Испуганная рыжая сука улепетывала прочь, приседая на задние ноги, — ее можно было списать со счетов.

Сергеев чуть присел, выставляя ствол впереди себя, и, когда терьер прыгнул, метя в грудь, спустил курок. Пуля ударила собаку в голову, остановив её на лету. Он поймал на мушку болонкоподобного пса и снова выстрелил два раза подряд.

На все про все ушло не более минуты. Сергеев бросил взгляд на поверхность «бульки» и, кинувшись к своему рюкзаку, к карману которого был приторочен моток альпинистского троса, понял, что минута эта может оказаться роковой. На гладкой глине можно было с трудом угадать легкое шевеление, скорее всего последние попытки умирающего набрать глоток воздуха. Двигаясь со всей возможной прытью, он закрепил конец троса вокруг стойки разбитого микроавтобуса и бросился обратно к «бульке», на бегу разматывая веревку. Только бы хватило длины троса! Михаил успел сделать петлю вокруг пояса и, швырнув автомат на край лужи, прыгнул, распластавшись, по направлению к неприметным бугоркам, стараясь заскользить по плотной грязи, не особенно в нее погружаясь.

Он почти долетел до цели, шлепнулся животом в пахнущую гнилостной прелью жижу, проехался по ней, чувствуя, как влага проникает под одежду, противно прилипающую к коже, и принялся двумя руками разгребать взвесь на том месте, где несколько секунд назад видел шевеление.

Человек не успел уйти в глубь — почти сразу Сергеев наткнулся на залепленные грязью волосы и, не церемонясь, вцепился в них мертвой хваткой, стараясь вытащить голову тонущего на поверхность. Слипшиеся пряди земляными червями заскользили между пальцами. Он с усилием погрузил вниз вторую руку, задирая изо всех сил подбородок, чтобы не хлебнуть жижи, нащупал воротник и рывком приподнял лицо человека над грязью, начав погружаться сам. От усилия заболела спина и ушибленный только что копчик. Радовало одно — человек захлебнулся не до конца. Из забитых ноздрей вылетели похожие на колбаски пробки, открылся рот — красный провал на сплошной глиняной маске.

— Не ори и не дергайся, — сказал Сергеев задыхаясь, — как скомандую, будешь пытаться всплыть. Понял?

Человек ничего не говорил, только разевал рот, словно в крике, и отплевывался земляными сгустками.

Не выпуская воротник из рук, Сергеев попробовал перевернуться. Грязь чавкнула, но отпустила. Тогда он, быстро перебирая ногами, развернул корпус на 180 градусов и замер. Теперь надо было выбрать слабину троса и начать движение к краю «бульки».

— Попробуй высвободить одну руку, — сказал Михаил, чувствуя, как тело человека опять начинает уходить в глубь. — Аккуратно подними одно плечо и попытайся просунуть кисть наверх, поближе к туловищу.

Человек закопошился, пытаясь выполнить команду.

— Только ногами не дергай. Засосет еще больше. Аккуратно.

Михаил несколькими сильными рывками за воротник попытался помочь тонущему выбраться, и, погрузившись от этого в грязь на несколько сантиметров, опять повернулся, не давая «бульке» себя притопить.

С третьей попытки на поверхности появилась кисть руки, за которую Сергеев ухватился, как утопающий за соломинку, и тут же обалдел, хотя было не до того — кисть была не мужская. Или женская или детская — слишком хрупкими были пальцы. Потом разберемся!

— За шею, за шею хватай, — сказал Сергеев.

Тонущий так рьяно выполнил просьбу, что у Михаила перехватило дыхание.

— Да не так же! — прохрипел он. — На горло не дави!

Хватка ослабла. Теперь надо было начинать движение к берегу. Сергеев потянул за трос, но с места не сдвинулся, зато его зад затонул в грязи, как торпедированный линкор. Тот или та, кого Сергеев решил спасти, сидел в ловушке крепко — в пору было вспоминать сказку про репку. Вот только сказочных персонажей не было видно в округе, и, наверное, слава богу, что не было. Разные бывают нынче персонажи. И сказки тоже бывают разные.

Чувствуя себя червяком-переростком, Сергеев, почти встав на «мостик», выиграл у трясины несколько сантиметров, но в сравнении с оставшимися до твердой земли двумя метрами достижение не впечатляло. Веревка, соединявшая его с остовом микроавтобуса, натянулась, как струна. В спину стреляло до потемнения в глазах, но Михаил, понимая, что, ослабив напор, потеряет свой эфемерный выигрыш, тянул так, что щелкали суставы.

От грязи тошнотворно пахло задохнувшимся творогом и тлением, и от этого сбивалось и без того неровное дыхание. День был, мягко говоря, не жаркий — конец апреля не баловал особо высокой температурой, а по ночам на почве хозяйничали заморозки, но Сергеев чувствовал, что взмок, как мышь, под плотной коркой, покрывшей тело. Со лба пот лился сплошным потоком, попадая в глаза. Канат резал ладони, а вырваться из смертоносных объятий «бульки» не удавалось.

— Помоги! — прохрипел он, не узнавая собственного голоса. — Двигайся, как змея! Как будто ты ползешь! Ну же! Давай!

Он понял, что уже борется за обе жизни, а не за чужую. А если быть до конца честным — то больше за собственную.

И в этот момент трясина чуть поддалась. Грязь зачавкала, Сергеев судорожно перебирал руками, подтягивая их обоих с одной мыслью — не останавливаться! Не останавливаться, выскочить на край до того момента, как они начнут погружаться снова и «булька» сомкнет челюсти. Он смотрел на трос, связывающий их со стойкой того, что когда-то, в прошлой жизни, было микроавтобусом, натянутый, словно тетива лука. Смотрел на узел, обвивший стойку, на узел, затянутый им в спешке. Смотрел с ужасом, потому что видел, как начал укорачиваться свободный конец троса. Потому что понимал, как мало времени осталось до того момента, как конец веревки, скользнув вовнутрь хитросплетений узла, вырвется на свободу с другой стороны, и она красно-белой змеей упадет на поросшую клочковатой, пыльной травой землю. И это будет конец. Даже если до твердой земли останется полметра — их не преодолеть никогда.

Быстрее. Еще быстрее. Он тянул так, что слышал, как рвутся мышечные волокна в перенапряженных руках. «Булька» не отпускала, стараясь схватить за ноги, придержать за талию, обсосать своим слюнявым коричневым ртом, проглотить. Только бы успеть! Свободный конец каната скрылся в узле. Сергеев рванулся вперед, на изломанный край провала, сухие пласты захрустели под ними, как снежный наст под тяжестью саней. С низким, тихим звуком, похожим на звук басовой гитарной струны, узел развязался, и веревка хлестнула по земле. Но было уже поздно.

«Булька» осталась ни с чем. Сергеев со спасенным незнакомцем на спине, полз по твердой почве, беззвучно крича и срывая ногти о землю. Он рухнул без сил и почти без сознания только тогда, когда между ним и ловушкой было почти два метра. Но, даже падая, нашел глазами место, где бросил автомат. Это был рефлекс. Одна опасность отступила. Но это не значило, что где-то рядом не ждет своего часа другая. Еще более страшная и неотвратимая.

Тогда они долго лежали возле лужи на окраине еще недавно многолюдного города Борисполя, среди зарослей сорняка и жалких развалин, под низким, облачным небом. Таким же, как сейчас. Тяжелым, мутным, выкрашенным садящимся за облачной пеленой солнцем в цвет созревших нарывов.

Тогда вокруг них были трупы собак, а сегодня — в нескольких десятках метров лежали трупы людей. Но и в тот день, и сейчас вокруг пахло смертью. Как ни кощунственно это звучит — привычно пахло смертью. Это был аромат времени. Самый стойкий запах в коллекции запахов последних лет.

В первые месяцы после Потопа запах разложения был так силен, что, казалось, весь мир состоит из гниющей плоти животных и людей. Похоронные команды — вначале были и такие — заливали рвы с телами раствором хлорки, но и эта резкая химическая вонь не могла заглушить сладкий запах тлена.

Сергеев потряс головой, стараясь отогнать воспоминания, и посмотрел на Молчуна искоса. Молчун великодушно сделал вид, что не заметил затянувшейся паузы.

«Он считает меня стариком, — подумал Михаил. — В его глазах я стар, как Моисей. Как Великая Китайская стена. Что я сам думал в свои пятнадцать о людях, которым скоро пятьдесят? Я думал, что так долго не живут».

Он опять поднес бинокль к глазам и тщательно осмотрел окрестности еще раз, уделив особое внимание дальнему лесу — вдоль него проходила дорога, с которой свернули бронемашины. Если опасность где-то и притаилась, то лучшего места для засады в округе не было. Сергеев перевел взгляд на сгоревшие машины и подумал, что есть-таки в жизни счастье. Патроны, батарейки, оружие, консервы и, не исключено, спиртное лежало рядом. Иди и бери. И никто не разграбил место боя, ни одного следа человеческого присутствия — присутствия живых людей. С мертвыми, наоборот, обстояло благополучно. Они присутствовали в изобилии и уже никуда не спешили.

— Спускаемся к машинам, — сказал Сергеев негромко, — я — первым, ты — вторым. Сначала — дальняя БМП. Ты не входишь. Прикроешь меня и обыщешь тех двоих, которые слева. Патроны, спички, зажигалки, батарейки — все, что найдешь. И бумаги посмотри, если есть бумаги. Ботинки тоже… Тебе нужны ботинки.

Он посмотрел через плечо на свои ноги, обутые в десантные полусапоги не первой свежести, прикинул, когда они попадут к схрону, который уже привык считать домом, и добавил:

— И мне нужны ботинки.

Молчун кивнул и начал отстегивать пряжку рюкзака.

— Не снимай, — попросил Сергеев. — Не надо.

Рюкзак, конечно, был обузой, но содержал в себе множество полезных вещей. Оставлять его здесь, на пригорке, было неразумно — кто знает, что случится через десять минут? Не всегда можно вернуться той же дорогой.

Молчун поправил лямки и вопросительно посмотрел на Михаила.

— Давай, — скомандовал Сергеев, — только осторожно.

И они побежали к машинам.

Все-таки за этот год Молчун многому научился. Он и был неплох, когда они встретились, но это были только инстинкты и опыт. Несомненно, важные — Сергеев был далек от того, чтобы превозносить теорию. В свое время покойный Мангуст, светлая ему память, говаривал: «Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет!», но, несмотря на склонность к этой сентенции, гонял всю группу до седьмого пота. До тех пор, пока теория не становилась рефлексом.

Золотое было время — в стране бушевала перестройка, но порядок еще был какой-никакой. И Советский Союз еще был, и достаточно свободно себя чувствовал на чужих территориях. И спецы были нужны — назывались они консультанты и, по идее, были никем — так, «штафирки» в форме. Но это по идее. А если без нее — достаточно специфические консультации и советы давали Сергеевские однокашники по всему миру. Дельные, можно сказать, советы. Без лишнего теоретизирования.

Но парня он все-таки подучил. Вот как грамотно идет в двойке. Просто красавец! Мангуст, был бы живой, обязательно похвалил бы.

Возле воняющей горелым туши БМП они разделились. Сергеев скользнул к полуоткрытому люку и прижался боком к холодной броне, прислушиваясь. А Молчун, пригнувшись, заскользил по высокой, полусухой траве и залег возле первого тела, будто бы припал к нему в скорбном порыве. Сергеев увидел, что Молчун сразу покойника не обыскивает — внимательно осматриваясь на предмет растяжек возле тела, успокоился и, проделав ту же процедуру с люком, нырнул внутрь БМП.

Он еще раз порадовался тому, что ночи стоят холодные — внутри была та еще каша. Кумулятивный заряд прожег броню, и все, кто были в машине, погибли мгновенно. Те двое, кого сейчас обыскивал Молчун, были на броне или успели выскочить — люк был приоткрыт все-таки. Во всяком случае, в момент, когда раскаленный поток газов ворвался в кокон брони, внутри их не было.

Кровь запеклась на полу во время пожара бурой чешуей. Внутри машины пахло жареным мясом, как в шашлычной. Сергееву стало муторно от такого сравнения, но пахло именно так. Пригоревшим жиром, кусками холодного, оставшегося на ночь на мангале мяса, старыми углями. И порохом. Именно по этому запаху Сергеев понял, что ловить тут нечего.

Боеприпасы рвались внутри этой жестяной коробки, пока она горела, и рвали в клочья трупы, оставшиеся в ней. Ничего ценного. На всякий случай он осмотрелся, подсвечивая себе фонариком. В принципе, он мог этого и не делать. Спокойнее бы спал в следующую ночь, хотя был уже привычен к разным зрелищам. Желчь подступила к горлу, и Сергеев вылетел наружу пробкой, жадно глотая воздух ртом. Отдышавшись, он сплюнул, с трудом избавившись от тягучей, как паутина, нити слюны, приклеившейся к нижней губе.

Будет плохо, если и во второй машине обнаружится такая же каша. Сергеев опять огляделся и понял, что во второй машине должно быть лучше, если, конечно, можно так сказать. Именно ее разбегающихся пассажиров расстреливали веселые вертолетчики, значит после попадания в отсек ракет, кто-то остался жив. Иначе бегущим просто неоткуда было взяться.

Значит, надо помочь Молчуну и двигаться туда. Желательно быстро — Михаилу сильно не нравилась та самая опушка за проселком. Какая-то невидимая сила все время заставляла его посматривать в сторону леса, и Сергеев подозревал, что Мангуст назвал бы эту силу интуицией — производной от суммы опыта и разумной трусости. Любил Мангуст выявлять жизненные парадоксы.

Он подал знак Молчуну, и, коротким рывком преодолев открытое пространство, упал в траву рядом со вторым телом.

Все займет минимум часа два, а то и больше. Но время есть. Пусть небольшой запас, но все-таки есть. Даже если и опоздать часов на десять-двенадцать, все равно — дождутся. Никуда не денутся. Им нужно то, что несут с собой Сергеев и Молчун. И у них есть новый заказ. Это как пить дать — всегда было так. Значит, можно не спешить особо. Спешка, как известно, нужна при ловле блох.

Сергеев внимательно осмотрел землю возле лежащего ниц тела. Растяжек не было. Он осторожно просунул руку под труп, пытаясь нащупать тонкую проволоку или торчащие из мягкой земли «усики», но и там мина-ловушка не обнаружилась. Тогда он медленно перевернул покойного на спину.

— Совсем молодой, — подумал он, равнодушно разглядывая мертвое лицо с застывшим на нем выражением удивления, говорящим о том, что парень был убит наповал и умер мгновенно, без мучений. — Впрочем, они сейчас все молодые. Живи быстро, умри молодым, как говорили когда-то.

К поясу покойного были пристегнуты две гранаты. Из нагрудного кармана куртки маскировочной расцветки выглядывала пачка сигарет.

«Вот и отлично, — подумал Сергеев, обшаривая карманы трупа и стараясь не испачкаться о загустевшую кровь, обильно пропитавшую одежду парня на груди и животе. — Как это кстати получилось! Просто редкая удача!»

Слева от него тенью проскочил Молчун, направлявшийся к следующему телу. Выражение лица у него было спокойным и деловитым.

— Боже мой, — сказала Вика, — если бы ты знал, как ты мне надоел! Как мне надоело то, что ты суешь свой нос туда, куда тебя не просят. Как мне надоело твое неумение молчать, когда надо! Как меня раздражает твоя работа на этого дегенерата! Честное слово, все, что в тебе есть хорошего, — у тебя между ног. А я, дура, вначале только туда и смотрела. Сама виновата!

Она выглядела огорченной и усталой. Она даже оскорбления говорила с усталостью в голосе, словно выдавливая их из себя. В ее интонациях не было ненависти, только грусть от обыденности ссор и констатации общеизвестных фактов.

Ее муж — идиот. Шеф ее мужа — выскочка и идиот, не достойный даже бороться за президентский пост. Она — страдающая сторона. Ее шеф — принципиальный противник шефа супруга, умнейший человек и благороднейшая личность! Ангел, пока без крыльев, и то только по недосмотру небесной канцелярии. Крепкий хозяйственник, превосходный организатор и порядочнейший человек.

Спорить было бесполезно. Не о чем было спорить. Факты были известны ей так же, как Сергееву. Как и всей стране. Но… При чем тут факты? Стране надо было показать, какой матерый человечище берет в свои руки вожжи. Явить народу лик лидера, красавца, прекрасного семьянина и оратора. С последним пунктом было совсем тяжело. С предыдущими — тоже. Уж слишком необходимый портрет отличался от оригинала. Для успеха дела нужно было не врать, а искренне верить. И она не врала. То есть врала, конечно, но, с ее точки зрения, говорила чистую правду. Умение войти в роль, убедить себя в собственной непогрешимости и отстаивать собственную, выстраданную и тщательно проработанную в воображении точку зрения всегда было ее сильной стороной. Она умела убеждать окружающих и, прежде всего, себя саму.

Сергеев молча слушал жену, изредка поглядывая на ее ухоженное лицо, все еще красивое, с не по-женски густыми, не знавшими пинцета бровями и желтыми, как у камышовой кошки, глазами. И недоумевал, как он мог полюбить такую женщину. Ладно уж полюбить, объективно любить как раз было за что, а вот как он мог связать с ней жизнь, он уж точно не понимал. И ведь встретились они уже далеко не в нежном возрасте — обоим было под тридцать.

Сергеев только закончил карьеру консультанта-советника и еще не залечил раны после семи месяцев, проведенных в кубинской тюрьме. Тогда считалось, что этот этап в его жизни закончен, жирная точка поставлена в конце досье и теплое место в МЧС плюс немаленькая компенсация за все лишения и трудности консультантской жизни должны были помочь ему адаптироваться в изменившемся мире.

Из всех предложенных ему на выбор городов он выбрал Киев, может быть, потому, что Москву не любил, климат Питера был для него мучителен, а о Киеве он сохранил теплые воспоминания с юношеской поры. И еще потому, что в Киеве, в двухкомнатной квартирке на Троещине, жила единственная оставшаяся в живых родственница — сестра отца, тетя Клара. Начальство, услышав о выборе, поморщилось, привычно выругало хохлов с их «незалэжнистью», но обещанное выполнило. Квартира, машина, украинский паспорт, данное, скрипя зубами, обещание не обращаться к Сергееву без особой надобности — и дверь Конторы закрылась, выпустив Михаила в обычный мир. Но даже тогда, испытывая вполне понятное облегчение вкупе с болями в изуродованной пытками ноге, Сергеев понимал, что двери эти захлопнулись не навсегда.

Оболочка, называемая экс-СССР, конечно, к тому времени распалась, и отношения между бывшими братьями и сестрами в официозе были ни к черту, но Контора оставалась Конторой. Старые связи между однокашниками никуда не девались, взаимные обязательства — тоже. Это тебе не форма головных уборов или цвета нашивок. В Конторе настолько привыкли ходить в чужой форме без знаков отличия, что к атрибутике оставались совершенно равнодушными — общие воспоминания цементировали симпатии и антипатии, а работа, чего уж тут скрывать, осталась. Пусть на коммерческой основе, но осталась, и до тех пор, пока в мире вспыхивали локальные конфликты, создавались новые режимы и боевые части формировались из разного сброда, никто из старых кадров безработицы не боялся. Боялись только встретиться по разные стороны баррикад, что иногда случалось, и небезосновательно боялись, как показала дальнейшая жизнь. Но тогда до этого было далеко, как до Луны. Жизнь начиналась с нуля в тридцать лет с небольшим, и запах цветущих на берегах Днепра каштанов волновал сердце больше, чем приторный, похожий на животный, аромат орхидей, знакомый Сергееву не понаслышке.

Был он тогда весь из себя мужественный и загадочный, растерявший в гостях у Кастро лишний вес, который, кстати, больше к нему и не вернулся никогда. Этакий таинственный красавец без прошлого, а вернее, с выдуманным прошлым, полиглот, рослый, сухопарый, почти полностью седой, сероглазый, с небольшим шрамом на верхней губе и совершенно не портящей его почти жоффреевской хромотой, которая, по обещанию врачей, должна была пройти через несколько месяцев.

И Вика была хороша, настолько хороша, что показалась ему ослепительной красавицей. Очень необычная была девица — независимая, едкая в суждениях, с копной черных жестких волос, увязанных в «конский хвост», смуглой, удивительно нежной кожей, раскосыми кошачьими глазами желто-медового цвета и миниатюрной фигурой, в которой хрупкость соседствовала с достаточно выразительными женскими формами. Работала она тогда журналисткой в достаточно модном и влиятельном ежемесячнике «Киевский коммерсант» и в киевской дирекции «Радио Свобода», на котором вела передачу три раза в неделю. А еще имела за плечами два высших образования и два неудачных брака, одного ребенка восьми лет, с пяток шумных журналистских расследований, одно из которых едва не закончилось для нее трагически, и репутацию, о которой могли только мечтать большинство ее коллег-мужчин.

Плюс ко всему, в силу особенностей характера, Вика Плотникова была сердцеедкой в самом худшем смысле этого слова. Мужчин она не уважала, но любила просто пользоваться ими ввиду физиологической необходимости, тогда, когда сама того желала, выбирая себе жертву на ночь из многочисленного списка своих побед. Так паучиха выбирает в дальнем углу своей норы плотно упакованное в паутину и предварительно надкушенное для удобства употребления, полупереваренное тело давно пойманной и оставленной на черный день мухи.

Они познакомились, когда Вика мертвой хваткой вцепилась в расследование махинаций с земельными участками, принадлежащими МЧС и идущими под строительство коттеджных городков. Тема, действительно, была скользкая, с запахом больших денег и откровенного криминала.

Тогда еще госпожа Плотникова имела идеалы, считая себя неким Робин Гудом от журналистики — теперь это все прошло, но в то время…

Генерал Криворотов, неплохой, в сущности, просто жадноватый и не очень далекий мужик, глотал валидол тюбиками, пил корвалол и пумпан стаканами и бледнел при одном упоминании о Вике, которая шла по его следу, как кровавая гончая за раненым оленем. Но брать взятки не переставал. Он хапал деньги за переоформление земли с такой скоростью и рвением, что было впору давать либо 10 лет строгого режима, либо героя капиталистического труда. Он даже не хапал — он их косил широкими, лихими взмахами, как косарь подрезает с уханьем высокую сочную траву на покрытом утренней росой лугу.

Никто не носил ему деньги в конвертах, нет, никогда! Такие суммы просто бы не влезли ни в один конверт — только атташе-кейс, причем достаточно объемный, мог вместить ту огромную благодарность, которая переполняла сердца заинтересованных лиц.

Плотникова кружила над генералом, как оголодавший стервятник над умирающим львом. Кто-то из генеральских недругов, а таковых было немало, сливал Вике конфиденциальную информацию и кое-что из документов, явно лелея надежду занять криворотовскую синекуру.

В скандальных интернет-изданиях и в самом «Киевском коммерсанте» уже вышли несколько статей, содержащих факты, близкие к тем, что имели место быть в действительности, а Криворотов чуть не поимел инфаркт на рабочем месте в разгар трудового дня во время чтения прессы. Старика откачали реаниматоры из «Медикома», в редакцию «Коммерсанта» от лица сотрудников направили возмущенное письмо, оставленное, кстати, без внимания, а через день Плотникова сама подошла к Сергееву в ресторане, когда он ужинал. И просто, без затей и приглашений, уселась за его столик, уперев Михаилу в переносицу взгляд своих умело подведенных, нагловатых глаз. Для акулы пера она выглядела чертовски привлекательно.

Сергеев продолжал есть, изредка недружелюбно поглядывая на Вику, которую он сразу узнал по фотографиям. Оба молчали. Держали паузу, если так можно сказать. Докурив длинную коричневую сигарету, дым которой остро пах гвоздикой, Плотникова затушила ее в пепельнице и наконец-то произнесла, не спрашивая, а утверждая:

— Ты — Сергеев.

— Точно, — сказал Михаил чуть погодя. — Он самый.

Она опять замолчала, глядя на него в упор. Сергеев, не отводя от нее взгляда, медленно отрезал от сочной говяжьей вырезки очередной кусок и принялся его жевать, отхлебнув из бокала глоток красного сухого вина.

Потом начал отрезать следующий ломтик, в душе наслаждаясь ситуацией. Ни одну паузу нельзя держать вечно, но если делать это умело…

На четвертом кусочке она не выдержала.

— Плохое воспитание, — сказала она, прикуривая следующую приторно пахнущую сигарету, — ваша Контора всегда была не комильфо.

Сергеев кивнул, соглашаясь. Обе его конторы, и прошлая, и нынешняя, действительно, зачастую были не комильфо. Это был факт, но вдаваться в подробности или начинать диспут Михаил не хотел.

— Я — Виктория Плотникова. Слышал, наверное?

Сергеев опять кивнул, в очередной раз вонзая нож в вырезку.

— Ты — Сергеев. — Повторила она спокойно. — Ты работаешь у Криворотова. И нам надо поговорить. Тебе кто-нибудь говорил, что когда разговариваешь с человеком надо смотреть ему в глаза?

Он положил приборы рядом с тарелкой, тщательно промокнул губы салфеткой и сказал, почти идеально подстроившись под ее интонацию:

— Кроме того, что я — это я, все не так. Я не работаю у Криворотова. Я работаю в Министерстве по чрезвычайным ситуациям. Второе — это тебе надо со мной поговорить. Мне это совершенно ни к чему. Третье — когда я говорю с человеком, я всегда смотрю ему в глаза. С тобой я пока не говорю. Доходчиво объяснил?

Теперь настала ее очередь кивнуть.

Он опять взял в руки нож и вилку и продолжил трапезу как ни в чем не бывало.

— А ведь я не уйду, — сказала Вика на удивление беззлобно, даже посмеиваясь то ли над собой, то ли над ситуацией. — И не жди.

— А я и не жду, — сказал он, делая глоток вина. — Ты сиди, ради бога. Ты красивая. На тебя приятно смотреть. Сигареты, правда, у тебя каким-то дерьмом набиты, но это ничего, потерплю.

Она, не сдержавшись, фыркнула, став еще больше похожей на кошку.

— Тебе что-нибудь заказать? — спросил Сергеев. — Поесть? Выпить? Я искренне. Без подвоха. Раз уж мы тут сидим.

Плотникова не выдержала и рассмеялась. Смех у нее был хороший. Не воронье карканье, не жеманное хихиканье, не пейзанский регот, а красивый, грудной смех, сразу вызывающий у любого нормального мужчины вполне объяснимое желание услышать его интимную модификацию в совершенно другой обстановке.

— Закажи. То же, что и себе. Хорошо прожаренный стейк.

— Вино?

Она повернула стоящую перед ним бутылку этикеткой к себе и мизинцем руки, в которой она держала сигарету, слегка пригладила бровь.

Это был только ее жест. Жест, по которому Сергеев потом бы узнал ее из тысячи других женщин. Она вся состояла из таких вот особенных деталей — только ее жестов, только ее запахов, только ее словечек.

Она отличалась от всех женщин, случавшихся в его жизни, как отличается итальянский автомобиль ручной сборки от стандартного творения советского автопрома. Или, если это кажется слишком приземленным сравнением, как картина великого мастера от литографии, отпечатанной тысячами экземпляров.

Это сейчас она говорит о ненависти — теперь она почти чужая женщина, пресс-секретарь премьера, дама при власти. Раньше она говорила о любви. О взаимопонимании. Хочется думать, что искренне говорила. Сейчас она врет — еще несколько лет назад вспыхнувшие на уровне химии тел чувства волновали ее больше работы, больше карьеры, больше, чем имидж «охотницы», и уж наверняка больше, чем содержимое его штанов. Это прекрасно дополняло взаимный интерес — им было очень хорошо в постели, но не было главным в отношениях.

Пока ее не купили. Пока она не изменила. Интересно, что случилось первым? Он никогда не задавал лишних вопросов. Подозрения? Подозрения, наверное, были. Уж слишком вызывающе хороша и сексуальна она была. Но он не хотел об этом думать. Их роман изменил его настолько, что Сергеев, любивший женщин и любимец женщин, все время их брака и не помышлял о случайных связях. И по наивности или слепоте, свойственной всем влюбленным мужчинам, переносил собственные соображения и мироощущения на жену.

Что было в действительности? Зачем теперь об этом думать? Все закончилось. Они почти чужие люди. Все, что объединяло их, — в прошлом. Будущего нет и не будет. И нечего удивляться, что в словах ее не слыхать даже тени приязни. Теперь он, создающий ее шефу проблемы, для нее помеха. Обуза. Раздражающий фактор. Заноза в заднице. Разве можно с любовью говорить о занозе в заднице?

Жаль, но у всех есть своя цена. Ценой Вики оказалась власть. Не самый худший вариант, если посмотреть объективно. Не деньги — она зарабатывала достаточно и будучи Робин Гудом. Не молодые мальчики с крепкими телами — она всегда считала их «вибраторами на ножках» и «чисто прикладным предметом». Не шмотки, не камни, не дорогие авто, не меха…

Лысенко купил ее легко и просто, сделав старшей над коллегами, дав ей возможность «рулить», выбирать, кого допустить, а кого не допустить к телу, кого принять, а кого не принять в кортеж, сопровождающий Лысого на политически важное мероприятие. Он купил ее, сделал полностью безопасной для себя, дав Вике возможность рассылать «темники» от его имени, наказывать тех, кто пытался писать «мимо кассы», тех, кто отзывался плохо о ней самой и методах ее общения с бывшими, теперь уже бывшими, коллегами. Она перестала быть Викой. Она стала Викторией Андроновной. Бывшая фам-фаталь, звезда журналистских расследований, хрипловатый голос свободы стала голосом власти, получившим право карать и миловать недрогнувшей рукой. Ни один чиновник не мог бы делать это эффективней, чем она, знавшая в тонкостях повадки и хитрости своих бывших товарищей. Ее не мог обмануть эзопов язык, не вводили в заблуждение тонко завуалированные намеки — это было ее оружие, ее территория, ее приемы. И она не знала жалости при достижении поставленной задачи. Как, впрочем, и не знала ее, находясь на другой стороне баррикад. Как вообще ее не знала, наверное.

Она брезгливо топырит губу, морщит лоб, и лицо ее становится неприятно знакомым, словно это Лысенко сделал операцию по изменению пола и напялил на себя парик из ее волос. А тогда…

Тогда она посмотрела на этикетку, приглаживая бровь, выпустила тонкую струйку гвоздичного дыма и сказала:

— Чилийское красное? Годится. Просто попроси принести второй бокал.

Из угла доносились посвистывание окарины и гитарный перезвон — трио музыкантов, наряженных в пончо и сомбреро, кутаясь в табачный дым, добросовестно отрабатывало свою зарплату, оправдывая аргентинское название заведения.

Официант, лысоватый мужичок лет этак сорока, с вороватыми бесстыжими глазами, явно не мог оторвать от нее взгляда, разве что не облизывался, но исполнил требуемое быстро и аккуратно. Вика пригубила вино и, поставив бокал на стол, закурила следующую сигарету от окурка старой.

— Волнуешься? — спросил Сергеев.

Она пожала плечами.

— Нет. С чего бы… Просто хочу курить.

— Потому что мне не нравится дым?

— Потому что мне он нравится.

— Принято.

— Кто ты, Сергеев? — спросила Плотникова, разглядывая его сквозь голубоватую, пахнущую сладковато-удушливо завесу. — Почему я тебя не знаю? А ведь в твоей конторе я знаю всех. Я копаю вас уже полгода. Почему о тебе никто не знает никаких подробностей? Никто не говорит плохо, никто не говорит хорошо. Почему, Сергеев?

— Я человек непубличный.

— Ах да… Совершенно непубличный. Но свято блюдущий корпоративную этику.

— А что такое корпоративная этика?

Она не отвела взгляда, только глубоко затянулась и как-то неловко, словно сова, повернула голову в его сторону.

— Неужели я так похожа на дуру? — спросила она. — Даже обидно. Как ты думаешь, кто мне сливает информацию о твоем шефе? Да твои сослуживцы в очередь ко мне стоят — рассказать о делишках Криворотова.

— Верю, — сказал Михаил спокойно, тоже не отводя взгляда. — Но это не вся правда. Рассказывать-то тебе рассказывают, но этим не удивишь ни читателя, ни прокурора. Важно другое — источник-то у тебя не один. Часть тебе сливают твои друзья из СБУ, у них свои интересы. Дозированно сливают, грамотно, без лишних подробностей. Чтобы ты видела картину, как нужно им — с одной стороны. Часть тебе сообщает Крыс, на то он и первый зам, чтобы метить на место шефа. А еще кое-что — ты выдумываешь. Ты не волнуйся, у тебя хорошо получается, почти правдоподобно.

Она даже опешила на миг, но очень быстро, почти привычно взяла себя в руки — так поступает человек, привыкший держать удар на уровне рефлексов, а не усилий.

— Вот даже как? — сказала она с удивлением в голосе. — А я думала, что хитрее всех. То есть, надо понимать, ты мне без надобности?

— Я тебе без надобности.

— На место Криворотова ты не метишь?

— Зачем мне его место? У меня есть мое.

Была когда-то такая игра — гляделки. Глупая, если рассуждать, игра. Бессмысленная. Двое смотрят не мигая друг другу в глаза до тех пор, пока один не моргнет или не отведет взгляд, — в этот момент он проиграл.

На мгновение Сергееву показалось, что он с Плотниковой играет в эту игру. Ставка неизвестна, но очень высока. Чрезвычайно высока. Жизненно важна — иначе зачем с такой силой уперлась ему в глаза взглядом эта странная, похожая то ли на кошку, то ли на хищную птицу женщина?

В этом взгляде было все: злость, заинтересованность, раздражение, банальное любопытство, настороженность, но без страха, и, как ни странно, влечение. От ее взгляда отчетливо пахло мускусом. Настолько отчетливо, что Михаил ощутил холодок, пробежавший вдоль позвоночника к крестцу. И именно это ощущение взаимности, резонанса ощущений, было самым неожиданным для привыкшего к женским приемам Сергеева.

Внезапно она моргнула, и протянувшаяся между ними нить лопнула, оставив чувство неловкости и странное послевкусие в беседе.

Когда-то, в другой жизни, грузный седой мужчина, называвшийся Леонидом Сергеевичем, любивший носить слаксы и очки в массивной роговой оправе на пористом, угреватом носу, учил их создавать в разговоре настроение. Определенное настроение для достижения определенных целей. Учил подробно, с душой, щедро делясь приемами создания атмосферы, приемами использования особенностей психофизического и физиологического строения объекта интереса и прочим премудростям. Именно он, шмыгая своим вечно сопливым носом, впервые рассказал им об этой ниточке, протянуть которую между собой и объектом интереса без мордобоя, химикатов, электротока и прочих пошлостей, необходимых в профессии, есть высший пилотаж ведения допроса, ох, простите, беседы.

И совершенно не важна причина, по которой эта ниточка образуется, — страх ли, нежность ли, боль ли или простое любопытство. Главное — сам факт ее возникновения. Пусть на короткий миг, на секунду — и дело сделано.

В первое мгновение Сергеев обрадовался успеху, скорее, по привычке, по инерции, согласно рефлексу прошлых лет, но тут же остыл, сообразив, что не может понять точно, с какой стороны искомая ниточка протянулась: то ли от него к Вике, то ли от нее — к нему.

И чувство радости сменилось неуверенностью, положившей руки к нему на плечи со спокойствием старого близкого друга. Словно из жаркого торжества победы он нырнул в ледяную прорубь поражения и с разгону ушел под черный лед, в безвоздушное пространство, так хорошо ему известное по прошлым годам.

Как тогда, в обшарпанном номере гаванского «Хилтона», когда он глядел в глаза Рауля, казавшиеся ему испуганными. В карие, с зелеными точечками, глаза, с расширенными во всю радужку от принятого кокаина зрачками. И все было один к одному — просто, понятно и совершенно. И связи, и пункты передачи товара, и деньги в объемных бронированных кейсах, наличными. Рауль любил наличные.

Очоа, героя барбудос и друга Че, они уже прихватили до этого. Он был раздавлен и не мог понять, что же все-таки случилось, а вот Ла Гуардиа — нет, держался молодцом. И Рауль, уже далеко не молодой, жалок не был. В глазах его, на первый взгляд, был животный страх, он поминутно облизывал пересыхающие губы и вытирал нос рукой. Он, казалось, знал, что сейчас в номер войдут сотрудники безопасности, и никакой статус не спасет его от ареста. И Сергеев это тоже знал. И внутренне торжествовал, наслаждаясь финалом многомесячной и многоходовой комбинации.

А потом, когда в номер ломились остро пахнущие потом и табаком автоматчики, он вдруг увидел в глазах Рауля нечто и почему-то сразу понял, что на сей раз их обманули, разыграли, как детей на халтурном новогоднем утреннике с пьяным Дедом Морозом и сильно немолодой Снегурочкой. Что ничего не кончилось, а, наоборот, все только начинается. И вместе с этим пониманием к нему пришло чувство разочарования, ощущение, что их использовали. В очередной раз использовали. И он оказался прав.

Арестовали не Рауля, арестовывал Рауль. И в Трибунале чести Раулю досталась роль обличителя. Он оказался героем на белом коне. Очоа и Ла Гуардию расстреляли второпях, не особо заботясь о внешних приличиях. А с ними…

С ними случилось то, что должно было случиться в такой ситуации.

Сергеев почувствовал, как от воспоминаний у него заныло колено. В ноздри шибануло вонью немытого тела, припаленного электродами мяса и гнилых зубов. Когда Чичо орал, изо рта у него летела брызгами слюна, обдавая Сергеева запахом тления. Это было страшнее боли. Если бы Чичо мог ощутить хотя бы на миг то, что испытывал в этот момент Михаил, он бы отложил в сторону и аккумулятор, и киянку, превратившую колено Сергеева в сплошной пульсирующий в ритме самбы шар огня. Он бы плевал на него с особым цинизмом, а Сергеев умирал бы от отвращения в прямом смысле слова. И поэтому было особенно важно не показать этому рослому гнилозубому мулату, как ему плохо, — надо было смотреть не мигая, чтобы ни гримасой, ни дрожью не выдать истинных чувств.

А капитан Чичо был хорош в своем ремесле — крепкий малый с горящими в свете тысячеваттной лампы мертвыми глазами стервятника, черными курчавыми волосами и рябым от оспин лицом шоколадного цвета…

Она еще раз моргнула, и все вернулось на круги своя. Воспоминания поблекли. Гитарный перезвон, жалобный свист окарины, табачный дым и аппетитный запах жаренного на углях мяса. Как и не было никогда ничего.

— Ну что ж, — сказала Виктория, — тогда просто будем знакомы?

— Мне это больше нравится.

— Если быть до конца честной — мне тоже. Было бы обидно, если бы ты начал петь соловьем.

Она улыбнулась.

Официант поставил перед ней тарелку с дымящимся телячьим стейком, четвертиной лимона, зеленью и исчез из виду с явной тоской во взгляде.

Она выдавила на мясо брызжущий соком лимон, ловко орудуя ножом, отрезала кусок и, жуя, сказала:

— Вкусно. Просто великолепно.

Улыбка ей шла. У нее были крепкие белые, чуть крупноватые зубы и яркий рот, который слегка портила привычка брезгливо поджимать губы. Но когда она улыбалась, то была почти совершенством.

— Когда ешь такую вкуснятину, так и тянет спросить о том, что будет на десерт.

— А что будет на десерт? — спросил Сергеев, не скрывая заинтересованности.

— Еще не знаю, — сказала она, подняв бровь, — но мы можем это обсудить.

— Без дополнительных условий?

— Без дополнительных условий.

Он посмотрел на нее и улыбнулся в ответ.

Все великие разочарования начинаются с триумфа. Их роман не был исключением.

Вертолеты вынырнули из-за придорожного леска, как раз оттуда, откуда их Сергеев и ожидал. Две современные малошумные машины, выкрашенные в цвет хаки, с беспорядочной россыпью камуфляжных пятен на фюзеляжах.

Перевалив через поникшие, рано облетевшие от нынешних осенних ветров деревья, две хищных винтокрылых птицы заскользили над полем — наверное, и вчера они двигались так же: неторопливо, но в то же время стремительно — так атакует, не делая ни одного лишнего движения, опытный, хладнокровный боец. Утробно ухали винты — сам звук еще не был слышен в полной мере, но от его низкочастотной составляющей кожу на затылке морщило, как старый пергамент на солнце.

Самое время было выругаться, но времени на ругань не было. Его вообще ни на что не было. Оставалось буквально несколько секунд для того, чтобы исчезнуть из виду, испариться, нырнуть под землю или взлететь в небеса. Летать никто из них не умел, испаряться тоже. Но тот овраг, который Михаил еще полчаса назад так хотел обойти стороной, на счастье — на превеликое счастье — был рядом — метров шестьдесят. Один шанс, но он все-таки был. И Сергеев заорал так, что сам не узнал звук своего голоса:

— В овраг! Быстро!

За то время, что крик вырывался из его напряженного горла, вертолеты, которые только что казались раскормленными голубями, сократив расстояние, выросли до размеров двух крупных гусей.

Улов, ради которого они рисковали, шаря по расстрелянным машинам, был хорош, но, похоже, трофеи могли дорого обойтись — пленных тут не брали. Эх, «муху» бы… А еще лучше две. Но не было, не было «мухи»! И «стингера» не было, и «стрелы». Сергеев точно знал, где, совсем недалеко, километрах в тридцати, лежат несколько таких необходимых им сейчас комплексов, но это знание помочь не могло. Их засекли, поймали на живца и мчались сюда, чтобы заполучить добычу — вот почему все здесь оставили, как было! Они ждали, что кто-то придет — уж, конечно, не Сергеева с Молчуном, а кого поаппетитней, но ждали, это точно!

Сенсор где-то тут был, это как пить дать. Или, скорее уж, видеокамера, оставленная на всякий случай — датчик движения был бы просто не эффективен. За ночь зверье еще не подошло к телам: стрельба, коптящий дым пожара, после которого слишком долго воняло горелым…

А вот сегодня гости ожидались.

Лисы, расплодившиеся сверх всякой меры, волки, собаки, еноты и даже медведи, появившиеся в изобилии на Ничьей Земле последние лет пять, — всяк не прочь откушать человечинки. Сенсор орал бы как заведенный, и те, кто устроил ловушку, не могли этого не учесть. Значит, оставили камеру и ждали, что кто-то появится возле бронемашин. И дождались.

Молчун несся к краю оврага резво, что твой рысак, — собранный, без лишних взглядов через плечо, заметно опережая Сергеева, который стартовал первым. Все-таки годы давали о себе знать, и тут ничего не поделаешь.

Гул турбин нарастал. Сергеев спиной ощущал, как поворачиваются под шелест сервоприводов на турелях пулеметы, как примериваются к прицельной стрельбе через дверные проемы сержанты в легких бронежилетах, и мысленно попросил Бога о том, чтобы смерть, если она будет, была мгновенной. Но на этот раз Господь решил по-другому. Они все-таки успели.

Молчун прыгнул в овраг ногами вперед, словно в речку с «тарзанки», и с треском врезался в заросли орешника, густо покрывавшего весь склон почти до самого низа. Сергеев, отстававший на добрый десяток метров, достиг края в тот момент, когда с ближней «вертушки» застрочил пулемет, но тяжелые пули ударили в пустоту — он уже летел вниз, ломая ветки, стараясь прикрыть лицо локтями. На полпути его развернуло в воздухе от удара о тонкий пружинистый ствол, швырнуло спиной вперед обо что-то твердое, да так, что в рюкзаке захрустело.

— Только бы не контейнер! — с ужасом подумал Сергеев, но испугаться по-настоящему не успел.

Ноги обогнали голову, и он кувыркнулся в воздухе, словно парашютист в свободном полете. Тонкая, как хлыст, ореховая ветвь рассекла ему губу и обожгла щеку болью, а в следующий момент Сергеев получил сильный удар в промежность и, взвыв, шлепнулся в неглубокую лужу, на укрытое слоем подопревших листьев дно оврага, подняв в воздух тучу брызг.

Рядом, по мертвой и мокрой листве, хлестнули очереди пулеметов, прочертив фонтанчиками, выбитыми из воды и земли, четыре смертоносных трассы, и ушли дальше, миновав на этот раз облюбованные цели.

И тут же над оврагом, придавив беглецов к земле яростным ревом двигателей, промчались вертолеты. Рукоять автомата больно давила Сергееву на ребра, дыхание забило при падении так, что не было сил подняться, а Молчун, вцепившись клещом, уже волок его к поваленным, подгнившим стволам, глубоко вросшим в почву метрах в пятнадцати от места их падения. Откуда только силы у пацана взялись? Ослабевший на секунды гул турбин опять начал нарастать — «вертушки» зашли на боевой разворот и вновь устремились к оврагу, стараясь успеть накрыть бегущих огнем — лезть за ними в глубокий лог никто не хотел. Да и сам Сергеев в жизни добровольно в него б не полез — слишком хорошо он знал, какие сюрпризы могут скрываться на дне. Им повезло, что до вечера было далеко. Если бы на лес опустились сумерки, их бы расстреляли, как куропаток, с помощью приборов ночного видения, не спускаясь вниз, словно в тире. А так — если пережить барражирование — есть шанс спастись, уйдя по оврагу из зоны обстрела.

Поливая землю свинцом, две боевые машины пронеслись над ними. Что-то застучало по ветвям, значительно тише и медленнее, чем стучат летящие пули, и чавкнуло, падая в грязь. Потом справа хлопнуло, и воздух вокруг наполнился свистом и шелестом — осколки прошили лесок, чудом не зацепив никого из них. Потом рвануло слева и сзади, но Михаил, прикрывая собой Молчуна, прижимался к обомшелому стволу рухнувшего давным-давно вяза. Осколки впились в трухлявую кору и увязли в пропитанной влагой древесине.

На третий заход они вышли еще быстрее, предварительно сбросив скорость, и зависли над оврагом, всматриваясь в переплетение ветвей. Снизу Сергеев видел стрелков, выглядывающих из дверных проемов, видел их темные кевларовые шлемы с зеркальными забралами. Не униаты, не ооновцы, не россияне. Неужели охотники?

Сергеев слышал о таких рейдах, устроенных неизвестно кем, но известно зачем и за большие деньги. Ему рассказывали в Москве — Оленин до своей смерти рассказывал, но за бутылкой, с хиханьками-хаханьками. Колычев обмолвился пару раз — в виде анекдота. И в Интернете, бывало, всплывала реклама, но без прямых описаний, кто и за кем собирается охотиться — туры на Ничью Землю. А сейчас Михаил воочию видел их — новые вертолеты, таких нет ни у ООН, ни у россиян, ни у многочисленных формирований на территории Зоны совместного влияния. Современное оружие, амуниция, оборудование. Может быть, это не армейская засада. Армия расстреляла бронемашины, а эти, вовремя получив информацию от своего источника, устроились у еще теплых трупов, чтобы насладиться сравнительно безопасной охотой на мародеров.

Еще заход. На этот раз гранат вниз полетело больше — почти десяток. Захлопали взрывы. Благо легли «лимонки» правее, метров на пятнадцать-двадцать: пилот ошибся с ориентирами и от густо летящих осколков беглецов прикрывал ствол, под которым они прятались. Сергеев видел перепачканное лицо Молчуна со злыми, похожими на тлеющие угли глазами.

Дать бы ему волю — он бы устроил им бой с перебежками. Меняя позицию, можно было бы поймать на мушку дверной проем — тридцать метров для АК не дистанция — и устроить стрелкам вестсайдскую историю с простреленными конечностями и смертельными рикошетами внутри коробчонки. Чем черт не шутит — в четыре ствола можно было бы и потягаться, если уж совсем крыша от злобы съехала. Ракет, кроме ПТУРСов, у них, кажись, нет, напалмовых бомб тоже. Но вдвоем — избавь, Господи, от соблазна. Нечего в партизанщину играть. Сядут, спустятся в овраг, возьмут в клещи и благополучно загонят, как кабанов, под пулеметный огонь зависших с двух сторон вертолетов. Не надо их злить. Пусть кидают «лимонки», стреляют наугад и делают прочие непрофессиональные глупости. У вас шоу, господа?! Развлекайтесь! Мы не гордые, мы полежим пока мордой в грязь. Эх, сообщить бы ооновцам, вот была бы потеха! Но об этом можно только мечтать…

Граната ударила о ствол над их головами и улетела в сторону, подпрыгивая, словно теннисный мячик. Сергеев машинально прикрыл плечом голову Молчуна, а корпусом его тело, но граната рванула в глубокой промоине, которую вода проложила себе еще весной, во время схода снега, если судить по заросшим травой краям, всего лишь осыпав их землей и палой листвой.

— Сейчас они уйдут, — почему-то прошептал Сергеев в перепачканное ухо Молчуна. Говорить в полный голос ему не хотелось, хотя никто услышать их не мог. — Надолго их не хватит.

Вертолет завис прямо над ними, словно огромный вентилятор, гонящий вниз поток воздуха, от которого дрожали ветки и вверх взлетала мелкая водяная взвесь. Лопасти вспарывали воздух, свистели на басовой ноте турбины. Потом уханье лопастей перешло в непрерывный вой — один вертолет начал подниматься, волоча за собой вторую машину, словно привязанную к нему стальным канатом. Вниз, уже не прицельно, полетела еще пара гранат. Кто-то из стрелков выпустил по зарослям полрожка — так, наугад, для проформы. Отлетев на сотню метров от края оврага, что говорило о предусмотрительности и военном опыте пилота, машины сели.

Вот теперь время терять было никак нельзя.

Вниз они сразу не пойдут, но залягут с двух сторон лога и будут стрелять на каждый шорох и на малейшее движение. А там и ночь не за горами, а что из приборов ночного видения у них там, в рундучках, припасено никто не знает. Прикидываться хладным трупом Сергеев не хотел, хотя теоретически знал, как это делать. Но в условиях тропиков, а не поздней осенью на родной Украине, когда все вокруг холодное, сырое и мокрое, и на экране прибора он на таком фоне будет просто сиять, как фазан на снегу: стреляй — не хочу.

— Пошли, — сказал Сергеев Молчуну хрипло и вскочил на ноги.

Вскочил — это только так сказано. Ставший внезапно неподъемным рюкзак потащил его в сторону, и если бы малец не вцепился в рукав куртки, Сергеев бы рухнул на землю, как выпивший свои пол-литра забулдыга. Плюс ко всему, от удара в паху болело так, что Михаил заковылял прочь походкой кавалериста, совершившего трехдневный переход по пересеченной местности не сходя с седла ни на минуту. Каждый шаг отдавался внизу живота мучительным тянущим ощущением, хотелось немедленно лечь на землю, прямо на скользкие от влаги листья, и лежать, свернувшись в клубок, подтянув ноги к груди, и, по возможности, даже не дышать. Но кто мог дать ему такую возможность?

Дно оврага было усеяно мусором, сгнившими остатками поваленных когда-то деревьев. Слева от них торчал из земли смятый кузов допотопного «жигуленка», чуть впереди виднелся перекрученный в штопор остов металлической осветительной фермы, на которой висели ржавые лохмотья, бывшие некогда колючей проволокой. Земля, по мере того как они, под жалобное оханье Сергеева, максимально быстро продвигались вперед, прорастала осколками битого стекла, какими-то железяками, кусками осклизлого картона, рваными тряпками. Сергеев, крутя головой по сторонам, мысленно поблагодарил судьбу, что они не прыгали в овраг в этом месте — здесь бы их путешествие окончилось при приземлении и без помощи охотников.

Овраг был природным мусоросборником еще во время Волны. Позже ливни сносили в него мусор — откосы то и дело прорезались глубокими рывчаками, похожими на следы сабельных ударов, в которых, словно змеиные тела в кубле, переплетались грязные корни деревьев и кустарников.

— Быстрее, — сказал Сергеев и затвердил, как молитву: — Быстрее, давай быстрее, быстрее…

Со стороны они, наверное, смотрелись комично. Мужчина и мальчик, который его поддерживал. Оба грязные, мокрые, с громоздкими рюкзаками, увешанные оружием. Многоногое, многорукое существо, неровно ковыляющее по земле, с кряхтением и стонами перебирающееся через поваленные деревья, продирающееся сквозь кусты, разрывая одежду о ветви. Но, на их счастье, со стороны их никто не видел, а сами они оценить комизм ситуации не могли — не до того было, да и, с их точки зрения, ничего смешного в этом не было. Было больно, холодно и страшно. И не хотелось умирать. Совсем не хотелось.

Они ломились через заросли орешника напрямик, шумно, но даже через треск ломающихся веток Михаил слышал мерные звуки лопастей, вращающихся на холостом ходу и громкие голоса высаживающихся из вертолетов охотников. Задача была одна — уйти как можно дальше от места падения. Овраг, расширяясь, продолжался на север, туда, где, если Сергеев точно помнил карту, протекала река. Доходил ли овраг до реки или не доходил — карта об этом не говорила. Рельеф в этих местах менялся от сезона к сезону.

Было бы здорово, если бы овраг вывел их к руслу.

Река, текущая неподалеку, петляла среди подлеска, потом ныряла вглубь лесного массива и вновь вырывалась к полям, очерчивая заболоченную пойму черной лентой воды, прихваченной у заросших густым камышом берегов тонким и прозрачным, как пластинки слюды, ледком.

Выйдя к реке можно было нырнуть в чащу, можно было бы просто схорониться в одном из многочисленных буреломов. И, что важно, а мысль об этом не оставляла Сергеева ни на секунду, оттуда было достаточно близко до места встречи с Али-Бабой и его разбойниками.

Конечно, шанс на то, что Али-Баба их дождется, несмотря на опоздание, был, но…

Сколько он будет ждать? Сколько еще продлится игра в прятки с этими орлами на новейших «вертушках»? И продлится ли она вообще? Договаривались о люфте в двенадцать часов. Человеку, непривычному к атмосфере Зоны совместного влияния, высидеть эти часы в месте рандеву, в полуразрушенном дебаркадере, который Волной зашвырнуло бог знает куда, посреди Ничьей Земли было нелегко. Даже справить нужду, отойдя на несколько шагов в сторону, шарахаясь от каждого звука — от хруста ветки, звериного или птичьего крика, — требовало выдержки и умения держать себя в руках. Всегда существовал риск закончить сей естественный процесс или в качестве чьей-то мишени, или, что было еще неприятнее, в виде чьего-нибудь обеда. Али, конечно, парень непростой, но все же не железный. Будем надеяться, что дождется. А то ищи его потом по миру…

Они продолжали двигаться на север — стены оврага почти сомкнулись впереди, но проход был. Молчун, а за ним Михаил протиснулись в узкую щель между склонами, перелезли через несколько лежавших поперек лога бетонных столбов, частично раскрошившихся от удара о землю, сырости и времени. И зашлепали дальше — уже по колено в ледяной воде.

Сзади затрещали выстрелы — одиночные и очередями, несколько шальных пуль просвистело высоко над головами.

Охотники вышли на исходные позиции, и сейчас очень многое зависело от того, кто и как ими будет руководить. Беглецов и преследователей разделяло не более трехсот метров — ерундовое расстояние для умелого человека. Выручало то, что уж кто-кто, а эти охотнички под пули лезть не будут — не тот кураж и мотивация не та.

Если было правдой то, что рассказывал Оленин, а теперь Михаил имел причины ему безоговорочно поверить, их преследователи — это представители «золотой» молодежи и раскормленных нуворишей поздней формации. Те, кто уже не помнит российские мафиозные войны конца прошлого века, кто до сих пор считает Чечню мятежной провинцией, а Ничью Землю — заповедником для диких хохлов, попавших в экологический переплет. И они платят свои деньги за то, чтобы просто пощекотать нервы, и при этом не остаться лежать в неглубокой могиле, где-нибудь под Запорожьем.

В овраг они не полезут, это точно. Если инструктор грамотный, то он разделит их на две группы, каждая из которых пойдет со своей стороны, держа под прицелом нижнюю тропу. Возьмут в клещи, прижмут огнем ко дну, если, конечно, догонят и обнаружат.

Сергеев почувствовал, что боль в паху слабеет, а вот дышать становится все труднее и труднее. Лямки рюкзака резали плечи, во рту было солоно от крови, сочившейся из рассеченной губы. Он посмотрел на спутника.

Молчун весь взмок, на скуле у него красовался синяк размером со сливу, глаза были испуганные, но выражение лица сосредоточенное, злое. Сдаваться он не собирался, бросать Михаила на произвол судьбы тоже.

Бросив взгляд на странный прямоугольный предмет, выросший перед ними, Сергеев едва не расхохотался — посреди зарослей стояла телефонная будка. Без стекол, искореженная и измятая, будто ее пыталась прожевать Годзилла, но с сохранившимся на внутренней стенке телефонным аппаратом, правда без трубки — только оборванный провод торчал наружу. Эмаль, которой была выкрашена внутренняя панель, местами облезла, полопавшись, обнажая ржавое железо и разводы облюбовавшего будку грибка. Но глубоко процарапанную надпись «Люба сука! Мне не дала!» время затереть не сумело.

«Ни театров, ни телевидения. Книги идут на растопку, — подумал Сергеев, цепляясь за бывший таксофон глазами. — Еще десять лет — и грамотных в Зоне совместного влияния не будет. Что тут читать кроме инструкции к переносной ракетнице? А надпись останется. Будет видна, пока будка не врастет в землю по крышу. Единственное свидетельство того, что существа, жившие здесь, когда-то умели читать и писать. След культуры».

Еще десять шагов, и памятник давно сгинувшей Любе и ее стойкости остался позади, а еще через пятьдесят шагов овраг кончился, и они с разбегу выскочили прямо в речку. Благо здесь было мелко — река делала поворот, отмель, на которой они стояли, намывало годами. Под противоположным берегом было глубже, хотя он был низким, почти вровень с водой. Сосняк, густо росший на нем, казался непроходимым.

Сергеев оглянулся и узнал место. Правда, с этой точки он видел его впервые, обычно вот эту поваленную молнией сосну он осматривал, находясь выше и левее, вот с того места — с вершины склона над оврагом, там, где над рекой нависала кривая, изогнутая береза. Кто бы мог подумать, что они выйдут сюда так быстро — путь поверху был раза в два длиннее. Если погоня за ними пошла сразу же после посадки вертолетов, то все равно минимум десять минут у них есть. Шлепая застывшими от ледяной воды ногами по мелководью, они выскочили на пологий песчаный берег.

— Туда, — скомандовал Михаил, махнув рукой в сторону сосняка.

Молчун кивнул.

На берегу они подобрали кусок бревна, и Сергеев в спешке примотал к нему оба рюкзака тем самым, хорошо знакомым Молчуну, красным капроновым шнуром. Проплыть с таким грузом на спине даже эти двадцать пять метров нечего было и думать. Поверх рюкзаков он привязал автоматы — свой и Молчуна, завернув их в куртки, и свою кобуру из грубой кожи, с обрезом «тулки» внутри. Потом оба быстро разделись догола, и Сергеев быстро запихнул одежду и обувь в плотный пластиковый мешок, который всегда лежал, на всякий пожарный, во внешнем кармане его «станка».

— С Богом! — сказал он Молчуну.

И они вошли в воду.

Она обжигала, как пламя. Молчун и Сергеев переплыли речку, толкая бревно перед собой, и судорога, к счастью, не схватила никого из них. Берег был покрыт хвоей, но они так закоченели, что уколов игл, вонзавшихся в ступни, не ощущали. Сергеев в очередной раз подумал, что со стороны они выглядят как комические персонажи, Пат и Паташон, например, и от этой мысли ему стало совсем грустно.

Спрятавшись в чаще, Михаил достал из рюкзака пару кусков полотна, служивших полотенцами, а по случаю и перевязочным материалом. Они принялись вытираться с ожесточением, до красноты растирая кожу. Сергеев посмотрел на свою промежность и увидел на внутренней стороне бедра лиловый кровоподтек, накрывший и мошонку. На пару сантиметров левее — и все, отбегался бы наверняка. Болело ребро слева, плечо и губа, распухшая до размеров крупного киви. А так — просто молодец. Почти цел.

Потом, одевшись, с трудом сдерживая стук зубов, они пили вонючий самогон из фляжки, найденной на одном из трупов у бронемашин. И от этого стало немного теплее и, самое главное, ушел страх, гладивший Сергеева по спине когтистой, шершавой лапой.

Они выскочили. В очередной раз выскочили. И тут Михаил вспомнил хруст в рюкзаке и даже не испугался — помертвел. Если лопнул контейнер, хоть он и из сверхпрочной керамики с оболочкой из армированного кевларовой нитью мягкого полимера, но лопнуть все же мог, то они с Молчуном уже покойники, пусть сами они этого еще не почувствовали.

Но контейнер был цел. И его содержимое тоже. Двести граммов чистого бериллиевого порошка. Очень дорогой груз, бизнес с большими перспективами на будущее. Контейнеры с лекарствами, полевые госпитали, дизель-электростанции и еще много чего. Это обещал Али-Баба. Говорил уверенно, но обещать не значит жениться. Это Сергеев знал, даже не из прошлой — из позапрошлой жизни. Твердо знал. Наверняка. По собственному, очень печальному опыту. По наглядным примерам.

Что хрустело — он выяснил сразу. Удар пришелся на термос из нержавейки и смял его, как картонный стаканчик. В одном месте тонкая сталь даже лопнула. То, что после такого удара у Сергеева просто болело ребро, можно было считать чудом — оно должно было просто разлететься на части. А вот с термосом чуда не произошло. Термос было жаль. Такой еще поискать надо. Молчун, любивший хлебнуть в дороге горячего чаю или бульона из кубиков и кипятка, с сожалением покачал головой.

— Не боись, — сказал Сергеев, улыбаясь. — Другой найдем. Есть, браток, один хороший магазин, с надежно заваленным входом, который я держу на черный день. Там этого добра…

Молчун едва заметно улыбнулся в ответ. Одними кончиками губ, словно мим, только обозначивший, сыгравший эмоцию. Черная бандана, закрывавшая лоб, синяк на скуле и покрасневший от холода и сивухи нос, делали его похожим на заблудившегося в лесу, окоченевшего скаута.

«Ошибочное, между прочим, мнение, — подумал Сергеев, крепя на бедре кобуру с «тулкой». — Какой он скаут? Он в свои годы — коммандос. Он знает не то, как костры надо с одной спички разводить, а как танки жечь, да людей, если сильно припрет, тоже. Я ничего о нем не знаю и, скорее всего, ничего и не узнаю никогда. Но какая, в сущности, разница? Он подставил мне плечо сегодня, я закрывал его своим телом сегодня. А завтра? Что будет завтра, если завтра все-таки будет?»

Сергеев пожал плечами. С противоположного берега, приглушенные расстоянием и стволами деревьев, донеслись голоса.

— Ну вот, — сказал Михаил, — вот и гости дорогие пожаловали. К реке они, конечно, спустятся. Там бы их и встретить — радушно и по-свойски. Но мы их трогать не будем, да, Молчун? Нам время терять нельзя. Нам идти надо.

Молчун двинул бровью, показывая, что лучше бы гостей все-таки встретить, пусть порадуются приему, но раз надо идти, то он, в принципе, согласен.

Замурзанная мордаха, спутанные, грязные волосы, торчащие из-под банданы. Его б под душ, под горячий, а не в ледяную реку. Не мужика здоровущего на себе тащить, под пулями да осколками, а в школу, на дискотеку с девчонками. Хотя где теперь те дискотеки? Девчонки-то есть, а вот дискотеки — это теперь из зарубежной жизни. Вывести бы его к цивилизации — в Москву, Львов или, на худой конец, в Донецк. Справить документы — это не проблема при старых контактах и при новых, кстати, тоже. И ведь спрашивал его неоднократно, предлагал, а Молчун только хмурился и мотал головой. Да и сам Михаил понимал, что Маугли в сравнении с Молчуном — просто легкий случай. Что такое человеческий детеныш, воспитанный волчьей стаей, в сравнении с мальчиком, который, родившись в обычной семье, лишился не только родителей, но и мира, в котором начал жить, и попал в мир, где даже волчьи законы были верхом гуманности? В мир, где слабого надо пристрелить? Где убивать — не грешно, а необходимо, как дышать? Где за проволочными границами, за минными полями и сенсорными датчиками, за хитроумными системами защиты живут миллионы благополучных людей, которые и думать забыли о тех, кто остались бедовать за оградой? Что же необычного было в том, что Молчун не хотел отсюда уходить? Или не представлял, как это сделать?

«Кто бы мог подумать, — Сергеев потер ладонью саднящий бок, — что в какой-то момент у меня не будет никого более близкого, чем этот паренёк?»

Ему хотелось обнять Молчуна, прижать его к себе, сказать ему, что у него никогда не было сына, но он бы так хотел, чтобы его сын был таким же самоотверженным и смелым парнем…

Но в очередной раз застеснялся своих чувств. Прошедшие годы научили его быть сдержанным, хотя Сергеев понимал, что это, скорее, не сдержанность, а наступающая бездуховность. О какой духовности можно говорить в мире вседозволенности? Но ведь Молчун — тоже дитя этого мира.

Он так много хотел бы сказать, а вслух сказал только:

— Спасибо тебе, Молчун.

Мальчишка посмотрел на него, махнул рукой, мол, о чем тут говорить, и на секунду прижался к плечу Сергеева, совершенно по-детски. И тут же выпрямился, словно ничего и не было.

Они встали, поправили амуницию, чтобы не гремела, затянули лямки рюкзаков, попрыгали на месте для проверки и пошли скорым, походным шагом по заросшей жухлой осенней травой тропинке, углубляющейся в сосняк.

— Почему ты никогда не спрашиваешь меня о прошлом? — спросила Вика, потягиваясь.

Она лежала на диване в гостиной, прямо на пледе, которым он был застелен. Как ни странно, она любила лежать на шерстяном покрывале, которое любая женщина посчитала бы колючим.

Плед был настоящим, шотландским, в сложную зелено-красно-черную клетку. И она смотрелась на нем, как рисунок на гобелене: голая, тонкая, очень грациозная, с торчащими грудями, тонкими лодыжками, пышной копной волос и неизменной дымящейся гвоздичной сигаретой, зажатой в изящной руке.

Сергееву иногда казалось, что этот запах гвоздики никогда не выветривается из его квартиры. Наоборот, становится только сильнее после ее ухода. Пряный, сильный, запоминающийся запах. Он даже начал нравиться ему — словно в квартире курили не сигареты, а жгли благовонные палочки. Но эти симпатии зависели от настроения и фазы их взаимоотношений. Когда они ссорились, он ненавидел эту гвоздичную вонь — до тошноты, до аллергии, до слезящихся глаз. Когда же она вот так возлежала на диване или на кровати в спальне, бесстыдная и целомудренная одновременно, как языческая богиня, запах ее индонезийских сигарет казался ему фимиамом.

— О чьем прошлом я должен спрашивать?

— Ну о моем, например.

— Не хочу.

Он варил кофе, стоя на кухне, с полотенцем, обмотанным вокруг бедер, и мог видеть ее через отражение в зеркале стенного шкафа.

— Я тебе не интересна?

— Ты? Интересна.

— Я интересна, а то, что меня касается, — нет?

Шипел газ в конфорке. От турки поднимался чудесный аромат свежемолотого кофе — коричневая пенка уже начала расти, готовясь рывком выплеснуться на плиту, и испортить Сергееву удовольствие от приготовления и потребления любимого напитка. Он ненавидел чистить плиту после того, как кофе сбегал, но и терпеть коричневые пятна, похожие на коросту, на белоснежной эмали до прихода домработницы — тоже было выше его сил. Кофе обыкновенно сбегал два раза из пяти, доказывая Михаилу, что жизнь — беспрерывная цепочка компромиссов и с этим пора смириться.

Сегодня ему не хотелось ссориться.

— Мне интересно то, что касается нас.

— Я знаю, почему ты никогда не задаешь вопросов. Для того чтобы самому не давать ответов.

Пенка подошла к верху джезвы, и в тот момент, когда Сергеев наконец-то погасил газ, Вика вошла в кухню, не потрудившись набросить на себя хоть что-то.

Без каблуков, босая, она была Михаилу чуть выше плеча. Беспричинно разгневанная. Выплескивающая наружу желание поскандалить. И удивительно красивая.

Сергеев, глядя на нее, удивлялся, как совокупность в общем-то далеких от совершенства черт дает столь впечатляющий результат? Чуть длинноватый нос, выделяющиеся скулы, не самая совершенная по форме грудь, не самые длинные в мире ноги… Список несовершенств можно было бы продолжать, если бы не результат, который, как убедился Сергеев, опустив взгляд на полотенце, которым были обмотаны его бедра, был, что называется, налицо.

— Ты разберись, что для тебя проще — отвечать на вопросы или выслушивать ответы? — сказал он с примиряющей интонацией.

— Лживые ответы?

— Ну, зачем же так?

— Хорошо. Не до конца правдивые?

— Я бы предпочел другую формулировку — не до конца откровенные.

— Послушай, Сергеев, — сказала она, наблюдая, как он разливает по керамическим чашечкам густой, сладкий кофе. — Я всегда думала, что в этой стране могу узнать все и обо всех. Включая детские симпатии, сексуальные пристрастия и гастрономические выверты.

— У меня нет гастрономических вывертов, и ты все знаешь о моих сексуальных пристрастиях.

— А детские симпатии?

— Если сказать честно, то в детском саду мне нравилась девочка по имени Галя. Мы с ней спали.

— Что? — она удивленно подняла брови.

— Наши кровати стояли рядом. И во время дневного сна она трогательно держала меня за руку.

— Очаровательная деталь.

— Но это еще не все.

— Да?

— Да. Еще мне нравился мальчик Сережа…

Она засмеялась своим бархатным смехом, от которого у Михаила по спине бежала теплая волна.

— Ты меня пугаешь!

— С Сережей было интересней играть, но Галя так держала меня за руку во сне, что я просто не мог ей изменить.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет, просто рассказываю о своих детских симпатиях. Ты же просила.

— О детских симпатиях ты готов со мной говорить?

— Да. Пей кофе — остынет.

— А о своем недавнем прошлом?

— Нет.

— Сергеев, — она подошла к нему вплотную, прижалась всем телом и пристально посмотрела ему в глаза снизу вверх.

Она почему-то редко называла его по имени, даже в интимные моменты.

— Я тебе обещаю, что когда-нибудь, рано или поздно, я расскажу тебе твою биографию. От и до. За исключением детского сада. Хочешь ты того или не хочешь — я узнаю о тебе все. Ты мне веришь?

Он поцеловал ее в губы, пахнущие гвоздикой, но она не ответила на ласку, только прищурилась, вглядываясь в его лицо.

— Ты мне веришь? — повторила она настойчиво.

Сергеев не хотел врать. Поэтому всего лишь отрицательно качнул головой.

— Зря, — сказала Вика зло, высвободилась, взяла чашку с кофе и подошла к окну. На фоне светлых занавесок, выбеленных ртутным светом уличного фонаря, она смотрелась как статуэтка — Сергеев невольно залюбовался.

За окном шел дождь. Плотный летний ливень, полоскавший запылившиеся за день киевские мостовые, умывающий каштаны и липы бульваров прохладной чистой водой. Он превращал огни мостов, переброшенных через Днепр, в нерезкие мазки на огромной палитре темной, глубокой и могучей реки.

Грозы не было. Не сверкали молнии. Не гремел гром. В этой стихии, в воде, падающей с небес, не было ровным счетом ничего демонического. Просто шел дождь.

Автомобили прятались во дворах. Опоздавшие занять места на своих стоянках вместе с пешеходами шлепали по теплым лужам. Город не собирался засыпать — он ждал ночной прохлады и свежих запахов зелени из скверов и парков.

— Ты не задумывался, почему мы вместе?

— Потому, что нравимся друг другу.

Она хмыкнула, и даже в движении ее чуть угловатых плеч сквозила ирония.

— Нравимся. Превосходно сказано. Мне, Сергеев, нравились многие. Сегодня — один, завтра — второй. Послезавтра — мог быть и третий.

— Назови другую причину.

— Не назову. Ты ни разу не сказал, что меня любишь. Я ни разу не сказала, что люблю тебя. У нас нет общего прошлого. Я не вижу общего будущего. Знаешь, что нас держит вместе?

— То, что нам хорошо вдвоем.

— О боже, — она резко развернулась к нему лицом, — до чего же вы, мужики, примитивны! Ну, это-то при чем? Почему вы полагаете, что ваш член может быть осью чьего-то мира? Ты же неглупый человек, Сергеев, чтобы всерьез говорить о своей мужской исключительности! То, что у нас с тобой сейчас, — это даже не связь — так, случайные встречи. Я не знаю, что ты там надумал, какую драму, но о себе я знаю точно. Я с тобой только потому, что не могу тебя понять. Я каждый раз даю себе слово, что это будет в последний раз! Я не хочу к тебе привязываться! Я сама по себе! Но потом, потом я вдруг понимаю, что вот уже полгода мы вместе, а я все еще не знаю твою тайну. Все остальное — только приправа. Ты хороший человек, Сергеев. Я так искренне о тебе думаю. Но я не знаю, какой ты в действительности. Я чувствую, что ты способен на очень разные поступки. Я не шучу. Может быть, ты их уже совершал, а может быть, просто готов совершить. И эти разные поступки могут быть такими, что и представить себе трудно. И я ловлю себя на мысли, Сергеев, что из-за этой недосказанности, из-за того, что ты первый из мужиков, которого я не прочла вдоль и поперек после нескольких ночей, мне с тобой интересно. А это плохо, Сергеев, очень плохо! Время, проведенное вместе, — это привязанность. Привычка, мать бы ее так. К теплу чужого тела. К чужому дыханию. К тяжести чужой руки на бедре. А привычка — это зависимость. А я ненавижу зависимость! Настолько сильно ненавижу, что слово «любить», считаю синонимом слова «рабство».

Михаил кожей ощутил, что она говорит правду. Может быть, под влиянием момента, а может быть, расчетливо и осознанно, что было гораздо вероятнее, если учитывать ее характер.

— Это и есть причина, мистер Икс. Твоя тайна. Мне интересно ее разгадать. Настолько интересно, что для этого я готова полюбить тебя. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нельзя любить человека только за то, что не можешь его понять.

— Да? — сказала она, ухмыльнувшись. — А я-то думала, что человека нельзя любить, если сразу понимаешь его полностью. Такой человек банально не интересен. Если бы ты был раскрытой книгой, пусть даже с темными пятнами в биографии, если бы я не чувствовала в тебе готовность к поступкам — все бы ограничилось тем нашим десертом после хорошего стейка. Один раз, — она подняла указательный палец вверх, словно грозила кому-то. — Не более. Мы бы даже друзьями не остались.

— Значит, мне повезло.

— Значит, тебе повезло. Или не повезло. Это как посмотреть.

— Я не такой меркантильный. И не такой расчетливый. И совсем не такой любопытный.

— Дело в том, что я не могу понять, какой ты.

— А если обычный? — сказал Сергеев, подходя к ней вплотную. — Можешь ты себе представить, что я самый обычный человек? Просто человек, без второго или третьего дна, который влюбился? Не в журналистку, не в местную знаменитость, а в красивую женщину? Шел себе, шел по жизни и вдруг — раз! Так случилось!

Он взял ее за плечи и притянул к себе, не отрывая взгляда от ее лица. Они снова играли в гляделки, как несколько месяцев назад, во время их первой встречи.

— Почему нужна тайна? Почему мы просто не можем любить друг друга? На что надо оглядываться? На биографию? На национальность? На профессию? Мы начались друг для друга в тот день, когда встретились, — не было нас до этого! Ты можешь это понять? Или я говорю о чем-то необычном?

— Нет, — проговорила она, не отводя взгляда.

— Любовь — не всегда борьба и не всегда рабство, — сказал Сергеев тихо, стараясь не вспугнуть то чувство, что возникло между ними в этот момент. Очень хрупкое чувство, хрупкое, как крыло бабочки. И такое же легкое и нежное — тронь неосторожно, и радужная пыльца осыплется, обнажая бесцветный остов. Или же крылья были другие? Перепончатые и черные, похожие на паруса джонки, разворачивающиеся с вкрадчивым кожаным шорохом?

— Мужчина — не всегда враг, не всегда завоеватель или жертва. Иногда он, как ни странно, бывает другом. Даже если у него нет талантов, образования, денег, способностей. Даже если у него нет тайны, которой ты хочешь владеть. Даже если у него ничего нет, кроме любви к тебе. Возможно, ты никогда не встречалась с таким, но у тебя же есть воображение? Ты можешь поверить в это?

— Нет, — повторила она, и взгляд ее на мгновение потеплел. — Но я могу попытаться…

В какой-то момент Михаилу даже показалось, что ее глаза увлажнились, но она уже положила голову ему на грудь, спрятав лицо в тени собственной челки, и он не мог с уверенностью сказать, были ли это слезы. Может быть, ему просто хотелось, что бы это было так.

Некоторое время они так и стояли у стола на кухне, молча, обнявшись.

Сергеев и сейчас не мог сказать определенно — врала ли она в тот вечер или нет? О себе он мог сказать однозначно: на тот момент, в ту минуту он говорил правду. Было ли это действительно большим чувством, хотя бы с одной стороны? Как можно определить это теперь? После всего, что они сказали и сделали друг другу за последний год? Что осталось от любви к ней после того разочарования, что он испытал?

Если быть честным до конца, она предупреждала его.

И тогда, и потом он чувствовал, что их отношения хрупки, как скорлупа воробьиного яйца, но хотел надеяться на лучшее. Он продолжал надеяться на лучшее и тогда, когда столкнулся с ней в подъезде их дома и увидел, что она смотрит на него насмешливым, чужим взглядом. Когда она, стоя на ступеньку выше, приблизила свое лицо к его лицу, упершись лбом в его лоб, и выдохнула жарко, почти касаясь его губ своими губами, тихо, с такой знакомой хрипотцой:

— Вот и все. У тебя больше нет тайн, Сергеев. Эта была последней.

И пошла прочь, вниз по лестнице. Ее каблучки застучали по старым, истертым тысячами ног ступенькам. Застучали звонко, рождая эхо. Так могут звучать каблуки только в старых подъездах. В подъездах, где лестницы бродят по кругу, обнимая гулкую пустоту, которая тянется от кафельных плиток площадки на первом этаже до стропил под коньком крытой кровельным железом крыши.

А в квартире, в их бывшей квартире, в ее любимом кресле, обтянутом толстой кожей цвета какао, сидел и дожидался его прихода давно уже покойный, оплаканный и неоднократно помянутый в застольях добрым словом Мангуст. Сутулый, постаревший, полысевший — этакий дядечка, давно перешагнувший за пятьдесят, но с прежним металлическим блеском во взгляде и, как и раньше, смертельно опасный.

— Умка!

Сергеев вначале даже не отреагировал на мужской голос, раздавшийся за спиной. Голос был моложавый, звонкий. По такому голосу сложно определить возраст говорящего. Бывает, что такой тембр человек сохраняет от семнадцати и до семидесяти лет, и если по каким-то внутренним причинам голос не бросается догонять хозяина, то, даже не видя человека пару десятков лет, можно узнать его по нескольким фразам, не заглядывая в лицо.

Этот голос, произнесший его интернатскую кличку, которую Михаил успел давно забыть, был ему определенно знаком. Голос из прошлого — далекого прошлого.

— Умка, — повторил за спиной мужчина, — это ты?

А он уже почти представил себе говорившего. Был он небольшого роста, светло-русый, веснушчатый, круглолицый и толстоногий. Волосы на макушке всегда стояли торчком — словно хохолок у волнистого попугайчика. Носом, правда, он на попугайчика похож не был — нос был воронежский, среднерусский — картошечкой. Летом, в пионерлагере, в Евпатории, эта картошечка облезала, веки припухали от солнца и краснели, а веснушки покрывали и лицо, и спину, и грудь сплошным слоем — словно наглые, рыжие лесные муравьи. Звали это четырнадцатилетнее чудо природы Вова Блинов, но так официально его никто не называл. Все воспитанники Московского интерната № 15 (специального интерната, для детей сотрудников МИДа и советских специалистов, находящихся в длительных командировках за рубежом) звали его не иначе как Блинчик.

Последний раз Блинчика Сергеев видел более двадцати лет назад — было это уже после смерти родителей Сергеева. Родители Блинчика успели вернуться из Пакистана, когда советских специалистов-строителей начали находить в колодцах, с перерезанными шеями, а вот чета Сергеевых не успела, и в одном из таких колодцев осталась навсегда.

Михаил помнил день, когда узнал об этом. Тогда в интернат приехал его дед, отец матери, полковник Рысин — седой, сухой старик с вечно недовольным выражением лица, мохнатыми, как у тогдашнего генсека, бровями и гладко выбритым, вздернутым подбородком.

Дед внука Мишу визитами не баловал и с двумя своими дочками особо не родичался. Со своей первой женой, родной бабушкой Сергеева он расстался давным-давно, лет за десять до ее смерти. Вторая его жена — дама без возраста и без других особых примет, кроме острого, как клюв вороны, носа, — была сильно пьющей заведующей общим отделом одного из столичных райкомов КПСС, тоже долго не продержалась. И в настоящий момент был он женат на женщине лет на тридцать его младше — пухлой блондинке, с короткими, похожими на куриные окорочка, ногами и влажным взглядом туповатых блекло-голубых глаз навыкате. Означенная дама никем не работала и, по дедову замыслу, должна была создавать ему семейный уют.

Новая дедова жена его прежнюю семью не жаловала, а дед — Александр Трофимович — делами прежних родственников старался не интересоваться, так как в жизни своей, наверное, никого не любил — по полной своей неспособности к данному процессу. Ни старую жену, ни новую, ни детей своих, ни внуков — единственное существо, к которому он питал трогательную привязанность, был он сам — великолепный и неповторимый. Даже новая, сравнительно молодая жена нужна ему была только для того, чтобы в очередной раз восхититься самим собой, — вот, оказывается, как мы еще можем!

Миша деда не то что не любил — просто не знал. Не выдавалась такая возможность — узнать. Пока родители были то в Индии, то в Пакистане, то в Иордании, то в Египте — дед навещал Сергеева четко по графику: один час, третье воскресенье месяца, с 16 до 17 часов. Раз в три месяца — семейный обед. Второе воскресенье месяца. Три часа с дорогой — с 14 до 17 часов. Прикосновение сухих дедовых губ ко лбу, три десятки, красные купюры с профилем вождя, вложенные дедом в карман внука. Влажные, как плохо прожаренные оладьи, вытянутые в трубочку, губы дедушкиной пассии, после поцелуя которых до смерти хотелось вытереть щеку, но было нельзя. Никак нельзя — дед мог обидеться, а он был единственным связующим звеном между Сергеевым и миром за стенами интерната.

Тетка, сестра матери, живущая в Киеве, была не в счет — хоть и писала она племяннику регулярно, и в гости к ней он ездил не одно лето подряд, и отношения между ними были по-настоящему хорошими — родственными.

Родители отца во Владивостоке тоже во внимание не принимались. Миша и видел их всего раза три-четыре — просто знал, что они есть. А дед, какой он там ни был, находился рядом, в Москве, и хоть и поддерживал связь с внуком по расписанию, но все-таки… Все-таки…

В тот день, неурочный день, Сергеев точно помнил — была среда, середина апреля месяца, дед внезапно появился в интернате — Мишу вызвали к директору прямо с урока химии. В конце урока планировалась самостоятельная, ни Сергеев, ни Блинчик к ней готовы не были. Но Сергеев, который не зря имел прозвище Умка, химию все же знал, и Блинов надеялся на его помощь, как на помощь существа высшего порядка. И когда Сергеева вызвали в директорский кабинет, Блинчик, понимая, что надеждам на благополучный исход урока пришел конец, смотрел ему вслед тоскливо, как брошенный на произвол судьбы щенок.

В кабинете директора Мишу ждало вовсе не спасение от тройки, а бледный, разом постаревший, но не утративший лоска дед, завуч с испуганными выцветшими глазами снулой рыбы, взволнованная классная дама Маргарита Тихоновна, постоянно хлюпающая носом. И страшная весть тоже ждала, притаившись в складках дедова рта.

Сергеев шел к выходу, еще не зная, что уходит не на последние пятнадцать минут урока химии, а навсегда. Что его родителей уже нет в живых, что дед его, действующий полковник ГРУ, уже решил внести коррективы в его дальнейшую судьбу по собственному разумению — да и советоваться, собственно говоря, ему было не с кем и незачем.

Часы бесстрастно отсчитывали последние минуты детской жизни, а Миша думал о том, как ему повезло с самостоятельной, которую теперь не придется писать, как не повезло Блинчику, которому светит четвертная тройка и, как следствие, тройка за год. А родители Блинова, которые в июле приедут в отпуск, таким его успехам точно рады не будут.

И вот, через несколько десятков лет, Сергеев услышал голос за спиной и за те секунды, что понадобились ему для того, чтобы поставить бокал на столик и обернуться, успел вспомнить и тот апрельский день, и затрепанный томик «Страны багровых туч», и холодок майского моря, и даже мелких евпаторийских песчаных крабов, которых Блинчик додумался варить в стакане при помощи кипятильника.

— Привет, Блинчик, — сказал он. — Давно не виделись!

Владимир Анатольевич Блинов выглядел импозантно, но школьному своему прозвищу соответствовал даже более, чем много лет назад. Лицо его с годами сделалось еще более широким и круглым, волосы на голове остались только в «ленинском» варианте, веснушки стали грубее и заметнее. Рост его превышал габариты по ширине едва на треть — круглый, тугой живот выпирал из дорогого однобортного пиджака, лацкан которого был украшен депутатским значком, словно груди из тесного корсета. Импозантность импозантностью, а время явно не добавило Блинчику внешнего шарма, но голос изменить не смогло, и это почему-то было Михаилу очень приятно.

Блинчик улыбнулся безупречной фарфоровой улыбкой, но при этом так искренне и тепло, что Сергеев совершенно непроизвольно широко улыбнулся в ответ.

— Умка! Чертяка! Сколько лет прошло? Господи!

Блинов попытался прижать его к груди, но в результате получилось совершенно наоборот: Блинчик, охватив рослого Сергеева коротенькими ручками, трогательно положил ему голову на грудь, повторив мизансцену возвращения блудного сына, только на колени ему становиться для этого не пришлось.

— Как я рад тебя видеть!

— И я тебя, Володя, — сказал Сергеев, не кривя душой. — Тесен мир, Блинчик, ох, как тесен!

Встретить человека, с которым расстался двадцать лет назад в московском интернате, в холле киевского Дома кино на национальной премьере фильма «Гетьман», приглашение на которую прислали Криворотову, а пошел, чтобы не обижать пригласивших, его зам — пусть фраза звучит банально, но что тут можно сказать, кроме того, что мир действительно тесен.

— Как ты, Миша? Где?

Главный вопрос был «Откуда», но всему свое время.

— Я в порядке, как видишь. В МЧС, зам Криворотова по общим вопросам. Я почти год в Киеве.

— С ума сойти! — удивился Блинов. — Ты — и чиновник! А до этого? Я тебя искал пару раз, через ребят интернатских. Колюню спрашивал, Тараса и даже Рашида. Ты как сквозь землю провалился! Никто и ничего! Ты, Сергеев, — летучий голландец! Марго сказала, что тебя забрал дед, — и все! Слушай, хрен с ним, с фильмом! Я тебя из рук не выпущу, и не мечтай! Ты один?

Сергеев ждал Вику, которая, против обыкновения, опаздывала — вообще-то она была по-мужски пунктуальна.

— Да нет, я с подругой, — сказал он, — она будет с минуты на минуту.

— Кто у нас подруга? — спросил Блинчик.

— Ты ее, скорее всего, не знаешь, — на всякий случай сказал Сергеев.

— Ой ли? Ох, Умка, я в этом городе, пожалуй, знаю всех симпатичных женщин.

Физиономия у Владимира Анатольевича стала самодовольная. Михаил невольно вспомнил, как краснел юный Блинчик в далеком детстве, когда речь заходила о девочках. Слово «секс» тогда было не в ходу — существовало множество эвфемизмов, которыми они тогда пользовались. И любой из них вызывал у Блинчика исчезновение веснушек на фоне общего изменения цвета кожи. А нынче… Неужели Блинов стал бонвиваном? Верилось, если говорить честно, с трудом, но время меняет людей.

— А я не симпатичная, я красивая, — сказала Вика, выныривая из-за спины Блинова, — или ты, Володенька, в этом сомневаешься?

— Вот это номер! — Блинчик, похоже, действительно удивился. — Вика?! Умка, так это твоя подруга? Офигеть! Какой маленький город — Киев! Все друг друга знают!

— Умка? — сказала Плотникова удивленно. — Это ты, что ли, Умка, Сергеев? Это партийная кличка?

— Это детская кличка, — сказал Блинчик. — Он тебе не говорил?

— Он у меня неразговорчивый. А, собственно, откуда ты, партайгеноссе, знаешь его детскую кличку? Вы что — друзья детства? Вот так сюрприз! Слушай, Сергеев, мне уже начало казаться, что в Киеве тебя никто не знает — ан нет! Нет, я серьезно, Блинов, вы что, учились вместе? Так ты вроде москвичом когда-то был?

— Мы учились вместе, — сказал Сергеев без особого желания. — И не виделись очень много лет.

— У нас даже кровати рядом стояли, — Блинчик с широкой улыбкой приобнял Плотникову за плечи. — Слушай, акула пера, как же это ты еще не разнюхала ничего о наших общих делах? Просто непохоже на тебя!

— Интригуете, мальчики! Чувствую, чувствую запах жареных фактов! О стоящих рядом кроватях прошу поподробнее!

— Слушайте, ребята, — сказал Блинов, — ну, не задалось у нас сегодня с искусством! Поехали куда-нибудь! Выпьем, посидим, повспоминаем. Сергеев, я тебя из клыков не выпущу, сразу говорю — готовься! Мне Ступка все равно по секрету сказал, что фильм — редкое говно!

— Я не против, — согласилась Вика без жеманства, — не каждый день третий номер в списке национал-демократов приглашает выпить и поговорить. Соглашайся, Миша, соглашайся!

— Ты третий номер в НДПУ? — ошеломленно спросил Сергеев Блинчика.

— Точно, — ответила Вика за него.

Сам Блинов с виноватым лицом развел руками.

— Есть такая партия!

— Не просто третий номер в списках — партийный лидер. Теневой, правда, да, Володенька?

— Клевета, — сказал Блинов не краснея. — Журналистские домыслы, грязные слухи. Я — простой партийный функционер, бедный депутат, член фракции.

Любители киноискусства, заполнявшие холл Дома кино, потянулись к входу в зал. У стойки буфета быстро доходили до кондиции несколько хорошо одетых мужчин с печальными лицами. Жены, топтавшиеся рядом с ними, тянули мужей приобщаться к прекрасному.

— Врет, — сказала Вика, обращаясь к Сергееву, — врет наглым образом. Как ты называл его в детстве, а, Миша?

— Я сам могу сказать, — вмешался Владимир Анатольевич. — Сугубо по фамилии — Блинчик! Я был маленький и толстенький.

Вика посмотрела на Блинова так, что Сергеев, неплохо изучивший ее мимику, мог с точностью сказать, о чем она подумала:

— С тех пор ты не вырос и не похудел!

И, если не кривить душой, это было чистой правдой.

Но вслух Плотникова сказала:

— А теперь, Миша, его называют Советник. А кто поначитанней — Кардинал. А был просто Блинчик. Как растут люди! Превосходно! Я могу об этом написать?

— А вот это мы обсудим в процессе, — заявил Блинчик со смехом. — И решим за рюмкой чая. Миша, ты не против, если место для посиделок выберет Вика? Только одна просьба — без официоза, по-домашнему!

— Поехали к «Тарасу» — сказала Вика, — там столы точно не прослушивают. И обстановочка — как в «потемкинской» деревне. Не в казино же в самом деле ехать?! Там не поговоришь.

Сергееву было все равно, куда ехать. Он был рад встрече с Блиновым и несколько удивлен фамильярной легкости, с которой Плотникова и партайгеноссе НДПУ общались между собой.

За тот год, что Сергеев прожил и проработал в Киеве, он старался быть подальше от политики, зная, что она не только квинтэссенция экономики, но и довольно паршивая и опасная штука. К тому же очень часто приводящая к летальным исходам тех, кто полагает, что в нее можно играть на среднем уровне.

Как всякий живущий в стране, он знал о НДПУ, много раз видел по телевидению лидера партии — господина Титаренко — и даже слышал фамилию Блинова. Но мало ли на Украине Блиновых? Их тут, как в Бразилии Педро, не сосчитать! То, что его соученик и товарищ по детским играм оказался одним из лидеров партии, имевшей в Раде большинство, было не просто удивительно — невероятно, но Сергеев мог, не напрягаясь, вспомнить столько совершенно невероятных вещей, которые становились реальностью в мгновение ока, что еще один свершившийся факт в изумление его не ввергал.

— Годится, — сказал Блинчик. — Миша, ты на машине?

— Да.

— Давай ключи. Охранник поведет, а после ресторации отвезет вас домой. Сядем ко мне. Так удобнее.

Действительно, в блинчиковом лимузине было удобнее.

Охранник рысью побежал к сергеевской «тойоте» и, пока лимузин разворачивался на Саксаганского, успел сесть им на хвост.

Блинчик, предоставив гостям заднее сиденье, демократично уселся рядом с водителем, вызвав предынфарктное состояние у своего начальника охраны. Джип сопровождения возглавил кортеж. На Подол все три машины приехали одновременно. Время в пути было заполнено легким, ничего незначащим трепом, в котором Сергеев принимал чисто номинальное участие: какими-то киевскими анекдотами, упоминаниями общих знакомых, намеками, шутками о политическом бомонде. И Блинов, и Вика чувствовали себя как рыба в воде — одна терминология, одни приемы, одна среда. Сергеева ни на секунду не оставляла мысль, что Вика «работает» Блинчика. Впрочем, Блинчик в равной степени «работал» Вику. Тут у Михаила глаз был наметан — взаимность у дамы его сердца и друга его детства была полная.

«У Тараса» дама-распорядительница, на лице которой было написано высшее образование и глубокая радость оттого, что столь важная персона посетила их заведение, одетая в псевдонациональный костюм, провела их в один из боковых кабинетов — охрана немедленно заняла середину зала. Грамотно, как заметил Сергеев, заняла. Толково. Зонированно, с перекрытием секторов. И снаружи кто-то остался. Хлеб свой перепуганный начальник безопасности ел не зря.

Слуга часто говорит о хозяине больше, чем сам хозяин скажет о себе. Охрана у Блинчика была не для «понта» — серьезные ребята для решения серьезных проблем. А, значит, и это тоже было очевидно, хозяин предполагал, что проблемы могут и появиться, если уже не появлялись в прошлом. Просто так, без потерь и опасностей, на политический Олимп никто не взбирается — это тебе не по бульвару пройтись. И Блинчик, хоть и выглядел милым плюшевым мишкой, уж никак таким мишкой не был. И сколько народа поминало его без особой любви — Сергеев мог только догадываться.

— Значит так, — сказал Блинов, потирая руки, — нам, хозяюшка, водочки! Да, Миша? И сальца нарежьте, с прожилочкой! И огурчиков ваших, бочковых! Вика, мы-то по-мужски, по-простому, а ты что будешь? Может вина?

— Ага, — сказала Плотникова, закуривая свою гвоздичную сигарету, — к салу — и вина! Я уж сегодня с вами тоже по-простому — по водочке.

— Ну, — обрадовался Блинчик, — вот и ладушки! Отлично! Тогда нам всем одинаково! Весь набор, хозяюшка! Холодец, смалец с чесночком, колбаску домашнюю горячую. Картошечку в мундирах — обязательно!

— Может, водочки — две? — осторожно спросила распорядитель.

Вика хохотнула.

— Ну все! Встреча старых друзей! В живых никто не останется!

— Да нет, девушка, — смутилась распорядитель, — просто под закуску, которую Владимир Анатольевич заказал…

Стол накрыли обильно и быстро. Так же быстро выпили по первой — из запотевших граненых рюмочек. Водка была холодной, огурчики хрустящими, сало мягким и вкусным.

— Ну, — сказал Блинов, закусывая, — рассказывай, где ты столько лет пропадал?

— Да что рассказывать — Россия — большая страна. Мой дед — военный строитель. Где я только не был…

Он щекой чувствовал на себе взгляд Вики — он просто давил ему на кожу скулы.

И еще он чувствовал, что ни она, ни Блинов не верят ни единому слову. Но говорить хоть что-то надо было. И он знал, что говорить.

Легенды для всех них придумывали не самые глупые люди. Но было одно «но»… В легенду надо было верить. И для каждого случая была своя легенда. А случай сейчас был особый.

Почему ему не верила Вика — он понимал, а вот Блинчик… Блинчик должен был внимать. У него просто не было оснований сомневаться! Дед Сергеева, которого Блинов видел несколько раз, действительно носил в петлицах значки инженерных войск, и если Блинов помнил, а он, в принципе, помнить не мог, не должен был, то…

Но все рассуждения были лишними — Блинчик смотрел на Сергеева хитрыми щелочками глаз, хрустел квашеной капустой, наливал водочку в маленькие стопочки — «гранчаки», причмокивал губами и внутренне хохотал — тут Михаил мог дать голову на отсечение.

В принципе, все это не имело ровным счетом никакого значения. В конце концов, проверить сказанное было очень трудно, но если бы Блинов и задался такой целью, то был бы сильно разочарован.

Фамилия Сергеева действительно числилась в списках личного состава всех тех частей, которые он упоминал. Механизм работал. Страны и Конторы, на которую они трудились, не существовало уже больше шести лет, но то, что было нужно, делалось. Инерция — очень серьезный фактор. Бумаги, личные дела, частные определения, выговоры, приказы — все это дожидалось нужного момента. И в тот момент, когда запрос начинал свой путь по коридорам архивов, можно было сказать точно — на выходе, на стол лягут те самые бумаги, которые были сфальсифицированы добрый десяток лет назад. Как будто бы те, кто тогда стоял у руля, предвидели и путч 91-го, и Беловежские соглашения, и тот развал, который постиг налаженный аппарат, бывший и благословлением, и проклятием исчезнувшей страны.

«Ах, какой контрразведчик из тебя бы получился, дружище, — подумал Михаил, в очередной раз поднимая стопку, чтобы чокнуться с Блинчиком и Викой, — ведь никак ты не можешь знать наверняка, говорю я неправду или нет. Неоткуда тебе знать. Но интуиция подсказывает тебе верно. А интуиция в нашем деле — первая вещь».

И продолжал вдохновенно врать про Алтай, Камчатку и Мангышлак, Кубу и прочие места, где тянулись к небу возведенные не им объекты, но к которым он, по неоспоримым документам, имел непосредственное отношение.

— С ума сойти! — восторженно сказал Блинов. — Вот это да! И как после такого променада тебя потянуло в родные пенаты? И дым отечества нам сладок и приятен? Ну, чего ты, дурилка, не остался там, в далеких странах? С твоей профессией и навыками — какая разница, где и что строить? Ты сколько языков знаешь?

— Четыре, — сказал наконец-то правду Сергеев. — Это свободно. Но дело не в языках. Домой хотелось. Очень.

— Слушай, Володя, — Вика чуть выпила, раскраснелась и стала еще привлекательней, — а почему ты называешь его Умкой?

Блинчик хмыкнул.

— Мультик помнишь? Про медвежонка Умку? Тот, который белый медведь?

Плотникова кивнула.

— А твой суженый был у нас умник, и звали его Миша. Прямой ассоциативный ряд.

— У нас тогда в моде было придумывать друг другу клички, — сказал Сергеев.

— Как у бандитов? — спросила она с ехидцей.

— Господь с тобой, Вика! — рассмеялся Блинчик. — Тогда были в моде не бандиты, а революционеры. Это у них были партийные клички.

— А мы еще не понимали, — добавил Михаил, — что, в сущности, это одно и то же.

— Меняются времена — меняются герои, — сказал Блинов, скромно потупив глаза.

— Ну а ты, Вова? — спросил Сергеев. — Как ты здесь очутился? Ты ведь у нас имел пропуск в московский бомонд. При чем тут Украина? При чем тут национал-демократы? Я и подумать не мог, что тот Блинов и ты — одно и то же лицо.

— А у нас Владимир Анатольевич лицо не показывает, он политик непубличный, — Вика выпустила в воздух тонкую струйку дыма и улыбнулась. — Телекамеры не любит, фотографов не допускает, журналистов не приемлет на молекулярном уровне. Да, Володя?

— Тебе-то грех жаловаться, Виктория, — возразил Блинчик, намазывая на маленькую гренку черного хлеба смалец, — от тебя не отобьешься. Ты у нас не журналист, ты у нас — голос свободы! Попробуй тебе отказать — ты сразу к Сидорчуку звонить. Тебе я интервью даю. Так?

— Так, — согласилась Плотникова. Но при этом глядела насмешливо, щуря свои желтые глаза.

«И не от дыма, — подумал совершенно не хмелеющий Сергеев, — совсем не от дыма. Просто интересно, откуда они так хорошо друг друга знают. И не очень любят. И совсем-совсем друг другу не доверяют».

— За что и предлагаю выпить, — провозгласил очередной тост Блинов. — Я встретил старого друга, а он оказался другом той самой Виктории Плотниковой. И это приятно вдвойне. Я даже тебе чуток завидую, Миша. Давайте, друзья, по семь граммов! За встречу и за красоту!

За встречу и красоту было выпито незамедлительно.

Сергеев отметил про себя, что он все же не единственный, кто умеет пить за этим столом. Блинчик, скорее всего, был еще тот боец — с луженым желудком и печенью с пропускной способностью три литра водки в час. При его работе иначе нельзя. И положение, и традиции обязывают.

Вика, как он уже имел возможность наблюдать за год их знакомства (связи, дружбы, любовных отношений — он еще сам не знал, как называть то, что было между ними), тоже была не подарок, правда до определенного момента. Перевалив через разрешенную дозу, она становилась лицом страдательным, как в прямом, так и переносном смысле, но до этого было еще ой как далеко. Впрочем, все зависело от темпа. А стартовали они резво.

— А на Украину я попал давно, — сказал Блинчик, аппетитно хрустя соленым огурчиком, — когда родители вернулись. У отца что-то там, в столицах, не задалось. То ли он кого послал подальше, то ли его кто послал… В общем, закрыли выезд, потом выперли из главка, и, если бы не его связи, поехали бы мы всей семьей на твой любимый Мангышлак или еще в какой Перезвездянск Иркутской губернии. А так — почетная ссылка. Сначала в Днепр, потом в Харьков, потом в Киев. В Киеве, на наше счастье, у отца был друг в ЦК, он папу и пригрел. Я перевелся из Харьковского универа в Киевский на экономику. Успел поработать в КМО, у Чижа, и, когда мы вдруг осознали себя независимыми, я, слава богу, не успел рвануть в Москву, как собирался. Знаешь, столичный синдром, рубиновые звезды и прочее… А потом мы с Петькой решили, что и Киев — тоже столица, не хуже некоторых. Нечего дурью маяться.

— Петя — это Сидорчук, — пояснила Вика, скрывая усмешку. — Петр Виленович. Его-то ты знаешь. Слышал. Второй после Титаренко.

— Ага, — ухмыльнулся Блинчик благожелательно, — с Сидорчуком мы еще в универе дружили, так и пошли дальше по жизни.

— И неплохо пошли, надо сказать, — прокомментировала Плотникова, — далеко. Они у нас были, как Чук и Гек. Как Атос и Портос. Как там у О’Генри — как мясо и картошка!

— Вика, — укоризненно заметил Блинчик, — ну, чего ты, мать, ехидничаешь? Ты сама Петю лет десять знаешь, не меньше. Он у нас мужик достойный, во всех смыслах. При чем тут Чук и Гек? Ну дружим мы. Ну бизнес у нас общий…

— Ты мне скажи, Блинов, — сказала Вика весело, — какой у депутата может быть бизнес? И у государственного чиновника? Ну какой? Ты что, законы не читаешь?

— Не поверишь, мать, не поверишь! Не читаю! На хрена мне это все читать — я их пишу!

И Блинов расхохотался. Искренне, заразительно. Почти как в детстве, когда кто-то рассказывал что-то веселое. Но это был смех сильного — очень сильного, уверенного в себе человека.

«Смех победителя», — подумал Сергеев, выискивая в лице Блинчика знакомые черты.

Они были, конечно, но, чтобы их увидеть, надо было присматриваться — словно через толщу чуть замутненной воды пытаться разглядеть что-то на дне реки.

— Учись, — сказала Вика, обращаясь к Михаилу. — Вот как надо рассуждать! Здоровый цинизм современного политика. А ты носишься со своими принципами.

— Я не политик, — сказал Сергеев. — Я чиновник.

— Ну, это ты, Умка, загибаешь, — пророкотал Блинчик вальяжно, нагнувшись над столом, чтобы в очередной раз наполнить рюмки. — Хороший чиновник — всегда политик. Он готов к этому шагу — готов стать политиком. Он умеет ждать, анализировать, лавировать…

— И предавать, — вставила Плотникова.

— И предавать, — согласился Блинов. — Куда ж без этого? Это уже на инстинкте — как дышать. Но…

Он предостерегающе поднял палец.

— Только до определенного уровня. Нужно вовремя понимать, когда пора остановиться. А то, не успеешь оглянуться, а тебя уже нет. Есть и в этом деле свои тонкости. Но не будем о грустном. По семь граммов! За преданность идеалам!

— За чью? Твою, мою или Сергеева?

— Какая разница, Вика? За нашу преданность разным идеалам — они ведь у каждого свои!

— Мудрый ты мужик, Блинов, — сказала Вика, гладя пальцем насмешливо приподнятую бровь, — просто кладезь мудрости. За это грех не выпить!

И они выпили еще.

Настроение, если честно сказать, было — никуда. Болело бедро, болело в паху, болел левый локоть, саднила губа. И щеку пекло огнем. Не человек — а сплошной синяк, покрытый ссадинами. Пока уровень адреналина в крови не упал, Сергеев шел по тропе, как молодой шерп по горам, чуть ли не подталкивая в спину шедшего впереди Молчуна.

Но время шло, стало понятно, что никто ни за кем не гонится, адреналин в крови начал распадаться под действием молочной кислоты, и тут-то Михаил и почувствовал, что ему не тридцать. И не сорок. И даже не сорок пять.

Молчун, наверное, тоже зашибся при падении, но и вес все-таки не тот, и года другие — он шагал, может быть, не так энергично и легко, как обычно, но в темпе, который для Сергеева стал физически невозможен.

Когда сердце уже прыгало в горле, словно накачанный водой мяч, и его стук отдавался в барабанных перепонках тревожным набатом, Сергеев сдался и прохрипел в узкую мальчишескую спину:

— Стой. Привал.

И, не успев договорить, рухнул полубоком на прелую пахучую хвою у подножия старой сосны.

Он лежал на животе, придавленный к земле тяжестью сползшего на сторону рюкзака, приклад обреза давил ему на ребра, но все это было ничто в сравнении с чувством облегчения, которое он испытал. Больше не нужно было идти. Никуда.

Он с трудом выпростал правую руку из лямок и перекатился на спину. Над ним, высоко, метрах в пятнадцати, ветер играл с кроной сосны, качались бугристые, светло-коричневые ветви, и шуршание иголок было похоже на шелест волн. Морских волн.

Когда он последний раз был у моря? Год назад? Или полтора? Надежда умирает последней — ему так хотелось услышать, как кричат чайки, скользя над белыми барашками волн. Хотя он наверняка знал — чайки там больше не кричат.

Волна превратила море в радиоактивную помойную яму и на украинском, и на турецком побережье. И на российском, румынском, абхазском, грузинском и болгарском тоже. Не было больше Черного моря. Древний Понт Эвксинский умер, приняв в свою утробу миллионы тонн отравленной воды, миллионы трупов, миллионы тонн мусора и тысячи тонн изотопов и химических веществ.

Когда Волна, со скоростью более 500 километров в час, прошла семидесятиметровой стеной через устье Днепра и обрушилась в соленые воды, сметя туда заодно и Одессу, старое море содрогнулось в агонии. Казалось, чаша, заполненная им, качнулась, и тяжелый удар выплеснувшихся через край вод стер с лица земли прибрежные города, не делая различий ни по национальному, ни по географическому признаку. Это был конец пути. Дальше Волне было идти некуда.

Сергеев впервые вышел к морю весной, и было это спустя три года после Потопа. Открывшаяся перед ним картина чуть не заставила его, много повидавшего и много потерявшего, разрыдаться.

Крымский перешеек тогда еще охранялся из рук вон плохо. Татары и остальные обитатели полуострова уже договорились между собой и, вместо того чтобы гоняться друг за другом по горам с автоматами и лозунгами, принялись строить в горах дождесборники и системы очистки воды. Было не до амбиций, надо было выживать.

Сергеев легко перешел границу полуострова и только за Симферополем едва не нарвался на летучий отряд крымчаков. Отряд был конным, что удивляло несказанно. Ладно, что лошадей надо было кормить — их надо было поить, а с водой на полуострове было плохо. Очень плохо.

От всадников Михаил благополучно спрятался в развалинах безымянного села и через сутки вышел к перевалу. Через несколько километров пути открывался вид на Алушту, когда-то осыпавшую белыми зданиями побережье, и на синеву моря, простиравшегося до горизонта.

Издалека море оставалось синим. А вот Алушта, закопченная, потемневшая от пожаров после уличных боев, полуразрушенная, лежала внизу неузнаваемой. На обочине замер сгоревший троллейбус, простреленный до полупрозрачности. Деревья вдоль дороги поредели — надо было как-то топить эти три зимы.

Навстречу, по направлению к перевалу, шла женщина с ребенком — молодая еще, но совершенно лысая под сбившимся платком. Девочка лет семи, в ситцевом платье, одетом поверх клетчатой рубашонки и джинс, вела на мохнатой веревке тощую измученную козу, волочившую чуть ли не по асфальту полупустое, похожее на старую перчатку, вымя.

Рядом шел, зыркая настороженно из-под бровей, щуплый мужичок в милицейских штанах, «вышиванке» и оранжевых «вьетнамках». На руках у мужика примостился турецкий «волк», а тридцатизарядные «рожки» к нему были вполне профессионально сдвоены с помощью синей изоленты. У Сергеева сложилось впечатление, что охранял мужичок в большей степени козу, а не женщин.

На спуске он встретил еще несколько человек — все были вооружены и смотрели недоверчиво. Перед самой Алуштой Михаил обогнал старика, толкавшего перед собой искореженную детскую коляску, на которой стоял рассохшийся улей.

Он шел к морю, которое не пахло морем. Стоял апрель, солнце уже начинало припекать по-настоящему. А чайки не кричали и не вились над водой. Их не было. Море было мертвым.

Галька, на которую накатывалась мертвая вода, покрывалась коричневой пеной, которая быстро съеживалась и исчезала под солнцем. У кромки берега не было ничего, кроме гор мусора, выброшенного морем. Весенние шторма не принесли ни пучка водорослей — только пластиковые бутылки, целлофан, тысячи разных предметов — начиная от сгнивших сидений от стула и заканчивая смятым, но вполне годным оцинкованным ведром.

Среди мусорных куч бродили местные жители, промышлявшие переборкой даров моря, но к воде они старались не прикасаться.

Сергеев прошел по некогда многолюдной набережной до самого Рабочего уголка и там, поднявшись в гору над обрушившимся яхт-клубом, чтобы не маячить на открытом месте, съел два армейских сухаря, запивая их теплой, невкусной водой из фляги. Потом он лег отдохнуть, подложив под голову рюкзак, с АК-74 у правой руки. И над ним, так же как сегодня, шуршала иглами сосна. А внизу плескалось то, что раньше было морем.

Посмотрев на сидящего с закрытыми глазами Молчуна, Сергеев приподнялся, достал из кармана рюкзака GPS и сориентировался с точностью до 5 метров. Они отклонились от точки встречи на северо-восток и теперь были в шести километрах от дебаркадера и, ко всем неприятностям, еще и на другой стороне реки.

Михаил сверился с картой. Этот берег, конечно, не сахар, но ни болот, ни крутояров на нем нет. Ровненько. Вот тут можно срезать чуток — метров с восемьсот, если бурелом не попадется. А вот русло, если верить карте, дальше расширялось, и существенно. Он прикинул масштаб и определился — метров сорок, сорок пять от берега до берега. Летом — никаких проблем, но при сегодняшней температуре воды… М-да… Он провел пальцем по пластику карты, следуя течению реки. Мост. До него чуть более десяти километров. Дальше по дороге, если получится, здесь через лог, нормальный такой лог, вполне проходимый, и схорониться есть где, но крюк получается километров под двадцать. Он усмехнулся про себя и почесал подбородок. Бородка стала шелковистой после невольного купания.

Как говорил незабвенный Рэдрик Шухарт: «Кривой дорожкой — ближе». Если бы по прямику идти — часа четыре, вразвалочку. А так — до темноты осталось часа полтора. Придется рискнуть и продолжать двигаться. За полтора, ну от силы два часа можно выйти к мосту. Вот одно только — есть ли он еще, этот самый мост. Там ночевать все равно придется, хочешь не хочешь. А наутро… Наутро, если моста нет, надо переправляться и идти назад, к дебаркадеру, со всем возможным усердием. И надеяться на то, что Али-Баба останется ждать еще сутки. Что с ним ничего не случилось, что он не ввязался в перестрелку, не нарвался на патрули или, вот еще напасть, на охотников, которых еще утром Сергеев считал мнимой величиной. Михаил потрогал напухшую, что твоя оладья, губу и покачал головой. Ничего себе, мнимая величина, едва ноги унесли. Если унесли, в самом деле.

В любом случае лежать и прохлаждаться времени нет. Надо идти. I am too old for this shit. Но кого это волнует?

Сергеев закряхтел и с трудом поднялся на ноги. Сидящий Молчун смотрел на него снизу вверх оценивающе, с сочувствием. Бог с ней, с оценкой, а вот сочувствия, чтобы не сказать, жалости, в его взгляде видеть не хотелось бы.

В пояснице стрельнуло в тот момент, когда Сергеев забрасывал на плечи рюкзак. Он опять застонал и закряхтел одновременно, и тут же ощутил, как «станок», подхваченный жилистыми руками юноши, легко и удобно лег на плечи.

«Дожился», — подумал он зло.

С одетой сбруей оглянуться через плечо не получалось, и Сергеев повернулся всем корпусом, ожидая встретить тот же полный сочувствия взгляд. Но Молчун на него уже не смотрел — подтягивал пряжку ремня, крепящего к рюкзаку спальник, всем своим видом давая понять, что ничего не произошло.

«Корректный мальчик. Понимающий», — Сергеев сам не понял, чего было больше в этой мысли — иронии или самоиронии. Если судить по болевым ощущениям и той усталости, которая навалилась на него, как тяжелая смердящая туша, самоирония была более уместна. А вот испытанная злость не уместна вовсе. На кого и за что было злиться? На возраст? На ушибы? На то, что Молчун, видя, как ему тяжело, помог набросить груз на плечи? Так давно пора понять, что ты не супермен, не Бэтмен, мать бы его так, а усталый мужик на пороге пятидесятилетия. Ломаный, стреляный, жизнью побитый. Тебе не в мешке на болотах ночевать надо — в теплой постели, с любимой женой и слабительным перед сном.

Идя размеренным шагом по заросшей сухой травой тропинке, Сергеев усмехнулся в усы, вспомнив давно забытое чувство утренней неги — теплого прикосновения простыней, шелковистой кожи, запаха сонного тела. Слабительного, правда, не было, а вот жена рядом была, и постель была теплой.

Самое удивительное было в том, что стоило Сергееву захотеть, и этот экстрим навсегда бы остался в воспоминаниях.

Он мог бы безо всяких усилий осесть в Москве, где нынче стал частым гостем.

Раньше он думал, что после 1993-го бывшая столица бывшей Родины закрыта для него навсегда. Все они думали так с того самого момента, как Шаман сказал «нет» и не повел их на штурм Белого дома, прекрасно понимая, что своим «нет» ставит подпись президента на приказе о роспуске их подразделения.

С того момента, как их Контору расформировали, а остатки личного состава — его друзья, те, кого начитанный сверх всякой меры Дайвер называл «веселой компанией», — еще несколько лет работали неизвестно на кого, но уж точно не на бывшее родное государство.

Ему сейчас было бы даже уютно в российской столице, уже ставшей на девять десятых столицей Империи, а не Федерации. Он знал там многих, и многие (кто на счастье Сергеева, кто на его несчастье) знали его. Костя Истомин, например, решил бы вопрос о легализации Сергеева в момент.

Он мог бы податься во Львов, к конфедератам, его приняли бы и там — Богдасик не последнее лицо в Львовской Раде. И опять же Роман Шалай — начальником Службы безопасности у гетмана Конфедерации Стецкива.

Варшава, Минск, Будапешт, Мадрид, Берлин и Лондон — любая из европейских столиц приняла бы его без труда, в любом из этих городов Сергеев бы растворился, превратившись в полноценного гражданина, мирно сидящего в кафе на тихой пешеходной улочке и попивающего пиво из высокого запотевшего бокала простого стекла.

При мысли о вкусе ледяного пива, Сергеев споткнулся и сбился с шага. Не то что он хотел бы пива немедленно — было холодно, но уж больно хороша была картинка.

Теплый осенний вечер. Тени на брусчатке, маленький столик с кругом из толстого стекла поверх белой, накрахмаленной скатерти. Сигарилла, дымящая в черной пепельнице. Стук каблучков. Запах крепкого кофе. Пряный, горячий и сладкий запах пота, обещающий бессонную ночь, хриплые стоны…

Э, нет, это не Прага, не Брюссель. Путаешь, мой друг. Тут могло бы пахнуть уткой с кнедликами, тушеной капустой, но не таким кофе. Это совсем другое. Это океан, это растрепанные бризом пальмы, это дома в колониальном стиле, обшарпанные и запущенные. Это Гавана. Удушливо жаркая, нищая и невыразимо прекрасная.

Ах, как пах кофе, который варили в ресторанчике на набережной в Гаване! Там было грязно и темно, и кофе могли подать в чашке с отбитой ручкой или на небрежно склеенном блюдце. Но какой это был кофе!

Черт с ней, с той Европой, пресной и правильной! Есть еще, слава богу, страны, в которых у людей в жилах течет настоящая кровь! Он мог махнуть на Пиренейский полуостров — в Испанию, Португалию. Или в Южную Америку.

Для Михаила, с его знанием чужих языков и обычаев, ассимиляция там не заняла бы и месяца. Навыки никуда не ушли, они спали до времени. Но это время все не наступало и не наступало. И деньги на все это были — даже больше, чем надо. До конца жизни хватило бы наверняка. И желание иногда возникало — особенно в такие моменты, как сейчас, когда Сергеев особенно остро начинал чувствовать возраст. Но даже приняв, в сердцах, решение уйти, он всегда оставался. На неделю. На месяц. И это длилось годы.

Сергеев и сам уже не помнил, как у него возникла идея стать «мостом» между Ничьей Землей и остальными мирами, окружавшими ее. Мирами, сохранившими привилегии жить спокойно и в разной степени благополучно, отгородившись от чужого горя контрольно-следовыми полосами, колючей проволокой, датчиками и специальными отрядами.

Особого альтруизма он за собой не замечал, жертвенность не считал человеческим достоинством и то, что выжил во время Потопа, вовсе не считал чудом, которое должен перед Богом отработать.

Так уж случилось. Оказался в нужное время в нужном месте. В конце концов — не один он выжил, таких набралось много. А то, что сумел остаться в живых уже после, когда выживших косили чума и холера, пули, радиация, химикаты и прочие прелести, — так его учили выживать. Учили, кстати, профессионалы и жестко учили, без сантиментов, с расчетом на максимальный результат.

Это была не его заслуга — он просто умел оставаться в живых. Впрочем, еще и везло изрядно — какое уж там умение, когда вокруг все излучает рентген этак 300 в час, а ты об этом и не подозреваешь. Фарт, везение, судьба. Как говорили в его молодости, в другой стране, в другом измерении, в другой жизни: «Против «прухи» интеллект бессилен». Против «непрухи» — тоже. Конечно же, ему везло все эти годы, но Сергеев был готов поклясться, что он приложил к тому, чтобы выжить, максимум усилий.

Бизнес Сергеева был рискован, прост и прибылен. Он вполне бы мог составить не просто большое, а очень большое состояние и навсегда забыть, как пахнут гниющие на солнце трупы и каково это — есть зажаренных на костре крыс, пойманных в силки на развалинах некогда живых городов.

Сергеев был мародером. Не просто мародером — таких было пруд пруди, да и можно ли считать мародерами тех, кто добывал себе одежду и пропитание в развалинах? На Ничьей Земле деньги не стоили ничего, а банка тушенки была целым состоянием. За пределами Ничьей Земли — тушенка была просто тушенкой, а деньги — просто деньгами. Сергеев грабил банки. Вернее, не банки, а то, что от них осталось, после прохода Волны.

Началось все с того, что в Запорожье Сергеев набрел на сейф персонального депозитария, лежащий на улице. Сейф был измят, полураздавлен и покрыт толстой коркой подсохшего ила. От финального удара о бетонный угол разрушенного Волной здания сейф почти лопнул, стенка, в которую входили ригели замков, отогнулась так, что часть ячеек раскрылась. По воле случая лежащие там вещи не вылетели наружу, не намокли и не попались никому на глаза. Сергеев был единственным, кого заинтересовало содержимое тяжеленного шкафа, лежащего на улице мертвого города. В трех ячейках лежали почти семьдесят тысяч долларов. В двух других — более пятидесяти тысяч евро. И драгоценности, пугливая и почти наверняка нынче покойная хозяйка которых не доверяла домашнему сейфу. Вначале они показались Михаилу стекляшками, кучкой бесполезной бижутерии. Он и положил их в рюкзак так, на всякий случай. Как выяснилось потом, стоили они куда больше, чем мог себе представить Сергеев. Даже больше, чем содержимое всех остальных ячеек того самого первого шкафа.

Ни деньги, ни драгоценности съесть было нельзя, но мысль, пришедшая в голову Михаила, была проста. Ведь нормальная жизнь была совсем рядом — пара сотен километров на восток или на запад.

Граница тогда охранялась плоховато — Сергеев с его подготовкой перешел ее, как разогретый нож проходит сквозь кусок подтаявшего сливочного масла. Никого не убил и не покалечил — словно по бульвару прогулялся. Задержался чуток в Донецке, прикупив одежду сначала по дороге, а потом уже в дорогом бутике, в цокольном этаже «Президент-отеля».

По улицам Донецка сновали автомобили, пылали неоновым светом рекламы, из распахнутых навстречу летней ночи окон звучала музыка. У идущего по улице Ленина Сергеева то и дело возникало желание перебросить автомат с плеча на грудь и дать очередь, патронов на десять. По этим шикарным лимузинам, по зеркальным витринам, по счастливым улыбающимся лицам, по смеху из окон и дверей. По всему, что его окружало. Он зверел от такой несправедливости — в двух шагах от Ничьей Земли протекала своим чередом нормальная человеческая жизнь. В двух шагах от чужого несчастья люди предпочитали делать вид, что ничего не произошло, что они ничего не знают.

Но не было у него на плече автомата. И, слава богу, что не было.

Ночью, лежа, впервые за два года, на белых чистых, пахнущих ароматизаторами и чистотой простынях, он не спал, и слезы, горячие от ненависти, жгли ему щеки и, скатываясь, впитывались в подушку. Работающий телевизор бросал в гостиничный номер блики, тихонько, на одной ноте, гудел холодильник мини-бара. И лишь когда беспокойная ночь канула в рассвет, Сергеев уснул.

Потом был куплен паспорт — наиболее доступный, но нерешающий всех проблем, паспорт вновь образованной Восточной республики. Красный, в лучших традициях отечественной истории, с двуглавым орлом, сидящим сверху на трезубе.

Имя мудреца, придумавшего Восточной республике такой герб, история не сохранила. Его, скорее всего, расстреляли на скорую руку, чтобы не позориться, а те, кто утвердил эскизы, ссылались на занятость и напряженность момента. Но что сделано, то сделано — паспорта восточников еще долго называли «вилкой в жопе», даже после того как смешные бланки сменили на новые.

Российский паспорт, более приемлемый для дальних путешествий, он купил в Москве, уже по своим каналам. Паспорт был «правильный», не «покойницкий», не на ворованном бланке — и денег, соответственно, стоил немалых.

На обложке красовался двуглавый орел, на этот раз без вилки в заднице, и надпись «паспорт», а внутренний форзац метил стилизованный профиль Крутова — вполне узнаваемый, как ранее был узнаваем профиль Ленина, украшавший все купюры. Преемственность поколений, как потом выяснилось, была отличительной чертой российской власти, вот только второй Фанни Каплан пока не нашлось.

Несовершенная Федерация стремительно скатывалась в совершенную монархию. ГУЛАГ — под другим названием — был, террор — под видом борьбы с организованной преступностью — тоже был, даже «тройки», вершившие правосудие в скоростном режиме, были. А вот вторую Фанни Каплан российская земля не родила — повывел Александр Александрович вражеское семя недрогнувшей чистой рукой, под удары горячего сердца, с холодной, как всегда, головой.

Но и в Москве, в этой столице регенерировавшей из состояния демократии Империи, Сергеев бы прижился без труда. Для него это было бы просто возвратом на исходные позиции — он застал последние годы могущества СССР и хорошо помнил основные правила. Но план состоял в другом — он должен был вернуться.

Он купил услуги пилота в Белгороде и, как выяснилось потом, купил и самого пилота, который летал с ним почти четыре года, до самой своей глупой смерти. Он разбился при посадке, на обратном пути, пьяный, так и не успев получить гонорар за последний вылет. В общем-то, не задорого купил — в комплекте с летным опытом и бесстрашием шли нежданная преданность, настоящая дружба и профессионализм.

За пару дней Сергеев загрузил допотопный У-2 медикаментами, медицинским оборудованием, оружием, снаряжением. И вылетел в сторону Ничьей Земли, где и приземлился благополучно, несмотря на обстрел из стрелкового оружия и одну сумасшедшую зенитку, на которую они нарвались на самой границе.

Теперь все было проще. На каждой из границ существовали свои группы, зарабатывавшие на жизнь нелегальной переброской людей за пределы резервации. Работали группы в целом и общем аккуратно, хотя гарантий успешной переброски никто не давал, и бывало, вместо удачного побега все заканчивалось стрельбой и смертью. Появившиеся на некоторых участках обширные минные поля нарушителей границ не останавливали — те, кто решался на побег, были людьми отважными и смерти не боялись. То, что каждый день происходило в Зоне совместного влияния, зачастую было гораздо хуже смерти.

Сам Сергеев уже многие годы пользовался услугами группы «Вампиров» — молодых харьковских пацанов, фанатов пара- и дельтапланеризма. Кому-то из них пришла в голову светлая идея — и вот через контрольно-следовые полосы, минные поля, над головами пограничных дозоров, сопровождаемых служебными церберами, засновали черные, как ночь, дельтапланы — «двойки». Невидимые для радаров, бесшумно скользящие на фоне черного ночного неба. Тяжелые грузы ребятам были не по зубам, ими занимались другие спецы. Нужно было только указать квадрат, и в нужное время, за очень редким исключением, шелестя парашютным шелком, с неба опускались крепко сколоченные деревянные ящики. Там, где был спрос, немедленно возникало предложение — и вопросы риска для чьей-то жизни в сравнении с деньгами не значили ровным счетом ничего.

«Вампиров» искали все — не было еще силовой структуры, которая не заявила о свой заинтересованности в прекращении их деятельности: их ловили, в них стреляли, но они назло всем продолжали работать, и слабый ручеек людей, просачивающихся наружу без санкций властей, не иссякал.

Вовнутрь же людской поток вливался постоянно. Это были изгои, заключенные, диссиденты, бандиты и просто беглецы от всего и от всех. Их привозили и сбрасывали в зону, как мусор — человеческий мусор на свалку. Это было дешевле и надежней, чем строить новые тюрьмы и ремонтировать старые. Это было дешевле, чем расстреливать и перевоспитывать. Это было удобно.

Конфедераты делали это тайком от западных союзников, а россияне и белорусы особо не стеснялись, с лихвой восполняя убыль среди жителей зоны.

Все шло своим чередом, невероятное становилось привычным. Человек вообще удивительное существо, он привыкает ко всему.

Сергеев посмотрел на часы. Сумерки начали сгущаться, а до моста, по прибору, оставалось более часа ходу, если не менять размеренного темпа ходьбы. Задумавшись, он автоматически передал Молчуну функции ведущего и подстроился под его ритм шага. Мысли и воспоминания приглушили боль ушибов и заставили забыть об усталости, пусть на время.

Мягкий, подгнивший лист шуршал под ногами — других звуков не было слышно. Михаил принялся считать шаги, запоминая сотни. Когда он дошел до двух тысяч — стемнело окончательно. Влажный сумрак навалился на лес мгновенно, превратив испарения от пропитанной водой земли в фантасмагорические завитки жидковатого тумана.

Дальше идти без света было невозможно. Скрепя сердце Сергеев надел налобный фонарик о пяти голубых светодиодах — мечта одинокого снайпера, а не фонарь, — пошел первым, тщательно выбирая дорогу и поминутно сверяя с GPS направление. Заблудиться или дать кругаля на пару километров в условиях такой видимости было минутным делом.

К мосту они вышли на сорок минут позже расчетного времени, но ученый походной жизнью Сергеев ночью к переправе не пошел, а, выбрав место для ночевки у корней старого, шишковатого вяза, решил дождаться утра. Они перекусили на скорую руку — вяленым мясом, сухарями и запили ужин пахнущей дезинфикатом водой. Молчун жестом показал, что он дежурит первым, и Сергеев без лишних возражений лег, свернувшись клубком, как еж, в ложбинке у корней, и тут же провалился в глубокий, как обморок, сон. До рассвета они по разу сменили друг друга, а когда утренний ветерок развеял низкий туман, подползли поближе, чтобы рассмотреть мост и его окрестности в бинокль.

Мост действительно был, карта не врала. Когда-то через него проходило шоссе — обычная однорядка с твердым покрытием. Теперь, конечно, дороги не было. На ее месте просматривались остатки пережеванного временем и дождями асфальта, вдавленный в почву щебень. И сам мост обрывался на второй опоре и снова возникал на противоположном берегу. Вместо среднего пролета зияла пустота. Из темной, медленной воды поломанными зубами торчали полуразрушенные сваи.

Но переправа все-таки была. Справа от моста, прямо на воде примостился дощатый понтон, обвешанный ржавыми двухсотлитровыми бочками из-под горючки. Понтон, конечно, так себе — даже пару тонн не выдержит, но пешком перейти можно.

Сергеев повел биноклем еще правее и замер от неожиданности. На полянке, возле моста, рядом с непонятной покосившейся конструкцией из досок, веток и проржавевших кусков металла, стояли три армейские палатки. А рядом, почти касаясь заиндевевшей травы лопастями несущего винта, приник к земле пузатый и уродливый вертолет охотников.

Что может быть хуже, чем телефонный звонок в полтретьего ночи? Только телефонный звонок без четверти три. Трель мобильника вырвала Сергеева из сладкого предутреннего сна безжалостно, как рука хирурга-дантиста вырывает из десны больной зуб. И так же быстро.

Он оставил мобильный в кармане пиджака, в прихожей, но, хотя квартира была немаленькой, приглушенный тканью звонок, разорвавший ночную тишину Печерска, достиг его ушей мгновенно.

Вика, спавшая рядом, уткнувшись носом в его плечо, не проснулась, только застонала во сне, когда он осторожно отодвинулся, стараясь ее не побеспокоить.

Тревожная телефонная трель. Михаил терпеть не мог такие звонки. Они всегда предвещали плохие вести или, по крайней мере, головную боль и проблемы.

На прежней работе — это означало бы, что где-то там, за тридевять земель, или где-то тут, совсем рядом, срочно нужно вмешательство. И нет уже времени на сборы или сон, есть пять минут на умывание, одевание и на то, чтобы ухватить спортивную сумку, а внизу уже урчит мотором микроавтобус «каравелла» с тонированными стеклами. И из ангара выкатывается толстобрюхий, заправленный по самые «помидоры» транспортник, в который сонная и злая дежурная команда таскает тяжелые деревянные ящики темно-зеленого цвета.

Сегодня уже никто никого в дорогу не позовет, кончилось время, но ощущение того, что ничего хорошего это пробуждение не сулит, было прописано в памяти на уровне рефлекса.

Он осторожно встал, ощутив ступнями прохладу паркета, и прошел в прихожую в полной темноте, не зажигая света, двигаясь уверенно и бесшумно, как кот. Выходя из спальни, он плотно прикрыл за собой дверь — пусть спит.

Тот, кто звонил, трубку вешать не собирался, наверное, считал гудки и ждал, пока Сергеев ответит на вызов.

— Алло, — сказал он вполголоса, проскальзывая на кухню и закрывая еще одну дверь, для лучшей звукоизоляции. — Слушаю.

— Алло, Миша, это ты? — сказал Блинчик. — Прости, что поздно.

— Не поздно, — сказал Сергеев, — рано.

— Прости, что рано, — согласился Блинов. — Тут такое дело, брат, что поздно, что рано, все равно звонить надо. Ты с Викой?

— Да.

— Она спит?

— Нет, танцует.

— Я серьезно.

— Володя, — сказал Сергеев, — сейчас полтретьего ночи. Спит, конечно. И я спал.

— Прости, дружище, — сказал Блинов с извиняющейся интонацией, — прости. Просто тут один человек хотел бы тебя видеть. Хороший человек.

— А утром нельзя, Блинчик? — сказал Сергеев, заранее зная, что услышит в ответ.

— Не получится, Умка. Я машину послал. Пока ты спустишься — она уже будет у подъезда.

— Я и сам мог. Моя машина внизу.

— Просто времени мало, а с мигалками — домчишься за полчаса.

— Ты хоть скажи куда.

— В Борисполь, дружище, в аэропорт. Увидишь, будет сюрприз.

— Ох, Блинов, ты же знаешь, я не люблю сюрпризы.

— Такие — любишь. Только просьба — давай-ка без Вики, уж кто тут будет лишний, так это она!

— Хорошо, — согласился Михаил, — приеду один. Я и так не собирался ее будить. Ты бы хоть с вечера предупредил, что ли? Откуда у тебя такая страсть к ночным встречам?

— Се ля ви, — сказал Блинчик весело, с прононсом истинного парижанина, — я и сам люблю поспать, но увы, увы… Приезжай, Умка, не пожалеешь!

Сергеев подошел к окну. Во двор, не торопясь, въезжал «шестисотый» Блинова, черный, похожий на глубоководную рыбу, скользящую между припаркованными автомобилями, как между камнями.

— Машина уже внизу, — сказал Сергеев, — через минуты три — выхожу.

— Давай, давай, — одобрительно хохотнул Блинов. — Что — любопытно? То-то же!

Блинчик с детства был бесцеремонным и не признавал отказов. Об этом Сергеев вспомнил, спускаясь по лестнице.

Перед выходом он наскоро умылся, одел тонкую водолазку, джинсы и спортивный пиджак — ночи были все же прохладные, такой уж удался май. Потом, не обуваясь, ужом скользнул в спальню и поцеловал сладко спящую Плотникову — от нее пахло теплом тела, чуть духами и совсем чуть-чуть сексом. В прихожей он оставил записку, надел черные мокасины и вышел в подъезд, придержав осторожно язычок замка.

— Доброй ночи, Михаил Владимирович, — поздоровался с ним водитель, моложавый, коротко стриженный мужчина лет под сорок, с по-военному ровной спиной, и распахнул заднюю дверь «мерседеса».

— Доброй ночи, — отозвался Сергеев, опускаясь на заботливо подогретую кожу подушек.

Едва слышно урча двигателем, «шестисотый» вырулил с тесно заставленного машинами двора и набрал скорость почти мгновенно. Несколько минут — и за окнами замелькал бульвар Леси Украинки, потом — залитый ярким светом ртутных фонарей мост.

Машина вылетела на пустой в этот предрассветный час проспект Бажана и рванулась к Бориспольской трассе на скорости под двести. Один раз из темноты вынырнул гаишный патруль, но водитель протянул руку под приборную доску и «мерседес» замигал, как новогодняя елка проблесковыми маяками. Фигура со светящимся жезлом в руках шарахнулась обратно, от проезжей части к припаркованной на тротуаре машине.

На круге развязки водитель притормозил, заранее включил мигалки перед будкой поста и полетел птицей по ухоженной трехрядке, вдавив педаль в пол до срабатывания ограничителя. Ночная дорога стелилась под капот, словно серое одеяло, простроченное белым пунктиром разметки. Водитель безжалостно сгонял дальним светом замешкавшиеся в третьем ряду одинокие машины.

Тяжелый, как старый утюг, «мерс» нырнул с шоссе в поворот на аэропорт, чуть приседая на нагруженной подвеске. Через несколько минут он плавно затормозил справа от международного терминала перед воротами, ведущими в закрытую VIP-зону. Шлагбаум тут же поднялся, и машина вкатилась вовнутрь. Водитель, не сгибая спины, видать прошлое не позволяло, открыл перед Сергеевым дверцу раньше, чем он успел сделать это сам.

— Прошу вас, Михаил Владимирович. Вам сюда.

В VIP-зале было накурено и душновато. После ночного воздуха, пахнущего весной и недавним дождем, это чувствовалось особенно остро.

Блинчик уже шел к нему, широко раскинув руки для объятий, словно парящий над вершинами Анд кондор.

Сам он, правда, несмотря на впечатляющий размах крыльев, кондора напоминал мало. Какой уж тут горный орел — полный, низкорослый и сильно пьяный мужчина средних лет. Но до пике Владимиру Анатольевичу было еще далеко, ох как далеко. Сказывались опыт организационной работы и комсомольское прошлое.

За время их возобновленного знакомства и общения, которое строилось на опрятных руинах детской дружбы, Сергеев видел Блинова выпившим столько раз, что начал считать это нормой. Блинчик никогда не напивался до положения риз, никогда не болтал лишнего «под мухой» — он пил весело и много, оставаясь в состоянии «смертельно пьян» как угодно долго и при этом не теряя человеческого лица. Выпивка была для него работой. Иногда — неприятной, чаще — просто привычной, но всегда неотъемлемой и необходимой частью жизни.

Они обнялись. От Блинчика вкусно пахло сигарным дымом (о сладкий аромат «кохитос»!), коньяком и копченостями. Верхняя пуговица на рубашке, под узлом приспущенного галстука, была расстегнута, влажные завитки волос, все еще прораставших за ушами, прилипли к розовой коже. Блинчик расслаблялся и работал одновременно.

— Умка! — почти проворковал он. — Слушай, брат, какой это будет для всех нас сюрприз. Давай к нам! Что тебе налить?

Пить в полчетвертого утра хотелось, как умереть.

— Коньяку, — сказал Сергеев громко, внутренне смирившись с тем, как начнет утро. — С лимоном. И большую чашку кофе.

Вьюнош с лицом услужливым до тошноты расслышал заказ и рванул от столика, к которому они только подходили, как спринтер.

За столом сидел мрачный усатый тип, показавшийся Сергееву очень высоким, — в сером, отливающем блеском костюме, ярком, совершенно неподходящем галстуке.

Мужчина был изрядно горбонос, но не по-еврейски и не по-грузински, совершенно иначе. На носу, цепляясь за излом переносицы, словно прилепившийся к скале альпинист, находились очки — узкие, в металлической оправе, совершенно чужеродные на этом смугло-оливковом лице бедуина. Перед ним на столике стоял стакан с водой, блюдечко с фисташками и недопитая чашка заварного кофе.

— Разреши представить, — английский у Блинова был совершенно школьный, — мой друг — Хасан. Хасан — это Майкл.

Рукопожатие у бедуина было твердым, несмотря на изящную кисть.

— Nice to meet you, — голос низкий, что-то среднее между басом и баритоном, с присвистом. Присвист был странный, немного неестественный, словно механический.

— Me too. — Ответил Сергеев, изобразив радушную улыбку со всем возможным рвением.

Если это и был обещанный Блинчиком сюрприз, то Михаил что-то недопонимал.

От араба, несмотря на цивильный костюм и манеры выпускника Университета Лиги плюща, исходило ощущение опасности. Или, может быть, недружелюбия и настороженности. На интуитивном уровне Сергеев улавливал такие подробности сразу же — было бы желание прислушиваться к внутреннему голосу.

— Мы Хасана провожаем, — пояснил Блинов, усаживаясь в широкое кресло с огромными подлокотниками и низкой спинкой. — Ага! А вот и сюрприз!

Сергеев оглянулся.

Со стороны туалетных комнат к ним шел, а скорее, катился низкорослый, похожий на колобок, мужчина, одетый в дорогой летний костюм из серого тончайшего кашемира, сидящий на нем туго, как презерватив на определенном месте.

Казалось, что весь он состоит из сопряженных овалов и окружностей, выпиравших из одежды наружу. А вот лицо, несмотря на тугие щеки, было неожиданно выразительным, не заплывшим. Особенно выразительно смотрелись на этом лице глаза — раскосые, большие таджикские глаза, по которым Сергеев и узнал вошедшего в первую же секунду.

— Рашид! — сказал он с неподдельной радостью, поднимаясь. — Вот это да! Рашид, чертяка!

Они обнялись. На самом деле Рашид оказался не так низкоросл, как виделось на первый взгляд. Просто был толст чрезмерно, из-за чего и казался приземистым.

В те годы, когда Сергеев видел его в последний раз, он был худ и изящен, как девочка, с шапкой жестких черных волос и белозубой улыбкой, похожей на оскал.

Рашид не умел улыбаться ртом — только обнажал зубы, обозначая веселье или гнев. Смешно ему или он злится — можно было разобрать только по глазам — они смеяться умели.

И сегодня Рашид показывал зубы, но к вискам бежали морщинки, и ко всему он квохтал, как курица, — это было нечто новое. Раздавшееся «кхе-кхе-кхе» должно было означать радушный смех.

— А ты все такой же, Умка, только возмужал чуть-чуть.

— Заматерел, — подсказал Блинчик.

— Зачем человека обижаешь? Разве мужчина может заматереть? Возмужал!

— Не придумывай, — возразил Сергеев. — Какое там — возмужал? Мы уже не в том возрасте, чтобы мужать!

— Кхе-кхе, — сказал Рашид, прищурясь. — Какой-такой возраст? Что ты такое говоришь? Мы молодые совсем. Можно сказать — мальчики!

Михаил невольно улыбнулся. В «мальчике» Рашиде было килограммов сто шестьдесят, а вдвоем с Блиновым они легко бы завесили три центнера. Упитанная такая молодежь получалась.

Бедуин смотрел на сцену встречи без эмоций, переводя взгляд своих черных, как смола, глаз с одного объекта на другой. Мысли у него были заняты совсем другим, и Сергеев почему-то подумал, что самым большим желанием Хасана сейчас было побыстрее оказаться в воздухе.

— Рашид, как узнал, что ты здесь, — сказал Блинов, ухватив с полупустой тарелки кусок бастурмы, — так сразу и попросил — звони, говорит, вызывай.

— Я, понимаешь, на пару часов, — Рашид устроился в кресле поудобнее, — можно сказать, в Киеве пролетом, но не увидеть тебя… Уж прости за ночные вызовы!

— Брось, Раш, — сказал Михаил, — я рад, что вы позвонили. Ночью, утром — какая разница? Ты сейчас где? Москва?

Рашид махнул рукой.

— Какая Москва? А национальное самосознание?

Блинов рассмеялся.

— У всех с девяносто первого национальное самосознание. Только Умка у нас космополит. Господин Рахметуллоев Рашид Мамедович у нас теперь коренной таджик, советник господина Рахмонова по проблемам Ближнего Востока.

— С ума сойти, — сказал Сергеев, — официальный советник Рахмонова?

— Ну, не совсем официальный, — скромно ответил Рашид, — для всех я просто сотрудник аппарата. А если неофициально — то Блинчик прав.

Хасан, сидевший молча и прямо, как статуя, услышал в незнакомой речи знакомые имена и спросил что-то на гортанном языке. Это был фарси — Сергеев сразу узнал фонетику. Говорить на нем свободно Михаил не мог и, если честно, понимал тоже не очень, особенно технические или научные термины, но на разговорно-бытовом уровне разобрать фразу, произнесенную на фарси, ему было вполне по силам.

— Этот неверный — твой друг?

— Не волнуйся, Хасан, — ответил Рахметуллоев, не стирая с лица радушной улыбки, — это мой друг. Мы не виделись много лет. Он может быть нам полезен. Не волнуйся — он ничего не знает.

— Пока не знает, — сказал бедуин с застывшим выражением лица. — Смотри, это твой друг. Я не люблю, когда рядом чужие.

Радость встречи, бурлившая в груди Михаила, разом рассыпалась и закружилась хлопьями теплого полупрозрачного пепла. И из этого пепла вдруг возникло лицо Мангуста, и его хрипловатый голос произнес: «Вера в случай, курсант, последнее прибежище идиота. Случайностей бывает только две: глупая и хорошо подготовленная».

Рашид, говорящий на фарси с этим арабом, выглядящим, как ассасин. Слегка пьяный Блинов, зыркающий из-под бровей настороженно и опасливо. И, в самом низу пищевой пирамиды — встречайте аплодисментами, наивный глупец с диссонирующей кличкой Умка, которого, похоже, привели, как барана на заклание. Или как лоха на развод. Всего лишь несколько фраз — и конец иллюзиям. Что не делается — то к лучшему.

— Какой странный язык? Это туркменский? — спросил Сергеев у Рашида.

— Почти, — сказал тот и, потирая руки, предложил. — Выпьем? За встречу?

— Ты ж мусульманин, — сказал Блинчик, морща нос, — это мы выпьем за встречу, а ты — так, вприглядку.

— Эх, — сказал Рахметуллоев, — не было бы здесь моего восточного партнера, я бы тебе показал, как пьют настоящие мусульмане. Под сальцо с горчичкой!

Выражение его пухлой физиономии стало настолько хитрым, что Сергеев, несмотря на далеко непраздничное настроение, с трудом удержался от смеха.

Хотелось бы не слышать предыдущей фразы про собственную полезность в каком-то неизвестном деле, а просто поверить в искреннюю случайность этой встречи. В то, что во всех этих улыбках и не обязывающем ни к чему трепе бывших соучеников не было второго дна. Но слово было сказано.

Неверный. Чужой. Полезный.

Коньяк, принесенный услужливым юношей тридцати с лишним лет, оказался на удивление неплох. Рашид отхлебнул из стакана глоток «Эвиан» и поморщился.

Хасан смотрел в глаза Сергеева без малейшего намека на дружелюбие и изображал улыбку одним углом рта. Присутствие Михаила его явно нервировало, и Сергееву до смерти захотелось узнать почему. Ни потом — через час, день или неделю, а прямо сейчас и узнать. Эта криворотая улыбка пробудила в нем забытый, а вернее, крепко уснувший охотничий инстинкт.

«Хорошая у Раша идея. Вот бы сейчас сала на стол, — подумал Сергеев с неожиданным для самого себя злорадством, — с прорезью и чесночком. Чтобы тебя, красавец, перекосило натурально. Что ж ты смотришь так недобро, я ж тебе ничего еще не сделал?»

Бедуин смотрел, не отрывая взгляда, чуть нагнув голову, так что его глаза находились над стеклами очков — черные, влажные, похожие на крупные маслины, которые только что достали из банки с рассолом.

— Чем ты занимаешься у Рахмонова? — спросил Михаил Рашида, закусывая ломтиком лимона. — Уж не сельским хозяйством, как я понимаю?

— Правильно, — ответил за него Блинов. И подмигнул.

— Вопросы интеграции и военного сотрудничества, — пояснил Рахметуллоев, — соседи у нас с вами с имперскими замашками. Надо думать о безопасности государства. О сильных союзниках.

— Большая политика, — сказал Сергеев. — Понимаю.

— Да уж и не сомневаюсь, — сказал Владимир Анатольевич, вытирая платком розовый, потный затылок, — у самого место такое, что впору о политике думать.

— Мне Блинчик рассказывал, что ты в МЧС большая шишка? — поинтересовался Рашид.

— Не такая и большая.

— Ты, братец, не прибедняйся, — хохотнул Блинов, наливая еще по одной из хрустального графинчика, — в первую пятерку министерства ты входишь? Входишь! Вопросы решаешь? Решаешь!

— Какие вопросы? — сказал Сергеев грустно, понимая, что момент разговора, ради которого встреча и организовывалась, близится необратимо. Или — не близится.

Основная ошибка непрофессионалов, пришедших в этот бизнес после того, как школа исчезла в небытие, — спешка с вербовкой. Это просто недомыслие, дурной тон — брать быка за рога еще до того, как бык, пройдясь по тучному пастбищу, отведает сочной травки, успокоится и осоловеет до наступления полной доверчивости.

Если его будут брать за рога сейчас — это будет смешно. Детский сад на прогулке. А вот если выдержат паузу — это будет поступок не мальчика, но мужа. Он бы быка не трогал — ни за рога, ни за колокольчики. Пока.

А ведь оба они знают обо мне все, что смогли раскопать. Вернее, думают, что знают все. Официальную биографию, официальный послужной список — что там еще доступно? Сведения о родителях, файлы Министерства обороны?

Они знали меня двадцать лет назад и думают, что знают сейчас. Старая дружба — валюта бесценная. Неразменный пятак. Старых друзей не предают. Так? Но кто сказал, что старых друзей не используют? Что же объединяет вас, мальчики? Что роднит вас в ваших интересах? Что у вас общего с этим сыном пустыни, который одним взором может сглазить до полного бесплодия стадо верблюдов?

Интеграция? Темна вода в облацях. Военное сотрудничество? Более прозрачно, хотя и не очевидно. Оружие. Технологии. Оборудование. Ремонтная база. Запчасти.

Интеграцией можно назвать что угодно: наркотики, контрабандную нефть, коридоры для нелегальной переброски любых грузов, запрещенные технологии — ядерные, например.

Только на кой хрен, Сергеев, тебе это нужно? Ты же простой, хоть и высокопоставленный чиновник почти мирного министерства. Ты — герой-спасатель, слуга царю, тьфу ты, президенту, отец пожарным и прочим службам. Может, у тебя паранойя? Может, тебе, по привычке, везде чудятся коварные враги?

Ну, торгует твой старый друг Блинчик на пару с не менее старым другом Рашидом чем-то запрещенным? И что? Пусть себе торгуют, чем хотят! Спрячь ты свои инстинкты охотничьей собаки куда подальше! Давно нет страны, которой ты присягал, давно нет дела, ради которого ты рисковал. Ты на пенсии. В отставке — не на запасном пути — в отставке! А, может быть, и не торгуют они ничем! Просто вызвали тебя, шизофреника, на рюмку чая, не корысти ради, а чтобы пообщаться. А ты развел теории заговора! Самому-то не противно?

Но противно не было. Было любопытно. Сергеев даже ощутил давно забытый холод в затылке — верный признак заработавшей на всю катушку интуиции, чего не случалось давно. Эта пара фраз на фарси запустила бездействовавший несколько лет механизм. Что поделаешь, ну нравился ему Фирдоуси.

— Прибедняется, — заметил Блинчик, — земельные вопросы его шеф решает так, что весь Киев тихо млеет!

— Шеф и я — не одно и то же! — возразил Сергеев. — И ты, Вова, об этом знаешь. Я землей не торгую.

— И генерал не торгует. Он ее отчуждает и выделяет.

— Ладно, — согласился Михаил, — согласен. Считай, что договорились. Для друга — все что угодно! Тебе земля нужна, Рашид?

— Мне? — удивился Рахметуллоев. — Земля? Где? В Киеве?

— Хочешь в Киеве?

— Слушай, Умка, на кой мне земля в Киеве? Мне и в Душанбе она ни к чему! Если тебе надо — хочешь, я тебе колхоз подарю? Или два? Вместе с дехканами? Будешь баем!

— Вот что мне нравится, — заявил Блинчик гордо, — это то, что если закрыть глаза, то будто бы нет этих двадцати лет. А сидим мы с вами на интернатской даче, под Москвой, пьем чай с плюшками и болтаем ни о чем. За что предлагаю по семь граммов и употребить! Слушай-ка, дружище, принеси-ка еще коньячку. Видишь — заканчивается.

Официант расплылся в улыбке и исчез.

— Интересы на Украине у меня есть, — сказал Рашид, пригубив воды, — я этого не скрываю. Мы с Володей плодотворно работаем. И еще люди есть.

Блинчик поднял брови вверх, изобразив полное непонимание по поводу сказанного.

— Есть, есть еще партнеры… Но это разговор не на пять минут, — продолжил Рахметуллоев. — Я так дела не делаю. С друзьями о бизнесе надо говорить неспешно, за хорошим столом. Слушай, Блинчик, давайте встретимся у меня, сядем, поговорим. С кем еще делать деньги, как не со старыми друзьями! Я накрою достархан! Ты просто не понимаешь, Умка, что такое настоящий туркменский плов!

— А что такое настоящие туркменские женщины! — вмешался Блинчик. — Тысяча и одна ночь! Шехерезады!

— Не слушай ты этого развратника! — отмахнулся Рашид, улыбаясь с некоторым оттенком смущения. — Нет, я серьезно, ребята! Давайте ко мне в гости, хоть на пару дней! Не пожалеете! Умка, ты как?

— Врасплох застал, — Сергеев развел руками. — А обязательно решать прямо сейчас?

— Давайте так, — предложил обильно потеющий Блинов, разливая по рюмкам принесенный официантом коньяк, — ты же все равно неделю будешь в разъездах? Так?

— Так, — подтвердил Рахметуллоев, — но это не вопрос!

— Через десять дней ты в Киев собирался прилететь?

— Собирался.

— Не вопрос. Прилетай. Посидим у меня, в Конче. Плов не обещаю, но если очень надо, будет такой, что все туркмены мира слюной захлебнутся. А вот хорошее застолье, водочку под шашлычок и вакханок в веночках под пиво, — тут Блинчик причмокнул полными губами, — за милую душу обеспечим.

Глаза его на доли секунды подернулись влажной поволокой, и Сергеев подумал, что если бы он взял Блинова в работу, то искать слабые места долго бы не пришлось. Женский вопрос у Владимира Анатольевича был одним большим слабым местом — на все тело. Или на всю голову, это как посмотреть.

— Там и о делах поговорим. Домовылысь? — закончил Блинчик.

Сергеев кивнул. Рашид тоже.

— Ну вот и отлично! — сказал Блинчик. — Ну что еще по семь граммов, чтобы ребятам летелось хорошо?

— Лучше за посадку, — попросил Рахметуллоев жалобно, — я каждый раз, как лечу, прошу Аллаха о милости. Не люблю самолеты, а летаю по пять раз в неделю! Работа — ничего не поделаешь! Слушай, Блинов! Может, у тебя на примете какой-никакой приличный самолет есть? Что я летаю на разном дерьме? Упаду еще, не дай, Аллах, пропасть ни за что! Умка, погляди у себя, может, что в загашниках наскребешь? Пожалей друга!

В этот момент Хасан повернулся вполоборота, чтобы подняться, и Сергеев увидел наконец причину странного звучания его голоса. Когда-то, если судить по шраму, достаточно давно, бедуин получил пулю в шею. Причем небольшого калибра, скорее всего, пистолетную. Пуля прошла навылет — правее кадыка, зацепив по дороге трахею и голосовые связки, но, на счастье араба, миновав артерию. Хреновое было ранение, если говорить честно. Миллиметр вправо, миллиметр влево — и все, пишите письма. Но повезло, только осип, а от этого не умирают. Интересный ты, Хасан, парень, с историей. И не всем, видать, ты нравился в живом состоянии.

Пока Хасан ходил в туалет, успели выпить еще по одной, причем Рашид, пользуясь отсутствием своего восточного партнера, успел отметиться тоже и тут же заел коньяк бутербродом из лимона и бастурмы.

— Кто он такой? — спросил Сергеев. Не то чтобы он ожидал услышать правдивый ответ, но спросить, просто по логике событий, был обязан.

Рашид махнул рукой.

— Представитель фирмы из Ирана. Очень металлом интересуются. Покупают на Украине много. Большая торговая фирма. Он там шишка — то ли главный менеджер, то ли директор по закупкам. Володя нам помог с контрактом. С иранцами хорошо работать — много платят наличными. Мы в Днепропетровске были, в Кривом Рогу были — очень хорошие контракты.

В кармане у Рахметуллоева зазвонил мобильный, он извинился и вытащил трубку.

— Да, — сказал он в микрофон. — Да. Очень хорошо. Оба? Часа три, три с половиной? Будут встречать, конечно! Нет, нет… Сразу же и обратно. Все договорено — встреча, выгрузка. Проблем не будет. Да. Как договаривались.

Сергеев невольно отметил, что в телефонном разговоре из речи Рашида исчез куда-то напевный восточный говорок, придававший ему этакий оттенок сказочной провинциальности. Вместо мягких фраз с «раскачкой» голоса — жесткие интонации делового человека. Ничего лишнего. Маска «человека востока» удобная, расслабляющая противника и максимально эффективная для нанесения coup de grace. Где вы, бесценный наш товарищ Сухов?

— Ну вот, — сказал Рашид, вешая трубку. — Нам пора. Все хорошее быстро кончается.

И обратился на фарси к подошедшему арабу:

— Груз вылетел. Дело сделано.

В руках у Хасана тут же возник мобильник — он нажал кнопку набора, приложил телефон к уху и через несколько секунд кивнул головой в подтверждение, не произнеся в телефон ни слова.

— Что ж, — сказал Блинчик, — давай прощаться.

Попытка обняться в исполнении Блинова и Рахметуллоева могла бы смотреться как отдельное шоу толстяков — Бенни Хилл просто отдыхал. Сергеев тоже был обласкан — теперь от Рашида пахло не только сладким одеколоном с ароматом кориандра и сандала, а еще и коньяком, но совсем слабенько.

— Ты не представляешь, как я рад видеть тебя, Умка, — выдохнул Рахметуллоев ему в ухо еле слышно. — Вставайте, граф, нас ждут великие дела!

«Кто знает, где кончается искренность и начинается игра? — подумал Михаил с неожиданной грустью. — Во всяком случае — не я».

— I’ll glad to see you again.

Хасан снова сжал ему ладонь, как тисками, но на этот раз Сергеев ответил. Хват у него был не такой, как лет пять назад, но в глазах бедуина мелькнуло удивление.

— Have a nice flight, Khasan! Be carefully!

— А вы друг другу понравились, — сказал Рашид, скаля белые, как сахар, зубы, и заквохтал, — ничего, если договоримся и начнем работать — будете видеться часто.

Мужчина в форме таможенника вывел их на летное поле. Возле терминала стояла видавшая виды «ауди» с надписью VIP. Хасан, изобразив улыбку, больше похожую на судорогу лицевых мышц, залез на переднее сиденье, Рашид, кряхтя и ругаясь вполголоса, на заднее. Дверной проем был ему явно тесноват.

Блинов наклонился к приоткрытому окну и сказал Рашиду:

— Паспорта проштампуют у самолета, не волнуйся, дружище!

— Спасибо, Володя!

— Не проблема. Ждем через десять дней.

— Пока, Умка, — Рашид подмигнул, и «ауди», оставив за собой облачко выхлопа, растворилась в мешанине огней аэропорта. Дорогу ей показывал желтый кар с надписью follow me и оранжевой мигалкой на крыше.

— Ну, с Богом, — выдохнул Блинчик, поеживаясь. После коньяка и душного бара утро казалось не на шутку свежим. — Летите, голуби, летите! Поехали, отвезу.

Сразу за шлагбаумом к широкой корме «мерседеса» пристроился джип сопровождения — массивная черная туша повисла прямо на бампере. Водитель форсил — такую дистанцию не держат даже в правительственных колоннах.

Они снова вылетели на пустую в этот предрассветный час Бориспольскую трассу. Небо только начало сереть, фонари на разделительной горели через один — в целях экономии, хотя энергетический кризис, бушевавший в стране всю зиму, уже закончился. По крайней мере, до следующей зимы, которая, как всегда, наступит совершенно внезапно.

Блинчик жаловался на жизнь, зевал непрестанно, ныл, что вымотался с этой проклятой политикой, тратит остатки нервов на неусыпную заботу о государстве и явно старался не ввязываться в разговор о своей совместной работе с Рашидом. Как догадывался Сергеев, разговор такой Блинов считал несвоевременным. Опасения Михаила не оправдались — брать быка за рога однокашники не спешили. Ну что ж, это и к лучшему. Они действовали как профессионалы, хотя, вполне возможно, ими и не были. Самое опасное — иметь дело с дилетантом. Непредсказуемость страшнее любого профессионализма.

Впереди замигали аварийные огни. «Мерс» плавно сбавил скорость. Авариями на этом участке никого удивить было нельзя — на единственном в стране кусочке шоссе, отдаленно напоминающем автобан, каждый водитель, даже за рулем тридцатилетнего «москвича», ощущал себя Шумахером.

Водитель этого длинномера, наверное, переоценил свои возможности. Теперь грузовик лежал поперек дороги, оставив свободной одну полосу — крайнюю справа. Вокруг похожего на жеваный кубик кузова валялись десятки картонных ящиков. Метрах в тридцати от перевернутой машины мигали «аварийками» две гаишные «девятки». Даже пластиковые конусы, разукрашенные, как колпак Буратино, гаишники не поленились выставить — молодой сержант замахал светящимся жезлом: «Проезжай!», и «мерседес», с висящим у него на закорках джипом, втиснулись в проем между разбитым грузовиком и обочиной.

Цепочка случайностей рождает случайный результат, который, по идее (и по уверениям Мангуста), уже случайностью не является, а является закономерностью, проистекающей из произошедших до того событий.

Вот такой парадокс и случился на этот раз. Будь Сергеев расслаблен — он никогда бы не успел среагировать на происходящее. Свирепый Хасан, фразы Рашида, загадочные ухмылки Блинова разбудили дремавшие еще вчера, за ненужностью, инстинкты.

Полулежащий в мягком заднем кресле Михаил краем зрения заметил фигуру, выступившую из тени, отброшенной козырьком автобусной остановки. Будь в эту секунду небо не серым, а темным, как двадцать минут назад, заметить человека было бы просто физически невозможно. Но рассвет неукротимо накатывался на спящий город, растворяя тени, словно кусочки сахара в кипятке. Сергеев прекрасно рассмотрел и человека в черной «омоновке», и короткую металлическую трубу РПГ, которую он вскинул на плечо. Деваться особо было некуда — кювет справа был достаточно глубок, и сразу за ним, вдоль дороги, тянулась плотная сетка ограждения, натянутая между массивных металлических столбиков. Свернуть вправо — означало стать неподвижной мишенью, застрявшей в кювете. А слева… Слева была кабина грузовика. Вообще, обстановочка сложилась — сразу в гроб ложись! Впереди, в двадцати пяти метрах по дороге, стрелок-гранатометчик с ухватками профессионала, ловко склонивший голову к прицельной рамке. В салоне роскошного, но совершенно беззащитного и небронированного авто — беспечный водитель, зевающий Блинчик и он, Сергеев, понимающий, что на принятие решения и на само действие у него осталось около секунды. Как раз достаточно, чтобы быстро сказать слово «пи…дец»!

И тогда Сергеев заорал так, что сам испугался крика: «Влево! Влево!» Водитель, тот самый, стриженый, с прямой спиной отставного капитана, рванул руль в нужную сторону, потому что на уровне подкорки привык исполнять приказы. Михаилу казалось, что машина отклоняется от первоначальной траектории целую вечность — вот полыхнуло пламя на срезе трубы гранатомета, вот стрелок окутался облаком дыма, вот пошел на них «выстрел», разрывая перед собой воздух, а тяжелая туша «мерса» только вывернула капот, оставив корму на прежнем месте. Визжала сгорающая от юза резина, ревел могучий двенадцатицилиндровый мотор, автоматика изо всех сил пыталась выровнять «мерседес», которому, для того чтобы уцелеть, вовсе не надо было выравниваться.

Граната только скользнула по задней стойке крыши, а может быть, Михаилу это показалось, потому что, миновав кузов «сто сорокового», снаряд, рассчитанный на уничтожение бронетехники, попал прямо в радиаторную решетку следовавшего вплотную джипа с охраной.

Джип рванул, как китайский фейерверк на складе, мгновенно и с грохотом. «Мерс» швырнуло вперед, словно выпущенный из пращи камень, с задранным к небу багажником и бешено крутящимися в воздухе задними колесами — вылитая цирковая собачка, бегущая на передних лапах по арене.

Сергеева и Блинчика ударило о спинки передних кресел, потом машина рухнула задом на асфальт, колеса схватили покрытие, и они полетели обратно на задний диван. Михаил краем глаза успел заметить, как гранатометчик, не успевший отойти с дороги, встретился с правой стойкой лобового стекла, при этом звук был такой, будто бы в салоне разбился вдребезги арбуз. Кровь и мозг выплеснулись на стекло, как поток рвоты.

Машину неудержимо влекло вперед — водитель давил на газ так, словно хотел протоптать пол. Что-то темной птицей рухнуло на дорогу перед ними — Сергеев, скорее догадался, чем понял, что это крышка их багажника, сорванная взрывом. Они подмяли ее под колеса. Машину подбросило, и в этот момент по ним открыли огонь с эстакады над шоссе.

Первая очередь простучала по капоту и снесла правое зеркало заднего вида — словно молотом, вторая, ударившая одновременно с ней, продырявила стекло — дырки легли наискось, пули вспороли сиденья. Что-то лопнуло с неприятным звуком, и салон автомобиля наполнился розовой липкой взвесью. Скорее на рефлексе, чем по расчету, Сергеев бросился вперед, сообразив, что пуля снесла водителю часть головы и машина сейчас уйдет в кювет. Он застрял между сиденьями пробкой, но до руля все же дотянулся, удерживая рыскавшую машину на прямой.

«Мерс» скользнул под эстакаду, вырвавшись из зоны обстрела, но тут же выскочил из-под нее, подставив под пули полыхающую, искореженную корму. Для того чтобы стрелять вслед, надо было перебежать через пролет моста, к противоположным перилам — это давало время на отрыв.

Уши, забитые грохотом первого взрыва, отложило, и он понял, что все это время Блинов беспрерывно кричал, как раненый заяц, на одной высокой ноте.

Главное было удержать траекторию — мертвый отставной капитан продолжал давить на газ. Кровь из его размозженной головы лилась Михаилу на шею и плечо, горячая и терпко пахнущая. Стрелка спидометра перевалила за полторы сотни в час, и Сергеев подумал, что они, пожалуй, оторвались, но в это время, прочертив в полумраке огненную прямую, под наполовину оторванным багажником разорвался второй заряд РПГ, пущенный вдогонку с моста, оставшегося позади.

Если бы Михаилу кто-нибудь до того рассказал, что двухтонный автомобиль умеет летать так высоко и далеко — он бы никогда не поверил.

«Сто сороковой» вспорхнул в небо, как птичка, в облаке разлетающихся в пыль стекол и искр, сделал «бочку» на триста шестьдесят градусов, перелетая забор, и, упав, как кот, на все четыре, влетел в редкий пролесок за ограждением, чудом миновав толстые сосны, росшие по краю.

От удара выстрелили все подушки безопасности, лишенный стекол салон мгновенно заполнился вонью сработавших пиропатронов. Машину ударило боком о молодую поросль осин, несколько деревьев рухнуло, но груда металла, еще недавно бывшая шикарным автомобилем, уже остановилась, зарывшись в лесной мусор по арки колес.

Ослепленный и полузадушенный Сергеев понял, что он все-таки жив, когда услышал, как где-то в салоне тихо скулит Блинов. Корма автомобиля горела, а бензобак находился под задним сиденьем.

Михаил попробовал разобраться, где у него руки, а где ноги, и, к собственному удивлению, разобрался. Правое плечо было вывихнуто или сломано — сразу не поймешь, лоб разбит и кровоточил, болели лодыжка на левой ноге и любимое колено Чичо на правой. Радовало, что осталась целой шея — головой Сергеев крутить мог.

Он нашел на ощупь разбитое окно, потом лежащего ниц Блинова, а вернее, его неестественно вывернутую руку и голый бок. Бок двигался, а значит, Блинчик дышал и был жив, что само по себе было хорошо. Плохо было другое — рвануть могло с секунды на секунду. И еще — Михаил чувствовал, что может потерять сознание, а вытащить Блинчика через проем окна было задачей нерешаемой. Нужно было открывать дверцу и выбираться наружу.

Он потянул ручку и надавил на искореженную дверь плечом, как и ожидалось, без особого успеха. Картинка перед глазами плыла — то ли от сотрясения мозга при ударе, то ли от потери крови, заливавшей глаза из раны у корней волос. Сколько времени у них еще осталось? Жар от пылающего багажника становился сильнее с каждой секундой, вонь горелой обшивки била в ноздри — Блинов заворочался между сиденьями, как жук, угодивший на горячую сковородку.

Сергеев откинулся назад, с усилием поднял обе ноги и с размаху пнул заклинившую дверь. Боль взорвалась в колене и лодыжке с такой силой, что Михаил взвыл благим матом. Превозмогая накатывающуюся слабость, он ударил еще раз, и еще, и еще… А потом дверца внезапно вылетела из рамки, полностью открыв проем.

Жар становился нестерпимым, как на горевшем в Красном море сухогрузе, который до сих пор снился Сергееву по ночам.

Сергеев ухватил Блинчика за что попало, а попалась ему под руку Блинчикова нога в разорванных брюках, и поволок его из машины, более полагаясь не на силу, а на собственную массу и гравитационную постоянную.

Блинов вытаскивался наружу плохо, но усилия Сергеева увенчались малым, промежуточным успехом. Задняя часть господина депутата из «мерседеса» таки вышла, оставалось вытащить переднюю.

Владимир Анатольевич, несмотря на контузию, тоже сообразил, что выбираться надо, и принялся активно выпихивать из проема между сиденьями застрявший торс. Михаилу оставалось только помогать и координировать совместные усилия — на большее он был уже не способен.

Огонь явно подобрался к бензобаку, весело трещал, облизывая смятые крылья машины. Пылало полуоторванное заднее колесо. Блинов наконец-то выпал из салона — окровавленный и задыхающийся. Его одежда была разорвана в клочья, и был он до смерти испуган, но, к бесконечному удивлению Сергеева, не деморализован, а зол, как черт.

— Отползай! — просипел Сергеев, но похоже, что Блинчик и сам знал, что делать.

В левой руке у него был небольшой металлический чемоданчик-дипломат стального цвета, который он держал мертвой хваткой, правая, скорее всего, была сломана или вывихнута, но он пополз прочь от пылающего автомобиля, извиваясь всем телом, словно огромный толстый червяк.

Сергеев двинулся за ним, даже не пытаясь встать на ноги.

Они удалились от разбитой машины метров на десять, когда бак наконец-то взорвался. Горячая кувалда взрывной волны пнула их с Блинчиком, словно великан ногой. Сергеев взлетел вверх, краем глаза увидел парящего рядом, в обнимку с чемоданчиком, Блинова, а потом земля вдруг приблизилась, закрыла горизонт и тот, кто сидит наверху, погасил свет.

Если бы не назначенная встреча, опаздывать на которую было нежелательно, то Сергеев бы предпочел тихо уйти — благо их никто не видел. Подошли они ночью, скрытно, отойти можно было и сейчас, уже при свете дня.

Осторожно отойти, конечно. В темноте они могли проскочить какой-нибудь пост наблюдения и нарваться на него утром, имея за спиной это летающее страшилище, было бы очень плохо для здоровья. Хотя эти пижоны вряд ли выставили охранение — датчиков навесили, это возможно, это они могут. А вот организовать патрулирование и скрытое наблюдение — лень не даст. Это же как? Водку не жрать, ночью не спать, мерзнуть опять-таки надо. А вдруг кто из-за дерева пальнет? За что деньги плачены? Это тебе не с бронированного вертолета по бегущим стрелять, тут так накостылять могут — не возрадуешься!

Если честно, без хвастовства, организовать этой банде Варфоломеевскую ночь было задачей вполне осуществимой. Рискованной, но возможной. Но было не до того.

Первым делом Михаил показал Молчуну жестом, чтобы держал ушки на макушке. Потом прикинул их шансы проскочить через мост незамеченными и оценил как близкие к нулю. Надо было уходить, а не мнить себя Терминаторами. Найти переправу (черт с ним, поплаваем, не впервой!) и унести ноги от этих мест.

Сергеев тщательно зачехлил бинокль, кивнул Молчуну и начал отползать с пагорба задом вперед. Спустившись на пару метров ниже гребня, они встали на ноги и отряхнули одежду от прилипших листьев и комочков земли. Надо было упаковаться и выступать, а настроение было просто никуда. С рассветом начало ощутимо холодать, и мысль о предстоящей переправе «радовала» чрезвычайно.

Приторочив спальник к верхнему клапану «станка», Сергеев разогнулся, похрустывая затекшими за ночь позвонками, и увидел, что Молчун стоит с поднятыми руками — автомат лежал рядом с рюкзаком. Выражение лица у Молчуна было не то чтобы испуганное, скорее, озабоченное — глядя на него, не хотелось прыгать в сторону, как Тарзан, и устраивать пальбу по кустам. Молчун легко отличал смертельную опасность от любой другой, и, если бы их жизни что-то реально угрожало, уж будьте уверены, здесь бы кипел бой местного значения.

Сергеев медленно, не трогая оружие, повернулся в ту сторону, куда смотрел Молчун, и увидел бородатого мужчину своих лет, одетого в черный десантный комбинезон и короткие сапоги с подвернутыми голенищами. В руках у мужчины был «калаш», нос украшали очки с перевязанной синей изолентой переносицей, а на голове красовалась черная кипа. Вкупе с грозным выражением вполне русского лица эффект создавался слегка комический, но шутить почему-то не хотелось. Автомат мужчина держал профессионально, а промазать с расстояния в десяток метров было задачей трудной — не той толщины были стекла очков.

Рассмотрев обернувшегося к нему Сергеева, мужчина заулыбался, показав зубы, сохранившиеся в шахматном порядке, опустил автомат и сказал тихонько:

— Шалом!

Молчун посмотрел на Сергеева недоуменно и медленно опустил руки.

— Шалом! — отозвался Сергеев. — Ты не шуми, Мартын, там…

— Знаю, — отмахнулся бородач, — видел. Хватайте шмотки и дуйте за мной.

Уговаривать не пришлось — почти перейдя с шага на бег, они удалились от места встречи метров на триста и по широкому полуосыпавшемуся рывчаку спустились в овражек. Еще через сто метров дно овражка начало плавно подниматься и тропа вывела их на большую поляну, окруженную густым сосняком.

На поляне был разбит передвижной лагерь, разбит грамотно, по всем правилам фортификационного искусства, унаследованного общиной от переселенцев, немало натерпевшихся от краснокожих аборигенов три с лишним века назад под совершенно другим небом.

Телеги на резиновом ходу (благо колес с покрышками в разрушенных городах хватало с избытком — только успевай таскать) с полотняными навесами, делавшими их похожими на древние фургоны, были составлены в круг, внутри которого находились лошади и палатки. Под некоторыми фургонами виднелись стволы пулеметов, торчащие из-под брустверов, сложенных из набитых землей мешков.

Сергеев хорошо знал, что Равви, бывший выпускник Харьковского гвардейского танкового училища, бывший полковник Советской Армии и член КПСС, бывший полковник армии украинской, блестящий демагог, воинствующий атеист и стопроцентно, до двадцать второго колена, русский, он же предводитель иудеев Ничьей Земли, командующий Свободной еврейской армией, умеет организовать оборону. Ему б еще пару танковых рот, тысячи полторы пехоты — и порядок в Зоне совместного влияния был бы восстановлен на веки вечные. Правда — огнем и мечом, но кто сказал, что такой порядок будет хуже существующего?

Было Равви, которого когда-то в миру звали Александром Ивановичем Бондаревым, лет семьдесят с хвостиком, и более всего он напоминал внешним видом сказочного Кощея Бессмертного. Высушенного, словно мощи, лысого, как бильярдный шар, крючконосого, со ртом, похожим на прорезь в почтовом ящике, но не высокого, как сказочный персонаж, а, наоборот, малого ростом.

Сходство с Кощеем усугублялось тем, что вместо правой ноги, до колена, и левой руки, до локтя, Равви носил протезы. Руку Равви потерял в Афгане, в восемьдесят пятом, когда душманы расстреляли танковую колонну под Кандагаром, а ноги лишился уже здесь, лет пять назад, во время боя с бандой Губернатора. Губернатор, правда, при этом остался без головы, а из его отряда, тогда самого многочисленного и жестокого в ЗСВ, уцелело едва ли с десяток человек, разбежавшихся в ужасе по медвежьим углам.

Сергеев Равви знал хорошо. Друзьями они не были, таковых у Равви вообще не водилось, но добрые отношения поддерживали.

Несколько раз Михаил выполнял некоторые достаточно деликатные поручения Бондарева, в основном курьерского свойства — Равви поддерживал связь и с Россией, и с Конфедерацией. Один раз вывел Равви на военный склад, расположение которого выведал чисто случайно. Это было не столько услугой, сколь совместным проектом — без Равви и его гвардейцев добраться до места и захватить все армейское добро возможным не представлялось. Благодаря этой наводке отряд Бондарева вооружился, как войсковое соединение, да и сам Сергеев тоже обижен не был.

А один раз Равви и его бойцы по-крупному выручили Сергеева, которого обложили, как волка в дюнах, возле Комсомольска. Михаил держался на разбитом дебаркадере почти сутки, и, когда у него осталось полтора рожка для «калаша» и два десятка патронов для обреза, со стороны городских развалин выскочила боевая группа Равви. Бой был коротким. Пленных не брали.

После этого случая Сергеев даже отлеживался в лагере Еврейской армии почти две недели — пощипали его основательно. За время вынужденного безделья он вдоволь пообщался с Бондаревым, используя возможность узнать его поближе, и даже имел роман с одной девушкой из общины, выполнявшей при нем обязанности медсестры. Правда, кто и с кем имел роман — определилось позже, уже перед уходом. Девица была возраста самого что ни на есть детородного, общине нужна была свежая кровь, а рожденный иудейкой ребенок в любом случае был иудеем. В концепцию религиозного боевого формирования, созданную Бондаревым, это прекрасно укладывалось. Так что, чем черт не шутит, в лагере, к которому они приближались, у Сергеева вполне мог подрастать сын.

При этой мысли Сергеев невольно улыбнулся. С детьми у него в жизни не задалось. Вначале круг обязанностей такого развития событий не предполагал. Вообще. Отсутствие родителей и близких родственников считалось положительным дополнительным фактором для быстрого карьерного роста.

Какой отец, какая мать, когда есть Родина, ее передовой отряд и их политические и материальные интересы? Потом, когда Родина кончилась, политические интересы диаметрально поменялись, а материальные интересы как-то сразу, без прелюдий, стали иметь вполне определенных собственников, он, наслаждаясь свалившейся с неба свободой, не задумывался ни о семье, ни о наследниках. А когда встретил Вику — у нее уже была Маринка, и вопрос о совместных детях даже не обсуждался.

Маринку Вика долго от него скрывала — не показывала фотографий, почти не говорила о ней и отказывалась знакомить. Первое время, пока их связь носила оттенок непостоянной, почти случайной, во всяком случае, с ее стороны, Сергеев и не знал, что у Плотниковой есть дочь. Вика приходила и уходила, отгородившись от него стеной, заглядывать за которую Сергееву, ну не то чтобы запрещалось, но, во всяком случае, было крайне нежелательно.

Ужин, разговоры о прочитанных книгах (грех безудержного книгочейства Сергеев сохранил с младых ногтей и отказываться от него не собирался), совместные просмотры новинок кино. Театры, в которых Плотникова неизменно производила впечатление на всех пришедших на встречу с Мельпоменой мужчин, своей манерой держаться даже более, чем своей внешностью. Потом они ехали в его квартиру и занимались любовью. Литература, кино, театр, секс. Порядок мог меняться — суть никогда. Ничего личного. Стерильность, лишенная запахов, кроме запахов разгоряченной плоти и ее гвоздичных сигарет.

Никаких разговоров о работе. Вика продолжала травить Криворотова, лезла в какие-то расследования бензинового бизнеса, писала ряд статей о цензуре на Украине для польского WPROST, но не посвящала Михаила ни в какие подробности своей журналистской деятельности. Семья Плотниковой тоже оставалась «за бортом». Она была, но где-то там, за пределами отношений. Михаил был вынужден признать, что этот предел обозначал не он — она.

Сергеев понимал, что такие отношения являются пределом мечтаний большинства мужчин. Красивая женщина, необременительный роман. За свою жизнь он неоднократно строил все именно по этой схеме. Но всегда инициатором, автором такого сценария был он сам.

Когда он задавал вопросы, Плотникова отшучивалась или прямо говорила:

— Оно тебе надо, Сергеев? Тебе чего-то не хватает?

В сущности — ему всего хватало. А вот в целом — нет. В их связи было что-то пергидролевое, ненатуральное, как в зимней клубнике, появившейся пару лет назад в киевских дорогих супермаркетах, — соблазнительной, алой, глянцевой на вид, а укусишь — трава травой.

Но однажды, уже после того, как их отношениям исполнилось полгода, он случайно встретил Вику с дочкой на Крещатике, возле Бессарабского рынка. Михаил любил заехать сюда на выходные, чтобы выбрать зелень (вах, какой базилик, слююююшай!) у колоритных грузин, взять любимую телячью вырезку или кусок свежайшей свинины и розового, с темно-красной прожилкой, свежего сала у родных, украинских торговок.

Высокий, стеклянный потолок, ломящиеся от изобилия еды прилавки, сумасшедшие даже по киевским меркам цены и неповторимый колорит Бессарабки с ее терпким букетом запахов. Смеси цветочного аромата от роз и лилий, продающихся у входа, легкого кровавого «мясного» запашка, острых, как специи, запахов корейских солений, свежей колкости листьев кинзы и перечной мяты, растертых между пальцами. И этот гул голосов под сводом. И первый осенний мед в баночках из-под майонеза «Провансаль» — прозрачный и тягучий. И глянец натертых краснобоких яблок, и кисло-сладкая матовость боков зеленых «семиренко»…

Сергеев поставил машину на стоянку и пошел к рынку, с ленцой, чуть вразвалочку. Светило мягкое сентябрьское солнышко — осень начиналась неторопливо. Просто лето сбросило обороты, и августовский жар сошел на нет, без долгих, как ночи в декабре, дождей и слякоти, смывающей с Киева краски.

На выходные город пустел: кто победнее — ехал на «фазенды», готовить дачки к зиме, кто побогаче — выезжали в загородные имения, ловить последние лучи теплого солнца. Почти на перекрестке Креста и Шевченко скучал в стеклянной будке дежурный гаишник — машин было мало. С деревьев опадали «обугленные» по краям до рыжего цвета листья, и шлепались оземь, выбрасывая коричневые ядра, зрелые каштаны.

Возле кинотеатра, переживающего не лучшие времена, Сергеев приостановился — между колоннами размещался книжный лоток, где иногда в горах книжного мусора удавалось откопать что-нибудь интересное. Он уже сделал шаг к лотку — и тут же столкнулся нос к носу с Плотниковой, держащей за руку симпатичную, такую же черноволосую, как она, девочку лет восьми-девяти. Девочка была удивительно похожа на маму, хрупкая, тоненькая — только волосы были коротко стрижены и глаза другого цвета — черные, блестящие, как агаты, зато такие же миндалевидные, с необычным разрезом — к вискам.

— Привет, — сказал Сергеев, улыбаясь. Он был действительно рад встрече.

— Привет, — сказала Вика не очень дружелюбно.

Сергеев сел на корточки, аккуратно поддернув брюки на коленях, и оказался с маминой копией лицом к лицу.

— Привет, — повторил он. — Я — дядя Миша, друг твоей мамы. А ты кто?

— Я? — спросила копия, слегка растерявшись. — Я — Мариша, ой, Марина! — поправилась она.

— Очень приятно, — сказал он серьезно.

— И мне, — сказала Плотникова-младшая, но по ее лицу было видно, что она не до конца уверена, приятно ей новое знакомство или нет. Для подтверждения она подняла глаза на маму, но мама, склонив голову набок, с укоризной смотрела в глаза Сергееву.

— Ну, — спросила она, — познакомились? И почему Киев — такой маленький город?

— Давай потом, — произнес Сергеев негромко. — Встретились, так случилось. Не всю же жизнь ты от меня ее прятала бы? Так?

И обратился к Марине.

— Как ты смотришь на то, чтобы пойти пообедать вместе?

— Может быть, ты спросишь у меня? — Плотникова насмешливо подняла бровь.

— А, что если я спрошу у вас? У обеих?

Плотникова-младшая растерянно переводила взгляд с Сергеева на мать, явно не понимая, как вести себя дальше.

— Принимаем приглашение? — спросила Вика у дочери.

Та несмело кивнула и улыбнулась, показав зубы, закованные в металлические брекеты, — этакий маленький черноглазый вампиренок.

— Пошли, — сказала Плотникова. — Или поехали?

— Наверное — поехали. День хороший, посидим на воздухе. Тебе, красавица-девица, мороженое можно?

— Можно, наверное. Если мама не против.

— Мама не против, — ответила Вика.

Плотникова-младшая с удовольствием забралась на заднее сиденье «тойоты», и, поглядывая на нее в зеркало заднего вида, Михаил заметил, что девочка рассматривает его настороженно, как ему показалось, с недоверием.

Плотникова-старшая уселась впереди, рядом с ним, сдвинула красивые колени, оправила в меру короткую белую юбку и, скрестив руки на своей ярко-красной сумке от Валентино, вопросительно посмотрела на Сергеева. Можно сказать, даже с вызовом посмотрела. Мол, да, у меня дочь, взрослая девочка! Ну и что?

«Кто ж тебя так обидел? — подумал Михаил, заводя машину. — Почему ты выставляешь иголки, ожидая нападения, подвоха там, где его не следует ожидать? Зачем ты прилагаешь столько усилий, чтобы держать дистанцию? Какая история стоит за всем этим? Что научило тебя так «не любить»? Даже испуганный еж разворачивается со временем, а ты, похоже, лишена умения раскрыться. Так и катишься по жизни колючим шаром, поверив, что иначе нельзя».

— Предлагаю целую программу, — сказал он, выворачивая на Крещатик, — обед — это раз. Парк — это два. Кино — это три.

— Мы с мамой хотели пойти на Сенку, — сказала Марина.

— Почему нет? — легко согласился Сергеев. — Едем? Твоя машина где? — спросил он Вику.

— Оставила у дома. Надо хоть иногда ходить пешком.

— Тоже правильно. Можем оставить возле Сенного мою и пройтись немного.

— Давай не превращать все в спектакль, — сказала Вика сдержанно. — Делай, как тебе удобно. Мы ведь сломали твои планы?

— Если честно, — сказал Сергеев, — то всего планов и было, что пройтись по Бессарабке и набить холодильник. Ты как думаешь, что мне приятнее?

Она пожала плечами.

— Ну так что, на Сенку?

Машину действительно удалось припарковать с трудом — в воскресные дни припарковаться рядом с блошиным рынком было проблемно.

Маринка шла впереди, рассматривая вещи, выставленные на тротуаре, заглядывая на лотки с разложенным по ним хламом, среди которого еще несколько лет назад можно было найти поистине бесценные вещи. Судя по всему, это доставляло ей истинное удовольствие.

Михаил с Плотниковой шли сзади, не под руку, а просто рядом, как малознакомые люди.

— Она рисует? — спросил Сергеев.

— Да.

— Хорошо?

— Для ее девяти — прилично. Ее хвалят.

Она изо всех сил старалась не показать, что гордится талантом дочери — говорила со всем возможным равнодушием.

— Прекрасное увлечение для девочки. Покажешь как-нибудь?

— Послушай, Сергеев, давай не будем…

— Что — не будем?

— У нее уже был один отец, зачем повторять?

— Родной отец?

Вика рассмеялась то ли с горечью, то ли иронично — не разберешь.

— Нет, дополнительный. Родного, на ее счастье, она не знала.

— Так плохо?

— Гораздо хуже, чем ты можешь себе представить.

— Если мне позволено будет спросить…

— Зачем? Ты же бережешь свои тайны, Сергеев? Дай мне хранить мои.

— Представь на секунду, что я берегу не свои тайны.

— Чужие и опасные? — спросила она с издевкой.

— Гораздо более опасные, чем ты можешь себе представить. И уж точно — чужие.

— Ах, какие мы загадочные!

— Ты зря смеешься, — сказал он, — совершенно несмешная вещь хранить чужие секреты…

— Знаешь, Миша, — Вика поправила соскользнувший было с плеча ремешок сумки, — более всего в жизни не люблю чего-то не понимать. И позеров не люблю. До дрожи. Знаешь, тех, кто дует вокруг себя радужный шар — мыльный такой пузырь, весь в разводах. Они всем его демонстрируют, врут, что это размер их личности, а это на самом деле махонький кусочек мыла. Тоненькая такая пленочка вокруг абсолютной пустоты. Коснешься его, хлоп, а личности-то и нет, и пальцы в чем-то скользком. Так вот, с тобой у меня постоянное ощущение, что меня обводят вокруг пальца. Такое неприятное двойственное чувство. Знаешь, я ведь впервые в жизни сплю с мужчиной, которого не понимаю. Я не знаю, действительно ли ты хранитель чужих тайн, настолько порядочный, что трудно себе и представить в наше-то время. Или все-таки ты — тот самый мыльный пузырь?

— Попробуй, дотронься!

— А толку?

— Тогда поверь на слово.

— Вот уж чего делать не собираюсь.

— Иногда я думаю, чего в наших отношениях больше — любви или ненависти?

— Влечения.

— И все?

— Пока — все. И у меня нет желания превращать это во что-то большее. Мы оба получаем то, чего хотим. При чем тут любовь? При чем тут ненависть? Мы встречаемся, когда хотим, общаемся, когда хотим, занимаемся любовью, когда хотим. А не хотим — ничего этого не делаем. Все прекрасно, господин Хранитель! Зачем нам усложнять? Дети, семьи, родственники, проблемы. Потом — недовольства, ссоры и прочие радости.

— Знаешь, Вика, я думал, что все и так сложно.

— Ага, сейчас ты скажешь, что у тебя такое в первый раз! Сергеев, я очень удобная! Мне не надо врать. Меня не интересует, спишь ты с кем-то, кроме меня. Меня не интересует, какой у тебя бизнес. Меня не интересует, откуда ты. Если ты когда-нибудь исчезнешь из моей жизни, честное слово, я не буду интересоваться, куда ты пропал. Видишь, как все просто?

Сергеев посмотрел на нее с неподдельным удивлением.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты все-таки стерва?

Вика расхохоталась и, ухватив Михаила под руку, прижалась к его плечу, сверкнув из-под ресниц своими медовыми глазами.

— Да, я стерва, дорогой, — произнесла она вкрадчиво, — еще и какая! Но я очень удобная стерва! Без претензий на твою свободу и личность. И очень мало прошу взамен. Догадался, чего прошу?

— Чтобы я не претендовал на твою свободу и личность?

— Угадал, умничка! Я не очень многого прошу?

Сергеев покачал головой.

— И еще — я не хочу, чтобы Маришка мне задавала вопросы потом. Поэтому я не хотела вас знакомить. И сейчас не хочу, чтобы вы общались. Ты, наверное, хороший, но ребенок не должен пострадать, если вдруг я ошибусь.

— И это только потому, что в свое время ты один раз ошиблась? — спросил он.

Она молча подняла два пальца, словно сделала жест victory, и сказала:

— Два! Это уже слишком много.

Она посмотрела на дочь, рассматривавшую коллекцию фарфоровых статуэток вековой давности с серьезностью и вниманием взрослого человека, потом подняла глаза на Сергеева.

— Я даю ей все, что могу. Думаю, что больше, чем могла бы дать, останься я в свое время с ее отцом. И не хочу, чтобы в один прекрасный день она ощутила чувство потери только потому, что у меня и у тебя все кончилось.

— Ты хочешь, чтобы между нами всегда была стена?

Вика пожала плечами, словно поежилась.

— Что ты хочешь от меня?

— Я? — удивился Сергеев. — Вика, я хочу, чтобы ты не считала меня чужаком.

— Значит, надо придумать определение. Временно родной. Устраивает?

— Ты хочешь, чтобы я разозлился, повернулся и ушел?

— А ты разозлишься, повернешься и уйдешь?

— Нет, — сказал Михаил, — но ты, кажется, ведешь к этому.

— Перестань, — сказала Плотникова устало. — Хороший день, давай не будем его портить. Я такая, какая есть. Могу нравиться, могу не нравиться. Другой я уже не буду. Смотри, — она снова взяла его под руку, — светит солнышко. Мы гуляем. Маринке хорошо. Нам хорошо. Что нам будущее? Что будет, то будет! Есть сегодня. Может быть — будет завтра. Я не себя защищаю — ее. Это ты можешь понять?

— От меня? — спросил Михаил мягко.

— От всех, — сказала Вика. — Вы приходите и уходите. Я остаюсь. Мы остаемся, — поправилась она.

— И ты не хочешь ничего менять?

Она покачала головой.

— Пусть все идет, как идет, Сергеев. Пока нам хорошо вместе — все останется, как есть. Может быть, я даже люблю тебя. Пока не знаю. Я уже говорила тебе — ты мне интересен. Но говорить, что так будет всегда, я не буду, потому что это не так. Я — кошка, которая гуляет сама по себе. Могу пообещать тебе одно — если я тебя разлюблю, ты узнаешь об этом первым.

— За это — спасибо, — сказал Сергеев.

— Да не за что, — Плотникова внимательно посмотрела на него и улыбнулась чуть натянуто.

— И все-таки ответь, — спросил он, заранее догадываясь, каким будет ответ, — ты действительно не хочешь ничего менять?

— Там видно будет, — сказала Вика. — Жизнь — она длинная.

Внутри лагеря было тихо. Большинство обитателей все еще спало. Бодрствовала охрана внешняя и внутренняя, дежурные по лагерю суетились у походной кухни, готовя завтрак. Походные кухни были результатом того самого памятного Сергееву рейда на армейские склады, и он удовлетворенно улыбнулся. И палатки у Еврейской армии были хоть куда: почти новые, маскировочных расцветок, с тамбурами, клапанами и противомоскитными сетками на молниях.

Их сопровождающий, Мартын, провел их через часовых, смотревших на пришельцев с подозрительностью, только один из них, узнавший Михаила в лицо, приветливо кивнул и улыбнулся. При взгляде на бойцов охранения вспоминались старые фильмы про мормонов. Те же глухие черные костюмы, правда, не сюртучные пары, а комбинезоны спецназа, те же широкополые черные шляпы — только пейсы и короткоствольные автоматы нарушали общую картину.

У двоих из часовых Сергеев увидел в руках «галилы» и даже опешил слегка. Неужели Бондарев добился поставок оружия с исторической родины? Хотя какая это для него историческая родина? Воронеж с Курском — для него историческая родина. Не Мелитополь даже, если, конечно, по физиономии судить. Израильские автоматы, новенькие, в руках военизированного отряда посреди Зоны совместного влияния. С ума сойти можно! Кафка и Ионеско — отдыхают. Но Равви-то каков, жучара!

Сергеев замер перед входом в большую палатку — настоящий шатер, а не палатка, на откидном клапане которого, через трафарет, аккуратно, была изображена белой краской Звезда Давида.

Просто и со вкусом. Никакого тебе шитья, никакого злата и пошлой роскоши. Равви с выбором не ошибся. Он всегда был точен в расчетах — религия изгоев и прагматиков подходила для его целей больше всего. Да и цели были просты и прозрачны — выжить и доминировать.

Христианство Равви отверг по причине того, что те, кого уничтожила катастрофа, в абсолютной своей массе были христианами. И в свой последний миг они молили Иисуса о спасении, но тщетно. Аргументы Сергеева о том, что в этот самый момент о спасении с тем же результатом молили своих богов и евреи, и мусульмане, Равви отвергал как несущественные. Десятки тысяч против миллионов — процент, который можно не учитывать при выборе пути к спасению. Особого выбора не было — из основных мировых религий Бондарев решил стать апологетом одной из самых древних — иудаизма. Тем более что к мусульманам после Афганистана Равви испытывал сложные чувства.

Иудаизм — суровая религия с историей в пять тысяч лет, религия воинов, религия, имеющая столько ограничений и запретов, как ни одна другая в мире. И, наконец, просто сложная для соблюдения традиций из-за всех этих суббот, кошерности и прочих особенностей была выбрана Равви, который, по его собственному признанию, в синагоге до этого был один раз лет пятьдесят назад, совершенно случайно. Кроме звезд, нарисованных на потолке и резной балюстрады на втором этаже залы, Бондарев ничего не помнил — был он не совсем трезв, и что за надобность привела его вместе с друзьями лейтенантами в синагогу закарпатского города Виноградово, осталось тайной за семью печатями.

Как и где Равви нашел себе в советники Матвея, тоже было тайной. Матвей до катастрофы был бизнесменом, но, на свое счастье (или беду), вырос в достаточно религиозной еврейской семье. Не ортодоксальной, но верующей, и представление об иудаизме, его традициях и особенностях имел. С языком, правда, не заладилось. Ни иврита, ни идиша Матвей не знал (несколько слов от бабушки — все), Тору никогда не читал, только слышал, как читают. Но личностью Матвей Подольский был творческой, и их тандем с полковником Бондаревым оказался почище тандема Ильфа и Петрова. За кратчайшие сроки чистокровным русаком и светски воспитанным евреем была создана разновидность религиозной общины, как нельзя лучше подходящая к нечеловеческим условиям жития человеков в Зоне совместного влияния.

В этой религии свинья не была нечистым животным (когда есть нечего — особо не повыбираешь), в субботу можно было воевать, мясное смешивать с молочным, а младенцев не обрезали из-за недостатка лекарств и без того высокой детской смертности. Но красивые традиции, праздники, мифологию и железную вертикаль общинной власти Равви с Матвеем оставили в неприкосновенности. И еще было сохранено резкое деление мира на своих и чужих.

Члены общины были друг для друга, как братья или сестры, как кровные родственники. Пришлый человек всегда оставался гоем, чужаком, если не проходил посвящения или не становился мужем одной из женщин общины. Родившиеся дети считались евреями, даже если отец был гой — материнской крови было достаточно. Так было всегда, и эту особенность иудаизма Бондарев и Подольский оставили без изменений.

В результате последовательной политики отбора кадров, критериям которой позавидовал бы любой политотдел, через несколько лет Еврейская армия стала сильным формированием, с которым считались и в ЗСВ, и, что уж скрывать, за ее пределами. Равви и его отряд уважали все: те, кто делал на Ничьей Земле бизнес, те, кто использовал ее в политических целях. И даже те, кто просто наблюдал за событиями в ней с неизвестными намерениями.

На руках у Равви была боеспособная единица, зародыш или, если быть точным, спора нации — превосходно обученный отряд, два жизнеспособных, хорошо укрепленных кибуца на Плодородных Землях и еще один кибуц под Киевом, где его люди занимались земледелием. И если у кого-нибудь на Ничьей Земле были шансы в обозримом будущем стать ее хозяином — так это у Равви.

Перед входом в палатку Мартын предложил им оставить оружие в «пирамиде». Сергеев сделал знак Молчуну, снял рюкзак, уложил его на землю и аккуратно поставил в стойку свой автомат. Кобуру с обрезом пришлось повесить на край «пирамиды». Молчун скривился недовольно, но сделал то же самое.

Пройдя мимо двух охранников, они вошли в палатку.

— Сергеев, — вкусно пробасил Равви, идя к ним навстречу, — Сергеев, как я рад тебя видеть!

Как это сухое тело могло издавать такие могучие звуки, для Михаила всегда было загадкой. Но факт оставался фактом — голос у полковника был, как у Иерихонской трубы.

— Шалом, Равви! Шалом, Мотл! — Матвей шел в шаге за Бондаревым, чуть позади, как всегда.

— Шалом! — отозвался Подольский.

Если Бондарев почти не изменился, то Матвей за тот год, что они не виделись, сильно постарел. Было ему лет на семь меньше, чем Михаилу, но лицо его прорезали глубокие морщины, почти все волосы выпали, остатки, покрывавшие шишковатый череп легким пухом, были белы, как снег. Выглядел он едва ли не старше Равви, которому годился в сыновья.

— Присаживайтесь!

Хоть мебель в палатке была раскладная, походная, сидеть на ней было в удовольствие. Все же не на сырой земле.

— Это Молчун, Равви! Знакомься, Матвей! Мой постоянный спутник и друг. Он не говорит, но слышит нормально — так что просто познакомьтесь.

— Хороший мальчик, — сказал Подольский, приглядываясь. — Было бы здорово, чтобы он у нас остался.

— Сомневаюсь, Мотл, — сказал Михаил, — не думаю, что Молчун этого захочет. Но если захочет — дело его. Я не хозяин ему.

— Да, слышали, слышали, — махнул рукой Равви. — Естественно, не хозяин — друг! Не беспокойся, ты же знаешь, к нам приходят только добровольно.

Он зычно рассмеялся.

— Иначе я бы тебя уже прихватил. Мне бы полдюжины таких, как ты…

— И ты бы взял Дамаск!

Теперь расхохотались трое мужчин. Молчун, не поняв сути шутки, недоуменно крутил заросшей головой.

— Мой дозор наткнулся на вас ночью, у моста, Мартын тебя узнал, доложил, и я решил пригласить вас к себе. Могу я предложить вам поесть?

— Можешь, — с удовольствием сказал Сергеев. — Еще как можешь!

— Мотл, распорядись, — приказал Равви. — И выпить.

Матвей вышел и снаружи раздался его голос. Равви вздохнул.

— Эх, давно я не пил! Спирт, представляешь! Я в развалинах завода нашел два десятка бочек спирта! А выпить по-настоящему — не с кем! Матвей не пьет, его желудок долбит, и вообще, ты же видишь, со здоровьем у него проблемы. Для остальных — я ребе, Учитель. Я с ними пить не могу, авторитет потеряю. Скажи честно, ты спешишь?

— Спешу, — признал Михаил с сожалением. — Я действительно спешу, Равви. Даже опаздываю. Мост перекрыт, а мне надо на ту сторону. И быстро надо.

— Жаль, — сказал Равви, — в прошлый раз, когда тебе чуть не оторвало задницу, мы здорово провели время. Ты — хороший собеседник, Миша, хоть и молод еще.

Матвей снова вошел в палатку. За ним двигался Мартын с двумя мисками, полными кукурузной кашей с кусочками сала и мяса, и еще один боец, высокий, сухопарый и подвижный, нес походный набор — графинчик и рюмки на стальном подносе.

Сергеев увидел парок, поднимающийся над кашей, уловил ее запах и шумно сглотнул, не сдержавшись.

— Вы поешьте чуть-чуть, — сказал Подольский, разливая прозрачную жидкость по рюмкам, — а то спиртягу, на голодный желудок… Равви может, он такой, а вам бы поесть…

Ни Молчуну, ни Сергееву дважды повторять не пришлось. Каша, заправленная салом, была превосходна.

— Тут кабанов — тьма, — пояснил Бондарев, наблюдая, как гости уминают угощение за обе щеки. — Места-то сравнительно чистые, леса кислотой не выело. Так что скотина есть. С голоду умереть трудно. Ну что? Давайте по одной?

Выпили все, и Матвей с Молчуном тоже. Спирт был крепок и чист, после жирной каши скользнул внутрь незаметно, не пьяня, а только согревая.

— Я после того, — сказал Равви, — еще два склада нашел. И продовольствие, и техника, и оружие. Даже приборы ночного видения есть. Хочешь один? Могу подарить.

— Не откажусь, — сказал Сергеев. — Равви, нам на ту сторону нужно. Как быть?

Бондарев недовольно цыкнул зубом.

— Как быть?! Они на переправе уже третий день сидят! Мы вначале хоронились, даже кухни не разжигали. А потом сообразили, что они нас не видят из-за леса. Вертолет раньше десяти утра не взлетает, а у нас к этому времени все погашено. И вечером они там пьянствуют, никуда не смотрят.

— Не пойму, — сказал Сергеев, — почему они еще живы? Теряешь хватку, Равви?

За Бондарева ответил Матвей, раскрасневшийся от рюмки, что твоя девица. Правда, румянец был нездоровый, пятнами по щекам.

— Мы решили их не трогать. Это не вояки. Не ооновцы. Не бандиты — откуда у бандитов вертолет? Зачем трогать тех, о ком ничего не знаешь?

— Ну, почему же не знаешь? — спросил Сергеев, прищурясь. — Ты налей, Матвей, а я вам расскажу, кто эти ребята, по моему разумению.

Услышав рассказ Михаила, Равви вскочил и зашагал по палатке, заложив здоровую руку за спину и припадая на протез — для полноты картины не хватало попугая на плече, повязки на глазу и пятидесяти килограммов веса на талии. Сильвер, да и только!

Лексикон у него был еще тот, и пират бы покраснел. Религиозный лидер новой формации исчез — по палатке вышагивал полковник Бондарев по кличке Говорящая Голова, только почему-то в кипе и с бородой.

Смысл речи, если отбросить цветистые выражения, сводился к тому, что если бы он догадывался о том, кто расположился лагерем в паре километров от них, то не то что Сабра и Шатила, а даже деревня Сонгми оказались бы санаторием в сравнении с тем, что ожидало охотничков.

Зная таланты Равви и его опыт проведения зачисток, Сергеев был склонен ему верить.

— Значит так, — приказал Равви, выговорившись, — штурмовую группу — ко мне! Сколько снайперов у нас там в охранении?

— Трое, — ответил Матвей.

— Связь с ними есть?

— Есть. Пока приказано соблюдать радиомолчание.

В палатку влетел молодой, лет двадцати пяти, парень, небольшого роста, хрупкий, стриженный коротко, почти налысо и лопоухий до смешного. Но с таким взглядом глубоко посаженных карих глаз, что желание смеяться отпадало немедленно.

— Командир штурмовой группы…

Начал было он, но Равви махнул рукой и сказал:

— Вижу, что прибыл! Вот что, Вадюша, бери своих архаровцев и дуй к вертолету. Занимайте позицию и ждите вот их, двоих, — он указал на Сергеева и Молчуна. — Как подойдут — атакуйте. Пленных не брать. Будут живые — допросить и в расход. Дальше сопроводишь через мост, если надо — дашь, кого из своих, до места довести. Ты Сергеева знаешь?

Вадим бросил на Михаила быстрый взгляд и кивнул.

— Помню. Виделись.

— Ну и отлично! Там, на позиции в гнездах — три снайпера. Они помогут. Используй.

— Хорошо, командир. — Сказал парень чуть не по-уставному. — Разрешите исполнять?

— Давай, работай!

— Равви, — сказал Матвей вполголоса, когда командир штурмовиков выскочил вон, — может быть не надо? Пусть себе… Что мы, Мишу в другом месте не переправим, в конце концов… Ребят же положим.

Равви глянул на него так, что будь Мотл попугливее, точно бы попытался убежать.

— Отдохнуть сейчас не приглашаю, — обратился Равви к Сергееву и Молчуну, — как я понял, времени у вас нет. А вот, если будет у вас на то желание — погостить попозже, так это в любой момент. Милости просим! Ты проводишь, Мотл?

— Провожу, — сказал Матвей.

— И в дорогу пусть соберут ребятам.

— Хорошо, Равви.

— И ночного видения прибор пусть положат, я обещал.

— Хорошо, Равви.

— Рад был видеть тебя, Миша. Предложение мое остается в силе.

— Спасибо, полковник, я подумаю.

— Ты всегда так говоришь.

— Дамаск далеко, — сказал Сергеев, — и ты пока обойдешься и без меня. Но за приглашение — спасибо.

Равви улыбнулся. С одной стороны у него во рту были стальные коронки, отчего улыбка получалась несильно приветливой.

— Пошли, — сказал Матвей от входа, — скоро девять. В десять они обычно взлетают.

На улице стало еще холодней. Изо рта шел пар, трава быстро покрывалась инеем. Судя по всему, к ночи могло быть намного ниже ноля. Хоть зимы после Потопа были теплыми, но климат был неровным, и временами становилось так холодно, что столбик термометра опускался до минус двадцати, двадцати пяти, чтобы через несколько дней опять взлететь на плюсовые отметки.

— Есть что-то, что тебе конкретно нужно, — спросил Матвей, пока они шли к фургону с продовольствием. — Ну, там, патроны, гранаты?

Сергеев покачал головой.

— Лекарства?

— Спасибо, Матвей, все есть. Еды немного возьму и таблеток обеззараживающих для воды — у нас кончаются. А прибор, что полковник говорил, не надо. Зачем он мне?

— Если я не выполню приказ — старик огорчится.

— А кто ему скажет?

— Я. Я ему никогда не вру.

— Договор у вас такой?

— Религия не позволяет.

— Слушай, Матвей, ты хоть мне не заливай насчет религии. Я же тебя не первый год знаю. Прямо уж, если соврешь — у тебя язык отсохнет.

— Тогда зачем глупые вопросы задаешь? Не вру я ему — и все.

— А мне — соврешь?

— И не сомневайся. Кто ты мне? — Матвей невесело улыбнулся. — Гой. Хоть и наш, но все равно гой.

Они остановились возле фургона, и Матвей постучал костяшками пальцев по крашенному зеленой краской борту. В ответ на стук из-под полога высунулась заспанная женщина, с волосами, прикрытыми черной косынкой, завязанной на манер банданы. Из-под банданы лезли на лоб рыжие непокорные пряди. Увидев Мотла, она улыбнулась, сразу сделавшись моложе и привлекательнее, и через минуту перед Молчуном и Михаилом лежали несколько упаковок армейских сухарей, банки с тушенкой, пакет с вяленым мясом, соль в белой тряпице и десяток бульонных кубиков.

Матвей нетерпеливо переступал с ноги на ногу, пока они паковались и, дождавшись наконец, быстрым шагом отвел их к палатке с оборудованием, где вручил Михаилу таблетки и тяжелую коробку с прибором.

— Ты уверен, что патронов не надо? — спросил он еще раз.

— Хватит, — сказал Михаил. — Нести тяжело. Но за заботу — спасибо.

Подольский насмешливо фыркнул.

Лагерь почти проснулся, наполнился голосами, в том числе детскими. У рукомойников, которые вешались на стойки у задних стенок палаток, появились люди.

— Слушай, Матвей, — спросил Сергеев, — помнишь, когда я раненый лежал, сестричка за мной ухаживала? Ириной звали.

Матвей оглянулся через плечо, сверкнул черными глазами и снова ссутулился.

— Помню, конечно. Ты ребенком интересуешься? Или ею?

— Считай, что всеми сразу, — сказал Сергеев не очень дружелюбно. Тон, которым Подольский задал вопрос, ему откровенно не понравился. — А что, есть ребенок?

— Нет, — отрезал Матвей, не оборачиваясь. — Ты пустышкой оказался. Или Бог не дал. А она в кибуце под Киевом. Жива-здорова.

— Что-то я тебя не пойму, Матвей. Обидел я тебя чем?

— Ты тут ни при чем. Не бери в голову. — сказал Подольский. — Зачем тебе лишнее?

«Лишнее? — подумал Сергеев, глядя на узкую спину Мотла, маячившую перед глазами. — Судя по твоему тону, дружище, совсем не лишнее. Чем-то я тебя зацепил. Может быть, вопросом своим сейчас — как по живой ране, подернутой корочкой. Значит, есть что-то, что я не знаю, а ты мне как мужик мужику ни за какие коврижки не скажешь. Гордость не позволит».

При отходе Сергеев еще раз восхитился местом, выбранным для лагеря. Стоило сделать полсотни шагов — и он исчезал, словно его и не было. Еще через полсотни шагов, лес прятал звуки и запахи.

По овражку, ведущему к тропе, они шли быстро, но на бег не переходили. Матвей бежать не мог, он даже от быстрого шага задыхался, и они были вынуждены делать остановки каждые двести метров, чтобы дать ему отдышаться.

— Не лети, — попросил Сергеев, — успеем. Чего ты с нами пошел? Мы и сами дорогу знаем.

— Не обращай внимания, — дышал Матвей тяжело, как ныряльщик. Глаза у него были, как у больного пса, слезящиеся и красные. — Я в порядке.

— Что с тобой? — спросил Сергеев. — Не бережешь ты себя, Матвей. На кого Равви хозяйство оставит?

Подольский засмеялся, с присвистом втягивая воздух.

— Так он тебя звал. Ты же не идешь.

Между деревьями пронеслась целая стая крупных галок, оглашая лес хриплыми криками. Трава под ногами была скользкая, словно масло разлили. На подъеме Матвей даже упал.

— Я-то тут при чем? — спросил Сергеев, помогая Матвею встать. — Это твое детище, тебе и распоряжаться. Со временем, конечно, дай Бог Равви долгих-долгих лет.

— Никак я не пойму, Миша, — сказал Подольский и сплюнул густую, тягучую слюну, — ты ж вроде парень опытный. Не новичок. Равви, слава Богу, жив и здоров, о нем не беспокойся. Его года не берут. А мне не о наследстве, мне о наследниках думать надо. А их нет.

— Шутишь, наверное. Ты же на добрый десяток лет меня моложе. Успеется еще о наследниках подумать.

Сергеев почувствовал, как Молчун тронул его за плечо. Он оглянулся и увидел, как парнишка отрицательно качает головой.

— Да нет, — сказал Матвей, — тут уж разницы нет — моложе или старше. Я сам с Каховки, если помнишь. Я тебе рассказывал. А что после того, как смыло Запорожье, к нам вниз пошло, ты знаешь. Я и сам видел, как люди, попав на пару секунд в воду, сгнивали заживо. Кто за день, кто за неделю. И те, кто умирали за неделю, завидовали тем, кто умер за день.

Он опять споткнулся, почти потерял равновесие и сел, привалившись спиной к серому и мокрому стволу осины.

Сергеев оказался чуть ниже его по склону, как раз лицом к лицу, и натолкнулся взглядом на взгляд Подольского. И был этот взгляд полон такой беспросветной тоски, такой боли, что Сергеева сразу же бросило в холод. Словно кто-то невидимый задул ему под одежду снежной пыли — мелкой, с колючей ледяной крошкой.

— Там я чего-то и хватанул, — продолжил Матвей, глядя на спутников, но если приглядеться, то, скорее, мимо них, туда, где в низине уже начал скапливаться туман. — Что именно — я не знаю. Никто не знает. Что живой — это повезло. А вот с детьми… С детьми — определенность полная. Не будет у меня детей. Это я Ирину попросил, чтобы она с тобой спала. Ты — пришлый. Пришел, ушел — кто тебя помнит? А это был бы наш сын. И никто бы не знал, что он еще и твой.

— Я не знал, — сказал Сергеев растерянно, испытывая почему-то острое чувство вины за те события двухлетней давности. За хриплые стоны, за жаркое белое тело на черной ткани расстеленного спальника, за легкий, сладковатый запах пота и женщины, который еще долго держался в его палатке, когда она уходила. Хотя чего тут было виниться? Он вспомнил ее торопливые, короткие поцелуи, как дрожали ее колени и губы. Каждый должен был получить то, что хотел. Только Матвей остался ни с чем, а может быть, даже в минусе.

— Она от тебя ушла? — спросил Сергеев. — Из-за того случая? Из-за нас?

Подольский замолчал, несколько раз подряд моргнул, напомнив Михаилу сову, а потом сказал тихо:

— Нет. Я ее отослал.

— Не смог простить?

Матвей рассмеялся, словно закаркал.

— Не глупи, Сергеев. Ты-то тут при чем? Это не мне ее, тут ей меня прощать надо!

У Сергеева на этот счет имелись свои воспоминания и соображения, но он решил не перечить.

— Зачем отослал?

— Чтобы она не видела, как я дохну! — просвистел посаженными легкими Подольский. — Чтобы я не имел причин для слабости!

— Брось, Матвей, — сказал прозревший за доли секунды Михаил, — чего б это тебе дохнуть?

Все встало на место. Отдышка, белый пух, покрывающий его голову, словно тело новорожденного птенца, красные пятна на щеках, морщины, изменившие лицо до неузнаваемости.

Сергеев развернулся и тяжело уселся рядом с Подольским. По другую сторону от Матвея сел Молчун. Вода на палой листве превращалась в ледяную пленку. Капли, стекавшие по стволу осины, — в ледяные шарики. Их дыхание — в белые струи пара, выпадавшие влагой на одежду за доли секунды.

Не задумываясь, видит ли их кто-нибудь, Сергеев вытащил из кармана сигареты и закурил. Влажный табак трещал от огня, дым был горек.

— И мне, — попросил Матвей.

Молчун ничего не просил, просто взял сигарету сам.

— У тебя рак? — спросил Сергеев.

— Хер его знает, — Подольский потер лицо ладонью, словно пытался разгладить сетку морщин, превращавших его в старика день ото дня. — Наш лекарь обстучал, обнюхал, но что он может? Оборудования нет, лекарств — нет. Ничего нет. Рак, конечно. Я десять килограммов за три месяца потерял. Волосы выпали.

— Ну, волосы от рака не выпадают…

— Брось, Миша, они у меня по всему телу выпали. Ты еще скажи, что это от неправильного питания.

— Боли есть? — спросил Сергеев, догадываясь, что услышит.

— Я второй месяц на морфии.

Матвей докурил и отбросил окурок в сторону залихватски, щелчком.

— Знаешь, — сказал он почти весело, — я после того, как в Потоп выжил, даже курить бросил. В один день. Думал, вот теперь буду жить долго и счастливо. Чего ж здоровье гробить? Ладно. Это я разнюнился. Все, закончили сопли и слезы. Вместо меня, скорее всего, будет Вадик. А к лету из Израиля обещали прислать настоящего раввина. Будет у нашего полковника свой политрук. Только как он тут питаться собирается, лично для меня загадка. Разве что есть какие-то послабления на случай войны и прочего. Ты случайно не знаешь?

— Что я могу об этом знать? — спросил Сергеев и добавил: — Вот, значит, откуда «галилы»?

— Оттуда, оттуда, — подтвердил Подольский. — Нас на Ничьей Земле больше двух тысяч человек. Армия. Пошли, Вадик заждался.

Он, кряхтя, поднялся на ноги и потрогал руками покрасневшие уши.

— Холодно, — пожаловался он, — надо было шапку надеть.

Вадик действительно заждался. Он лежал почти в том же месте, где на рассвете лежали Молчун и Сергеев, и рассматривал ожившие с наступлением утра позиции охотников в бинокль. Перед ним лежали уоки-токи и укороченный «калашников» со сдвоенным магазином. Заметив, что они подошли, Вадим соскользнул с пагорба и оказался рядом с ними.

— Что так долго?

— Так получилось, — сказал Матвей, — что тут у тебя?

Вадим осклабился и сказал, смешно морща веснушчатый нос:

— Группа на позиции. Снайперы цели определили. Гранатометчики готовы. Можно начинать?

Парень так задорно рвался в бой, что было невооруженным глазом заметно — он получает удовольствие от самого процесса боевых действий. Хорошего преемника имеет Равви в перспективе. Гуманиста.

— Сколько там народа?

Вадим пожал плечами.

— Если мы правильно посчитали — двадцать человек. Но еще могут быть люди в палатках.

— Готовятся к вылету? — спросил Сергеев.

— Есть такое дело.

— Хреново будет, если взлетят, — сказал Матвей и покачал головой.

— Не взлетят, Мотл!

— Если поднимутся, — подтвердил Сергеев, — тогда — туши свет! У них по шесть ракет на «вертушку». Мало не покажется. Ты, кстати, учти, РПГ эту тушу не берет.

— Знаю.

Улыбка у Вадика была что ни на есть людоедская.

— Бить, в случае чего, будем в десантный отсек, там двери сняты, чтоб с пулеметами легче было управляться. В палатку слева не стрелять — наблюдатели говорят, там склад боеприпасов.

И обратился к Матвею:

— Разрешите начинать?

Подольский махнул рукой.

— Слушаюсь, — весело выдохнул Вадик и трусцой побежал в обход, к дороге, на ходу бубня что-то в передатчик.

С пригорка было прекрасно видно лагерь охотников. Нельзя сказать, что все было как на ладони — кое-что выпадало из поля зрения. Было видно людей, собравшихся в палатке-столовой. Трое стояли у костра. Еще пятеро возле газового баллона с горелкой, на котором кипятилась вода для чая и кофе, — большого переносного бака из нержавейки, литров на десять. Что творилось в двух палатках, установленных входами к стоянке вертолета, было не видно вовсе.

Сергеев улегся поудобнее, разложил перед собой три запасных рожка-двойника, осколочные гранаты, навел на столовую автомат и стал ждать.

Справа замер в позиции «к бою» Молчун, слева прижимался щекой к ложу АКМа Матвей, перед которым лежала еще и рация, мигавшая красным светодиодом декодера с частотой раз в секунду.

Сергеев насчитал девяносто миганий до того момента, как на несущей зашуршало, и голос Вадика сказал:

— Начали.

Снайпер, который выстрелил первым, находился в «гнезде», на одной из сосен, чуть правее и сзади них. Пуля в медной оболочке со стальным сердечником, калибра 7.62, вылетев из ствола СВД со скоростью почти в три раза выше скорости звука, попала в газовый баллон, на котором грели воду, и прошила стальной корпус навылет, как алюминиевую кастрюлю. Снайпер, сделавший этот выстрел с расстояния в восемьдесят метров, был человеком с чувством юмора. На гильзе патрона, который он отстрелял, был красный ободок — пуля была трассирующей и всегда использовалась снайпером только для пристрелки. В другой ситуации след, оставленный ею в воздухе, соединил бы мишень и стрелка тонким светящимся пунктиром, но не теперь. Горящий белый фосфор, оседлавший медно-стальной конус пули, влетел внутрь полного смесью пропана и бутана баллона и перед тем, как вырваться наружу, воспламенил газ.

Баллон взорвался, как огромная граната. Трое любителей кофе умерли почти мгновенно. Один из них вспыхнул факелом и сделал еще несколько шагов перед тем, как рухнуть наземь от очереди Молчуна. Пятого швырнуло взрывной волной так, что он, пролетев, больше десятка метров, ударился о бронированный колпак кабины вертолета и мешком с костями соскользнул на землю, испачкав стекла темно-красным.

Осколочный заряд, выпущенный из «мухи», влетел в палатку-столовую и взорвался внутри, превращая в мясной фарш находившихся там людей в защитной форме. Но убило не всех. Из клубов кисло пахнущего дыма выскочили несколько человек, и невидимый пулеметчик, залегший афронт, ударил по ним и по тем, кто еще метался или ползал внутри палатки.

В поле зрения Сергеева оставались трое у костра. Один из них присел от испуга, закрывая голову руками, другой бежал к лесу, прямо на их позицию. Третий начал движение в сторону вертолета. Расстояние было метров в сорок — не дистанция для АКМ. Взяв упреждение на полметра по ходу, Сергеев срезал возможного пилота одним движением ствола, как кочан капусты, под корень.

Рядом плюнул огнем автомат Матвея — даром что ослаб — все три пули попали в цель. Ударил одиночным Молчун, словно кнутом щелкнул. Оставшийся у костра мелькнул в воздухе подошвами новеньких сапог и упал головой в угли.

В три ствола они ударили по непросматриваемой палатке, но из нее уже никто не выбегал. Еще несколько секунд грохот не умолкал — пятнадцать автоматов и пулемет поливали лагерь свинцом, а потом — будто бы дирижер махнул палочкой — все смолкло. Стало слышно тишину. Внутри палатки закричал раненый. Он даже не кричал — он выл.

На поляне появились три человека в черном, двигающихся быстро и плавно, перебежками, прикрывая друг друга. Один из них махнул рукой, внутри палатки что-то лопнуло с резким звуком, и раненый замолк.

— Чисто, — сказало радио. — Птицы, что видно?

— Все, пиз…ц всем! — отозвался незнакомый голос. — Вадик, мы спускаемся?

— Давай, Генчик! Только осторожно.

— Пошли вниз, — предложил Сергеев, вставая, и посмотрел на часы.

Бой продолжался полторы минуты.

— Кажется, ни одного ответного выстрела. Неужели они совсем дилетанты?

Верилось в это с трудом. Не могли здесь быть одни дилетанты. Пусть те, кто платит деньги за развлечение, — непрофессионалы. Но те, кто это развлечение организует, просто обязаны быть людьми сведущими, в противном случае первый же тур окажется и последним.

Здесь же все напоминало лагерь новобранцев. Или даже скаутов.

И еще — одно правило, вынесенное из прошлой жизни, написанное кровью, как устав караульной службы: если все идет слишком хорошо, значит, через минуту все будет очень плохо. Бывали, конечно, счастливые исключения, но ведь исключения почему-то и называют исключениями.

Спускался к лагерю он осторожно, не выпуская автомата из рук. Рядом с ним, так же напряженно, передвигался Молчун. Матвей, измотанный пробежкой, шел сзади, но свой АКМ, по примеру Сергеева, держал у груди.

Штурмовая группа в полном составе вошла в разгромленный лагерь. Сергеев наблюдал, как веером разбегаются между палатками автоматчики в черном, услышал, как захлопали пистолетные выстрелы — это достреливали тех, кто еще подавал признаки жизни. Приказ был ясен — пленных не брать. А допрашивать было некого. И, если честно, незачем.

Михаил на ходу внимательнейшим образом осматривал местность, отыскивая несоответствия, — именно это могло спасти их, если предчувствия его не обманывали. Несоответствий не было. Пока не было. Были трупы, искореженная амуниция, запахи взрывчатки, крови, оплавленной пластмассы и кордита. Еще воняло паленым мясом — в костре тлело тело.

В палатке-столовой погибших было много. В палатке, которую они расстреляли, только двое, лежавшие навзничь. Они не успели добежать до входа. В третьей действительно были ящики с боеприпасами. Штук десять полных и много пустых, из чего Михаил сделал вывод, что пушки и пулеметы вертолета уже зарядили. Пилоны с ракетами были видны и так, без аналитических выводов. Полный комплект.

Довольный Вадим давал бойцам распоряжения. Вокруг сновали озабоченные люди: кто-то тащил амуницию и оружие, кто-то — спальники и провиант, кто-то стаскивал в кучу трупы, а Сергеев с Молчуном стояли среди всей этой суеты, как две сторожевые собаки, учуявшие чужого.

Клубился дым, смешиваясь у земли с туманом. Было шумно. Шумно. Сергеев поймал за рукав пробегающего мимо Вадима и сказал, не повышая голоса:

— Прикажи всем замолчать!

— Замолчать? — переспросил Вадим, но пожал плечами и гаркнул так, что перекрыл гвалт. — Тихо! Минутное молчание!

Бойцы были вышколены по высшему разряду — в наступившей тишине было слышно, как трещат сучья в костре и шипит поджариваемая на них плоть. Кто-то неосторожно брякнул железом, хрустнула ветка под сапогом.

Сергеев вслушивался в лес, зная, как предательски вязнут звуки в чаще. Над рекой заметалась ошалевшая ворона, закричала пронзительно, и в этот момент Сергеев услышал то, чего боялся больше всего.

Низкочастотное уханье вертолетных винтов. Звук принесла вода — иначе они бы не услышали ничего до того момента, как боевые машины, выскочив из-за изгиба русла, открыли бы огонь по лагерю.

Все встало на свои места. Был второй лагерь — кто же кладет все яйца в одну корзину? Этот — лагерь обслуги. Бесценные клиенты содержатся отдельно. Это не база — промежуточная остановка. Здесь снаряжают боезапас, здесь готовят еду. Здесь те, кем в случае неприятностей можно пожертвовать. Носильщики, повара и техперсонал — как на сафари. А белые господа, получив сигнал о нападении, скорее всего от камер слежения — их здесь понатыкано всюду, сейчас летят, чтобы свершить праведную месть и получить оплаченное удовольствие.

— В укрытие, — выдохнул Михаил в ухо Вадику. — Всех своих в укрытие. Готовь пулеметы и гранатометы.

Тот покрутил головой, непонимающе захлопал глазами и в этот момент услышал тот же звук, сделавшийся более отчетливым.

— К бою! — заорал он своим поставленным командирским голосом. — Воздух! В укрытия!

Сергеев оглянулся, увидел валяющийся у костра летный шлем и скомандовал вполголоса:

— Молчун, Матвей! За мной, к вертолету!

Шлем Михаил подхватил на бегу. Он был цел, только на черном стекле забрала серебром сверкала царапина от осколка.

Интересно, сколько времени у них есть — минута, две?

В пассажирском отсеке, у дверей, стояли две турели с пулеметами — справа и слева. Над ними болтались ремни подвеса.

— Пристегнитесь, — крикнул Сергеев и полез в кабину, зацепившись кобурой обреза за узкий проем.

Такую штуку он, конечно, еще не водил. Он, вообще, летал на вертолете много лет назад, и была это легкая разведывательная модель, а не этот беременный таракан-ракетоносец. Но летал тогда Сергеев хорошо, с удовольствием, ему нравилось пилотировать все, что летало, нравилось и ощущение самого полета, и ощущение скорости. Инструкторы старались не научить водить конкретную модель, а привить навыки, и это было правильно.

Опускаясь, а вернее, плюхаясь в кресло, Сергеев зашарил глазами по приборной панели, разыскивая знакомые названия на шильдиках, чувствуя, как стремительно уходят в ничто секунды, отпущенные судьбой на спасение. Сообразив что к чему, он защелкал тумблерами, пристегиваясь одной рукой, и с облегчением услышал гул запускающихся турбин.

Холодно. Сразу поднять машину, конечно, рискованно, нужно прогреть двигатели, а времени на это не было. Помолясь о том, чтобы масло в редукторах было чуть пожиже солидола, Сергеев увеличил обороты. Если шестерни все же хрустнут — тогда главное успеть выскочить. Иначе накроют первым же залпом. Видно через стекла было плоховато: мешала не успевшая засохнуть кровь того парня, которого размазало взрывом о колпак.

Из подобранного шлема несло потом и лосьоном для волос. Сергеев, борясь с тошнотой, нахлобучил его на голову и подключил штекер радиосвязи.

— На подлете! — заорал ему в ухо незнакомый голос. — Еще поворот и все! За этим поворотом!

— Гриша! Я первый! Я первый иду, держись надо мной!

Сергеев понял, что в его распоряжении меньше 30 секунд.

«Хер с ним, с редуктором!» — неожиданно спокойно подумал он и толкнул ручку вправо и на себя, одновременно увеличивая обороты до разумного предела.

Тяжелую машину поволокло по земле, по направлению к мосту, разворачивая вокруг оси.

«Взлететь не взлечу, — подумал Сергеев, не давая вертолету закрутиться, — но вас, бляди, встречу со всем гостеприимством. Только бы не въехать ни во что хвостом!»

Колеса шасси скребли по асфальту, винт молотил воздух — Сергеев успел развернуть пушки по направлению к повороту реки в тот момент, когда из-за него выскочила первая машина.

— Держитесь, — заорал Михаил и, не целясь, выстрелил из пушки и двух носовых пулеметов.

— Твою мать! — заорал голос в наушниках. — Вверх, блядь, вверх!

У парня, пилотировавшего первый вертолет, реакция была превосходной — «вертушка» взмыла вверх, как воздушный шар, показав брюхо, в которое Сергеев таки попал из пулемета. Брызнули искры — пули отрикошетировали от брони. Вторая машина, уходя от столкновения, едва не влетела в росший на берегу сосняк, но, взвыв турбинами, выровнялась, встала к Сергееву боком, и он выстрелил и по ней, задирая нос своего вертолета. Со стороны, наверное, казалось, что у его «вертушки» пляска святого Витта, но это было единственным возможным способом не дать охотникам выйти на боевой курс.

Мат из наушников несся такой, что Сергеев на мгновение подумал, что может и покраснеть ненароком. Машину бросало — очередь вышла совершенно неприцельной — в белый свет как в копеечку, что называется «в направлении» противника.

Он, естественно, промахнулся, но страху нагнал, и второй вертолет прыгнул вверх, вслед за товарищем, не сделав по ним ни одного выстрела.

Винт уже вращался с рабочей частотой — редуктор выдержал. Выли турбины. Сергеев пытался предугадать действия противника, но, кроме того, что на их месте он бы попытался атаковать с малой высоты, выйдя на обратный курс, — ничего достойного не надумал. Оставалось надеяться, что и у охотников на большее воображения не хватит.

Он добавил обороты и с натугой поднял еще неразогретую машину над площадкой — хвост выписал в воздухе несколько восьмерок, но Сергеев уже чувствовал, что «вертушка» слушается. Теперь дело за рефлексами, если они еще остались. А если нет — по крайней мере, смерть они встретят достойно.

Выводя машину над руслом, Сергеев посмотрел на лагерь — ветер, поднятый лопастями, рвал материю палаток и раздул костер, в котором весело пылало тело убитого пилота.

Бойцов штурмового отряда Равви не было видно, но Михаил оценил их выучку и понимал, что может рассчитывать на огневую поддержку.

— У них вертолет! — истерично заверещал кто-то по радио.

— Ну и хули? — другой голос, более спокойный. Тот, кто матерился, похоже. — Чего орешь!? Сейчас завалим, как миленького! Пошел! Пошел!

Эфир опять наполнился матом.

Пилотам было страшно, и Михаил их понимал. Встретить вооруженного противника лицом к лицу и стрелять по практически беззащитным людям, прячась за броней, — совершенно разные вещи. Ну ничего, внесем в вашу жизнь разнообразие.

Кнопка ведения ракетного огня была расположена на торце рукояти управления — Сергеев откинул предохранительную планку и положил палец на красную клавишу.

Его вертолет висел над мостом, вода под ним разбегалась в стороны и мутнела.

На пилонах были не ЗУРы, а ПТУРСы, но в данный момент особой разницы не было — лишь бы произошел захват.

Сергеев с удовлетворением отметил, что его машина хорошо стабилизирована, высота зависания не плавает, дыхание, было сбившееся, выровнялось, и улыбнулся сам себе за темным стеклом летного шлема. В прицелах он видел сосняк, густо облепивший поворот, маленький песчаный пляж на излучине. А потом в сетку лазерного дальномера влетел вертолет противника и расцвел вспышками пулеметного огня. Стараясь не думать о потянувшихся к нему трассерах, Сергеев увидел вспыхнувшую надпись Locked и плавно, задержав выдох, как на стрельбище, нажал на пусковую кнопку.

Ракеты сорвались с направляющих, распустив огненные хвосты. Расстояние было метров 400 — для захвата, тем более на встречных курсах, маловато. Вертолет не тихоходный танк, но современная автоматика сработала образцово. Обе ракеты пошли на цель по лазерной подсветке, компьютер успел зафиксировать информацию о захвате и включить инфракрасные датчики, обычно выводящие ракеты на удар в двигательный отсек танка, который имеет более высокую температуру, чем остальные его части.

У вертолета тоже было такое горячее место — его моторы были хорошо прогреты, турбины вращались, масло в редукторе было горячим и жидким. На фоне холодного воздуха для боевого компьютера ракеты он пылал, как факел, наполняя пространство вокруг себя красным свечением.

Ракета рванулась на поток инфракрасного излучения, как легавая за зайцем. Будь расстояние побольше — вертолет еще мог бы уйти от атаки или отстрелить тепловые ловушки, и ракеты, не успев сманеврировать, разорвались бы в лесу, но в момент переключения датчиков дистанция была уже менее 140 метров.

Пилот попробовал увернуться. Одна ракета проскочила мимо, а вторая ударила в кожух двигателя и разорвалась уже внутри. Вертолет полыхнул белым огнем и врезался в стволы сосен, круша их, как соломинки.

Зрелище огненного шара, вломившегося в лес, как Тунгусский метеорит, завораживало. Сергеев невольно отвлекся и едва не поплатился за это, вторая машина вышла из поворота в скольжении и дала залп с правого и левого пилонов. Ему ничего не оставалось, как бросить вертолет назад и вниз, за уцелевшие опоры разрушенного моста. «Вертушка» грузно просела, едва не коснувшись рулевым винтом воды, словно отпрянувший человек, потерявший равновесие, потом тяжело клюнула носом — лопасти винтов просвистели в считанных сантиметрах от старой кирпичной кладки — и, в следующий момент, окунув шасси в воду, машина все же удержалась от падения.

Обе ракеты угодили в мост — одна в плиты перекрытия, образовывавшие настил, вторая в саму опору. Взрыв не сорвал плиту, только приподнял, зато кусок парапета — пятиметровая конструкция из ржавой арматуры, облепленная полутонной бетона, полетела, как легкий листок, гонимый ветром. В облаке из осколков кирпича и бетонной пыли она плыла прямо на Сергеева, на фонарь кабины, на сверкающий круг несущего винта, плыла медленно и неотвратимо, извиваясь своим нескладным телом, напоминая изуродованную модель ДНК из школьного учебника по биологии.

Михаил даже не испугался. Он знал, что умрет в тот момент, когда бетонно-стальной хлыст ударит по кабине, — бронированный колпак разлетится вдребезги, осколки пластика, стекла и металла смешаются с кусками его тела. А вертолет просто вгонит в ил на дне реки за один миг. Как там в былинах: «Размахнулся Илюша и вогнал ворожину в сыру землю по самую макушку!» Деваться было некуда — не нырнешь, не взлетишь — ни времени, ни места. Сергеев закрыл глаза, подумал «Господи, прости меня!» и понял, что на самом деле никогда атеистом не был.

Те, кто строил этот мост почти восемьдесят лет назад, работали на совесть. Арматура, составляющая каркас для парапета, была перевязана и обварена добротно, без халтуры — страной правил «усатый вождь», и за халтуру вполне могли и лоб зеленкой намазать. Там, где парапет кончался, переходя в лишенные архитектурных излишеств столбики, напоминающие стелы на братских могилах, только почему-то с лавровыми веночками на вершинках, безымянный сварщик постарался на славу. Сварка выдержала полсекунды — ровно столько, чтобы хватило времени погасить чудовищную энергию инерционного движения.

До смерти Сергееву не хватило метра полтора, а может, и меньше. Парапет застыл в воздухе, как на стоп-кадре, раздался хруст, и вся конструкция рухнула вниз, миновав колпак кабины и винты.

«Вот я тебя, суку!» — подумал Сергеев и бросил вертолет вверх, одновременно скользя вправо, чтобы, вынырнув из пылевого облака, с превеликим удовольствием надрать противнику задницу.

Ми-8МТ не был похож на ту скорлупку, на которой он учился пилотировать, но на подобной машине, правда, более старой и легкой, Михаил когда-то летал в Африке. Тяжелый «Хайнд» никогда бы не смог спасти их в такой ситуации — «Ми», на пределе возможностей, но мог!

Вертолет взмыл над оседающими развалинами, прикрывшими его от смертельного удара — темная туша в вихрях кирпичной пыли. Рука Сергеева лежала на пусковой кнопке, но противника не было.

Ярко пылала сбитая машина, валились в реку две полувековые сосны. Покрытые белым инеем берега оттеняли черную ленту реки. Стрелять было не в кого.

— Неплохо, дружище! — голос был громкий, звучал отчетливо. Сергеев даже вздрогнул в первый момент. — Хочешь, угадаю, где воевал?

Спокойный такой голос, настолько спокойный, что Михаилу стало неуютно.

— Вряд ли, браток! — он постарался, чтобы его голос прозвучал так же уверенно. — Попробовать можешь, но угадать — тут уж прости!

— Чего уж там, прощаю! Лет тебе сколько?

— Мне? Сорок семь.

— А, почти погодки, значит? Анголу ты не застал. Сомали? Ливан?

— Я же говорю, не угадаешь.

— Ладно, коллега, ладно. Не хочешь говорить — не надо. Просто хотел узнать, с кем буду танго танцевать. Ну, дело твое — вечерком помяну безымян-ного.

— Что-то ты рано меня поминать начал. Не изловивши.

Собеседник рассмеялся негромко.

— Чего уж там, изловлю. Не боись, не впервой.

Сергеев держал машину в десятке метров над водой — от напора воздуха гладь реки разбегалась рябью. Противник был где-то впереди. Или справа. Или слева. Даже сзади. Он мог быть где угодно — взмыть и рухнуть камнем в любую из сторон, чтобы исчезнуть из виду.

— Что же ты прячешься, браток? — спросил Сергеев.

— У Андрюхи спроси, видишь — догорает.

— А ты, значит, Григорий?

— Точно, ушастый! А ты кто?

— А я — Михаил!

— Выпил бы я с тобой, Миша, за знакомство, да обстоятельства мешают!

— А я бы с тобой пить не стал… Что ж ты, коллега, на людей охотишься? Нужда заела? Работы в Москве нет?

— В Москве она, наверное, есть, да я не с Москвы. А что на людей охочусь — так я всю жизнь только это и делаю. На то и учили.

Сергеев осторожно двинул вертолет вперед, над водой, между деревьями, словно крался на цыпочках по коридору, если такое сравнение было уместно для двенадцатитонной машины, от низкого басового звука винтов которой с деревьев сыпались мелкие засохшие ветки.

— На борту пассажиры есть?

— Да, есть тут несколько. Обосрамшись! А что, дашь высадить? Для них-то все — пи…ц сафари! Но впечатлений — на всю жизнь! Отпустишь?

— Заказчиков-то? Нет, скорее, тебя бы отпустил!

— Так я бы не ушел, — сказал Григорий. — Они мне тут бабки предлагают чумовые, чтобы я тебя уговорил их отпустить. Отпусти их, а я вернусь. Это, как бы сказать, дело принципа.

— Хорошо что про офицерскую честь не сказал!

— А честь тут при чем? Честь с хлебом не кушают.

— Эт точно! — отозвался Михаил. — Ее не кушают, ее берегут.

— Не повезло тебе, Миш, — сказал Григорий насмешливо. — Если бы ты меня первого завалил, то уже б праздновал победу без помех. Не стал бы Андрей с тобой связываться, удрал бы — зуб даю. А так… Только один останется. У тебя пассажиры есть?

— А как же! Есть, и им памперсы менять не надо.

— Значит, обмен не состоится! Ну и отлично! Потанцуем?

Слушаясь своей интуиции, которая не раз и не два выручала его в самые тяжелые моменты, Сергеев добавил газу, посылая машину вперед, над самой водой, как камень, выпущенный из пращи.

Вертолет противника взмыл над руслом справа и чуть сзади, наклонив к земле тупое рыло и поливая то место, на котором только что была «вертушка» Сергеева, огнем из пушки и пулеметов.

Вправо, вверх и в боковое скольжение — Михаил лихорадочно крутил головой, стараясь прицелиться. Но противник явно был опытен и хитер — вертолет Григория тоже пошел по кругу.

Вправо, влево, на месте. Влево. Очередь. Вверх и влево. Вниз и влево. Так двигаются петухи во время петушиного боя — кружатся по площадке, подпрыгивая и хлопая крыльями, оценивая противника перед тем, как стремглав броситься на него.

— Хорошо танцуешь, коллега. Учили, видать, — сказал Григорий. — Только ты не пилот.

Они опять перестроились в воздухе. Высота росла, лес внизу уже выглядел зеленым ковром, заляпанным кусками грязи.

— Если бы я сразу понял, что ты не пилот, я б тебя давно завалил.

— Чего ж не завалил до сих пор?

— Да, бздел я, Миша! — пояснил Григорий серьезно. — Х…й тебя знает, кто ты такой! Держишься уверенно. Ты христианин?

— Крестили в детстве.

— Тогда молись!

Сергеев не сразу понял замысел противника. Вертолет Григория начал одновременно двигаться в трех плоскостях — вперед, вверх, еще больше набирая высоту, вправо — и одновременно разворачиваться вокруг горизонтальной оси, направляя оружие вниз, в сторону вертушки Михаила.

Путаясь в сторонах света, Сергеев попытался «отзеркалить» прием, но в результате просто взмыл вверх, разворачиваясь вокруг своей оси. А вражеская машина внезапно пошла вниз и влево, под него, нос задрался, и в борт сергеевской «вертушки», прошивая его, ударила очередь.

И тут из открытого фюзеляжа, за спиной Михаила, зычно и убедительно застрочил ПКТ. И что особо порадовало, то ли Молчун, то ли Матвей целился точно! Минимум с десяток тяжелых бронебойных пуль хлестнуло по вертолету противника. Красивый и манерный полет прервался — Григорий рванул в сторону, как облитый водой кот. Его вертолет влетел в мертвую для пулеметов и пушек зону — почти под шасси «вертушки» Сергеева, и Михаил, не задумываясь, бросил свой «Ми» вертикально вниз.

Разница высот была не более 40 метров. Сергеев падал на вертолет врага, как коршун на сурка, — со стороны неубираемое мощное шасси казалось когтистыми лапами, готовыми вцепиться в жертву. На секунду-другую, не более, он выпал из поля зрения противника, находясь строго над ним — и этого времени хватило.

От удара об металлические стойки, винты вражеского «Ми» разлетелись, как стеклянные, при этом срубив напрочь колеса и ракетные пилоны с сергеевской машины. Звук был ужасен, казалось, что вертолеты развалятся в воздухе. Обе «вертушки» рухнули вниз, к земле, но «вертушка» Григория шла камнем, а Сергеев, потянув рукоять на себя, добавил тяги так, что турбины завизжали на предельных оборотах, и затормозил падение.

В уши бил вопль летящего навстречу лесу и гибели Григория. Он не матерился, как за минуту до того, — он кричал «Мама!», протяжно и тоскливо, на одной ноте. И этот крик подействовал на Михаила, как звук металла, скребущего по стеклу, — у него свело судорогой плечи.

В наушниках лязгнуло, и крик оборвался.

Вертолет немилосердно швыряло и закручивало вокруг оси — скорее всего, при таране повредился рулевой винт, весь корпус вибрировал, да так, что у Михаила стучали зубы. Он посмотрел на альтиметр — высота падала. Это нельзя было назвать свободным падением — лопасти рубили воздух, оба двигателя работали, но машина неуклонно летела вниз с нарастающей скоростью, вращаясь и заваливаясь на хвост.

На высоте сорок метров они задели верхушки сосен, ударом оторвало остатки пилона слева, и это, как ни странно, помогло стабилизировать машину. Припадая на одну сторону, вздрагивая, словно эпилептик в припадке, вертолет поковылял к близкой уже реке — Сергеев ориентировался на дым пожара — выбросив на песчаный пляж искореженный хвост, на излучине пылал сбитый им вертолет.

Особого выбора не было — аварийная посадка была неизбежна. И думать было нечего доползти в таком состоянии до лагеря и сесть там, где взлетали. «Ми» мотало в стороны и вверх-вниз, как студента после пьянки. Спасением была вода, но до нее надо было еще долететь. Сергеев почувствовал, что покрывается холодным потом — волосы на голове стали мокрыми, как после купания.

До реки оставалось сто пятьдесят метров, сто метров, пятьдесят. Оставалось развернуть машину, чтобы не влететь в деревья на противоположном берегу, но легче было сказать, чем сделать. Скорость Михаил сбросил до минимума, обороты тоже — лопасти уже не образовывали сверкающий круг, а с глухим звуком «чанг-чанг» месили ставший густым воздух.

Он таки ввел машину в поворот, едва не закрыв глаза от страха — стволы деревьев, казалось, были на расстоянии вытянутой руки. Впереди показался разрушенный мост. Сергеев всматривался в темную прозрачную воду, разыскивая отмель. Очень не хотелось утонуть, если уж удалось не разбиться вдребезги. А такие речки могли быть очень и очень глубокими. Есть! Справа! Михаил бросил совершенно непослушный уже вертолет по направлению к тому месту, где узрел дно, одновременно глуша двигатели в аварийном режиме — автоматика должна была перекрыть трубопроводы подачи горючего. Все бортовые сети были под напряжением, а значит, вода должна была вызвать короткие замыкания, тонуть и одновременно получать электрошок Сергееву не улыбалось.

Чанг! Лопасти врезались в осиновый редкостой у берега, скосили камышовый лес, вспороли воду. Вертолет сделал стойку на фонаре, крутнулся на месте, занося хвост, и тяжело рухнул в реку, взметнув облако брызг и погнав во все стороны волну. Остатки винта последний раз сказали «чанг», и машина осела на бок, погрузившись в воду более чем наполовину.

Туча пара, треск, шипение…

Сергеев швырнул в сторону шлем, рванул замок привязных ремней и полез из кабины наружу. Когда он с усилием открыл дверь в салон, навстречу хлынула вода, заполнившая пространство внутри вертолета. Она была обжигающе ледяной, Михаил чуть не задохнулся от сковавшего дыхание холода. Внутри фюзеляжа, как раздавленные жуки копошились Матвей и Молчун — их спасли ремни подвеса. Теперь от них надо было освободиться — и Молчун ожесточенно кромсал мокрую брезентовую стропу своим десантным ножом. Михаил ухватил Подольского поперек корпуса, приподнял, облегчая работу Молчуну. Матвея основательно потрепало при посадке, он пытался помогать Сергееву, но выглядели эти усилия достаточно жалко. Под ногами был не твердый грунт, а вязкий ил речного дна, полный крупных раковин-беззубок, мелких веточек и прочего мусора. В больное колено упиралась станина второго ПКТ — первый же нависал над головой, опустив похожий на хобот кожух ствола вертикально вниз.

Молчун перепилил последний ремень, сунул тесак в ножны и ловко, как обезьяна, используя станину, полез наверх. Вертолет внезапно начал двигаться, скользя по илу на глубину. Дно ушло у Михаила из-под ног, и они с Матвеем погрузились в воду с головой. Не выпуская Подольского, он вынырнул, отплевываясь, ощутил, как деревенеет тело, наливается тяжестью промокшая одежда, почувствовал руку Молчуна, ухватившую его за воротник куртки.

И в ту же секунду вертолет полностью ушел под воду.

Все это время Сергеев чувствовал, что его куда-то несут, везут, что к нему прикасаются чьи-то руки, то есть сказать, что все это время находился без сознания, он не мог. Он даже понимал, что такое состояние называется контузией: кто-то несколько раз громко произнес это слово рядом с ним. Он слышал запахи — острый йодовый, холодок спирта и только что распечатанных, стерильных бинтов, который он так хорошо знал.

Был укол в предплечье, в живот, потом холодом наполнилась вена на правой руке, и Сергеев провалился в сон — не в беспамятство, а именно в сон. И как-то сразу проснулся: открыл глаза безо всякой фазы пробуждения, уперся взглядом в белый потолок и ощутил далекую (значит, кололи наркотик) боль во всем теле.

Первым ощущением было, что по нему пробежался табун лошадей, голов, этак, в двадцать. Несмотря на укол, делавший состояние терпимым, болела каждая клеточка тела, каждая косточка, каждый сустав и каждая мышца. Болели даже глаза изнутри и явно прокушенный язык. Ныли, как от ледяной воды, зубы.

Сергеев скосил глаза — повернуть голову было выше его сил — и понял, что он в больнице. В хорошей больнице — кровать была широкой, современной, похожей на огромное кресло — «ленивку», с откидным ограждением из тонких никелированных трубок и съемной стойкой капельницы в изголовье. В общем — кровать, а не то железное убожество, на которое кладут простых смертных в госпиталях. На стойке капельницы висел пластиковый мешок, полный какой-то прозрачной жидкости, от мешка отходила трубка, второй конец которой вместе с иглой, как догадался Сергеев, был в какой-то из его вен.

Он пошевелил пальцами ног, потом рук. Все работало, хотя малейшее усилие было неприятным и требовало основательной психологической подготовки. Дышал он самостоятельно, но тяжело, скорее всего, грудь была плотно забинтована. Значит, пострадали ребра.

«Однако, — подумал Сергеев, — жевали меня, жевали!»

Голову удалось повернуть в два приема.

Рядом с ним точно на такой же кровати лежал, демонстрируя далеко не чеканный профиль, друг детства, мать бы его, Вова Блинчик.

Ближний к Михаилу глаз Владимира Анатольевича затек от удара, остальная видимая часть физиономии была исцарапана или посечена осколками стекла так, что создавалось полное впечатление, что Блинова сунули головой в ящик с бешеными кошками. Нога господина депутата была в гипсе и болталась на системе растяжек, удерживающих ее в приподнятом состоянии. На левой руке, подвязанной к шее, тоже был лангет — до локтя. В общем, Блинчик представлял собой безрадостное зрелище и оптимизма по отношению к самому себе Михаилу не добавлял. Этакое наглядное пособие для студентов-травматологов, а не политический деятель.

Сергеев с испугом еще раз проверил шевелятся ли пальцы на ногах и попытался определить, нет ли на нем самом гипсовых повязок, но не определил. Хотелось вспомнить, чем и обо что он бился во время покушения на Бориспольском шоссе, но список получился настолько обширным, что Михаил решил не забивать себе голову глупостями. Главное, он жив, более-менее цел, обошлось без ампутаций и тяжелых переломов, остальное заживет, как на собаке. Не впервой. Человек вообще очень живучее существо. Могло получиться значительно хуже. Сергеев вспомнил уходящую из-под ног землю, жар взрывной волны, порхающего рядом Блинчика, прижимающего к себе металлический кейс, и мысленно перекрестился.

Цепочку событий Михаил мог вспомнить «от и до», вроде бы выпадений не было. Но после того как их подняло взрывом — была темнота, полная звуками, шорохами и прикосновениями. Достаточно болезненная темнота, надо заметить. А вот воспоминаний не было.

Сергеев не сомневался, что лежащий поперек шоссе камеон, парень в «омоновке» с трубой гранатомета на плече, автоматчики на виадуке и даже гаишники на месте аварии — звенья одной цепи. Он и сам умел организовать такой «теплый» прием, да и что греха таить, один раз даже организовывал, правда, было это очень далеко от этих мест и получилось не в пример лучше и чище. То есть кого планировали, того и…

Но в последние годы вспоминать об этом он не любил и не хотел. Сменились приоритеты, симпатии и понимание ситуации. Не только общественные, но и личные, сергеевские. Человеку тому, безвременно погибшему в результате несчастного случая, поставили памятник прямо в столице — только почетный караул не стоит.

А его другу, политическому оппоненту и заказчику «роковой случайности», повезло меньше — его памятники, которые ставились повсеместно, на советские деньги, еще при жизни «великого деятеля современности», прозревший народ валил с помощью канатов и грузовиков уже в 1991 году. Правда, тогда прозревший народ еще много чего делал, а потом выяснилось, что народ-то вовсе и не прозревший, и делал что-то совсем не то, и в народ даже пришлось стрелять. Так уж вышло, и ничего удивительного в этом не было.

Тогда был приказ, совершенно не было подробностей — в таких случаях никто и никогда ничего не объясняет. «Не надо думать — с нами тот, кто все за нас решит!» — как пел Владимир Семенович. Но Сергеев очень хорошо помнил чувство жгучего стыда, совершенно неуставное, запретное чувство, которое он испытал, когда, сидя в какой-то безымянной пивной на варшавской Пражке, увидел по телевизору репортаж о похоронах того, кого они с сотоварищами и убили.

Был гроб, накрытый знаменем, почетный караул, залп в небо и скорбные лица друзей и соратников, среди которых Михаил силился рассмотреть, угадать, узнать того, кто обратился с «просьбой» к Большому Брату. Но не рассмотрел — так глубоко и искренне все скорбели.

Если руководствоваться собственным опытом — не должен он был сейчас лежать, пусть и перебинтованный, на чистых простынях в больнице. И Блинов не должен был. По всему выходило, что лежать им должно в холодной прозекторской морга областной больницы — на каталках и с номерками на ногах. И кто-то в это время должен был бы уже скорбеть, кто-то писать некрологи, а кто-то готовить места на кладбище. А так как ничего из этого (в результате то ли счастливой случайности, то ли роковой ошибки, тут уж как посмотреть!) не делалось, то надо было ожидать попыток исправить допущенную оплошность.

Ну не принято бросать такие дела на полпути.

— Умка…

Голос у Блинова был такой жалобный, что хотелось пустить слезу и погладить его по голове.

Сергеев медленно повернул голову в сторону Блинчика и сказал:

— Я тут…

Судя по тому, как это прозвучало и по выражению исцарапанного Блинчикова лица, его собственный голос был не лучше.

— Ты как? — спросил Блинчик, глядя на Михаила заплывшим оком.

— Плохо, — ответил он. — Но в сравнении с Бубликовым…

Блинов попытался рассмеяться и заперхал — подвеска, на которой висела загипсованная нога, зазвенела, как сбруя идущей рысью лошади.

— Покатались, — прохрипел Блинчик. И опять закашлялся. — Вот, черт… Больно. Руки-ноги хоть целы?

— Не уверен. Кажется — да.

— Везучие мы с тобой.

— Ну, это как сказать… — возразил Сергеев.

— А как ни говори, — сказал Блинчик. — Если не в морге, то уже везучие.

— Слушай, Блинов, тебе не кажется, что ты должен мне кое-что объяснить?

— Давай потом, Умка… — протянул Блинов умирающим голосом.

— Когда — потом? Когда нас добьют?

— Не станут нас тут добивать.

— Мне бы твою уверенность…

— Остынь, Миша… Мы в Феофании, тут только моей охраны на этаже сейчас — человек десять.

— А в джипе сколько было?

— В джипе, — повторил Блинчик эхом. — Ох, блядь… Ребят-то как жалко.

— У пчелки — жалко, — сказал Сергеев, — ты мне лучше скажи, кому ты поперек горла стал, Блинов, что на тебя так наехали? У нас что, на всех депутатов сезон охоты? Или на некоторых? Особо шустрых? Обычного киллера послать не могли? Устроили, твою мать, войсковую операцию в столице?

Блинчик молчал.

Михаил присмотрелся и увидел, как из уголка заплывшего глаза собеседника выползает большая слеза.

Не то чтобы Сергеев разучился жалеть или сопереживать, нет! Это свойство остается в любой, даже самой зачерствевшей душе, просто человек учится не обращать внимания на эмоции. И рассматривать погибших бодигардов Блинова как неизбежные потери он не мог — слишком долго он сам относился к той прослойке, для которой английское выражение collateral damage обозначало на самом деле собственную жизнь или смерть.

В случае гибели Сергеева или кого-нибудь из его коллег, в случае их пленения и прочих неизбежных для такой деятельности неприятностей никто бы не стал посылать на их выручку флот или группу коммандос, даже завалящей канонерки бы не послали — тут можно было не сомневаться. Может быть — помянули бы в узком кругу.

Михаил привык к тому, что неизбежность смерти никого не удивляла. Но то, что Блинчик пролил слезу, — это было, действительно, достойно удивления.

— Ты чего, Володя? — спросил ошарашенный Сергеев.

— Ничего, — отозвался Блинов, — я со своим водителем с девяностого года. Хороший был мужик, светлая ему память. Я их, педерастов, порву, на хер!

— Ты хоть знаешь, кого рвать?

— Разберемся, — сказал Блинчик.

В голосе его, под хрипотцой и слабостью, вдруг проступила такая сталь, что Михаил в очередной раз убедился — его старый знакомец вовсе не веселый толстяк и балагур, каким хочет выглядеть на людях. И те, с кем он пообещал разобраться, допустили на Бориспольском шоссе большую ошибку. Можно сказать, даже роковую, если он еще не разучился разбираться в людях. И еще понял Сергеев, что вовсе не от жалости к погибшим пустил слезу Блинов, а от испытываемого им сейчас чувства острого бессилия — хорошо знакомого Михаилу чувства.

У разных людей оно вызывает разную реакцию: кто-то впадает в ступор, кто-то — в истерику, кто-то начинает паниковать, принимая временное ограничение свободы действий за поражение. Кто-то начать плакать в голос, заранее отпевая себя и загубленные возможности.

А кое-кто, в ком есть то, что Мангуст называл «внутренней яростью», мог и разрыдаться от бессилия, но эти слезы — всего лишь еще один инструмент для усыпления бдительности врага. На самом деле это не проявление слабости, а внешний признак того, что внутри человека уже начала сворачиваться в тугую пружину стальная лента ненависти, чтобы со звоном распрямиться в тот момент, когда появится малейшая возможность действовать. Слово «действие» в этом случае имело только один синоним — «месть». И лишь один результат для противника — смерть! От бессилия плачут очень опасные люди. И горе тому, кто обознавшись, примет слезы такого человека за проявление слабости.

Сергеев был далек от того, чтобы принимать маску Блинчика, которую он демонстрировал направо и налево, за его настоящее лицо. За десять месяцев, прошедшие со дня их случайной встречи, на протяжении которых они регулярно общались, пусть кратко, пусть без прежних детских доверительных отношений, Блинов показался ему человеком жестким, даже жестоким, волевым, умным и, как ни печально, совершенно беспринципным.

Сергеев чувствовал, что Володя его «прощупывает», но не делал из этого трагедии, не столько по привычке к разного рода скрытым проверкам, каких на своем веку повидал великое множество, а потому, что и сам по отношению к Блинову занимался тем же.

Еще одной загадкой оставался источник Блинчикова благосостояния — по этому поводу много и не без иронии высказывалась Вика, но подробностей не сообщала, так, всё исключительно намеками, в общем и целом.

— Устрица, твой Блинов! — сказала она, выслушав по телефону очередное пространное приглашение Блинчика поужинать вместе. — Я, глядя на тебя, Сергеев, не перестаю удивляться.

— Разве это плохо? — примирительно спросил Михаил, завязывая галстук.

— Смотря в чем. Мне сложно представить человека, которому от Блинова ничего не надо. Вокруг него только равные ему, слуги, прихлебатели и враги. Причем я не поручусь, что равные ему и враги — это не одни и те же люди. Обрати внимание — друзей в списке нет!

— Неужели ты так хорошо знаешь его окружение?

Плотникова фыркнула, как недовольная кошка. Вставать ей не хотелось. Она лежала в кровати, на боку, забросив одну руку за голову, среди смятых простынь, демонстрируя Сергееву крутое бедро, крепкую круглую грудь, гладко бритую подмышку и дурной характер.

К характеру Сергеев уже привык, а вот остальные прелести его по-прежнему волновали, и он уже подумывал о том, что запланированную встречу можно и отложить. Блинчик обидится, конечно, будет названивать на мобилку, уговаривать, шипеть, ругаться, но в результате можно отлично провести вечер дома и вдвоем. В холодильнике есть ветчина, есть балык, есть маслины, а в буфете стоит бутылка настоящего «кьянти». И сыр, не ахти какой, но есть…

— Его окружение? — переспросила она и перевернулась на спину с совершенно великолепным бесстыдством. Сергеев даже галстук завязывать перестал. — А его окружение, оно всем известно. Петя Сидорчук. Если Блинов у нас Кардинал и Советник, то Петя — Шелленберг и Мюллер в одном флаконе. Причем если до Шелленберга он не дотягивает по изысканности, тот, знаешь ли, был достаточно хорошо воспитан, то до папаши Мюллера Сидорчук недотягивает по уму. Но для решения сиюминутных проблем — парень хоть куда. Ты с ним лично знаком?

Сергеев молча кивнул. С Сидорчуком он познакомился без помощи Блинова, судьба столкнула в одном из комитетов Верховной Рады, куда Сергеева вызвали по эмчеэсовским делам, как обычно, неприятным. Где-то сгорело то, что не должно было сгореть, при этом взорвалось то, что не должно было взрываться, а виноватым во всем было не уследившее за всем МЧС. Вздуть его собравшийся специально по поводу катастроф комитетский народ мог под первое число, Сергеев морально подготовился к трепке, которую иногда (и достаточно часто!) принимал не по заслугам, а по долгу службы. Но Сидорчук его выручил. По каким-то собственным внутренним причинам смерил Михаила взглядом холодных, как декабрьская шуга, глаз и увел разговор в другую сторону.

Был Петр Виленович в минуты их краткого знакомства напряжен, насторожен, недружелюбен и совершенно несимпатичен, но глупым Сергееву не показался ни на секунду — умный, сдержанный и опасный человек. Иметь такого обиженного за спиной Сергееву не хотелось интуитивно, а интуиции он привык доверять.

Казалось, личное знакомство многое проясняло, но Михаил не мог поручиться, что характеристика, данная Сидорчуку Викой, была достаточно объективна. Но то, что она не была исчерпывающей, он знал наверняка. Уж больно сложен и многослоен оказался Петр Виленович даже при первом рассмотрении.

— Их номер первый — Александр Леонидович Титаренко. На родной сестре которого — Маргарите — и женат твой закадычный дружок. Типчик ещё тот… Его даже я побаиваюсь.

— Ты? Вот уж не думал, что ты кого-то боишься!

— Представь себе, хотя он мне никогда дурного слова не сказал. Вернее, не то что побаиваюсь, рядом с ним мне становится не по себе. Я у него три раза брала интервью — галантный, прекрасно себя держит, неплохо говорит. Руку целовал, до дверей провожал. Но… Знаешь, словно змею в руках держишь. Очень плохое ощущение. Неприятное. У него рот постоянно сжат в куриную попку.

Сергеев рассмеялся.

— Ну и портрет! Змея, у которой рот сжат в куриную попку!

— Хочешь — верь, хочешь — не верь. Людям с таким ртом нельзя доверять. И глаза холодные.

— То есть самый симпатичный из них — Блинчик? Рот — нормальный? Глаза — на месте? — спросил Сергеев.

— Не уверена, — сказала Вика серьезно, — насчет глаз — не уверена, а то, что мозги на месте, — гарантирую. Общепризнанно, он — номер три, но поговаривают, что счет должен быть обратным. Самым богатым в партии называют Титаренко. Есть еще Соломин, Гладкий и прочие, но это дальний круг. Если говорить о тройке лидеров — Титаренко называют однозначно. А я почти уверена, что это не так. Блинов богаче, но не хочет, чтобы об этом знали. Самым умным и жестоким называют Сидорчука. Он, действительно, начальник партийной контрразведки, он курирует силовиков, он объявлен мозгом партии. А я голову даю на отсечение, что за ним стоит твой мутный Блинчик и делает вид, что он у нас мать Тереза, приглашенная на празднование Нового года в борделе, и ко всему этому празднику отношения не имеет.

— Это только твои предположения? Так?

— Послушай, Сергеев, — с обидой сказала Вика, — у каждого свой кусок хлеба. У меня, если ты до сих пор не понял, родной, кусок хлеба — информация. Я, мать твою, в этом деле профессионал. Мне иногда знать не надо, достаточно чувствовать. Я в этот гадюшник, в эти авгиевы конюшни, которые ты называешь красивым словом — парламент, хожу как на работу уже который год!

Михаил поднял руки вверх.

— Все. Сдаюсь! Не злись, ради бога!

— А ты глупости не говори! Предположения… Стала бы я тебе предположения подсовывать!

Она вскочила с кровати, ловко подобрала с пола белье и, проскользнув мимо него в ванную, попросила:

— Кофе свари. Я быстро.

Он только успел сварить кофе, как Вика вышла из ванной — свежая, красивая, с чуть влажноватой кожей и пахнущая мылом. Она чмокнула его в щеку, чтобы загладить неловкость, оставшуюся от предыдущих фраз, и уселась напротив, за обеденным столом, перед своей любимой чашкой из черной глины, которую Сергеев несколько секунд назад наполнил горячей, ароматной жидкостью.

— Прости за резкость, — она отхлебнула кофе и зажмурилась от удовольствия. — Я знаю, почему я на тебя запала! Сергеев, ты единственный мужик в моей жизни, который варит кофе, а не полову! Кто тебя научил?

— Да так, было дело, — сказал Сергеев неохотно.

Честно говоря, несмотря на то что Плотникова никогда не интересовалась женщинами из прошлой жизни Михаила, говорить ей о той, которая учила его варить кофе, вовсе не следовало.

В другое время Вика, услышав такой ответ, сощурилась бы без особой доброжелательности и сказала бы что-нибудь ехидно-обидное, но в настоящий момент мысли ее были заняты другим, и клевать Сергеева за скрытность в ее планы не входило.

Она закурила, наполнив воздух экзотическим ароматом гвоздики, отхлебнула из чашки и уставилась на Михаила своими кошачьими глазами. Ему показалось, что мысли Вики где-то далеко, и, скорее всего, так и было. Когда Плотникова включала то, что сама метко окрестила search machine, все остальное переставало существовать в реальности. Сейчас она рисовала «картинку» — Сергеев подозревал, что вовсе не для того, чтобы порадовать его новыми подробностями деятельности украинского политикума, сейчас проводился этот экскурс в прошлое. Просто Виктории так было проще обобщать — из разрозненных кусков информации ее мозг начал собирать вполне пристойный «паззл», а беседа служила лишь стимулятором, допингом, заточным камнем, на котором Плотникова доводила до бритвенной кондиции клинок своей логики, которым владела в совершенстве.

— Сколько у нас времени? — спросила она.

— На три чашки кофе.

— Отлично, — она пригладила бровь мизинцем и сказала, сморщив лоб. — Тебе интересно? Продолжать?

Сергеев кивнул.

— Смотри. У партии твоего школьного дружка разнообразнейшие интересы. Заводы и фабрики, гостиницы и дома отдыха, газовые и нефтяные скважины на Севере, доли в крупнейших портах, несколько своих кораблей, ходящих под оффшорными флагами. В общем, не счесть алмазов пламенных, что спят в пещерах каменных… Помимо этого существуют еще десятки малых и больших дел и делишек, каждое из которых составляет основу благосостояния партии. Легальных и полулегальных. О нелегальных я пока молчу! Так вот… То, с чем сталкивалась лично я сама! Ты же знаешь, что их группа контролирует часть энергорынка?

Михаил кивнул.

— Эксперты оценивают эту часть, как одну четвертую, но я думаю, что она больше. Пять генераций, купленных в течение пары лет через оффшоры за смешные деньги. Сейчас готовят пакет на приватизацию Облэнерго, и они через восточноевропейские компании с оффшорными владельцами прикупят еще. На сегодня они единственный противовес Кононенко. Не враги, обрати внимание, — противовес. У них масса общих интересов и даже общий партнер — Дима Гришин. Но они участвуют в сборе средств — тут Иван Палыч с ними ничего поделать не смог. А смог бы — не сомневайся — сделал бы непременно! Это его вотчина, а они туда своим национал-демократическим рылом! А сейчас, когда на Кононенко объявлен сезон охоты, их акции должны взлететь до небес. Они попытаются съесть и его схемы, а он держал лучшее — Днепр, Запорожье. Туда никто и сунуться без Ваниного соизволения не мог — только приближенные к телу лица. А ставки там разыгрывались — мама, не горюй! Ты в курсе, что живые деньги в этой системе ходят мало?

— Вика, я, конечно, кое-что понимаю в экономике, но в сравнении с тобой — я полный профан.

— Льстишь?

— Если и льщу, то совсем чуть-чуть. Из вежливости, чтобы не впасть в самоуничижение.

— Ладно, — сказала она. — Поверь на слово — там есть три инструмента для обогащения — бартер, вексель и зачет. И это такие, родной ты мой, инструменты, что у господина Бендера, со всеми его сравнительно честными способами отъема денег, от зависти должна кровь из зубов пойти.

И она начала говорить.

То, что в Плотниковой умер классный преподаватель высшей школы, для Сергеева было очевидно уже давно. Она, когда хотела, могла объяснить затруднительный для понимания момент в две-три метких, емких фразы. Слушая ее тогда, Михаил понял, что в лице Виктории финансовая разведка потеряла как минимум начальника управления.

Каждый из описанных ею механизмов был основан на тщательно запланированных «дырках» в законодательстве. Скорее всего, эти «дыры» и закладывались в постановления и указы для функционирования именно таких схем.

Фирма «Пупкин» заключала договор с генерацией о поставке невероятно нужного для нее товара. Цена на товар, указанная в договоре, превышала реальную цену в несколько раз, но это никого не смущало. И дело было не только в том, что ответственные за поставку чиновники получали от щедрых коммерсантов ощутимую дотацию к зарплате. Генерация, а это могла быть Атомная станция, Облэнерго, ТЭЦ и прочие субъекты хозяйствования, которые так или иначе принимали участие в выработке, доставке или реализации электроэнергии, не могла купить этот товар дешевле, так как не обладала для этого необходимыми денежными ресурсами. Деньги за электроэнергию ей почти не платили. В системе бродили денежные суррогаты — от примитивных, вроде зачетных писем и договоров уступки права требования, до мощных инструментов — векселей и сложных юридических схем, которые завязывали в цепочки десятки предприятий.

Но суть процесса, вне зависимости от инструментария, была такой: за поставленный товар генерация рассчитывалась электроэнергией. Электроэнергия доставалась поставщику товара во столько раз дешевле тарифа, во сколько его стоимость продажи его товара превосходила его реальную стоимость. Но электричество, даже дешевое, — это еще не деньги. От того, что сунешь пальцы в розетку, деньги в карманах не появляются. Но в промышленно развитых областях есть предприятия, которые даже за праздничные дни потребляют этой самой электроэнергии, как все черновцы за год. И этим предприятиям электроэнергия нужна позарез. Но у них тоже нет денег, и они готовы рассчитаться товаром — естественно, речь идет о ликвидном товаре: пластмассовые тазики никого не интересуют. Металл, химия, ферросплавы — вот киты, загарпунить которых хочет любой коммерсант. Если это залетный коммерсант, а не посланец высших сил — он предлагает свою электроэнергию со скидкой. Когда-то это была небольшая скидка, пусть пять-десять процентов. Но на миллионных долгах, возникающих за потребленную энергию ежемесячно, это давало предприятиям существенную выгоду, по сравнению с оплатой тех же долгов, но по тарифу. Для коммерсанта же, поставившего генерации товар по цене в четыре раза выше его реальной стоимости, такая скидка несущественна.

Итак, фирма «Пупкин», купившая на сто тысяч гривен переключателей для высоковольтных линий для одного из подразделений Облэнерго, в результате получает металлопродукцию на сумму четыреста пятьдесят тысяч гривен, которую тут же на месте и продает за четыреста или экспортирует за рубеж по ценам рынка. Прибыль, возникающая при такой операции, топится на фирмах-однодневках или в оффшорах, быстро и безболезненно, как Муму Герасимом — только круги по воде.

Но это бизнес для бедных и почти честных. С ним много возни — надо все-таки покупать товар, завозить его, чего доброго, растаможивать, и, самое главное, товар стоит денег. А без денег и без товара — слабо? Для лиц, «приближенных к императору», это было не слабо!

Тут Сергеев подал Вике вторую чашку кофе и мысленно рассыпался в аплодисментах. Вопрос она, действительно, изучила досконально.

Некое предприятие в городе Кагарлык заключает с генерацией договор на поставку электроэнергии. Генерацию нагибают, в конце концов, неужели в этой стране кого-нибудь нельзя нагнуть с помощью кнута или пряника?

Это некое предприятие, получив электроэнергию, выписывает вексель в адрес генерации о том, что оно якобы потребит за квартал электроэнергии на десять миллионов долларов и рассчитается за это не далее как в конце текущего года по предъявлению того самого векселя и подтверждающего обязательства.

Вексель благополучно ложится в бухгалтерию генерации, а электроэнергия в самых разных формах распродается желающим. Фишка в том, что вексель, которым произошел расчет, «бронзовый» и оплачивать его никто и не собирался. Есть предприятие в городе Кагарлык, есть поставленная электроэнергия на миллионы долларов, проданная добросовестным покупателям — фирмам и предприятиям, а вот денег нет и не будет. Стоимость этих миллионов долларов была равна стоимости бланка векселя и размеру взяток, которые надо было раздать нескольким ключевым фигурам.

— Стоп, — сказал Сергеев, — а потом? Когда год кончится? Что, никто никого искать не будет?

Плотникова рассмеялась.

— Наивный ты мужик, Мишенька! Конечно, будут! Только кого? Я сама видела векселя на сумму поболе той, о которой я говорю, выписанные от лица Кагарлыкской птицефабрики! Ты представляешь себе — два сарая с инкубаторами потребили электричества, как «Криворожсталь» за год работы? Да всех курей мира можно было обогреть и зажарить этими киловаттами! И в этом курятнике тоже лежат векселя, полученные от фирмы «Тяпкин», на сумму в те же миллионы, а у «Тяпкина» купленные у торговца ценными бумагами векселя от фирмы «Ляпкин», а самого «Ляпкина» и нет давно. Еще раз объяснить? Доказать нельзя ничего! Разве что халатность, но это еще надо захотеть сделать. А такой бизнес — бизнес сильных мира сего.

— Сидорчук?

— И он. И Титаренко. И Блинов. И еще десяток фамилий. Сотни фирм, каждая со своим лобби, крышей и схемами. Все партии. Все фракции. Кушать-то надо!

— Слава богу! — сказал Сергеев. — Я-то думал, только Блинов у нас грабитель!

— Остальные тоже с голода не помирают, — ухмыльнулась Плотникова. — Это я так, по верхушкам. Если же лезть вовнутрь — волосы встанут дыбом по всему телу. «Объединенные энергосистемы», за которыми стоят вчерашний премьер и Регина Сергиенко, а она и без поддержки любому матку вывернет наизнанку. «Станк-Энерго», работающий под крышей силовиков. Государственное предприятие «Атом-Энерго», которое такое же государственное, как я — девочка, созданное специально под личные нужды одним из депутатов с мощным лобби в Раде. Это, Мишенька, называется «дерибан». И только такие «лошки», как ты, чужие на этой пьянке. А Блинов — он там свой. Он один из тех, кто этот стол накрывает!

— Я за этот стол и не просился…

— Так и я о том же! Из всего окружения Блинова ты один, которому от нашего вельможи ничего не нужно. Вот я и задаю себе вопрос «Что ему нужно от тебя?»

— Допусти, на минуточку, что ему от меня ничего не надо. Просто старые дружеские отношения, память детства, сентиментальность, в конце концов.

Вика рассмеялась, откидывая голову назад.

— Ты-то сам веришь в то, что говоришь? Блинов и сантименты! Never! Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! Скажи честно, Сергеев, он к тебе с какими-то предложениями подъезжал?

— С непристойными?

— Тьфу на тебя! Чего ты юродствуешь?

— Варвара ты любопытная! Ну поверь, не было никаких предложений! Так, туманно, он говорил, что можем горы свернуть вместе… Но ни слова конкретно! Ты удовлетворена, госпожа следователь?

— Я не для себя спрашиваю.

— Да, я догадываюсь… Как всегда, силишься понять и разобраться.

— Угадал. Кстати, где третья чашка кофе? Обещанная?

— Уже готова.

Михаил снял джезву с огня — густая пенка шапочкой накрывала узкое горло медного сосуда.

— Но и ты скажи мне, в благодарность за кофе, как тебя заставили молчать?

Вика посмотрела на него невинными глазами. Настолько невинными, что поверить в такую невинность было просто невозможно. Особенно если хоть немного знать хозяйку взгляда.

— Меня? Молчать? О чем ты?

Сергеев посмотрел на нее с укоризной.

— Вика, неужели я так похож на наивного?

— Миша, а при чем тут наивность?

Тут уже рассмеялся Сергеев. Это действительно было забавно. Неожиданный вопрос пробил самоуверенность Плотниковой, как тяжелая арбалетная стрела пробивает кольчугу: навылет и со звоном. Растерявшаяся Плотникова — м-да, это зрелище. Интересно, как она развяжет ситуацию: лгать — глупо, говорить правду — не входит в планы. Надо помочь слабой женщине…

— Не хочешь говорить, не говори, — сказал он мягко, — я настаивать не буду. Хочешь, я расскажу тебе свою версию событий?

— Мы не опоздаем?

— Мы не опоздаем. А если опоздаем — Блинчик подождет. Он сейчас икает, бедолага. Ну так что? Послушаешь?

— Ты, — сказала она, щурясь, — что собираешься делать? Демонстрировать свою проницательность?

— А что, не надо?

— Интересный ты тип, Сергеев. Не надо. Спрашивай.

— Ты тоже, моя милая, женщина небезынтересная. Долго занималась этим делом?

— С девяносто четвертого. Готовила серию статей и передачу для телевидения.

— Что-нибудь вышло?

— Не-а. Две статьи в урезанном виде. Ну что-то вроде: если кто-то кое-где у нас порой…

— И все?

— И все, — сказала она, глядя на него поверх края чашки все с той же невинностью, — а что могло быть еще?

— Никто ничего тебе не говорил? Ничего не обещал? Ничем не грозил? Никто не предлагал выкупить материалы?

— Ну, предлагали, — неохотно сказала она.

— Блинов?

— Ты что? — удивилась Плотникова. — Разве мы будем ручки пачкать? Этим есть кому заняться.

— Но ты уверена…

— Да, я уверена.

— Ты взяла деньги?

— Нет, я не взяла денег.

— Что ты взяла?

— Я взяла, — сказала Плотникова зло, — нормальную жизнь, отличную, хорошо оплачиваемую работу, отдельную квартиру, машину…

— Значит, ты взяла деньги.

— Нет, я взяла возможность все это заработать. Своей головой, пером, не задницей, заметь, и не передком, хотя были предложения, а пером. Мне дали возможность работать, а это круче, чем деньги. Кстати, почему ты не спрашиваешь об альтернативном предложении?

— Я спрашиваю. Каким оно было?

— Я люблю свою дочь, Сергеев.

— Вот даже как?

— Да, вот так. Я не брала денег, Сергеев. И не брала щенков.

— Материалы отдала?

— Конечно. Все, что было. И копии, и оригиналы.

— Зачем говоришь неправду сейчас?

— Ты и сам прекрасно знаешь, что если бы я отдала все, то с тобой бы не разговаривала. Некому было бы разговаривать.

— Не факт. Только мертвые гарантированно молчат. Вероятно, ты заранее запаслась страховкой.

— Не сомневайся, страховка превосходная. И еще — теперь я могу пастись где угодно, а если забредаю не на свою полянку, кое-кто, например наш друг Блинчик, при встрече намекает мне, кого трогать не надо. Или мой главный редактор объясняет. Или просто звонят. А при случае и подбрасывают материальчик о тех, кого трогать можно и нужно. Факты — просто неубиенные. Выгодная сделка? А я-то и сделала — всего ничего! Только лишь закрыла рот, когда убедительно попросили. Ну, где осуждающий взгляд? Где презрительное похмыкивание?

— Да не будет презрительного похмыкивания, — сказал Сергеев, — и осуждающего взгляда не будет. Не уверен, что поступил бы иначе, в твоем случае, естественно. На твоем месте.

Потом подумал и добавил:

— Я и на своем месте, в общем-то, поступаю почти так же. Хороший дом, красивая жена, что еще надо человеку… Помнишь?

— Помню, — сказала Вика. — Только у тебя и жены-то нет.

— Дом есть.

— Да, дом есть.

— И ты есть.

— Ты уверен, что я есть?

— Уверен. Только не уверен, что у меня.

Она посмотрела на Сергеева, по-птичьи склонив голову набок, уже открыла рот, чтобы ответить, но передумала.

— Для всех, — сказал Михаил, — ты была и остаешься независимой журналисткой, человеком, у которого нет хозяев. Для меня тоже. Считай, что ты мне ничего не говорила.

— Спасибо за сочувствие, но хозяева у меня, получается, есть.

— Я бы не назвал это сочувствием. Скорее, пониманием.

— Ох, Сергеев, что может в этом понимать человек, у которого нет хозяина?

— Я не уверен, что у меня его нет, — сказал он. — Может быть, я просто об этом еще ничего не знаю?

Температура падала так стремительно, словно где-то там, за облаками, в верхних слоях атмосферы открылось окно и вниз хлынул космический холод.

Когда подоспевшие вадиковы гвардейцы выволокли их из прибрежных зарослей, одежда моментально схватилась ледяной коркой и встала колом, царапая немеющую кожу. Сводило мышцы — от ног и до лица, нос и кончики пальцев начали белеть. Повернув негнущуюся шею, Сергеев посмотрел на то место, куда пять минут назад рухнул вертолет. Даже масляных пятен было не видать на черной и блестящей, как тушь, водной глади — лопнуло несколько пузырей, и из-под воды с уханьем вырвались остатки воздуха.

Река на глазах схватывалась льдом — поражала нереальность происходящего. По воде разбегались слюдяные пластинки, потом, с тихим похрустыванием, превращались в ледяное поле, ползущее от берегов к середине реки. От рассыпанных то тут, то там полыней валил густой пар. Воздух, пронизанный неземным холодом, сгустился до плотности глицерина, трещали ветки деревьев, у земли клубился похожий на трубочный дым сизый туман.

— В палатки! — заорал Вадим, и в это время от холода у него лопнула нижняя губа и по подбородку потекла густая, почти черная кровь. — Там печки — и топить, топить!

Он сообразил, что возле палаток остались часовые, и проорал то же самое в уоки-токи — до палаток надо было еще добежать.

Сергеева, Молчуна и Матвея несли через заросли, как бревна на субботнике: с той же целеустремленностью и осторожностью. Благо, ударов хлещущих по телам веток они не чувствовали из-за окоченения.

Непорядки с климатом начались в первый же год после Потопа, не только на Ничьей Земле, а на всем континенте. Ученые связывали это и с изменениями геофизических условий на огромных территориях, и с чудовищными по интенсивности выбросами химических веществ: углеводородов, фенолов, фреонов и прочих радостей с разрушенных химзаводов. Озоновый щит над местом катастрофы превратился в решето. Летом, в ясные дни, которые, слава богу, случались не так часто, можно было запросто пойти пузырями от попадания прямых солнечных лучей. За сорокоградусной жарой вместе с ночной тьмой на землю падал холод, и температура июльским вечером снижалась до нуля. Шквальный ветер мог налететь средь бела дня, сокрушить вековой лес и тут же затихнуть, превратившись в подобие прохладного бриза.

Но такого холода, буквально рухнувшего на землю, Сергеев не помнил. Будь до палаток на километр больше — все они бы замерзли в пути.

В разгромленном лагере охотников пылал двухметровый костер — тело из него вытащили, и оно дымилось в стороне, распространяя вокруг себя запах пригоревшего бифштекса, особенно хорошо ощущаемый в ледяном воздухе. В палатке растопили буржуйки — металл печек начал медленно багроветь. Весь отряд сбился в одном месте, как отара овец в загоне. Вместе было теплее. О боевом охранении никто и не подумал — металл автоматов от мороза прикипал к рукам намертво, на оружии оставались куски кожи — нескольким бойцам уже оказывали первую помощь.

Сергеев чувствовал, как их раздевают, как растирают спиртом, как льют его же в горло, слышал, как трещит раскаленный металл буржуек, но все еще не мог произнести ни слова. Потом внезапно, словно повернули выключатель, его, завернутого в шерстяные одеяла, начало бить крупной дрожью. Настолько крупной и неудержимой, что стало трудно навести резкость — Михаил словно ослеп, только бился всем телом, как в судорогах. Рядом дрожал и трясся Молчун, за спиной подвывал пришедший в себя Матвей. Три богатыря на привале. От жара пылающих дров сосульки на волосах растаяли, по лицу, как слезы, потекла вода.

К конечностям возвратилась чувствительность, и вместе с ней пришла боль. Больно было очень, но то, что болит, не отморожено.

Рядом, на набросанные на дощатый настил матрасы, опустился Вадик, с подбородком, густо покрытым кровью, что делало его похожим на лопоухого графа Дракулу после плотного обеда, и, нагнувшись, заглянул Сергееву в глаза.

— Что, дружище, трясет?

Вопрос был по сути дурацким — попробуйте в таком состоянии кивнуть или сказать что-то.

— Ну, — сообщил Вадик, — жить будете!

И это радовало.

— Ты, Сергеев вообще молоток! Я такого в жизни не видал. Только в кино, в детстве. Как фильм назывался — не помню, я тогда маленьким был. Но точно, как там. Равви говорил, что ты крутой, но чтоб такое!

В палатке было шумно от голосов и сравнительно тепло, даже в нескольких метрах от разогретых печей. Кто-то уже нашел ящики с продуктами и, получив разрешение, вскрыл несколько банок с тушенкой. В воздухе запахло едой, потом, порохом и кровью. Трупы из палатки выбросили, но доски пола были залиты основательно.

«Настоящий запах войны, — подумал приходящий в себя Михаил. — Жратва, выделения и смерть».

— Спасибо.

Сергеев обернулся уже бодрее — все-таки отогрелся. Это был Подольский — лысый, синегубый и синеносый, страшный, как сама смерть.

Михаил попытался улыбнуться в ответ, но только скорчил рожу.

— Интересно, — сказал Вадик, — этот зусман надолго? Если на день-два, то перекантуемся, не баре. А ежели на пару месяцев — тогда все. Пиз…ц! Причем всем.

Сергеев помотал головой и промычал что-то невнятно.

— Что, Миша? — переспросил Вадик.

— Не будет, — выдавил из себя Сергеев. Получилось «нэ уде», но понять все-таки можно было.

— Что не будет?

И тут Сергеева как прорвало — подвижность разом вернулась к губам и языку.

— Долго это не будет.

— Почему?

— Мне объясняли — это как труба длиной в десять километров. Как глаз бури — знаешь, что это такое? Ни ветерка. Холодный воздух падает вниз, теплый летит вверх. Теплообмен, только с верхними слоями атмосферы. Если тебе от этого легче — там наверху сейчас тепло и сыро. А здесь, кажется, птицы позамерзали. Я никогда о таком холоде не слышал. Я слышал о перепадах в пятнадцать градусов. Сколько там было снаружи?

— Хер его знает, — беззаботно сказал командир штурмовой группы, — ну, не меньше минус сорока, сорока пяти. У меня термометра нет. Блин, я думал — мы в землю вмерзнем. Так сколько это будет длиться?

— До первого порыва ветра.

— Ну? — удивился Вадик. — А если его не будет?

— Будет, — сказал Сергеев, — куда он денется?

— Курить будешь? — простучал зубами Подольский. — Тут ребята ящик сигарет нашли. Хорошо жили, бляди!

Табачный дым наполнил легкие и в первый момент подействовал на Сергеева, как стакан водки, выпитый на голодный желудок.

Сигареты были свежие, крепкие, не отдавали складской затхлостью — такие на Ничью Землю попадали редко. То, что лежало на складах с допотопных времен, давно перестало пахнуть настоящим табаком, но пользовалось сумасшедшим спросом. Махра — махорка, которую выращивали на юге ЗСВ, — могла свалить мамонта, не только человека. Ее Сергеев никогда не курил, он предпочитал воздерживаться от табака неделями, чем давиться этой дрянью.

Заверещала рация.

— Равви, — сказал Вадим, — тебя.

Сергеев взял уоки-токи.

— Был бы ты моим бойцом — уже б представил бы к ордену Красного Знамени, — пробасил Равви в динамике. Голос доносился почти без искажений.

— Ну, полковник, у тебя память хорошая. Кто еще помнит этот орден?

— Кому надо — те помнят. Героя Союза бы дал. Героя Украины.

— Не горячись, Равви! Не горячись!

— Да не горячусь я! Если бы не ты — они бы моих ребят набили, как уток по осени. С двух «вертушек», да с налету!

— Положим, твоих ребят так просто не набьешь, — возразил Михаил, — тут все же лес, а не поле. И мальчики у тебя сами кого угодно уронят.

— Ладно, — сказал Равви, — чего спорить? Все равно у меня никакой другой звезды, кроме звезды Давида нет. Если возьмешь — награжу ей! Спасибо, Миша!

— У вас холодно?

— Как в жопе у белого медведя!

— Не шути, Равви! Там как раз тепло!

— Да холодно, холодно! Жаровни в палатках. Вкатили полевую кухню в столовую. Обморожений нет. Лошадей прикрыли, чем могли и в палатки, с людьми вместе. Крысы, мыши, вся живность на тепло бежит. Так что я теперь не Равви, а Ной! Слушай, Миша, а это надолго?

— Может, час, может, день, может, минута.

— А неделя?

— Может, но маловероятно!

— Ну тебя на хрен, с твоими вероятностями, Сергеев! Скажи по-человечески! У меня аллергия на лошадиную шерсть!

— Пока не дунет ветер, полковник.

— Шутишь? — спросил Равви с недоверием.

— Да нет, не до шуток.

— Ну что это за хрень, — жалобно сказал Говорящая Голова, — раньше было сто египетских казней — и все, а теперь, каждый день что-то новое. Сергеев, тут на улицу поссать не выйдешь — струя замерзает, не в палатке же это делать, между бабами и лошадьми?

— Приспособишься как-нибудь, — сказал Михаил. — Не ной, старый Ной!

Равви басовито хохотнул.

— Видишь, меня уже повысили! Ладно, держитесь, до связи. Смотри там за Мотлом! Мне он нужен!

И Равви отключился.

— И этот человек, — вздохнул Подольский, слушавший разговор, — наш старейшина. Богохульство на богохульстве. Сейчас он в хорошем настроении. Все целы. Все живы. Ты бы послушал, что он говорит, когда дела плохи…

— Догадываюсь, — сказал Сергеев. — Ты, кстати, тоже не институтка, когда тебя зацепишь.

Матвей печально кивнул и шмыгнул носом.

— Просто я думаю, что скажет настоящий раввин, когда его пришлют сюда.

— Не бери в голову, — сказал Сергеев, чувствуя, как от тепла печей, его начинает обволакивать сон. Молчун уже клевал носом, привалившись к его плечу. — Настоящий раввин оглянется вокруг, сдвинет набекрень кипу, расправит бороду веником, и скажет:

— Это что тут у вас за фигня! Ну-ка, дайте-ка мне автомат!

Сначала вереницей пошли врачи. Разговаривать при них было неудобно — Блинчик охал, когда его осматривали, косил подбитым глазом в сторону Михаила и шепотом матерился, когда кто-то из эскулапов нажимал на больные места.

Потом, дав минут пять передышки, косяком пошли сестры — утки, уколы, анализ крови, тонометры и термометры.

Потом гоголем вошел сам главврач, за которым, осторожно и не убирая с лиц озабоченное выражение, шли заведующий отделением, лечащий врач и старшая сестра. Все четверо так преданно смотрели на Блинова, что Сергеев почувствовал себя сиротой и симулянтом. Ему, обладателю двух треснувших, одного сломанного ребра, многочисленных ушибов и легкого сотрясения мозга, было просто нечего делать рядом с Владимиром Анатольевичем, имеющим в активе два перелома, трещину и сотрясение мозга средней тяжести. Вместе с депутатским статусом и партийным билетом это делало Блинчика просто неотразимым.

Когда весь цвет медицины правительственной больницы исполнил над загипсованным лидером национал-демократии все запланированные па и как минимум полтора десятка фуэте и с чувством выполненного долга удалился, в палату заглянул невысокий, средних лет мужчина, стриженный «ежиком» и ужасно похожий на Дональда Дака.

— Владимир Анатольевич, — сказал он, улыбаясь с такой радостью, будто бы не видел Блинчика лет, этак, десять, — к вам можно?

— Заходи, Васильевич, — сказал Блинов устало. — Что, шефа привез?

— Да нет, — ответил улыбчивый Васильевич, заходя, — шеф будет через полчасика. Я вам еще три человека охраны привез. И, вот, зашел поздороваться. Посмотреть, значит, как вы…

— Пока жив, — произнес Блинов с трагической, но очень выверенной интонацией. — Жене сообщили?

— Маргарита Леонидовна приедет вместе с Александром Леонидовичем и Петром Виленовичем. Вы не волнуйтесь, они знают, что вы не при смерти. Слава богу, что все так обошлось, Владимир Анатольевич. Ребят ваших, конечно, жалко.

Он повернулся к Сергееву, посмотрел на него уже без служебного выражения лица, но с явным уважением.

— Вы Анатольевича из тачки вытащили?

— Было дело, — сказал Сергеев. — Откуда знаешь?

— Гаишники прояснили — они около забора прыгали, пока «мерс» разгорался. Вас видели, как вы шефа из салона выдираете. А потом, когда ё… — он покосился на Блинова, словно тот был институткой или барышней на выданье и материться при нем было грешно, и поправился, — ну, когда тачка рванула, они увидели, как вы летите в обнимку, и подумали, что все — конец.

— Он, Васильевич, не только меня из салона вытащил, — вмешался Блинчик, — если бы не он, гореть бы мне от первого выстрела. Он сообразил, что будут стрелять, и успел скомандовать. И руль, когда Сашу убило, он перехватил. Если бы не он, меня бы с вами уже не было.

Может быть, Сергееву показалось, а вполне возможно, и нет, но мысль о том, что Владимир Анатольевич мог покинуть этот прекрасный мир, не вызвала у Васильевича должного приступа ужаса и неконтролируемой скорби. Вполне объяснимая реакция профессионала, который служит другому хозяину, но знает правила игры. И эта сдержанность реакций внушала Михаилу уважение к гостю: быть слугой и быть слугой двух господ — разные вещи.

— Счастлив ваш Бог, Владимир Анатольевич! — он еще раз внимательно посмотрел на Сергеева и едва заметно кивнул, как свой своему. — Ребят я отдал в распоряжение Толику. Хорошие ребята. Потом, как ряды пополните, отдать не забудьте. Насчет Саши и Рубена с командой — мои соболезнования, еще раз.

— Спасибо тебе, Васильевич, — сказал Блинов. — И за ребят, и за заботу.

Искренне так сказал, веско — так отец-генерал говорит уцелевшим солдатам после тяжкого боя слова благодарности. Сказал, заставив одной интонацией вытянуться во фрунт Васильевича и очередной раз поразив Сергеева неожиданностью реакций и многогранностью натуры. Блинчик был действительно лидером, человеком, умеющим и любящим управлять, — это был дар природы. Казалось, еще секунда — и склонятся знамена, взорвутся грохотом полковые барабаны, и на легкий пиджак Васильевича сухая, изящная рука навесит орденскую ленту, и грянет в тысячу глоток троекратное «ура».

«Хорош, — подумал Михаил, — ох как хорош. Вот теперь понятно, что сделало тебя, выпивоху и женолюба, величиной на политическом небосводе. Не ум, не обаяние, не внешность — вот это умение сказать то, что нужно, и так, как нужно, и в нужный момент, заставив окружающих думать и чувствовать в унисон. То, что называется новомодным словом «харизма». Редкое явление во все времена, так как осмыслению и пониманию сути не подвержено».

Из коридора послышался шум, загудели несколько встревоженных мужских голосов. Приглушенный дверью до полной невнятности, стал слышен голос женский — раздраженный и резкий по тону. За стеной что-то с грохотом упало. Шум голосов перешел в разговор на сильно повышенных тонах. Васильевич, подняв брови, выпал из-под очарования Блинчиковых обертонов и пробкой вылетел в коридор.

Дверь палаты распахнулась, пропуская Васильевича наружу, а звуки — вовнутрь, и Сергеев услышал родной женский голос, посылавший кого-то к бениной матери.

«Вика», — подумал Сергеев ласково.

— Руки убрал, на фиг! — раздалось со знакомой хрипотцой. — А не уберешь, тебе их лично Блинов и выдернет!

— Да нельзя туда, — бубнил кто-то из бодигардов, — не положено!

— Руки убрал, я сказала! Телок в хлеву будешь за вымя тягать! Кому не положено?! Мне не положено?!

— Да я не тягал! Не трогал я! Чего вы наезжаете?!

И с огромной радостью:

— Валерий Васильевич, ну хоть вы объясните женщине, что сюда нельзя!

— Руки убрал! Слава богу! Валера! Они вдвоем там?

— Доброго дня, Виктория Андроновна!

— Какая баба! — сказал Блинчик с неподдельным восторгом в слабом голосе. — За что тебе, Умка, так везет? И коня, и в избу, и на охраняемый объект! Сергеев, ну, поделись, как тебе это удалось?

Вика в палату не вошла, а вбежала: встрепанная, почти без косметики, в синих джинсах и трикотажном свитерке. Похожая больше на старшекурсницу, чем на акулу пера.

Васильевич только заглянул в дверь, оценил обстановку, правильность принятого решения и тут же ретировался.

Увидев распятого на вытяжках Блинова и лежащего на соседней кровати в позе Тутанхамона Михаила, Плотникова нащупала стул, стоящий у стены, и уселась на него, чуть сгорбившись, опустив сумку между широко расставленных коленей.

Взгляд у нее был не самый дружелюбный.

— Сукин ты сын, — сказала она устало. — Негодный сукин сын!

Было неясно, к кому, собственно, она обращается, — мужчины переглянулись.

— Весь Киев гудит — на Бориспольском перестрелка. Куча погибших. Кто говорит — пять человек, кто говорит — десять. Но все говорят, что живых нет.

Она подняла глаза на Блинчика.

— На тебя все газетчики уже некролог готовят.

— А ты, — сказала Вика Сергееву, — ты позвонить мог? Ты что, не понимаешь — я думала, что тебя уже нет?! Почему? Почему тебе и в голову не пришло позвонить?

— Вика, — произнес Сергеев примирительно, — да как бы я тебе позвонил? Я полчаса назад еще был без сознания!

— Виктория, — вмешался Блинов, — Умка правду говорит! Я понимаю, что ты волновалась. Тебе от Сидорчука позвонили? Ты, вообще, откуда знаешь, что мы здесь?

Плотникова посмотрела на него, как на предмет обстановки, и опять перевела взгляд на Михаила.

— Ты хоть цел?

— Относительно. Могло быть хуже.

— Да цел он, цел, — опять встрял в разговор Блинов со своим страдающим голосом, — успокойся.

Но на него не обратили внимания.

— Я думала, что ты погиб.

Она встала и, подойдя к его кровати, склонилась над Сергеевым так, что ее челка почти касалась его лица.

— Я живой, — сказал Сергеев.

— Я вижу. Я испугалась. Я испугалась, что ты ушел не попрощавшись.

— Я не хотел тебя будить.

— Глупый, я не то имела в виду.

Она прикоснулась губами к его лбу. Дыхание было теплым, словно дуновение летнего ветра.

— Мог бы выйти, вышел бы, — проворчал Блинчик со своей кровати и грозно загремел растяжками. — Устроили тут нежности! Я вам что, статуя Командора?

— Если честно, — сказала Плотникова, не поворачивая головы, — ты сейчас больше похож на гипсовую статую девушки с веслом из парка культуры и отдыха.

Блинов засмеялся и зашипел от боли одновременно.

— Это по твоим делам? — спросила Вика тихо, почти на ухо Сергееву. — Или по его?

— Не по моим, — ответил Сергеев так же тихо.

Вика еле заметно кивнула.

— Откуда ты узнала, что мы здесь? — переспросил Блинов. — Слушай, Плотникова, я же не из праздного интереса спрашиваю! Если ты узнала — много кто еще может узнать.

— Мне сказал Сидорчук, когда я его за хобот ухватила. Сергеева он не знает, но сказал, что привезли в Феофанию тебя и твоего друга из МЧС. Видать, врачи удостоверение Мишино видели. А вообще, чтобы у тебя, Владимир Анатольевич, не было иллюзий, под воротами дежурят группы с пяти телевизионных каналов и человек двадцать газетчиков. Так что о том, что ты здесь, не знают только те, кто о тебе никогда не слышал. Даже о Сергееве уже заговорили коллеги — моего друга, генерала Криворотова, пытались расспросить по телефону. Кто знал, что с тобой, Володенька, именно Сергеев в аэропорту был — с того и спрашивай. Или с докторов местных. Или с сестриц. С тех, кто документы видел.

— Хреново, — сказал Блинов серьезно, глядя на Сергеева. — Я-то думал, что о нас почти никто не знает. Маловато будет подарка Валериного. Три человека — это хорошо, но мало. Сколько там моих, интересно?

— Знаешь, Блинчик, — сказал Сергеев, — не суетись. Днем тебе ничего не грозит, а к вечеру — ты и роту здесь расположить можешь. Только учти — когда надо было, и президентов валили. Вся эта буза с охраной — для того, чтобы тебя, не дай бог, хулиганы не обидели.

— Слушай, Умка, — разозлился Блинов, — оставил бы ты свой казенный юмор! Фельдфебельский! Остряк нашелся. Мало мне того, что лежу весь в гипсе, болит все, а тут уже и ты голову клюешь! Сам знаю, что если захотят шлепнуть — шлепнут, так что, мне самому застрелиться, не дожидаясь? Так, что ли?

— Спокойней, — Вика встала, подошла к окну. — Вы хоть можете мне объяснить, что произошло утром? Что там были за бои местного значения?

— Его спрашивай, — сказал Сергеев, указывая на Владимира Анатольевича, — кто, что и зачем. Я понятия не имею!

— Интереснее всего, дамы и господа, — сказал Блинчик серьезно, — что я при всем желании сказать кто и зачем не смогу. Не потому, что не хочу, — потому, что не знаю!

— Просто здорово, Володенька, — язвительно улыбнулась Плотникова. — А позволь полюбопытствовать — не знаешь, потому что не за что? Или потому что список такой, что и не знаешь, на чем остановиться? Разное незнание получается!

— Умная она у тебя, — сказал Блинчик Сергееву, — такая умная, что сам не пойму, как до сих пор с таким счастьем и на свободе! Догадайся, звезда украинской журналистики! Я честно говорю — не знаю. Я же не сказал — не за что.

— Значит, — сказала Плотникова, — пока ты не поймешь, за что вас хотели убить, ты смертник. Нельзя предупредить удар, не зная, откуда его будут наносить. Плохо то, что врагов у тебя, как мух в сортире, а ты тут лежать будешь — весь из себя неподвижный и беззащитный, как монашка в ночном клубе.

— Сюда не войдут, — быстро сказал Блинов, — хрена им.

И посмотрел на Сергеева, явно ища поддержки.

И Сергеев с удовольствием бы ее оказал, но опыт говорил ему, что Вика совершенно права.

— Силой не войдут, Володя, — ответил он, — тут действительно шансы минимальны. Остаются — еда, уколы, процедуры и прочие больничные радости. Нянечки, сестрички, врачи, санитарки. Граната в окно — тоже остается. Есть разные способы. Можно и не входить.

— Седьмой этаж, — сказала Плотникова.

— Гранатомет, — возразил Михаил.

— Спасибо, — простонал Блинчик, — успокоил. Внушил уверенность в завтрашнем дне. Что теперь делать? Лежать и ждать?

— Вывозить тебя отсюда нужно.

— Не дадут, — Вика посмотрела на Сергеева и покачала головой. — Никак не дадут. И незаметно это не сделаешь. Тем более — он ранен, ему уход нужен.

— Предположим, — протянул Михаил, — это не проблема. Уход организовать можно. Разве это ранения — так, ерунда, пара переломов.

— Для того чтобы ты начал мне сочувствовать, — сказал Блинчик, — мне должно было оторвать задницу. Или полголовы. Меньшее тебя не растрогает.

— Прежде всего надо понять — кто за всем этим стоит, — повторила Вика. — Если мы этого не сделаем, все остальное становится бессмысленным.

— Вариантов слишком много, — Сергеев попытался приподняться на подушках, но ничего из этого не получилось. Он только зашипел от боли, как обозленный кот, и вынужден был обратиться за помощью. — Вика, помоги, сам не сяду!

Плотникова приподняла подушки, чуть изменила угол наклона кровати, и Сергеев смог видеть палату, не выкручивая себе шею. Сама процедура перекладывания была Сергееву по вкусу — Вика делала все очень нежно, явно опасаясь сделать ему больно, но, несмотря на это, ребра заныли с новой силой.

— Пока я здесь, — продолжил Михаил, стараясь успокоить явно разнервничавшегося Блинова, — есть шанс, что активных действий проводить не будут.

— Ага. Два раза. Сильно на тебя смотрели, когда стреляли утром?

— Да, — сказала Вика, — тут господин Блинов прав, как никогда. И если утром твое присутствие на результат повлияло и значительно, то симпатии к тебе со стороны нападавших явно не добавило.

— Что, вообще, известно, кроме слухов? — спросил Сергеев.

— Кроме слухов? Так, ничего. Утечка есть, конечно, но она не моя, могу только облизнуться. Прокуратура, СБУ, твоя собственная безопасность, Володя, «шестерка» — все там. Звонил Митя, говорит — звезд на погонах, как на крымском небе южной ночью, не счесть, да и не надо — помощи от них все равно никакой, только ходят туда-сюда, перед камерами себя демонстрируют.

— Там я одного, гм, стрелка, — проговорил Сергеев осторожно, — зацепил чуток. Ты не могла бы Митю попросить…

— Кто ему что скажет? — сказал Блинов. — Викуля, ты лучше попроси у кого-нибудь из ребят мобилку! Я за пять минут узнаю все, что этим мудакам известно! Утечка, утечка… Надо будет — приедут и доложат.

— Погоди, Блинчик! Надо понять, считают ли кого-то из нас мертвым!

— То, что вы живы, знает каждый сержант. Гаишники расстарались. То, что вы в Феофании, долго выяснять нечего! Куда вас еще могли повезти? Понятно, что не в детскую стоматологическую. Держи мою трубку, Владимир Анатольевич, скрываться нечего.

— Легко сказать — держи, — произнес Блинчик задумчиво. — Как? Одна рука в гипсе, вторая под капельницей. Прям анекдот: красавица, а чем я, по-твоему, номер набираю?

— Диктуй, — сказала Плотникова, развеселившись, — всех проблем-то!

Блинчик продиктовал номер, и Вика поднесла мобильный к его уху.

Если не знать, что дебаркадер стоит именно здесь, то можно было пройти в двадцати метрах от него и ничего не заметить. Как его забросило настолько далеко от реки и при этом не размолотило на мелкие части, было загадкой. Сложно представить, как могли остаться в целости и сохранности внутренние перегородки и большая часть обстановки, но факт оставался фактом: заплетенный плющом и диким хмелем до полной неузнаваемости на границе леса и поля стоял огромный дебаркадер. По прихоти судьбы эту махину пронесло неизвестно сколько километров, между зданиями, столбами, деревьями или, может быть, над ними, чтобы ласково, словно материнской рукой, опустить на это забытое богом место, чуть примяв дно при падении.

Когда-то он служил плавучим домом для кого-то из новых украинцев, была такая мода, и отделывали его с византийской роскошью, превратив утилитарное сооружение в превосходный образчик того, что могут сделать деньги из подобия баржи. В нем было все, что нужно для приятного времяпровождения: несколько спален, мебель в которых только слегка сдвинулась за время перемещения, кухни, гостиная, туалетные комнаты, сауна и функционирующий по сию пору камин. Сохранились стеклянные вещи, картины подпортило сыростью, но то, что изображено на них, оставалось вполне различимым. Осталось целым даже кое-что из электроники, но толку от нее, естественно, не было — только приемник на батарейках года три прослужил Михаилу верой и правдой, пока не утонул при очередной переправе.

О дебаркадере мало кто знал — Сергеев натолкнулся на него случайно, почти пять лет назад. Места эти, из-за повышенного фона радиации, были не слишком популярны, хотя настоящий кошмар — счетчик Гейгера там трещал не умолкая — начинался только в тридцати километрах отсюда. Здесь, правда, хватало другого, но радиация калечила и убивала быстрее, посему и боялись ее больше, хоть, может быть, оно того и не стоило.

Косвенным доказательством того, что в этом районе начались мутации, по крайней мере, у растений, был необычайно бурный рост всего, что растет из земли. Сергеев помнил подсолнухи головкой размером с хороший таз, кукурузу со стеблями толщиной в руку взрослого мужчины и чудовищного размера кочанами, арбузы и дыни весом по тридцать килограммов с фиолетовой и сиренево-желтой мякотью, пахнущей горячим шлаком. И дебаркадер был заплетен снизу доверху непроходимой стеной зеленых мутантов, словно паутиной.

Сейчас, когда с ползучих растений облетела листва и густой лес, на который опирался дебаркадер одним из бортов, тоже стоял голый, плавучий дом можно было увидеть от поворота дороги, метров, этак, с четырехсот, — огромная бесформенная масса на фоне стволов, закутанная, как вуалью, высохшими стеблями вьющихся растений.

Сергеев посмотрел на часы. Опоздание было солидным. Более чем на пятьдесят шесть часов, мягко говоря, не джентльменское опоздание. Если Али-Баба дождался — это счастье. Сам Сергеев при таких обстоятельствах столько бы ждать не стал.

Вадик с группой сопровождения довел их с Молчуном до развалин поселка, до его северной границы, там они распрощались.

От разрушенной стихией и временем грузовой железнодорожной станции надо было забирать вправо, по щербатой ленте бетонки, из которой иглами торчали прутья ржавой арматуры. Сразу за мешаниной изогнутых рельсов и ферм водонапорной башни, из небольшого, похожего на курган холма, торчали тендер и половина корпуса древнего паровоза. Когда-то он стоял неподалеку на постаменте, как памятник — отреставрированный, с бело-красными колесами и красной звездой на выпуклом лбу, а сейчас угрюмо спрятал голову в землю — словно фрагмент с картины Сальвадора Дали. Совершенно сюрреалистичный, дважды брошенный на произвол судьбы осколок прошлого.

Дальше дорога была без сюрпризов — полтора часа условно быстрой ходьбы до нужного места, как по бульвару. Благо, Равви укомплектовал их, как надо: теплой одеждой, обувью, едой и питьем. Даже литр спирта плескался во фляге.

Мороз в этих местах был терпимым, градусов шесть-семь, только начавшийся снег слегка портил им настроение — следы на пока еще тонком белом покрове четко, как на схеме, рисовали траекторию их движения. Но, посмотрев на низкое, серо-стальное небо, Михаил перестал волноваться: снег падал все сильнее, превратившись из мелкой крупы в пушистые крупные хлопья, и темные отпечатки их ботинок исчезали уже через несколько минут. Еще пара часов, и лес будет завален толстым мягким ковром, скроются из виду дороги, лягут на ветви деревьев, пригибая их к земле, снежные шапки, и звуки будут тонуть в белой пене. В ней же канут и следы.

«Нужно идти в город, — подумал Сергеев, еще раз оглядывая в бинокль темную тушу дебаркадера. — Потом оставлю Молчуна зимовать — и в Москву, делать все заново. Искать Али-Бабу, ждать решения по образцам и, если оно будет положительным, а другим оно быть не может, договариваться о плате и схеме вывоза с «Вампирами». Но плату с Али-Бабы надо взять вперед: знаю я этих восточных людей!»

Молчун слегка тронул его за плечо и показал глазами чуть левее того места, куда смотрел Михаил. Из-под снега была видна разорванная красная пластиковая упаковка. Ну и глаз у парня, просто Зоркий Сокол! Люди здесь были. Али-Баба приходил на свидание. Но похоже, если снегопад еще не засыпал следы, что никто не выходил из дебаркадера и не входил в него последние несколько часов.

— Пошли, — сказал Сергеев Молчуну, и они, выбравшись из своего укрытия, состоявшего из поваленных телеграфных столбов, двинулись напрямик к цели своего путешествия.

Внутри дебаркадера было значительно теплее. Не Ташкент, конечно, но градуса на два выше ноля.

В бывшей гостиной олигарха, в черном зеве камина, пушилась перегоревшая в белое зола — тут жгли дрова для обогрева, но с того момента прошло уже более суток.

Повсюду — и в спальнях, и в бывшей ванной комнате, и в кабинете — были видны следы пребывания людей. Трое. Были здесь долго. Более суток, так точно — это Сергеев определил по пустым консервным банкам, оберткам от субпродуктов, кофейным пакетикам и израсходованным баллонам для газовой мини-горелки. Люди бывалые, кроме того, который бросил упаковку от шоколадки снаружи, возле входа. И то, вполне вероятно, что сделано это было с умыслом — мол, смотрите, были мы здесь, были…

Исходя из этой логики, можно было и записку поискать. Вполне мог оставить записку Али-Баба — зря, что ли топал сюда почти сотню километров и сидел в ожидании пару суток. Он со злости и растяжку мог оставить, не только записку. Хоть и понимал, наверное, что могут быть у Михаила проблемы — не мальчик уже.

И записка все-таки нашлась. Хитрый восточный человек Али-Баба оставил ее там, где случайный посторонний ее искать бы не стал, — на обратной стороне дверцы алюминиевого ящика под умывальником в бывшей роскошной ванной канувшего в небытие олигарха.

В ней все еще пахло мочой — дыру в мраморном полу, оставшуюся после разбитого давным-давно унитаза, гости использовали как туалет. Осуждать их за это свинство Сергеев не стал — тоже мне, удовольствие, ночью выходить оправиться на свежий воздух. Для людей непривычных за каждым кустом может мерещиться такое… И, что интересно, может и не померещиться. Плавали, знаем. Вышел, значит, зайчик в лес пописать, встретил волка — заодно и покакал…

На дверце умывальника маркером было написано на английском: «До 14-го, там, где мы виделись. В то же время».

«Ничего ж себе, — подумал Михаил, — назначил свидание. Семьдесят километров к северу. У них там точка эвакуации, как пить дать! Времени, правда, двое суток, но пешком, по такой погоде — просто нереально! По реке? Какая река — лед встал! Эх, жаль, вертолетов нет теперь!»

Молчун присел рядом с ним на корточки и посмотрел вопросительно.

— Не успеть, — сказал Сергеев грустно. — Тут написано, где нас ждут, но толку никакого. Семьдесят с лишком километров отсюда до Днепропетровска. Не дойдем. Времени мало.

Молчун, видимо, прикинул что-то в уме и кивнул головой.

— В старое время машиной мы бы с тобой минут за сорок добрались. За час — от силы.

Сергеев даже вставать перестал, от мысли, которая его посетила. Стоп! Он потер больное колено и осторожно распрямился.

Собственно говоря — почему нет. Если какие-то отморозки болтаются по лесам и весям на БМП, так что, нам, порядочным людям, ногами шлепать?

Тут до военных складов — рукой подать. Там и мотоцикл наблюдался, и бензинчик есть! Тут его много и не надо. И, главное, все это охраняется ребятами Равви. После вчерашних событий у полковника можно и танк попросить — он даст, жаль только танка у него нет. Много чего есть, а вот танка нет, и с аккумуляторами проблемы.

Ну ничего, мотоциклу аккумулятор ни к чему, а то, что скользко, так это ерунда. И не по такой погоде ездили. Шумно, правда, и в каком состоянии трасса неизвестно, но тащить то, что лежит в рюкзаке через границу, ох как не хочется, лучше уж с мотоциклетным треском и по гололеду!

В прошлый свой приезд в Москву Сергеев три раза попал под облавы: два раза под милициантов, а один раз, на Охотном Ряду, угодил под Черную Сотню — те чуть наизнанку не вывернули, даже конец проверяли — обрезан или нет. Искали мусульман и евреев: мусульман после чеченского теракта в Большом, а евреев — по привычке и еще потому, что власть на это смотрит положительно, особенно после большой войны с олигархами, которую власть, конечно, выиграла, но не без труда.

Олигархи в большинстве своем сели, кто не сел — попал в изгнание, а самые упорные, глупые и невезучие решили пободаться с государством и легли на два метра под землю.

Самые дальновидные отдали все, до чего власть могла дотянуться, а то, до чего не могла, оставили себе на черный день и стали служить возрожденному российскому самодержавию так рьяно, как не служили ни при коммунистах, ни при демократах, ни при либерал-демократах.

Собственно говоря, именно короткий приход к власти в стране либерал-демократов и реанимировал монархию, гальванизировал идею, как удар тока отрезанную лягушачью ногу. Страна, заболтанная до смерти господином Жировым, на тот момент стремительно катилась в кровавую баню гражданских столкновений, голода и окончательного развала.

Почти двадцать лет войны в Чечне, ежедневные теракты по всей России, постоянные свары разных политических сил — все показалось сущей ерундой, когда над некогда великой державой, нависла угроза народных волнений и военной хунты. Когда на улицы вышли испуганные инфляцией и ростом цен российские граждане. Когда стало понятно, что не будет каждой женщине по мужчине, а каждому мужчине по бутылке водки, а будет голодный бунт, бессмысленный и беспощадный, как все предшествующие бунты, потому что в стране бардак, во главе которого гордо вышагивает, рубая воздух рукой, брезгливо выпятив мясистые губы, умный шут и беспутный политик господин Жиров — новый, всенародно избранный президент.

И тогда, внезапно прозревшие с большого перепуга, народные массы вспомнили об Александре Александровиче Крутове, правившем ими много-много лет практически недрогнувшей рукой — три полных срока и еще один год, будучи и. о. Вспомнили, сравнили и содрогнулись. Хоть и крут был Крутов и к бедным, и к богатым, но помнили ему в основном «раскулаченных» богатых, может быть, потому, что быть бедным плохо при любой власти, а быть богатым и независимым было особенно плохо при Крутове. Да, фальсифицировал! Да, менял под себя законы и Конституцию! Да, сажал направо и налево, бездарно просрал несколько военных кампаний в Чечне, залил кровью Грузию, но ведь был справедлив! И пусть зарплата при нем не росла, но за державу гордость была, и мировые цены на нефть взлетали, как испуганные птицы, создавая фундамент будущего народного благосостояния и настоящей любви к президенту.

Сопоставив видимые величины, народ разом простил Александру Александровичу все — министров-фсбэшников, цензуру, тлеющую в российском подбрюшье войну, политические просчеты, экономические ошибки и все невыполненные за четыре срока обещания. А, простив, призвал на царствие на веки вечные. Александр Александрович, несмотря на достаточно преклонные года, ломаться не стал и долго упрашивать себя не заставлял — взял предложенное.

Господин Жиров и группа особо приближенных к нему лиц были казнены на Лобном месте, перед бронзовыми ликами Минина и Пожарского, при большом стечении празднично настроенного народа, представителей прессы и зарубежных гостей, с помпой, но без лишней жестокости прямо в день восшествия на престол Александра Четвертого, Александра Александровича Крутова, основателя новой российской династии. Несмотря на громкие протесты возмущенных произволом прямых наследников Романовых, нового российского монарха почти сразу признал весь цивилизованный мир — чему очень способствовали действующие газонефтепроводы и большой ядерный потенциал.

Для простых россиян, пожалуй, ничего не изменилось. Словно время отмотали на два года назад — на рекламных щитах снова появились изображения всенародно избранного президента, ставшего именоваться Самодержцем вся Руси, Его Императорским Величеством, Государем Александром Четвертым.

Зато наводить порядок на просторах возрожденной Империи стало не в пример легче — монархия, конечно, не чужда демократии, но и церемониться особо не привыкла, даром что конституционная.

Сергеев даже не подозревал, что в России осталось так много монархистов — после переворота, хотя и переворота-то, по сути, не было никакого: ни одна, даже самая банальная пьянка, не обходилась без тоста «за Великую Россию и Государя Императора». И пили с душой, надо сказать, опрокидывали стопки всей страной, в едином порыве, кроме совсем узенькой прослойки интеллигенции, которая к любой власти была в оппозиции, да и пить, как подобает, не умела никогда.

Александр Александрович с ролью самодержца свыкся быстро — чего уж тут привыкать, все как было. Подтянул свои старые кадры, запретил несколько партий (но не коммунистов, оставив их на тех же «вечно вторых» позициях), реорганизовал Думу, переименовал огромное количество учреждений и смирил свой реформаторский раж. Система функционировала, народ трудился как мог, управленцы — управляли, монарх и его двор — правили и наслаждались жизнью, но скромно, в пределах бюджета выделенного Александром Александровичем на нужды самому себе. На фоне вернувшегося спокойствия стали возможны неконкретные обещания лучшей жизни в будущем — что обнадеживало и внушало уверенность в завтрашнем дне.

Решение об изоляции, решение об охране нефте- и газопроводов российскими вооруженными силами, решение о приеме восточных областей в Федерацию принимались Крутовым в его бытность президентом. С его приходом в новом качестве принципиально ничего не изменилось. Разве что из «столыпинских» вагонов, заходивших под охраной мотопехоты на Ничью Землю, все чаще и чаще выгружали сотни людей. А потом вагоны уходили обратно, за стены колючей проволоки, за массивные ворота пропускных пунктов, оставляя ссыльных на произвол судьбы. Дешево и сердито получалось у Александра Четвертого — прямая экономия для бюджета.

Разные, ох разные люди попадали в ЗСВ с этими эшелонами. Были тут и уголовники, и маньяки, были авантюристы и мошенники, но все больше и больше становилось среди невольных гостей других: врагов общества, врагов политических.

Расстреливать их было как-то не гуманно, а вот избавиться, чтоб не чирикали, можно. И избавлялись не мудрствуя лукаво: всего и делов-то — поймать, загрузить в вагон и перевезти через границу. А что будет со ссыльным здесь, где и опытные люди, живущие на Ничьей Земле с первых дней Потопа, бывает, гибнут в секунду и ни за грош, — это уже его личное дело. Нечего было даром языком болтать, когда все остальные — довольны и счастливы, кроме террористов, разумеется. А с ними, как известно, разговор короткий.

И со стороны Конфедерации, от гетмана Романа Стецкива и незабвенного сергеевского коллеги Богдана Ващука — Богдасика, успешно возглавляющего гетманскую службу Беспеки, в ЗСВ тоже поступали новые жители.

Причины были те же, и метод похожий — только тут ссыльных везли грузовиками. Была бы власть, а недовольные — всегда найдутся. И место для их содержания — тоже. Тем более что Правительство Конфедерации было далеко не безгрешным и своей невероятной русофобией могло заставить даже потомственного запорожского казака, звереющего при слове «москаль», заговорить с приволжским оканьем на клятой мове.

Естественно, будут недовольные, когда русский язык объявлен вне закона, когда наличие в доме книг на языке захватчика приравнивается к политической неблагонадежности, когда неприятие чужой культуры ценится больше, чем знание своей собственной. Даже поляки, курировавшие от Европейского союза Конфедерацию, несмотря на свою историческую неприязнь к России, недоуменно качали головами.

В этой взаимной неприязни было нечто патологическое — словно в отношениях мужа и жены, проживших вместе долгие годы и знающих друг друга в тонкостях, которые вдруг оказались в состоянии развода. Причем не просто развода, а развода грязного — с выворачиванием несвежего белья, интимных подробностей и колоссальным желанием сделать друг другу как можно больнее любым способом.

И причина развода давным давно забыта, и вышеупомянутые интимные подробности, выложенные на всеобщее обозрение, свидетельствуют о не угасшем интересе друг к другу — ан нет! Пути назад не будет — все мосты сожжены, и единственная цель встреч теперь — поддержать в душе костер ненависти, не дать ему превратиться в угли.

Так не жалеть друг друга могут только очень близкие люди.

У приехавшего в первый раз после Потопа в Москву Сергеева с собой были почти «правый» паспорт Восточной Республики, пара телефонов, в правильность которых верилось с трудом, адрес кафе на Сретенке, где когда-то был «почтовый ящик» для работников Конторы. И, естественно, адрес жены покойного деда, той самой блондинки с глазами навыкате — последней, как оказалось, любви бывшего лжестроителя с генеральскими погонами. Проживала сия светская львица в квартире, знакомой Сергееву с детства, но изуродованной до неузнаваемости произведенным ремонтом, превратившим строгое пристанище разведчика, пахнущее старыми книгами, трубочным табаком и сандаловым деревом, в подобие дорогого домика для ручных бенгальских хомячков. Только колеса для бега не хватало.

Российские деньги у Михаила были. В метро, хоть это было быстрее и удобнее, он решил не спускаться, чтобы не нарваться на патрули. Такси продвигалось по Садовому кольцу со скоростью черепахи. С раннего утра и до поздней ночи Садовое было одной сплошной пробкой, чадящей, стонущей клаксонами, бесконечно усталой от собственного существования. Путь до проспекта Мира занял больше полутора часов. Такси ушло в боковые улочки, загрохотало подвеской по разбитому за зиму асфальту вдоль трамвайных путей — водитель, пожилой уже мужчина, заматерился вполголоса, упоминая недобро дороги, дураков ремонтников и их родителей женского рода.

Дом сталинской постройки, где располагалась дедова квартира, прятался за старым сквером — запущенным, не по-настоящему, а продуманно, декоративно. Квартиры в нем были не те, что раньше, — теперь, после полной реконструкции, на каждом этаже была только одна дверь, за которой находились настоящие хоромы. И сами подъезды, пахнущие чистотой и мрамором, были совсем не такими, какими их помнил Сергеев.

Но в подъезд, к «бабушке», Михаил попал далеко не сразу — территория бывшего генеральского дома хорошо охранялась молодцеватыми ребятишками в пятнистой форме без знаков различия. Сергеева ненавязчиво попросили представиться, проверили паспорт, спросили к кому он и тут же позвонили по телефону. Разговор Михаил не слышал — охранник предусмотрительно вышел в соседнюю комнату.

— Вас не ждут, — сказал он, вернувшись, и посмотрел настороженно, оценивая Сергеева на случай возможного непонимания.

— Естественно, — ответил Сергеев, — Елена Александровна не слышала обо мне никогда. Я всего-навсего знакомый ее внука, он просил зайти, беспокоится о бабушке.

— Внук? — переспросил охранник с недоверием. — У Елены Александровны? Вы ничего не напутали? Я здесь уже два года работаю, сразу после ремонта, и до этого не заборы красил, слушать умею. У нее и детей-то не было никогда. Да и возраст… Могу ли я еще раз глянуть ваши документы?

Сергеев молча протянул паспорт. При виде изображенной на обложке «вилки в жопе» охранник невольно улыбнулся.

— Вы ее мужа не помните? И помнить не можете, его уже много лет как нет. Александр Трофимович Рысин, генерал-лейтенант. Это его внук, — пояснил он. — Вы скажите, что я от Миши Сергеева, внука Александра Трофимовича.

— Что ж ты, Петр Константинович, — спросил охранник, еще раз заглядывая в красную книжечку поддельного паспорта, — сразу не объяснил кто и откуда? Сиди, жди, я еще раз звякну.

— Кто ж знал, что тут, как на военном заводе? — развел руками Сергеев. — Не зайти, не выйти. В новых домах — я понимаю, а этому — сто лет в обед.

— Так тут же все жильцы новые. Твоего друга бабушка, — охранник ехидно улыбнулся, — да еще один генерал фсбшный — и все, от прежних жильцов никого и не осталось. Тут теперь модный район, квартиры, знаешь, сколько стоят?

Он исчез в соседней комнате, держа в руках радиотрубку, и через минуту вновь возник на пороге, улыбаясь уже более дружелюбно.

— Не соврал. Помнит друга твоего. Это надо же, а? Я думал — ей лет 40, не более…

— Ну, чуток ты ошибся, брат! — сказал Сергеев. — Лет на двадцать-двадцать пять.

Охранник присвистнул и протянул паспорт обратно.

— Вот, черт! Что медицина-то делает? Ладно, проходи. Третий подъезд, третий этаж.

— Спасибо, — поблагодарил его Михаил и прошел через вертушку на территорию жилого комплекса.

Елена Александровна Рысина открыла ему дверь сама, предварительно, как он догадывался, хорошо рассмотрев через дверные телекамеры.

На лице ее (а охранник не соврал, выглядела она на сорок с небольшим, не более) не было ни удивления, ни радости. Особого любопытства тоже не было — пришел так пришел.

За прошедшие с их последней встречи годы госпожа Рысина, конечно, изменилась, но не до неузнаваемости. Раздалась в талии до ширины плеч, отчего стала похожа на массивную вазу чешского хрусталя. Веки стали тяжелее, а на гладкой коже хорошо отшлифованных щек особенно четко выделялись две глубокие вертикальные складки, идущие вниз, от крыльев носа.

Глаза изменились мало — такие же бледно-голубые, навыкате, только глупыми они не казались — смотрела госпожа-генеральша на внука спокойно, без симпатий, с изрядной толикой недоверия и с заранее прописанной на лице и во взгляде усталостью от предстоящей беседы — так смотрит мудрый чекист на разоблаченного врага народа.

— Я так и думала, что это ты, — сказала Елена Александровна. — Проходи, Миша, что в дверях стоять?

Скорее всего, он был для «бабушки» ранним гостем. Несмотря на то что время давно миновало полдень, госпожа Рысина была в шелковом халатике, обнимавшем массивные, как кадка для фикуса, телеса, в расшитых тапочках на слегка подагрических ногах и без украшений. Только прическа у нее была безукоризненной — Сергеев догадался, что на родственнице надет парик.

Квартира была перестроена напрочь — казалось, на месте не осталось ни одной стены. Сразу за прихожей, вместо коридора с бесконечно длинными книжными полками, которые Сергеев так хорошо помнил, ему открылась огромная гостиная, с модерновой красной кожаной мебелью, огромным телевизором и белыми меховыми коврами сложной формы, лежащими на наборном паркете ручной работы.

Представить себе такую комнату в квартире у деда Сергеев не мог, даже напрягая воображение. Не получалось. Дед физически не мог бы существовать в такой обстановке. Впрочем, если все это делалось на его деньги (Михаил почему-то думал, что это именно так), то многого о деде он не знал. Квартира, обстановка и, скорее всего, образ жизни Елены Александровны говорили о том, что генерал-лейтенант Рысин был богатым человеком. А такого о жившем на одну зарплату военном не скажешь. Но какое это теперь имело значение? О мертвых или хорошо, или никак.

Вообще отношение к деду у Сергеева было сложным. Как можно относиться к человеку, который одним махом решил твою судьбу, вовсе с тобой не советуясь? И ведь было тогда Сергееву не пять или десять лет, и был он личностью, а не бессловесным истуканом, которого можно переставлять из угла в угол без какого-нибудь вреда для него. Но дед, хорошо это или плохо, решил все сам и этим определил дальнейший ход жизни Михаила с того далекого дня и по сегодняшний момент. Сергеев был уверен, что побуждения у Александра Трофимовича были самые лучшие. Внук оказался обут, одет, присмотрен, избавлен от вредных влияний, обучен иностранным языкам и массе разных полезных вещей, которым ни в одном вузе не научишься. И все это без активного участия со стороны родного деда — всего лишь по протекции.

— Садитесь, Миша, — сказала Елена Александровна. — Что будете пить? Чай, кофе? Или предпочитаете что-нибудь покрепче? Могу предложить вино, водку, виски, текилу? Выбирайте. Прислуга придет к двум, так что обед я вам предложу позднее. Ну?

Блеклые глаза из-под щипанных в ниточку бровей смотрели изучающе.

— Только не говорите мне, что днем вы не пьете, не поверю.

— Ну почему? Пью, наверное, — сказал Сергеев и улыбнулся, — редко получается. Работа такая. Виски я, пожалуй, выпью.

— Со льдом?

— Нет, что вы — чуть-чуть воды. Но льда не надо.

— Ваш дедушка, светлая ему память, любил виски неразбавленным, — сказала Елена Александровна, колдуя над сервировочным столиком. — Считал баловством разбавлять.

— Я, знаете ли, по этому поводу, наверное, не в деда.

— Да ради бога! Просто к слову пришлось.

Она поставила перед ним толстостенный стакан и тяжело уселась в кресло напротив, прикрыв полой халата полные, бледные колени.

— Вы сейчас где, Миша? Я слышала что-то про Киев?

— Да, я там жил.

— Ужасная трагедия! Просто кошмар! У меня там было столько знакомых! И одноклассница жила в Черкассах! Послушайте, Миша, так вы были в Киеве во время… Ну, этого… Того, что случилось? Да?

— Мне повезло, — сказал Сергеев сухо, — я был в отъезде. Там, знаете ли, мало кто выжил.

— Я читала, что на правом берегу многие остались в живых.

— Ближе к окраинам.

— Ваша семья? Вы ведь были женаты? Ваша семья спаслась?

— Я не был женат, Елена Александровна. Но семья у меня была. И она не спаслась.

— Мои соболезнования, — сказала Рысина равнодушным голосом. — Впрочем, какие могут быть соболезнования? Столько лет прошло. С годами на все смотришь спокойнее.

Она закурила и посмотрела на Сергеева сквозь легкую пелену табачного дыма.

— Вы курите, Миша? Курите, если хотите.

Сергеев смотрел на жену своего покойного деда и думал, что только человек, никогда не видевший даже документальных съемок с мест катастрофы, мог сказать, что с годами на все смотришь спокойнее.

Пусть пройдет еще пять, десять, пятнадцать лет, а забыть то, что видел в те дни, он не сможет. И по ночам будут сниться, до самого конца жизни, эти залитые селем улицы, развалины, от которых несет гниющей плотью, илом и водорослями, нестерпимо яркое солнце над головой, раздутые трупы. И мухи… Жужжание мух. Копошение белых червей в разжиженном ферментами и разложением мясе, отчего казалось, что тела шевелятся.

Ребенок, так и не выбравшийся из-под тела мертвой матери.

Мужчина и женщина, изломанные сокрушительным ударом о стену, но так и не разжавшие сплетенных пальцев рук, с которых солнце и черви сняли всю плоть.

Детская коляска, висящая на телевизионной антенне, чудом сохранившейся на крыше разрушенного дома. Рядом с коляской сидел, нахохлившись, огромный, жирный, как индюк перед Рождеством, ворон. И каркал — страшно и уныло. Из коляски свисало что-то, похожее на разорванные бинты. Изредка между издаваемыми криками ворон наклонял набок голову, таращил блестящий, как агат, черный глаз и неуловимо быстрым движением клевал это «что-то», отрывая от него куски. И становилось понятно, что это не бинты.

Рука, свисающая из окна похожего на раздавленного черного жука автомобиля. Распухшая, перехваченная в кисти ремешком дорогих часов, как детская кисть с «перевязочкой», но сине-черного цвета.

Сергеев отхлебнул виски, чтобы отбить появившийся во рту сладковатый привкус. Смотреть спокойнее? Дельный совет. Но запоздалый.

— А вы, Миша, сейчас где? Чем занимаетесь?

— Юго-Восточная республика, — сказал Сергеев, стараясь держать на лице доброжелательно-нейтральное выражение. — У меня свой бизнес. Квартира, фирма, магазины в Донецке.

Юго-Восточная республика оставалась для большинства «терра инкогнита», и он не очень боялся, что его поймают на слове.

— Торговля?

Сергеев пожал плечами.

— Можно сказать и так. Информация. Антиквариат. В последние годы больше имею дело с антиквариатом.

«Бабушка» иронически подняла бровь.

— Информация — та, которая по старой памяти?

— Ну, кто на что учился! — отшутился Михаил.

— Что ж в Москву не перебрались?

— Так случилось. Обстоятельства.

— Зря. Я бы вас приютила!

— Не сомневаюсь, Елена Александровна, но я в приймах жить не привык.

— Мы же родственники! — укоризненно сказала госпожа генеральша, отпивая из стакана, наполненного кубиками льда. — Тем более что дед вас так любил!

— Я знаю, — сказал Сергеев коротко. — Собственно, я не сказал о целях приезда, а следовало бы…

— Ну что вы! Какие мелочи!

— Видите ли, Елена Александровна, мне нужно было бы встретиться кое с кем из сослуживцев дедушки, а адреса, телефоны и все прочее осталось, ну вы сами понимаете, в киевской квартире.

— Это ужасно, — сказала Рысина, — я вас понимаю! Остаться без связей — врагу не пожелаешь.

— Я рад, что вы меня понимаете, — сказал Сергеев.

— Понимаю, но помочь не могу.

Сергеев не стал ничего спрашивать вслух, только смотрел вопросительно.

— Дело в том, Миша, что после того, как Александр Трофимович скончался, у нас в доме три дня работали его сослуживцы. Догадываетесь почему?

— Вывозили архив?

Елена Александровна кивнула и растянула губы в механической улыбке.

— Угадали, Миша. Все, до последней бумажки. Записные книжки, черновики мемуаров, блокноты, все записи, вплоть до финансовых.

— И личный сейф?

— И личный сейф, — подтвердила она.

— И… Это все?

— Если вы имеете в виду…

— Да.

— И его тоже. Миша, там же не дилетанты сидят. Коллеги. У меня отношения с друзьями Александра Трофимовича не сложились. Поколения разные. Их почти никого и не осталось. Возраст.

— Значит, я приехал зря.

Она пожала полными плечами.

— Не знаю. Наверное. Но хоть повидались. Знаешь, — неожиданно перейдя на «ты», сказала она, — ты выглядишь неплохо. Похудел. Значительно лучше, чем на похоронах. Мы же последний раз виделись на похоронах?

— Точно, — сказал Михаил. — На похоронах.

— Гораздо лучше, — повторила Рысина. — Свежее. У вас там, в Донецке, наверное, воздух хороший. А тут — Москва! Все засрали своими автомобилями! Дышать нечем.

— Спасибо, — поблагодарил Сергеев. — У меня жизнь такая, что не поправишься. Очень способствует. Диета, знаете ли…

— А по какой схеме? — заинтересовалась госпожа генеральша, глядя на него в упор скучными рыбьими глазами. — По Федосову? Или протеиновая?

— По Книппе, — соврал Михаил, не отводя взгляда. — Елена Александровна, а что, никто не звонит и не заходит?

— Книппе? Надо будет запомнить, — сказала Рысина. — А кому заходить, Миша? Вы не забыли о том, какая у меня с вашим дедом была разница в возрасте? Он умер одним из последних — остальные вымерли раньше, как бронтозавры. На похоронах даже крышку гроба несли по разнарядке из Конторы. Те, кто присутствовали, из сослуживцев по прежним годам, я имею в виду, и ее поднять бы не смогли!

— Жаль, — сказал Сергеев. — Я на вас очень надеялся.

— Неужели ни одного телефона не помните? — спросила она с недоверием. — Неужели все пропало?

Естественно, все, что надо, Сергеев хранил в памяти, но воспользоваться ящиками и «консервированными» явками значило затянуть процесс надолго — пока информация докатится до нужного человека, отстоящего в нескольких световых годах от активного конца цепочки, пока человек поймет, кто стучится в притрушенное пылью окошко. Пока проверят, тот ли стучится…

В том, что его никто не ждет, Сергеев отдавал себе отчет целиком и полностью. Через нынешнее начальство, читай — через подчиненных когда-то деду сотрудников, путь был прямее и короче. Сергеев знал, что рано или поздно с ним выйдут на связь, и для того, чтобы это организовать, у него все было. Но ускорить события он не мог, а «бабушка», имей она контакты, могла. Вот почему Рысиной о наличии у него запасного варианта знать было необязательно.

— Не помню, — он произнес это с грустью в голосе и пожал плечами. — Столько лет прошло.

Генеральская вдова с укоризной покачала головой.

— Ваш дед, Миша, никогда и ничего не забывал. До самой смерти. Да, он всегда говорил, что молодежь пошла не та… Еще выпьете?

— Не откажусь. Давайте я сам налью, Елена Александровна!

— Сделайте милость, Миша!

Он встал с кресла и подошел к сервировочному столу.

В его воспоминаниях последняя госпожа Рысина была дамой недалекой, слегка вульгарной и хорошими манерами не страдала. Неужели память ему изменяет? Или все-таки за прошедшие годы «бабушка» пообтесалась? Скажите на милость! И откуда все берется?

Он налил себе еще виски — давно забытый вкус — и вернулся на свое место, напротив хозяйки. Говорить было решительно не о чем. Разве только отвечать на вопросы, если у «бабушки» будет интерес их задавать.

Интерес у Елены Александровны все-таки был.

— Миша, — спросила Рысина осторожно, — а почему у вас паспорт не на ваше имя? Вы скрываетесь от кого-то?

«Маразм далек, — подумал Сергеев, — далек, как никогда. А жаль, мне не повредило бы, если бы «бабушка» была бы чуток «того». Соображает старушка. Впрочем, какая она старушка? Совсем даже не старушка. Семидесяти еще нет, почти девушка на выданье. А выглядит-то как! Если не присматриваться…»

А вслух сказал:

— Получилось так, Елена Александровна. Документы все в Киеве пропали, восстановить не смог — архивы, даже файловые версии, уничтожила вода. Регистрация в Донецке, как в России, строгая. Законы-то одни. А мне личность удостоверить нечем… В общем, — он слегка понурил голову, опасаясь переиграть, — паспорт я купил, да так и прижился под этим именем. Что уж было менять — вопросов не оберешься.

В двери позвонили.

— О! — сказала Елена Александровна с явным облегчением. — Прислуга пришла. Сейчас мы с вами, Миша, и пообедаем.

И она неспешно, как владимирский тяжеловоз, понесла свой гладкий круп в прихожую.

Сергеев подумал, что кушать ему совершенно не хочется. Сама мысль, что ему придется еще час с лишним пробыть в обществе искусственно радушной Рысиной, вызывала потерю аппетита. Он был для нее не просто незваным гостем. Он был тенью прошлого. Того прошлого, которое Елена Александровна похоронила много лет назад и наверняка успела хорошо подзабыть. Или не хотела вспоминать, что, в сущности, одно и то же. Сергеев не питал иллюзий по поводу глубоких чувств госпожи генеральши к деду, расчет был — и тщательный. Но, насколько он мог судить о деде, за будущее благополучие Елена Александровна расплатилась сполна. И это была немаленькая цена. Так что ни зла, ни неприязни к дедовой вдове Михаил не питал, и ее тщательно скрываемая неприветливость воспринималась Сергеевым как должное. Единственное, что настораживало, вернее, даже не настораживало, а вызывало тот самый ситуативный зуд, была несвойственная «бабушке» культура речи и четкость в выражении мысли. Образы, конечно, могли не совпадать, но не настолько же? Значит, где-то шла игра, вершилась подмена… Попробуйте, будучи человеком недалеким и глупым, изобразить умницу. Получится? Сомнительно. А вот наоборот — тут гораздо проще. При наличии актерского таланта, разумеется.

Сергеев покачал головой. Интересная «бабушка» получается — не «бабушка», а Сара Бернар. Или все-таки воображение разыгралось?

В прихожей бубнили голоса. Потом мимо прикрытых неплотно дверей по направлению к кухне скользнул силуэт.

Сергеев устроился в кресле поудобнее и с удовольствием закурил. Судя по тому, с каким «вниманием» беседовала с ним Рысина, она в гостиную вернется вряд ли — скорее уж станет в помощь кухарке картошку чистить или овощи мыть.

Но Сергеев ошибся. «Бабушка» появилась в дверях, уже сменив фривольный халат на достаточно строгий домашний костюм, в чулках и туфлях на удобном низком каблуке.

Она налила себе и Михаилу еще по одной порции выпивки, уселась на прежнее место и, поставив стакан на столик, с ловкостью фокусника извлекла из-под пиджачка плоский никелированный пистолетик.

Сергеев даже обалдел в первый момент. Удивился настолько, что рефлексы, которые должны были сработать еще до того, как ствол появился на свет божий, до сих пор пораженно хлопали глазами и чесали в затылке.

Ай да госпожа генеральша! Ай да «бабушка» — жена дедушки! Достойная супруга, нечего сказать.

Госпожа Рысина пистолет на «внука» наставлять не стала — то ли из гуманистических соображений, то ли по глупости, а не исключено, что по двум причинам сразу. А могла, конечно, и не догадываться, насколько Сергеев опасен в такой вот ситуации.

Просто, обозначив движение, выложила старый, почти антикварный браунинг на столик, направив пистолет на развалившегося в кресле Михаила. Пистолетик, несмотря на размер, был не игрушечный. С расстояния в пять метров (а пяти метров между ними не было, было меньше) да пулями с мягкой головкой можно было и слона «уделать», не то что близкого родственника, сидящего напротив, с коленками, задранными выше головы.

Михаил улыбнулся, причем вполне искренне, и вопросительно поднял бровь. Рысина тоже улыбнулась в ответ своей фарфоровой улыбкой и сказала дружелюбно:

— Вы, Миша, внимания не обращайте, это так, на всякий случай.

— Господь с вами, Елена Александровна, — сказал Сергеев с обидой в голосе, — какой такой случай? Я что, вас ограбить или убить собирался? Или, не дай бог, изнасиловать?

Рысина рассмеялась. А вот смех у нее, отметил он, был, как в молодости, неприятный, визгливый, с какими-то подхрюкиваниями.

В комнату из прихожей вошли два молодца, одинаковых с лица. Грамотно вошли, можно сказать, материализовались. Хорошие, но не очень дорогие костюмы, черные туфли, каменные выражения на гладко выбритых мордасах. Для профессионалов они были недостаточно дружелюбны — те могли позволить себе улыбку. Но на новичков-дилетантов тоже походили мало. То, что ребята не были «бабушкиным» секьюрити, Сергеев уловил сразу.

— Спокойно, — сказал он, демонстрируя стакан в одной руке, и пустую ладонь второй, — я без оружия, ребята! Так что не надо резвиться!

Сказать честно, при великой надобности, он бы уделал и этих двух, и старушку с браунингом за несколько секунд, даже из этого дурацкого, неудобного кресла, но необходимости в этом не было — чего зря людям жизнь портить?

— Вы, Миша, не обижайтесь, ничего личного, — сказала Рысина, — всего-навсего исполняю инструкции.

— На внука, почти родного, — с упреком проговорил Сергеев, — я ж к вам, бабушка, со всей душой! Что ж вы, совсем стыд потеряли, старая женщина?

В ответ на последний эпитет Рысина поменялась в лице и явно испытала сильнейшее желание пристрелить родственничка. Или, по крайней мере, прострелить ему какую-то из конечностей.

«Перебор, — подумал Сергеев, наблюдая, как звереет госпожа генеральша, — как бы морду не исцарапала!»

— А вы, что стоите, архаровцы? Мне что, за вами следовать? Или здесь беседовать будем?

— К стене стань, остряк! — отозвался один из молодцев, светловолосый, с поломанными ушами, не вынимая правую руку из-за обшлага. — Ноги на ширине плеч, руки на стену!

Пушки они не доставали — самоуверенные ребята. Мельчает Контора. «Да, были люди в наше время, не то что нынешнее племя… Богатыри — не вы!»

Сергеев нехотя встал, поставил стакан на столик, посмотрел на троицу с любопытством и стал у стены, как просили.

— Ноги дальше! — приказал светловолосый.

Михаил подчинился. Не было у него желания и особенного азарта устраивать показательные выступления. Пусть обыщут. Все-таки коллеги как-никак. С собой ничего такого нет. Деньги, нормальные документы, если не копать глубоко. Оружия никакого — даже пилочки для ногтей нет. И по впечатлению первому, хоть оно и бывает обманчиво, его обижать пока не собираются. Явно на беседу повезут. Только вот — с кем?

Ах, «бабушка», «бабушка»… Неужели нельзя было мирно, по-родственному? Пистолеты, громилы какие-то неловкие — из России с любовью. Сергеев вспомнил киношную Розу Клебб и невольно расплылся в улыбке.

Знала б Елена Александровна, кто пришел ему на ум, — выстрелила б наверняка. Странная все-таки штука, ассоциации.

Светловолосый обхлопал его по бокам, проверил предплечья и лодыжки, провел между лопаток своей широкой ладонью, как утюгом, и отошел.

— Что в карманах — на стол! — приказал он, нахмурясь еще больше.

«Наверное, для устрашения», — подумал Сергеев, вынимая из пиджака его содержимое.

Паспорт и бумажник перекочевали в руки второму бодигарду: высокому, с бритым черепом и неожиданно маленьким подбородком и носом. Даже не носом, носиком, на массивном, как чугунная сковорода, лице.

— Значит, Касаткин, Петр Константинович, уроженец Сыктывкара. Прописка донецкая, — сказал он с вопросительными интонациями в голосе. — Так?

— Это вы мне? — спросил Сергеев, не оборачиваясь.

— Можешь повернуться, — встрял светловолосый. — Тебе в детстве говорили, что когда разговариваешь с приличными людьми, надо в глаза смотреть?

— С дорогой душой, — сказал Михаил, поворачиваясь, — только сам определись, а то как-то не очень получается. То стань лицом к стене, то повернись. И с приличными людьми, уж извини, тоже полная неопределенность. Откуда мне знать — приличные вы, неприличные? Я ж вас в первый раз вижу.

— А ты у меня спроси, Миша, — проворковала Елена Александровна, кромсая Сергеева взглядом, как казак янычара, — я тебе расскажу. Мне-то ты веришь?

— Не факт, Елена Александровна, — возразил он, — мне вы сказали, что это домработница пришла. А они на домработницу не похожи, уж извините. И на мажордомов тоже. Таких, знаете ли, в мажордомы не берут.

— Остряк, — сказал бритый и подергал себя за мочку уха.

— Точно, — сказал светловолосый и почесал щеку размеренным, неспешным движением. Под ногтями заскрипела модная трехдневная щетина. — Такой острый, что пора тупить. Слышишь, Касаткин, или как тебя там? Ты лучше нас не зли. Зачем тебе проблемы?

По идее, такое звучное почесывание должно было клиента пугать. Сергееву же стало по-настоящему смешно.

«Господи, кому в голову пришло посылать за мной этих двух недоумков? Супермены хреновы! Давайте уж быстрее к шефу ехать, что ли? Ей-богу, не сдержусь и накостыляю!»

— Улыбается, — сказал светловолосый, посмотрел на бритого вопросительно и предположил, — наверное, давно не били?

— Давайте без травм, ребята. Зачем нам друг друга ронять?

Тут уж заулыбались бодигарды — у светловолосого даже стали видны жевательные зубы.

— Шутник, — проговорил он, скалясь. — Тебе кто-нибудь говорил, что тебе на сцену надо? Народ смешить. Ты кого ронять собрался, мечтатель?

— Вы бы хоть корочки показали, красавцы, — укоризненно произнес Сергеев. — Предупредили бы, что так, мол, и так, выполняем волю государеву. Слово и дело!

— Какое слово? Какое дело? — переспросил бритый. — Ты что, с дуба упал? Сейчас как ебну промеж глаз, будет тебе и слово, и дело!

— А ну, без мата, — сказала госпожа генеральша командным тоном, — не в казарме.

— Без удостоверений не пойду, — спокойно проговорил Сергеев, — кто вы такие — не знаю. А вдруг извращенцы?

— Удостоверения покажите, — приказала «бабушка», — а то начнете тут махаться, а мебель у меня новая и дорогая.

— А хрен ему… — начал было светловолосый, но Рысина глянула на него так, что фраза осталась незаконченной.

Оба нехотя достали удостоверения, по старой голливудской моде прикрепленные тонкой стальной цепочкой к петле внутреннего кармана.

— Руками не лапай, — пробурчал бритый недовольно, — так смотри.

— Четвертое отделение жандармерии, — прочитал Сергеев про себя, — ротмистр Шечков. Ротмистр Краснощеков.

Удостоверения были красивые, новые. Выданные уже после восшествия на престол государя. Пластиковые карты с нанесенной под верхний слой голограммой раскинувшего крылья двуглавого орла, принтованной фотографией и защитой от сканирования.

— Четвертое управление? — спросил Сергеев вслух. — Зачем я нужен контрразведке?

— Посмотрел? — спросил бритый, оставляя вопрос Михаила без ответа. — Понравилось? Тогда пошли.

— Ордера у вас с собой, конечно, нет?

— Миша, — сказала Елена Александровна почти нежно, — ну что вы спектакли устраиваете? Какой ордер у контрразведки? Говорят вам идти, значит, надо идти. Начальство приказало.

— У меня, Елена Александровна, в Москве начальства нет.

— Ошибаетесь, Миша, — улыбнулась госпожа генеральша, — начальство ваше в Москве есть. И никуда не уезжало, надо сказать, последние лет сто. В войну, разве что, в сорок первом, и то на несколько дней. Не ерепеньтесь. Вам это не к лицу. Инструкции такие, я же говорила.

В руках у светловолосого мелькнул туб разового шприца.

— А вот этого не надо, — сказал Сергеев веско, глядя ему в глаза, — лучше убери сам. Ноги вырву.

— Спокойно, — интонация у бритого стала мертвенной, механической. Он даже руку протянул к своему коллеге, ротмистру, будто хватать его собирался. — Не надо резких движений. Шприц убери, Шечков, не дурей.

— Я жуть как уколов не люблю, — продолжал Сергеев, не отводя взгляда от лица светловолосого, — с детства. Боюсь смертельно. А когда я боюсь, я становлюсь невежливым, роняю мебель, людей роняю. Это у меня детские страхи, рефлекторное.

Рысина ухватилась за рукоятку браунинга. Слова про то, что Сергеев будет ронять мебель, ей явно пришлись не по душе.

Светловолосый демонстративно отставил в сторону руку с тубой, положил шприц на каминную полку и отступил в сторону. Лоб его покрылся крупными каплями пота, глаза выцвели. Талант быть убедительным, когда надо, Сергеев за годы бездействия не потерял.

— Вот так-то лучше, — сказал Сергеев. — И давайте сразу договоримся — наручники, транквилизаторы и прочие средства насилия над личностью исключаются. Только замечу — готовьтесь к худшему, не пожалею, серьезно говорю.

Сергеев сделал полшага от стены. Бритый не шевельнулся, Рысина тоже, а более тупой, чем напарник, светловолосый сунул руку за обшлаг, щеря зубы.

— А по мордасам? — осведомился Михаил, не повышая голоса. За доли секунды он очутился рядом с ротмистром Шечковым и прихватил его за локоть.

— Ой-ей-ей-ей! — запищал тот жалобно. — Ой-ой!

Сергеев тут же отпрянул, как ужалившая грызуна кобра, а ротмистр, покрывшийся испариной за доли секунды, осторожно, при помощи здоровой левой, вытащил из-за обшлага собственного пиджака бессильно висящую правую руку.

Демонстрация была убедительной. Ротмистр Краснощеков стоял неподвижно, дергая глазом. Рысина смотрела задумчиво, можно даже сказать с тоской, так и не убрав руки с рукояти своего древнего пистолета.

— Вы удивительно похожи на покойного деда, Михаил, — сказала она, приподняв бровь, — просто удивительно!

И хихикнула своим неприятным, визгливым смехом.

— Что делать будем, Краснощеков? — спросил Сергеев бритого. — Ехать или дальше проверять, кто и кого круче?

— У нас инструкция вас не трогать.

— Да? — удивился Михаил. — Инструкция? А твой напарник, вот, за пушку хватался. Или у него там водяной пистолетик?

Бритый промолчал. Доблестному офицеру Охранного отделения, ранее офицеру ФСБ, а еще ранее — он просто не застал, редко приходилось попадать в такие ситуации. Неудобные. Нерегламентированные. Приводящие к непредсказуемым последствиям. В общем, говно, а не ситуация.

Мочить нельзя, бить не рекомендовали. И правильно не рекомендовали. Что он сам себе враг — этого непонятного Касаткина-Сергеева трогать? Приказали привезти, а кто, что — не объяснили. И как такого силой вести — тоже непонятно.

— А ты попробуй, договорись! — сказал вдруг Сергеев-Касаткин, словно читая мысли. — Не всю же жизнь всех за грудки хватать?

Краснощеков посмотрел на белого, как мел, коллегу, прижимающего к телу безжизненную руку, и подумал, что хватать этого неразъясненного господина за грудки он не будет точно.

— Вы им поясните, Елена Александровна, — продолжил Сергеев, — что я с ними сам поеду, если не будут баловаться. Я-то к вам за этим и приехал, кого-нибудь из своих отыскать. А по вашей наколке — прислали каких-то дуболомов, которым только веники вязать, а не живых людей.

Сергеев сел в кресло и, нашарив на столике пачку сигарет, снова закурил.

— У нас инструкции, — повторил бритый, глядя в сверкающий пол.

— Поедет он с вами, — сказала Рысина, ухмыляясь. — Что, Миша? Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог? Уму-разуму учишь?

— А вы бы еще группу захвата вызвали, — ответил Сергеев, — тогда бы и мебель заодно поменяли.

— Заодно с чем? — переспросил непонятливый Краснощеков.

— Заодно с группой захвата, — пояснила Рысина, не глядя на ротмистра. — Это он намекает, что вам бы после этого понадобилась новая группа захвата, а мне — новая мебель. Он с детства мальчик самоуверенный.

— Нехорошо, — сказал Сергеев, — не по-родственному себя ведете, «бабушка»…

— Еще раз назовешь меня старушкой — отстрелю яйца. Я инструкций тебя не трогать не получала. Попросили позвонить — позвонила. А инструкции… Обычно, я их другим даю.

— Догадался уже. Дедушка хоть знал, Елена Александровна?

— Шутите, Миша?

— Да куда уж шутить? Я серьезно.

— Знал, если это вас утешит.

— Но не все?

— Но не все. Кто, вообще, может сказать, что знает все о другом человеке?

— Хороший был, наверное, брак? — спросил Сергеев задумчиво.

— Неплохой. Поверьте на слово.

— Ну да. Верю, конечно. Единство душ. Общность интересов.

— Вам когда-нибудь говорили, что вы на редкость неприятный человек, Сергеев?

— Бывало разное, Елена Александровна.

— Ну тогда уже легче, я не одинока. Мы с вашим дедом прожили достаточное количество лет, чтобы не считать наш брак случайностью. Может быть, в этом браке было немного чувств. На мой взгляд, чувства не главное. Но, уж поверьте, взаимопонимания было в избытке.

— Ох, — сказал Сергеев тоскливо, — ради бога, Елена Александровна, не надо подробностей. Меня сейчас стошнит. Раньше я считал это просто мезальянсом, а теперь думаю, что деду было бы лучше жениться на собственном ординарце! Краснощеков, бери своего однорукого бандита и поехали к начальству.

Сергеев встал. Пострадавший Шечков шарахнулся от него в сторону, как черт от ладана.

— Забавно у вас получается, Елена Александровна, — продолжил Михаил, с интересом разглядывая родственницу, — брак по расчету, вся жизнь, как я понял, в погонах, без сердцебиений и эмоций. На смерть смотрите просто и мне советуете. Вам бы эскадроном смерти командовать! А я, знаете ли, не могу проще. Хоть и вырастили из меня людоеда дедовыми стараниями, а не могу.

— Раньше мог?

— Мог. Я и не скрываю. Мог. Родина говорила надо, а я отвечал — есть.

— Вы только посмотрите, — проворковала Рысина, глядя исподлобья тяжело и недобро, — мы рефлексируем. Совесть у нас внезапно обнаружилась, проснулась, и мы от этого рефлексируем. Что, Мишенька, расскажешь теперь публике, что людей убивать нехорошо? Про десять заповедей расскажешь? Ты, родственничек, так же похож на белого и пушистого, как я на целку. Ты хоть считал когда-нибудь, сколько народу лежит на твоем, лично твоем, персональном погосте? Ты вспомни, внучек, что ты не зайчик, а волчара, и в какие шкуры тебя не ряди, а волчья из-под них прет! Вспомнил?

— Я и не забывал, — сказал Сергеев, чувствуя себя бесконечно устало от этого бессмысленного, в общем-то, разговора. — Не о том речь. Время меняет людей. Вы правы — я и сейчас убиваю. Но убиваю, чтобы выжить. Не для удовольствия и не по приказу. Разницу ощущаете?

— А она есть, эта разница? — спросила Рысина с нескрываемым сарказмом. — Или само действо от этого становится лучше? Покойникам-то это безразлично — по приказу или нет. Они от этого живее не становятся.

Елена Александровна скривила накрашенный рот, похожий на освежеванного рапана.

— Я, мальчик мой, видела такое, что тебе и не снилось. Между нами почти четверть века разницы, а ты мне говоришь, что я ничтожество только потому, что полагаешь себя опытнее и умнее? Эх, надо было послушать твоего деда и сдать тебя в «суворовку» — пехота это как раз для тебя!

Я, уважаемый внук, и в Одессе была, через неделю после потопа, и в крымской комиссии, когда с татарами разбирались. И это передо мной на стол отрезанные головы из мешка высыпали. И в Сумгаите я была, и в Грозном. И много где еще была, хвастать не буду. И ничего, не раскисла, не поплыла. До сих пор для Родины живу. А что возраст у меня немаленький — так это не мешает. Я еще госсекретарям ЦК КПСС служила и царям послужу, с гордостью и усердием. А то, что ты мне тычешь в нос моими погонами, так мне только приятно. Тем более что и своими погонами ты, в общем-то, обязан мне. Топтал бы ты землю сапогами, кабы не я.

— Век помнить буду, — сказал Сергеев прочувствованно, — хотите, в ноги упаду?

— Дурак ты, Мишенька, — в голосе Рысиной звучало искреннее сожаление, — был мальчик умный, а вырос — дурак-дураком? Выёживаешься, как институтка на панели. А на самом деле…

— Что на самом деле, Елена Александровна?

— Ты на досуге подумай, кем бы ты стал, не будь нас, твоих единственных близких? Кем? И еще спроси себя — выжил бы ты, не будь нас? Выжил бы там, где ты сегодня живешь? В Донецке, ты сказал, кажется?

Она улыбнулась одной стороной рта, но на улыбку это было похоже мало. Скорее — на презрительную гримасу.

— Кем бы ты стал, Миша, и был бы ты сейчас вообще?

— Собой, Елена Александровна. Собой.

— Глупец, — отрезала Рысина. — Ты это и есть ты. И никогда ничего другого из тебя бы не вышло. Или это был бы уже не ты, а что-то другое. Ты можешь сколько угодно ненавидеть нас, проклинать, презирать, но, Мишенька… Кто-то рождается травоядным, а кто-то плотоядным — и это генетика. Сколько корову не корми мясом — она на овец охотиться не начнет и мясо жрать не будет. Сдохнет, а не будет. А ты — живой, и овечек трескаешь за милую душу! А это значит, что ты — плотоядный, а мы с дедом просто поставили тебя на нужную дорожку. Нравится тебе, не нравится — она твоя, и идти тебе, внучек, по ней до конца твоих дней.

В комнате воцарилась тишина. Оба ротмистра, для которых разговор был совершенно непонятен, были просто статистами и к тому же чувствовали себя крайне неуютно — словно случайные гости на чужой свадьбе. И Рысину, и Сергеева разговор уже даже не тяготил. В нем просто не было никакого смысла.

Ни родственные, ни дружеские чувства никогда их не связывали. Каждый из них был для другого отдаленным воспоминанием, пожелтевшим дагерротипом в альбоме памяти, настолько старым, что на пластине ничего, кроме смутных силуэтов и бесформенных пятен, не осталось. Сергеев знал, что Елена Александровна забудет о самом факте его существования через час после того, как за ним закроется входная дверь. Он своим приходом, словно тронувшая цветок росянки муха, заставил захлопнуться покрытую иглами пасть. Но через некоторое время лепестки разомкнутся, и росянка снова застынет в пустоте ожидания на год, на два или больше. Пока не превратится в комок гниющей, черно-коричневой плоти. Но до последней минуты, до последней капли жизни в сосудах она будет оставаться смертельно опасной для всего, что попробует к ней прикоснуться. На уровне генов. Потому что мир делится на хищников и травоядных, а все остальное рефлексия или легенды — вроде плачущего над жертвой крокодила. И нечего спорить — потому что не о чем и не с кем.

— Я пойду, — сказал Сергеев. — Удачной охоты.

— И тебе, — серьезно ответила Рысина, не сводя с него взгляда. — Тем более что тебе это нужнее.

Как известно, в нашем самом справедливом обществе на свете все равны между собой. Но классик прав, некоторые все-таки равнее. Конечно, далеко не ради всякого гражданина неизвестные злодеи будут устраивать такое представление, которое было устроено ради господина Блинова на утреннем Бориспольском шоссе. И не ради каждого гражданина Украины станет «на уши» все милицейское начальство, вплоть до самого министра внутренних дел. Исполненный «заказ» или покушение на убийство, пусть неудавшееся, — почти всегда верный «глухарь». Даже если крайне редко удается поймать исполнителя, то выйти на заказчика или, что еще невероятнее, доказать, что заказчик именно тот, на кого показывают арестованные исполнители, невозможно.

На месте покушения на народного депутата Блинова живых не было. Показаний снимать было не с кого. Трупы присутствовали, это да! Но труп — штука удобная. Он ничего не скажет, его и допросить нельзя, и по почкам бить бесполезно, но для оставшейся в живых фигуры такого калибра, как Блинчик, не показать рвение было просто невозможно! Более того, это было просто губительно для карьеры. И рвение показывали. Еще и как показывали.

«Заказухи» за последние годы стали делом обычным. Бизнесменов, политиков и банкиров отстреливали, как уток осенью, кого влет, кого с подхода — правил не существовало. Гремели взрывы, тявкали пистолеты с глушителями, рассыпали дробь автоматы. В ход шли цепи, биты, ножи, автомобили, яды. В каждом городе, в любой компании — бандитов, коммерсантов или ментов — всегда находились как минимум два человека, у которых едва ли не вчера появился покойный друг или знакомый. Народ к такому положению вещей привык, и если сообщение о расстреле Листьева в недавнем прошлом вызвало стон у всего населения бывшего Советского Союза, то самые резонансные преступления спустя четыре года не вызывали никакого ажиотажа.

— Что там? Убили? А… Ну, убили так убили.

Из визиток убирались ставшие ненужными, а иногда и опасными, карточки, замарывались строчки в еженедельниках, фамилия покойного исчезала из телефонных книжек мобильников и появлялась на дорогой кладбищенской плите вместе с портретом. Достаточно часто фамилия и не всегда светлый образ ушедшего так же быстро исчезали из памяти тех, кто глушил водку на поминках и клал дорогие цветы на крышку последнего пристанища — полированного, с бронзовыми ручками и длинными бронзовыми винтами вместо гвоздей.

У правоохранителей были свои привычки и инструкции. Убили банкира М. — шумим неделю, ищем две, через пару лет дело закрываем или не закрываем — кто о нем помнит?

Убили гражданина Ж., самого простого гражданина, — не шумим — зачем шуметь, невелика птица, делаем вид, что ищем с недельку, остальное так же, как в случае с банкиром М.

Убивают предпринимателя К., он же преступный авторитет Л. — ну и хрен с ним. Ворон ворону глаз выклевал. Пошумим для порядка, а дадут денег — поищем для виду. Чего надрываться — сами найдут, у них сыск поставлен — мама, не горюй! Тем более что все обычно знают, кто, кому и на какую мозоль наступил.

И только когда дело касается первых лиц государства, такая тактика не подходит. Не подходит никак! Не потому, что нужен результат. Он нужен всегда, но — увы, необходимое условие далеко не всегда есть условие достаточное. Нужен шум. Нужно обозначить действие. Нужно максимально высунуться, одновременно не проявляя инициативы, чтобы не сделали ответственным за результат, а впоследствии и козлом отпущения.

Пляска с исполнением сложных па шла вокруг Сергеева и Блинчика непрерывно. Михаил в этой истории был как пятая нога у собаки — крайне неудобный тип. И рангом ниже, чем Блинов, — но не отмахнешься. Все же чиновник и немаленький, и министерство не сугубо гражданское, а совсем даже наоборот. Высокопоставленные милицианты шли в палату стройными рядами — с соболезнованиями, вопросами, негодованием по поводу беспредела и прочими глупостями. Следователи тоже шли — задавали вопросы, что-то писали Сергеев заранее знал результат и поэтому раздражался.

Следователей врачи гнали поганой метлой — не то у больных было состояние, чтобы показания давать. А вот остановить поток генералов удалось только Плотниковой, и то далеко не сразу. Жестко проинструктированная ею охрана намертво перекрыла вход на этаж, и визиты кончились.

Единственный утренний визит, который не выходил из головы Михаила, был визит господина Титаренко. Не выходил он из головы настолько, что даже помогал Сергееву не проваливаться в тяжелый медикаментозный сон, хотя спать хотелось страшно: болела голова и ныли разбитые мышцы. Блинчик тоже выглядел — краше в гроб кладут. Бледный, с синяками под глазами он похрапывал на соседней кровати, мгновенно выключившись сразу после того, как Плотникова попрощалась и пообещала, что ни один человек — ни в форме, ни в штатском — к их палате и близко не подойдет.

А не спал Сергеев вот почему. Утреннее покушение, несмотря на серьезность и мощную техническую подготовку, было все-таки цирком. Не по намерениям, разумеется, тут все было «по-взрослому», а вот по исполнению — балаган первостатейный.

Сергеев, в его прошлой жизни, такой цирк из дела, требующего деликатности и точности, устраивать явно бы не стал. Зачем стрелять из пушки по воробьям, если можно обойтись более действенными и менее дорогостоящими шагами? Такое полотно можно создать только скупым и расчетливым мазком мастера. Дилетанты, со своей склонностью к внешним эффектам, просто «запарывают» холст.

Те, кто демонстрировал силу сегодняшним утром, дилетантами не были. Но «школы», настоящей «школы», которую давала Контора, у них не было. Одаренных диверсантов, профессиональных убийц, способных, уж простите за цинизм, на творчество в своем крайне специфичном ремесле, на просторах бывшего Союза растили две организации — КГБ и ГРУ. Именно из их учебных классов в мир выходили настоящие мастера своего дела — крутые профессионалы, чистильщики из мира «плащей и кинжалов». Остальные могли быть ремесленниками разного калибра, но всегда оставались на голову ниже. Или на несколько ступеней ниже. А если быть до конца честным — ступенями дело не обходилось, разница была на целый лестничный пролет.

Блинова не собирались пугать. Его собирались убить и подготовились к этому вдумчиво, прилежно, вкатав в подготовку бешеную кучу денег, не пожалев неплохие кадры и технику. И при всем при этом сделано все было так неуклюже, что Михаил просто диву давался. Любой «летеха»-диверсант ликвидировал бы прокол, мельком взглянув на схему рекогносцировки. Бить машину надо было в самом узком месте, с двух точек — в лоб, как и было сделано, и из кювета, что сделано, на их счастье, не было.

Конечно, даже самый светлый ум из тех, кто планировал операцию по устранению Блинчика, не мог предусмотреть, что в салоне обреченного автомобиля окажется Сергеев. Да и мог же он смотреть в этот момент в другую сторону? Трепаться по телефону? Дремать, в конце концов? Даже великие планы, бывало, рушились из-за роковой случайности! Как там в песенке? «Враг заходит в город, пленных не щадя, оттого что в кузнице не было гвоздя…»

Но профессионал старой школы не полагался бы на случай — гранатометчиков на первой позиции должно было быть двое. Это аксиома. Значит, строил схему не сергеевский коллега, а просто крепкий ремесленник. С опытом мужик, но с опытом военным. Все предусмотрел — «бутылочное горло» построил, стрелка замаскировал, вторую группу стрелков на мосту расположил. А то, что мишень способна брыкаться, не учел.

Именно в этом Сергеев видел несоответствие, ставшее для него и Блинова подарком судьбы. Ну не то чтобы подарком — в руки ничего не падало, но все же повезло, спасибо Всевышнему, по-крупному. Круче, чем в лотерее миллион выиграть.

Хуже всего было то, что не мог Сергеев понять, как на одной из главных трасс страны можно было выстроить такую ловушку без ведома власть предержащих. За такое короткое время, практически на глазах у настоящих милицейских патрулей. Завалить длинномер, положить его с такой геометрической точностью, само собой разумеется, доступно немногим. И стрелок был — хоть куда, земля ему пухом. Ведь не побежал, не испугался, а это трудно — не побежать, когда на тебя с ревом несется многотонная махина. Кто пережил, тот знает. И выстрел второго гранатометчика был выстрелом мастера — срезал «мерс», как уходящую «тарелочку» на стенде, влёт.

Вроде бы все по отдельности — первый сорт, а в результате — провал. Издержки совершенства, как говаривал Мангуст. Но не просто так произошло все то, что произошло. Когда не поделили что-либо покрупнее лотка для продажи жвачки на вынос — все сразу становится сложным.

Не теорема Ферма, конечно, но и не арифметический пример в одно действие. Шагу не ступишь, чтобы не угодить в переплетение бизнес-интересов и не отдавить кому-то неизвестному его самую любимую кровавую мозоль. Без бутылки не разобраться, но — голову можно давать на отсечение — есть уже у господина депутата стройная версия случившегося. С фигурантами и прочими персонажами и организаторами утреннего спектакля, у которых в мечтах Владимира Анатольевича уже лоб намазан зеленкой и помногу раз.

Ох, не договаривает друг детства, не договаривает. Может быть, и не лжет, но всей правды не говорит, хоть и перепуган. Но вот еще что — перепуган он меньше, чем ожидалось. Видел Сергеев крутых, как горы и яйца, мужиков, которые после таких переделок мычали и пускали слюни, бегая глазами из стороны в сторону, как дешевые китайские пупсы. Были такие, кто впадал в ступор, вывалив все мужество и крутизну в штаны, причем в самом прямом смысле слова. Были такие, кто плакал навзрыд и не мог донести стакан до рта, так дрожали руки. А Блинчик… Он испугался так, как будто бы уже делал это когда-то. Привычно, что ли? Ясно, что чувства страха не знают только сумасшедшие и отморозки, но к этому чувству можно привыкнуть, как не бредово это звучит. Этому даже учат, вернее, учили когда-то в спецшколах.

Сергеев с натугой вздохнул, ощущая, как ноют треснувшие ребра.

С этим несоответствием он разобраться успеет — Блинов, если подумать, мужик умный, лишних секретов городить не будет. Но и лишнего не скажет. Но может случиться так, что и поговорить они между собой не успеют. Это только уставы не велят расстреливать два раза, а те, кто такую крупную политическую мишень, как Блинчик, заказал, никаких оправданий выслушивать не будут. Раз уплачено — дострелите, будьте так добры! И в путь двинется вторая команда.

Если будет вторая попытка, а она будет, без балды, и опять наймут ребят с опытом — все может закончиться много хуже. Найдется профессионал, который доработает схему до полного совершенства. С учетом того, что мишень будет шустрить. Сейчас бесхозных бывших коллег, ставших «ронинами», полный СНГ.

Вся показушная милицейская суета вокруг вельможной особы Блинова могла обмануть только человека, который в жизни видел ментов лишь на экране телевизора, в сериале «Следствие ведут знатоки».

В результативность объявленного по Киеву и области перехвата, красиво называемого мероприятиями по плану «Трал», мало кто верил, и меньше всех милицейское золотопогонное начальство. Даже звонок министра МВД Панченко в больничную палату, где они лежали, доверия ко всей этой метушне не добавил — скорее, стало ясно, что дела не будет и перед Блинчиком заранее извиняются.

Оставался, конечно, вариант со «стрелочниками», которых надо было обнаружить, захватить и застрелить по горячим следам, но его пока в ход не пустили. То ли пожалели кого, то ли просто посчитали, что еще не время для спектакля.

Уже были случаи, когда под грохот литавр находили «убийц», бравших на себя резонансные заказы, а потом, пока мнимые преступники давали показания при большом стечении прессы, вдруг выяснялось, что настоящие исполнители гуляют на свободе и снова совершают разные непотребства. Скандальные, надо сказать, были случаи. И летели погоны с плеч у среднего командного звена, как птицы на юг — густо и клином.

Тут же, когда второй заход на Блинчика был не то чтобы возможен, а очевиден и неизбежен, спешить не следовало. Следовало сделать паузу, обозначить действие, ничего в реальности не предпринимая, и ждать результата — кто кого. У господина Блинова есть собственная служба безопасности? Есть! Так вот, пусть она и разберется!

В общем, все складывалось плохо. Не смертельно, но плохо. Единственным светлым пятном за прошедшие полдня был визит к ним господина Титаренко с сестрой, по совместительству супругой Блинова, Маргаритой Леонидовной, в сопровождении «совести партии» Петра Виленовича Сидорчука.

Маргарита Леонидовна была удивительно похожа лицом на печальную английскую лошадь. Сергеев впервые видел ее вблизи: фотографии в газетах, где госпожа Блинова крайне редко маячила на заднем плане, как элемент пейзажа, не давали подробного представления об этой даме средних лет. Если самого Титаренко, несмотря на его поджатый рот и подбородок, похожий на дверцу сейфа, можно было посчитать внешне нормальным мужчиной, то с его сестрой природа обошлась суровее. Высокая, костлявая, угловатая, как кубик Рубика, что не мог скрыть изящно скроенный брючный костюм от Дольче и Габбано, с мочалкой из редковатых рыжих волос на голове — она влетела в палату, смешно семеня ногами по серому линолеуму пола, раньше, чем сидорчуковский ординарец, Лаврик, до конца распахнул перед ней дверь.

Очевидно, Михаил при виде жены друга детства слегка переменился в лице, во всяком случае, он поймал на себе насмешливый взгляд Вики и спешно принял совершенно индифферентный вид.

— Володя, — воскликнула Маргарита Леонидовна неожиданно густым басом, который просто не мог принадлежать столь худому и неуклюжему существу, но все-таки принадлежал. — Володя! Какое счастье, ты жив!

Сделав несколько шагов, она пересекла расстояние, отделявшее ее от распятого на тросах Блинчика, проскользнула в щель между его задранной загипсованной ногой и приподнятой рукой в лангете и припала к Блинчиковому животу, плавно переходящему в грудь, темпераментно, как княгиня Ольга на могильный холм князя Олега.

Ребра Блинова, крепко схваченные давящей повязкой, похоже, хрустнули вторично. Он закатил глаза и замычал, но этот жалобный звук был заглушен рыданиями счастливой супруги.

Плотникова насмешливо приподняла бровь и, чмокнув Сергеева в перепачканную йодом щеку, шепнула на ухо:

— Я пока выйду.

В дверях Вика столкнулась с входящими в палату столпами украинской национал-демократии. Титаренко вежливо кивнул, попытавшись изобразить улыбку своим подобием рта. Получилось похоже, но почему-то угрожающе.

А Сидорчук действительно обрадовался. Расцвел майской розой, чмокнул Плотникову в щеку, аккуратно, держа дистанцию, поддержал за локоток, шепнул что-то на ушко. Вика, скосив на Сергеева хитрый глаз, тихонько рассмеялась и, шепнув Петру Виленовичу что-то в ответ, выскользнула из палаты в коридор, едва кивнув Лаврику, все еще держащему дверь открытой.

В руках у Лаврика был пакет подозрительной формы, к тому же позвякивающий. Он, не выпуская ноши из рук, так и остался у входа, а Титаренко с Сидорчуком, пройдя чуть вперед, замерли возле кровати Блинчика, словно почетный караул у мавзолея. Оба в темных официальных костюмах, белых рубашках, однотонных галстуках и черных остроносых туфлях — ни дать ни взять мафиози, пришедшие проводить друга в последний путь.

Титаренко внимательно посмотрел на Сергеева. Взгляд у него был тяжелый, немигающий, как у ужа, но без враждебности — так рассматривают экспонаты в музее естественных наук — вершину творчества местного таксидермиста, побитую раскормленной молью.

Сергеев взгляд выдержал спокойно, улыбнулся в ответ, подумав про себя за те несколько секунд, что Титаренко сверлил его глазами, что иметь Александра Леонидовича во врагах — роскошь, доступная далеко не всем. Нехороший взгляд был у Александра Леонидовича, тяжелый. Раньше такой взгляд называли «дурным глазом». Может быть, поэтому и не любил партийный лидер появляться на фотокарточках и в телевизионном кадре. В сравнении с ним даже российский коммунистический вождь Зюганов, до того как имиджмейкеры научили его улыбаться, а не показывать коренные зубы в свирепом оскале, выглядел нежным и пушистым воспитателем младшей группы детского сада.

Для публики у национал-демократов был припасен Петр Сидорчук — воспитанный, вполне европейский, склонный к дискуссиям и, что самое главное, одним своим видом вызывающий желание немедля вступить в ряды движения. Особенно его внешность действовала на женщин в возрасте до пятидесяти лет.

Начальник партийной контрразведки, партийный идеолог, блестящий предприниматель и, как и Титаренко, достаточно известный юрист, Петр Виленович внешне был привлекателен, несмотря на ширившиеся надо лбом залысины и непропорционально маленький нос. А когда Петр Виленович улыбался, то его верные поклонницы разных возрастных категорий падали штабелями — настолько привлекательным, одухотворенным, да, что говорить, просто красивым становилось его лицо.

Как политик Сидорчук казался Михаилу гораздо интересней Титаренко. Хотя из рассказов Виктории Сергеев в целом представлял себе истинную расстановку сил.

Вообще, партия господ Титаренко — Сидорчука — Блинова, скорее, была удачным коммерческим предприятием, чем политическим образованием. Политика, естественно, играла в их жизни главную роль, но только потому, что от нее зависели успехи бизнес-деятельности. Эта позиция была выстрадана, вымучена, выношена, но не уникальна. Из всех партий только социалисты старались показать себя бессребрениками, существующими на взносы членов партии и спонсорские деньги. Но социалисты и их бессменный лидер господин Жаркий были людьми кое в чем уникальными, но далеко не все настолько бедными, какими хотели казаться. Остальные, что провластные, что оппозиционные, что условно нейтральные, понимали, что век депутата короток, вопросов, которые надо решать, много, а денег всегда не хватает.

Время энтузиастов закончилось давно, ровно в тот момент, когда первый энтузиаст-депутат понял, что сами стены Верховной Рады своими флуктуациями порождают движение денежных потоков. И, осознав это, возрадовался. И вместе с ним возрадовались все остальные, ибо поняли, что в этом их счастье!

Но, если без шуток, абсолютное большинство тех, кто шел в Верховную Раду еще в первом созыве, прекрасно понимали, зачем туда идут. Были, конечно, отдельные светлые личности, не лишенные идеализма, но среда меняет человека и через несколько лет эти светлые личности легко сливались с общим фоном. Или исчезали из кулуаров по тем или другим причинам. Причин доставало в избытке.

Вместо тех, кто проиграл в предвыборной гонке, в стены Рады приходили новые депутаты. Люди непростые, с большими состояниями и невнятным прошлым, выигравшие на выборах с помощью каких-то странных приемчиков с английскими, малопонятными названиями. А чаще с помощью крепких ребят, огромных бабок, качественных ксероксов и дорогих ризографов. В конце гонки каждого из прорвавшихся к кормилу ждали депутатская неприкосновенность, привилегии и власть. Пусть и ограниченная, в сравнении с властью президента или премьера, но настолько большая, что простым украинским гражданам должна была казаться практически безграничной. И деньги. Конечно же — деньги.

За лоббирование интересов, за противостояние лоббированию, за переход из фракции во фракцию, за поддержку чужого бизнеса, если так корректно можно назвать банальное «крышевание». На глазах у азартно голосующего народа его избранники, приходившие в Раду в старых чешских костюмах, купленных в советское время за сто сорок полновесных рублей, превращались в приверженцев «хай кутюр» и представительских автомобилей ценой в сто с лишним тысяч долларов.

Те же, кто изначально приезжал на работу в Верховную Раду на «мерседесах», тюнингованных фирмой «Брабус», и в костюмах от Бриони, сразу переходили на качественно другой уровень потребления. Для них, имевших все и до того, как войти в здание на Грушевского, интерес представляла сама власть. Не как абстракция, конечно, а как средство создания монополий и бизнес-конгломератов, не имевших аналогов по степени влияния на Украине.

Цель и у тех, и у других была одна — личное обогащение. Ну как в такой неблагополучной среде выжить идеалисту? За несколько лет количество миллионеров в парламенте фактически сравнялось с количеством избранных в него депутатов. Это было неизбежной исторической закономерностью, не такой надуманной, как знаменитая ленинская «смычка города с деревней».

Реальность, утратившая всякий романтический флер на пороге наступления двадцать первого века, была значительно смелее самой смелой фантазии, интересней, чем самый замечательный приключенческий роман. Главное было оказаться в нужное время в нужном месте. Иметь «правильных» и влиятельных друзей, умение носить долю и гнуть выю.

В стране, находящейся по уровню благосостояния в конце списочной сотни, в стране, где уровень инфляции еще недавно достигал тысяч процентов в год, в стране, которую весь остальной мир называл Верхней Вольтой без ядерных ракет, в стране, в которой 98 процентов населения жили за чертой бедности, рождался новый класс. Он рождался не в муках. Не в темноте меняльных лавок, не на бойнях, не в цехах металлургических и химических заводов, не в полузатопленных забоях. Он рождался в процессе полукриминального и криминального передела государственной собственности в частную.

Он рождался в коридорах администрации президента.

В кулуарах и залах Верховной Рады.

В помпезном здании Совета министров.

В стандартных коробках обладминистраций.

В силовых министерствах.

Везде, где хоть чуть-чуть пахло властью — пряно и вкусно.

Рождалась сразу крупная буржуазия. Мелкая, не родившись, становилась жертвой аборта, производимого недрогнувшей рукой власти. И то правильно! Нечего болтаться под ногами.

Из тех, кто плавал в среднем слое мутной воды, выживали единицы. Остальные заканчивали свое существование в роли планктона.

В фирме Титаренко — Сидорчука — Блинова о выживании речь не шла. Речь не шла даже о развитии — куда уж дальше развиваться? Выше только звезды! Остались задачи накопления, но только безнадежный оптимист мог назвать это накопление первичным. То, что было справедливо и своевременно для общества в целом, для определенной его части давно стало пройденным этапом.

Партия национал-демократов была реальной силой, крупным промышленным и энергетическим предприятием и, с приходом господина Титаренко на высший пост — в президентскую администрацию, самой влиятельной силой на украинском политическом Олимпе.

Богатство партии, а еще вернее, ее руководства множилось с каждой минутой, хотя ее лидеры давно занимались бизнесом исключительно из спортивного интереса. На определенном этапе — это даже перестало представлять мало-мальски сложную задачу. Потому что даже в самой бедной стране нет ничего лучше, чем иметь доступ к бюджетным средствам, к приватизации государственных предприятий и государственным монополиям по торговле нефтью, газом и электроэнергией. Нельзя забывать, что даже бедные страны могут производить хорошее оружие, которое власть имущие могут продавать с выгодой для собственного кармана. Да мало ли еще возможностей можно найти, когда завтракаешь с президентом, обедаешь с главой налоговой службы, а ужинаешь с председателем таможенного комитета?

Плотникова считала главным в этой тройке Блинова, и сейчас, глядя на Титаренко и Сидорчука, застывших в почетном карауле у кровати Владимира Анатольевича, глядя на самого Блинчика, придавленного к реанимационной кровати чугунными мощами супруги, Сергеев понял, что Вика была недалека от истины. Он не смог бы назвать ни одной видимой причины, позволившей ему сделать подобный вывод. В поведении Александра Леонидовича и Петра Виленовича не было ничего, что могло бы дать возможность даже предположить, что господин Блинов является фигурой более важной, чем они сами. Может быть, даже наоборот, их видимая значимость слишком бросалась в глаза. Но выводы Михаил сделал — так, входя в комнату, полную людей, человек опытный мгновенно определяет руководителя и безошибочно обращается именно к нему.

Среди этой троицы руководителем был Блинов, он же — Советник, он же — Кардинал. Это, конечно, было удивительно, но объяснимо — Блинчик всегда, даже в далекие детские годы, был хитрец и умница. То, что он намеренно держался на третьей позиции, всего-навсего подтверждало, что умницей и хитрецом он остался и в зрелые годы. Оставалось выяснить один вопрос, что этот хитрец и умница со своими соратниками учинит, чтобы выкрутиться из сложившейся ситуации? И хватит ли на это у них хитрости, ума и, самое главное, времени?

Мотоцикл, по нынешним временам, был хоть куда.

Это десять лет назад его могли с презрением пнуть ногой, обозвав старой рухлядью. А сейчас Сергеев готов был на него молиться. Не какой-нибудь там «БМВ» или, чего доброго, «Сузуки», на скоростных сликах, высокооктановом бензине и синтетическом масле. А старый добрый «Урал», на зубастых шинах, с сизым от дурного масла и поганой поршневой группы выхлопом. Весь в ржавых пятнах, с немыслимо обшарпанной и простреленной в нескольких местах коляской. Чудо еще советской мототехники, живой вызов прогрессу и незаменимое средство передвижения.

За три с половиной часа они проехали более двадцати километров, почти треть пути. Кое-где дорога оказалась лучше, чем предполагал Сергеев, кое-где — гораздо хуже. Благо, ночным морозом землю основательно прихватило, и, при объездах препятствий по полям, мотоцикл не увязал в грязи. Вытолкать его вдвоем было бы трудно — весило сие чудо с коляской минимум килограммов четыреста. Изготовители металла не пожалели.

В двух местах, где объехать не представлялось возможным, пришлось перебираться через завалы. В одном месте Сергеев обнаружил следы минирования — когда-то здесь была установлена растяжка. Теперь же, кроме остатков одежды и нескольких гладко обглоданных костей, присыпанных сухой порошей, ничего не говорило о том, что кто-то этой растяжки не заметил.

Упокой, Господи, его душу! Кости были еще розовые, свежие, со следами зубов, не выбеленные водой и солнцем — случилось все сравнительно недавно. Сергеев поискал поклажу погибшего — и нашел. Небольшой современный рюкзак, автомат, хороший и не искореженный, и пропоротая осколком гранаты фляга.

Сергеев на секунду замялся — рыться в вещах покойного не хотелось, но в ЗСВ действовали свои законы и мародерство не считалось грехом. Кто-то умер, остальным надо жить! В рюкзаке оказались две коробки патронов к автомату, кило пластида и радиодетонаторы в стальной коробочке. Небольшой передатчик, скорее всего, устройство подрыва, «палм» со свежими батареями и несколько карт памяти. Был когда-то у этого покойника и GPS, но в момент взрыва гранаты он был у него в руках — засмотрелся мужик.

Осколки раздробленного ярко-синего корпуса лежали возле ржавой панцирной кровати, к которой когда-то была привязана проволока «растяжки». Интересный парень гулял по Ничьей Земле. Времени и желания прямо сейчас рыться в «палме» у Михаила не было, Молчун упаковал находки в свой «станок», притороченный к запаске на коляске, и помог Сергееву перетащить средство передвижения через вросшую в землю трубу.

«Урал» завелся с пятого удара по педали стартера, выплюнул облако серо-черного дыма и громогласно заперхал двигателем. Голос у мотоцикла был могучий — не рокот «шоссейного призрака», не злобное рычание кроссовой машины, не неторопливое постукивание чоппера — так надрывно кашляет туберкулезный больной, задыхаясь, выплевывая наружу остатки сгнивших легких.

— Поехали, — сказал Сергеев, подгазовывая. Обороты двигателя, если не крутить ручку газа, все время падали, мотоцикл начинало бить, как в лихорадке, а запах горелого масла от выхлопа становился нестерпимым, но лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

С непривычки Сергееву даже казалось, что они летят, как птицы. На самом же деле сохранившиеся километровые столбы говорили сами за себя — средняя скорость не более 10 километров в час. Но и это было здорово — пешком они бы не преодолели и четверти пройденного. На ходу приходилось объезжать самые разнообразные препятствия, начиная от брошенной много лет назад техники и заканчивая огромными кучами мусора, принесенными Волной, и вставшим на дыбы, как арктические торосы, асфальтом.

Дважды, там, где дорога шла по возвышенности, Молчун заметил вдалеке дымки — там было жилье и люди. Причем одно из поселений расположилось на запад от бывшей трассы, где раньше никто не жил. С радиацией там были проблемы, причем большие. Как во многих местах ниже Запорожского моря. Шесть разрушенных блоков-миллионников Запорожской АЭС плюс затопленное хранилище радиоактивных материалов — это тебе не фунт изюма.

Не селились западнее трассы. А теперь живут. Или время лечит, или эти жильцы поселились не надолго, но сами пока этого не знают.

Молчун, нахохлившись, как продрогший воробей, сидел в коляске, опираясь спиной на собственный рюкзак, и не выпускал из рук автомат. На дороге они были как на ладони, и Молчуну это сильно не нравилось.

Последний раз Сергеев проезжал этой дорогой за несколько месяцев до Потопа. Тогда еще не было понятно, в какую сторону качнется чаша весов. То, что выборы в парламент были проиграны еще сокрушительнее, чем президентские, было ясно, а вот, кто сформирует большинство и что это будет за большинство, еще нет.

Сергеев еще не знал, что через несколько часов, когда он будет уже в аэропорту, за паспортным контролем и таможней, ему позвонит Кручинин и будет долго заикаться в трубку, пока не произнесет то, что по открытой линии говорить ну никак нельзя. И смерть у него будет нехорошей, а он был достойный и смелый мужик.

А потом перезвонит Плотникова. В первый раз почти за полгода перезвонит. Он к тому времени уже начал забывать, что с ним делает ее голос. Позвонит, чтобы сказать ему, что в это дело соваться не стоит. Дельный, в общем-то, был совет, если разобраться.

Все равно сделать он ничего не смог, а вот людей положил изрядно — это было. И не случись Потопа, были бы у Сергеева реальные проблемы. Но Потоп все списал. И грехи, и свершения. Все уровнялось: за несколько часов и грешники, и праведники отправились на встречу с кураторами. И те, кто выжил, вскоре позавидовали умершим.

А тогда, когда он последний раз ехал этой дорогой, был теплый, несмотря на то что весна только началась, день. Снег, выпавший обильно в начале января, уже успел стаять полностью, обнажив прошлогоднюю стерню, похожую на щетину, черные провалы перепаханных осенью полей, оставленных под паром, и нестерпимо живые, зеленые квадраты взошедших бурно и безбоязненно озимых.

Тогда он также ехал на север. Навстречу летели камеоны. Резало глаза весеннее солнце. Шуршал под покрышками уставший от зимы асфальт. До конца нормальной жизни оставалось всего ничего, но никто не мог и предположить, что такое произойдет.

Сейчас справа и слева тянулся припорошенный снегом однообразный пейзаж. И ощущение сокрушительного одиночества наваливалось на них, заставляя Сергеева горбиться, припадая к рулю, а Молчуна — втягивать голову в плечи.

Над безжизненными пустошами траурной дробью тарахтел измученный, уставший от долгой и бессмысленной жизни мотор мотоцикла. Несколько раз от его пугающе громкого треска взлетали с придорожных деревьев многочисленные стаи воронья и с криками, перекрывающими любые другие звуки, кружили над их головами. Но стоило им удалиться на пару сотен метров, как звуки вязли в озябшем воздухе, крики смолкали и птицы, успокоившись, снова опускались на ветви редких крон и замирали в неподвижности.

То, что за эти двадцать километров пути они не видели вблизи ни одного живого существа, Сергеев считал, скорее, везением, чем несчастьем. То, что очень многие их слышали и видели, сами оставаясь невидимками — было очевидно. Мотоциклетный треск разносился на несколько километров. Просто те, кто наблюдал за ними из укрытий, считали себя слабее. Трезвый расчет — ничего более. Но это не означало, что в один из моментов, когда они, объезжая очередной завал, не спустятся поближе к посадкам, в упор не хлестнет автоматная очередь или не выкатится под колеса зеленый шарик гранаты. Могли и позвать к костру, накормить, предложить выпить. Смотря, кто встретится и как повезет. Но то, что никто не встретился, было лучшим вариантом.

Сергеев давно усвоил, что там, где нет людей, некому и предать. Одиночество — самый надежный попутчик. Он много лет был один. И сделал исключение только для Молчуна. И ни разу не пожалел об этом.

Сергеев оторвал взгляд от заснеженной ленты дороги и покосился на сидящего в коляске насупленного мальчишку. Молчун был мрачнее мрачного. Напряжение и недоверие были просто написаны на его лице. Он, привыкший бесшумно скользить в чаще леса, не задевая ни одной веточки, не наступая на многочисленные сучки, притаившиеся в палой листве, вынужден был ехать на этой громыхающей на весь мир, дурно пахнущей железной тележке и представлять собой превосходную мишень для любого нормального стрелка.

Нет, Молчун превосходно понимал, зачем надо ехать, а не идти! Но сам факт такого безрассудного поведения приводил его в дурное расположение духа.

Удивительно, но, будучи самым близким Михаилу человеком, Молчун одновременно оставался для него человеком совершенно неизвестным. Сергеев не знал о своем спутнике ровным счетом ничего. Ни имени, ни фамилии, ни истории. На разговоры Молчун не шел и, хотя Сергеев давно выяснил, что писать и читать парнишка умеет, но ни в одной из форм, ему доступных, о своей прошлой жизни рассказывать не хотел.

Несколько раз Сергеев пытался затеять разговор хотя бы на языке жестов, но Молчун мгновенно замыкался, отворачивался и мог, сгорбившись, просидеть всю ночь в углу палатки или комнаты, не сомкнув глаз ни на минуту.

Отвага, сообразительность, преданность — всего было в нем, как говорили предки «в самую плепорцию». Но все равно Молчун оставался человеком без прошлого, возникшим из ниоткуда. И в любой момент имеющим возможность исчезнуть в никуда.

Сергеев очень боялся, что когда-нибудь такое произойдет. И сам удивлялся, что мысль о том, что он может опять остаться один, вызывает настолько сильное чувство незащищенности.

Михаил был уверен, что между ним и мальчиком существует определенная связь — то, что психологи называют ментальным контактом. Такая связь, говорят, возникает между родителями и ребенком, между долго живущими вместе супругами, между единоутробными братьями и сестрами. И очень редко, почти никогда, между малознакомыми людьми. Скорее всего, Молчун испытывал те же чувства, но даже это не могло подвигнуть его на откровенность. Это было табу. Вот и оставались они малознакомыми, будучи одновременно ближе чем братья — почти как отец и сын.

День был тусклый.

После того как утренний снегопад прекратился, природа никак не могла определить, что ей надо делать дальше. И все так и зависло в этой странной неопределенности — низкие, беременные снегом облака замерли над дорогой — грязно-серые, как небрежно размытый потолок. Краски были стерты, контуры деревьев потеряли четкость. Слой выпавшего снега окончательно смазал палитру осеннего, умершего леса, скрыв прелые листья и притрусив белым гнилые пни, истекающие желтой трухой.

Они миновали наполовину разрушенную стелу, обозначавшую начало области, всю испещренную пулевыми отметинами, и Сергеев, автоматически бросив взгляд на спидометр, отметил, что вот так вот, тихой сапой, они преодолели почти половину дистанции.

Дорога пошла вниз и вправо, и метрах в трехстах их взглядам открылся полуразрушенный мосток над белой лентой замерзшей речки, развернутый по диагонали, сгоревший остов длинномерного грузовика на этом мостке и завал из разнообразного железного мусора вокруг него, перегораживающий дорожное полотно, плотно и надежно.

Сергеев притормозил — мотоцикл и коляску понесло, как на салазках, встал поперек, заглушил мотор и стал высматривать место для объезда.

Берега речушки, которая на самом деле была раз в пять шире хорошей канавы, заросли высоким камышом. Вода была скована крепким, почти черным льдом, который просматривался из-под снега, там, где ветер слегка нарушил покров. В лед вмерз сгнивший остов УАЗа, выкрашенного в ооновские цвета.

Чуть дальше на поверхности торчали несколько помятых металлических бочек. Заросли камыша тянулись, насколько было видно, до самого леса, в который речушка ныряла метрах в ста пятидесяти. Картина была одинаковая, что справа, что слева.

Проехать мотоциклом по льду — было делом плевым, а вот продраться через частокол сухих толстых стеблей — задачей невыполнимой в принципе. Сожженный же грузовик блокировал дорогу намертво, сделав проезд по мосту предприятием безнадежным. Сергеев задумался. Больно уж не хотелось пилить почти сорок километров пешком, особенно после такого комфортного путешествия.

Молчун тронул его за рукав и постучал пальцем по запасной канистре с бензином, лежавшей у него в ногах.

— Молодчина, — сказал Михаил, оценив идею. — Здорово. А дым?

Молчун пожал плечами: «Мол, что тут поделаешь?»

Действительно, делать больше было нечего — только выжигать заросли. Сухой камыш горит, как порох. Дым, конечно, будет, но тут из двух зол надо выбрать меньшее. Как только прогорит хотя бы метров пять в ширину — сходу форсировать речушку и дуть дальше, по шоссе, да так, чтобы пятки сверкали. Мало ли кто прибежит на костерок?

Сергеев кивнул и, ударом ноги по тугому стартеру заведя мотоцикл, аккуратно спустился по скользкому, заснеженному склону вниз, к берегу.

Бензина было жалко, поэтому Молчун принялся искать и почти сразу нашел старую и смятую до плоского состояния пластиковую бутылку.

Через пять минут заросли камыша на обоих берегах весело пылали, а Молчун с Сергеевым ждали, пока пламя припадет. На всякий случай не глуша мотор мотоцикла. В небо поднимался густой белый дым, похожий на обрывки облаков, и воздух над замерзшей речкой дрожал от жара.

Приминая колесами еще дымящиеся, недогоревшие стебли, Сергеев вывел «Урал» на покрывшийся водяной пленкой лед. У берегов, там, где температура была наивысшей, снег подтаял особенно сильно, превратившись в ноздреватую жижу синюшного цвета. На одной из вмерзших в лед бочек и на остове УАЗа, стоящих у самого камыша, дымились остатки краски. Омерзительно воняло горелой пластмассой. Отчего именно исходил этот ядовитый запах видно не было, но слева, там, где камыш пылал вовсю, дым из серо-белого вдруг стал иссиня-черным.

Лед под ними был почти прозрачным. Речка оказалась глубокой. Насколько — не разберешь, но явно видно, что это не одна из тех луж, которые можно перейти, не намочив брюки на коленках.

Сергеев ждал, пока догорят заросли на противоположном берегу, и не спешил штурмовать стену огня, катившуюся вслед за ветром к недалекому лесу.

Мотоцикл катился по инерции — передачу Михаил выключил и только подгазовывал ручкой, чтобы движок не захлебнулся на холостых.

И тут Молчун привстал в коляске, вглядываясь во что-то под колесами.

Их было много. Сколько — трудно было сказать. Там, где снег не подтаял, и не обнажил гладкую, словно отполированную, ледяную поверхность, ничего не было видно. Заниматься поисками специально Сергеев не хотел. Ни к чему это не привело бы. Спасать было некого. Даже достоверно определить, когда умерли эти люди, он не мог. Тут, севернее их маршрута, лед мог стать дня три назад. Ну, четыре. До недели, в конце концов. Но не более. Они не утонули, нет! Их убили. И тот, кто их убил, был человеком творческим.

На открытом участке Сергеев насчитал одиннадцать голых тел, аккуратно вмерзших в лед, застывших, словно мухи в янтаре. Мужчины, женщины и трое детей. Их спускали в прорубь, под тонкий тогда еще лед, привязав кусками капронового троса к бочкам, за ноги, одного за другим.

Течение тут было быстрым, вода холодной. Несколько минут они, отнесенные от края полыньи, еще пробовали пробить корку льда снизу, стуча по нему кулаками и коленками, но умирали от холода и удушья, ловя широко открытыми глазами последние отблески дня. Один за другим. У убийц было время и вдохновение.

Сергеев почувствовал, как от ненависти у него сводит мышцы на лице. Он посмотрел на Молчуна, на щеках которого играли желваки, и на мгновение прикрыл глаза.

Еще одно преступление, которое, скорее всего, останется безнаказанным. Кто совершил его? Военные, бандиты? Не слишком ли часто можно поставить знак равенства между этими двумя названиями? Что может быть хуже развращающего всех и вся беззакония? Что может быть страшнее безнаказанности, превращающей в зверье даже набожных отцов семейств? На этой земле было все — и войны, и голодоморы. Неужели Господу было этого недостаточно, и после всех этих мук и испытаний он сделал ее ничьей?

Холодная вода сохранила тела в целости, и, скорее всего, такими они останутся, пока лед не сойдет. Мужчины, женщины и дети. Сергеев отчетливо представил себе, как медленно плыли под водой люди, упираясь ладонями в тонкий, прозрачный и такой прочный лед.

Как хохотали и балагурили те, кто их под воду опускал.

С каким ужасом смотрели на это те, до кого очередь еще не дошла, — голые, избитые, стянутые вместе жестким капроновым шнуром. Сбившиеся в кучу, словно отара овец перед забойщиком.

Последнее, что увидел Сергеев, почти достигнув противоположного берега, — молодую, лет тридцати, женщину, смотревшую на него из-подо льда черными, глубокими, как омуты, глазами. Волосы её колыхало течением, словно у сказочной русалки. Сходство с живым человеком было такое, что Сергеев невольно содрогнулся. Но самое страшное было то, что она улыбалась. То ли это была судорога лицевых мышц, то ли, действительно, в бреду, перед смертью она увидела что-то, что сделало ее счастливой, но улыбка была.

Смотреть на нее было невозможно — Сергеев отвел глаза и невольно всхлипнул, с шумом втягивая в себя воздух. Он не мог заставить себя оглянуться назад. Рот был полон желчи, и рвота кипела чуть ниже кадыка, густая и горячая, словно разваренный в булькающую, пахучую жижу горох. Что сказала бы Елена Александровна Рысина, глядя на эти белые, как бумага, силиконовые тела? Посоветовала бы быть спокойнее? Не переживать? Не брать дурного в голову? Он вспомнил лоснящуюся, сытую Москву, вельможный, самолюбивый Львов, равнодушный, безразличный Донецк и сцепил зубы так, что заболели челюсти.

Вода, пузырьки воздуха во льду, медленное движение волос на течении, черные, лишенные зрачков глаза. Кто-то когда-то восхищенно трогал эти волосы рукой, зарывался в них лицом, игрался прядью у виска.

Он вспомнил о контейнере, лежащем в рюкзаке, и неожиданно для себя улыбнулся, скаля зубы. Теперь каждый раз, когда его будут одолевать сомнения, он будет вспоминать детей, застывших в ледяном плену, женщину с распущенными волосами и то, как течение играет этими волосами и голова женщины от этого чуть качается, как будто она говорит «нет». Они там, за минными полями и «колючкой», сыты и благополучны? Так какое мне дело до того, что сделает Али-Баба с содержимым контейнера? Кому и куда продаст или передаст металлический, похожий на пудру порошок? У всего есть цена. Моя цена объявлена. Лекарства, генераторы, оружие, горючее. Плевать на все, если это поможет выжить тем, кто остался на этой земле. На Ничьей Земле.

Когда мотоцикл выбрался на шоссе, Михаил увидел то, что не было видно из-за застрявшего поперек моста сожженного длинномера, — расстрелянный микроавтобус с приваренными к передку металлическими оглоблями и порванной сбруей возле них.

Такие средства передвижения были популярны — железный остекленный кузов с сиденьями, но без двигателя и прочих излишеств, достаточно легкий, чтобы его могла тащить пара лошадей или ослов. Этакий экологически чистый гибрид на конной тяге.

Судя по следам возле микроавтобуса, одна лошадь была убита, освежевана и разделана прямо здесь. Вторую нападавшие увели с собой. Вряд ли, что на мясо, скорее, для езды или перевозки грузов.

Лошадей в ЗСВ было мало, а они стоили много — не в деньгах, естественно. Платили продовольствием. А чаще — не платили. И тогда ценой были человеческие жизни.

Остатки шкуры, часть перепачканной кровью упряжи и трупы людей доели дикие собаки. Или волки, которых становилось все больше с каждым годом. Доели начисто, обглодав косточки и растащив особо аппетитные по окрестностям.

Как ни странно, на Ничьей Земле волки не объединялись с собаками в стаи, а враждовали, сокращая как могли численность друг друга. Здесь они были не дальними родственниками, а соперниками, сражающимися за ареал обитания, тесноватый для двух видов. Но оба вида были одинаково опасны и с удовольствием подкармливались трупами, когда не могли найти свежатину.

Сергеев вспомнил найденные недавно обглоданные кости, оставшиеся от подорвавшегося на мине путешественника, и покачал головой.

Человечина стала привычной едой для зверья. Зачем охотиться, гоняться за оленями или косулями, когда рядом такой источник пищи?

И с каждым годом зверье становится все наглее и наглее. Могилы надо заваливать камнями или хоронить покойников, как североамериканские индейцы, на верхушках деревьев. Зверь, хотя бы раз попробовавший человечины, уже людоед. То, что не успевали сожрать собаки и волки, доедали лисы и еноты. Остатки растаскивали по веткам вороны. В животном мире человек стал аналогом «биг-мака» — сытно и доступно.

Вовнутрь микроавтобуса они заглядывать не стали. Нечего там было рассматривать, и так все ясно.

Нападавшие, прекрасно знающие эти места, ждали в засаде. Те, кто ехал с севера, на микроавтобусе, натолкнулись на препятствие и охнуть не успели, как оказались под ударом. Они отстреливались — микроавтобус был изрешечен сотнями пуль, но силы были неравны и позиция у нападающих была более выигрышной.

Всех, кто не был убит в перестрелке и попал в плен, утопили.

Скорее всего, женщин и детей изнасиловали, но Сергеев не хотел об этом думать. Это не было малодушием, скорее уж — защитным рефлексом. Ему казалось, что начни он об этом думать — и сердце внезапно остановится, прервав биение. Мир, в котором скорая смерть была благом, слишком долго был для него родным миром. Но, боже мой, как иногда было страшно! Страшно настолько, что Сергеев внутренне обмирал от ненависти и бессилия до холода в конечностях и понимал, что привыкнуть к смерти не означает с ней смириться.

Следы убийц давно занесло снегом. Куда они пошли — на север или на юг — Михаил не определил. Не смог. С таким же успехом они могли просто кануть в соседнем лесу. Он был всего в ста метрах от дороги — и на западе, и на востоке.

Или сидеть сейчас в засаде, вон там, в этом редком, как зубы старца, осиннике, глядя на них через автоматные прицелы. Хотя последнее — вряд ли. Уж больно лакомым куском для любой банды были они двое на мотоцикле. Если бы засада была — она бы уже дала о себе знать. Раз все тихо, значит, им опять повезло.

Но засада все-таки была. Правда, не здесь, а через тридцать километров, как раз на въезде в город, километра за два до блокпоста городского ополчения.

И они попали в нее спустя три с половиной часа, когда солнце уже скрылось за горизонтом и на землю, вместе с серым клочковатым туманом, спустились сумерки.

Два молодца, одинаковых с лица, ротмистры Шечков и Краснощеков, естественно, привезли его не на Лубянку.

У Конторы всегда хватало ума хранить свои секреты в отдалении от официального места обитания. Иногда так далеко, что сами отцы-командиры диву давались — куда и зачем они заслали собственных сотрудников.

Если, конечно, речь шла не о лабораториях, вроде 9-й, и прочих небезопасных вещах, которые только откровенный безумец мог бы расположить в таком городе, как Москва, тем более, в его центре. Но и в самом сердце Москвы, Лубянка была далеко не единственным зданием, в котором располагалась Контора. Ее филиалы и филиальчики, ее конспиративные квартиры и «почтовые ящики», были рассыпаны по всей столице, как раньше по всему Советскому Союзу. Уж кому-кому, а Конторе жилищный вопрос проблему никогда не составлял.

Место, куда привезли Сергеева, находилось буквально в одном квартале от метро «Китай-город».

На подъезде, в цокольном этаже жилого дома «сталинской» постройки, никакой вывески не было.

Обычно, чтобы у жильцов не возникало вопросов, почему это в подъезд безо всяких опознавательных знаков шныряют мужчины и женщины в больших количествах, возле дверей вешалась красивая табличка «Институт усовершенствования» или «Курсы повышения квалификации». Или, на крайний случай, «Филиал НИИГРМБТСТУ» — загадочно и вполне респектабельно, годится для любых темных дел.

Иногда, правда, табличек не вешали. Особенно теперь, когда необходимость в маскировке отпала за полной ненадобностью. Крутов правил Россией железной рукой, болтунов и любопытных не любил по старой памяти, и ведомой им стране интересоваться дверями без вывесок стало себе дороже. Если Контора не нуждалась в прикрытии и официальной легенде — на маскировку время не тратили.

За дверью, в которую добры молодцы пропустили Михаила впереди себя, был предбанник с сидевшей в загородке вахтершей цивильной наружности, но одетой в вохровскую изрядно потертую, шинель.

Потом — казенного вида коридор, с хорошей отделкой по стенам и потолку, современными светильниками, но все равно какой-то сиротливый, с дешевыми дерматиновыми диванчиками и арестантским запашком казенного учреждения.

В коридоре никого не было, вытащенные из неизвестно какого запасника красные ковровые дорожки скрадывали шаги, а за четвертыми по левой стороне дверями, в небольшом, метров на двадцать квадратных, кабинете, Сергеева встретил Костя Истомин.

Истомин никогда не был ему близким другом. Нет, конечно, они были хорошо знакомы и даже были на «ты». Истомин был чуть старше, но не критично, во всяком случае, в отрыв не ушел, и Сергеев в те далекие времена проигрывал ему всего одну звездочку на погонах.

С тех пор Костя прибавил в весе как минимум пару пудов, потерял больше половины волос, через редкий пух которых теперь проглядывала, поблескивая, лысина, но сохранил живой взгляд карих, умных глаз, густые, как сапожная щетка, усы и хорошую белозубую улыбку.

Истомин — и тогда, и сейчас — казался этаким душкой — добрым увальнем, но являл собой яркий пример того, насколько бывает обманчива внешность.

Те две операции, в которых Сергеев когда-то участвовал вместе с Константином Олеговичем были не для слабонервных. По слухам, после распада СССР, Костя подался за рубежи Родины: поговаривали, что в ЮАР, и вовсе не для борьбы с апартеидом.

— Ну, здравствуй, Миша! — сказал Истомин, вставая из-за стола.

Он не ограничился рукопожатием, а крепко обнял Сергеева и похлопал по плечам, как старый боевой товарищ.

— А я-то думаю, чего вдруг Рысина «семафорит»? Кто это там на огонек забежал? А это ты! Рад тебя видеть. Несказанно рад, Мишка! Честно!

Сомневаться в искренности слов Истомина у Михаила повода не было. Напротив его фамилии в списках Конторы давно стоял прочерк. Списала его Контора окончательно и напрочь. Посему в добрые чувства Кости верить было можно — он все равно как пришел на могилу боевого товарища, положить цветы да чарку выпить. Чего в такой момент врать? Незачем.

От плеча Истомина слегка пахло сигарным табаком и канцелярской пылью. По одному этому запаху Сергеев мог определить, что Константин Олегович достаточно высокопоставленный и высокооплачиваемый, чтобы сохранить дорогостоящие привычки, кабинетный работник.

Хотя вывод мог быть и поспешным — в свое время «в поле» Истомин был одним из лучших. Такими кадрами Контора не разбрасывалась.

— Я тоже рад, Костя, — сказал Сергеев тихо. — Очень рад. Я для того и объявился, чтобы кого-то из вас найти.

Истомин чуть отстранил его от себя, придерживая за плечи.

— Ну, Умка, ты дома! — сказал он и улыбнулся.

Двое из ларца, одинаковых с лица, стояли «во фрунт» у дверей, изображая сдержанную радость по поводу встречи начальника со старым другом.

Истомин бросил на них быстрый взгляд, вероятно, заметил поврежденные конечности, покачал головой и небрежным движением брови отправил обоих за дверь, с максимально возможной скоростью.

— Садись, Мишка! Что будем пить?

— Я — как ты!

— Давай традиций не ломать! За встречу положено по «беленькой»!

— Давай, — легко согласился Сергеев.

Ему вдруг ужасно захотелось выпить с Истоминым водки. Не просто выпить, а выпить крепко, до тумана в мыслях.

И вспомнить.

И помянуть.

Через пять минут в кабинете, возле кожаного диванчика, стоял сервировочный столик с нарезанным балычком, ностальгической «Советской», твердым сыром, оливками, ярко-зелеными корнишонами и лимончиком на блюдечке. Раньше в натюрморте обязательно присутствовало бы украинское сало. Теперь, по понятным причинам, сало на столе отсутствовало.

Зато присутствовала минеральная водичка в запотевших бутылках: не какой-нибудь там вражеский, антипатриотический «Боржоми», а вполне приемлемая, освященная патриархом, «Ессентуки». И водка была с патриотическим акцентом — «Кремлевская», с голографическим двуглавым орлом на этикетке, точно таким же, как и на новых жандармских удостоверениях.

— Ну, — сказал Истомин, поднимая рюмку, — давай-ка первую, по традиции, за встречу! Я тебя, Умка, много лет мертвым считал. Не то чтобы оплакивал… Сам понимаешь, что тут говорить! Но мы с мужиками, когда виделись, и тебя поминали. Рад я, что ты жив. И не один я буду рад. Мало нас осталось, Миша. Очень мало.

Он помолчал, задумавшись.

— За встречу, Сергеев!

— За встречу! — отозвался Михаил и выпил ледяную водку в один глоток.

Истомин аппетитно захрустел корнишоном и тут же потянулся наливать по второй.

— Ты давай закусывай, — сказал он, — закусывай и можешь рассказывать. Что ты? Где ты? Как ты? Последнее, что я слышал, ты обращался в Центр из Киева. Потом ходили какие-то слухи про тебя и про Мангуста. Как раз накануне Потопа.

— От кого слышал-то?

— От Саши, от Кручинина, светлая ему память. Хороший был мужик. Жаль, умер плохо.

Умер Кручинин, действительно, плохо. Сергеев знал это не понаслышке. Он сам закрыл Кручинину глаза.

— Что поговаривали?

— Ничего хорошего. Будто схлестнулись вы с Мангустом.

— Что, вот просто так — взяли и схлестнулись?

— Вам виднее, — Истомин пожал плечами. — А, может, хозяева у вас были разные. И задачи тоже. Я даже не знаю, было ли это в действительности. Вы же друзьями были, хоть Мангуст и старше нас лет на пятнадцать.

— Было, — мрачно сказал Сергеев. — Это действительно было.

Подробности Истомину знать было необязательно. Дерьмовые, надо сказать, были подробности. Тогда они схлестнулись с Мангустом дважды, и второй раз, как надеялся Сергеев, стал последним. Хотя наверняка в этом уверен не был. Он уже один раз справлял по Мангусту тризну, а потом обнаружил его сидящим в кресле в собственной квартире.

Это было за три дня до Потопа. Когда Мангуст убил Сашку Кручинина. Тогда он ушел — как всегда, исчез, словно привидение.

А потом они встретились в последний раз — через день после Потопа, когда мир содрогнулся, и сумасшедшие ливни заливали Москву так, что люди тонули в подземных переходах и вода плескалась на станциях метро. Шипели и трещали аварийные лампы. Свет мигал. Поднявшаяся почти до середины груди вода мешала бежать. Воняло так, что Сергеев не мог понять — в тоннеле метро он или в канализационном коллекторе. И крысы, крысы, крысы… Скользящие, как водомерки, по поверхности смешанной с фекалиями воды. Ползущие по стенам. Цепляющиеся за бронь кабелей.

Рельсы автоматика обесточила, когда вниз хлынула вода, а аварийное питание работало бесперебойно. В мигающем свете тусклых ламп прицелиться было трудно. Ни Мангуст, ни те, кто был с ним, дилетантами не были, и после первых очередей, выпущенных в запале, стрелять прекратили. Они гнались за ним молча, тяжело раздвигая плечами грязную воду. И он, еще шальной от привкуса ускользнувшей победы, слабый от кровопотери, полубежал, полуплыл на полсотни метров впереди. Сил не было — оставалась только надежда. Наверное, она и спасла его тогда.

В ту ночь, поднимая с Тушинского аэродрома спортивный самолет, Сергеев думал, что покидает Москву навсегда, как думал когда-то в далеком 1993-м. Не сложилось. Он еще не понимал, как сказочно ему повезло. Повезло, что он метнулся из Киева в Москву, чтобы спасти Кручинина и помешать новым-старым хозяевам Мангуста, и не погиб, когда пришла Волна.

Повезло, что его не завалили в Москве, как мамонта, в первые же минуты. Это уже был недосмотр Мангуста. Его просчет.

Не считал он Сергеева равным противником и, по-крупному, был прав. Не на пятнадцать лет старше его был Мангуст, почти на двадцать пять. И в этом было большое человеческое счастье Сергеева. Будь Мангуст помоложе — не он, а Сергеев бы остался в том замусоренном тоннеле.

У Сергеева вдруг заныло правое предплечье, вспоротое той ночью кривоватым лезвием японского ножа.

Повезло тогда, что он не застал киллеров у Кручинина — его бы расстреляли заодно. Повезло, что нашел письмо Кручинина, с помощью которого вышел на Мангуста. Повезло, что успел добраться до Тушино и взлететь, прежде чем его вычислили. Повезло, что проскочил пвошников. Повезло, что сел благополучно. Вообще, жизнь представлялась бесконечной чередой везений, если не знать, как все было в действительности. Просто не случилось достаточно большого невезения, чтобы эту цепочку оборвать.

Страшные были дни. Неразбериха. Паника. Стихия. Тогда по телевидению и радио говорили такое, что поверить было трудно. А действительность оказалась во сто крат хуже. И этот жуткий ливень… На Украине стояла чудовищная жара, а тут лило, как из брандспойтов.

Это был не ливень — нечто большее. Кара за грехи. О такой погоде говорят — разверзлись хляби небесные. Вся Москва, от Красной площади до Третьего транспортного кольца, была одной огромной лужей. Реки грязной коричневой воды, исторгнутые Москвой-рекой и вынырнувшей из многовекового подземного заточения Неглинкой, текли по улицам. Гейзеры канализационных стоков выбивали люки, заставляя их взлетать выше пятого этажа. Машины плыли по проспектам и переулкам, тонули, сбивались в стаи, как испуганные рыбы, образовывая завалы в узких местах. Москва смердела, захлебываясь в собственных испражнениях. Но Москва все-таки оставалась живой.

Он в ту ночь нашел Мангуста. Без инструкций и материалов Кручинина это было бы невозможно, а так — нашел и думал, что сумел загнать в угол. По большому счету Мангуст был не виноват в том, что произошло, и демонизировать его было ошибкой. Но тогда Сергеев так не считал. Он жил одной мыслью — убить. Но дичь стала охотником так быстро, что Михаил даже не успел осознать, кто и на кого охотится. И та безумная ночь едва не стала для него последней.

Прав, прав сейчас Истомин. Они с Мангустом были друзьями. Даже больше чем друзьями. Так ненавидеть можно только очень близкого человека.

— Давай-ка по второй, Костя, — сказал Сергеев. — Во здравие тех, кто жив. А потом я тебе расскажу то, что смогу.

Они выпили по второй. Скупо закусили. Налили почти без паузы третью, поминальную, и выпили и ее.

Водка не брала. Истомин смотрел на него круглыми, как у совы, трезвыми глазами, и Сергеев понимал, что при всей своей дружелюбности и приятности в манерах не только для совместного пития и воспоминаний о безвозвратно ушедших молодых годах, затеял эти посиделки Константин Олегович. Точнее, уж совсем не за тем.

Особых секретов от Истомина у него не было, и Сергеев, устроившись в казенном кресле поудобнее, начал рассказывать. По-хорошему рассказ надо было начинать от царя Панька, но Сергеев знал, что его личные переживания могут интересовать Истомина разве что как антураж, не более.

Зона совместного влияния, Ничья Земля — вот что интересовало его старого приятеля. Этот повернутый к Югу широким концом, клин, окончательно разделивший Запад и Восток.

Не на сферы влияния. Окончательно. Территориально.

Процессы, протекающие за «колючкой», становились все менее понятны и все менее управляемы, особенно отсюда, из-под красных рубиновых звезд Кремля.

Правда, справедливости ради надо сказать, что и Конфедерация не могла обрести функции контроля над территориями — и Львов заботили те же проблемы, что и Москву.

Третья сила — миротворческие подразделения ООН, призванные уравновешивать интересы Львова и Москвы на Ничьей Земле, к влиянию не стремилась, но в реальности его имела — за счет полного равнодушия к происходящему вокруг, дозированной жестокости, столь же дозированной гуманности и хорошей зарплате, которую регулярно выплачивали воякам.

В ЗСВ, как мусульмане в Мекку, стремилась разнообразная мразь со всех сторон. Сергеев знал об эмиссарах южноамериканских наркокартелей, обретающихся в высоких сферах по обе стороны Ничьей Земли, о замаскированных посадочных полосах и вертолетных площадках. Знал о группах афганских бизнесменов, от которых за три версты несло героиновым душком и ружейной смазкой, интересующихся военными картами пострадавших территорий.

Были ребятки и посерьезнее, совсем уж непонятного происхождения и национальной принадлежности. Ничья Земля, на которой закон никогда не правил бал, была идеальным местом для любых темных дел. А наличие в зоне войск от всех трех сторон, погоды не портило — нет ничего лучше, чем заниматься собственными темными делишками в такой неразберихе.

Интерес Истомина не был теоретическим. Любая спецслужба, имеющая под боком такое новообразование, как Зона совместного влияния, должна была из кожи вон лезть, чтобы обеспечить себе рычаги управления процессами или, по крайней мере, некое подобие службы раннего оповещения. Создать свою агентурную сеть считалось среди спецов делом чести — на это выделялись немаленькие деньги, для этого покупались оружие, продовольствие, медикаменты.

Что интересно, в ЗСВ большая часть из этого действительно попадала. Сергеев лично знал несколько человек из числа аборигенов Ничьей Земли, которые с превеликим удовольствием работали сразу на все три разведки, благополучно получая отовсюду деньги и благодарности. И забавнее всего было то, что донесения от них читали его бывшие коллеги, окопавшиеся в теплых местах по разные стороны границы.

Богдасик и Шалай — во Львове. Истомин — в Москве. И Сергеев не исключал возможности, что и разведки других стран возглавляет кто-нибудь из его сослуживцев. Мир, конечно, тесен, скуп на таланты и богат на неприятности, как сказал когда-то Дайвер, но ребята из Конторы служили талантливо и новым хозяевам. Если те могли удержать их в руках…

Рассказ Сергеева был лишен эмоциональных подробностей и более походил на отчет, каковых он в свою бытность сотрудником Конторы написал бесчисленное множество. Но все это было только преамбулой к основному разговору. Не Истомин слушал его сейчас — ушами Конторы его слушала Империя и, возможно, сам Александр Александрович Крутов. Редко, ох как редко в Контору приходило настолько доверенное лицо с той стороны «колючки». А может, и зря считал себя Сергеев «фигурой, равной Черчиллю», — и слушали его из вежливости, не более. Но думать об этом никак не хотелось. Не из тщеславия, разумеется. Просто другого плана у него не было.

Важнее всего было сформулировать цель своего появления в Москве. Сформулировать правильно, не дав Истомину почувствовать, что вовсе не для того, чтобы служить Конторе дальше, Сергеев затеял этот разговор.

Еще десять лет назад Сергеев засмеял бы любого, кто предположил бы, что сможет заставить Контору служить своим целям. Сейчас подобная мысль уже не казалась ему абсурдной. Успех такого начинания был сомнителен, но предпринять попытку все же стоило.

У Империи были свои интересы на Ничьей Земле. У Конфедерации были свои интересы на Ничьей Земле. У Сергеева были свои интересы на Ничьей Земле. Михаил был уверен, что этот список далеко не полон — мало ли кто имел в зоне свои интересы?

А жители Ничьей Земли просто хотели выжить. И нуждались в помощи.

В такой расстановке сил необходимо было использовать любой шанс. Сыграть свою игру, используя то, что буферная зона была интересна каждой из сторон для решения своих задач влияния. И то, что ни одна из сторон не хотела показывать истинной степени своей заинтересованности.

Победа в такой игре тут, в Москве, означала половину успеха. Вторая половина выигрышного билета находилась во Львове, в руках у гетмана Стецькива. И только договорившись там и тут, Сергеев получит свободу для маневра.

Это было очень важно — получить поддержку и возможность договариваться с каждой из сторон. Важно, потому что позволяло выжить еще кому-нибудь из тех, кто непременно бы умер в зоне. Важно, потому что, заставив двух недругов перетягивать канат, проходящий через его руки, он сможет использовать их в борьбе друг против друга на благо себе и своим землякам — в этом и заключается суть челночной дипломатии.

И, наконец, это было важно еще и потому, что Сергеев все-таки считал Ничью Землю своей новой родиной.

Вот теперь Блинов испугался. Сергеев его понимал — кто бы не испугался в такой ситуации? Две спокойные ночи, коридоры полные охраны. Заверения милицейских бонз, что след взят и исполнители и организаторы преступления, как испуганные дворняги, поджав хвосты, несутся по направлению к границам независимой Украины и думать забыв о том, что в Феофании лежит неоконченное дело.

Неоконченное же дело, которое откликалось на имя Владимир Анатольевич и лежало на койке все загипсованное и перебинтованное, несмотря на жизненный опыт, в слова милициантов верило. А верить было не надо. Глупо и опасно верить в такие сказки.

Раз в день, обычно к обеду, как часы, появлялась Маргарита Леонидовна Блинова в сопровождении водителя с сумкой, полной разных деликатесов и домашних вкусностей. Когда с почтенной супруги Блинчика слетала спесь, она оказывалась отличной бабой — компанейской, шумной, глуповатой, но достаточно непосредственной и не лишенной обаяния. Жаль, спесь слетала редко. Во всяком случае при посторонних.

Безо всякого расписания, пробивая стену секьюрити в любое время — даже после 21.00, в их палату вламывалась бесцеремонная Плотникова, таща с собой ворох свежей сегодняшней прессы и несколько завтрашних газет. Газеты о них писать пока не устали — больно хороша была новость. Тем более что обошлось без написания некрологов на ответственных лиц — смерть нападавших была не в счет.

Каждый журналист, во всяком случае достигший среднего уровня популярности, считал делом своей чести начать расследование обстоятельств покушения на одного из лидеров НДПУ и высокопоставленного чиновника МЧС.

Теории и версии были разные.

В редакционной статье «Ведомостей» писали об открывшейся внезапно связи между МЧС и НДПУ и давали целый список фирм и компаний, в которых Сергеев с Блиновым предположительно были партнерами. Назывался даже предполагаемый заказчик преступления — выступавший под именем М. Как причину покушения указывали какой-то спорный отвод земли, принадлежащей ранее МЧС, в пользу НДПУ. Намеки вроде были вполне откровенными, но даже Блинов с Плотниковой недоуменно пожимали плечами — кого имел в виду автор, определить было невозможно. Сергеев же предполагал, что никого автор не имел в виду, просто так туману нагнал, для интриги, но молчал, чтобы не показаться параноиком.

В «Киевском Бульваре» небезызвестный Сидихин, вообще, смешал все в кучу — не разобраться. Он даже намекнул на любовную связь между Блиновым и Сергеевым, из-за которой якобы и состоялось покушение. Тут же в статье Сергеев в неявной форме изобличался в коррупции, Блинов — в участии в масонском заговоре, а группа убийц оказалась клонированными десантниками ВВС США.

Особенно удачные пассажи Сидихина Плотникова зачитывала вслух, отчего Блинов начинал хохотать, повизгивая от боли в перетянутых бинтами ребрах, а Сергеев укоризненно качал головой.

Бизнес-издания повели себя более сдержанно — версии, если и были, то очень осторожные, биографии точны (в доступной их части), комментарий лоялен. Писали в общем-то такую же чушь, как и в «Киевском Бульваре», но с тактом и деликатностью, что многое делало простительным.

Телевизионщики, которые поняли, что в палату к Блинову и Сергееву им не пробиться, все время показывали на общем плане окна Феофании, в той части, где, по их предположениям, находились Блинов и Сергеев, давали в эфир комментарии милицейских чинов, аналитику по покушениям, начиная с 1991 года. Иногда — баловали зрителя несколькими особо эффектными фотографиями с Бориспольского шоссе.

Каналы, контролируемые национал-демократами, показывали интервью с Сидорчуком, короткий спич гневно заклеймившего с трибуны организованную преступность Титаренко, произнесенный на специальном заседании Верховной Рады, и новостную съемку с места события. В их распоряжении были даже архивные планы самого Владимира Анатольевича — остальные телевизионщики моментально растащили их на цитаты. Сергеев в кадре присутствовал в виде фотографии из личного дела («Ничего фотка, — заметила Вика, — но в жизни ты лучше». Блинов хихикнул и поморщился от боли) и нескольких кадров хроники, где он молча маячил за спиной Криворотова.

Каналы, принадлежащие Рабочей партии, показывали интервью с Левицким, каналы, недавно принадлежавшие партии Ивана Павловича Кононенко с посконным названием «Вече», а ныне блоку «Региональный выбор», — интервью с Региной Сергиенко. Каждый из депутатов спешил высказать свое возмущение произволом и беспределом — то ли обеляя себя, то ли задирая заднюю лапу на вальяжного не в меру министра внутренних дел.

Около полуночи Вика ушла, поцеловав Сергеева в щеку и помахав Блинову ручкой на прощание. В палату сразу после ее ухода заглянула дежурная сестра и тут же пришла санитарка для выполнения вечерних гигиенических процедур. Сергеев, уже полностью ходячий, удалился в туалет самостоятельно, а Владимир Анатольевич, матерясь вполголоса, таки воспользовался уткой и мокрыми салфетками.

Потом в дверях обозначился старший ночной смены охраны — молодой сухощавый парень с круглыми, как у филина, глазами, ощупал все недоверчивым взглядом профессионального милиционера, пожелал спокойной ночи и исчез.

В больничных коридорах уже царила сонная тишина.

Блинчика, а заодно с ним и Михаила, охраняли семь человек. Пятеро расположились на этаже — они перекрывали единственный путь к палате от лестницы и лифтов. Еще двое дежурили в нижнем вестибюле.

Помимо партийной Службы безопасности в здании работала штатная служба и система видеонаблюдения, соединенная с пультом и системой сигнализации. Швейцарский банк, конечно, охранялся надежнее, но на то он и швейцарский банк.

Блинов, убаюканный заботой о своей драгоценной персоне и милицейским пересказом сказок Андерсена о бегущих в панике заказчиках, чувствовал себя в полной безопасности. Сергеев, который, если признаться честно, мог покинуть больничные стены еще вчера и пролеживал бока, чтобы не оставлять Блинчика одного (ну и еще потому, конечно, что Плотникова за ним так трогательно ухаживала), не мог заставить себя поверить в то, что все кончилось.

— Так не бывает, — шептала ему на ухо противная тетка-интуиция, — ты же знаешь, Сергеев!

— Они что-нибудь придумают! — вторил ей седой до последнего волоска опыт.

А придумать было что и помимо выстрелов по окнам из гранатомета. Вариантов было пруд пруди — используй, что хочешь. Еда, питье, лекарства и уколы, которыми их пичкали в изобилии, баллон с газом, притаившийся в ведре санитарки, рассыпанный ею же порошок — смерть могла быть везде. Предусмотреть все возможные пути было очень трудно, хотя начальник СБ Титаренко — Васильевич — старался как мог. Но в таких случаях все решалось или техникой, или деньгами. Или тем и другим вместе. Уж кто-кто, а Сергеев о насильственной смерти, приходящей на цыпочках, знал многое. И эти знания заставляли его печалиться.

Они притушили свет от бра, оставив работать только подвешенный к стенной консоли телевизор, поболтали еще минут десять, и Блинчик начал похрапывать прямо во время разговора. Михаил нащупал на столике, стоявшем между ними, пульт управления и отключил приемник. Щелкнуло реле, и экран погас, оставляя в комнате легкое, почти на пределе видимости, серебристое свечение.

Сергеев спать не хотел. За эти несколько дней он належался и выспался на многие годы вперед. Он лежал на постели с открытыми глазами и слушал шум города, доносящийся через приоткрытое для проветривания окно. Самого города почти не было видно, он угадывался по электрическим огням и глухому гулу автомобилей где-то за заборами больницы.

Хотелось курить.

Сергеев уже несколько лет ограничивал себя в курении. От разрекламированных сигарет его разбирал кашель. Сказывалась привычка к хорошему табаку. Уж что-что, а табак на Кубе был превосходен. В Киеве такого днем с огнем не сыскать. Очень редко удавалось купить настоящие кубинские сигары, но сигары — удовольствие для сибаритов. Сигару не курят второпях, она не приемлет спешки и метушливости. Сигара требует особого настроения, полумрака курительной или кабинета. Хорошего коньяка, оставляющего на стенках пузатого бокала маслянистые следы, или выдержанного виски, но ни в коем случае не кукурузного! Вот тогда будет к месту тяжелый и ароматный сигарный дым, такой густой, что хочется ухватить рукой пролетающие мимо кольца, солидное бульканье янтарного напитка, льющегося в тонкостенные, прозрачные бокалы, и основательная, неторопливая беседа о политике, искусстве и деньгах.

Здесь, на родине, в основном курили сигареты. И никто, ну почти никто, не умел вести такие неспешные беседы, закутавшись в сизый и плотный сигарный дым. Не было ни традиций, ни необходимости. Сигары были чем-то из другой жизни, как сальса и сиеста.

Михаил встал, поправил легкое одеяло на похрапывающем Блинчике, нашел в столике вскрытую пачку сигарет, принесенную Викой, и гладкий цилиндрик разовой зажигалки.

Через приоткрытое окно с больничного сквера веяло прохладой, и запах дождя, пронесшегося по улицам Киева перед закатом, еще наполнял воздух. К пощипывающему озоновому аромату добавлялся слабый запах цветущих кустов сирени, и Сергееву почему-то стало тоскливо.

Он любил Киев и поэтому сам выбрал его из множества вариантов, которые ему предлагались. Он любил широкое течение Днепра, мосты, раскинувшиеся между берегами. Зелень парков на кручах и золото церковных куполов, тонущее в ней. Ему нравилась та смесь цивилизованной Европы и дикой Азии, которая вызвала этот город из небытия полторы тысячи лет назад и по-прежнему не давала ему примкнуть ни к одной из сторон. Город, породивший все славянские народы, давший им общий язык и византийскую религию, лежал никому не нужный на краю Европы, бессильно раскинув руки улиц и проспектов на все стороны света. В нем не было холодного, каменного величия надменной Москвы, простоватой ширины проспектов Минска, интимной тесноты маленьких улочек Таллина и Риги. Он был лишен чеканного Петербургского профиля — и хорошо, что лишен! У этого города был свой образ, который не могли испортить уродливые кубы панельных многоэтажек, огромные массивы «хрущевок», нарывы заводов и фабрик на берегах Днепра, промзоны, разрезающие прибрежные парки.

Город выглядывал из-под рубища, натянутого на него за три четверти столетия, как выглядывает из-под плохого асфальта уложенная на века брусчатка. Он все время норовил показать свое истинное лицо — вот за кованой решеткой и густыми деревьями притаился причудливый особнячок, а здесь, посреди сквера, уткнулась в голубое небо маковкой купола церковь.

Рано или поздно каждый человек открывает окружающим свое истинное лицо. С городами, как ни странно, случается то же самое. Но пока этого не происходит, настоящее лицо города видят только те, кто его по-настоящему любит.

Михаил видел и любил много городов. Но выбрал все-таки именно этот, переливающийся сейчас ночными огнями и пахнущий возможной только в мае смесью запахов: сирень, дождь и цветущие каштаны.

Пока Сергеев курил у приоткрытого окна, к приемному покою, без труда преодолев КПП у въезда, подкатил автомобиль «скорой помощи». Санитар и врач, вышедшие из него, быстро выкатили из кузова носилки с лежащим на них человеком. Через несколько секунд они исчезли внутри здания, а «скорая», выехав из-под козырька, замерла в отдалении.

В коридоре их встретил дежурный врач, пожал старшему из приехавших руку и ушел с ним в приемное, быстро глянув на оставшихся в коридоре через плечо.

Лежащий на носилках вскочил, отбросив простыню, оправил оказавшийся на нем белый халат и кивнул санитару. Они надели на себя извлеченные из карманов бэджи с именами и фотографиями, достали из-под простыни на носилках короткие автоматы с кургузыми стволами и мгновенно, как привидения, исчезли в боковом проходе, ведущем внутрь здания.

На глазах у многочисленной охраны они пересекли вестибюль, не прерывая чинную беседу, и поднялись на второй этаж. Лестница выше второго этажа охранялась больничной службой безопасности, но эти двое подниматься дальше не стали, а вошли в отделение кардиологии.

Сидящая за столом в коридоре отделения дежурная сестра хотела спать. День выдался неспокойный, зато на дежурстве было тихо, отчего желание положить наконец-то тяжелую голову на руки и задремать стало навязчивой идеей. Сестра краем глаза увидела входящих мужчин в белых халатах, глянула на них мутным взглядом и, заметив, что они пошли к дверям ординаторской, в которой уже мирно кемарил на диване дежурный врач, отвела взгляд. Когда она опять посмотрела в ту сторону, в коридоре уже никого не было.

Но двое в белых халатах в ординаторскую не заходили. Зашли они в туалетную комнату, расположенную перед ординаторской. Тот, который ехал на носилках, более рослый и угловатый, быстро распахнул настежь окно, выглянул из него, далеко, почти по пояс, высунувшись наружу. Потом мягким кошачьим движением вскочил на подоконник и без паузы перескочил на пожарную лестницу, проходившую в метре от окна. Напарник, крепкий, словно гриб-боровик, мужчина ростом ниже среднего, повторил маневр так точно и ловко, как это бы сделал цирковой акробат.

Когда внизу показалась охрана, они уже достигли седьмого этажа. Нужное им окно, примыкающее к пожарной лестнице, было приоткрыто. Коренастый посмотрел на высокого, осклабился и в один миг оказался на подоконнике, слегка громыхнувшем под его ногами. Следующее мгновение — и оба оказались внутри здания. Эта комната тоже была туалетом.

Коридор был пуст. Они выскользнули в слабоосвещенный вестибюль, а оттуда на лестничную клетку. Лестница охранялась частной охраной Титаренко и Блинова — этажом выше были слышны их голоса. Высокий и коренастый переглянулись и, синхронно двигаясь, накрутили на кургузые стволы пистолетов-пулеметов длинные трубы глушителей. И снова спрятали оружие под халаты. Коренастый достал из-за спины небольшой баллон вороненой стали с редуктором странного вида на горле, провернул рубчатый регулятор на одно деление, нажал сверху до щелчка и, воспользовавшись тем, что высокий его «подсадил», просунув руку в узкую щель между пролетами, уложил баллон на одну из верхних ступенек следующего лестничного марша.

Напарник бесшумно опустил его вниз. Переглянувшись, они достали из карманов легкие маски типа «лепесток», разве что немного более массивные, и надели их на лица, став похожими на физиков-ядерщиков из старых советских фильмов. Потом высокий посмотрел на часы и кивнул.

В ту же секунду баллон, лежащий на ступеньках, еле слышно щелкнул. Временная задержка кончилась — невидимая струя газа под давлением вырвалась из металлической капсулы. Газ не имел ни запаха, ни цвета, но действовал очень быстро. Двое охранников на площадке этажа не просто почувствовали сонливость, а уснули мгновенно. Один их них, сидящий на стуле, обмяк и сполз на пол, как тряпичная кукла. Второй ухватился за стену, пытаясь устоять на подламывающихся ногах, но соскользнул по ней и так и остался лежать ничком, с неловко повернутой головой. В углах его рта выступила желтоватая пена.

Высокий и коренастый, двигаясь совершенно бесшумно в своей обуви на резиновых подошвах, взлетели на площадку, где лежали тела, держа автоматы на изготовку. Стрелять было не в кого.

У дверей, ведущих в вестибюль, они остановились, прислушиваясь. Потом высокий осторожно приоткрыл дверь и через образовавшуюся щелку оглядел вестибюль. Охранник, стороживший выходы из лифтов, сидел на диване перед телевизором спиной к ним.

Коренастый показал глазами на автомат и покачал головой. Высокий кивнул и извлек из одного из внутренних карманов второй баллон — двойник того, что минутой ранее открыл им путь на лестнице. От дверей до дивана было около пяти метров. Контейнер с нервно-паралитическим газом прокатился по ковровому покрытию совершенно бесшумно и сработал через десять секунд. Любитель вечерних телепрограмм даже позы не поменял, просто поник головой.

Двое в масках продолжили свой путь к дверям в палату, возле которых сидели оставшиеся охранники. Длинный, как кишка, достаточно широкий и очень хорошо освещенный коридор (свет, скорее всего не притушили умышленно) тянулся далеко влево, и палата находилась в самом его конце. Пользоваться уже накатанным приемом тут было затруднительно. И расстояние было значительным, и просматривался длинный коридор превосходно. Коренастый присел возле угла стены, аккуратно выставил из-за стены руку и осмотрелся с помощью небольшого тонированного зеркальца.

Партийная служба безопасности, несмотря на то что на этаж высокий и коренастый проникли достаточно легко, тоже не лаптем щи хлебала. Телохранители у дверей палаты расположились таким образом, чтобы и во время разговора не отводить взгляда от выхода в вестибюль. Один из них, сравнительно молодой парень с забранными в «лошадиный хвост» волосами, сидел в торце, спиной к окну. Второй, грузный и лысоватый мужчина, похожий на боксера-тяжеловеса, возле самых дверей, за добрых пять метров от напарника.

Рассмотрев все, что нужно, коренастый убрал зеркальце и встал. Высокий вопросительно посмотрел на него и перехватил автомат поудобнее. Коренастый предупреждающе поднял руку и задумался. Расстояние было велико, и за спиной молодого бодигарда находилось большое окно. Это сводило на нет преимущество глушителей — одно попадание, и звона будет, как на рок-концерте. И даже если меньше, то ровно столько, что скрыто проникнуть в палату станет невозможно. Попасть же единственной пулей из короткоствольного оружия так, чтобы уложить хвостатого, наверняка одетого в «броник», наповал, — задачка для Робин Гуда.

Стрелять из позиции, в которой они сейчас находились, было бы неправильным. Коренастый, который еще десять лет назад был профессиональным диверсантом, майором, выпускником спецшколы КГБ СССР, со скоростью хорошего компьютера просчитывал возможные варианты.

По всему выходило, что охрану надо было выманивать, заставляя поменять диспозицию, а не атаковать в лоб. И времени на все про все было мало — вот только сколько — коренастый не знал. Может быть, десять минут, может быть, пять. А может — и того меньше. В любом случае рассчитывать на то, что кто-то из них захочет в туалет и пройдется по коридору прямо в руки, не приходилось. Исходить следовало из того, что времени нет. Вообще нет. А если дело повернется так, что зазор будет, что ж, отлично. Это — фора. От Бога или от дьявола — наплевать. Подарок, который захотел — дал, захотел — забрал. На подарки не уповают — майор знал об этом на собственном опыте. Ну что ж… Нормальные герои всегда идут в обход. Он подал знак, и они с напарником сняли белые халаты, оставшись в темной одежде, как нельзя подходящей для скрытого передвижения.

Они пересекли вестибюль у дальней от коридора стены, там, где была достаточно густая тень. Коренастый подумал, что сам он, организуя охрану этажа, свет бы не экономил, а врубил бы иллюминацию на полную катушку. Так, чтобы таракана на ковровых дорожках было можно рассмотреть с тридцати метров, а не то что двух здоровых мужиков.

Любитель телевидения лежал на диване раскинув руки и слегка подергивался, как от ударов электрического тока. Глаза у него были не закрыты, а подкачены, так, что между веками виднелись бледные, как бельма, глазные яблоки. Высокий попробовал пульс у него на шее и пожал плечами. Их предупреждали, что в пяти случаях из ста эффект может быть слишком сильным. Вплоть до паралича дыхательного центра, кровоизлияния в мозг или остановки сердца. Судьба сказала «раз». Газ разрабатывался для борьбы с террористами, а не для игры в бирюльки — ну, не повезло парню!

А вот им могло и повезти. Возле умирающего охранника на диване лежал пульт дистанционного управления телевизором. Коренастый невольно усмехнулся под маской и, подобрав пульт, рукой указал на позицию, которую надлежало занять высокому. Сам он снова пересек вестибюль в неосвещенной зоне и замер в проеме одной из лифтовых ниш. Только бы батареи оказались свежими! Звук телевизора стал ощутимо громче — у элитной правительственной больницы были свои плюсы, техника содержалась в порядке. Теперь не переборщить!

Майор продолжал усиливать звук. Кто пойдет? Коренастый подумал и поспорил сам с собой, что на шум придет тот, более возрастной, а «хвостатый» останется караулить тылы. Это если бы почуяли опасность — молодой бы пошел вперед. Он молодой, наглый и безбашенный, такие на риск идут, как мухи на говно. И погибают, если не хватает времени поумнеть.

Второй, похожий на боксера в отставке, явно мужик с опытом. Лезть вперед не будет. Но сходить проверить, что там так орет в вестибюле, не откажется — проявит материнский инстинкт. Особенно если будет чувствовать себя в безопасности.

Он проиграл сам себе пари — на проверку пришел молодой. Он шел беспечно и расслабленно.

— Оглох, Колюня? — спросил он вполголоса. — Ты чего, спят же!

И потряс коллегу за плечо.

В тот же момент выступивший у него из-за спины высокий ударил бодигарда по голове короткой тяжелой дубинкой, облитой каучуком. Звука почти не было. Хвостатый осел, цепляясь за диван, и высокий нанес ему еще один точный и страшный удар — за правое ухо. Тело так и осталось лежать — переброшенное, как куль с тряпками, через спинку дивана.

Коренастый не любил неоправданных жертв и подумал, что второй удар мог быть и погуманнее. Но в любом случае одной проблемой на настоящий момент стало меньше. Убивать того, оставшегося в одиночестве, возрастного мужика, майор не хотел.

Не то чтобы было жалко — при чем здесь жалость, когда речь идет о выполнении фактически профессиональных обязанностей? Просто майор почувствовал в нем своего бывшего коллегу. Спиной почувствовал. Что-то знакомое заметил, что-то, что роднило их… Хотя, возможно, это была блажь. Выдумка. Он и видел-то того мужика всего несколько секунд. Что можно было понять по повороту головы? По скупому жесту? Блажь это. Однозначно. А если и нет? Что, собственно, это меняет? Какая, твою мать, разница — коллега, не коллега?

Он выскользнул из ниши, надежно скрывавшей его в тени, и плавно, будто бы не ногами шел, а катился на колесах, переместился к углу коридора. Пистолет-пулемет был в боевой позиции — сантименты излишни, все оплачено.

«Получится — вырублю, — подумал он холодно. — Не получится — извини, придется помереть!»

Выпало второе.

Мужик все-таки был профессионалом. Давно, правда, но был. Рефлексы притупились, скорость реакции стала недостаточной. Но если бы он был более неповоротлив, то остался бы жив. Не наверняка, но вполне возможно, что остался бы. По обстоятельствам.

Когда коренастый решил повторить свой трюк с зеркальцем, то вовсе не ожидал увидеть охранника настолько близко. Он ловко, по-крабьи, держа пистолет двумя руками, двигался к вестибюлю. Двигался быстро, уверенно, безо всякого испуга. Увидев его отражение, майор мгновенно понял, что делать дальше. Еще секунда — и кому-то из них не жить. Охранник легко, как ласточка, несмотря на лишний вес, вылетит в холл, в руках у него неслабая пушка и…

Дальше, конечно, бабка надвое гадала, но шума будет много и все пойдет насмарку.

Коренастый, не раздумывая, кувыркнулся вперед через правое плечо, отметив, что никелированная пушка в руках бодигарда начала движение в его сторону, и с колена всадил две пули в противника, туда, где тело по его расчетам не защищал бронежилет: чуть ниже кадыка — в ложбинку у основания шеи. Третья пуля была пущена в лоб — ровно между глаз. Затвор «инграма» лязгнул громче, чем прозвучали выстрелы. Гильзы беззвучно упали на ковровое покрытие. Он успел подхватить тело раньше, чем оно рухнуло, и аккуратно опустил труп на пол. Глаза у охранника оставались открытыми, и коренастый быстрым жестом, напомнившим ему совершенно другие ситуации в другое время и иных местах, их закрыл.

Потом автоматически глянул на часы и отметил, что с момента, как они начали подъем вверх по лестнице, прошло десять минут без пятнадцати секунд. Четко в графике! Есть еще порох в пороховницах!

Он взмахнул, рукой и высокий, выпрыгнув из-за дивана, как чертик из коробочки, возник за его правым плечом. Они двинулись по коридору к дверям в палату в боевом полуприседе, соблюдая дистанцию и стараясь не перекрывать один другому сектор обстрела. В инструкциях было сказано, что один из тех, кого предстояло ликвидировать, может быть парнем с сюрпризами — именно он, по словам посредника, сорвал акцию на Бориспольском шоссе.

Сам майор, находившийся тогда на виадуке и сделавший тот самый выстрел из гранатомета, едва не запустивший лимузин Блинова на околоземную орбиту, считал, что акция сорвалась по глупости организаторов. Мужика с сюрпризами он воочию не видел и значимость его роли при спасении объекта не признавал, а вот выполни первый стрелок свою задачу качественно, как учили — ведь все возможности были, — и никого бы достреливать не пришлось.

В то же время, как двое убийц отсчитывали последние метры по направлению к дверям в палату, Сергеев, докурив вторую за последние пятнадцать минут сигарету, тихонько закрыл окно. Пошел, было, к кровати, но остановился на полпути. Посмотрел на дверь, открывавшуюся наружу, потом опять на кровать и на стоящий в ее изножье больничный стул, мягкий, дерматиновый, на каркасе из хромированных трубок, и, ухватив его двумя руками (действовать одной не позволяли ни рука, ни ребра), поставил к входной двери. Поставил так, что прочный каркас спинки намертво блокировал поворотную ручку, открывавшую защелку.

Это произошло ровно за миг до того, как с другой стороны двери за изогнутую ручку взялась затянутая в латекс перчатки рука коренастого.

Очередь со звоном отрикошетила от стоящей рубобетонной плиты, в которую Сергеев вжался всем телом, и ушла в небо.

Те, кто сидел в засаде, поторопились. Это обнадеживало. Будь они поспокойнее, ну хоть чуть-чуть, выжди еще минуту, а то и меньше, и лежали бы они с Молчуном на асфальте рядком, еще теплые, но уже неживые.

Последние дни у них задались, как никогда. А ведь бывали недели, когда Сергеев думал, что ствол его автомата зарастет грибами и мхом — так было тихо и спокойно. Неустроенность, холод, голод — человек привыкает ко всему и рано или поздно начинает считать все, что происходит, нормой жизни. Но одно дело — жить с постоянным чувством опасности, а совсем другое дело — постоянно выживать. К этому не привыкнешь. Плотность событий за последнюю неделю была такая, что впору было выдумать какую-нибудь новую единицу для их измерения. Что-то вроде единицы скорострельности — например, выстрелы в минуту. Или пиз…ц в час. Тоже неплохо.

Встретили их радушно, слов не было.

Верхняя часть города, в которую утыкалась трасса, давно съехала вниз, по направлению к Днепру. Еще задолго до Потопа в этих местах бывали оползни, да еще и какие. Волна нарушила и без того непрочное сцепление слоев грунта, и огромные пласты земли сошли со скальных подушек вместе с уцелевшими после катастрофы зданиями, образовав нагромождение битого камня, бетона, асфальта и стекла.

Пейзаж, особенно там, где языки гигантского оползня перекрыли нынешнее русло Днепра, напоминал кадры из старого фильма о ядерной зиме. Сергеев не помнил, как он назывался, то ли «Письма мертвеца», то ли «Письма мертвого человека», смотрел он картину эту в далеком детстве, но из глубин памяти всплыли бредущие во тьме дети, пурга и человек, стоящий среди такого же пейзажа.

Трасса, вернее, ее остатки, была срезана, словно бритвой. Часть склона, по правую руку, съехала к реке, часть, по левую руку, ушла вниз, в огромный овраг. Скальную породу выдавило наружу — от нее по грунту, словно продолжая бывшую дорогу, шел каменный гребень. Со стороны въезда все это было похоже на спинной хребет гигантского динозавра, выбирающегося из-под завалов. Тут не то чтобы проехать — пройти было невозможно. Сергеев и Молчун это поняли с первого взгляда.

— Есть дорога, — сказал Сергеев, оглядывая склон, ведущий к Днепру. — Вдоль берега. Надо вернуться — это недалеко. И вниз километров пять.

Молчун с сомнением посмотрел на смесь бетона, проржавевших стальных прутьев арматуры, битого кирпича, кусков асфальта и пластикового мусора, покрытую снегом до самого низа, где все терялось в дымке начинающихся сумерек, и покачал головой.

— Я и сам не уверен, — согласился Михаил с готовностью. — Хотя той дорогой ездил. Давно это было. Можем попробовать объехать с другой стороны. Это дальше.

Молчун пожал плечами.

— Здесь не пройдем, — Сергеев заглушил надсадно кашляющий мотор и достал сигареты из нагрудного кармана даренной Равви куртки. — Ты видишь, что творится? Тут танком не проедешь. Ничем не проедешь. Точно говорю. Только пешком. Пешком пойдем?

Молчун подумал и покивал.

— Тогда мотоцикл надо спрятать. Если бросим — украдут или раскурочат. Место поищи, пожалуйста.

Молчун, оседлавший коляску, вскочил, потянулся так, что хрустнули суставы и улыбнулся своей боевой улыбкой-оскалом.

— Я свою карту смотрел, — продолжил Сергеев, закуривая. Трофейные сигареты горели легко, распространяя вокруг запах настоящего табака. — Есть тут где пошарить. После встречи сходим. Это в западной части, почти в бывшем центре. Там и хранилище вроде есть. Кстати, карта говорит, что где-то здесь, на въезде, был огромный магазин. Вот там где-то, — он показал рукой направление, — справа.

Молчун посмотрел на него с удивлением.

— Вижу, — сказал Сергеев с грустью и опять окинул взглядом заснеженный склон, уходящий вниз, в накатывающуюся белесую мглу. — Сам вижу, что нечего там ловить. Ладно, ищи место. Будем прятать Росинанта. Ты хоть знаешь, кто такой Росинант, темнота?

Молчун, уже отошедший прочь на несколько шагов, оглянулся и кивнул.

— Ну да… — сказал Михаил в четверть голоса и потер ладонью лоб, — я же сам тебе и рассказывал. Хочешь, могу еще рассказать?

На этот раз парень улыбнулся более искренне. И кивнул.

— Ладно, сегодня не обещаю, а завтра обязательно устроим литературные чтения, — пообещал Сергеев, — а пока давай найдем какое-нибудь место, чтобы спрятать тарантас. Идти в город надо. Время позднее. Скоро стемнеет, а тут и по светлому проводник нужен.

Через десять минут поисков была найдена ниша, пробитая в остатке бетонной стены, размерами словно созданная для мотоцикла с коляской. Плита, наполовину растрескавшаяся, закрывала вход в нее и от посторонних глаз, и от сильного дождя или снегопада.

— Бывшая заправка, — сказал Сергеев, рассматривая развалины. — Эх, если бы еще и дозаправиться!

Обычно заправки, расположенные в таких местах, потрошили с первой же послепотопной осени. Когда стало ясно, что помощи ждать неоткуда, границы закрывают и придется зимовать без отопления, без света и без надежды на то, что завтра ситуация исправится. Народ быстро понял, что и горючее завозить в зону никто не будет, и все оставшиеся на виду заправочные станции были разграблены. Но, благо, существовала масса станций, народу не известных: на предприятиях, базах, в военных частях и других местах, закрытых для доступа либо завалами, либо тоннами речного ила. Либо заранее, еще до Потопа, сокрытых настолько качественно, что постороннему не найти. Для знающих людей, вроде Равви, Сергеева, или расстрелянного недавно атамана Кульбаки, или доныне живого, очень хорошо Сергееву и Молчуну известного, атамана Супруна, горючее в зоне было. И они знали, что хватит его еще на много лет. На севере, у самой границы, где сегодня безраздельно царило Капище, горючки тоже было хоть завались. Там фронт Волны был узок и высота невелика. Да и на юге, в Крыму, где от отката моря пострадала только прибрежная зона вначале топливо даже не экономили. Но это быстро прошло. После первого татарского бунта и до Примирения немало хранилищ просто сожгли в междоусобной бойне, и лафа закончилась. Теперь в мирном объединенном Крыму ослы и лошади составляли самое большое достояние.

Беглый осмотр подтвердил правоту Михаила — емкости были разрыты (и не поленились же!) и пусты. Они втащили мотоцикл в нишу, одели рюкзаки и, выйдя наружу, аккуратно привалили вход плитой. Получилось просто здорово. С десяти шагов тайник не рассмотреть.

Дальше их путь пролегал по той самой «спине бронтозавра», которую Сергеев заметил при въезде. Шагать по засыпанной строительным мусором, стеклом и ржавым железом земле было трудно. Единственно, что радовало: «булек» здесь быть не могло. Внизу, там, где земля наползла на русло, справа, у оврагов, нужно было держать ухо востро, а здесь главным было не покалечиться об острый прут, торчащий из куска бетона, не порвать связки на стыке «сыгравших» под тяжестью тела бетонных плит.

И, как выяснилось, не попасть под автоматную очередь.

Когда осела пыль и бетонная крошка от первого десятка выстрелов, Сергеев, уже лежа в укрытии, высмотрел среди обломков кирпичной стены черную бандану Молчуна и едва не заорал в голос: «Слава дилетантам!» Зажать-то их зажали — это проще простого прижать кого-то к земле огнем из автоматического оружия, а вот удержать на этой позиции после того, как ни в кого не попали, тут уж фигушки!

Тут же, словно в ответ на его мысли, черная бандана исчезла и через полминуты возникла десятью метрами левее. Сергеев высунулся из своего убежища и тут же юркнул за спасительный слой бетона, как суслик в нору. Стрелок, месторасположение которого Михаил хотел определить, всадил в плиту короткую очередь. Михаил резко сместился вправо, к противоположному краю плиты, где лежал проржавевший в сито огромный, как спутниковая тарелка, таз, весь покрытый шелушащейся черной эмалью, обрывки какой-то ткани, и снова выглянул, подразнивая противника. На этот раз он заметил шевеление метрах в тридцати — стрелковое гнездо среди нагромождения асфальтовых глыб. В момент, когда он прянул обратно, в укрытие, там, на позиции стрелка, сверкнуло, и пули забарабанили по бетону, с визгом уходя в стремительно темнеющее небо.

Сергеев переполз обратно, на три метра левее, и перевел дух. Отсюда он мог видеть Молчуна, который тоже осматривался.

«Интересно, — подумал Михаил, — стрелков два или три? Как бы не прошибить, нехорошо получится, если их три».

Он посмотрел на спокойного, как всегда, Молчуна и показал ему три пальца. Молчун покачал головой и тоже поднял руку, сигнализируя Сергееву.

Четверо.

Глазастый малыш. Всех усек, наверное, когда палили в первую минуту, потом только перепроверил. Хладнокровный, как северный олень, нечего сказать.

— Где? — жестом спросил Михаил.

Молчун улыбнулся и ответил, акцентируя каждое движение.

— Двое слева, тридцать пять метров, возле киоска…

Да, киоск Сергеев видел. Раньше в таких продавали газеты или пиво: его сплющенный остов торчал неподалеку, вросший в грунт.

— Один перед тобой. В асфальтовой куче. На восток, на час дня.

Сергеев показал, что об этом знает.

— Последний — на два часа, на север. Метров тридцать. Может быть, сорок.

— Беру тех, кто справа, — ответил Сергеев. — Смотри внимательно, прикроешь.

Молчун кивнул.

Сергеев отстегнул от карабинов две гранаты, потом подумал и положил рядом еще две. Запас, конечно, дело важное, но экономить в такой ситуации было неразумно. Тем более что Михаил знал, где запасы можно будет восполнить.

Ближе всех к нему был стрелок, укрывшийся за пластами сорванного асфальта. Им Сергеев и решил заняться в первую очередь.

Он дал знак Молчуну, и тот выпустил с десяток пуль в направлении противника — не прицельно, рассчитывая на внешний эффект. А сам Сергеев, быстро привстав, привычным движением запустил тяжелое яйцо РГД прямо на позицию стрелка и, что удивительно, попал.

— Раз, — посчитал про себя Сергеев.

Граната, ударившись о край одной из асфальтовых плит, прикрывающих стрелявшего, подпрыгнула и покатилась по наклонной прямо в импровизированный окоп.

— Два, — продолжил он.

Стрелок оказался парнем шустрым и попытался выскочить наружу одним движением, как пингвин на льдину.

— Три, — сказал Сергеев вслух.

Глухо хлопнуло.

Пингвин не долетел до верхушки айсберга, а, громыхая амуницией, рухнул на бетонное крошево, со стоном выпустил воздух и затих. С тихим шуршанием на землю упали мелкие камушки, поднятые взрывом.

Но тишина была недолгой. На этот раз в сергеевскую плиту ударили сразу из трех автоматов. Видимо, точный трехочковый бросок произвел на остальных застрельщиков впечатление. Что ж, тем лучше!

Вторую гранату Сергеев метнул наугад — далеко было и саму точку, где засел снайпер, он не видел. Когда РГД рванула, он, пользуясь мгновением замешательства в стане врага, перебежал метров на пятнадцать вправо и снова залег.

Судя по тому, куда после взрыва стреляли противники, его маневра они не заметили. Используя для прикрытия остатки огромного рекламного щита, торчащего из земли на добрых полметра, Михаил пополз в обход, не жалея ни локтей, ни коленей. Когда щит закончился, он перекатился колобком через несколько метров свободного пространства, оцарапав руку о высохший куст какого-то колючего растения, и угодил в длинную, похожую на полузасыпанный окоп щель в земле.

Молчун периодически постреливал из укрытия, даже не высовываясь, только выставляя из-за сломанного бетонного столба ствол «калаша». Ему отвечали, но достаточно вяло.

Двигаться стало проще. Теперь Сергеев мог не ползти, а бежать пригнувшись, тем более что эта больше похожая на ход сообщения траншея поворачивала влево, то есть вела куда надо. Оставалось выйти на дистанцию выстрела или броска гранаты, но судьба решила иначе.

Со стрелком Сергеев столкнулся внезапно — они выскочили друг на друга из-за поворота — нос к носу. Два, от силы три метра. Во времени — одна секунда, вместе с паузой на замешательство. Сергеев даже не успел испугаться — сработали рефлексы. И он и противник бежали с автоматами в руках. Не у живота, с ремнем через плечо, а в боевой позиции — ствол влево и чуть вниз, палец на спуске. На таком расстоянии речь о точности не идет. Речь идет лишь о том, кто быстрее. И кто везучее, потому что выстрелить успели оба.

Когда Мангуст тренировал их в тире, на полосе препятствий и на макетных полигонах, где мишени выскакивали из-за угла, вытолкнутые мощными пружинами, или внезапно вставали в полный рост за спиной, в распахнутом и только что пустом окне, то жалости или сочувствия от него ждать не приходилось. Он гонял курсантов до зеленых кругов перед глазами, до боли в ушах и временной глухоты, достававшей их вечером. До невероятно болезненных синяков на теле, набитых при отработке стрельбы в падении. Он не оставлял времени на раздумья, он вырабатывал рефлекс.

Мангуст, тогда еще моложавый и мускулистый настолько, что в душе казался ожившей иллюстрацией из анатомического атласа, шел вдоль шеренги, стоящей перед ним «во фрунт», в своей форме без знаков различия и, вообще, неизвестно для какой армии сшитой, и говорил, спокойно и дружелюбно, только от этого спокойствия и дружелюбности мурашки бежали по спине и становилось неуютно.

— Я и слова вам не скажу, если вы на тренировках в «макетке» будете мочить все живое. Это перед комиссией в нарисованных бабушек, дедушек и мам с колясками попадать не надо. А у вас комиссии не будет…

Он зажмурился на солнце, щурясь, словно кот. Только не жирный и ленивый домашний любимец, а поджарый дворовой котяра-бандит, никогда не страдавший от переедания.

— Я ваша комиссия, — сказал он довольным голосом и, аккуратно извлекши из нагрудного кармана черного «комбеза» солнцезащитные очки-«капли», водрузил их на нос. — А председателем у нас сам дьявол, товарищи курсанты, так как в рай никому из нас попасть не светит. И по причинам идеологического несоответствия, и, главное, потому, что если не будете стрелять, как надо, то и всуе его вспомнить не успеете. Завалят.

Строй молчал. На четвертом часу тренировки под июльским крымским солнцем смеяться не хотелось.

— Запомните, лучше застрелить сотню гражданских, чем умереть самому. Вы должны стрелять раньше, чем подумаете. Тогда есть шанс выжить. Иначе — его нет. А на обучение каждого из вас держава потратила не один десяток тысяч рублей.

Он сделал паузу и обвел строй глазами. Он улыбался, а взгляд оставался холодным.

— Но мне на это насрать. Дело не в том, сколько это стоило. Вы, все вы, — мои дети!

Мангуст повысил тон. Голос его разносился над выжженным солнцем плацем, над полосой препятствий, над макетным городком, над замершим строем одетых в черную тропическую форму курсантов.

В раскаленной анилиновой сини над их головами кружили два перепелятника. Ни облачка. Только легкий ветерок трепал целлофановую обертку от сигаретной пачки, зацепившуюся за репейник у самой курилки. И ее шелест был единственным звуком, кроме голоса Мангуста и его шагов, которые гулко разносились над плацем.

— Вы — мои дети, и я должен научить вас выживать в любой обстановке. На земле, под водой и в воздухе. Если для того, чтобы выжить, надо убить — вы должны уметь это делать. Не думать, не распускать сопли, а рвать зубами, душить, стрелять, резать ножом — все равно как. И все равно кого. Ваша задача — выжить и выполнить задание. Нести смерть — это часть вашей профессии. А моя работа — сделать так, чтобы вы умели это делать. Как воевать с природой вас научит ваш преподаватель по выживанию в экстремальных условиях. Я научу вас, как выживать в условиях боевых, воюя с людьми. Не в классических боевых условиях, а именно в тех, в каких вам предстоит работать, — где нет диспозиций, правил и артподготовки. Где армия — это только вы и, если повезет, еще пара ваших друзей. И помощи ждать неоткуда: Родина далеко и поможет только добрым советом перед отъездом, да деньгами на памятник.

Он остановился, развернулся легко, на носках, даже каблуками прищелкнул, отчего в воздух у его ног взвилось облачко рыжеватой пыли, тут же осевшее на начищенные ботинки.

— Итак, товарищи курсанты! Слушай мою команду. Зачетное прохождение комплекса — семь минут. Кто не вложится — пойдет повторно. До победы. В «макетке» — норматив — стопроцентное попадание. В кого — мне по хер. Сто процентов! Понятно?

— Так точно, товарищ старший инструктор! — рявкнули пятнадцать молодых, пересохших от жары глоток.

— Гусь, Кудрявый, Умка! Первая тройка! Остальным готовиться. Отойти в тень!

Строй довольно загудел.

— Кулек! — приказал Мангуст. — За минеральной водой бегом. Возьмешь сумку-холодильник. Скажешь, я прислал. Первая тройка готовы? Время пошло!

Сейчас не было жары — было холодно и промозгло. Не было полосы препятствий и примитивной, но действенной для выработки навыков «макетки». Гуся и Кудрявого тоже не было.

Гусь остался в сельве, вместе со своим партизанским отрядом, и о его судьбе Сергеев узнал только спустя много лет, от Истомина, вместо которого Гусь туда и отправился. Истомин даже хранил вырезку из газеты, сообщающей, что правительственными войсками в ходе операции уничтожена банда, в составе которой были наемники из Иностранного легиона. Хотя какой там Иностранный легион, откуда у Гуантьеса могли быть деньги на наемников? Родина сказала надо, и Гусь остался гнить в джунглях, расстрелянный, с отрезанными ушами. Была у правительственных войск такая добрая привычка — собирать трофеи. За пару ушей давали пятьдесят американских долларов.

А Кудрявый… Кудрявый был вместе с Михаилом на том самом сухогрузе в Красном море. Были на нем бумаги из архивов — очень секретных архивов датированных 1938 годом. Таких секретных, что и видеть-то их живым людям не полагалось, не то что читать. Как они оказались на корабле — Сергеев не знал. Кто их продал и кому продал — тоже. Достаточно было того, что кто-то, кому было очень надо, об этом узнал. Не было времени искать несколько папок на огромном сухогрузе — на все про все времени было с полуночи до рассвета. Вот и случился пожар. И экипаж погиб. Весь. До единого человека. Погиб, потому что один человек из этого экипажа знал о грузе, а вот кто именно знал — выяснить не удалось. Никто из двадцати трех человек не спасся. Была в этом, конечно, странность, но чего только не случается в море?!

А Кудрявый погиб, сгорел заживо. Свою группу Сергеев вывел и сумел эвакуировать. Брови и ресницы, правда, у всех отрастали очень долго. Но он вывел своих ребят — и слава богу! А об остальном Сергеев старался не вспоминать.

Сейчас все было проще. Не было пылающего в ночи, как факел, сухогруза, не было прыгающих по волнам резиновых лодчонок и туши субмарины, всплывшей из глубины им навстречу, тоже не было.

Зато был провал в земле, похожий на траншею, несколько метров расстояния до врага и шансы пятьдесят на пятьдесят. Высокие шансы, если рассуждать, как Мангуст. Если работают рефлексы. Только одно «но»: было Михаилу на пару десятков лет больше, чем было тогда.

Сергеев не прекратил двигаться ни на миг, даже с шага не сбился, ныряя вперед и левее, чтобы противник не успел развернуть ствол в его сторону. Уже падая на левое плечо для полукувырка, потянул за спуск автомата. «Калаш» выплюнул струю огня и свинца. Над ухом загрохотало — противник тоже успел выстрелить. Михаил, как еж, свернувшийся в клубок, поменял траекторию движения и вскочил на ноги, разыскивая цель стволом автомата.

Боли он не чувствовал, значит, пролетело мимо. Но не факт — выброс адреналина был такой, что боли он мог и не почувствовать. А вот он не промазал. Противник лежал ничком. Пули прошли навылет, разорвав в клочья бушлат на его спине. Из отверстий торчали клочья ваты. Но он был еще жив и сучил ногами, обутыми в полусапоги, словно старался убежать.

В один прыжок Сергеев навис над лежащим телом и рывком перевернул его на спину, тыча стволом в простреленную грудь врага.

Это была девушка. Почти подросток. Лет пятнадцати-шестнадцати, не больше. Наверное, ровесница Молчуна. Глаза у нее были открыты и полны такого ужаса, что Сергеев едва не закричал, встретившись с ней взглядом.

Очередь прошила ее снизу вверх, от паха до груди разворотив все, что можно. Крови не было, она еще скапливалась под одеждой, но дымящиеся дырки на ее куртке четко указывали на места ранений. И говорить она уже не могла. Кровь выплескивалась изо рта, едва она приоткрывала губы. Худые, грязные пальцы скребли землю, и тело содрогалось в агонии.

Сергеев опустился на землю рядом с ней, словно надувная игрушка, из которой выпустили воздух, и сел, положив автомат рядом.

Шапка с девчонки слетела при падении и неровно стриженная, грязная челка упала на глаза, из которых внезапно потекли крупные, как горошины, слезы, прочерчивающие на перепачканных щеках влажные дорожки.

— Что же ты… — сказал Сергеев севшим голосом. — Как же это так?

Она захрипела, выплевывая кровь, и опять забила ногами, косясь на Михаила безумным взглядом, из которого уже начала исчезать жизнь.

И тогда он нашел ее руку и крепко сжал в ладони, ощутив, как сперло дыхание и внезапно стало тяжелым, словно кусок свинца, сердце. Глаза ее, только что казавшиеся черными от боли, вдруг стали мертвыми и голубыми, как льдинки. Рот приоткрылся.

«Будь все проклято, — подумал Сергеев, и закрыл ей глаза. — Будь все проклято! Это же дети. Она, Молчун… Сколько еще таких здесь? Сотни? Тысячи? Сколько их рождается каждый год? Сколько умирает? Ведь здесь тоже идет жизнь, если это можно назвать жизнью. Тут тоже растут дети. Плоды любви, насилия, похоти или простой неосторожности, но они рождаются и начинают жить здесь. Что же вырастет из них? Что видела эта мертвая девчонка за свои шестнадцать лет? Во что играла? Из чего мастерила кукол? Или, может быть, они уже не играют в кукол?»

Сергеев откинул голову далеко назад, так, что даже стало больно в затылке, и со свистом втянул воздух через плотно сжатые зубы.

— Сколько надо времени, чтобы поколение выросло нелюдями? Неужели так мало? И самое страшное то, что они считают это жизнью. Нормальной, обыденной жизнью. И не знают другой. Прости меня, Господи! И ее прости. Мангуст был прав — в рай нам не попасть никогда! Отсюда тоже прямая дорога в ад. Без отпущения грехов, без отходной молитвы. И тело никогда не упокоится в освященной земле. Сколько таких неглубоких могил на Ничьей Земле, кто посчитает? Прости ее, Господи! Не надо меня — ее прости! Поверь, Господи, не было у нее другого пути или она не знала о нем. Прояви милосердие, Господи, к детям и зверям, о нас не прошу. Мы не дети, а звери лучше нас. Аминь.

Сергеев, неожиданно для себя самого, неумело перекрестился и встал над телом, держа автомат за ремень.

В укрытии, возле сгнившего ларька, их с Молчуном ждали еще два стрелка. Все было просто. Надо было выжить. Остальное не имело никакого значения. Что толку каяться, если новый грех неизбежен?

Через двадцать пять шагов от места, где, упершись лицом в низкое небо, лежала девочка, он вышел стрелкам во фланг и накрыл «гнездо» первой же гранатой. Выскочившего из-за ларька раненого, Молчун срезал на бегу короткой очередью. Все четверо убитых были подростками, не дожившими до совершеннолетия.

И поделать тут ничего было нельзя.

Стало темно, но они потратили два часа драгоценного времени и комплект батареек для фонаря для того, чтобы похоронить тела, правда в общей могиле.

Молчун пожал плечами в недоумении, но спорить не стал.

Крест Сергеев соорудил из двух кусков арматуры, связанных огрызком ржавой проволоки.

Говорят, что есть почти у каждого человека шестое чувство. Сергеев был в этом уверен.

Собственный опыт, как ни крути, значительно скорее станет критерием истины, чем самый что ни на есть живописно поданный чужой. И все потому, что он выстрадан, выношен и синяки от этого самого опыта с собственного, горячо любимого организма не сходят годами, живо напоминая о промахах и сделанных глупостях.

Иногда опыт прийти не успевает. В некоторых, достаточно специфичных профессиях человек успевает умереть раньше, чем поумнеть. Впрочем, бывает, что и профессия ни при чем. Просто — не задалось, и все. Таких вот невезучих Сергеев на своем веку повидал немало.

Везение ли, провидение ли, обычная ли привычка к соблюдению предосторожности или то самое «предчувствие» — шестое чувство — заставило Михаила вернуться к двери, чтобы подставить под дверную ручку спинку стула, но это спасло ему и Блинову жизнь.

Когда ручка, чуть провернувшись, негромко клацнула по металлической трубке и опять вернулась в исходное положение, Сергеев застыл, не успев дойти до кровати, как первоклашка в детской игре «Замри!». Блинчик, с привязанными к растяжкам руками и ногами, спал беспокойным сном и похрапывал, как сытый поросенок, — снотворное подействовало. И Михаил, глядя на сопящего Блинова, в очередной раз вспомнил о Боге и интуиции.

Его болеутоляющая и снотворная пилюли все еще лежали в маленькой пластиковой рюмочке возле стакана с водой, стоящего на столике, и он подумал, что иногда смерть имеет очень безопасный вид. Две желатиновые капсулы — одна — убийца боли, вторая — убийца бессонницы. В этой ситуации несколько миллиграммов порошка, заключенных в них, были страшнее пистолетной пули, выпущенной в упор.

Бесшумно и стремительно, как большой кот, по недоразумению вставший на задние лапы, Сергеев метнулся к двери и, приникнув к косяку, обратился в слух.

За дверью стояла тишина — все-таки коренастый и высокий были профессионалами, но они пришли сюда, чтобы действовать, а не выжидать. Тем более что в коридоре и на лестнице лежали трупы и времени на то, чтобы затаиться и нанести удар неожиданно, уже не было. Ни коренастый, ни высокий особых ошибок не допустили. Все шло, как шло — просто за спиной у каждого из действующих лиц стоял Его величество случай.

И только Сергееву он вовремя шепнул на ухо: «Берегись!»

Деваться из палаты было некуда.

Просторная, под двадцать пять квадратов, комната. Огромное, в полстены, окно и санузел, начисто лишенный окон. Душевая кабинка, унитаз, возле которого была привинчена к кафелю огромная никелированная ручка, биде, большая ванна и зеркальный шкафчик над умывальником. В ванной было все, но не было жизненно необходимого подземного хода. Из нее можно было только просочиться в канализацию. А из палаты — выпрыгнуть в окно. Обе возможности Сергеева не радовали.

За массивной (слава богу!) дверью зашептались. Потом кто-то снова тронул ручку. Раздалось металлическое полязгивание. Опять шепот.

Михаил, которого когда-то прилежно учили, как надо действовать в подобных ситуациях, прикинул, сколько времени у него осталось на раздумья, и внутренне похолодел. По всему выходило, что лимит уже исчерпан. Если бы дверь открывалась внутрь, а не наружу, концерт бы закончился еще минуту назад.

Ручка опять задвигалась.

«Куда? Куда деваться?»

Сергеев в десятый раз пробежал по комнате глазами.

«Ловушка, да и только! Ясно, что надо привлечь внимание. Разбить окно, например, — шуму будет на всю Феофанию. А самим после этого куда? Еще минута — и они разнесут дверь возле замка. Сколько их там? Двое? В два ствола ударят — войдут, как дети в школу. Проще некуда. Пушки у них с глушителями. Дверь, хоть и тяжелая, но деревянная. Покрошат на щепу. Нужно убежище. А его нет. Думай, Сергеев, думай! Не бывает безвыходных ситуаций, бывают хреновые мыслители!

Стул, две кровати, два столика, две тумбочки.

Хорошо бы привалить дверь шкафом, но он тут стенной, встроенный — не привалишь. Растяжки, на которых висят Блинчиковы конечности, красивы, но бесполезны. Ну и?… Что делать будем?»

Владимир Анатольевич басовито всхрапнул во сне и выразительно зачмокал губами. Сон, скорее всего, был приятный.

Несмотря на то что сердце у Сергеева отстукивало в ритме давно вышедшего из моды диско, сам он сохранял хладнокровие. Скорее, по привычке и по необходимости — страшно-то было по-настоящему. Не от ожидания неминуемой смерти — еще поборемся, если войдут. На коленях умирать никто не собирается! Страшно было от другого… От бессилия. Именно от него страшно сильным людям.

Кровати, на которых они лежали, были массивными, прочными сооружениями на…

«На колесах! На колесах!»

Сергеев невольно расплылся в улыбке и сразу стал похож на рассвирепевшего Чеширского Кота — больно уж широкая, не по ситуации, получилась улыбочка.

Он попытался нагнуться, но в результате тут же рухнул на колени. В повязке, стягивавшей ребра потуже корсета, особо не понагибаешься.

Колеса фиксировались защелками. Зная их расположение, можно было бы и не наклоняться — защелка легко откидывалась ногой, как тормоз на детской коляске. За несколько секунд Михаил высвободил фиксаторы и покатил кровать Блинова в ванную. Господин депутат безмятежно посапывал, и Сергеев подумал, что Блинчика таким нехитрым способом можно было довезти и до Москвы — лишь бы за плечи не трясли.

Размеры умывальной позволяли даже развернуться, что Михаил и сделал, установив кровать параллельно стальной ванне, обложенной дорогой кафельной плиткой. Он тут же вернулся в палату и, клацнув фиксаторами, поволок в умывальную собственную кровать. Хоть вес был небольшим, не успевшие поджить мышцы и сухожилия запротестовали с новой силой. Он уже вволакивал свою ношу в ванную, протискиваясь в дверной проем, когда снаружи застрочили автоматы. Деревянная крошка брызнула вовнутрь, как опилки, летящие от работающей циркулярной пилы. Пули зазвенели о батарею отопления и вдребезги разнесли огромное оконное стекло, что Сергеев примерялся и сам сделать через пару секунд. Осколки блестящим водопадом рухнули вниз, вдоль стены здания, накрыв несколько машин дежурных врачей. Получилось, на взгляд Сергеева, так даже очень удачно — внизу истошно заорали автомобильные «сигналки» и почти сразу зазвучали встревоженные выкрики бойцов службы внешней охраны.

Но помочь это Сергееву не могло. Времени на то, чтобы добежать снизу до их палаты, у охраны не было — одна из пуль угодила в «цугалик» замка, и он вылетел прочь, как пробка из-под шампанского. В тот момент, когда сломалась защелка, Сергеев, хрустя суставами, приподнял один край кровати над головой, насколько мог высоко, и босой ногой, сам удивившись тому, как это у него легко, по-обезьяньи, вышло, захлопнул дверь ванной. И тут же выскочил из-под тяжеленного груза, с грохотом обрушив его на кафельный пол.

— Ты чего, Умка! — прошипел было со сна очнувшийся Блинов и тут же онемел окончательно, увидев белое лицо Сергеева и прилипшую к нему крепче, чем жевательная резинка к брюкам, страшноватую улыбку.

Две кровати, поставленные буквой «Т», поперечина которой упиралась в ванну, а ножка одной стороной в дверь, а второй — в другую кровать, образовали неплохую баррикаду: приоткрыть дверь еще можно, а вот войти было проблемой, решить которую быстро не получилось бы и у Терминатора.

Войти-то было тяжело, но вот стрелять через двери в ванную было легче, чем через входные. Они были более легкими, благо еще, что не филенчатыми — филенка вылетела бы от первого выстрела, и Блинов с Сергеевым оказались бы в роли жестяных зайчиков в тире ДОСААФ.

Блинчик смотрел на Сергеева ошалело, как смотрит на хозяина упавший в воду домашний кот. Он не соображал, что именно произошло, но понимал, что случилось что-то очень плохое. Если бы не седативный эффект от выпитых лекарств, то крику, пожалуй, было бы — хоть уши затыкай!

За дверью затопали.

Сергеев ухватил Блинова за пижаму со сноровкой дзюдоиста, выдернул его из сбруи и вместе с ним рухнул в ванную, накрывая Владимира Анатольевича телом. Гипсовые повязки Блинчика грянули об эмалированный металл, и он заорал, как раненый лось. Было действительно больно, и Сергеев догадывался насколько. Но церемониться не приходилось.

Десятки пуль прошили двери, рикошетируя по умывальной, дробя кафель и пробивая трубы. Со звуком, похожим на щелчок циркового кнута, разлетелся, разбрасывая осколки, унитаз, лопнуло биде. Ударили струи воды, заклубился пар. Рассыпался на мелкие стеклянные брызги, потеряв на лету дверцы, зеркальный умывальный шкафчик.

От прямых попаданий ванна гудела, как колокол. Блинов, придавленный Сергеевым ко дну, ворочаться перестал: только тряс головой, словно извозчичий мерин.

Вызывающе громко залязгали сменяемые убийцами магазины — хотя к этому моменту нагревшиеся глушители уже не полностью скрадывали звук выстрелов, шелест ходящего вдоль затворной рамы затвора был слышнее, чем выхлоп от стрельбы.

Кто-то тяжело, всем телом ударил в дверь — баррикада заскрежетала, но выдержала. Еще удар — опять безрезультатный, и на умывальную комнату снова обрушился свинцовый шквал.

Сергеев представил себе, как сейчас несется по коридорам охрана, в большинстве своем безоружная (разве можно снаряженный кусками резины «газовик» считать оружием?), и мысленно ее пожалел. Летели ребята на шум, как бабочки на горящую лампу, и ждал их плотный огонь двух профессионалов — хорошо вооруженных, безжалостных и обозленных неудачей.

В дверь опять ударили, на этот раз ногой — простреленное в доброй сотне мест полотно лопнуло, но не развалилось.

Блинов замычал и задергался. Ванна начала заполняться водой, брызжущей из разбитых труб, и партийный лидер рисковал утонуть на глубине не более пары сантиметров. Приподниматься Сергееву вовсе не улыбалось — ранение в задницу было бы не только унизительным, но и мучительным. Это только в кино смешно, а на самом деле Михаил знал нескольких парней, которые чуть на тот свет не отправились после ранения в столь пикантное место. А один из них так и остался инвалидом. Но ванна была тесная и мелкая для двоих, учитывая, что габаритами Блинов уж никак не походил на приму-балерину и сам Сергеев не был цветочным эльфом, то ворочаться в ней было занятием небезопасным. Блинов булькал и плевался водой, как закипающий чайник.

Мысленно призвав на помощь фортуну, Сергеев извернулся, для чего таки пришлось приподнять зад над краем ванны, и, ухватив Блинова не столько за остатки волос на черепе, сколько за жирную складку на затылке, приподнял физиономию надежды национал-демократии над водой. С физиономии Блинчика струями текло, он косил глаз на Сергеева, напоминая выражением лица испуганную лошадь.

За дверью заматерились. Опять затрещал автомат.

— Стоять! — закричал кто-то истошно. Зачихал, забухтел, изрыгая свинец, окончательно испорченный глушитель. Тяжело рухнуло тело. Хлестко ударили пистолетные выстрелы. Стон. Опять выстрел. Короткий вскрик, перешедший в хрипение. Сухо, уже без «глушака», затрещал пистолет-пулемет. Кто-то, топая, побежал по коридору.

Внизу, под стенами здания, взвыли сирены: какой-то из многочисленных киевских спецотрядов с пернатым именем летел на выручку. Шума за дверями больше не было. Только в коридоре кто-то плакал. По-детски плакал, жалобно, с подвываниями и всхлипами.

Михаил осторожно поднял голову. Видно вокруг было неважно. В воздухе висела густая взвесь пара и пыли. По всей комнате хлестали струи горячей и холодной воды. Одежда и на нем, и на Блинчике была насквозь мокрая.

— Кажется, все, Вова, — сказал Сергеев и не узнал своего голоса. Звуки из пересохшего горла выходили с трудом. Пить хотелось страшно. — Я встану и осмотрюсь. Ты лежи пока.

— Умка, — сказал Блинов, выворачивая шею на какой-то немыслимый угол, чтобы рассмотреть Сергеева. — Умка, ты же меня опять спас! Я же теперь твой должник по гроб жизни! Ты же мне брат теперь, Умка!

— Лежи уж, брат, — усмехнулся Сергеев, выползая из ванны и стараясь не сильно топтать коленями и так основательно измятого Блинова. — Хорошо хоть не «брателло» назвал. С тебя станется.

— Я тебе должен, Сергеев, — затараторил Владимир Анатольевич.

Похоже, начинался «отходняк»: с истерикой и обильным словоизвержением, как в классических случаях, описанных в учебниках по психологии. Было бы сейчас время «колоть» Блинова — лопнул бы он, как подопревший грецкий орех, с легким хрустом, и выложил бы все, о чем спрашивали. Мужик он сильный. Состояние недержания речи у него долго не продлится — сработает подкорка, и все: закрылась раковинка, сбежал рачок.

— Я тебе по жизни должен. Это же счастье, что я тебя встретил, Сергеев! Мое счастье!

Блинчик попытался перевернуться и сесть, но ничего не вышло — он вошел в ванну туго, как пробка в бутылочное горлышко, — без штопора не вытащишь. В другое время зрелище могло показаться комичным, но сейчас Михаила на смех не тянуло.

Осторожно ступая босыми ногами по скользкому, усеянному осколками стекла и фаянса полу, Сергеев приблизился к двери, выглядевшей, как дуршлаг. Где-то далеко в здании еще хлопали выстрелы. Раненый в коридоре продолжал выть. В плохо освещенной палате движения не просматривалось, но поручиться за то, что из темноты по ним не ударит очередь, Сергеев не мог. А, значит, Владимир Анатольевич, щебечущий, как половозрелая канарейка, должен был пока оставаться в своем металлическом ложе. Вот только переложить его следовало поудобнее — захлебнется скоро, а воду перекрыть негде.

— Потерпи, Вова, — попросил Сергеев и приготовился рывком перевернуть Блинчика, но, к удивлению, сил особых прикладывать не пришлось. Воды набралось столько, что слегка приподнятый вверх Блинов, всплыл на поверхность, как кусок пробки, и так же легко перевернулся. Затянутые в гипс конечности сразу же затонули снова, отчего Блинов принял достаточно нелепую и смешную позу, в которой застыл, преданно глядя на Сергеева снизу вверх. Ну вылитый бульдог в ожидании кусочка сырой печенки!

Такое состояние Михаилу было знакомо. После полной нервной отдачи начинался «расслабон», чем-то напоминающий то состояние, которое наступает после ста граммов спирта, выпитых в тяжелом похмелье, когда к черно-белой, нечеткой картинке внезапно возвращается цвет. Ощущение чудом сохранённой жизни пьянило лучше любой выпивки. Сладостное понимание того, что на этот раз, да, миновало, ты дышишь, ты осязаешь мир, наполняло такой радостью, что эмоции было невозможно удержать под контролем.

Вода, в которой они бултыхались, была холодной. Если бы в ванну хлестало горячей водой, им бы точно не поздоровилось: по трубам тек почти кипяток. У Феофании была своя котельная, и газа там не жалели.

— Ты двери не открывай, — зашептал Блинов, суетливо хватая Сергеева за руки. — Пусть кто-то из наших приедет! Не открывай, Умка! Вдруг они еще там?!

— Никого там нет, — сказал Сергеев. — Ушли. Только раненый кричит. Слышишь, Блинчик?

Блинов закивал быстро, как китайский болванчик.

— Слышу. Не открывай. Я никому не верю. Пусть наши приедут. Васильевич пусть приедет.

— Как я тебе их позову? — отозвался Михаил с раздражением. — По батарее? Мобилки в палате остались. Что нам с тобой тут до утра сидеть?

— Они приедут, — произнес Владимир Анатольевич с глубокой убежденностью в голосе. — Вот увидишь. Обязательно приедут. Они узнают, им позвонят.

Внезапно он начал мелко трястись всем телом, залязгал зубами — звонко, как кастаньетами. «Отходняк» продолжался. Господин Блинов начинал приходить в себя.

Сидеть в разгромленном санузле и дальше было словно прятать голову под крыло. Еще через пять минут Блинчик будет соображать нормально и его можно перенести в палату. К тому же Сергеев был уверен, что те, кто в них стрелял, давно покинули здание. Если смогли, конечно. Стрельба внизу была серьезная.

— Не бойся, Вова, — повторил он и принялся оттаскивать от изрешеченных дверей импровизированную баррикаду.

Воды на полу было почти по щиколотку.

В палате было темно — только из коридора в настежь открытую дверь лился мутный свет ламп накаливания. Пахло порохом, в воздухе висел сизый дымок. Сергеев осторожно шагнул из умывальной, с опаской ступая босыми ступнями по хлюпающему ковролину.

Поперек дверного проема, облокотясь о косяк, полулежал мужчина. Рассмотреть его в контражуре Михаил не мог, но именно его стоны они и слышали. Вокруг него растекалась лужа, казавшаяся черной в тени и становившаяся темно-красной, выползая в коридор. Мужчина все время пытался приподняться, подтягивая к животу ногу, но потом опять ее распрямлял, словно полураздавленный кузнечик.

Второе тело, неподвижно лежащее под стеной, Михаил заметил не сразу. Больше в палате никого не было. Медленно, с опаской продвигаясь к выходу, Сергеев наступил на гильзу и зашипел от боли. Гильзы были повсюду, казалось, ими засыпан весь пол в комнате и коридоре. Нападавшие патронов не жалели.

Сергеев наклонился к раненому, перекрывавшему телом проем, — на нем был «камуфляж» с нашивкой «охрана» на левой стороне груди. Несколько пуль угодили в живот — сколько, Сергеев понять не мог, все было залито кровью, а одна, попавшая в бедро, перебила кость и, скорее всего, артерию. Он поднял на Михаила взгляд, совершенно бессмысленный, пустой — жизнь уже покидала тело, застонал утробно, не открывая рта, и умер.

Сергеев много раз видел смерть. Смерть разную: и бессмысленную, и героическую, и случайную. И свыкся с мыслью, что смерть, в любом из ее ликов, столь же естественна, как жизнь.

— Это две стороны одной медали, — говорил Кудрявый, — как орел и решка. Монета взлетает, падает, и в результате выпадет или одно, или другое. Шансы равны. Точно известно — не будет «рубо». Так чего волноваться?

Говорил он это перед выходом из Новороссийска, за четыре дня до того, как сгорел заживо. И было ему всего двадцать девять лет от роду.

Уходя в отставку, Михаил надеялся, что его жизнь изменится навсегда. Что не будет в ней более ничего такого, что холодными зимними вечерами будит не самые приятные воспоминания. Пройдет несколько лет, и из глубин памяти перестанут всплывать лица тех, кто давно ушел из этого мира. По его, Сергеева, вине или к его же сожалению, но ушли. Он всерьез рассчитывал на это. Но…

Человек только предполагает… Вот, оказывается, как много может изменить одна случайная встреча. Или неслучайная? Скорее всего, начало положил случай. А вот дальше…

Слишком уж хватким, дальновидным и жестким политиком был Блинчик. И как искусно под маской обычной дружбы скрывалась заинтересованность. Если бы не та фраза Рашида! Но из песни слов не выбросишь. Да и все, что произошло далее, вплоть до настоящего момента, ложилось в пробитое словами Раша русло как нельзя лучше. В конце концов, разве не случалось в жизни так, что оброненная в произвольный момент времени монета, лопнувший шнурок, раздавшийся телефонный звонок сдвигал с места целую цепь глубинно связанных событий, цепляющихся друг за друга с неожиданным упорством? Разве не было так, что непроизвольно брошенный взгляд, какой-то жест, слово, произнесенное невзначай, запускали таинственный механизм, вызывающий к жизни множество совершенно необъяснимых с точки зрения банальной логики событий, поступков самых разных людей?

Все это попахивало мистикой, но Михаил твердо знал, что мистики в этом не было ни на грош. Миром правила случайность. Ее можно было назвать вероятностью наступления событий, жребием, судьбой, законами больших чисел — все было бы одинаково правильным, но не было бы правдой. Правды не знал никто.

Сергеев никогда не верил в чудеса и знал, что за маской провидения слишком часто скрывается чей-то жесткий расчет. Очень это удобное место для того, чтобы спрятать плохие намерения. Одно дело — склонить голову под ударом судьбы, и совершенно другое — подчиниться злой воле человека. То, что происходило с ним, после встречи с Рашидом не казалось случайностью. Случайностью было то, что в круговороте событий последних дней он не только остался в живых сам (на что учили, в конце-то концов!), но и выволок Блинчика — личность во всех смыслах, конечно, таинственную, но смертную, как и все.

За последние несколько дней вокруг них с Блиновым умерло столько людей, что Михаилу показалось, что он участвует в небольшом военном конфликте.

Но войны не было. За окнами дремал мирный столичный город. Не Нью-Йорк какой-нибудь, со своим Гарлемом, не Чикаго и не дымный Детройт. Был за окнами город Киев, мирный и слегка провинциальный, и весна года 1999 от Рождества Христова. Весна, которую он мог и не пережить, по каким-то важным для Блинова и совершенно непонятным для него, Сергеева, причинам.

«Ты мне все расскажешь, господин Блинов, — подумал Сергеев, ощущая, что в нем закипает злость. — Хорош же столп новой государственности, если за одно нахождение рядом с ним ты можешь отправиться к праотцам. Вот очухаешься, таинственный ты мой, и сразу все мне расскажешь. Не захочешь — уйду к ядреной фене, пусть тебя достреливают, будешь жалеть об этом всю жизнь — сколько там ее у тебя останется? А, судя по тому, как за тебя взялись, то жалеть тебе придется недолго. От силы — сутки».

Он осторожно перешагнул через замершее тело, стараясь не наступить в густую красную лужу, и выглянул в коридор — пустой и ярко освещенный.

Длинный и широкий проход, застеленный сбившейся ковровой дорожкой, был затянут пороховым дымком, как вуалью.

Еще тело. И еще.

Гильзы — россыпью, по всему коридору. На стене размашистый мазок красным, с брызгами и двумя нечеткими отпечатками ладоней, похожими на следы раздавленных насекомых.

Дальше Сергеев не пошел. Не то чтобы побоялся, нет! По его разумению, бояться уже было некого. С минуты на минуту на этаж влетят спецназовцы и за ними Васильевич. Или, если шеф безопасности у Титаренко правильный, то сначала Васильевич, а уж потом спецназ. Начнется обычное в таких случаях черт-те что — обмеры, замеры, фото, допросы. Метушня вся эта ментовская, поганая до крайности и необходимая, если разобраться.

«Проблема в том, — подумал Сергеев, возвращаясь в ванную комнату, — что и разбираться никто особо не будет. Есть у меня подозрение, что все, ну буквально все, кроме меня, убийцу знают. Или, по крайней мере, представляют себе, откуда у этой истории ноги растут. Один только я, как Рыцарь Печального Образа, размышляю над странной сущностью ветряных мельниц и плюс ко всему рискую получить в организм несколько граммов свинца. Вопрос один — на кой я это делаю? И вопрос два — почему мне до сих пор никто и ничего не объяснил?»

Блинчик уже полусидел-полулежал в ванне, крутя головой в нетерпении. Мужик он все-таки был крепкий — истерика прошла.

«Интересно, — подумал с ехидцей Сергеев, — какую роль в этом сыграла холодная вода?»

— Ну? — спросил Владимир Анатольевич с любопытством. — Что там?

Михаил зажег свет, сначала в гостиной, а потом и в ванной. Надежда на то, чтобы сделать звонки с мобильных испарилась, как только Сергеев увидел, во что пули превратили небольшой столик, на котором они лежали. Вот зарядные сохранились в целости и сохранности, но с зарядного, к сожалению, не позвонишь. У дверей в умывальную одиноко лежала батарейка от его «Нокия». Остальных частей не было видно.

— Ну? — повторил Блинов с нетерпением.

Сергеев промолчал и, поискав в разгромленной палате свои любимые домашние тапки, принесенные заботливой Плотниковой, вытрусил из них воду и обломки чего-то пластмассового, надел на мокрые ноги.

— Что там, Миша? — сказал Блинчик, которому от молчания Сергеева явно стало неуютно. — Есть там кто-нибудь? Что ты молчишь? Никого?

— Ну почему никого? — произнес Сергеев спокойно.

Где-то внизу, на лестнице, застучали сапоги. Помощь спешила со всех ног. Клацнул, включившись, вызванный лифт. На вопросы у Сергеева оставалось едва ли не пара минут. И то, если спецназовцы не рванут по коридору, как стадо буйволов от лесного пожара, а проявят разумную осторожность.

— Есть там кое-кто, — продолжил он, не повышая голоса. — Только уже мертвый. Охрана твоя. Сидорчука ребята, то есть Васильевича, которого ты так ждешь. Все лежат. Больничных положили. Видишь ли, Вова, есть у меня подозрение, что ты ввязался в игру, из которой выход только один — в хорошем костюме и дорогом полированном гробу. То, что ты в эту игру играешь, — дело твое. Как говорил один мой друг, которого ты не знал и, на твое и его счастье, уже не узнаешь: «Ты такой умный, что нам с удовольствием будет тебя не хватать!» Но, ответь: что здесь делаю я? Спасаю? Кого? И от чего? Видишь, сколько вопросов? Блинов, я готов сделать очень много ради старой дружбы, но все-таки умереть за тебя — это перебор. Я не готов пасть смертью храбрых только потому, что мы с тобой когда-то, очень много лет назад, спали на соседних кроватях и ходили вместе пописать, когда приспичит.

— Что ты хочешь узнать, Миша?

— От тебя? Ровным счетом ничего. Я все-таки рисковал ради старого друга. Зачем ставить его в неудобное положение? Но теперь я хочу уйти. Просто уйти. Пока этот шум на лестнице не стал громче. И со мной не случилось что-нибудь еще. Я имею в виду что-нибудь фатальное.

Блинов изменился в лице. Свет от единственной уцелевшей в ванной лампы падал на него сверху, отражался от воды и бросал блики на клубящийся пар, придавая мизансцене демонический оттенок, чего, собственно говоря, Сергееву и надо было. Шум и топот, несущийся снизу, Владимир Анатольевич слышать не мог — мешала хлещущая из пробитых труб вода. Но ситуация была такой, что в слова Сергеева он поверил сразу и безоговорочно. Да Сергеев и не стал бы врать — снизу действительно бежали. Только вот кто?

Блинчик понял все, как было надо Сергееву, — может быть, сказался перенесенный только что испуг, а может быть, умение Сергеева «подать» информацию, но по лицу лидера национал-демократов стало видно, что он помертвел.

— А когда я уйду, — Сергеев тщательно выговаривал, словно бросая их в Блинова, — и ты останешься один на один с теми, кто сюда ворвется, подумай, пожалуйста, о том, что я предлагал тебе объясниться, а ты почему-то предпочел разыграть меня втемную.

— Я не разыгрывал тебя втемную, Умка, — быстро произнес Блинов дрожащим, срывающимся голосом. — Я тебя не разыгрывал, у меня этого и в мыслях не было!

— Да? — спросил Сергеев, иронично приподняв бровь. — Серьезно?

— Я не шучу.

— Чем в действительности занимается Раш?

— Умка, — сказал Блинов испуганно, — ну при чем тут Раш? Что ты мешаешь праведное с грешным?

— Я пошел, — сказал Сергеев. — Надоело. С тобой, как с человеком, а ты… Жопа ты, Блинов! Был ею и ею умрешь!

Увидев, что Сергеев начал поворачиваться к нему спиной, чтобы уйти, Блинов рванулся из ванны, как волк из капкана. Вода плеснула во все стороны, словно упитанного депутата уронили с высоты нескольких метров.

— Умка! — заорал Блинов. — Не уходи! Меня же пристрелят как собаку! Я тебя прошу!

— Раш? — сказал Сергеев через плечо.

— Блядь, — сказал Блинов в сердцах. — Оружие. Оружие — основной бизнес Раша. Ну что, полегчало?

— Ага. Куда?

— Что куда?

— Оружие — куда?

— Хер его знает, Умка! Я-то тут при чем?

— Мне таки уйти?

— Нет. Я точно не знаю, Миша.

— Скажи неточно.

— В Азербайджан, это я знаю.

— Ну, это только ленивый не знает. Еще?

Сергеев прислушался. Шаги звучали пролета на два ниже. Лифты уже стояли в вестибюле на этаже, но шагов тех, кто должен был из них уже выйти, не было слышно. Значит, увидели тела и выжидают.

— Говорят, что талибам. И чеченцам. Ливия. Палестина. Но это говорят. Я не знаю.

— На кого паспорт конечного покупателя?

— Я его не оформлял.

— Ты тянешь время.

— Миша, я решаю вопросы — это правда. Но я не занимаюсь бумагами.

(«Не более минуты, — подумал Сергеев, — ну две. Давай, колись, партийный лидер, как большевик в царских застенках! Времени нет!»)

— Зачем я Рашу? Только не плети, что просто хотел увидеть.

— Он действительно тебя хотел увидеть. Но…

— Живее, — сказал Сергеев как можно более равнодушно. — Я слышу шаги в холле.

И показал Блинову подобранный в коридоре пистолет.

Блинчик от страха уже плохо соображал. Глаза его не бегали — они метались, как испуганные тараканы по широкому, лунообразному лицу господина депутата.

— У него к тебе деловое предложение, — невнятно заскулил он, дрожа подбородком. — Умка, он же наш старый товарищ!

— Хасан?

— Он посредник. На Ближнем Востоке посредник. Он каждый раз сюда прилетает. Раш его называет Нукер. Без его команды не платят.

— Ладно. Потом поговорим. Почему в нас стреляют?

— Это недоразумение! — выпалил Владимир Анатольевич. Чувствовалось, что вопрос он ждал, а вот решить четко, что будет врать, не успел.

— Я пошел, — сказал Сергеев грустно и, повернувшись, исчез за дверью, разом выпав из поля зрения Блинова.

— Сергеев! — заорал Блинов так, что Михаил представил, как влетевшие в вестибюль с лестницы спецназовцы от этого вопля замерли, как мыши в амбаре. — Не уходи! Раш дал больше, и мы сорвали сделку. Крупную сделку! Он дал больше в два раза! Это было не мое решение, понимаешь! Но крайний теперь — я! Я договаривался. Зачем ты в это лезешь? Тебе за одно это знание здесь голову отобьют, к ебеней маме! Я и так между двух огней, так еще и ты, козел любопытный.

— Кто был посредник при сорвавшейся сделке?

— Умка!

— Кто?

— Наши были, — сказал Блинов севшим голосом, — Базилевич. Кузьменко. Бывшие наши. Доволен? Дурак ты, Умка! Честное слово — дурак.

— Руки подними, — попросил Сергеев, отшвыривая пистолет на другой конец палаты, и сам поднял руки вверх.

— Ты что делаешь? — успел изумиться Блинчик, но в комнату уже лезли спецназовцы и среди них Васильевич, на этот раз с лицом насмерть перепуганного Дональда Дака, в криво застегнутом костюме и совершенно неимпозантный.

В глазах Блинова, которого бравые ребятушки в несколько рук тащили из ванны, мелькнуло понимание и, тут Сергеев, конечно, мог ошибиться, даже восхищение. Михаил был готов поклясться: Владимир Анатольевич понял трюк и оценил его. Блинчик, не отрываясь, смотрел на Сергеева, пока его самого, мокрого и растерзанного, укладывали на носилки неведомо откуда материализовавшиеся санитары, и даже умудрился помахать здоровой рукой на прощание.

— Состоялся вынос тела, — сказал вполголоса подошедший Васильевич. — После непродолжительной гражданской панихиды…

— Мрачно шутишь, — заметил Михаил, провожая взглядом носилки. — Не любишь, что ли, Блинова?

— А чего его любить — не девушка ведь? — Васильевич пожал плечами. — Курить будешь?

Михаил кивнул.

— Как я понял, — сказал шеф безопасности, щелкая зажигалкой, — опять ты его спас?

Сергеев не ответил. Сигареты были крепкими. Он выпустил в воздух струйку сизого плотного дыма.

— Значит, ты, — констатировал Васильевич, тоже закуривая. — Второй раз за пять дней. Меня уволить надо. Тебя взять.

— Ты-то тут при чем? Какой с тебя спрос?

— Ты — понимаешь. Они — не понимают. Мне было поручено. Я обосрался.

— Ну, положим, тут бы любой обосрался, — возразил Сергеев. — Много они наколотили по дороге?

— До хера. Мои все готовы. Только один пока жив, но будет ли жить дальше — одному Богу известно. Сколько их было?

— Я не видел. Но, судя по всему, двое.

— Значит, одного только упустили. Зер гут. Видел я покойничка внизу. Долговязый такой, в омоновке.

— А второй? — спросил Сергеев.

— Ушел. И ловко так ушел, сучий потрох, что охнуть не успели. Просто ниндзя!

Он окинул взглядом помещение и наморщил кончик своего утиного носа.

— И ты тоже ловок. В ванне отсиделись?

Михаил кивнул.

— Но если бы не твои ребята, которые на шум прибежали, могли вас и не дождаться.

— Ты себя особо не вини, — сказал Васильевич сухо, — работа у них такая — за других умирать. Но за сочувствие — спасибо.

К Сергееву подскочил врач и санитары с носилками.

— Не смейте курить, — этот моложавый доктор в белоснежном халате и насквозь промокших туфлях был действительно возмущен. — Это же больница!

— Придется бросить, — сказал Сергеев и кинул окурок в плещущуюся под ногами воду. Сигарета зашипела и погасла.

— Ложитесь! — приказал врач неприязненным голосом.

Сергеев подчинился.

— Тебя как звать? — спросил он от дверей. — А то все Васильевич, да Васильевич, как сторожа на ферме. Имя-то у тебя есть?

— Валера, — сказал Дональд Дак, тоже кидая окурок под ноги. — Валерий Васильевич, ежели совсем официально. Но ты можешь и без условностей. Я уж потерплю.

— Зер гут, — сказал Сергеев, усмехнувшись, и Васильевич невольно улыбнулся ему в ответ. — Я и сам не люблю условностей.

Заставу они просто обошли. Ярко горящие костры были видны еще за пятьсот метров, — темно, холодно, сыро и страшно — вот народ и грелся. Натолкнуться на пикеты с такой организацией системы патрулирования мог только слепоглухонемой диверсант. Сергеев подумал, что с удовольствием бы вышел к часовым, побеседовал бы и заночевал в одном из жилых, правда, условно жилых, домов в нагорной части города. И заглянул бы к Красавицкому. Надо было подумать и прикинуть по времени — смогут ли они успеть на встречу с Али-Бабой.

Тут, в бывшем Днепропетровске, колония была невелика. В последний раз, когда Сергеев попал сюда, в ней едва насчитывалось триста человек. Численность населения была величиной непостоянной. Сергеев помнил случаи, когда за одну зиму или за один набег какой-нибудь банды такие поселения запросто исчезали с лица земли.

Здешняя колония была известна на всю Зону совместного влияния и называлась «Госпиталь».

Собственно говоря, она и образовалась вокруг Госпиталя — единственного места оказания квалифицированной медицинской помощи на триста километров в округе. Он был организован в дни потопа выжившими в количестве трех штук врачами, одной профессиональной медсестрой и разбившимся здесь же самолетом медицинской авиации, из которого вытащили и передвижную операционную, и лекарства, и многое-многое другое, без чего спасать людей в условиях катастрофы было бы невозможно.

Сюда и сам Сергеев, и те, кто старался хоть как-то помочь людям в Ничьей Земле, по сию пору свозили лекарства: кто новые, доставленные контрабандой, кто найденные на складах, с давно вышедшим сроком годности, но остававшиеся условно эффективными. Особенно когда выбирать было не из чего.

Два года назад, после вспышки желудочных инфекций, население колонии выросло почти в два раза. У Красавицкого были нужные лекарства, и те, кто не умер по пути в Госпиталь от кровавого поноса, остались здесь зимовать, да так и прижились.

Город когда-то был большим, с едой проблем не было — военные склады, супермаркеты, базы могли дать пропитание и большему количеству людей на пятнадцать-двадцать лет. Те, кто посмелее, помимо мародерства в развалинах промышляли еще и охотой. Но тут, кроме риска не выйти из леса, существовал еще и риск забрести на зараженные территории или застрелить дичь, которая там попаслась. Такой дичи в окрестностях Днепра, там, где заражение химикатами и радиоактивными материалами оставалось наибольшим, было несчетное количество.

А спустя год после демографического взрыва, то есть прошлой осенью, колония наполовину опустела — виной тому стала колодезная вода, в которую попали ядовитые химикаты из почвы. Откуда они взялись в глубокой артезианской скважине — не знал никто, но за одну ночь умерло полторы сотни людей — все, кто набрал из скважины воду вечером. Сергеев как раз пришел в Госпиталь с грузом антибиотиков, антисептиков и перевязочных материалов и угодил аккурат на похороны.

Красавицкий рыдал, как ребенок, но самолично организовывал работы по захоронению — осень была теплая, и медлить было нельзя.

Тимуру Красавицкому — отчество у него было татарское, совершенно не выговариваемое — перед потопом едва исполнилось сорок. Был он человек небедный — все-таки своя клиника в полуторамиллионном городе что-нибудь да значит. Жена, трое детей, стабильный бизнес, выездные операции по всей стране, консультации, участие в международных симпозиумах…

Все закончилось в один день. История была чем-то похожа на историю Михаила. Отъезд ненадолго, который оказался отъездом навсегда. Разрушенный, просевший от чудовищного удара воды дом в пригороде. Трупы жены и детей, законсервированные в слое радиоактивного тестообразного ила, — зеленые, раздутые куклы, вросшие в ссохшуюся от жары, омерзительно воняющую химией корку, похожую на скисший творог.

Торопливое прощание, чавкающая под лопатой земля, покрытая тонкой пленкой высыхающей под солнцем плотной слизи. Высыхая, она шла трещинами и светлела, отчего комья могильной земли становились похожи на надкушенные пирожные-безе.

И запах…

Как хорошо Сергеев помнил запах тех дней! При одной мысли о нем, при первом же воспоминании — он заполнял ноздри и ложился тяжелым сладким налетом на язык.

Михаил знал, что Тимур Красавицкий тоже этого никогда не забудет. Погрузневший, седогривый доктор ничего не хотел забывать. Именно поэтому в Зоне совместного влияния и появился Госпиталь — колония и больница одновременно, место, где не стреляли. Место, куда каждый — бандит, мародер, солдат или просто житель Ничьей Земли — мог обратиться за помощью. Это было правило, и, как повелось, за нарушение правила нейтралитета Тимур карал недрогнувшей рукой, с такой жестокостью расправляясь с преступившими закон, что даже слух об этом вызывал дрожь у видавших виды обитателей Зоны.

Мир на территории Госпиталя должен был соблюдаться любой ценой. Любой. И это много говорило об организаторе и хозяине Госпиталя.

С самых первых дней рядом с ним были чудом спасшийся соученик Красавицкого, известный на всю Ничью Землю костоправ и матерщинник Эдик Гринберг и терапевт из Краснодара, приехавший к родственникам погостить на несколько дней, да так и оставшийся в Зоне, — увалень и добряк Борис Головко. Бок о бок с Красавицким постоянно возвышалась могучая, как осадная башня, фигура Иры Говоровой — бывшей медсестры больницы скорой помощи. В спокойной беседе Ирина Константиновна более походила манерами не на операционную сестру, а на степенную, только сильно курящую гранд-даму. Зато в гневе становилась похожа по темпераменту и лексикону на портовую бесшабашную блядь, носящую в волосах стилет вместо шпильки.

В таком состоянии ее боялись все сотрудники и жители Госпиталя, и даже влюбленный в нее много лет Гринберг. Было ей сейчас лет под сорок, но крупные, выразительные черты лица, в зависимости от освещения, делали ее то старше, то моложе критического для женщины возраста. В сумерках ее внешность становилась настолько изменчивой, что даже наблюдательному человеку было бы сложно на глаз определить ее годы. Сама Ирина тему возраста в разговорах старательно обходила.

В гости зайти хотелось. Со стороны пикетов потянуло запахом жареного съестного. В свете кострищ мелькали тени, до гостеприимного тепла было пять минут ходьбы.

Михаила в Госпитале знали и любили и всегда принимали как самого желанного гостя. Дело было не только в том, что Сергеев в какой-то мере мог считаться сотрудником больницы, и лекарства, им привезенные контрабандой из России и Конфедерации, спасли немало жизней. С врачами госпиталя его связывала многолетняя крепкая дружба. Он не настолько устал, чтобы прервать путь, но достаточно, чтобы сделать незапланированную остановку. Соблазн пожертвовать несколькими часами времени, но поспать, как человек, на постельном белье и в тепле, под одеялом, был велик. Поэтому, проскользнув мимо очередной заставы, они свернули в короткий, засыпанный обломками стен переулок и присели у стены, на свободном от битого кирпича участочке, посоветоваться. Сергеев закурил, пряча огонек сигареты в кулак — на всякий пожарный.

— Ты как? — спросил он у Молчуна тихонько, но голос, отраженный уцелевшими бетонными стенами, прозвучал неожиданно громко и заскакал, словно детский мяч, брошенный в пустую, темную комнату.

— Ак, ак, ак… — повторило эхо и умолкло, словно темнота закрыла ему рот подушкой.

Молчун тоже достал сигарету, но курить не стал — принялся нюхать, водя ею под носом.

— Устал?

Молчун кивнул. Потом посмотрел на Сергеева и пожал плечами, делая неопределенный жест правой рукой.

Это означало:

— Да. Устал. Но если надо — пошли. Я готов.

— Не очень и надо, — сказал Михаил, затягиваясь. — На рандеву мы успеем. Только надо выйти рано утром. Как рассветет. Еще через весь город пилить. Помнишь завод?

Молчун показал, что помнит. Сергеев и сам это знал — ранней осенью они ночевали почти двое суток в огромной коробке цеха с местами сохранившейся кровлей. Молчун слегка подвернул ногу, когда они поднимали сейф из затопленного хранилища, а Сергеев порвал гидрокостюм о торчащую, гнутую арматуру и оцарапал плечо. И в сейфе, как назло, ничего особого не оказалось — так, мелочевка. И костюм было жалко — до слез.

А идти дальше с такой ногой было бы неправильно, тем более что шли они тогда на север, к «Вампирам», на переправу — неспокойные места и соседство с Капищем сулили большие проблемы, особенно если путешествовать с хромым партнером. Вот и пришлось отсиживаться среди искореженного оборудования, которое было когда-то дорогущим прокатным станом, а сейчас представляло собой просто груду металлолома, согнанную в угол гигантской метлой потопа.

— Можем зайти к Тимуру. Поспим пару часов, обогреемся, а утром двинем дальше.

Молчун к Тимуру относился без настороженности, но и без особых симпатий. Он, вообще, испытывал симпатию только к одному человеку — Сергееву. Остальных он просто терпел, не выказывая ни положительных, ни отрицательных эмоций.

— Ну? Куда? Выбирай.

Молчун ткнул большим пальцем за спину в сторону Госпиталя и опять кивнул.

— Значит, на том и порешили, — сказал Михаил. — Дай только докурю, раз уж сидим.

Через десять минут их уже проводили к Тимуру.

Он еще не спал, а вот Головко спал, и Сергеев попросил его не будить. Руководство Госпиталя располагалось там же, где операционные и палаты, — в восстановленном здании, которое когда-то было больницей.

Каждый раз, попадая сюда, Сергеев недоумевал, как Тимуру и его соратникам удалось создать при полном хаосе настолько жизнеспособную систему. Труд и талант, вложенные в эти развалины, превратили их в островок цивилизации. И пусть тут не работал водопровод, пусть генераторы включались только в случае острой необходимости, во время срочных ночных операций, когда обойтись светильниками или факелами было невозможно. Пусть отопление было печным, а туалеты — обычными сортирами казарменного типа на несколько посадочных мест, но все это настолько напоминало прежнюю жизнь, что Сергееву хотелось себя ущипнуть и не проснуться.

Тимур встретил их у входа, в пуховике с капюшоном, наброшенном поверх фланелевой рубашки, в джинсах и тапочках. Домашний, пахнущий антисептиками и неуловимо постаревший со времени их недавней встречи.

Сергеев видел, что Красавицкий потихоньку сдает — сказывались и изнуряющий режим работы, и возраст, и нервное напряжение, в котором Тимур жил без отпусков и выходных, непрерывное, как сердцебиение.

— Могу предложить тебе и твоему Санчо Пансе ванну, — говорил он через плечо, ведя их по длинному больничному коридору, освещенному факелами, воткнутыми в самодельные держатели. — Горячая вода, представляешь, Сергеев! Настоящая горячая вода! Тем более, господа хорошие, что, хоть амбре от вас и нет, выглядите вы не совсем стерильно.

Мадам Говорова, возникшая в одной из дверей, несмотря на нестерильность Сергеева и Молчуна, обняла их обоих, крепко прижав к могучей груди, затянутой в махровый халат.

В коридоре было достаточно тепло — печки-буржуйки, стоявшие по его концам, были раскалены до ровного красноватого свечения. За этим следил дежурный — рослый детина с коротким автоматом на плече, в легкой рубашке. На предплечье у него была белая с красным крестом повязка.

Детина явно смутился при появлении в коридоре такого количества людей. Дежурная сестричка — хрупкое создание в застиранном, но чистеньком белом халате и такой же белой ностальгической косынке — примостилась у стола со стоявшей на нем толстой свечой и читала книжку, а парень выхаживал вокруг гоголем.

— От ванны не откажемся, — сказал Сергеев, чувствуя свою «сбрую» и рюкзак с притороченной к нему кобурой неуместными в такой мирной обстановке. — Намерзлись мы и выпачкались. Слушайте, Тимур, Ириша, вы не слышали, кто тут у вас в округе бузит? Ничего такого не было?

Сергееву не показалось. Он был уверен, что Говорова и Красавицкий переглянулись.

— Значит, встретились? — скорее констатировал, чем спросил Тимур, открывая дверь в так называемую комнату для гостей. — Ну земля им пухом. Заходите, заходите — потом расскажу!

Вода в ванной уже нагревалась. Скорее всего, Красавицкий отдал распоряжение, когда шел их встречать, не дожидаясь согласия. Что может быть лучше для путника после зимней дороги, чем горячая ванна, горячий чай, горячая еда! Как настоящий хирург Тимур решил, что гостям надо начинать с горячей воды. Сергеев, который все еще нес в себе промозглый холод развалин, предпочел бы начать со второго или третьего пункта программы.

Под большим, сваренным из нержавейки баком, стоящим на специальном постаменте, в толстостенном металлическом поддоне на ножках пылали дрова. Из бака к двум деревянным бочкам большого диаметра тянулись трубы. Такие же трубы шли к бочкам и от бака, под которым огонь не пылал.

— Давайте раздевайтесь, — сказал Тимур, усаживаясь на подоконник. — Вода еще с девяти вечера теплая. Мы думали нескольких больных помыть, а потом решили повременить.

Он почесал небритую щеку, а потом свой массивный, покрытый белой щетиной подбородок и поднял глаза к чуть закопченному потолку, в который уходила вентиляционная труба, нависающая над баком огромным пирамидальным раструбом.

— Появились у меня сомнения. Больно уж там раны были нехорошими и заживление…

— Гм, гм, — кашлянула Ирина Константиновна и достала из кармана халата пачку сигарет.

— Ах да, — спохватился Красавицкий, — и действительно… Давайте, ребята. Вам же утром уходить. А еще бы поесть да вздремнуть надо. Да и поболтать хочется. Прыгайте, пока вода хорошая.

Молчун недоуменно посмотрел на Говорову, а потом на Сергеева. Ирина, которая на своем веку повидала столько голых мужиков, что, взявшись за руки, они бы стали цепью отсюда до Москвы, усмехнулась.

— Я постою у окна, — «пропела» Говорова удивительно густым контральто, которое всегда восхищало тех, кто с ней виделся в первый раз, и не переставало поражать своей бархатистостью впоследствии. — Покурю. Отвернувшись, естес-с-с-с-с-твенно. Так что, дружок, можешь не стесняться.

Звук «с» она протянула, но не прошипела его при этом, а словно превратила в долгое «э». Эстэссстно. Это означало, что сейчас Говорова была в образе гранд-дамы.

Сергеев подошел к длинным лавкам, стоящим вдоль стены, и, подавая пример, начал разоблачаться. Молчун устроился рядом.

— Так кого мы встретили, Тимур? — спросил Сергеев, стаскивая через голову свитер. — Что это были за «неуловимые мстители»?

Красавицкий чуть стушевался, на мгновение задумавшись: говорить, не говорить. Это размышление настолько четко нарисовалось на его чуть одутловатом, с глубокими складками вдоль крыльев носа лице, что Михаилу стало понятно, что умение врать, скрывать и выкручиваться никогда не было сильной стороной хозяина Госпиталя.

Резать и шить людскую плоть он умел. Организовать и повести за собой — тоже умел. Умел быть жестоким, когда надо. А вот в политику, дипломатию или разведку его бы не взяли. Не подходил по сути.

— Да видишь ли, Миша, — начал он нерешительно и с тоской и надеждой посмотрел на могучую спину Ирины, застывшей у заклеенного тонировочной пленкой окна. — Тут такое дело…

Он вздохнул. Посмотрел на неподвижную Говорову и опять вздохнул.

— Да, наши это, — сказала Говорова, не поворачивая головы. — Вернее, когда-то эти ребята были наши. Головко проект. Он его «Взгляд в будущее» называл.

Она сделала паузу, затягиваясь густым сигаретным дымом, и продолжила:

— Ну вы там скоро? Давайте по бочкам! А то мне этот пейзаж за окном порядком надоел. Столько лет смотрю, смотрю, а там одно и то же!

Молчун прошлепал босыми ногами по истертому до прозрачности в некоторых местах линолеуму и, попробовав ногой воду, ловко соскочил в бочку, сверкнув при этом голыми мускулистыми ягодицами.

— Будет остывать, — сказал ему Красавицкий, — махни рукой, добавим горячей.

Молчун кивнул и, погрузившись в горячую воду по подбородок, невольно расплылся в улыбке, а Сергеев подумал, что, наверное, это была первая ванна в его жизни. От этой мысли его накрыла такая волна нежности к этому смуглому, худому парнишке, с телом, покрытым шрамами, более подходящими опытному гладиатору, чем юнцу, что Михаил едва не задохнулся.

— Головко уже пару лет пытался поиграть в Макаренко, — произнес Красавицкий извиняющимся тоном. — Все ему хотелось открыть путь к светлому будущему грядущим поколениям.

— Ну, честно говоря, Тимур это начинание поддерживал, — добавила Говорова, стряхивая пепел в консервную банку. — По крайней мере, на начальном этапе.

— Было дело, — признал Тимур и опять потер в смущении подбородок.

Михаил прошел к своей бочке. Вода была горячей, самую малость отдающей химикатами, но все равно восхитительной.

Окунувшись, Сергеев уже через четверть секунды почувствовал, что засыпает. Он запрокинул голову, коснувшись затылком воды, и осторожно пошевелил пальцами ног. Сон наваливался на него с упорством туга-душителя, оседлавшего свою жертву. Под веками зудело, словно глаза засыпали крупным песком. Он рывком погрузился под воду и вынырнул, отфыркиваясь. Это чуть-чуть помогло.

— В общем, — продолжил Красавицкий, — ты же знаешь, что мы привечаем всех, кто приходит. Лишь бы правила выполняли. Никто без работы не остается. Лишних здесь нет — каждый человек на счету. Чего мне было возражать? Тем более, ты же знаешь Борьку, он мертвого уговорит.

— Короче говоря, — Говорова с силой раздавила окурок о край банки, — он собрал детей со всей округи. Дети как дети. Гринберг их от лишая лечил, от фурункулеза. Вшей повывели. Две бывшие училки из наших начали их учить уму-разуму. Из десятка ребят только двое читать могли. По слогам, правда, но тут не до жиру. И тут, мать бы ее безымянную так, черт принес эту девчонку. Мне она сразу не глянулась — на кошку бесшерстную похожа чем-то. У моей соседки до потопа жила такая — египтянка, кажется.

— Ну ты уж не преувеличивай, — попросил Красавицкий, — волосы у нее были.

— Я не сказала, что волос не было. Знаешь, Сергеев, в движении это было, в грации ее. Вот такая вот дистрофичная лысая кошка с хвостом, как у крысы, только длиннее. Погладить противно, и все про себя думаешь, кто ж это так тебя обстриг, милая? Мне бы на татуировки глянуть — мужики, понятно, стесняются. Ей лет четырнадцать-пятнадцать, как она говорит, а формы уже на все двадцать пять — какие уж тут мужики на осмотре!

Она покачала головой, нашла в кармане пачку сигарет, вытряхнула оттуда одну и прикурила от зажигалки, сделанной из гильзы автоматного патрона.

— Она была, — спросил Сергеев, косясь на внимательно прислушивающегося к разговору Молчуна, голова которого торчала из соседней бочки, — дитя Капища?

Красавицкий глубоко вздохнул и развел руками в стороны.

— Точно, — сказала Говорова. — Бинго, Сергеев!

— Ты много куришь, Ира, — внезапно строго заявил Тимур, глядя на Говорову.

Ирина Константиновна хрипловато рассмеялась и, прищурившись, с иронией посмотрела на Красавицкого через сизый табачный дымок.

— Мне рака бояться? Или эмфиземы легких? Ты, Тимурчик, выбери мне смертушку, и я буду знать, чего бояться. А так — на хера мне это счастье? Того бойся, сего бойся… Мы с тобой троих на этой неделе похоронили. И еще пара на подходе. Завтра подхвачу лихорадку — и в дамки. А там не курят. Антибиотики нам нужны, Миша, — она повернулась к Сергееву и продолжила: — Новые нужны, годные. На старые уже ни одна хрень не реагирует.

— Мутагенность страшная, — подтвердил Красавицкий. — А что ты хотел при таком уровне радиации?

Сергеев от микробов не хотел ничего. Только чтобы его с Молчуном они не трогали. Но он понимал, что важнее работы для этих четверых врачей ничего нет и думают они о проблемах Госпиталя днем и ночью. Когда закончится перевязочный материал? Что с нитками? Сколько йода осталось? А антибиотиков? Они могли говорить об этом до бесконечности — Сергеев не раз и не два слушал такие вот стихийно возникающие оперативки. На какую бы тему не шел разговор, он неизменно сворачивал на профессиональные интересы.

— Ну, в общем, — Говорова вздохнула, глубоко, словно продувала легкие перед погружением, — кто такие дети Капища, ты и без меня знаешь. И для чего их в мир посылают — тоже. У нас неприятности начались через пару недель, только мы, к сожалению, их не сразу заметили. И не до того было, и, если честно, Миша, наверное, расслабились.

Кто такие дети Капища и для чего жрецы рассылали их в разные стороны, Сергеев знал не понаслышке. Когда на Севере начали только появляться слухи об идолопоклонниках — такие смутные слухи, ничего конкретного, просто кто-то что-то видел, что-то слышал или беседовал с тем, кто видел и слышал, Михаил поставил для себя жирную отметку в памяти. Не то чтобы сразу поверил в человеческие жертвоприношения, в грубо вырубленных деревянных и каменных идолов, с губами, вымазанными человеческой кровью и ожерельями из внутренностей и зубов на шее, — отдавало это все бульварщиной и мракобесием, даже с учетом той жути, которая творилась на Ничьей Земле со времен потопа.

Сергеев был достаточно скептичен, для того чтобы воспринимать как правду все то, о чем говорили в поселениях. Ничего сверхъестественного в Зоне не творилось, а все, что принимали за нечто фантастическое, на деле оказывалось вполне объяснимым с точки зрения банального материализма.

Сергеев всегда был твердо уверен, что за любой пакостью, которая может случиться или уже случилась в мире, стоят люди или последствия человеческой деятельности, а не вселенские темные силы, и пока ни разу не ошибся. В смутное время всегда появляется огромное количество кликуш, жуликов-чудотворцев, разных там экстрасенсов и представителей новых церквей. В принципе, его старый знакомец Равви-Бондарев использовал тот же самый трюк: предоставив нуждающимся кров, защиту сообщества, объединил их под знаменами старой, как мир, но мало популярной в здешних местах религии.

Причем исказил он ее постулаты под свои потребности так, что любого правоверного иудея хватил бы удар от полковничьих тезисов и сентенций. Но действия Бондарева для его людей и в целом для ЗСВ были со знаком плюс — тут сомнений не было. А вот то, что делали жрецы Капища… Тут вопрос был посложнее.

Сергеев разбирался в язычестве, как всем известное животное в апельсинах, — ну, не было у него в жизни такого интереса, хотя невеждой он не был. И специфика работы, и самолюбие быть неучем не позволяли.

Услышав о творящихся на Севере делах, он по старой привычке попытался накопать хотя бы немного информации о виновниках происходящего. И тут же столкнулся с проблемой. Если об иудаизме, который выбрал для организации общины Бондарев, знали, пусть в общих чертах, достаточное количество людей, то о язычестве, проповедуемом Капищем, почти никто.

Многобожие, отсутствие догмы и священных текстов, всевластные волхвы и жрецы. Общие фразы о великом славянском искуплении, о жертвенности, о чувстве вины за многолетнее поклонение чужим богам. И жертвы согласно псевдодревним ритуалам. По рассказам — человеческие жертвы.

Верить в это не хотелось совсем, и вначале Сергеев не поверил. Проблема заключалась в том, что найти информацию он мог только в Интернете — бумажные носители на территории Зоны либо пришли в негодность, либо находились в бессистемном состоянии. А для выхода в Интернет ему нужно было покинуть ЗСВ — не пользоваться же для поиска информации в Сети драгоценным спутниковым телефоном с предоплаченным временем. Тем более что каждый выход на связь таких устройств с территории Ничьей Земли был очень заметен — компьютеры спутника могли с точностью до метра определить точку нахождения абонента, а там уж и до беды недалеко.

Сергеев, как всякий деятельный человек, ждать не любил. Нет, когда нужно было проявить терпение — он проявлял его полной мерой, но, заполучив малейший шанс ускорить решение проблемы, использовал таковой без раздумий.

Уже двигаясь к границе, тогда еще в одиночку, так как попутчиков достойных по дороге не повстречалось, он наткнулся на Башковитого. И не просто на Башковитого, а на Башковитого трезвого, почти не абстинентного. Это означало, что у бывшего профессора кончилась отрава, причем не сегодня и не вчера, а недели три назад, как минимум. В таком состоянии он был очень опасен, так как совершенно непредсказуем в действиях, но Сергеев его абсолютно не боялся, хотя об особенностях некогда крепкого профессорского организма, знал.

Башковитый, несмотря на страшнейшую наркозависимость и серьезные отклонения в психике, был ходячим кладезем информации.

Если он что-то не знал, то слышал краем уха. Если не слышал, то видел краем глаза. Но с Капищем и прочими непонятными образами, Михаилу не повезло, хотя спрашивал он правильно, цепляясь за малейшие заусенцы, оставшиеся в памяти Башковитого.

Башковитый, будучи в прошлом человеком широкообразованным, рассказал, что когда-то под Днепропетровском, километрах в сорока к югу от города, на берегу Днепра, вели раскопки древнего сооружения — капища Перуна. Но что там в результате раскопали и чем все кончилось — он не знал. Предполагал, что ничем. Память Башковитого, изъеденная наркотиками, радиацией и временем, словно жучком-древоточцем, работала избирательно. Но он помнил о том, что к находке проявляли достаточно большой интерес вполне определенные круги. Например, те, кто всерьез считал себя наследниками ариев. Чем дальше шли раскопки, тем больше внимания уделяла им пресса. Появились статьи в газетах — диспуты о том, можно ли использовать в качестве официальной эмблемы свастику, кто входил, а кто не входил в пантеон языческих богов и прочие загадочные, совершенно непонятные непосвященным, а значит, неинтересные для широкой публики споры.

Башковитый в общих чертах помнил о том, что говорили в те времена об идолопоклонниках, но толку от этого не было почти никакого. И вовсе не потому, что сведения устарели — нет!

Капище было порождением Ничьей Земли и не имело никакого отношения к местам, где отправляли свои религиозные надобности предки. Общего-то и было, что только название, символы и идолы с испачканными чем-то красным ртами, возвышавшиеся на скрытых вырубках или заросших дикими лесными цветами полянах. Капище создавалось из легенды, из ничего, из неких смутных воспоминаний, но с вполне конкретными целями. И создавали его люди неглупые, вероятно, имеющие опыт работы в совершенно определенных структурах — больно уж все, включая агентурную работу и даже контрразведку, было здорово организовано.

На эту вполне безумную, попахивающую паранойей мысль Сергеева навели как раз дети Капища, с которыми он впервые столкнулся лет этак пять назад. Тогда на Север толком и сунуться было нельзя, разве что на правый берег — и то, если близко не подходить к береговой линии. Весь ил со дна Киевского моря, накопившийся там еще с лета 1986 года, густой рвотой выплеснулся вниз, через разрушенные плотины, превратив некогда любимый Михаилом город в радиоактивную пустошь. Там, где не лег слоем ил, стеной прошла вода.

Ниже Киева, по правому, менее пострадавшему берегу и обнаружились первые Капища, о которых рассказывали байки. Сергеев как раз вернулся с Запада, погостив у конфедератов, и все время в разговорах срывался на польский язык — во Львове он начал применяться на равных правах с украинским. В Каневе, вернее в том, что когда-то было Каневом, оставалась небольшая колония, в которой жил и даже занимал какой-то пост Максимилиан Пирогов, поэт и бард, некогда известный на весь Союз, а уже потом и на всю Украину. Сергеев обожал старика Макса и, бывало, гостил у него безо всякой надобности дней по десять — если дела, конечно, никуда не звали.

Пирогов был уже немолод, причем далеко не молод. Как-то в разговоре с Сергеевым он обмолвился, что родился в год смерти Сталина, и путем нехитрой арифметики Михаил установил, что Максу должно вот-вот стукнуть шестьдесят пять. На Ничьей Земле он мог считаться настоящим долгожителем. Так долго здесь теперь не протягивали.

Именно Макс первый столкнулся c детьми. А Сергеев подоспел к развязке трагедии и даже принял в ней участие — в результате сны об этом преследовали его по сей день.

Когда Сергеев, войдя в Канев с севера, появился в кварталах, где жили люди, Пирогов был пьян и в растрепанных чувствах. Ему бы радоваться, что остался цел, а он чуть не плакал и беспрестанно ругался. Не то чтобы это Сергеева удивило, Макс был запойно пьющим последние лет 50, об этом легенды рассказывали, и русским матерным владел лучше, чем родным украинским, но тут… Он ругался с такой горечью в голосе, так однообразно и без фантазии, что Сергеев сразу понял — произошло что-то чрезвычайное.

Пирогова как раз перевязывали — ножевой порез на руке был так глубок, что еще чуток и лезвие перехватило бы сухожилие. Полноватая женщина, в летах, одетая в камуфляжную куртку поверх байкового халата и грязноватых спортивных брюк, бинтовала ему только что зашитую рану. Крови было — словно на столе свежевали барана.

— Сергеев! — сказал протяжно Макс своим нежным, почти детским голоском, который с его внешностью вязался, мягко говоря, плоховато. — Ё… твою мать! Сергеев! Ну чего ты раньше не приперся! Хоть на час!

— Здравствуй, Макс, — Михаил с наслаждением сбросил с плеч тяжелый «станок» и с хрустом расправил спину. — Что стряслось? Ты что, неудачно бутылку открыл?

— Слышь, Татьяна, — обиженно и горько протянул Пирогов, обращаясь к перевязывающей его женщине, — бутылку я открыл! Сергеев! Ё… твою мать! Шутник, ё… твою мать! Меня чуть не убили!

Сама мысль, что кто-то из обитателей колонии мог покуситься на всеобщего любимца, душу общества — Макса, была абсурдной. Никто из посторонних на колонию не нападал — Михаил пообщался с часовыми на юге. Но на фантазера старик тоже похож не был. Он тряс грязными белыми патлами и шипел от боли, когда бинт туго ложился на свежий шов.

— Чем шили? — спросил Сергеев, присаживаясь в углу.

— Чем-чем? — сказала Татьяна. — Ниткой вываренной шили. Кетгут кончился. У нас запасы вышли.

— Перекись? Йод?

— Есть пока. И водки — до черта! У него нюх. Второй склад находит.

— Лучше бы ты медикаменты нашел, — с упреком произнес Сергеев, обращаясь к Максу. — Сгоришь ведь…

— Не сгорит, — Татьяна зубами затянула узелок на бинтах, — он у нас везунчик.

Пирогов повернулся в профиль, и Михаил увидел, что под левым глазом, который до этого прятался в тени, наливается багрово-синим огромный, похожий на мошонку кровоподтек. Ухо с той же стороны было все в запекшейся крови, кажется, порванное в нескольких местах. По шее, исчезая за растянутым воротником хлопчатобумажного, застиранного свитера, змеились глубокие, как канавы, борозды от ногтей количеством четыре.

— Ты что, с медведем дрался? — спросил Сергеев, разглядывая пироговский профиль.

Профиль впечатлял.

— Лучше бы с медведем, — выдавил из себя Макс. — Ой, Миша, что-то странное творится, ей-богу! Ё… твою мать!

— Ты хоть не богохульствуй! — в сердцах Татьяна даже рукой махнула, расплескав из бутылки водку, которой обильно поливала ветхую, но чистую салфетку. — Креста на тебе нет! Вместе с чем поминаешь, пьяница! Морду повороти!

— Так с кем дрался-то? — переспросил Сергеев. — Ты, конечно, не тяжеловес, но…

Пирогов вздохнул. Потом еще вздохнул, набирая в легкие воздух, и в этот момент Татьяна начала промокать салфеткой поврежденную часть его лица. Макс зашипел, как уж, попавший на раскаленные камни, задергался и вспомнил нарицательную «маму» раз тридцать за минуту.

— С девкой своей дрался, — сказала Татьяна, продолжая чистить раны, несмотря на Максову ругань, — с пигалицей своей поганой. А Ромка с Тимошей сбежали. И, дай Господь, чтобы вернулись. Не по его душу, а просто так — чтобы здесь жить дальше.

— Я что-то не понял? Макс, ты что? Вторая молодость пришла? Какие девки?

— Ё… твою мать, Сергеев!

Грусть в голосе Пирогова была неподдельной.

— За кого ты меня держишь? Какие девки в мои годы? Или ты мне комплимент решил сделать?

— Ну, не прибедняйся! — неожиданно весело сказала Татьяна. И хихикнула.

Пирогов скосил на нее полный страдания, заплывший окончательно глаз и уж было сказал: «Ё…», но почему-то передумал.

— Так, — произнес Сергеев серьезно. — Ничего не понимаю! Какая пигалица? Это что за нежное существо, которое тебя так разукрасило?

Пирогов опять вздохнул и принялся рассказывать, пересыпая речь любимыми идиомами и шипя от боли, когда спирт попадал на открытые раны.

Девочка, лет двенадцати, которая сказала, что ее зовут Агафья, появилась в Каневской колонии два месяца назад, почти в начале весны. Точнее — в марте. Обычная себе девочка-припевочка — голодная, замурзанная, перепуганная, с живыми карими глазенками, густой шапкой свалявшихся в колтун волос непонятного цвета и в смешном клетчатом пальтишке, словно выхваченном из прошлой жизни.

Это клетчатое пальтишко и было той деталью, которая «добила» старого барда. Он моментально взял над сироткой шефство. История у Агафьи тоже была донельзя трогательная. Папу убили военные, кажется, конфедераты. Маму с братиком расстрелял патрульный российский вертолет — они вышли в охраняемую зону газопровода. Так Агафья осталась одна. За десять дней, прячась в оврагах и зарослях кустарника, дрожа от холода холодными мартовскими ночами, голодая и страдая от жажды — родители объясняли, что из больших рек пить нельзя, а ручейки ей не попадались, она прошла больше 150 километров на юго-восток. И вышла на колонию, как по нитке, словно Машенька из сказки про медведей.

— Ты б, старый дурак, задумался, — встряла в рассказ Татьяна, мазавшая Пирогову раны какой-то жирной мазью с резким запахом, скорее всего самодельной. — Ну как ребенок за десять дней может пройти столько по полному бездорожью? Развесил уши…

Сергеев покачал головой.

«Есть многое на свете, друг Горацио…»

Детей в колонии было человек десять, но одинокими они не были. Дети без родителей — это да, но не сироты, это слово в колонии не любили даже произносить. На то, что население будет увеличиваться естественным путем, надеяться не приходилось. Молодежи было раз-два и обчелся. Единственный на всю колонию врач оказался дантистом, а не акушером, но быстро смирился с тем, что профиль придется поменять. Он даже два раза принял роды — больше никто не беременел. Оба младенца родились мертвыми. Может быть, поэтому отношение к детям было трепетное — они были будущим. Старый большевистский лозунг обрел второе дыхание.

Агафью определили в «детскую» — под место жительства деткам был отведен вполне приличный двухэтажный дом, отремонтированный и ухоженный. Ее отмыли, постригли почти налысо — расчесать свалявшиеся, как овечья шерсть, волосы не представлялось возможным. Во время стрижки Татьяна и заметила под волосами, чуть выше виска татуировку, сделанную синими чернилами, — похожую на толстоногого паучка свастику. Еще одна татуировка пряталась у Агафьи в паху — там, в самом верху внутренней стороны бедра, рядом с половыми губами, на которых уже пророс редкий темный волос. Третий «паучок» сидел под мышкой, справа, тоже маскируясь в по-детски редких зарослях. Не прими Татьяна участия в купании — и никто бы ничего и не заметил. Вообще-то бросалось в глаза, что для своих двенадцати девчонка была развита выше нормы. Еще не оформилась окончательно — это да, но хрупкую грань между девочкой и девушкой уже пересекла.

Макс, никогда в жизни не имевший собственных детей, был в «детской» свой в доску. Все ребята, а самому младшенькому было уже девять, души в нем не чаяли и называли не иначе как дедушка Макс. Он рассказывал им сказки, пел песни своим сладким голосом, учил писать стихи и рисовать. В общем, делал то, что мог, и для себя, и для колонии, и прежде всего для детей. Агафью он сразу посчитал внучкой.

— Она была такая беззащитная, Сергеев! Такая милая!

Она была такой, какой хотела казаться.

Уже на второй неделе пребывания гостьи Агафьи Лукиной в «детской» стало видно, что между нею и старшими ребятами, перевалившими за пятнадцатилетие, идет нешуточная борьба за лидерство. Потом, неожиданно для всех, погибла Лика, очаровательная хромоножка, настоящий вожак. Ловкая, сильная, превосходно стрелявшая, неутомимая в походах, несмотря на хромоту — перелом, полученный в детстве, давал о себе знать: она упала в проем между этажами, прямо на торчащую ежом ржавую арматуру.

Смерть была глупой, тем более что Лика выросла в развалинах и двигалась в них ловко, как индеец в родном лесу. Но никто не застрахован от случайностей.

— Мне бы насторожиться, — произнес Пирогов с горечью, — но кто ж мог предположить?

— Я могла, — возразила Татьяна. — И я тебе говорила.

Она действительно говорила ему. Рассказала о трех «паучках», невидимых на первый взгляд. Рассказала о том, что с появлением Агафьи в «детской» не ладят между собой. Рассказала, что через день после смерти Лики ее друг и любовник (что поделать, на Ничьей Земле взрослели рано!) Влад, который должен был бы еще убиваться по ушедшей подруге, со всем усердием «имел» юную, но далеко не невинную Агафью в одной из спален. Рассказала и о том, что, после того как она влетела в комнату и прогнала нимало не смущенного Влада прочь, внезапно услышала в полутьме тихое хихиканье и скорее почувствовала, чем увидела, как из разворошенной постели, из спальных мешков, в нее уперлись два злобных, похожих на тлеющие огоньки, глаза.

Говорила она Пирогову и главе колонии многоопытному Киру — Кириллу Осыке — о том, что неспроста на нее обрушилась бетонная балюстрада с балкона старого, полуразрушенного дома и только чудо спасло ее от верной смерти. Предупреждала о том, что в отношениях между воспитателями и детьми наметился такой странный, необъяснимый и пугающий холодок и даже вспыхивают необоснованные конфликты. И за всем этим, словно серая пасмурная тень, стоит хрупкая фигурка отроковицы Лукиной Агафьи Семеновны — двенадцатилетней (а может, и нет) полудевочки-полуженщины, с наигранной невинностью во взгляде и повадками хищного, опасного зверя.

А сегодня, ровно полчаса назад, случилось то, что случилось. Макс, не застав детей в спальнях, пошел вниз в подвал и обнаружил их стоящими на коленях, полукругом, перед своей любимицей. Голос ее гудел, как колокол, на басах. Как из этого тельца мог исходить такой звук — было для Пирогова загадкой.

«А я, кажется, догадываюсь», — подумал Сергеев печально.

Стоявшие перед ней на коленях подростки были не в себе. Глаза их были закачены так, что в неверном свете расставленных вокруг самодельных свечей сверкали бельмами, и в такт ее ритмическому гудению они сами раскачивались, словно деревья под порывами ветра.

Потом голос ее стал нежным и вкрадчивым, зашелестел, как бриз в листве приморского парка, и Макс расслышал слова:

— Мы друзья! Только мы. Остальные — никто. Пыль, прах, грязь… Станьте в круг, возьмитесь за руки, поклонитесь древним богам! На их губах кровь жертв — это сладкая пища!

Она хлопнула в ладоши, и даже в подвале с низким потолком и покрытыми мхом и плесенью стенами звук прозвучал резко, как будто лопнул воздушный шарик.

— Сладкая пища Капища! — прогудели дети на одной ноте. — Кровь есть пища! Плоть есть пища!

Пирогов почувствовал, как волосы у него поднялись дыбом по всему телу, словно он очутился под проводами, по которым тек электрический ток невероятной силы. Затылок вдруг стал холодным, колени резиновыми, а мочевой пузырь, который он опорожнил десятью минутами раньше, оказался полным под завязку.

— Что говорят вам жрецы? — прошептала она на грани слышимости. — Они говорят голосами истинных богов. Солнца, ветра, матери сырой земли.

Голос Агафьи набирал силу, становился все более и более громким и одновременно наполнялся вибрациями — словно кто-то ритмично дергал защемленный китовый ус.

— У вас нет друзей, кроме детей Капища! У вас нет богов, кроме богов Капища! И пока вы не войдете в священный круг, — тут она снова громко хлопнула в ладоши, — я для вас душа Капища и голос его богов! Кто есть чужие?

— Все, кто лишен веры! — прогудели голоса, которые еще недавно были голосами детей и подростков.

— Что ждет неверующих?

— Жертвенный камень!

— Кто есть я?

— Душа Капища!

Она рассмеялась тихонько и неожиданно радостно. В этом смехе не было ни злорадства, ни торжества. Так могла рассмеяться ее ровесница, жившая в Каневе, в другой жизни, до потопа — просто, безыскусно. Пирогов содрогнулся от этого смеха, как от плохой теплой водки, передернулся всем телом и совсем уже решил выйти из густой тени дверного проема, когда Агафья сделала шаг вперед и раскинула руки в стороны вместе с полами накидки, лежащей у нее на плечах, отчего в свете свечей стала похожа на Бэтмена.

И вот тут Пирогов чуть не заорал в голос, сжавшись так, словно ему на живот поставили раскаленный до потрескивания утюг. Прямо под ногами пришлой сиротинушки, на засыпанном отсыревшей штукатуркой и чешуйками отслоившейся побелки полу, лежала одна из колонисток — Галя Зосименко — голая, окровавленная, с забитым в рот кляпом из грязной тряпки. Руки и ноги ее были прихвачены к земле согнутыми кусками арматуры, словно кольцами наручников. Она была в сознании, только испугана до такой степени, что начала каменеть, на ближнем к Максу бедре, молочно-белом и грязноватом, вздулся желвак судороги. Она смотрела прямо на Пирогова, но не видела его — из-под челки стрелял беспорядочно совершенно безумный, черный глаз.

Агафья шумно, со стоном, выдохнула. Раз, другой, третий… И Пирогов понял, что все, от мала до велика, находящиеся в этой комнате, дышат в одном ритме. И он в том числе.

Она качнулась влево. Темные фигуры детей со светящимися отраженным светом глазами зомби двинулись синхронно с ней. Макс почувствовал, что и его тоже повело влево.

Вправо. Опять все повторили движение.

Влево, вправо, влево, вправо…

Маятник.

Метроном.

Все быстрее и быстрее. Опять крыльями летучей мыши взметнулся плащ. Под ним девчонка была голой, живот и налившиеся груди выпачканы чем-то красным. В таком же алом пятне совершенно скрылся рот — белые зубы на этом фоне смотрелись зловеще.

Макс дышал синхронно с ней. Его сердце билось в такт. Он начал терять нить мысли.

В подвале пахло сыростью больше, чем на первом этаже. К запаху влажного бетона и штукатурки примешивались еще специфический запашок плесени, сладковатая вонь подгнивающей органики и отдаленный запах испражнений. Напитанный влагой бетон лестничных пролетов крошился под ногами.

«Еще несколько лет, — подумал Сергеев, спускаясь вниз, — и находиться в помещениях станет опасно». Строили на века. Но, для того чтобы дом жил, пусть не век, пусть лет сорок-пятьдесят, в доме должны быть люди. Без них, без смысла существования, здание начинает превращаться в развалины. Эти дома ранены Волной и ранены смертельно. Им осталось недолго.

Он потрогал пальцами серую стену, по которой, как слезы, скатывались крупные прозрачные капли воды. Они покрывали бетон, словно пот, выступающий из пор на человеческом теле.

Внизу, у массивных дверей, когда-то ведших в бомбоубежище, сидел Локоть — полный, одутловатый мужик лет сорока с круглыми, как пятаки, глазами. Он сидел на корточках, положив помповый «ремингтон» на культю левой руки, из-за которой и получил свое прозвище, и жевал длинную щепку редкими, желтыми, как старая слоновая кость, зубами.

— Привет, — сказал Сергеев.

Он Локтя недолюбливал. Причины тому были чисто внутренние, скорее интуитивные, чем фактические. Ну, был Локоть в жизни прошлой ментовской шишкой? Ну, рассказывали о нем разное — это же прошлая жизнь была, не эта. Та кончилась давно, канула во тьму. А в новой жизни Локоть вроде бы был мужик ничего. Правильный, воинственный, смелый. Из-за смелости его руку-то и отстрелили. Из обреза такого же помповика, в упор. Так, что и пришивать стало нечего. За что ж его не любить? Как-то и непонятно…

Но нелюбовь — вещь тонкая, объясняемая с трудом. Да и что тут объяснять? И к чему? Дороги у Сергеева и Локтя были разные, виделись они редко, и крестников общих, видит Бог, не намечалось.

Но все равно, увидев присевшего у двери на собственные пятки Локтя, Михаил подобрался, чтобы не сказать — напрягся.

— Привет, — ответил Локоть, не поднимаясь. — В гости, что ли?

— Угадал, — буркнул Сергеев.

— Не бздишь? — на физиономии Локтя, широкой и откормленной, покрытой редкими бледными веснушками, появилась злорадная улыбка. — Она тут выла, как волчица. Макс рассказывал?

Сергеев кивнул, осматриваясь.

— Ее когда вязали — чуть не убили. Пока по башке прикладом не дали, всех калечила. Малая, а сильная. Тебе открывать?

— Угадал.

— Ей там рот заклеили, чтобы не напела охране чего не того. Ты не отлепляй пластырь-то!

— Что я с ней, на языке жестов буду разговаривать? Чего я туда, по-твоему, лезу? На экскурсию?

— Ты, Сергеев, мужик смелый, — осклабился Локоть, — но дурной. Пристрелили б вы ее. Спокойней было бы всем. Ты просто не слышал, как она воет! Ты так не загудишь, даже если тебе яйца резать будут! Нелюдь она!

— Не умничай, — сказал Сергеев, — открывай.

— Ну, смотри, — прокряхтел Локоть, вставая, — не говори, что тебя не предупреждали.

Он поставил ружье к стене и единственной своей рукой повернул колесо многорычажного замка. Внутри массивной металлической двери что-то щелкнуло и зашелестело. Стержни ригелей проскользнули по масляной пленке и легли в пазы, провернулись жирно умащенные солидолом массивные дверные петли.

— Давай, камикадзе… — с улыбочкой произнес Локоть, снова беря в руку ружьё. — Дуй. Выпытывай. Самый умный он у нас. И поумнее были. Керосинка слева. Спички есть?

В бывшем бомбоубежище было темно и очень холодно. Где-то далеко впереди звонко падали на пол водяные капли — ритмично, как отметил про себя Сергеев, по одной в секунду.

Локоть держал дверь открытой, пока Михаил не нашел самодельную керосинку и не зажег грубый фитиль от своей зажигалки. Свет лампа давала неверный, желтоватый и колеблющийся. Если судить по запаху, залит в нее был не керосин — пахло совсем уж тяжело и мерзко.

Как только фитиль разгорелся, Локоть захлопнул дверь и замки лязгнули, как орудийные затворы. В полумраке Сергеев едва различил лежащий у стены куль, из которого торчали коленки. Он поискал глазами, на чем бы устроиться, и нашел: вдоль стены располагалась неширокая лавка, вся осклизлая, заросшая плесенью и еще чем-то клочковатым, напоминающим мох. Тут же валялся сломанный трехногий стул, но при всей своей шаткости он показался Сергееву более привлекательным — к лавке и прикоснуться было противно, не то чтобы сесть.

Он переставил лампу поближе к тому, что напоминало мешок, ухватил с пола колченогое сооружение и сел лицом к спинке, чуть наклонившись, чтобы не опрокинуться набок.

Спеленали Агафью на совесть. От щиколоток до середины голени ноги были обмотаны широкой липкой лентой грязно-серого цвета, словно заизолированные электриком-параноиком провода. Стянутые за спиной руки были прихвачены к туловищу еще несколькими витками такой же ленты. Еще один кусок плотно заклеивал рот. Над серой полоской углями горели глаза. Вернее, полностью горел только один. Второй был полуприкрыт — на веке плотной коркой запеклась кровь, стекшая из раны на голове.

— Ну здравствуй, Агафья! — произнес Сергеев негромко. — Поговорим? Только придется потерпеть, будет больно, когда пластырь сорву. И ногами не дрыгай, толку все равно не будет.

Глаза-уголья не отрываясь смотрели на него. Она даже не моргнула, когда липкая лента с шипящим звуком слетела с ее губ, оставив покрасневшую кожу и алые капельки там, где плоть сошла вместе с клейким слоем.

— Вот так, — сказал Сергеев, сминая ленту в комок. — Что ж ты, Агафья, так всех напугала? Могли бы и пристрелить. Ведь было за что?

Михаил, даже не глядя на нее, почувствовал, как изменяется ритм ее дыхания. Кто бы ни учил девочку, он свое дело знал. Конечно, талант нужен, но овладеть соответствующими навыками может, в сущности, любой. Кудесником без дара не станешь, разве что крепким середнячком, но и этого для утилитарных задач хватало с избытком.

Мангуст, например, выделял три основные задачи: допрос, вербовка и противодействие допросу и вербовке. Он же требовал, чтобы на зачете по нейролингвистическому программированию их «драли по-черному». Нагонял жути, это у него называлось «закошмарить кадета», рассказывая о методиках смены личности, программировании боевых заданий, лингвистических ключах, запускающих скрытые в глубине сознания механизмы. И ведь не врал же. Ни капли не врал. Хоть казалось тогда, что сказочки Мангуст сочиняет и все эти акценты, якоря, «мыслеобразы» и прочая хренотень взяты из глупых шпионских фильмов.

Тогда ведь никто не говорил, что очень даже серьезные люди, люди целиком и полностью государственные, тратят миллиарды (кто рублей, кто долларов, кто фунтов) для того, чтобы разработать и освоить методики воздействия на человеческое сознание. Это было соревнование психологов и химиков из разных лагерей, закончившееся вничью. Результаты этого соревнования оставались тайной за семью замками, может быть, потому, что исследования были опасны для людей и мало согласовывались с протоколами о защите прав человека, а, скорее всего, потому, что разработки эти продолжались и по сей день. Уж больно полезным могло оказаться решение проблемы полного управления личностью.

Девчонка, несомненно, была одаренной, и учил ее профессионал, но вот талантлива она или нет — сразу разобраться было трудно. Утешало одно: талант он бы уже почувствовал на собственной шкуре. Тут было бы достаточно зрительного контакта — и все, приехали.

— Что молчишь? Присматриваешься?

— Почему присматриваюсь? Просто смотрю, — отозвалась она низким хриплым голосом. — Пить дай. Горло пересохло.

Сергеев с удовольствием наблюдал, как девчонка «держит позицию».

Хороша, чертовка. Прощупывать начала сходу. Как только увидела, что вошел. Нет, она таки крепкий профессионал, прошедший полный курс обучения, но не Вольф Мессинг, что радует особо.

Для того чтобы напоить Агафью, веревки трогать было не надо. Она жадно припала к горлышку фляжки, но сделала только несколько сдержанных глотков. Ровно столько, сколько нужно сделать, чтобы сбить сухость во рту, — ни более ни менее. Сергеев осторожно придержал ее за затылок, чтобы не захлебнулась. От девчонки остро пахло потом, кровью, подопревшей одеждой и испражнениями. Как ни странно, самым неприятным был именно запах пота, настолько резкий и сильный, что хотелось зажмуриться и прополоскать рот.

Напившись, она опять полулегла у стены, не сказав ни слова благодарности, и хищно облизнулась, одним движением острого, как у ящерицы, языка убрав с губ остатки влаги и крови.

— Пожалуйста, — сказал Михаил, снова взгромоздившись на сломанный стул. — На здоровье. Что-нибудь еще?

— Повторить бы не под себя то, что я уже сделала в трусы, — ухмыльнулась Агафья, кривя рот. — Когда ногой в живот пнули. Ты тому однорукому козлу, что у дверей сидит, передай, что за мной должок. Я его собственными кишками накормлю, когда выберусь.

— Если выберешься, — поправил ее Сергеев.

— Сомневаешься?

— Сомневаюсь. Ну что мне стоит тебя пристрелить? Или отдать приказ тебя пристрелить?

Агафья рассмеялась. Она уже подстроила дыхание под его ритм и осторожно нащупывала нить разговора.

«Доверительного разговора, — подумал Сергеев, — теплого, как парное молоко. Как губы матери. Даже интересно. Неужели одна методика?»

— Ты же не убиваешь женщин и детей.

— Да? — спросил Сергеев. — Серьезный аргумент. И ты права. Я действительно не убиваю женщин и детей. Без крайней необходимости. Догадайся с трех раз — есть сейчас такая необходимость или нет? Да и ребенок ли ты? То, что ты женщина, я вижу и слышу. Тебе сколько лет, красавица?

— Если я скажу двенадцать — ты не поверишь?

— Я не поверю.

— А правду я тебе все равно не скажу.

— Дело твое. Я просто так, к слову. Про то, что я не убиваю женщин и детей. Чтобы не было иллюзий.

— А как тебя зовут? — спросила Агафья. — Имя у тебя есть?

— Михаил.

— Хорошее имя.

— Не жалуюсь. Привык.

— Ты зачем пришел, дядя Миша? Спрашивать?

— Была такая мысль. Интересно мне с тобой побеседовать, племянница.

— Грозить будешь. На ремни порезать пообещаешь.

Она не спрашивала, скорее утверждала.

— Знаешь, Агафья, — сказал Сергеев, доставая из кармана сигареты, — есть столько способов тебя разговорить, что ты сама удивишься, если пересчитаешь. Можно, конечно, и на ремни нарезать, если совсем ничего больше не умеешь. А можно и без глупостей. Как тебя, кстати, звали до Агафьи? Алла? Анна? Алина?

Она молча смотрела на него с пола, сверкая глазами недобро, но почему-то весело. Отчаянно весело. И Сергеев подумал, что разговорить ее будет труднее, чем он всем своим видом показывал. Гораздо труднее. Но девочка об этом пока не догадывается. Или все-таки догадывается?

— Агафья, — произнесла она медленно, тщательно отделяя звук от звука, словно предварительно разжевывая слово, и улыбнулась, показывая перепачканные кровью мелкие белые зубы. — Это имя у меня такое — Агафья. Понял, дядя?

— Пусть, — сказал Сергеев равнодушно, — хорошее имя, ничуть не хуже любого другого. Курить хочешь, племянница?

— А ты дашь?

— Дам. Мне не жаль. Детям, конечно, курить вредно, но тебе дам. Тебе уже не повредит.

Агафья рассмеялась звонко и громко, отчего съехала спиной по стене и завалилась на бок.

— Тебе что смешно, — спросил Михаил, вставая, — что курить вредно? Или то, что тебя ребенком назвали?

Он рывком усадил ее поудобнее, вставил между разбитых губ сигарету и щелкнул зажигалкой.

Это было очень важно — физический контакт, механическое движение, акт доверия — рука у беззащитного, израненного лица. Плюс к этому, куря сигарету, человек невольно выравнивает свое дыхание и к нему легче подстроиться. Она связана, и повторять ее позу и движения, мягко говоря, затруднительно. Но в тот момент, когда она выпускает дым… Сколько тайн было раскрыто за совместно выкуренной сигаретой, сколько признаний сделано, сколько предательств совершено.

«Курите, подследственный! — Спасибо, гражданин начальник!»

Снасть заброшена, острый, острее любого рыболовного, крючок заведен за губу. Осталось только одно — вовремя подсечь. Хотя с этой девицей все может оказаться не так просто.

Он закурил и сам, мысленно включив метроном в своем воображении.

Двадцать два, двадцать два, двадцать два…

Струя голубого дыма вырвалась из его губ и заклубилась грозовой тучей в свете керосинки.

Она ответила жидким облачком — неудобно курить со связанными за спиной руками.

И раз… И два… И три…

— Ну так как? Поговорим?

Он слушал капли, мерно падающие на жесть в глубине подвала.

— Не о чем нам с тобой говорить, дядя. Ваша взяла, меня скрутили — и радуйся. А пацаны сбежали — это уже радость моя.

— Есть что скрывать?

— Скрывать всегда есть что…

— Для чего все это? Чего добиваются те, кто тебя послал?

Она ухмыльнулась одним уголком рта, сразу став похожей на картинку из книги, которую Сергеев страшно любил в детстве. Книжка называлась «Звезды немого кино», и была в ней фотография Мэри Пикфорд в роли маленького лорда Фаунтлероя с так же зажатой в уголке рта сигаретой. Только Мэри была рыжей, что становилось видно даже на черно-белой фотографии, с обилием нарисованных на лице веснушек. Но сходство, почти портретное, бросалось в глаза.

— Умоешься. Спроси у Капища, может, оно тебе ответит.

— Хороший совет. И спросил бы. Но где оно — ты мне тоже не скажешь.

— Угадал. Не скажу, конечно. Но ты можешь поискать.

— А если я догадаюсь?

— Твое дело.

— Слушай, Агафья, я очень терпеливый. И у меня есть время. Все настороже, и, если ты надеешься, что ребята тебя отобьют, пойми, что это проблема. Они, конечно, попытаются…

— Можешь не сомневаться, — сказала она с недоброй интонацией, — попытаются.

— Их или застрелят, или покалечат. Все уже сообразили, что и они, и ты — угроза существованию колонии. Прямая угроза. Я еще не рассказывал Максу, что парни запрограммированы, но это неважно.

— Ты уверен?

— Совершенно. Даже если ты пользовалась химией, как твои хозяева делали с тобой, то натренировать их до уровня волкодавов ты никак не могла — просто не было времени. Да и квалификация у тебя не та, иначе бы черта с два тебя взяли. Живой, по крайней мере. Их застрелят, как цыплят. Они были страшным оружием до тех пор, пока их считали своими. А после перехода в другую категорию, в категорию чужих — увы, они почти что трупы, только сами еще того не знают. Нет, не так — не осознают.

— Значит, у Капища будет еда.

— Тебе-то что? Что-то я тебя не понимаю!

— Брось, дядя, все ты отлично понимаешь! Мне — ничего. Сгнию я у тебя в подвале, расстреляют меня, повесят или отпустят — для Капища ничего не поменяется. А знаешь почему? Потому что я первая ласточка. Ты мне другое скажи… Откуда ты знаешь, что меня готовили с химией?

— По запаху, — спокойно ответил Сергеев. — От тебя несет феромонами, ускорителями метаболизма, гормонами и прочей дрянью. На молодых пацанов это действовало почище гипноза? Так?

Столбик пепла, криво висевший на кончике сигареты, свалился к ней на живот. То, что отразилось на ее лице, было трудно назвать даже ухмылкой.

— Действовало, конечно. Куда они денутся? И на тебя действует, хоть ты и не мальчик.

Сергеев иронично поднял бровь.

— Но на вопрос ты так и не ответил. Откуда ты знаешь?

— Что? Интересно? — спросил Сергеев и поймал себя на мысли о том, что перестал воспринимать Агафью как ребенка. Как равного противника, как опасного врага — да, воспринимал, но считать эту… Это существо ребенком он не мог никак.

— Жуть как интересно, дядя… Я таких, как ты, не встречала.

— Каких таких?

— Слишком умных! — выдохнула она, резко подавшись вперед.

Лицо ее выскользнуло из полутени на свет лампы, и, не будь образ девочки-подростка разрушен задолго до этого момента, он был бы уничтожен сейчас. У ребенка не может быть таких глаз.

— А вот оно что, — сказал Михаил, — умных мы не любим? Так я еще и говорить не начинал, племянница! Хочешь, я расскажу тебе историю? Про то, как жила себе жила маленькая девочка. Ну не очень маленькая, но и небольшая — нормальный ребенок в ненормальных обстоятельствах. Наверное, девочка потеряла маму и папу. А как ребенку выжить без близких там, где и с близкими-то не выживают? Нашлись добрые люди…

Сергеев начал говорить напевно, распределяя слова и ударения в ритме падающих капель и ритме дыхания. Голос его понизился, стал басовитей и чуть дребезжал на окончаниях фраз, словно приспущенная контрабасная струна.

— …приютили, накормили, обогрели. Там были еще дети? Так? — продребезжал он.

— Так… — прошелестел ее голос.

— Их было много. Как в саду или школе. Девочки и мальчики. Сироты. Дети, потерявшие родителей в суматохе. Все, кто шел на Север, к российской и белорусской границам. Шел и не дошел? Так?

— Так, — откликнулась она эхом.

Сергеев начал чуть раскачиваться, не сводя с нее взгляда, и увидел, как Агафья начала повторять его движения.

— Вас собирали вечером, и вы пели песни. Унылые, грустные, тягучие, как растаявшая на солнце жевательная резинка. Непонятные песни с непонятными словами. И играла музыка. Странная музыка. Да?

— Да…

Это было сказано едва различимым шепотом. Глаза ее, только что горевшие сумрачным огнем, обессмыслились и стали похожи на два куска черного стекла…

Он вышел из подвала через полтора часа, обессиленный, пустой, как выжатый лимон. Выпускавший его на свет Локоть смотрел испуганно, даже сочувственно, чего уж от него ожидать было трудно. Наверху его ждал Макс, прикладывающий к своему кровавому синяку серебряную ложку, глава колонии Кирилл Осыка, серый от недосыпа и огорчения, и Татьяна с кружкой травяного чая в руках. Чай — это было здорово. Просто отлично. Но ему нужно было не это.

— Водка есть? — спросил Сергеев, садясь.

Холод и сырость подвала, казалось, проникли ему в кости. Спину крутило, болели суставы, а колено, то самое, на котором выстукивал киянкой самбу гнилозубый Чико, пульсировало под грубой тканью брюк. Сергеев понимал, что его ощущения — результат психологической отдачи, отката, последствия борьбы с сильным противником. Но болеть меньше от этого не стало.

Осыка и Татьяна при слове «водка» посмотрели на Макса. Макс закряхтел, вставая, положил ложку на стол и, прихрамывая, удалился из комнаты.

Пока Пирогов ходил за бутылкой, Сергеев с Осыкой молча курили, а Татьяна быстро и без лишней суеты накрыла на стол. Потом они выпили, закусывая самодельной солониной и конской тушенкой из мятых армейских банок. Сначала втроем — мужской компанией, а когда Сергеев заговорил, то и вчетвером. И Макс пошел за второй бутылкой. А потом и за третьей.

— Это первая ласточка, ребята, — говорил Сергеев, которого водка не брала совершенно. — За ней придут другие. Там, на Севере, кто-то, а я думаю, что это военные, работает с методиками изменения сознания. Серьезно работают. Благо, материала у них завались. Еще в 45-м из Германии и Польши — из концлагерей — кое-что вывезли. Они берут детей и обрабатывают химией, фармацевтическими препаратами, гипнозом, частично или полностью стирая личность или подменяя ее другой. У них прекрасные спецы — врачи, химики, фармацевты и психологи — и большой опыт работы. Но никогда не было такого размаха, как сейчас, когда они безнаказанны. Они ребята с юмором и прекрасно маскируются, прячутся за теми, кто решил проповедовать идолопоклонничество. Ведь все будут видеть маску, а не тех, кто стоит за ней. Они спасение друг для друга: те, кто нуждается в фанатиках, и те, кто может поставить производство фанатиков на поток.

Слушали его внимательно. Были основания прислушаться. Только один раз Осыка, ставший на протяжении разговора из бледного землистым, спросил заикаясь:

— С-с-с-лушай, Миша, а откуда ты все это з-з-з-знаешь? Она с-с-с-сказала, что ли?

Сергеев глянул сквозь него и ничего не ответил.

Такую защиту, построенную классными спецами, сломать было трудно. Даже понимая суть проблемы и владея основными приемами внушения, ходить по кругу, стучась лбом в виртуальные зеркала, можно было вечно. В лаборатории, при наличии времени и химикатов, не хуже тех, которыми пичкали Агафью во время подготовки, можно было дойти до первого отражения. Но для этого должно было повезти, причем сказочно. А то, что он сделал там, в заросшем плесенью подвале, больше напоминало аборт, выполненный спицей, чем безупречную операцию в стерильной операционной. Он не взломал ящик, в который неизвестный доктор Менгеле упрятал сознание маленькой девочки, попавшей к нему в руки. Он всего-навсего разрушил этот ящик. Разбил одним махом все зеркала вместе с отражениями. Раздавил матрешку, так и не сумев добраться до содержимого.

Когда Агафья вошла в гипнотический транс, он лишь проверял на ней свои предположения. Не более того. Для получения ответа, как известно, надо правильно поставить вопрос. Особенно загипнотизированному человеку. Пока она односложно подтверждала его слова — все шло как надо. Да — нет — не знаю. Он вел себя осторожно, как опытный минер на минном поле: отступал в сторону, если ощущал ментальное сопротивление, возвращался назад, если полагал, что пошел по ложной ветке.

Ничего конкретного. Никаких имен, никаких названий населенных пунктов, никаких цифр. Картинка какая-никакая была, он все-таки не у новичков всей этой цыганщине учился, но все это напоминало фото, отпечатанное на засвеченной бумаге, — неясные очертания, пятна, игра света и тени, которую только опытный глаз и недюжинная сила воображения могли превратить в подобие изображения. Все и одновременно ничего.

Транс был настоящим и глубоким — точно, без обмана, Михаил даже не ожидал, что девочка так легко в него провалится. По идее, не должна была. Правда, человек, который уже подвергался гипнотическому воздействию и впадал в это состояние хотя бы один раз, дальше был уже легкой добычей для психолога-гипнотизера, но для того и существовала фармацевтика, чтобы такие эффекты «гасить». Добившись сравнительно легкой победы, Сергеев не задумался над тем, не была ли она запланированной, не скрыта ли за этой легкостью ловушка, а должен был задуматься.

Стоило Сергееву попытаться углубиться, перейдя от вопросов-подтверждений к прямому вторжению, как случилось то, о чем он только слышал. Причем не от Мангуста, Мангуст и сам в те далекие годы слушал пожилого одутловатого психолога в старомодных роговых очках и мешковатой гражданской одежде без своего обычного, скучающего выражения лица, что означало с превеликим интересом. А психолог говорил много и с удовольствием, развалившись в мягком кресле, и глаза его за толстыми бифокальными стеклами были непроницаемы. На свете существовало немного аудиторий, в которых он мог свободно говорить о том, о чем рассказывал им.

Но слышать — это одно, а испытать на себе — совсем другое.

В какой-то момент Сергеев начал ощущать дискомфорт — как будто бы невидимая рука легла к нему на сердце и сильные пальцы, словно пальцы хирурга, погруженные в грудную полость, уверенно и безо всякой осторожности коснулись наполненной кровью, горячей плоти. Ощущение было настолько вещественным и неприятным, что Михаил на мгновение «поплыл», утеряв контакт с Агафьей, и, возможно, на свое счастье утерял. Глаза девочки, только что смотревшие на него сонно и почти бессмысленно, ожили и уперлись к нему в переносицу с почти материальной силой.

— Привет, дорогуша! — внятно сказала она мужским, неприятно визгливым голосом.

И рванулась вперед, клацая зубами, как цепная овчарка.

Сергеев прекрасно знал, что Агафья накрепко связана и дотянуться до него не сможет, но все равно шарахнулся в сторону и, не удержавшись на своем колченогом стуле, неловко завалился на бок.

— Мама, мамочка, — это был уже тонкий голосок ребенка, испуганного, беспомощного. — Мамочка, мне страшно!

Тело Агафьи, изогнутое непонятной силой, ползло к нему, словно огромный червяк. Лицо ее, испачканное грязью, кровью, покрытое ушибами, было обращено в его сторону. В глазах снова не было ни тени мысли, только дикий ужас, сметающий на своем пути все преграды.

— Помоги мне, помоги мне, милый, — красивый грудной голос зрелой женщины, невероятно сексуальный, низкий. — Я не могу больше терпеть! Помоги мне…

И пронзительно, так что у Сергеева заложило уши.

— Застрели меня! Убей!

Сергееву, взрослому здоровому мужику, прошедшему многое, стало страшно, как не было никогда в жизни. Ему показалось, что с момента, как он рухнул на мокрый бетонный пол, неловко ударившись коленом, и до того, как он исхитрился вскочить на ноги, прошла вечность. И всю эту вечность на него, извиваясь, ползло это существо с пустыми глазами трупа и разбитым в кровь детским личиком.

Он попятился, не потому, что хотел, а чисто рефлекторно. Сердце билось в горле, а тело, несмотря на царивший в подвале холод, мгновенно покрылось липкой испариной.

Сергеев понял, что происходит, но повлиять на процесс или остановить его уже не мог — тетива была спущена, стрела с шипящим звуком сошла с направляющих и стремительно неслась к цели. Блок, поставленный теми, кто готовил Агафью, сработал безупречно, так мышеловка ломает хребет неосторожной мыши, позарившейся на аппетитный кусочек сыра. Только в этом случае мышеловка была внутри мыши, и сыр был внутри мыши, и смерть мыши была заранее запрограммирована жирными котами, оставшимися в полной безопасности, там, на Севере.

Терять было нечего — он убил ее так или иначе. Изменив тактику, Михаил метнулся вперед и поймал эту безумную гусеницу руками, охватив, словно рыбак, пойманную крупную рыбу. Зубы лязгнули у самого его уха, дыхание Агафьи обжигало. Он с маху швырнул ее на осклизлую, замшелую лавку и прижал руками так сильно, как мог. Тело ее дрожало мелкой сильной дрожью так, что у Сергеева заклацали зубы.

Он попытался встретиться с ней взглядом, но не смог — голова Агафьи моталась из стороны в сторону. Она кричала, выла разными голосами, разбрасывая во все стороны клочья идущей изо рта пены.

Тогда он придавил ее грудью, зажав голову ладонями, и провалился взглядом в два бездонных колодца, на дне которых плескалось густое, как сырая нефть, безумие.

— Агафья, — позвал он, леденея от ужаса, и понял с абсолютной ясностью, что проиграл окончательно и бесповоротно. Ощущение смерти, находящейся на расстоянии дыхания, было настолько острым, что все, испытанное раньше, показалось главой из детского авантюрного романа. Наверное, это было связано с тем, что сознание самого Сергеева еще минуту назад было открыто настежь — он и не представлял по сию пору, что может так испугаться.

— Меня звали Анастасия, — выдохнула она на грани слышимости и вновь застучала зубами, словно кастаньетами.

Скрученное изолентой тело девочки было твердым, как базальтовый валун. Казалось, что Сергеев слышит шум рвущихся мышечных волокон. Запах химии и фекалий, исходящий от нее, стал совершенно нестерпимым, настолько, что к горлу Михаила подкатила волна рвоты.

— Прощай, дорогуша, — сказала она уже знакомым скрипучим мужским голосом, и в тот же момент ее корпус и голова, зажатая в ладонях Сергеева накрепко, немыслимым образом двинулись в разные стороны. Тело — по часовой, голова — против часовой стрелки. Негромко, словно пистолетный выстрел в лесной чаще, прозвучал хруст ломающихся позвонков. И камень в его руках превратился в желе. В глазах Анастасии, превращенной в Агафью, последний раз шевельнулось безумие и все погасло. Лампочка сгорела, комната, в которой жила искалеченная душа, погрузилась во мрак.

От обмякшего трупа не пахло, а уже воняло так, что Сергеев, вскочив на ноги, оросил и мертвое тело, и скамейку, и пол вокруг густой, как украинский борщ, обильной рвотой, вырвавшейся из недр желудка плотной струей.

Что он мог объяснить Осыке? Рассказать о том, что когда-то проходил обучение ментальным технологиям? Что такие же людоеды, как те, что, по его предположению, калечили ребенка, когда-то учили и его?

Да, теперь это все можно было рассказать. Без ущерба себе — кого сейчас интересует, кем ты был в прошлой жизни? Никого. Прежняя жизнь кончилась в тот момент, когда лопнула с громоподобным звуком подпорная стена Киевского водохранилища и миллионы тонн воды потоком обрушились вниз, уничтожая разницу между богатыми и бедными, благородными и подлыми, добрыми и злыми, людьми и нелюдями.

Ему было очень легко строить предположения. Более того, он был почти уверен в их истинности. Слишком хорошо ему был известен мир нелюдей, где за идею, деньги или просто по капризу власть имущих превращали человека в ничто.

Но что можно объяснить людям, сидящим с ним за одним столом?

Сергеев взял в руки кружку с водкой, вылил в глотку, словно воду, и произнес, глядя перед собой:

— Она не сказала почти ничего. Но вполне достаточно, чтобы я мог о многом догадаться. Упокой, Господи, ее душу!

— Ты что, убил ее? — выдавила из себя Татьяна и вся сжалась, как от удара, в ожидании ответа.

Михаил покачал головой.

— Я ее не убивал.

Макс закашлялся и повесил голову, избегая сталкиваться с Сергеевым взглядом.

— Ее звали Настя, — проговорил он тихо, но в наступившей тишине казалось, что он чеканит слова, словно диктор. — Это она успела сказать. Так и напишите на кресте — Анастасия.

— Е… твою мать, — выдавил из себя Пирогов, подняв от пола полные слез глаза, — это ж дети! Разве можно так, Сергеев? Разве ж так можно?

Он так и не смог понять, что на Ничьей Земле можно все.

И когда мальчишки, переделанные Агафьей, завороженные, как лягушки питоном, пришли ее отбивать, едва не погиб от их рук. Есть разновидность людей, которая физически не может причинить вред детям. Сергеев, на счастье Пирогова, к этой категории не относился.

Одного из мальчишек, раненного в бедро, Сергеев смог «почистить». Второго пришлось застрелить, иначе умер бы Макс.

Это был первый случай появления детей Капища в Ничьей Земле. За Агафьей-Анастасией действительно пришли другие. Они появлялись в дальних и ближних колониях, неся на теле татуировки в виде свастики — древнего знака плодородия и эмблемы фашизма. Сергеев знал несколько поселений, полностью уничтоженных детьми, и еще несколько, сильно от них пострадавших. Каждый год с Севера шли новые и новые посланники, несущие хаос и смерть.

Методы тех, кто их производил, становились все совершеннее. Исчез странный и неприятный запах от тел, они научились не отличаться от любого другого подростка, пока это было необходимо. А «легендирование» их появления в колониях стало настолько подробным и искусным, что даже если бы Сергеев не имел уверенности в том, что в этом проекте замешаны военные, то после прослушивания парочки историй убедился бы, что уши, как две капли воды похожие на уши его бывшей Конторы, торчат из проекта, словно пугало посреди ровного поля.

Сейчас его не удивляло то, что Госпиталь испытал на себе удар. Скорее, он был поражен тем, что дети появились здесь так поздно. Кем бы ни были те, кто посылал их в Зону совместного влияния, а Сергеев рано или поздно надеялся с ними встретиться на узкой дорожке, их намерения и цели экспериментов были достаточно понятны. Помимо определенной научной ценности методик программирования личности, которые они отрабатывали на «бесхозном» материале, явно просматривалось чье-то высокое намерение наводнить Ничью Землю подконтрольными агентами.

Ресурсы, оставшиеся на территориях, как ни крути, были ограниченными. На сколько еще хватит того, что оставил после себя потоп? Десять, пятнадцать лет? Даже если учитывать малочисленность населявших ЗСВ колоний и небольшой приток людей извне. Даже если учитывать убыль, язык не поворачивается назвать ее естественной, и отсутствие рождаемости как таковой.

Контрабандой вопросы снабжения не решить, хотя существует она с негласного разрешения и по финансовой заинтересованности всех трех сторон — это Сергеев понимал превосходно. Поручи ему кто-то охранять периметр Зоны, и с нелегальной торговлей было бы покончено через неделю.

Речь тут шла не о широкомасштабной интервенции, не о локальном захвате ареала обитания с помощью агентов влияния, способных создавать мобильные группы из подсобного человеческого материала. Просто отличный военный эксперимент. И перевербовать таких агентов и членов их групп нет никакой возможности, и переловить всех не получится. Этакие негласные боевые учения, испытания нового вида совершенного вооружения. Учения, на которых не надо думать о безопасности личного состава. Никто никогда ничего не узнает и не докажет.

И ведь пишет кто-то статейки в умные научные журналы, без деталей проведения экспериментов, исключительно по их результатам. Умные, наверное, статейки. Написанные сложным, совершенно непонятным для непосвященных языком. Статьи эти, конечно, абсолютно аморальны и аморальными людьми написаны, но на их научную ценность это никак не влияет.

Если уж у прежних властителей хватало совести испытывать на собственных солдатах атомное, химическое и биологическое оружие, то уж такие локальные опыты над не нужными никому детьми и изгоями общества — просто образец гуманности. Орденами впору награждать, денежные премии выписывать за проявленный в ходе исследований гуманизм.

«Ох, — мечтательно подумал Сергеев, — обнаружить бы это осиное гнездо! Оно тут, в Зоне, рядом с северной границей — и гадать-то нечего. Обнаружить и выжечь каленым железом. В два ствола мы с Молчуном не справимся, конечно. Но Равви не откажется поучаствовать, и в Казацком Курене мне десяточек-другой выделят. Тут главное — удержаться, чтобы этих ребят в белых халатах за яйца по осинам не поразвешивать. Хотя чего тут удерживаться? Может, за яйца по осинам — это еще чересчур гуманно? Может, чего поинтереснее придумать надо, чтобы другим неповадно было?»

Горячая вода, в которой он плавал, вместо того чтобы приводить его в умиротворенное состояние, просто заставляла кровь в жилах двигаться быстрее — он поймал себя на том, что почти не прислушивается к тому, что говорят Красавицкий и Говорова. Воспоминания о каневских событиях и смерти Агафьи, прошедшие перед его глазами за последние минуты, были не из приятных. Но у кого из здесь присутствующих есть приятные воспоминания о последних годах? Разве что совсем далекие. Детские, например. Или те, которые касаются допотопных времен.

Сергеев поймал себя на слове «допотопных» и невольно усмехнулся.

Допотопные. Они все — допотопные. Как мамонты. Как динозавры. Даже Молчун. Самый младший и самый несчастливый из них. Выросший здесь, за колючкой. У него и детства-то не было — сразу же началась борьба за выживание. Ему-то что вспоминать?

«А может, — подумал Михаил, уже различая голоса, — это и хорошо, что воспоминаний мало? Не с чем сравнивать, а значит, нечему завидовать? Но Молчун помнит руки матери. Помнит вкус молока, вкус нормальной, несуррогатной еды. И это хорошие воспоминания. Он все равно помнит, что жизнь не была такой, как есть сейчас. И, значит, страдает от ее несовершенства».

— Спишь, засранец? — спросила Говорова громко. — Интересно, в каком месте моего рассказа ты уснул?

— Уснул? — переспросил Сергеев, выныривая из полудремы. — Нет, Ира, я не спал. Я дремал и все слышал.

— Оставь человека в покое, — попросил Красавицкий, — главное, чтоб не утонул. Ты же не собираешься утонуть в бочке, Сергеев?

Молчун погрузился в воду так, что над краем остались только глаза, потом вынырнул и громко фыркнул, отчего вода вылетела у него изо рта широким веером, — вероятно, он представил Сергеева тонущим в бочке и это зрелище показалось ему смешным. Он снова нырнул, уже с головой, и через миг возник над краем — мокрая, неровно подстриженная челка прилипла ко лбу.

— Ира, — примирительно произнес Сергеев, — я действительно совсем не спал, вернее, не совсем спал. И если пропустил, то самую малость…

Говорова неожиданно тихо рассмеялась и, раскуривая очередную сигарету, отчего вокруг ее силуэта на фоне темного окна возник красноватый ореол, сказала, не оборачиваясь:

— Глупости все… Ты устал, Миша, я понимаю. Просто… Просто мне жаль…

Она пожала плечами, чисто по-женски передернула, и Сергеев, который не видел в этот момент ее лица, почему-то четко представил, как она закусила верхнюю губу.

— Мне ребят жаль. Мне Головко жаль, который в них душу вкладывал. Мне Эдьку, идеалиста сраного, до слез жалко.

— Я же рассказывал о том, что это может случиться, — сказал Сергеев. — Вы не первые и, к моему огромному сожалению, не последние. Поверь, Ира, мне тоже от этого всего больно…

— Сколько их было? — спросил Красавицкий и откашлялся.

— Кого? — спросил Сергеев, изображая наивность чрезвычайно старательно, хотя прекрасно знал, о чем спрашивает Тимур, глядя на него исподлобья.

— Тех, кто бузил. Ты, кажется, так спросил, Миша? Кто это там у вас бузит? Вот я и спрашиваю — сколько их было?

Сергеев с тоской посмотрел на Молчуна. Тот мотнул головой, отчего челка метнулась к правому виску, но потом опять припала ко лбу, и показал Красавицкому четыре пальца.

В комнате воцарилась тишина — только звук потрескивающих в огне поленьев и постукивание ветки об оконное стекло.

— Значит, не все, — сказала Говорова, как отрезала. — Ну что ж, как я понимаю, ты избавил нас от части серьезной проблемы. Но вторая ее часть еще бегает по развалинам.

— Кошка эта египетская жива, — подтвердил Михаил. — Там была девочка, но под твое описание она не подходит.

— Вот черт, Маринка! — Лицо Красавицкого сморщилось, он страдальчески поднял брови домиком. — Эдик так надеялся ее поймать и «почистить».

Он посмотрел на Говорову с растерянностью.

— Как же так, он же ее днем и ночью искал…

— Хорошо, что не нашел, — сказал Сергеев, — а так — не было б у вас Гринберга. Сколько их еще осталось?

— Трое, — Красавицкий потер лоб, словно стараясь смахнуть с него печальные мысли. — Еще трое. Варвара… И двое наших воспитанников.

— Бывших наших, — вмешалась Ирина. — Теперь они ее, а не наши.

— Вооружены? — спросил Сергеев.

— Думаю, что да, — отозвался Красавицкий, — они перед уходом оружием запаслись.

— Видел. Те, с которыми столкнулись мы, были не с пустыми руками. Упакованные ребята. Что, склад не охранялся?

— Охранялся, — сказала Говорова. — Один в тяжелом состоянии, не добили впопыхах. Одного похоронили.

— Весело живете. Нечего сказать.

— Да уж, обхохочешься, — Ирина невесело усмехнулась, гася в импровизированной пепельнице очередной окурок. — Ладно, отмокли — так теперь мойтесь, вытирайтесь и на выход. Ужинать. Там и поговорим. Ребятишки эти — наша проблема. Нам и решать. Тебе за помощь спасибо.

«Интересно, — подумал Михаил, наблюдая, как Говорова зашагала к выходу, — насколько изменилась диспозиция. Раньше все смотрели в рот Тимуру — и он был хоть куда! Жесткий, решительный, смелый. Наверное, он и остался таким же, но сегодня первую скрипку играет Ира. И похоже, что Красавицкий не старается вернуть себе первенство. Неладно что-то в Датском королевстве».

Мыло было настоящим. Пахнущее прошлыми временами, пенистое, нежное мыло. Сергеев намылился, стоя на дощатом помосте, помыл спину Молчуну. Тела у них обоих были, как бы это сказать помягче, непрезентабельными — синяки, ссадины, ушибы. У Сергеева плюс ко всему на плече, как раз там, где располагается лямка рюкзака, была небольшая потертость с точками лопнувших сосудов вокруг. У Молчуна на боку выделялась большая царапина — неглубокая, но длинная и багровая. Похожая на след от хлыста.

Михаил пощупал колено — ныло страшно и даже чуть-чуть припухло, но сгибался и разгибался сустав без щелчка, что внушало определенные надежды на то, что опухоль спадет и все обойдется без последствий. Если, не дай бог, сустав воспалится… Сергееву о таком ходе событий и думать не хотелось. Сколько придется лежать? Минимум недели две, если не больше. А времени на себя не было и не намечалось.

— Ребра покажи… — попросил он Молчуна.

Молчун скривился, но локоть послушно задрал. Подошедший Красавицкий оглядел бок и смазал рану резко пахнущим антисептиком. Царапина была так себе — поганая царапина, но кости целы.

— А ты коленку покажи, — сказал Тимур. — Давай, давай, героический ты наш. Показывай. Я же помню, что у тебя там вместо чашечки конструктор «Лего».

Сергеев сопротивляться не стал: чего уж сопротивляться, когда доктор требует?

Красавицкий коленку пощупал, поцокал языком, заставил несколько раз согнуть и разогнуть ногу, а потом резюмировал:

— Хорошая работа. Но я бы на твоем месте дал бы ей покой. Недельку. Погостишь?

— Покой нам только снится, — отшутился Сергеев, натягивая штаны. — Некогда лежать, Тимур. В следующий раз обязательно останусь. Вот лекарства вам привезу и погощу чуток. Вы списки составили?

— Угу. Составили. Много чего надо.

— Все не обещаю, но запасы ваши пополню, если Бог даст.

— Хороший ты человек, Сергеев, — сказал Тимур серьезно.

— Обычный.

— Наверное, — согласился Красавицкий. — Обычные — они тоже разные бывают. Я уж за жизнь свою насмотрелся. Знаешь, когда человек остается человеком в нечеловеческих условиях — это чудо. Ведь тут что главное — выжить. Вот и выживает кто как может. Для того чтобы быть хорошим, необязательно быть святым.

— Я тебя не удивлю, если скажу, что святых не бывает? — спросил Сергеев. — Не видел никогда.

— И я не видел, — сказал Тимур, глядя на него внимательно. — Не довелось. Нет ни ангелов, ни демонов. Ты хороший человек, Миша, хоть и делал в жизни разное.

— Мы с Молчуном сегодня похоронили четверых. Четверых детей.

— Другой выход был?

— Был. Лечь там самим.

— Значит, другого выхода не было.

— Это были дети, Тимур.

— Ангелы и демоны, — повторил Красавицкий. — Мне жаль их, Сергеев. Маринку жаль, тобой убиенную, пацанов жаль. Но если бы, не дай бог, убили бы тебя, я бы оплакивал твою смерть куда горше. Я не скажу тебе — не переживай. Ты все равно будешь себя казнить — иначе не можешь. Мне, конечно, жаль тех, кого нет, но особенно тебя, Миша.

— Спасибо, — сказал Михаил. — Мне тоже жаль, Тимур. Ты режешь, чтобы спасти. И я режу, чтобы спасти. Но разницу между тем, что мы делаем, видно невооруженным взглядом.

Он невесело усмехнулся и подхватил с пола рюкзак.

— К психоанализу я сегодня не способен. Кровь и грязь мы смыли. Где у вас тут кормят хирургов общества?

Молчун, чистенький, розовый, отчего особенно похожий на благополучного ребенка, если бы не взгляд темных, настороженных глаз, стал рядом, не сводя с Красавицкого взгляда.

— Да, — Тимур потер ладонью лоб, а потом покрасневшие глаза. Было видно, что он тоже очень устал и почти валится с ног. — Психоанализ действительно ни к чему. Я понимаю, что разговор этот тебе нужен, но… Дело твое. Ладно, считай, что руку я тебе предложил. Захочешь опереться — я всегда рядом.

— А сердце? — спросил Сергеев, сохраняя серьезное выражение лица. — Сердце тоже?

— Да ну тебя! — Красавицкий махнул рукой и улыбнулся.

— Тебя точно покормить надо. Чувство юмора у тебя такое же недокормленное, как ты сам. Без сердца обойдешься. Скажи, с тобой можно хоть когда-нибудь говорить серьезно?

Они вышли в коридор и пошли к лестнице, ведущей на цокольный этаж. Девочка-медсестричка и ее поклонник провожали их глазами. В палатах было спокойно и тихо. А вот на лестнице слышались возбужденные голоса. Несколько мужских, в одном из них Сергеев сходу опознал фальцет Гринберга, и один женский — мелодичный и громкий голос Иры Говоровой. Голоса-то он опознал, а вот понять, что говорят, было невозможно — слова сливались.

— Что там такое? — поинтересовался Тимур, взволнованно крутя головой, как будто Михаил мог ответить на этот вопрос. — Что это там у нас происходит, а?

Молчуну шум тоже не понравился. Сергеев заметил, что парень подобрался, а левая его рука легла на боковой карман рюкзака, где он всегда носил короткоствольный револьвер, добытый как трофей в одной из схваток. Для ближнего боя этот никелированный огрызок был самое то, и обращаться с ним Молчун умел превосходно.

Заметив движение парня, Михаил чуть заметно покачал головой: «Не надо!» Молчун послушно убрал руку.

Под лестницей, в вестибюле, выложенном битой дешевой плиткой лет тридцать назад, действительно творилось что-то не то. Не опасное, нет, об опасности и речи не шло. У самых входных дверей кто-то лежал навзничь, на полу рядом копошилась «куча мала». Виднелся в полумраке странного вида короткоствольный автомат с отсоединенным магазином. Сам магазин валялся ближе к подножию лестницы.

При приближении стало видно, что навзничь лежит тело, одетое в дорогой зимний вариант защитного «хамелеона» российского производства. Лица не было видно — не хватало света и мешал капюшон. По полу змеился темный ручеек крови, рядом, похожая на оторванную кисть, валялась снятая перчатка. Над раненым, а то, что это не труп, было видно по слабым движениям ног, хлопотала Ира и один из охранников.

Гринберга не было видно — судя по тому, что и не было слышно, он побежал за помощью, — в конце коридора эхо еще повторяло отзвук чьих-то быстрых шагов. Красавицкий на раненого отреагировал, как собака Павлова, — сработали рефлексы: бежать и спасать. Спустя доли секунды он уже был рядом с Говоровой, и куда только усталость девалась?

Сергеев с Молчуном подошли еще ближе. Охранник, отодвинутый в сторону Красавицким, опять встал у дверей, но автомат уже не висел на плече, а был взят наперевес. Из полумрака выскользнули Гринберг и еще какой-то заспанный парень лет тридцати пяти, смутно Сергееву знакомый. Гринберг Михаилу кивнул, но времени на приветствия не было. Судя по растущему кровяному ручейку, ранение было серьезным.

Красавицкий с Говоровой перевернули тело, голова раненого безжизненно мотнулась. Лицо было не разглядеть — черты закрывал зимний шлем: вязаная полушерстяная «омоновка» с фабрично обработанными на оверлоке отверстиями для глаз и рта. Ранений было несколько. Огнестрельные пришлись в бедро и голень левой ноги, особенно кровило бедро, но благо хоть не фонтанировало, как при попадании в артерию. Из плеча же торчал заточенный, как конструкторский карандаш, стержень. Приглядевшись, Михаил опознал в нем электрод. Куртка вокруг него была пропитана темной кровью, как промокательная бумага.

Красавицкий вполголоса выругался. Затрещала разрезаемая ткань.

— Да осторожнее ты, — прикрикнул Гринберг.

— А ты сделай по-другому, — ответила Говорова раздраженно. — Или ногой займись, командир!

— Тише! Не толкайся! — это уже Тимур. — Вот, блин, кровит. Носилки где? Это на коленке не заштопаешь.

Опять Гринберг:

— Сейчас будут, Тимур! Ира, что там с плечом?

— Насквозь, сочится сильно. Но рана закрыта. Только с этой палки сыпется какая-то дрянь!

По коридору галопом промчались двое молодых крепких ребят с каталкой. За ними, невероятно быстро переваливаясь с боку на бок, словно медведица, идущая на задних лапах, двигалась пожилая полноватая женщина в белом халате, с подвязанными косынкой волосами.

— Ага! — сказал Красавицкий уже спокойнее. — Доставка пиццы! Какая операционная готова, Лариса Матвеевна?

— Вторая!

— Отличненько! Ну-ка! Взяли, положили!

На пол упала еще одна перчатка. А потом Ира сняла с раненого «омоновку», и Сергеев едва не выругался во весь голос. На каталке, потеряв от кровопотери свой обычный оливковый цвет лица, лежал без сознания не кто иной, как господин Али-Баба.

Именно для него и тащил Сергеев за четыреста километров герметичный, напоминающий термос контейнер, хранящий в себе смертельно опасный серебристый порошок. Именно он должен был доставить на Ничью Землю самый крупный за все годы груз медикаментов и оборудования. И именно его кровь лужей растекалась по колотой плитке вестибюля.

«Твою мать!» — подумал Сергеев.

Носилки с грохотом покатились по коридору.

Блинов объявился в Киеве только в начале июля.

До этого было впечатление, что Владимир Анатольевич просто испарился, перейдя жить в эфир, как существо высшего порядка, несмотря на свое далеко не изящное телосложение.

Никто, во всяком случае официально, не знал, куда он делся. Столичный бомонд пробавлялся слухами, партийное руководство хранило гробовое молчание, не размениваясь на комментарии. Поведение товарищей по партии было, по сути, совершенно правильным, что зря языком трепать, когда человека спрятать надо? Но давало почву для разгула безудержной фантазии как в депутатских, так и в бесцеремонных околодепутатских кругах. Окрашенные в радикально желтый цвет акулы пера рыли землю носом, но кроме натужных и неправдоподобных версий, придуманных, скорее всего, после пары стаканов или понюшки возбуждающего воображение белого порошка, ничего не выкопали. Но Сергееву от их любопытства крепко досталось.

Он, будучи человеком совершенно непубличным в силу собственных профессиональных и человеческих качеств, чувствовал себя как дозревшая гимназистка, у которой на первом в жизни балу из декольте вывалился бюст.

Покушения, причем два подряд, наделали такого шума, что Сергеев первые несколько недель был «невестой на выданье». Отбиваться от журналистов было сравнительно несложно, тем более что Вика в этом вопросе профессиональной солидарностью пренебрегала и защищала Михаила от любопытных коллег, как гарнизон Брестскую крепость.

Неожиданно для Сергеева на него стал с некоторым испугом посматривать генерал Криворотов. Кто и что ему наговорил, связано ли это было с романом с Плотниковой, о котором уже знал весь Киев, или с событиями в Феофании и Борисполе, но золотопогонный шеф при личных встречах и на совещаниях косил на него глазом, как почуявшая волка лошадь.

Бояться генералу в общем-то было чего: от Плотниковой мало кто уходил неощипанный, а ставшая всеобщим достоянием связь его зама с известной скандальной журналисткой, показавшей себя как личный генеральский враг, оптимизма Криворотову не добавляла. И еще дружба Сергеева с одним из первых лиц всесильной НДПУ делала его вполне реальным претендентом на первое кресло министерства. А к креслу этому генерал прикипел всей душой или, что более походило на правду, тем местом, на котором сидел.

Криворотов явно чувствовал себя одиноким рыцарем, очутившимся в кольце врагов, — занимал он свою должность, как креатура партии «Вече», принадлежащей бывшему премьеру, а господин Кононенко уже с февраля обитал не в высоких коридорах власти, не в рядах парламентской оппозиции, а в иммиграционной тюрьме города Сан-Франциско.

Партию Ивана Павловича растащили на запчасти бывшие верные соратники, причем, вопреки прогнозам пессимистов, самый большой кусок, назвавшийся «Блок Региональный выбор», отхватила Регина Сергиенко, внезапно взлетевшая на невообразимую высоту. В этом Регине Николаевне изрядно помогли как плохая память и опыт общения с журналистами, так и весьма серьезные уступки в сфере бизнеса. Внешне такой отход от пропремьерских позиций выглядел, может быть, и не очень морально, но в политике это называется не предательством, а предвидением. Вслед за Региной подобный фортель выкинули многие из игроков команды Ивана Павловича, раньше считавших за счастье откушать крошек с премьерского стола, но…

Сдавать партнера надо изящно, а для этого не у всех хватает таланта. То, что у госпожи Сергиенко выглядело как воинский маневр, обеспечивающий гениальное перестроение позиций на линии фронта, у остальных смотрелось как позорное бегство, и, будь у Ивана Павловича в ведении заградотряды, шансов выскочить у бывших соратников не оставалось бы.

И только самые одиозные, лично преданные Ивану Павловичу партийцы остались под приспущенными знаменами экс-премьера, скорее в надеждах на призрачную благодарность после его возвращения, чем в расчете на реальную политическую деятельность.

Но опасаться Сергеева Криворотов мог в последнюю очередь. Наоборот, генерал, если бы он взял себе за труд задуматься, должен был посчитать Михаила Владимировича своим спасителем. Не будь рядом Сергеева — Плотникова давно разорвала б его на части.

Тему генеральских гешефтов с эмчеэсовской землей Сергеев и Вика при встречах не поднимали — место работы Михаила было нейтральной территорией, на которой боевые действия не велись.

С перепуга или из осторожности Сергееву перестали выделять часть административной работы, всячески ограждали от командировок и старались не давать вникать в текущие дела. Его служба явно превращалась в синекуру — без доступа информации, безо всякой ответственности, но зато с неплохой зарплатой, премиями и прочей атрибутикой вельможного существования. Вплоть до персонального водителя с лицом филера охранки, возившем его повсюду на темно-синем «Вольво-960» и сообщающем Криворотову обо всех передвижениях Михаила Владимировича. И выпуклой со всех сторон секретарши в короткой, как девичья память, юбке и с влажными и туповатыми, воловьими глазами, постоянно делавшей Михаилу незавуалированные нескромные предложения.

Она смотрела на Сергеева, как мышь на сыр, и постоянно облизывала ярко накрашенные, полные губы. Вызывающая сексуальность отнюдь не мешала ей писать отчеты о посетителях шефа и, как неоднократно замечал Сергеев, подслушивать некоторые телефонные переговоры.

Ежедневно получающий все эти материалы Криворотов ничего лучше, чем загрузить Сергеева бессмысленной работой, не придумал и, пряча бегающий взгляд, лично поручил Михаилу разработку концепции и написание докладной записки в адрес президента о создании спецназа МЧС.

Указ, готовящийся в администрации президента, был аналогичен тому, что рассматривался в российской Думе — в этом была «фишка» внешняя. Внутренняя же заключалась в том, что собственная силовая структура позволяла чувствовать себя полностью безнаказанным.

По глубокому убеждению Сергеева, такое подразделение МЧС было нужно, как рыбе зонтик. Все равно что создать спецназ при Министерстве образования. Но с начальством спорить он почитал занятием бессмысленным и посему записку старательно писал, со скоростью сто знаков с пробелами за день, но все же писал.

В его кабинете стоял современный лэптоп, подсоединенный к толстой, как баобаб, выделенной линии, мир был огромен, интересы Сергеева разнообразны, кофе секретарша готовила неплохо, сигареты и сигариллы в ящике стола не переводились. И главное, Сергеева никто не беспокоил. Если честно — дни проходили незаметно, скучать Михаилу Владимировичу было некогда.

Так что время, прошедшее между майскими событиями и новым появлением Блинчика в столице в самый разгар июльской жары, прошло практически незаметно.

Киев задыхался, растекался и терял форму, словно выброшенная на берег моря медуза. Горячее марево висело над дорогами и тротуарами. Градусники зашкалили за тридцать в тени, асфальт плавился, застрявшие в безумных пробках киевские водители снимали рубашки и тут же, в салонах раскаленных машин, лили себе на голову разогретую почти до кипения минеральную воду из пластиковых бутылок.

Часть горожан, словно бегемоты, залезали по самые глаза в теплую днепровскую воду, другие сидели по домам, зашторившись. Те же, кому от исполнения своих служебных обязанностей деваться было некуда, старались передвигаться из конца в конец города на метро — там еще хоть как-то можно было дышать.

Те, кто был побогаче, от жары не страдали. За затененными стеклами их автомобилей работали в полную силу климатические установки, в домах и городских квартирах гудели системы приточного кондиционирования и озонирования воздуха, в офисах трудились бесшумные сплит-системы. Жара, конечно, мешала и им, но исподволь. Она не душила, но давала знать о своем существовании. Там, за тонированными стеклами, но не ближе. Жара не могла ни испортить примерную белизну дорогих сорочек от Кардена, ни придать легкий запах пота и женского тела платьям от Версаче и деловым костюмам от Хелмана.

И хотя Киев начинал тяжело дышать уже к десяти часам утра, некоторые его жители оставались свежими и благоухающими дорогими парфюмами до самого вечера.

В кабинете у Сергеева работал в полную силу белоснежный «Самсунг», и прорвавшееся сквозь жалюзи солнце попадало на полированную поверхность стола чуть примороженное струями охлажденного воздуха. Тихо, словно робкий комар, гудел вентилятор лэптопа, из приемной доносилось шипение кофеварки и запах свежемолотого кофе. Такие минуты примиряли Михаила с его службой — слово «синекура» обретало плоть и кровь.

Сергеев получил звонок от Блинчика ровно в 10.31 7 июля, во время поглощения третьей чашки кофе.

Даже по голосу надежды национал-демократии было слышно, что Владимир Анатольевич жару не любит, от нее страдает и не может перенести даже короткого пребывания в столь нечеловеческих условиях.

— Это я, — простонал Блинчик в микрофон. — Только что прилетел и еду в город. Боже мой, Сергеев, как у вас жарко!

Если судить по тону, Блинов в это время, едва передвигая опухшие ноги, тащился по Синайской пустыне, обратив воспаленные, гноящиеся глаза к наполненному зноем небу анилинового цвета, а не возлегал на кожаных сиденьях роскошного авто, летящего по Бориспольскому шоссе со включенными спецсигналами.

— Рад тебя слышать, Володя, — сказал Сергеев довольно холодно, — с возвращением!

Конечно, Сергеев догадывался, куда делся Блинчик, для этого не надо было проявлять выдающихся детективных способностей. А уж после звонка Рашида недели три назад тайное стало для Михаила окончательно явным, хотя Раш не произнес ни слова лишнего и вел себя как первоклассный конспиратор.

Сергеев не обиделся на то, что Рашид и Блинчик скрывают от него местонахождение временного убежища, — обижаться на разумные предосторожности было грешно. Мало ли кто мог сидеть на прослушивании линии его мобильного телефона? Но ощущение, что школьный приятель, нашкодив, скрылся, оставив его один на один с возможными неприятностями, что и говорить, присутствовало.

— И я рад, — отозвался Блинов. — Как ты?

— Жив.

Блинов рассмеялся и зашипел от боли.

— Ой, не смеши. Ребра еще болят. Какие планы?

— Громадье, — так же лаконично ответил Сергеев.

— Я вот что думаю, — сказал Блинов, не замечая сарказма, — может, посидим у меня на даче? Я еще не очень ходячий. Пришлю за тобой машину…

— Лучше танк, — произнес Сергеев, не меняя интонации, — или БТР. Мне так будет спокойнее.

Блинчик захохотал, заохал, застонал и вновь попросил жалобно:

— Не смеши ты! Я же говорил, ребра еще болят. Серьезно, Умка. Надо поговорить. И Раш со мной прилетел. Ты что, обиделся?

— На что мне обижаться?

— И я думаю, что не на что! Я твой должник, Умка. И без шуток!

— Хорошо, что ты не говоришь: «Проси, чего хочешь!»

— Проси, чего хочешь, — сказал Блинов, — и, если это будет в моих силах, я это сделаю.

— С ума сойти! Ты, случаем, не золотая рыбка?

— Я же сказал тебе, что не шучу!

«Если бы этот разговор слушал Криворотов, — подумалось Сергееву, — его бы точно хватил инфаркт. Или инсульт. Или все сразу».

— Брось, Блинчик, что я такого сделал?

В трубке зашелестело, и раздался голос Рашида. Сладкий, как дыня, вкрадчивый, как шепот дервиша.

— Умка, ты что это волнуешь Володю? Ему нельзя волноваться! Лучшие врачи отпустили его под нашу с тобой ответственность!

Говорил он с легким восточным акцентом, именно с таким, каким представляют его люди, никогда не бывавшие на Востоке. Словно Абдулла из «Белого солнца пустыни».

— Ты приезжай, — продолжил Рахметуллоев вкрадчиво, — посидим втроем. Нам есть о чем поговорить, поверь. Если ты сильно занят — скажи, мы подождем, сколько надо…

Чувствуя себя девицей на выданье, к которой пришли надоедливые сваты, Сергеев согласился.

Тут же в трубке возник Блинов, уже не такой томный, как минуту назад, а гораздо более деловой и собранный.

— Ты где?

— В министерстве, где еще?!

— Я высылаю машину. Тебе перезвонит Васильевич и скажет, что за тачка и где будет ждать. Я буду страшно рад тебя видеть! Как Раш, а? Уболтал тебя в два счета! Восточный человек!

— Восток — дело тонкое, — неожиданно высказал банальность Сергеев и поймал себя на том, что сделал это с мангустовской, менторской интонацией.

Именно он так говорил: «Восток — дело тонкое!» — и странно, словно свинья пятачком, поводил носом. Сделай это кто другой — кадеты смеялись бы до потери сознания, а, глядя на Мангуста, делать этого совсем не хотелось. Совсем. Не располагал Мангуст к шуткам над собой.

Сергеев повел носом из стороны в сторону, и у него получилось!

— Что да, то да, — отозвался Блинов. — Сегодня чисто мужской компанией — без баб. Я еще не боец, чтобы выступить по-настоящему. Да и разговор серьезный намечается, а дела и бабы совмещаются неважнецки.

«Дипломат, — подумал Михаил, — ну просто тонкач! Макиавелли. Столько фигур исполнить, чтобы я приехал один — с ума сойти можно!»

А вслух сказал:

— Я уже понял, что сегодня мы будем втроем.

— Точно. Жаль, конечно, я Раша принять обещал по-людски, но это через месяцок, не раньше. У меня еще на руке и ноге лангетки. И хожу я с палочкой — прям Командор. Как там Вика? — спросил он безо всякого перехода.

— Ничего. Не скажу, что по тебе скучала, но будет рада, что ты жив и здоров.

— Привет ей передай! И скажи, что первое интервью на родной земле я дам ей!

— Ты не представляешь себе, — сказал прочувствованно Сергеев, — как она обрадуется!

— Ты не ехидничай — обрадуется! Эксклюзив. Сидорчук, я и она! Все! И пусть мир подождет! Понял! Васильевич тебе перезвонит! Ждем!

«Значит, с ним прилетел Раш, — подумал Сергеев, вешая трубку. — Интересно, не по мою ли душу? Несмотря на риски, несмотря на то что, по словам Блинова, именно он перекупил тот самый контракт, из-за которого Блинчика едва не зажарили два раза. Не скажу, что это поступок безрассудно смелого человека, но и целесообразной такую поездку не назовешь. Очень сильно надо ему что-то, если уж Рахметуллоев приезжает в страну, где его ждет толпа недружелюбно настроенных торговцев оружием, которых он, можно сказать, кинул… Хотя нет, кинул их, скорее уж, Блинов. Просто в таких вот ситуациях обиженная сторона не сильно разбирает, кто и где виноват, — «мочат» всю цепочку, до последнего дилера, чтобы другим на вечные времена неповадно было. Надо будет поинтересоваться, живы ли еще Базилевич и Кузьменко, которые, по словам Блинчика, об этой сделке и договаривались с пострадавшей стороной. Уж кому-кому трудно позавидовать, так это им. Есть сомнение, что они до сих пор живы. А если живы, то интересно, как удалось объясниться?

Блинов отлежался, зализал раны и вернулся на родину. Скорее всего, чтобы принять бой. Не тот у него бизнес, чтобы долго отсутствовать. Слишком велики потери от срывов. Слишком тяжелы разрывы связей. Те, кто метил в Блинова, знали, что делают. Конечно, убей они Владимира Анатольевича или покалечь так, чтобы он вышел из дела на длительный срок, и рухнула бы, как карточный домик, цепочка, основанная на личных связях и личном же доверии. Не цепочка между продавцом и покупателем — тут волноваться нечего, покупателей много. А цепочка внутри страны — между бизнесменами от армии, бизнесменами от политики, бизнесменами от криминала… Она бы рухнула всенепременно, связи ненадежные были бы зачищены со всей суровостью, и на ее месте возникла другая, или несколько других, но в них Блинчику, попытайся он вернуться в дело, уже не было бы места. И все те связи и достижения, что сейчас принадлежат ему по праву, пришлось бы отвоевывать у пришлых с оружием в руках.

Поэтому Блинчик и вернулся. Весь в гипсе, хромой, как Гефест. Гефест был бог, великий мастер — кузнец, храбрец, оружейник и воин. Блинов, конечно, на Гефеста не тянул, но в том, что человек Владимир Анатольевич был отважный, сомневаться не приходилось.

Заказ на него был оплачен и оплачен щедро, но не выполнен, а это влекло за собой ряд последствий, летальных, однозначно, либо для Блинова, либо для тех, кто взял деньги за его устранение. Включая и посредников. Третьего варианта не было. Поэтому проблема нуждалась в скором решении, так сказать, решении на опережение. Ни тянуть, ни прятать голову в песок в текущей ситуации нельзя. Под крылом у Раша достать Блинова представлялось сложным. Не то чтобы полностью невозможно, но уж точно невероятно хлопотно, дорого и рискованно.

Но не собирался же Блинов всю жизнь сидеть баем у Рахметуллоева? Дело у них общее, конечно, и на Востоке гостей любят, но не настолько же! И рано или поздно Владимир Анатольевич должен был вернуться. Те, кто Блинова с нетерпением ждал дома, на чужбину за ним не сунулись, а набрались терпения, затаились и считали часы до долгожданной встречи».

По всему выходило, что Рашу и Блинову нужен доверенный человек, в их тусовке не засвеченный, но стопроцентно надежный и без комплексов. Такой, чтобы и прикрыл, если нужно, и сам отбился, если совсем уж припрут, и помозговать бы мог в промежутках между событиями. Раш в Сергееве такого человека увидел едва ли не раньше, чем Блинов. А, может быть, эта идея принадлежала Блинчику. Они стоили друг друга!

То, что сегодня его будут вербовать, это точно. Вербовать беззастенчиво и нетонко. Нет у них времени на разные там экивоки и ласковые подходы. Будут покупать за большие деньги. За любые деньги, потому что покойникам они без надобности — в гробу карманов не бывает.

Сергеев невесело усмехнулся, допил остывший кофе одним глотком и закурил сигарету. На экране лэптопа перемигивались баннеры.

Большие деньги означали для Сергеева большой риск, и хоть к риску было не привыкать, Михаил подумал не о деньгах, а о Вике и Маринке, которую Вика от него по-прежнему держала на расстоянии, и покачал головой.

— Еще кофе, Михаил Владимирович?

Из приоткрытых дверей на него призывно смотрела волоокая секретарша Нила — Неонила свет Ивановна. Для убедительности предложения в дверной проем была выставлена щедро декольтированная по случаю жары грудь. Корпус Неонилы был направлен в сторону Сергеева под таким углом, что через вырез платья просматривалось даже отсутствие нижнего белья. С наступлением лета Сергеев точно знал, что на самом деле его секретарь — брюнетка.

— Спасибо, Неонила Ивановна, — отозвался Михаил официальным тоном. — Еще чашечку и стаканчик холодной «боржоми».

— И все? — игриво спросила Нилочка, облизываясь, как кошка, только что сожравшая упитанную мышь.

— И все.

— И как вы, Михаил Владимирович, в такую жару столько воды пьете? — осведомилась Неонила Ивановна. — Я совсем не пью и то, — Нилочка повела плечами с цыганской грацией, отчего наклоненный бюст качнулся в декольте, словно стенобитная баба, — все время потею. А к вам в душ проситься неудобно…

Сергеев посмотрел на нее с укоризной.

И где только их теперь учат? Или это природный талант? Как там у Владимира Семеновича: «Там шпионки с крепким телом, ты их в дверь — они в окно! Говори, что с этим делом мы покончили давно!»

Это каким безголовым надо быть, чтобы клюнуть на столь грубую приманку? Она же ляжет на диване, а потом между двумя оргазмами с детской непосредственностью попросит не крутиться, чтобы не сбить фокус фотографу.

Мельчает народ, теряет школу. Михаил вспомнил Риту, читавшую им спецкурс. Стройную, подтянутую, высокую, похожую на гепарда и поворотом головы, и пружинистой, настороженной походкой, и даже тем, как она держала спину, когда вышагивала по аудитории.

Она была удивительно хороша, сексуально привлекательна, особенно для них, кадетов, лишенных женского общества. И одновременно, при всей своей вызывающей чувственности, холодна, словно снега Килиманджаро, и недоступна, как ее вершина. Шалевший от нее, словно кот от валерьянки, Кудрявый, уверовав в свою неотразимость, пробовал, было, подкатить, но…

Что и как сказала ему Рита — не слышал никто. А сам Кудрявый до самой своей смерти так ни с кем этим и не поделился. Но вопрос отпал мгновенно. При виде Риты Кудрявый становился меньше ростом и прятал глаза. Красавец-женолюб, разбивший вдребезги не одно девичье сердце, становился тише воды и ниже травы, как нашкодивший котенок.

Уже выпустившись, Сергеев узнал, что Рита была доктором наук, профессором психологии, специалистом по взаимоотношениям полов. А еще одним из лучших полевых агентов-женщин при Андропове. И была она вовсе не Ритой, что понятно, и лет ей на тот момент было…

В общем, узнай об этом Кудрявый, в жизни бы не поверил!

А Неонила… Неонила — это современный эрзацпродукт. Двоечница. И все эти приемчики — грудь наружу, ноги врозь — не стоят одного поворота Ритиной головы, одного ее взгляда, брошенного исподлобья. Хотя для «новых украинцев» сойдет, тут тонкости не нужны. И ведь действует на кого-то этот напор плоти, что тут язвить? Каждому времени — свои герои!

— Просто кофе, Неонила Ивановна, — повторил Сергеев. — Я скоро уеду — можете воспользоваться душем, если необходимо.

— Спасибо, Михаил Владимирович!

Дверь закрылась.

— На здоровье, — сказал Сергеев, отворачиваясь.

И тут зазвонил телефон. Михаил поднял трубку.

— Господин Сергеев? — спросил незнакомый мужской голос.

Сергеев автоматически взглянул на часы — от военной привычки фиксировать время звонка он все еще не избавился. Было 10.50, с момента звонка Блинова прошло девятнадцать минут — это вполне мог звонить озадаченный шефом Васильевич. Но голос Васильевича Сергеев худо-бедно знал. Это был не Васильевич. Голос незнакомый, судя по отсутствию гортанного «г» — выговор не южный. Российский выговор. И все было бы ничего, вот только линия, на которую звонок поступил…

У Михаила, быстро перенимавшего у чиновников полезные для жизни в киевском социуме привычки, было четыре мобильных телефона — на все случаи жизни. Один из них, так называемый номер общего доступа, раздавался направо и налево для демонстрации демократичности и близости к народу. На самом деле номер был постоянно выключен, и звонки, поступавшие на него, переадресовывались на «почтовый ящик», где и пропадали бесследно, за редким исключением.

Второй мобильный был недоступнее для широкой публики и обеспечивал доступ к заместителю министра МЧС через личного секретаря или водителя. Сам Сергеев звонящим на этот номер никогда не отвечал, но Нилочка и водитель-филер тщательно «документировали» абонентов и предоставляли Михаилу Владимировичу подробный отчет. Копия этого отчета шла Криворотову или, что не исключалось, еще дальше, в местную Контору. Кое-кому из тех, кто попадал в этот список, Сергеев перезванивал. Большинству — нет.

Третий телефон был известен только тем, с кем Сергеев поддерживал тесные взаимоотношения по службе или вне ее. Номер этот не подвергался автоопределению, получившие его почти никогда не передавали его другим — это было бы не просто дурным тоном, а грубым нарушением этики. Трубку Сергеев брал сам. На этот номер перезванивала секретарша, если его нужно было срочно разыскать, на него перенаправлялись срочные звонки, поступившие в контору в его отсутствие. Именно этот номер был известен Блинову, и на него он звонил, едучи из аэропорта.

А четвертый телефон…

Четвертый телефон должен был быть известен самому узкому кругу лиц. У кого-то такой номер знали пять, у кого-то — десять человек. У Сергеева же этот круг был уже некуда и насчитывал всего одного абонента — Плотникову. И все.

Но голос без южного акцента звучал именно из этой трубки.

— Господин Сергеев?

— Да, — сказал Михаил практически без паузы на раздумье. — Это Сергеев. Я вас слушаю. С кем имею честь?

В трубке хмыкнули.

— Меня зовут Николай Николаевич. Фамилия моя — Касперский. Если вам это о чем-то говорит.

— Ну, почему же… Говорит. Антивирус такой…

— Отлично, — обрадовался голос в трубке, — можете так меня и называть, если вам удобно. Антивирус. Мне это даже больше нравится, чем Николай Николаевич! А мне можно называть вас Умка?

— Да ради бога, — сказал Сергеев не запнувшись ни на миг. — Если вам нравится. Это из мультфильма, кажется? Старый такой мультик, про медведей?

— Точно, — согласился Николай Николаевич, — старый. Но я рад, что вы помните. Умка — такой маленький, умный медвежонок. Очень любопытный. Смышленый, я бы сказал, не по годам.

— Вы мне льстите.

— Да ну? Наши общие друзья утверждали, что на лесть вы не падки. Совсем наоборот. Я и в мыслях не имел вам польстить.

— А в чем суть, господин Антивирус? Хоть друзья у нас общие, но мы с вами-то не знакомы. Нам есть что обсудить?

— Сами решите. У вас сегодня напряженный день, я думаю. Много работы. В министерстве всегда ТАК много работы?

— Это как повезет.

— Конечно. Уверен, что вам повезет! Так вот, Умка, вечерком загляните на заднее сиденье своей «тойоты».

— Там будет отрезанная лошадиная голова?

— Фу! — сказал Николай Николаевич. — Как плохо вы обо мне подумали! Разве можно смотреть такие гадости по телевизору? Мы совершенно не такие.

— Два вопроса. — Сергеев раскурил сигарету и выпустил густую струю голубого дыма. — Первый — кто это «вы»?

— А второй?

— Хотелось бы услышать ответ на первый…

— Вопрос интересный, но ответить на него будет сложно.

— Ну почему же?

— Врать не хочется.

— А вы не пробовали для разнообразия иногда говорить правду?

— Ой, Умка, несговорчивый вы человек. Мне ничего от вас не надо. Просто загляните на заднее сиденье вашей машины. Там не будет отрезанной головы — ни лошадиной, ничьей другой, я вам обещаю.

— А что там будет? Бомба с часовым механизмом?

Николай Николаевич рассмеялся.

— О вашем чувстве юмора меня предупредили. Нет, Умка, там будет кассета, содержимое которой вам понравится. И документы, несомненно, для вас интересные.

— А что вы хотите взамен?

— Это второй вопрос, как я понял? Взамен? Ничего. Абсолютно ничего.

— Так не бывает, — возразил Сергеев. — Вы же, Антивирус, не в Корпусе Мира работаете.

— Неудачный пример.

Сергеев вспомнил, сколько его бывших коллег колесило по свету, пользуясь, как крышей, бумагами Корпуса Мира, и сказал:

— Согласен. Действительно неудачный. Придумайте что-нибудь благотворительное сами.

— Скажем так, зная вас, мы надеемся на адекватную реакцию.

— Боюсь, что понятие адекватности у нас с вами может разниться.

— Не думаю. Поймите, Умка, мы не имеем ничего общего с теми, кто работал в Борисполе и Феофании. Мы — третья сила.

— Точно, — произнес Сергеев насмешливо. — Третья сила! Совершенно бескорыстная, гуманная и ни в чем не заинтересованная! Как говорил в редких случаях бессмертный Станиславский — верю!

Лежащая на столе «Нокия», подсоединенная к линии номер три, зазвонила и завибрировала, противно стуча по полированной поверхности стола всем корпусом.

— Да дело в общем-то ваше, — неожиданно легко согласился тот, кто называл себя Касперским, — вы только в машину загляните. А дальше — на ваше усмотрение. Я вам обязательно перезвоню — тогда и поговорим. Мне, знаете ли, крайне интересны ваши впечатления.

— Если я скажу, что ваш интерес, Антивирус, не делает меня счастливым — вы мне поверите?

— Охотно. Но что это меняет?

— Тут вы правы. Ровным счетом ничего. Бумаги я посмотрю.

— Не сомневаюсь. Разрешите откланяться, и до завтра, Умка.

— Всего доброго, Антивирус.

В трубке номер четыре зазвучали короткие гудки. А в трубке номер три раздался голос Васильевича.

— Добрый день, Миша. Рад тебя слышать!

— Взаимно, — сказал Сергеев вполне искренне. Начальник партийной службы безопасности действительно вызывал у него симпатию.

— Через десять минут внизу тебя ждет темно-зеленый «гранд-чероки». Водителя зовут Григорий. Охранника — Сергей. 555-77 КМ. Как ты?

— Считай, что уже поправился.

— Силен. А Владимир Анатольевич в бинтах, как мумия Тутанхамона! Ладно, вечером увидимся. Удачи.

— Спасибо.

В комнату, покачивая бедрами, вплыла Неонила с подносом, на котором стояли чашка кофе и запотевший стакан с минеральной водой.

«Сейчас начнется», — подумал Сергеев.

Неонила Ивановна, обойдя его сзади и слева, наклонилась, уложив бюст на сергеевское плечо, и, поставив подносик на стол, неторопливо перенесла его содержимое прямо на большие плотные бумажные салфетки, которые разложила перед Михаилом.

Пахло от Нилочки сладковато: немножко потом, немножко дезодорантом, немножко духами.

— Еще что-нибудь? — спросила Неонила Ивановна вкрадчиво.

— Да, — сказал Сергеев, придав голосу волнующую мягкость. — Обязательно. Папку с входящими письмами. Прямо сейчас и распишу. Я собираюсь уезжать.

— Машину?

— За мной заедут. Не волнуйтесь.

Неонила прошествовала к двери, с необычайной легкостью вырисовывая бедрами замысловатые фигуры. Надо сказать, сзади она смотрелась неплохо.

«Интересно развиваются события», — подумал Михаил, набирая номер на трубке номер четыре.

— Да, — сказала Плотникова. — Привет, бездельник!

— Привет, пчела Майя!

— Между прочим, я с утра уже многое успела.

Сегодня Вика уехала от него в семь, еще сонная — легли они после часа, а уснули уже после двух. У двери он поцеловал ее в макушку — поцелуи в губы с утра Плотниковой не одобрялись. Услышал стук каблучков по лестнице за закрытой дверью и проводил взглядом ее темно-синий «фольксваген», выехавший со двора.

— И не сомневался. Я вот почему тебя отвлекаю, Вика. Сегодня вечером я занят, так что все отменяется. Извини.

— Ладно, — сказала Плотникова обычным тоном, но Сергеев, привыкший чувствовать ее эмоции спинным мозгом, ощутил, что Вика обижена. Вопрос о том, куда собирается Сергеев, она не задала бы ни за что — он хорошо знал ее привычки.

— Привет тебе от Блинова, он вернулся.

— Ах, вот оно что, — с явным облегчением сказала Плотникова, — Мальбрук вернулся!

— Мальбрук в поход собрался, — поправил ее Сергеев, — вернулся — это Карлсон.

— Карлсон был добрый. И безобидный. Твой Блинов не такой. Ты к нему?

— Очень просил подъехать.

— Не пойму я тебя, Сергеев, ты вроде бы не сентиментален, откуда такая привязанность к товарищу детства? И стреляют в тебя, и взрывают тебя, а ты все никак не уймешься.

— Между прочим, жертва терроризма обещала тебе эксклюзивное интервью.

— Да ну? — оживилась Плотникова. — Быть того не может!

— Ты, он и Сидорчук.

— Что-то он сильно расщедрился… Ты поосторожнее. Я надеюсь, что по дороге тебя не обстреляет звено боевых вертолетов!

— Я тоже надеюсь.

«Шутки шутками, — подумал Сергеев, — а не накликать бы!»

— Позвони мне, — попросила Вика уже нормальным тоном. — Как закончишь с этим вурдалаком — позвони.

— Обязательно, — пообещал Михаил. — Пока?…

— Пока.

Письма он, естественно, просмотреть не успел, но в ритме работы министерства это, к счастью, ничего не меняло.

Неонила Ивановна аккуратно записала на бумажке:

«Убыл в 11.30. Джип «гранд-чероки», зеленый, 555-77 КМ».

Криворотов, получив эту информацию и регистрационный номер, через заместителя начальника ГАИ «пробил» хозяина машины с «кабминовскими» номерами и в очередной раз упал духом.

А Сергеев уже в 12.30 въезжал в ворота дачи Блинова, расположенной за Конче-Заспой.

Загородное поместье (дачей это строение можно было назвать только в налоговой инспекции, и то за большие деньги), окруженное трехметровой высоты забором из красного кирпича, было воистину огромно. По обе стороны ограды росли сосны, и в лесной тени жара не была столь удушающей, но все же ощущалась. Несмотря на близость реки, лоб охранника, заглянувшего в машину на въезде, был покрыт испариной.

Автоматические ворота разъехались в стороны и, пропустив джип, опять сомкнулись. Автомобиль покатился по подъездной дороге длиной 800 метров, в конце которой стоял дом — причудливое сооружение в стиле модерн: стекло, бетон, металл.

Охранник, не произнесший по дороге ни слова, кроме «здравствуйте», проводил Сергеева вовнутрь, передав из рук на руки вышколенному молодому человеку с повадками профессионального телохранителя.

Блинчик и Раш нежились под струями кондиционированного воздуха в оранжерее, возле бассейна. Блинов, тут Васильевич не солгал, действительно напоминал мумию Тутанхамона, правда, частично поврежденную, и сидел в специальном кресле на колесиках с электромоторами для передвижения. Он еще больше пополнел и смотрелся опухшим и бледным. Зато Раш выглядел превосходно и лоснился, как старый костюм.

— Здравствуй, Умка, здравствуй, дорогой, — проворковал Рахметуллоев, пытаясь обнять Сергеева за плечи. — Как я рад, что ты приехал!

— Ну друзья, — сказал Блинов, потирая пухлые ручки, — наконец-то вместе! Это ж каких мы дел наделать можем, а?

Сергеев мысленно с ним согласился.

— Что будешь пить? Мы вот с Рашидом по вискарику решили ударить…

— То же, что вы, — Сергеев уселся в глубокое кожаное кресло напротив Блинчика и огляделся вокруг. — Хороший дом.

— Прекрасный дом! — сказал Рашид, наливая Михаилу в стакан ароматную янтарную жидкость. — Просто сказочный дом! Тебе со льдом, Умка?

— С водой, если можно, Раш. Чуть меньше, чем половина на половину.

— Ты бы видел, какой дворец у Раша на родине! — Блинов взмахнул здоровой рукой со стаканом, стараясь не расплескать виски. — Я не вру, Миша, настоящий дворец. Не дом, не дача… Как в «Тысяче и одной ночи»! Рай в оазисе!

— Какой дворец! — отмахнулся Рашид, устраиваясь в своем кресле. — Не преувеличивай, Володя! Ты дворцов не видел! Дом как дом… Мое приглашение в силе, Миша. В любой момент, как только решишь, звони и приезжай! Не слушай этого трепача! Все увидишь своими глазами! Ты на Востоке был?

Сергеев на Востоке был, но вот рассказывать Рахметуллоеву о том, что это была за командировка, он не планировал, а врать не хотелось. Оставалось говорить полуправду. Не лучший вариант, когда речь идет о якобы откровенной беседе, но предпочтительней, чем простая ложь. Особенно если учитывать фразу Рашида, сказанную Хасану на фарси в VIP-зале Бориспольского аэропорта. В некотором смысле Раш дал ему индульгенцию на маленькие хитрости во взаимоотношениях.

— Ну, за встречу! — сказал Блинов, поднимая стакан. — За встречу, которая могла не состояться, но все же состоялась!

— За встречу! — отозвался Рашид.

— За встречу! — поддержал тост Сергеев.

Как хорош был виски! Восемнадцатилетний молт, разбавленный ключевой чистоты водой, раскрылся таким ароматом, что и без взгляда на этикетку стало ясно, что пьют они по-настоящему хороший и очень дорогой напиток.

— Итак, — произнес Блинов, отхлебнув из стакана добрую половину и вопросительно посмотрел на Михаила, — почему бы трем благородным донам, пока обед для них только готовится, не раскрыть карты?

— Вот на Востоке, — вмешался Рашид, — так бы беседу никто не вел! Что ты сразу быка за рога! Дай гостям посидеть, поговорить, накорми их, напои, пусть отдохнут в обществе прекрасных женщин, и только потом, если будет на то воля Аллаха, заводи разговор о делах!

— Накормить и напоить — обещаю, женщины на сегодня не запланированы, для неторопливых бесед мы всегда время найдем, — сказал Блинчик, — сейчас только несколько вопросиков для пристрелки. Чтобы у Умки было время подумать и решить.

— А что тут думать? — спросил Рахметуллоев с удивлением. — Я уверен, что Миша согласится!

— Похоже, что вы меня без меня женили, — Сергеев перевел взгляд с Блинова на Раша, и наоборот.

Блинов, несмотря на то что оставался в личине радушного беззаботного хозяина, смотрел настороженно, и очевидно было, что он настроен на серьезный разговор, без преамбул. Улыбка и приподнятые брови смотрелись на нем, как пририсованные.

Рашид же, скорее, напоминал какого-то восточного божка: толстого, с глазами-щелочками, румяными пухлыми щечками — посади его по-турецки, сними дорогущую шелковую рубашку и галстук от Диора, и вот вам вылитый Будда, страдающий от ожирения.

Но это была только оболочка — в этом Сергеев был уверен. А под ней скрывался не добродушный парнишка, знакомый ему с детства, а человек, сделавший себе состояние в Таджикистане, в стране Рахмонова. Единственной стране в мире, где даже вооруженные до зубов исламисты, допущенные к власти, стали внезапно жиреющими политиками и верными сторонниками бывшего электрика и бывшего председателя Верховного Совета советской республики Таджикистан мудрого и осторожного Эмомали. Это был не тот Раш, которого он знал, а человек, живущий во дворце (не врал Блинчик, голову можно дать на отсечение!), построенном на деньги, полученные от торговли оружием и, не исключено, не только оружием.

Если человек, торгующий восточными сладостями, мог быть белым и пушистым, то человек, торгующий оружием, явно не плюшевый мишка. И Рашид Мамедович плюшевым мишкой не был.

— В чем, собственно, дело? — спросил Михаил. — Не пойму, ребята, о чем мы должны говорить?

Блинов вздохнул и с такой укоризной взглянул на Сергеева, словно тот обманул его самые светлые ожидания. Потом Владимир Анатольевич нахмурился, опять поднял брови и сказал:

— Если ты помнишь, в больнице у нас состоялся некий разговор. Разговор, который затеял ты, не я. Но так уж случилось, что он уже состоялся и… В общем, если без сложностей, так вот, прямо… Я хочу предложить тебе работу, несколько специфическую, конечно, но очень денежную и интересную.

На этот раз брови ко лбу поднял Сергеев.

Вербовка, похоже, не состоялась — он явно переусложнил ситуацию. Действительно, что за глупые шпионские игры, если можно просто купить? Профессионалы-наемники для всего цивилизованного и нецивилизованного мира — выгодный, хотя и дорогой товар. Даже интересно, за какую сумму они постараются приобрести услуги старого школьного друга? Оценят дешево — будет обидно!

— Если ты не заметил, Володя, — произнес Сергеев, прикуривая сигарету, — сообщаю, работа у меня уже есть.

— Заметил, — живенько отозвался на реплику Блинчик. — Отличная работа. Неденежная, правда. Но, можно сказать, имиджевая.

— Какая есть, — Михаил пожал плечами и усмехнулся. — Я человек в общем-то небедный. Все-таки столько лет за рубежом проработал. Ты прав, Блинчик, работа у меня такая, что не «залимонишься». Но на жизнь безбедную мне пока хватает. Запасы есть.

— На твоем месте, — поучающе заявил Блинов, — «залимониться», как раз плюнуть. Месяц — и в любом банке мира тебя будут встречать рюмкой самого дорогого конька. Это не работа у тебя такая, это ты на этой работе такой! Можно сказать, чужое место занимаешь! Ты посмотри на него, Раш! Альтруист! Собака на сене! Да за один проданный кусок земли под Киевом можно купить такой же в Марбелье! Ты на Криворотова посмотри — боится, но все равно делает! А ты?

— Скажи, — спросил Рахметуллоев своим вкрадчивым, вязким и сладким, как нуга, голосом, — только откровенно скажи, как другу, что такое для тебя большие деньги? По-настоящему большие деньги, Миша…

— За что, Раш?

— Что значит «за что», Умка?

— Большие деньги, полученные за что? Просто так большие деньги? Или надо за них что-то сделать? А если сделать — то что?

Рахметуллоев ухмыльнулся одними уголками рта.

— Ну, ты не был бы ты, если бы ответил прямо. Я начинаю думать, что кто-то из твоих предков был из наших мест. А что если ответить на мой вопрос отвлеченно? Без казуистики? Давай я скажу о себе, чтобы тебе, самому скромному, было легче. И Володя скажет, если хочешь. Давай?

Сергеев едва заметно кивнул, разглядывая Раша через пелену табачного дымка.

— Для меня, Умка, большие деньги сейчас начинаются после 100 миллионов. Когда-то я думал, что тысяча долларов — это большие деньги. Было и такое в моей биографии, — произнес Рахметуллоев, не меняя мягкой интонации, но смотрел он на Сергеева, словно через прицел карабина — тяжелый был взгляд, голосу вовсе не соответствующий. — Я, между прочим, очень трудно начинал. Время было такое, война была. Человеческая жизнь стоила очень дешево. Можно сказать — ничего не стоила. Знаешь ли ты, друг мой, что такое жить в стране, в которой все время идет гражданская война? Когда-нибудь я тебе расскажу, если к слову придется.

Для Михаила сумма в 100 миллионов долларов была не то чтобы запредельной — такую сумму еще можно было себе представить, хоть и чисто умозрительно, но вообразить себя ее владельцем он не мог, как ни напрягался.

— Ну? — не выдержал Блинов. — Миллион? Два? Десять?

— Не знаю, — честно ответил Сергеев. — Честно говоря, я никогда над этим не думал.

Раш засмеялся, и смех его был похож на кашель кота, подавившегося комком собственной шерсти. Он даже запрыгал в кресле, как шарик, весь розовый и гладкий. «Прицельный» взгляд был спрятан до следующего раза.

— Как такого нанимать, Володя? — спросил он, вытирая выступающие от смеха слезы. — Что ему предлагать? Как же так — ты не думал? Все мы — взрослые люди, Миша. Кто поверит, что ты не думал о деньгах за свою жизнь? Может, не так, как надо, думал? Мало думал? Машина у тебя не «запорожец». Костюм хороший, часы — пусть не за десять тысяч долларов, но и не за сто гривен. Квартира в Киеве в хорошем районе. Только не говори мне, что это все ты заработал будучи военным строителем! Все равно не поверю! И Блинов не поверит! Никто не поверит!

— Верить, не верить — дело ваше, ребята. — Смутить Сергеева было сложно. Легенда для того и создавалась, чтобы ей следовать. Захотят проверить — пусть проверяют. Нет в мире места, где можно ознакомиться с «правильными» документами — только ложные, отлично задокументированные следы. Система училась защищаться не одну сотню лет, и защита получилась совершенной. — Военные строители, кстати, чтобы вы знали, хорошие деньги получали…

— Да ну? — отозвался Блинов с нескрываемой иронией. — Это, конечно, в зависимости от того, кто платил и за что платил! Умка, давай договоримся, мы к тебе в душу не лезем: не можешь говорить — не говори. Не хочешь говорить — молчи себе на здоровье. Мы с Рашидом люди и государственные, и коммерческие одновременно: что такое тайна, когда она не твоя, понимаем. Поверь, насрать нам с высокой горки, кем и где ты был раньше! Может, ты рогатый скот насиловал или жег деревни с дружками из Легиона? Нам с Рашем разницы нет! Ты наш старый друг, но и это не главное. Я видел, каков ты в ситуации, когда пасуют даже профессионалы. Я ведь, Умка, не должен здесь с вами сидеть. Я, дорогой мой военный строитель, должен давно лежать под дорогим памятником в прочном гробу. Это ты меня спас дважды!

— Я и свою шкуру спасал, — напомнил Сергеев, гася в пепельнице докуренную почти до фильтра сигарету, — мы в общем-то в одной лодке были. Как бы я спас себя, если бы не вытащил тебя, Блинчик? Ладно, ребята, проехали. Как я вам докажу, что я представитель самой мирной в мире профессии, если вы убеждены в обратном? Ну, хотите, проверьте архивы…

— Проверили, — перебил его Раш спокойно. — Действительно, ты почти Растрелли. Созидал и строил по всему миру. И знаешь, что интересно, похоже, что столь подробной, со всеми файликами и бумажками, ссылочками, приказами о переводах, справками о прибытии и прочими мелочами, информации нет больше ни у кого из твоих, так сказать, коллег. У всех — бардак, половины бумаг нет, еще треть утеряна — и только у некоторых избранных, вроде тебя, весь джентльменский набор. Скажи-ка, Умка, тебе бы такое не показалось странным? Просто как обычному здравомыслящему человеку?

«Тут он, может быть, и прав, — подумал Сергеев. — Тут как раз такой случай, когда чересчур хорошо — тоже нехорошо! На фоне общей безалаберности и всей неразберихи последних лет надо было бы это учесть. Но как быстро проверили! Просто рекордно быстро. Через кого, интересно бы узнать?»

Он пожал плечами.

— Придумал бы я для вас какую-нибудь завлекательную историю, чтобы ваше любопытство свернулось, развернулось и тихо умерло от избытка информации. Да вот только врать неохота! Нет у меня другой истории, Раш! Так что — нравится тебе, не нравится — поделать я ничего не смогу.

— Это ответ? — спросил Раш серьезно.

— Да, это ответ.

— Окончательный?

— Возможно.

Блинчик рассмеялся и опять поднял стакан, уже наполовину пустой.

— Отличная у нас беседа получается! Мужики, давайте-ка выпьем — это все-таки роднит!

— Ты всегда был хитрец, — сказал Рахметуллоев Михаилу без улыбки, не сводя с него тяжелого взгляда своих бархатных глаз. — Даже тогда, когда мы были детьми. Твое здоровье, Умка!

Сергеев приподнял свой бокал в ответ.

— Давайте пока разговор отложим, — предложил Блинчик. — Например, на «после обеда». Что-то у нас не очень здорово все получается…

И действительно, получалось не очень здорово. В воздухе повисла напряженность — что-то, отдаленно напоминающее накатывающуюся грозу.

Хоть Рахметуллоев шутил, и шутил остроумно, хоть Блинчик рассказывал разные случаи из своей додепутатской и депутатской жизни — смешные и несмешные, хоть литровая бутылка с породистым виски опустела больше чем наполовину — обстановка все равно напоминала детский утренник, на который по ошибке привели старшеклассников, уже давно не верящих ни в Деда Мороза, ни в Снегурочку.

Когда подали обед, разговор вообще нырнул в никуда — закрутившись вокруг кулинарных изысков, особенностей некоторых алкогольных напитков и прочей ерунды. Потом, когда принесли гуляш, выяснилось, что повар у Блинова — венгр. Рашид обрадовался и рассказал, что у него одно время работал повар-итальянец, выписанный из Рима за очень большие деньги, но в один прекрасный день он исчез, не оставив почти никаких следов. А обнаружили его люди Раша в одном из военных лагерей в предгорьях, где ему приходилось готовить еду для полевого командира, который в тонкостях кухни не разбирался и едва ли мог отличить пармезан от рокфора. Повара удалось отбить, расстреляв почти весь отряд, но по дороге обратно, в поместье Раша, у насмерть перепуганного итальянца «съехала крыша», и его в тяжелейшем состоянии отправили домой, в Рим.

У Сергеева личного повара-иностранца никогда не было, и он рассказал им правдивую историю про бармена-кубинца по имени Санчес, работавшего когда-то в баре Sole на набережной Гаваны, который умел жонглировать четырьмя бутылками одновременно и при этом умудрялся смешивать самые вкусные коктейли в мире.

Хорошенько набравшийся Блинчик немедленно проявил инициативу и предложил слетать на Кубу для того, чтобы выпить в том самом баре, не подозревая, что бар Sole был разгромлен кубинской контрразведкой еще в девяносто третьем, а Санчес…

Тут вмешался Раш, переключивший тему на женщин, от чего Блинчик немедленно сделался подозрительно задумчив и заерзал в кресле — похоже, что в этот момент лангеты начали мешать ему по-настоящему.

Вторая перемена блюд подавалась уже под рассказы Раша о его поездках на Юго-Восток Азии и жарких ночах в Будапеште, Амстердаме и в Африке. Блинов изредка вставлял шутки нужной направленности, но откровенно тосковал и пил еще больше. Сергеев, который женщин любил, а вот скабрезные разговоры о них — нет, выпивал молча.

Виски кончился. Блинчик потребовал водки, раскрасневшийся Раш смотрел на Сергеева то с нежностью, то с недоверием. Сергеев, умеющий пить профессионально, начал ощущать, что до момента, который на их служебном сленге назывался «погасили свет», остается грамм двести и, если он не хочет закончить вечер в тарелке с печеночной горячей закуской, пора тормозить.

Однако развлечения только начинались — Владимир Анатольевич, откушавши грамм сто водочки, превосходно, без снижения градуса легшие на почти четыреста граммов виски, вдруг осознал, что гипс все же порывам души не помеха, и предложил позвонить девочкам. Раш немедленно полез в пиджак за мобилкой, которая почему-то, описав в воздухе дугу, ухнула в бассейн практически без брызг, как чемпион по прыжкам в воду. Раш пытался ее поймать — и вслед за мобилкой в воду отправились горшок с безымянным растением и некоторая часть сервировки стола.

Все это так напоминало обычную студенческую пьянку: безрассудную, бессмысленно веселую и неуправляемую, что Михаил начал подумывать — не почудился ли ему разговор, который эту пьянку предварял. Но выпивка — выпивкой, а ни Рашид, ни Блинов запретную тему не трогали — хотя казались пьянее пьяного, во всяком случае на первый взгляд.

От бассейна пришлось перейти в столовую — благо располагалась она недалеко, в том же крыле. Впрочем, «перейти» было слабо сказано. Блинов на электроколяске выписывал такие кренделя, что не отправился в бассейн только по чистому везению. Раш, хоть и нетвердо стоящий на ногах, успел-таки коляску перехватить и, семеня, как женщина в узкой юбке, покатил друга и соратника через холл. Блинов громко смеялся и размахивал здоровой рукой.

Сергеев чувствовал себя не лучшим образом.

Вставая из кресла, он и сам на миг утратил равновесие, но тут же выровнялся и прошел в столовую за шумной парочкой. По дороге Раш с Блинчиком умудрились разбить стоявшую в холле старинную китайскую вазу и исковеркать красивое, похожее формой на выгнутую дугой лебединую шею, настенное бра.

Рослый парень в костюме официанта и смешных круглых очках, стоящий в ожидании возле дверей, с тоской глядел на груду осколков, теребя полотенце, переброшенное через руку.

— Не подскажете, где туалет? — спросил Сергеев.

Не сводя глаз с кучки черепков, официант показал рукой направо.

— Что, влетит?

Официант поправил очки и сказал негромко, так, чтобы за дверями не услышали:

— Кого-то обязательно уволят. Ваза дорогущая. Тысяч десять-пятнадцать.

Он посмотрел на Сергеева и добавил:

— Не гривен.

— Да уж, — сказал Сергеев. — Не две копейки. Так сами ж и грохнули.

— Кто это завтра помнить будет? — печально осведомился официант. — Ваза была? Была. Дорогая? Дорогая. Разбили ее? Разбили. Значит, кто-то ответит. Вы Владимиру Анатольевичу друг? Я вас первый раз здесь вижу.

Сергеев подумал и кивнул.

— Но мы долго не виделись…

Официант вздохнул.

— Тогда понятно. Если он кого-то просто выгонит — это еще ничего. Главное, чтобы не оставил возмещать убыток. Мне эту вазу, например, в жизни не отработать!

— Умка! — взревел за дверями Блинов. — Ты где? Мы ждем!

— А что, — спросил Сергеев, — он может оставить?

— Не сомневайтесь, — сказал парень, садясь на корточки перед остатками произведения искусства династии Мин. — Может. Он, знаете ли, практически все может. Наверное. Дай бог, чтобы наутро не вспомнил.

Блинчик открывался все новыми и новыми гранями. Нет, конечно же, ваза была хороша! И денег стоила огромных, но для Блинова это были не деньги, а так — тьфу и растереть. Но парень явно не врал — он боялся. Боялся Блинчикова гнева, боялся быть оштрафованным, и это при том, что был ни при чем — Сергеев сам видел, как едущий в коляске Владимир Анатольевич смахнул вазу с подставки здоровой рукой.

— Умка! — на этот раз Блинов и Рахметуллоев орали хором.

— Иду! — отозвался Сергеев.

Туалет, расположенный справа от дверей, тоже был необычным для жилого дома. Несколько туалетных кабинок, несколько умывальников, несколько душ-кабин. Тут любили и умели принимать гостей.

Прежде всего Михаил зашел в кабинку и, склонившись над унитазом, сунул в рот два пальца. После нескольких заходов ему полегчало: голова прояснилась и, хотя в конечностях появилась легкая дрожь, а на лбу испарина, думалось не в пример легче, чем пару минут назад.

В кабинке отчетливо пахло превосходным виски.

Сергеев с сожалением покачал головой.

Он с наслаждением умыл лицо прохладной водой из-под крана и вытерся бумажным полотенцем. Потом прополоскал рот — противный привкус желудочного сока висел на языке.

В зеркале отражался седоватый мужчина лет тридцати с небольшим, в светлом полотняном пиджаке и белой рубашке с расстегнутым воротом, скуластый, с худощавым лицом и покрасневшими от выпивки глазами.

Пить Сергеев умел, но любил в этом деле меру. Удовольствия в том, чтобы терять голову и мучаться по утрам, он не находил. Да и работа не позволяла вести себя слишком вольно в этих вопросах — слишком велика могла оказаться цена ошибки. Для особых случаев существовали у Конторы специальные препараты, но Мангуст предупреждал, что применять их часто и бездумно не следует.

— Голова, конечно, останется ясной, а вот печень… Печень — она не железная. Родине в общем-то на твою печень плевать, а вот только запасную не выдают! Так что думайте мужики!

И рекомендовал пользоваться сорбентами — благо их тогда уже напридумывали великое множество.

«Надо будет поискать что-нибудь подобное, — подумал Сергеев, приглаживая волосы влажными ладонями. — Сопьюсь ведь, к чертовой матери! Какой был виски! Варварство!»

В столовой на стол подавали горячее.

Ароматный украинский борщ со сметаной — да такой, что ложка стоит между кусками мяса. Запеченный в фольге свиной балык, толщиной с руку, крепко нашпигованный лавровым листом, молодым чесноком и густо усыпанный аппетитными специями и истекающий розоватым соком. Тут же красовалось блюдо с отварной молодой картошечкой — плотной и кругленькой, блестящей от масла и разукрашенной резаным укропом. На одной тарелке теснились молодые карпики, на другой кольцами лежала жареная домашняя колбаска. Тут же виднелись блюда с крупно нарезанным «огородом», корейскими солениями, хлебом и чесночными пампушками. В центре стола уже стояло несколько запотевших бутылок водки. Обед обещал плавно перейти в ужин. А потом в завтрак. А потом опять в обед.

«Так начинаются запои, — подумал Сергеев с грустью. — И не сбежать…»

Но вторая часть застолья стартовала неожиданно тихо.

Владимир Анатольевич Блинов, несомненно, знал толк и в выпивке, и в закуске. После горячего, как огонь, жирного борща они с Рашем резко сбавили темп. Ледяная водка теперь, скорее, служила специей, делающей обильный обед еще более вкусным. Они трезвели на глазах, и если бы Михаил сам не видел процесс, то счел бы это чудом.

Беседа, еще полчаса назад казавшаяся невозможной, внезапно возобновилась, и Блинов с Рашидом перестали походить на надравшихся в смерть студентов, а вновь стали политиками и бизнесменами, только пребывающими в благодушно-расслабленном состоянии.

— Ты бы хоть поинтересовался, в чем будет заключаться работа, — проговорил Раш, неторопливо вытирая белоснежной салфеткой руки. Официант возник у него за правым плечом и мгновенным движением наполнил бокал ледяной «боржоми». — Отказаться всегда успеешь. Неужели ты думаешь, что два старых друга предложат тебе что-то нехорошее?

Блинов хмыкнул с нескрываемой иронией.

— Уж будь уверен, Рашид! Именно так он и думает. Не иначе.

Блинчик откинулся на массивную спинку стула и проводил взглядом официанта, уносившего пустую тарелку из-под борща.

— Умка у нас, вообще, загадочный парень. И мне очень хочется продолжить старую тему. Помнишь, Умка, были когда-то книжки с такими названиями: «Кто вы, Рихард Зорге?», «Кто вы, древние египтяне?». Мода была на такие названия. Вот я что думаю… Если бы я писал о тебе книжку, Миша, я бы назвал ее «Кто ты, военный строитель?». Ты встречался, Раш, с военными строителями?

Рахметуллоев кивнул и расплылся в хитроватой улыбке, несколько смазавшей черты его лица: глаза стали совсем уж щелочками, на щеках образовались ямки — ну вылитый бай, как его рисовали в книжках. Но из этих самых глаз-щелочек, в уголках которых прятались обожженные солнцем Таджикистана тоненькие лучики морщинок, на Сергеева вдруг повеяло ледяным, чтобы не сказать, могильным холодом.

— Кхе-кхе, — рассмеялся Рашид Мамедович своим кашляющим смешком и спрятал взгляд. — Встречался, и не раз. Хороший народ. Трудолюбивый, если заставить! Кхе-кхе! Работает много, ест мало. Твои коллеги, Умка, у меня в поле рабами были. Их офицеры продавали. Некоторые потом и оставались у меня, те, например, которые в Туркменистан возвращаться не хотели, где их Отец всех туркмен ждал. Так что военных строителей я встречал. А почему ты спрашиваешь, Володя?

— Потому, — поддерживая игру, сказал Блинов, глядя на Сергеева, как воспитательница детского сада на завравшегося малыша, — что и я видал множество военных строителей. Превеликое множество. Но никогда не видел такого, как наш друг Сергеев. За что и предлагаю выпить по семь грамм!

«Ну вот, — подумал Сергеев, поднимая рюмку, — сейчас Блинчик и отыграется за то, как я «колол» его в госпитале. Сеанс магии с последующим ее разоблачением!»

Блинов замолчал и с аппетитом захрустел свежим огурчиком, дожидаясь, пока официанты разложат перемену по тарелкам и исчезнут за дверями.

— Ты не обижайся, Миша, — продолжил он, крутя в руке рыбный нож, — но при всей моей любви к тебе, при всей благодарности, поверь, неподдельной, которую я к тебе испытываю… Ладно… Скажи-ка сам, друг мой ситцевый, ты бы в такое поверил?

— Во что? — спросил Сергеев, уже понимая, что оттанцовывает обязательные па в проваленном шоу.

— Миша, — ласково сказал Рашид, — здесь никого, кроме нас, нет. Никого. Ты и мы с Вовой. Мы, конечно, давно не виделись, и ты можешь сказать, что плохо нас знаешь…

— И будешь прав, — вставил Блинов, разделывая жареного карпика, лежащего перед ним на тарелке саксонского фарфора, со сноровкой патологоанатома.

— Но это у нас впереди, — закончил мысль Рашид. — У нас есть время узнать друг друга заново.

— А нельзя без хитрых подъездов? — попросил Сергеев. — Считай, что преамбулу вы отработали на пять и больше ничего обставлять красиво не надо. Кончилась прелюдия.

— Нехорошо! — сказал Рахметуллоев и цокнул языком. — Зачем спешишь? Не уважаешь, наверное.

— Ладно, Раш, пусть будет так, — внезапно согласился с Сергеевым Блинов. — Без «подъездов» так без «подъездов». Только одно правило, Умка. То, что сказано между нами, между нами и умирает. Иначе умирает один из нас. Я даже не спрашиваю, согласен ли ты, потому что догадываюсь, что по таким правилам ты и жил. Правда?

Он улыбнулся широко и беспечно, совершенно по-доброму, так, что Сергеев непроизвольно улыбнулся ему в ответ.

— Такие у вас, у простых военных строителей, суровые правила, — продолжил Блинчик. — И у нас, простых бизнесменов, правила приблизительно такие же.

— Когда мы говорили в госпитале, — сказал Сергеев с иронией, — ты был менее категоричен в этих вопросах!

— Человек слаб, — произнес Рахметуллоев и поднял брови «домиком». — Ты же у нас Умка и знаешь, насколько человек слаб. Но Володя несколько сгущает краски. От тебя у нас особых секретов нет. Что-что, а доносить ты не побежишь. Да и доносить-то, собственно говоря, некому. Такая уж у тебя страна. Но дело вовсе не в том! Я, например, честно скажу, заинтересован в нашем с тобой сотрудничестве. В этом мире, Миша, очень мало людей, которым можно доверять…

— Не говори глупостей, Раш, — перебил его Сергеев, чувствуя, как нарастает раздражение, — о каком доверии идет речь? Мы были детьми, а теперь давно уже не дети. Вы ничего не знаете о моей жизни за последние двадцать лет, я — о вашей. Какие у тебя основания мне доверять? Я тебе ни брат, ни кум, ни сват — всего лишь товарищ по детским играм, но не более. Я всегда рад тебя видеть, Раш, но прошу тебя, не разыгрывай из себя глупца! Ну, не получается у тебя это!

И тут Рашид снова рассмеялся своим кашляющим смехом кота. Блинов ему вторил, сначала тихонько, а потом в голос. После травмы, набирая воздух в легкие, он посвистывал, как закипающий чайник.

— Ну и что смешного? — спросил слегка оторопевший Сергеев. — Что сие должно означать? У меня что, хрен на лбу вырос?

— Завтра отдам, — утирая слезящиеся глаза, проговорил Раш. — Извини, с собой нет столько.

Блинчик только махнул рукой на Рахметуллоева, мол, не говори глупостей, и пояснил Сергееву.

— Мы поспорили, что ты сразу не согласишься. Потом, конечно, не исключено. А вот сразу — нет. Я же помню — ты осторожный. Ты и на крышу лезть не хотел. Помнишь, как нас Марго накрыла на чердаке?

Сергеев, конечно, помнил и историю с «побегом», и вопли Марго, которая перепугалась за них до смерти, потому что только полные идиоты могли лазить по обледенелой металлической крыше темной зимней ночью, для того чтобы вместо теплой чистой спальни переночевать на пыльном чердаке.

Она не понимала, зачем Блинову и Сергееву лезть под крышу, рискуя жизнью. Вова Блинчик и он сам, Миша Сергеев, прекрасно понимали, зачем ползут на чердак, пахнущий голубиным пометом и мышами, и тогда понимали, и сейчас. А вот тот, кто не спал годами в интернатской спальне на восемь человек, никогда, даже в туалете и душе, не оставаясь наедине с собой, понять этого не в силах.

Было страшно. Очень страшно. Но они с Блинчиком мужественно проползли все тридцать метров до приоткрытого чердачного окна. По дороге они раза по два чуть не сорвались вниз, с высоты. Сергеев ободрал себе руку о лист задравшегося кровельного железа и зашиб локоть до синевы. Кто-то из дежурных воспитателей поднял тревогу, и на рассвете их нашли на чердаке левого крыла. Если бы в интернате № 15 официально практиковались телесные наказания — они с Блинчиком не сели бы на пятую точку ближайший месяц. А так — был скандал, Марго пила валерьянку, табель украсился неудом по поведению, а они с Блиновым стали героями. История с побегом из спален принесла им настоящую популярность, и ходили они по школьным коридорам высоко подняв головы, честно деля славу пополам. Правда, насколько Сергеев помнил подготовительный этап путешествия, на крышу лезть не хотел как раз Блинов. Сейчас же роли поменялись. Но история — это то, во что человек верит, и Сергеев спорить не стал.

— И сколько же стоил мой отказ? — осведомился Сергеев, чувствуя себя призовой лошадью на ипподроме.

— Символические деньги, — сказал Блинов.

— И говорить нечего, — поддержал его Рахметуллоев.

— Но как приятно ощущать, что я все-таки прав! — продолжил Блинов. — За что предлагаю накатить по семь грамм! И наконец-то перестать трепать Умке нервы. Нет, Сергеев, действительно, мы тебя искренне приглашаем в бизнес. Не в полную долю — тут не мы решаем, есть и другие держатели акций, но и не как наемного работника. Долю получишь и, поверь, не будешь разочарован. И ничего мне не отвечай!

Он поднял здоровую руку, словно запрещая Сергееву даже слово произнести.

— Ничего не обещай! Никогда не говори никогда! Просто подумай. Ты стоишь больших денег, Умка.

— Столько тебе никогда не платили, — сказал Раш, раскуривая толстую сигару. Он окутался серовато-сизым дымом, словно вершина горы туманом, и тут же разогнал клубы ладонью, стрельнув своими раскосыми глазами из-под бровей. — У твоих бывших хозяев столько денег не было. А у нас есть! И мы заплатим! Скажи, Умка, тебе когда-нибудь предлагали миллион в год?

Сергеев подумал, что у его бывших хозяев, именно хозяев, а не работодателей, которые пришли после того, как Контора стала бесхозной, денег было столько, что Рашиду с Блиновым и в дурном сне не приснится.

В их распоряжении были все ресурсы по-настоящему великой державы, которые в любой момент могли быть брошены на выполнение поставленной задачи. Не миллион, не два, не десять, а столько, сколько нужно. Плюс полное отсутствие какой-либо морали при решении политических и геополитических проблем, плюс идеологическая обработка всех и вся, в этой системе задействованных. Плюс ресурсы дружественных стран, которые, как всегда, были в полном распоряжении Старшего Брата. Миллион… М-да. Разница между предложением Блинчика и его прошлой работой состояла в том, что все эти ресурсы и невообразимые деньги страна могла потратить на выполнение задачи любой ценой, а вот на оплату ее исполнителей ничего не полагалось. Все, что осталось у Сергеева после ухода на пенсию, было заработано после того, как Контора перешла на «хозрасчет». А раньше на покой уходили прямо с гособеспечения и на два метра под землю.

Мораль, что интересно, отсутствовала в обоих случаях как факт. Мораль, как известно, не нужна ни при зарабатывании денег, ни в политике. Отягощает, знаете ли, мешает нормальному функционированию механизма. Но Рашид не прав… Были! Были такие деньги у прежних хозяев, но тратились они не так, как нынче, и не на то, что нынче.

— Не предлагали, — признался Сергеев. — Никто. Я, правда, хотел бы знать, кого ты имел в виду, когда сказал про моих бывших хозяев? Но если тех, о ком я подумал, то там такое предложение не могло быть озвучено физически.

— Почему? — неподдельно удивился Раш.

— Не было таких денег в стройбате, — сказал Михаил со всей возможной серьезностью. — Военные строители — народ небогатый!

Раш немного растерялся, а Блинов фыркнул то ли от смеха, то ли от раздражения.

— Опять за рыбу деньги! Тебе обязательно пересрать нам весь день? Умка, ну что ты за человек?! Мы же тебя не штатным киллером нанять пытаемся!

— А кем? — поинтересовался Сергеев.

Сигара, которую курил Раш, была превосходной и по аромату, и по плотности дыма. Не «кохиба», если он еще не забыл, как они пахнут, но вполне достойная сигара.

— Кем вы меня пытаетесь нанять? Капитаном шхуны? Мичманом? Не понимаю, есть такая работа — товарищ по детским играм? И за нее платят миллион в год?

— Это смотря какой товарищ детства, — неожиданно мрачно сказал Блинов. — И смотря какую работу он делает. Иногда платят миллион за выстрел. Или за дельный совет, как этот выстрел лучше сделать. Иногда ничего не платят, как человек ни старается. Или рассчитываются двенадцатью граммами в цельнометаллической оболочке. Очень, знаешь ли, дифференцированный подход, в зависимости от личных качеств нанимаемого! Но у нас с тобой речь пойдет не об этом. Ведь такая работа тебя бы не привлекла, не так ли, Мишенька? Не тот ты вроде бы человек… Хотя кто знает, чем ты реально занимался в те годы, когда по документам строил в песках Ближнего Востока и Азии форпосты социализма? А? Никто не знает! Может быть, даже и ты не знаешь. Не рисуют обычно исполнителям всей картинки. Кто тогда озаботился тем, чтобы тебе ее показать? А, работая с нами, ты сам будешь рисовать такую картинку — кто там будет светиться в кадре, тебя не должно волновать. Выходить на рампу не твоя работа. Твоя работа — дергать за ниточки из тени.

— Красиво, — сказал Сергеев. — Красиво до полного обалдения. Но путано. Скажу тебе честно, Володя, ничего я не понял. Сойди с трибуны, мы не на собрании! В чем суть? То, что я не подхожу на роль наемного киллера, — обрадовал, но не удивил. Что вы мне предлагаете? Амплуа порученца?

— Ой, — Рашид сморщился, как будто бы укусил лимон. — Слово-то какое мерзкое ты подобрал, Мишка! Порученец…

Блинов оставался серьезным и глядел Сергееву в глаза твердым взглядом. Только красные пятна да пот на розовой, как пятка младенца, лысине выдавали то, что выпил господин депутат дозу, смертельную, как говорят, для морского пехотинца среднего веса. К шуткам Блинов расположен не был. Ну разве что к мрачным…

— А как это назвать? — осведомился Сергеев. — Младший помощник? Старший референт? Как? Знаете, ребята, у меня есть впечатление, что не будь того разговора в госпитале…

— Погоди, — перебил его Блинчик. — Разговор все равно был бы. Можешь мне не верить, но обязательно бы был. Сразу объясняю почему. Знаешь, я уже много лет в бизнесе и много лет в политике, и есть вещи, которые я за эти годы заучил, как «Отче наш». Например, избитую истину, что верить никому нельзя! Банально? Несомненно! До тошноты! Но истина неоспоримая. Я себе не верю иногда, Умка. Но дела не делаются в одиночку, и есть люди близкого круга. Они, конечно, тоже предают…

— Ужасный мир, — прокряхтел Рашид, наливая себе «боржоми». — Вы, христиане, странные люди. Вот в Коране сказано — кинуть неверного не западло! И все сразу становится на свои места!

— Я, между прочим, тоже неверный, Раш! — Рахметуллоев с усмешкой развел руками, а Блинов продолжил: — И в Коране этого нет. Для меня Рашид — близкий круг. Мы связаны прошлым, общими деньгами, общей ответственностью…

«И общей кровью», — продолжил его речь про себя Сергеев.

Он готов был дать голову на отсечение, что это действительно так. В таком бизнесе просто не бывает иначе. На Украине даже продажа детского питания не обходилась без кровавых разборок, что уж говорить о торговле оружием? Близкий круг… Он вспомнил черные, злые, но все равно холодные, как ледяная крошка, глаза Хасана. Нукер. Подходящий человек для такой клички. Интересно, в чей ближний круг он входит?

— Даже женщины у нас иногда общие, — рассмеялся Рахметуллоев. — Кхе-кхе-кхе!

Он запил покашливание пузырящейся водой из мигом запотевшего бокала и довольно фыркнул, как вынырнувший из реки гиппопотам — только что брызги во все стороны не полетели.

— Помнишь, я сказал тебе, что теперь я твой должник? — спросил Блинчик серьезно, не обращая внимания на Раша. — Помнишь, я сказал тебе — проси, что хочешь? Я не выдумывал. Ты спас меня дважды, Сергеев. У нас общее прошлое. Если бы у меня был брат, я не уверен, что он бы сделал для меня больше. Я хочу, чтобы мы работали вместе. Я думаю, что могу тебе доверять.

Сергеев молчал, глядя в глаза Блинову.

— Я не тороплю тебя, — сказал Блинов. — И не хочу рассказывать тебе подробности — меньше знаешь, крепче спишь! Я не собираюсь рыться в твоем прошлом — ведь это бесполезно, да?

Михаил пожал плечами. Сказать действительно было нечего.

— Если ты примешь наше предложение, послезавтра ты вылетишь в Лондон. У тебя будет полный карт-бланш: важен не процесс — только результат, а он будет чисто «бизнесовый» — подписанный контракт, отправленный груз, пришедшие на счет деньги. Тебе даже не придется вести переговоры, не придется касаться пером бумаги. Там для этого есть наши люди — с другим гражданством и другой титульной национальностью. Вернешься ты в Киев уже богатым человеком.

— Не думай, Сергеев, — сказал Рашид, скаля мелкие белые зубки, — это не будет прогулкой. В таких делах переговоры ведутся не за столом. Даром деньги нигде не платятся.

— Я тебя не тороплю, — Блинов привстал, разливая по рюмкам водку. — Подумай. Если нет — забыли. И все. Я все равно тебе благодарен, Умка. Давайте по семь грамм, ребята! За дружбу!

Больше к делам в беседе они не возвращались.

Вечер едва не кончился цыганами, выездом на воду на яхте Блинова, для управления которой, на счастье, был нужен капитан, и сауной с приглашенными проститутками.

Раш сломался первым — сказались тяжелый перелет и чуть меньший, в сравнении с Блинчиком, вес. Он уснул в кресле, запрокинув голову и распахнув в храпе рот, от чего все три подбородка разгладились и стал виден золотой мост. Сергеев чувствовал, что медленно проваливается в тяжелейшее опьянение, от которого уже не спасет ни горячий борщ, ни жирное баранье жаркое.

Выпивать с Блиновым было тяжелым занятием, в пору спецкурс организовывать, только курсантов жалко. Комсомольская закалка сказывалась, что ли, но Владимир Анатольевич, дойдя до полной потери связи с реальностью, завис в этом состоянии, как между небом и землей, — очередные «семь грамм» уже ни на что не влияли.

Чем все кончилось — Сергеев помнил смутно.

Он ехал на заднем диване своей «тойоты», за рулем сидел незнакомый водитель, а рядом с ним почему-то Васильевич. Он то и дело поглядывал через плечо на растекшегося по сиденью Сергеева.

Неодобрительный взгляд соседки, выгуливающей у подъезда флегматичную чау-чау. Гулкая лестница, по которой почти нес его начальник охраны. Плотникова, помогающая ему дойти до кровати.

Утро добрым действительно не бывает! Голова не болела, она просто отсутствовала. Даже хорошая, дорогая водка — совершенно безжалостный противник.

Солнце, просочившееся через занавески, светило неестественно ярким, режущим глаза светом. Пересохший язык с трудом помещался во рту. Желудок бурлил.

Сергеев открыл один глаз, определил, что он лежит в собственной спальне, без брюк и носков, но в рубашке, и, выпив залпом бутылку «эвиана», заботливо оставленную Викой на прикроватной тумбочке, выключился еще часа на два.

Солнце, наверное, уже стояло высоко. В квартире было нежарко — работал кондиционер, но на лбу все равно выступила противная липкая испарина. Ощущение болезненной беспомощности было настолько сильным, что Сергееву захотелось спрятать голову под подушку. Но надо было вставать. На часах, стоявших в гостиной, которые виднелись (если, конечно, навести «резкость») через приоткрытую дверь спальни, было уже четверть одиннадцатого.

Встать оказалось трудней, чем решиться это сделать. Мозг плавал в какой-то маслянистой жидкости, плескавшейся внутри черепной коробки. Спальня колыхалась перед глазами. Михаил добрел до кухни, нашел в холодильнике томатный сок, яйца и начал лечиться.

Кровь убитых помидоров, два яйца, перец, соль — все перемешать и выпить залпом. При этом главное, чтобы не стошнило. Иначе придется повторять. Смесь прокатилась по пищеводу, шлепнулась в измученный желудок, вызывая спазмы, которые Сергеев мужественно подавил.

Это же какой могучий организм надо иметь, чтобы пару раз в неделю пить так, как получилось вчера! Рядом с пьющим Блиновым Арнольд Шварценеггер с его виски и сигарой просто ребенок и должен курить в гостиной, пока взрослые общаются.

Михаил закрыл за собой дверцу душевой кабинки и включил холодную воду. Спросонья и с перепоя она действительно казалась ему прохладной, хотя такой уже месяц как не была. Он застонал от удовольствия, подставив лицо и лоб под плотные, как щетина сапожной щетки, струи, бьющие из душа.

Во сколько вчера закончился этот кошмар? Вроде бы и не очень поздно. До полуночи, это точно. Но… Сколько времени было на часах, он вспомнить не мог, от чего расстроился еще сильнее. Срочно подобрать медикаменты. Сорбенты, по крайней мере. Еще пара дней в таком темпе, и собственная печень будет мирно лежать у него на коленях.

Он переключил воду на горячую и обдал себя почти что кипятком. Потом опять холодная. После пятого раза к коже начала возвращаться чувствительность — по груди и плечам побежали красные пятна.

Две таблетки шипучего аспирина, две капсулы ношпы и стакан апельсинового сока. Целая джезва кофе — средство экстренной реанимации.

Сергеев вернулся в ванную и побрился, уже не рискуя перерезать себе горло безопасной бритвой.

Заставить себя съесть завтрак было свыше его сил.

Сосед по дому, вышедший из квартиры этажом ниже, поправил узел дорогого галстука, поздоровался и сочувствующе покачал головой. Сергеев вызывающе двинул бровью и надел темные очки.

Уже на паркинге сосед все же не удержался и сказал вполголоса:

— Я бы на вашем месте сегодня за руль не садился.

— Спасибо, — отозвался Михаил покорно. — Я, наверное, так и сделаю.

«Тойота» стояла на своем обычном месте. Двери были закрыты. Значит, Васильевич расспросил сторожа, куда ставить машину. И, скорее всего, ему же оставил ключи.

Ключи действительно оказались у сторожа.

А пакет с бумагами и видеокассетой на заднем сиденье, как и обещал Антивирус.

Али-Бабе на вид было лет тридцать пять, а то и меньше. Сейчас, когда черты лица его заострились от потери крови и болевого шока, это стало особенно заметно. Но Михаил знал, что это не так — Али-Баба был немногим младше его.

Сергеев никогда специально не интересовался его возрастом — повода не было и интереса особого тоже. Но по всему выходило, что не мог знакомец Сергеева быть настолько молод — выглядел здорово оттого, что генетика хороша, и только. Его образ жизни называть здоровым не стал бы даже безнадежный оптимист.

Когда Костя Истомин их познакомил, подбородок Али-Бабы украшала бородка а-ля Усама бен Ладен и белая чалма так и просилась к нему на голову, хотя одет Али-Баба был вполне по-светски и вел себя соответственно.

Было в нем что-то от богатого студента престижной медресе и смотрелся он в «Камелоте», как бы это сказать помягче, чужеродно. Наверно, так же выглядел бы православный священник, по ошибке попавший в стрип-бар.

Когда они ехали на встречу, сидя на заднем диване служебной «ауди» Истомина, Костя кратко ввел Сергеева в курс дела.

— На самом деле он этнический албанец, хотя тщательно это скрывает. Получил образование в Саудовской Аравии. Работал, если так можно сказать, в Афгане. Попортил много крови нашим друзьям-америкосам. Мои источники считают, что он имел отношение ко всем крупным терактам в Кабуле и Пешаваре за последние пять лет. Взрывник. По слухам, может слепить бомбу из спичек и туалетной бумаги. По гражданской специальности — журналист. Прирожденный коммерсант. Наладил поставки оружия талибам в обмен на наркотики. Наркотики транспортировал морем, завозил через Мексику в Штаты, а на вырученные деньги покупал оружие у нас и китайцев. Был очень богат. Около года назад его судно, груженное переносными зенитными комплексами и ракетами «воздух-воздух», по наводке англичан взяли в Стамбуле.

— Это точно? — переспросил Сергеев.

Истомин пожал плечами.

— Англичане сами его грузили. А туркам информацию про груз почему-то слили израильтяне. Цепочка прослеживается, не находишь? Но и это еще не все… Почти одновременно с этим набитый под завязку наркотой транспортник, который Али-Баба арендовал, ребята из DEA посадили с помощью двух истребителей на южной границе Техаса. Никаких доказательств его непосредственного участия, естественно, не нашлось. Он, вообще, человек-невидимка. А груз конфисковали. Два удара подряд выдержит не всякий. Он выдержал, хоть пощипали его изрядно. Так что, если раньше он был сказочно богат, то теперь просто богат. Несколько раз интересовался Ничьей Землей. Мне вопросы задавал.

— Вы общаетесь непосредственно? — поинтересовался Сергеев.

Истомин посмотрел на Михаила со скрытой иронией и кивнул.

Ничего удивительного в том, что один из руководителей нынешней Конторы общается с международным террористом, не было. Работа Константина Олеговича не давала ему возможности быть брезгливым. Друзей он еще условно мог выбирать, но только для души, а на душу времени практически не оставалось. Общался же Истомин все больше по службе с людьми разными: от не очень приятных до крайне малоприятных.

Откровенно говоря, Сергеев не пришел бы в ужас и узнав, что Истомин не говорит ему всей правды. Например, того, что Али-Баба на самом деле закончил Университет имени Патриса Лумумбы, взрастивший немало революционных лидеров с бандитскими замашками. И прошел обучение в том же лагере в Крымской степи, где когда-то постигал азы своей будущей работы сам Сергеев. Хотя… Этнический албанец…

При режиме Энвера Ходжи в Албании умели растить суперменов и без советского участия. Впрочем, кто берется утверждать, что он действительно албанец? Уж не Истомин, точно. И не сам Сергеев. Египтянин, ливанец, марокканец… Кто угодно! Сергеев столько раз сам таскал на лице разные маски и копировал акценты, что вполне мог сбиться со счета. Кто угодно может оказаться кем угодно — золотое правило, о котором нельзя забывать.

— Естественно, — Истомин говорил устало, словно сотый раз объяснял прописные истины непонятливому ребенку. — Он достался мне по наследству. Сам понимаешь, что он столько лет работает на нас…

Истомин опять страдальчески поднял брови, словно пробуя мысль, которую собрался произнести, на вкус.

— …а может быть, и не только на нас, что передать его кому-нибудь из молодежи… Сам небось помнишь тех двух ротмистров, которые встречали тебя в первый твой приезд. Ну тогда, у бабушки…

— Да уж, — согласился Сергеев, вглядываясь в мелькавшие за окном «ауди» огни Садового кольца. — Смена у тебя знатная подрастает. Можно сказать, передашь Россию в надежные руки.

— Ну ты не особо драматизируй, — возразил Константин Олегович, слегка обидевшись. — Не все так плохо.

— Куда уж хуже, — сказал Сергеев, понизив тон, — Костя, ты хоть себя не обманывай. Контора не хиреет. Она уже захирела. Вас, стариков, кормят и поят от пуза — это да! Дорогие компьютеры, техника, машины, вот…

Он повел рукой, показывая на окружающую их по-немецки сдержанную роскошь.

— Так ты, Костя, и не забывай, кем был ваш государь император в прежней своей жизни. Он к твоей профессии крепкий респект имеет. Но активных операций Россия через вашу Контору уже давно не ведет…

Истомин рассмеялся.

— Удивил. Честно скажу, Умка, даже рассмешил! Ну когда это Россия не вела активных операций через нашу Контору?

— Ты недослушал!

— Фигню говоришь! — сказал Истомин уже резче. — Полная херня! Дослушать — дослушаю… Но…

— Костя, — мягко сказал Сергеев, — мы же друг друга много лет знаем. Любви между нами нет, но уважение и честность относительная есть. Зачем нам врать? Мы же с тобой друг другу люди крайне полезные, и оба знаем: отодвинули Контору. Давно отодвинули. Растягали ребят по углам, как собаки косточки. Теперь служат — кто где… Ты бы мне хрен Али-Бабу сегодня сдавал, если бы еще вел свои игры. Такая корова нужна самому. Но ведь сдаешь? Сдаешь, как пионеры макулатуру, на вес для премии…

Константин Олегович молчал, глядя перед собой.

— Сдаешь, потому что делать тебе с таким сокровищем нечего. Сколько может спать агент? Нас учили, что бесконечно долго. Сомневаюсь. Хотя… Может быть, когда-то так и было. Но мир так стремительно меняется. Вчерашние друзья становятся сегодняшними врагами. Враги — друзьями. А Али-Баба как вел, так и ведет свою собственную игру, и ты прекрасно об этом знаешь. Но он твой агент. Твой козырной туз, который ты никому не можешь передать. И жалко, и страшно, Костя. И совсем не хочется остаться лежать под жалкими остатками былого величия, правда, Истомин?

— Не хочется.

— Ты считал, сколько ребят из твоей группы осталось в живых?

— А ты, Умка? Считал?

— Значит, оба считали, — ухмыльнулся Сергеев. — Из моих — тридцать процентов. Каждый третий. В 2005-м нас было в два раза больше. А у тебя?

— Я чуть старше, — сказал Истомин. — У меня в живых осталось четверо из двадцати.

— Нас давно можно не принимать в расчет. У Александра Александровича есть свои люди. Зачем ему доверять чужим? У него своя Контора, свои советники, свой круг. А прокормить тех из нас, кто все-таки выжил, стоит недорого. Россия — страна богатая.

Они замолчали.

Время катилось к полуночи. Новый Арбат был, как обычно, полон народа. Роскошные машины замерли у обочин, ожидая своих хозяев, нырнувших в казино, ночные клубы и ресторации. Свет тысячеваттных фонарей и цветных реклам превращал ночь в день.

Лимузин Истомина плыл в редеющем потоке автомобилей по направлению к Тверской. Сергеев опять почувствовал острый приступ мизантропии. Выбирая между сытостью и демократией — Россия выбрала сытость. Раньше бы Сергеев пренебрежительно фыркнул, а теперь имел возможность поразмыслить о правильности выбора.

В «Камелоте» было еще тихо. Настоящее веселье начнется чуть позже, часа в три, когда в ресторан подъедет подкрепиться уставшая от плясок и игрищ публика. В кабинках туалетов будут блевать с перепоя, заниматься сексом и выяснять семейные отношения. Официанты, одетые в костюмы средневековой прислуги, забегают по залу, как тараканы по кухне, разнося изысканные блюда, шампанское и коньяки по тысяче долларов за бутылку.

На столешницах в умывальных комнатах появятся разводы кокаиновой пыли — и это несмотря на то, что государь издал указ, карающий смертью за употребление, хранение и продажу наркотиков. Но даже государевым опричникам из жандармерии понятно, что применить его в Люберцах — это одно, а в центре Москвы — совсем другое. Поэтому к утру повиснет в воздухе явственный запах травки, а состоящие на довольстве во втором управлении секьюрити будут делать вид, что их это не касается.

Стилизованный под Темные века «Камелот» уже пережил пик своей популярности и готовился к забвению через полгода-год. Но кухня была по-прежнему хороша, к тому же тут подавали лучшую в Москве баранину в гранатовом соусе, перед которой склонный к чревоугодию Истомин просто не мог устоять.

Али-Баба сидел в одной из кабинок на невысоком подиуме, в конце зала. Грамотно сидел, как отметил Сергеев: неподалеку от входа в кухню, в мало освещенной зоне, лицом к дверям.

— Вот он, — сказал Истомин тихо, двигаясь через зал. — Ждет. Не удивляйся. Он весьма светский человек, когда общается со светскими людьми. Прихлебывает вино, ест свинину. В конце концов, он, по слухам, убил столько неверных, что после смерти будет пить с Аллахом чай в любом случае.

Гроза неверных оказался хрупким и моложавым человеком, с козлиной бородкой и в дорогущем на вид летнем костюме.

«Если он албанец, то я якут, — подумал Сергеев, пожимая протянутую руку. — Араб. Средиземноморский араб. Забавно. Зачем Истомину врать? Это же так бросается в глаза!»

Али-Баба был смуглокож, тонок в кости, с живыми, похожими на черных, лоснящихся жуков, глазами и гладкими, зачесанными назад волосами, в которых посверкивали паутинки седины. И профиль у него был вполне семитский. Он не производил впечатления опасного человека, а значит, учитывая характеристику, которую ему дал Истомин, был по-настоящему опасен.

«Так вот он, Константин Олегович, твой страховой полис, — подумал Сергеев, устраиваясь за столом поудобнее, — твой кошелек, твой основной капитал. На Карлоса Санчеса мало похож, разве что цветом волос. Все-то ты понял, господин Истомин, гораздо раньше, чем я рассмотрел со своего болота. И теперь не Контора меня знакомит с агентом, а лично ты. И не Контора будет иметь от этого выгоду, а лично ты. И не Али-Баба — твой агент, а, как мне ни печально это признавать, ты — его».

Али-Баба выглядел гостем на чужом празднике. Сергеев не сомневался, что при желании араб может слиться с пейзажем и сделаться, как хамелеон, совершенно незаметным — что здесь, что в толпе футбольных фанатов, что в главном зале Московской синагоги. Но сейчас необходимости в этом не было. И за столиком в мрачновато оформленном зале «Камелота» сидел типичный «ботаник», забредший сюда, в клевое тусовочное место, по ошибке.

— Ну, — сказал Истомин, — давайте приступать. Со своей стороны, при переговорах я могу ручаться за обоих. За обе стороны, то есть…

— Если вы позволите, — выговорил Али-Баба по-русски, старательно, но с жутким акцентом, — я буду говорить на английском.

— Как угодно, на ваше усмотрение, — откликнулся Сергеев, автоматически переходя на язык бывшего стратегического противника. — It’s up to you!*

— Вот и хорошо, — обрадовался Али-Баба и заговорил бегло и грамотно на превосходном British. — В принципе, у меня вопросов несколько. Первое. Господин Истомин сказал мне, что вы хорошо знаете территорию Ничьей Земли.

— Наверное, да, — откликнулся Михаил. — Хотя говорить так было бы неразумно с моей стороны. Самонадеянно, я бы сказал. Никто не знает территорию Зоны достаточно хорошо. Я не исключение. Возможно, что знаю ее чуть лучше, чем другие.

Истомин хмыкнул и щелкнул зажигалкой, прикуривая.

— Костя сказал мне, что вы живете там с самого начала? — спросил Али-Баба.

— Да. Почти.

— Вы ввозите через границу медикаменты, оборудование?

— Да.

— Чем платите?

— Деньгами. — Сергеев пожал плечами. — А чем еще можно платить?

— Если я спрошу вас, откуда деньги?

— Я вам отвечу — в Зоне их много. Надо только знать, где они лежат, и уметь взять.

Али-Баба кивнул.

— Вы переправляете товар контрабандой?

— Нет! Официально ввожу! Вы, вообще, представляете, о чем говорите? Ничья Земля — это тысячи километров границ, колючей проволоки, контрольно-следовых полос, десятки тысяч датчиков движения и температуры, автоматические пулеметы, пограничники, регулярные войска, миротворцы, бандитские формирования. И с каждым годом граница охраняется все лучше, возить грузы все труднее и труднее.

— Но вы же везете? Значит, есть окно?

— Постоянных окон нет, — вмешался Истомин. Из них троих он говорил по-английски хуже всех, явно «растеряв» язык во время сидения за начальственным столом. — Конечно, для Сергеева граница, что решето, но если кто сунется не зная броду, по чьим-то старым следам — костей не соберет.

Постоянные окна были. Но разубеждать коллегу, разыгрывающего перед гостем роль хозяина Сергеева, Михаил не стал. Нету, значит, нету…

— Сколько надо медикаментов? Например, на год?

— Я не знаю. Много. Смотря как считать, конечно, но очень много.

— Как бы вы отнеслись к тому, что я предложу вам сделку?

— Какую?

— Поменять кое-что на несколько транспортных самолетов с лекарствами и оборудованием? На то, что вы легко можете вынести из Ничьей Земли? Ведь несколько транспортников с препаратами легко закроют проблемы на пару лет?

— Там нельзя закрыть проблемы, — сказал Сергеев. — Там можно частично закрыть некоторые проблемы на короткое время. И то — если крупно повезет. Что вам надо вынести? Деньги? Документы? Атомных бомб там нет, это я вам точно говорю!

Али-Баба усмехнулся и смешно потряс бен-ладеновской бородкой.

— Зачем нам атомная бомба? Что вы?! Мы люди абсолютно мирные, разве самую малость злимся, когда нас обижают. Нет, нет… Не бомбу. Я вам потом объясню. Совершенно другое. Это другое спокойно лежит в центре Киева.

— Ах, в центре Киева? Ну, уважаемый Али-Баба, это тоже не «Сезам, откройся!», уж будьте уверены! Вы знаете, что такое Киев сейчас? — спросил Михаил, внимательно рассматривая точеное лицо араба, сохраняющее нейтральное выражение. — Вам Костя хоть что-то рассказал? Для общего представления, так сказать…

— Да. Я знаю, — сказал араб. — Мне рассказывали. Я даже видел фильм… То есть любительскую съемку. Впечатляет.

Видимо, Сергеева перекосило. Больно уж приятно было услышать слово «впечатляет» в таком контексте.

Али-Баба замялся. Не смутился, а именно замялся, так может замяться студент, сморозивший на зачете абсолютную чушь. Это так здорово подходило к образу «ботаника», что Михаил готов был бы восхититься, но больно уж не «ботанической» была тема их беседы.

— Возможно, что я не все знаю о тамошних сложностях, но все-таки я о них знаю, — продолжил Али-Баба. — Если бы это было легко исполнить, я бы вас не просил. Есть масса способов десантироваться на закрытые территории… Вы и сами знаете.

— Знаю, — согласился Сергеев, — я знаю тысячу и один способ попасть на Ничью Землю. Но вот способов выбраться оттуда знаю гораздо меньше. Вы мне верьте на слово, пожалуйста. Я не склонен преувеличивать своей значимости. Потому что давеча, буквально дней десять назад, я хоронил то, что осталось от двух таких вот туристов. Осталось мало. Для опознания во всяком случае.

Али-Баба помолчал, внимательно рассматривая Сергеева, а потом сказал, доставая сигареты из кармана своего модно пожеванного пиджака:

— Хороший английский. Я давно не слышал такого в этой стране. Знаете, Майкл, это достаточно трудно, передать иронию на чужом языке.

Он закурил и прибавил:

— А у вас получилось. Я оценил. Я не буду рассказывать сказки о том, что справлюсь без вас. Мне нужно, чтобы вы выполнили работу, и я готов платить хорошую цену. Структуру груза медикаментов можете формировать вы сами. Вам виднее, что надо для тех, кто там остался. Не будет никаких дополнительных условий. Простой обмен. Сначала — и как можно быстрее — образец материала. Потом два варианта. Первый мы сейчас обсудим. Итак, сколько груза, достаточно опасного, вы можете вынести на себе?

— Для начала скажите, что надо нести? И куда? На север? На юг? Я надеюсь, что Константин Олегович нам не помеха?

— Ну что вы, — сказал Али-Баба, качая головой, — Константин при этом разговоре совсем не лишний. Он практически все знает.

— Я бы не привел тебя сюда… — подтвердил Истомин. — Если бы сомневался в чем-нибудь… Естественно.

«Врешь, — подумал Сергеев беззлобно, — врешь ведь, как сивый мерин! Ох, Костя, Костя… Я-то по привычке думал, что мы с тобой волки, а ты давно уже овца, хоть при кресле и погонах. Неужели не чувствуешь, что сидишь сейчас между двумя волками, страшными, воняющими зверем и лесом, такой тонкорунный и доверчивый, что даже оторопь берет? А ведь был ты страшен когда-то…

Не так, как Мангуст, конечно, тот не имел себе равных, но более матерый, чем я, Кучерявый или Дайвер… Однозначно. Чем же он тебя так окучил? Не верю я, что тебя можно испугать, не верю! Но если тебя не испугать, то остается одно — купить. Есть, конечно, призрачный третий вариант: что ты делаешь эту встречу по заданию Конторы, но кажется мне, милый друг, что думать так — это придумывать тебе оправдание».

Подошедший официант, одетый как придворный при французском дворе в шестнадцатом веке, но с люминесцентной китайской ручкой и откидным блокнотом в руках, принял заказы и удалился. Истомин таки заказал свою любимую баранину в гранатовом соусе. Сергеев подумал и сделал то же. Али-Баба остановился на медальонах из телятины под соусом «рокфор».

— Раньше, — сказал Константин Олегович, глядя ему вслед, — тут работал такой орел — запоминал заказ на весь стол без единой записи. Представляете? Человек на пять принесет и ни разу не ошибется! Больше он здесь не работает, а жаль… Посмотрели бы, как обслуживает настоящий профи…

Сомелье, парень лет тридцати, с острым, как мордочка ласки, личиком и короткими, словно съеденными, ногтями на короткопалых кистях, материализовался у столика с винной картой в кожаном переплете и, оценив костюмы по достоинству, вручил ее прямиком Али-Бабе.

«Бинго», — подумал Сергеев не без злорадства.

Али-Баба слегка поднял бровь, отчего заумный «ботаник» мгновенно исчез, уступив место едкому, как уксус, щеголеватому прожигателю жизни. Сомелье весь обратился во внимание, зашуршали загримированные под старый пергамент страницы карты вин — и выбор был сделан — Medoc 1994 года — неплохо, хотя самым подходящим его и не назовешь.

Пока официанты накрывали стол, Сергеев, Истомин и Али-Баба сидели молча, окутанные дымом сигарет и полумраком, в котором мерцал свет свечи, горящей в горлышке бутылки, залитой цветным парафином до неузнаваемости. И лишь когда официанты удалились, оставив закуски и бокалы с шипящим пузырьками всегдашним «Святым Источником» (любимым напитком россиян, если верить рекламе), Сергеев обратился к Али-Бабе, не повышая голоса:

— Вернемся к нашим баранам…

Истомин улыбнулся и чуть прищурился, сразу став лет на пять моложе.

— Известно все: цена, местонахождение и даже трудности… Неизвестно, что искать. И куда нести. Без этого я никогда не отвечу на ваш вопрос — сколько груза я смогу вынести.

— Другими словами, вы хотите знать что?

— Не то чтобы хочу, — сказал Сергеев, — но ведь просто за красивые глаза вы мне самолеты с медикаментами дарить не будете?

— Не буду.

— Ну что ж… Тогда… Мне повторить вопрос?

— Зачем же? Я понимаю с первого раза. Мне нужен бериллий.

Сергеев действительно удивился. А вот Истомин — нет.

— Откуда в Киеве бериллий? — спросил Михаил скорее у Константина Олеговича, чем у Али-Бабы, и ответил ему Истомин, а Али-Баба замолчал, попивая минералку из бокала тонкого стекла и загадочно прикрыв глаза, словно в дремоте.

— Есть там бериллий. Давно. Еще с начала девяностых. Был там филиал одной питерской военной лавки — назывался он «Запад». Делали там кое-что такое, чего больше нигде не делали, химичили для оборонки детали — для космоса, для моря, для земли. Уникальное производство и прочее… Знаешь… Надбавки за вредность, техника безопасности, год за три, пенсии, как у генералов… Потом, в один прекрасный день, все умерло.

Сергеев прекрасно помнил тот день, когда все умерло, хотя встретил его под чужим небом. Не самый лучший, надо сказать, случился день. Контора, на их счастье, обладала повышенным запасом живучести, иначе они бы тоже хлебнули горя, а вот работникам киевского «ящика» повезло меньше.

Он поймал себя на том, что слушает Истомина невнимательно, вполуха. Почему-то вспомнились огромные очереди в молочные магазины, стоящие в утренней заснеженной тьме. Коммерческие ларьки, возле которых ночью горели костры в железных бочках.

Он тогда приехал в Москву после долгого отсутствия и смотрел на все, что творилось, глазами пришельца. Да, точно, ноябрь 1991 года. Все уже рухнуло, но никто в это еще не верил. Страна соскальзывала в хаос, империя разлеталась на куски, каждый из которых мнил себя ее наследником. Удельные князьки вползали на местечковые престолы, и их своры, жадно урча, рвали на части доставшуюся при разделе добычу. Разве кому-нибудь было дело до какой-то там конторы, тихо загибавшейся в далеком Киеве? Умирали заводы и шахты, кормившие не три десятка ученых очкариков, а целые города. Так до того ли было, чтобы думать о филиале ленинградского института, оказавшемся в чужом и, как выяснилось, не очень дружественном государстве?

— Денег хватило только на то, чтобы расфасовать сырье по контейнерам. Потом, спустя пару лет, деньги выделила новая держава. На них строили спецсклад, такой, как по требованиям положено, с охраной и сигнализацией, но финансирование прекратили и хранилище так и недоделали. И все это говно в результате осталось в подвалах здания института в самом центре Киева, опасное до жути, только теперь аккуратно разложенное и без охраны… — закончил рассказ Истомин.

— И откуда он об этом знает? — спросил Сергеев на русском и, поймав брошенный искоса взгляд Али-Бабы, сообразил, что русский тот понимает лучше, чем хочет показать. — Ты сказал, что ли?

— Я от него узнал. — Костя покачал головой. — Нет, Миша, я до недавнего времени и понятия об этом не имел. У него свои источники, он их, как понимаешь, не оглашает.

— Ищут бесхозный материал, — сказал Михаил. — Такой, чтобы потом концов не найти днем с огнем. Эта дрянь токсична настолько, что и представить себе трудно. А уж в смеси с изотопами и кило пластида — просто кошмар для всего живого. Бериллия полно в мире, Костя, есть рудники, есть обогатительные фабрики, есть специальные производства. А он ищет бесхозный… Для чего он нашему другу, как ты думаешь?

Истомин достал из пачки очередную сигарету и прикурил, не сводя взгляда с Сергеева. Али-Баба по-прежнему сидел напротив, спокойный и загадочно ухмыляющийся, как египетский сфинкс.

— И знать не хочу, — ответил Константин Олегович. — Не мое собачье дело. Тебе-то какая разница? Главное, что у тебя уже все случилось, Миша, хуже уже не будет. В твоем зверинце появятся лекарства и оборудование, а то, что где-то, за тысячи километров от места, где ты живешь, что-то рванет — так и хер с ним. Когда у тебя долбануло — сильно помогли? Ах, какое несчастье! Ах, бедные люди! Ах, какой кошмар! И все… Сколько времени понадобилось, чтобы вас забыли? Полгода не прошло, так?

Сергеев не ответил. Отвечать было нечего и волноваться было нечего, но противный металлический вкус во рту почему-то появился. Он всегда появлялся на языке у Михаила, когда он попадал в критическую ситуацию, противный такой вкус, с омерзительной кислинкой, словно попробовал на язык батарейку, как в детстве. Только батарейка на этот раз была очень большая — вкус получился чрезвычайно насыщенный.

— Удивительно, до чего ты человеколюбив, Сергеев! Просто наперекор всему. Ты приехал сюда искать контакты с Конторой? Зачем? Чтобы спасать людей? Вывозить кого-то из этой вашей резервации с нашей помощью? Таскать туда лекарства? Ты же был готов нам душу продать! Так получи все это скопом, а душу оставь себе… Чего ты добиваешься? К лику святых тебя все равно не причислят, можешь не суетиться. А вот шлепнуть при переходе границы могут, и не сомневайся. Так что тебе за понт расспрашивать меня или его о том, что и куда пойдет? Зачем ему бериллиевый порошок и с чем он его собирается смешать? Тебе что нужно — лекарства или расспросить?

Лицо у Истомина было самое что ни на есть спокойное, но вот глаза… Глаза выдавали целую бурю эмоций. Был Константин Олегович замешан в игры Али-Бабы по самые помидоры. Имел Константин Олегович от этих игр целую тучу денег. И в борьбе за эти денежные знаки не было у Константина Олеговича ни врагов, ни друзей — только соперники.

— Не надо ссориться, — сказал Али-Баба, перестав дурачиться, на неплохом русском, с мягким, совершенно не мешающим восприятию акцентом и тут же опять перешел на английский. — Хочу вас заверить, Михаил, что нужный мне материал не будет использован на вашей территории. И на вашей тоже, Костя. А где он будет использован вам, простите, знать и не полагается. Сначала я хотел бы получить образцы… В отдельной герметичной упаковке, я вам ее предоставлю — что-то вроде термоса, небольшая металлическая трубка, закрывающаяся наглухо. Вес триста пятьдесят граммов. После заполнения — не более пятнадцати килограммов. Но я полный засыпать не рекомендую — и нести тяжело, и мне столько и не надо.

— Я еще ни на что не соглашался, — мрачно сказал Сергеев.

— Да? — осведомился Али-Баба со сдержанной иронией. — Честно? А я и не заметил… Вам нужна гуманитарная помощь?

— Это не гуманитарная помощь. За гуманитарную помощь не платят.

— Неужели? Хочу сказать, что такого не видел никогда и нигде. Бесплатного сыра не бывает! За нее тоже платят, Михаил. Может быть, и не те, кто ее получает, тут бывает по-разному. Но кто-то платит обязательно, и не сомневайтесь. И очень хорошую цену. У гуманитарной помощи, простите за цинизм, свой рынок. И то, что я предлагаю вам, — оплаченная вами гуманитарная помощь для Ничьей Земли. У вас роль мецената. У меня — темных сил, служащих во благо. Смешно. Но невесело. Так, я продолжу, с вашего позволения? Этот термос с образцом материала вам и выносить из Зоны не придется. Мы встретимся, положим, в Запорожье, я сделаю экспресс-анализ прямо на месте, и мы условимся о том, как я смогу получить груз. Вертолетный десант тоже вполне возможен. У меня большие, — он улыбнулся и провел ладонью по бороде, сверху вниз, ну вылитый мулла во время молитвы, — возможности, поверьте. Одновременно я начинаю затаскивать в Зону то, что вы подобрали. Завозить еще до того, заметьте, как вы оплатите мои услуги…

— Вы мне настолько доверяете? — удивился Сергеев искренне. — Просто лестно слушать! А если я, избави Бог, помру ненароком? Знаете, у нас там иногда такое случается… Что тогда?

— Вам невыгодно меня обманывать, — сказал Али-Баба серьезно. — Я для вас — находка. Ваш лотерейный билет на выживание. Наверное, о том, что такое счастье возможно, вы и не подозревали. Все до предела прагматично. Вы не обманываете меня, я честен с вами. Очень простые правила. Была такая ооновская программа «Нефть в обмен на продовольствие». Так вот, наша с вами программа будет называться «Бериллий в обмен на лекарства». Будьте реалистом, Михаил. А если вы ненароком умрете… Что ж, это мои риски. Не одному вам рисковать, в конце концов.

Сергеев снова посмотрел на Истомина, потом перевел взгляд на Али-Бабу. Террорист и глава Регионального управления некогда всемогущей Конторы. Доблестный защитник интересов Российской империи и человек, за которым гоняются профессиональные ликвидаторы, как минимум, десяти спецслужб, сидели с ним за одним столиком. К такому оксюморону надо было еще привыкнуть — хотя ничто под луной не ново. Многие из разведок имели своих боевых псов — кто для устрашения, а кто для решения вполне конкретных политических задач. Помимо составления хитроумных планов надо же кому-то и ледорубом махать, когда прикажут. Да и что такое террорист? Террорист — это тот же самый народный герой, только по другую сторону забора.

— Дальше? — сказал Сергеев.

— Что именно? — спросил Али-Баба.

— Вы проверяете образец. Это то, что вам нужно. Что происходит дальше?

— Ах да… Теперь понятно. Для вас, Михаил, ровным счетом ничего. Если образец соответствует моим ожиданиям, я даю вам маленький спутниковый маяк. Он работает в пакетном режиме, чтобы станции слежения его не засекли. Вы устанавливаете этот маяк рядом с грузом, например на крыше здания, и немедленно удаляетесь. Ваша миссия выполнена. С моей стороны было бы негуманно заставить вас перетаскивать груз на себе.

— Там более восьмидесяти контейнеров. — Истомин загасил сигарету в пепельнице и тут же зажег другую. Это было их общим горем — все ребята из Конторы много курили. Но немногие смогли проверить, действительно ли это приводит к неприятным последствиям — что-что, а смерть от сигареты для них была бы непозволительной роскошью. Находились и другие, более экзотические причины для смерти. Доживших до сорока считали везунчиками, доживших до пятидесяти — патриархами.

— Каждый контейнер — шестьдесят килограмм. Замахаешься носить.

— Это, конечно, не мое дело, — сказал Сергеев по-русски, обращаясь к Константину Олеговичу, — но советую учесть, это все-таки Север. Думаю, операцию по вывозу будешь координировать ты, потому тебе и говорю, на всякий пожарный… Граница рядом. База миротворческих сил ООН рядом, россияне, бдящие газопровод, рядом, непонятно чье (в общем было понятно чье, но обижать Истомина не хотелось) Капище тоже рядом, кстати, крайне агрессивное и совершенно непредсказуемое. Плюс к этому Киев — излюбленное место паломничества разных деятелей бандитского толка. На столицу их тянет, царствовать. Каждую неделю новый атаман приходит в столицу княжить. Каждую неделю кто-то из вояк по доброй традиции вешает его с дружиною за ноги на видном месте. Но ведь все одно — лезут… И недобитков-одиночек полно! Вертолетами захотите груз вывезти — могут долбануть из развалин за милую душу. Организованно и планово. Не с портативного комплекса, а так, по-взрослому, со станины, чтобы с одного выстрела костей не собрали.

— Учтем, — ответил Истомин коротко, всем своим видом показывая, что благодарен за совет, но постарается впредь обходиться своим умом.

Али-Баба вежливо улыбнулся. Понял он или не понял сказанное, а Сергеев говорил быстро, по нему не было видно, но Сергеев знал, что понял. «Ботаник»… Ну да… Конечно же… Свежо предание. Но как же интересно узнать — чья школа?

Сергеев, как человек, некогда работавший «в поле», прекрасно понимал, что узнать такие подробности можно только по чистой случайности. Этот моложавый мужчина мог быть агентом любой из разведок, а мог действительно оказаться воспитанником одной из исламских группировок, реальным фанатиком, прошедшим курс спецподготовки под руководством наемных профессионалов. Скорее всего, это навсегда останется тайной. Его цели представлялись Сергееву загадочными, средства их достижения могли быть любыми, но в том, что особой «переборчивостью» в их применении его собеседник не отличается, Сергеев был абсолютно уверен.

Менялись времена, социальное устройство, правящие классы и ведущие религии, но необходимость в таких людях, как Али-Баба, оставалась неизменной. Они всегда оставались в игре, как со времен древнего Египта и Рима оставались в игре разведка и контрразведка, меняя имена и личины, но никогда не меняя своей сути: служа хозяину — служить себе.

Официанты принесли закуски. Сомелье раскупорил бутылку и, плеснув вина в бокал, предложил его Али-Бабе на пробу. Тот вино одобрил.

Во время ужина разговор постепенно, скорее всего из-за постоянного присутствия «в кадре» вышколенных официантов, перешел на общие темы. Сергеев не мог не признать, что Али-Баба оказался прекрасно образован. Во всяком случае значительно лучше, чем Истомин, и, чего уж греха таить, лучше, чем сам Михаил. Причем образованность эта касалась самых разных вопросов. Разговор вроде бы шел ни о чем, но впечатление, начавшее складываться, как только Сергеев услышал классический British, с каждой минутой усиливалось, становилось все более определенным. Но все-таки через интеллигентность речи, сквозь плавность и сдержанность движений нет-нет да и проглядывала свернутая в тугую пружину готовность мгновенного, рефлекторного действия, как в спящем на подоконнике ленивом коте все же ощущается настороженность настоящего зверя.

Проглядывала эта готовность в точности нечаянного жеста, в искусственной непринужденности принятой позы, позволяющей мгновенно сорваться с места, уходя от опасности, в произвольном, на первый взгляд, повороте головы, позволяющем незаметно осмотреться и оценить обстановку. Кто бы ни были люди, учившие его, они делали это хорошо. Но ко всему у парня был дар от Бога. Или, если учесть его профессию, скорее от черта.

Скользя по глади ни к чему не обязывающей застольной беседы, Сергеев подумал о том, что примет предложение и почти наверняка исполнит обещанное.

Прав Истомин. Прав не тогда, когда называет Ничью Землю зверинцем. Здесь, в Москве, зверинец похлеще, такой еще поискать надо. Прав он тогда, когда говорит, что Сергееву и так есть о ком думать и нечего забивать себе голову мыслями о будущих несчастьях совершенно чужих ему людей. И какое ему дело до того, что собирается делать с контейнерами бериллия этот оливкового цвета парень, так удачно изображающий из себя «ботаника»…

Тогда Михаил сказал «да».

Сегодня, глядя на серое от потери крови и болевого шока лицо своего работодателя, Сергеев с ужасом подумал, что если Али-Баба умрет сейчас, у Красавицкого на руках, то для жителей Ничьей Земли наступят хреновые времена.

В последние несколько месяцев весь расчет Михаила строился на том, что сделка состоится и груз таки попадет в Зону. Не хотелось и думать о том, что случится, если он до места назначения не дойдет. Приближалась зима двенадцатого года от момента потопа, зима 2018 года от Рождества Христова. И она обещала быть суровой. Без антибиотиков и прочих благ цивилизации до нового, 2019 года многие могут и не дожить. Обычно к этому времени Сергеев успевал затащить в Зону несколько партий медикаментов. К ним можно было приплюсовать те, которые удавалось разыскать в развалинах, если содержимое упаковок было не попорчено водой. Срок годности уже мало кого интересовал. Действует лекарство или не действует — определяли опытным путем.

Поход на Киев и поиски старого институтского здания, в подвале которого, по словам Али-Бабы, и были складированы бериллиевые запасы, изменили обычный ход событий. Нет, конечно, колонии выживут — были гораздо более тяжелые годы, но при отсутствии достаточного количества нормальных препаратов зима может унести много жизней. У Равви лекарства есть, с того самого склада, на который его вывел Сергеев, полковник еще и поделится — не жлоб. А вот южнее и севернее будут проблемы.

Севернее, там, где клин Ничьей Земли, вдававшийся в чужие территории, был узок, как кинжальный клинок, было мало складов, но достаточно много людей. Тем более что на Севере постоянно происходили какие-то заварушки — кто-то с кем-то схлестывался, гремели взрывы и выстрелы, в конфликт тут же встревали ооновцы, с Запада сразу подтягивались страдающие параноидальной русофобией войска Конфедерации, с Востока к самой границе подкатывались части Восточной Республики. Российские вояки, стоящие вдоль газопровода, начинали стрелять на мышиный писк в кустах, а пограничники дряхлого, как Мао в последние годы жизни, «бацьки Лукашенка» хладнокровно убивали все живое, пытающееся выползти на контрольно-следовую полосу.

В сердце всей это неразберихи, в развалинах бывшего стольного града Киева, тоже кипели нешуточные страсти, но в Киев Сергеев все-таки заходил: и для того, чтобы поживиться, и для того, чтобы посидеть хотя бы полчаса на развалинах их с Плотниковой дома. В этот момент ему казалось, что и Вика с Маринкой приходят к нему, чтобы побыть рядом: так хорошо и спокойно ему становилось. Сергеев и сам не подозревал в себе такого запаса сентиментальности.

Ткань превосходных брюк Али-Бабы Говорова вспорола ножницами — материя трещала, как парашютный шелк. Сергеев, которого почему-то не выгнали из операционной (наверное, потому что был после ванны и переодет во все чистое), увидел рану и мысленно перекрестился. Аллах был благосклонен к раненому — пули не зацепили бедренную артерию просто чудом. Зато другие, более мелкие сосуды они не пожалели. Из раны в голени торчали бело-розовые осколки кости. За свою жизнь, прошлую и настоящую, Сергеев видел немало различных ранений — при взгляде на развороченную ногу Али-Бабы в голову сразу приходила мысль об ампутации. Сергеев столкнулся взглядом с Гринбергом и понял, что милейший Эдуард Аркадиевич думает о том же самом.

— Что это за дрянь в плече? — спросил озабоченно Красавицкий. — Проволока?

— Электрод, — сказал Гринберг. — Заточенный старый электрод.

— Навылет, — Красавицкий цокнул языком. — Ого! У него под курткой плечевая кобура — так прошло через лямку. Кожаную! Вместо арбалетной стрелы пользовали железку, что ли?

Он попытался что-то провернуть — Али-Баба застонал, не открывая глаз, и страшно заскрежетал зубами.

— Аккуратнее, Тимур, — попросил Гринберг. — Он сейчас от боли помрет… Может, наркоз дадим?

— Вот определимся, что делать — и дадим, — огрызнулся Красавицкий. — Или не дадим, не барин… На голени — херовая рана. На бедре тоже. А тут что — не могу понять… Тут у нас, братцы, шашлык на шпажке… О, блин!

Он чуть не упал, покачнувшись. Стрела-электрод осталась у него в руке, а Али-Баба опять исторг стон и задергал здоровой ногой. Струя крови брызнула из плеча араба и прочертила на халате Говоровой алую полосу, обдав по пути и Гринберга.

— Ага, — сказал удовлетворенно Красавицкий. — Вот, значит, как?

Несколькими движениями ножниц Говорова срезала с раненого куртку и свитер с теплой футболкой, обнажив рану, над которой сразу же склонился Тимур.

— Коли его… — приказал он Гринбергу. — Но не очень сильное что-то. Ничего с ним не случится.

— А нога? — спросила Ирина с сомнением в голосе. — Там такое… Как бы ампутировать не пришлось…

— Значит, дайте общий! — рявкнул Тимур. — Если все всё лучше меня знают, то почему никто ни хера не делает?!

Али-Баба со свистом втянул в себя воздух.

Звякнули инструменты.

— Теперь на стол… — сказал негромко Гринберг. — И не ори, Тимурчик, ради бога. Сейчас все сделаем.

— Помоги, — попросила Говорова, обращаясь к Сергееву. — Только аккуратнее.

Али-Баба, несмотря на щуплое сложение, был тяжел, как статуя командора.

— Три-четыре, — скомандовал Красавицкий. — Взяли.

Бесчувственное тело переместилось с каталки на стол.

— Отлично, — Гринберг плеснул на руки спирт и подкатил к изголовью стола стойку с системой. — Вот мы сейчас все и сделаем… Вот мы сейчас все организуем… Вот сейчас мы дадим ему наркозик… Вот сейчас…

— …ты наконец-то замолчишь! — закончил за него Красавицкий. — Ох, блядь, скользко-то как!

— Есть, — сказала Говорова, склонившаяся над раной. — Держу.

— Перекиси и поболе… Тут же насквозь. А это мы сейчас ушьем! От-лич-нень-ко! — продекламировал по слогам Красавицкий. — Эдик?

— Пошла вода по трубам! Только давление — полное говно! Тридцать на семьдесят.

Лампы на потолке и нависшая над столом операционная лампа мигнули несколько раз и залили комнату непривычно ярким светом. Внизу забубнил генератор.

— Пульс? — спросил Тимур.

Какой-то инструмент с лязгом упал в кювету. Сергееву дико захотелось закурить.

— Сорок, — констатировал факт Гринберг. — А вот мы сейчас его поддержим… А вот мы сейчас…

— Тут все, — сказал Красавицкий. — Ира, давай на ноги…

С ногами было гораздо хуже. Особенно с раной на голени.

Красавицкий ругался. Прибежавшая на зычный зов Гринберга косолапая санитарка Лидия Матвеевна принялась готовить гипс для повязки. Потом начал материться Эдик, потом вступила Говорова — ее контральто звучало, как песня, несмотря на лексикон.

Сергеев, о котором все забыли, вышел в коридор и закурил на холодной лестничной клетке. Рядом, бесшумный, как привидение, возник Молчун. Физиономия у него была сонная, совершенно детская и озабоченная.

— Ничего, — сказал Сергеев. — Все будет в порядке. Выкарабкается…

Молчун уселся на верхней ступеньке, плечом к плечу с Михаилом, и тоже закурил.

— Точно, — подтвердил Сергеев, отвечая на невысказанный Молчуном вопрос. — Это тот, к кому мы шли. И мне надо, чтобы он остался в живых. Иначе… Иначе… — Он подумал немного, затянулся густым сизым дымом трофейной сигареты и продолжил: — Иначе ничего пока не будет. Мне даже в Москву ехать незачем. Есть там человек, но… Может быть, конечно, но только весной, если не будет чуда. Очень осторожны были эти ребята. Нет зацепок. Или почти нет.

Молчун показал два пальца.

— Не думаю, — сказал Михаил. — Скорее всего, убиты. Али-Баба сам доковылял до дверей, никого с ним не было. Есть у меня впечатление, что они попали на эту самую Варвару — сбежавшую из Госпиталя девицу с Капища — и ее мальчиков. Помнишь, о которой Говорова с Красавицким рассказывали? Угодили в засаду, скорее всего.

Дверь на лестницу приоткрылась, и на площадку выглянул давнишний охранник, покрутил головой, принюхался к дыму и, показав большой палец — мол, классный табачок, исчез.

Ждать пришлось долго. Почти сорок минут. Потом на площадке появилась Говорова, потрепала Молчуна по макушке и молча села рядом.

— Ну и? — спросил Сергеев.

— Он тебе друг?

— Нет. Считай, что деловой партнер.

— Интересные у тебя партнеры, Сергеев.

— Жизнь у меня интересная, Ириша… Не помер хоть?

Говорова фыркнула.

— Живее всех живых. Завтра беседовать будешь. Он по-русски говорит?

— Говорит, говорит… Если прикидываться будет — не верь! Говорит неплохо, а понимает так просто превосходно.

— Один плюс, — сказала Говорова. — Тебе завтра не надо рано вставать и спешить на твою встречу. Ты же его искал?

Сергеев кивнул.

— Ну так отоспишься теперь. Он раньше часов одиннадцати утра тебе не собеседник. Да и к одиннадцати очухается только чуток. Пошли, я вас в гостевую отведу…

Гостевая была на третьем этаже. Тут тоже было тепло, но не так, как на втором. Сергеев зажигалкой разжег небольшую лампу, стоящую на подоконнике. Обстановка в комнате была что ни на есть спартанская — четыре кровати, тумбочки из крашеного ДСП, табуретки. В углу стояла вешалка — старая деревянная вешалка, она же подставка для зонтиков, словно пришедшая из детства. Точно такая же рогатая уродина с кольцом вокруг центральной стойки стояла в прихожей московской квартиры сергеевского деда — полковника Рысина.

Кровати были аккуратно застелены. На окнах висели белые, больничные занавески.

— Спать, мужики! — приказала Говорова и чмокнула Сергеева в щеку. От нее уже не пахло сном и теплом, как несколько часов назад, когда она встретила их в халате. Запах был совсем другой — боли, крови и антисептиков. — Туалет — в конце коридора. Давайте на боковую! И я пойду. На ногах уже не стою…

Дважды повторять приглашение ни Сергееву, ни Молчуну необходимости не было.

Простыни были восхитительно чистыми. Подушка мягкой, как пух. Одеяло теплым и легким. Сергеев еще успел подумать, как здорово было бы выпить на ночь стакан молока с ложкой меда, но мысль до конца не прокрутил, не успел. И так и уснул с ощущением тепла в гортани и вкусом горячего, с пенкой, молока на губах.

Сергеев мог бы стать человеком любопытным. Но профессия Михаила Владимировича воспитала в нем совершенно другие наклонности. Любопытство могло поощряться, но… Чаще всего любопытные заканчивали плачевно.

Иногда играл военный оркестр и на лафете катили гроб, укрытый знаменем. Никакой оркестр не играл над наспех вырытой могилой в безвестной лесополосе, куда только что сбросили добросовестно облитый кислотой труп.

Поэтому, поднимаясь на свой этаж, Сергеев пытался понять, в какой степени ему стоит проявить любопытство к пакету с кассетой и бумагами. Однозначного ответа не было, хотя от всей этой истории с Антивирусом, телефонным разговором и посылкой на заднем сиденье «тойоты» смердело так, что впору было перестать дышать. Особенно обидно было бы вляпаться в какую-нибудь историю с шантажом, беспорядочной стрельбой и не менее беспорядочными половыми и политическими связями. Сложить ситуационный паззл в готовую картинку, не ознакомившись с содержимым пакета, было невозможно, а ознакомление с ним могло закончиться неприятностями. Впрочем, и не просмотреть документы ему мешала профессиональная гордость. Вот только по поводу какой профессии он испытывал гордость, Михаил не определился.

И раньше, и сейчас Сергеев часто задавал себе вопросы: А кто он, собственно говоря? Разведчик? Контрразведчик? Чему его учили? В любом случае то, чему его учили, не имело ни точного названия, ни точного предназначения. Не будучи разведчиками, они были готовы организовать и возглавить разведывательную сеть, построенную по всем правилам жанра. Не будучи диверсантами — запланировать и воплотить в жизнь теракт любой степени сложности. Не будучи контрразведчиками — выявить и уничтожить законспирированную сеть противника. И они не всегда были наемниками…

Когда-то, совсем недавно по любым меркам, они имели честь служить пусть несправедливой, неблагодарной и жестокой, но великой державе. Они воспитывались ею как совершенное оружие, готовое к применению в любой момент и в любой точке мира. Державы не стало. А оружие, пусть и разобранное на части, осталось. И сейчас кто-то невидимый начинает процесс сборки…

Это было всего лишь предположение. Мало ли что может прийти в голову малопьющему человеку с похмелья? Но Сергеев кожей ощущал, что слишком много беспорядочных случайностей произошло вокруг него за последние дни. Слишком много. И все они могли сложиться в ту самую единственную картинку, представить которую сейчас он не мог. Но это вовсе не означало, что картинки не было. Содержимое большого коричневого конверта должно было подтолкнуть его к какому-то действию. К какому — Сергеев мог только догадываться, но сам, будучи неплохим аналитиком, был уверен в том, что каждый ход, который он может совершить, просчитан невидимым мастером шахматных партий.

Сергеев мог оказаться пешкой в борьбе двух политических кланов и пожертвован противнику на первых минутах игры. Или оказаться ферзем в международной игре и благополучно дожить до самого финала. Проблема заключалась в том, чтобы оценить себя правильно. Пешка, возомнившая себя ферзем, обречена на смерть. Как и ферзь, не верящий в свои силы. Самовлюбленный глупец ничем не лучше чрезмерно рефлексирующего умника. И умирают они одинаково.

Знакомство с пакетом Сергеев решил начать с кассеты. Голова болеть еще не перестала, а внимательно работать с документами, часть из которых представляла банковские выписки и копии контрактов, в таком состоянии было трудно.

Он включил видеомагнитофон, вставил в кассетоприемник кассету и пошел на кухню варить кофе.

«Интересно, — подумал Сергеев, насыпая ароматный порошок в медную турку, украшенную по краю орнаментом, — когда они позвонят? Дадут мне время переварить информацию? Или будут комментировать действо по ходу, показывая осведомленность? Хватило ли у них наглости напихать в мою квартиру «жучков» или побоялись нюха и профессиональной подготовки? А ведь я за все время, что здесь живу, не устроил ни одной чистки! Я и не думал, что могу быть кому-то интересным — расслабился, наверное? Профессионал, право слово…»

Гадать, писали его или не писали, собственно говоря, было уже поздно. Сергеев представил себе, что могла бы сказать Вика Плотникова, узнай она, что невидимые операторы рассматривают их частые любовные игрища, как комментируют действо, сидя во мраке плотно «зазеркаленного» пикапа с банальной надписью «Американская химчистка» на борту, и мысленно содрогнулся.

Он удобно устроился в кресле, сделал первый глоток, обжигающий и сладкий, и только потом нажал на кнопку Play.

Снимали скрытой камерой. Причем не одной. Блинов на пленке, несмотря на крупное зерно, был очень даже узнаваем.

Второго участника встречи, нервно расхаживающего по комнате, Сергеев узнал не сразу. Ему даже пришлось остановить кадр, когда свет удачно попал человеку на лицо, и хорошенько напрячь зрительную память.

Приземистый, но не полный. Какой-то длиннорукий, сутулый и кажется неуклюжим, но точность жестов и движений это сразу же опровергает. Лысина аккуратно прикрыта прядью редких черных волос, слева направо. Базилевич. Точно. Антон Базилевич. Бывшая правая рука президента. Человек, противостоявший самому Кононенко, который в то время стремительно и неукротимо, как буйвол на случку, «пер» во власть.

Когда Иван Павлович добрался до премьерского кресла, на Базилевича открыли штук пять уголовных дел и прокатили с депутатством на выборах, да так ловко, что никто и не понял, как это было сделано.

Ранним утром несколько опергрупп выехало по киевским адресам опального Базилевича… Но не тут-то было! Проявив завидный ум и дальновидность, Антон Тарасович тем же днем внезапно обнаружился в Лондоне, хотя, по сведениям пограничников, из Украины не вылетал.

Лондон — город с революционным прошлым, и поездку туда можно, правда с натяжкой, считать путешествием по ленинским местам. Базилевич бродил по шумным улочкам Soho и Theatre Place, посиживал в прокуренных до черноты пабах делового центра и, по рассказам, прямо там, за кружечкой «Гиннеса», писал в Верховную Раду трогательные письма с сенсационными разоблачениями. Англичане делали вид, что Базилевича вроде как и нет в Британии, а украинцы усиленно делали вид, что Базилевича разыскивают по всему миру. Мир, конечно, был велик…

Разыскивать человека, живущего в пригороде Лондона, где дом за миллион фунтов считался подобием курятника, при желании можно бесконечно долго. Для того чтобы облегчить работу рыцарям правосудия, Антон Тарасович давал газетчикам и телевидению по несколько интервью в неделю, но рьяные правоохранители этого упорно не замечали.

После внезапного и скорого падения Ивана Павловича с высот государственной власти в американскую иммиграционную тюрьму, которое стремительностью своей сделало бы честь любому пикирующему бомбардировщику, уголовные дела на Базилевича рассыпались, но не из-за отсутствия состава преступления, а, скорее, за ненадобностью. Но опальный бывший депутат возвращаться на покинутую в спешке родину не спешил. С тяжкой долей эмигранта он сжился, а от родимого бедлама уже отвык.

Быть лидером оппозиции особенно привлекательно, если ты в Лондоне, а не за решеткой. Антон Тарасович этот тезис усвоил быстро.

Его личный конфликт с попавшим на комфортабельные нары экс-премьером, возникший на почве столкновения бизнес-интересов, быстро забылся. Сам Антон Тарасович всегда и везде заявлял, что бежал с Украины от политических репрессий.

Теперь Базилевич был чуть ли не правительством в изгнании — вечным оппозиционером, ни дня не состоявшим в оппозиции, и политическим эмигрантом, хотя возвращению его в родные пенаты после шумного фиаско премьер-министра Кононенко ровным счетом ничего не мешало.

Депутаты, обиженные властью при распределении материальных благ, ездили к нему, словно паломники в Мекку — испить от светлого источника украинского свободомыслия и с новыми силами вступить в борьбу за денежные знаки.

Сергеев допил кофе и с удовольствием закурил.

Сам факт того, что на пленке были Блинов и Базилевич, не значил ровным счетом ничего. О том, что именно Базилевич организовывал оружейную сделку Блинова, Михаил знал и без записи. Что тогда? Посмотрим. Стандартный гостиничный люкс. Похоже на «Хилтон». Хотя «Хилтон» для Блинова не тот понт. «Хилтон» — ночлежка для бедных. Но это не английский отель — точно. Сергеев еще раз посмотрел на стоп-кадр.

План был взят чуть сверху. Объектив камеры находился в каком-то предмете, висящем на стене — например, в раме обязательной для гостиницы настенной картины.

Лицо Блинова было видно превосходно, лицо Базилевича — тоже, хоть портрет рисуй.

А еще… В кадре была видна электрическая розетка — обычная европейская розетка под европейский же разъем, а не под массивный тройной английский.

«Гостиница. Пять звезд. Европа. И пока — все».

Сергеев, не торопясь, промотал несколько планов в режиме покадрового просмотра. Привязок и зацепок больше не было.

«Ну что ж, будем двигаться дальше».

— Ты только не пи…ди! — сказал Блинов весело.

Звук был записан качественно. Полное впечатление, что этот жизнерадостный колобок вкатился в сергеевскую квартиру прямо сейчас. — А то каждый раз слышу, как тебя тянет на родину, и не могу сдержать скупую мужскую слезу.

— Хорошо тебе говорить! А я тут сижу у черта на куличках, пока вы там все занимаетесь своими делами.

Базилевича по голосу Михаил не знал. Слышал пару раз по телевидению, но быть экспертом, тот это голос или не тот, Сергеев бы не взялся…

— Ты тут тоже занимаешься своими делами, Тоша! Не государственными. Так что оставь слезы для барышень. И для почитателей с почитательницами!

Блинов был весел, элегантен, зол и слегка безжалостен. Так может вести себя человек, стоящий на полступеньки выше собеседника. Хоть на самую малость, но выше.

— Выпьешь? — спросил Базилевич.

— Ты наливай, не спрашивай… Летели маушным самолетом, кормят говном, поят говном и еще мало этого самого говна дают! И самолет у них — говно! За что столько бабок берут?

— Летел бы через Франкфурт, с австрияками…

— Отож! — сказал Блинчик, принимая в руки стакан с виски. — Ждать не хотелось. И стыковка неудобная получалась. Долетел — и порядок! Ладно! За нас!

— За нас! — поддержал тост Базилевич и уселся напротив Владимира Анатольевича, в такое же глубокое кресло.

Картинка, снятая скрытой камерой, должна была бы называться «Лорды на рауте», но что-то не складывалось: кресла в кадре были настоящие, а вот лорды…

— Ну? — хмыкнул Блинов, отпив из стакана несколько глотков. — Новости есть?

— Разумеется, — ответил Антон Тарасович и сделал многозначительную паузу. — Ты что, забыл с кем имеешь дело?

Ответ Базилевича был полон пафоса, словно оскорбленная невинность торжествовала над поверженной злой силой и он об этом громогласно объявил публике. Причем, что особо удивляло, наигрыша в этом не было ровным счетом никакого. Вполне такой естественный пафос, правда не подходящий к ситуации.

Выражение лица у Блинчика стало такое, словно он, сунув руку в собственный карман, обнаружил там свежее собачье дерьмо. Нехорошее, надо сказать, стало у него выражение лица.

— Тоша, — сказал Блинов с искренней болью в голосе. — Ну почему ты так от себя тащишься? Что за мудацкая привычка тянуть кота за яйца? Я что, сюда прилетел смотреть, как ты выстебываешься, изображая, блядь, европейца? Я же тебя ясно спросил — новости есть? Да ты мне должен был еще в аэропорту, у трапа докладывать… С почетным караулом меня встретить и красной ковровой дорожкой! Ты, блядь, ничего не забыл?!

Тот, кто монтировал пленку, был, конечно, не Дзефирелли или Кубрик, но основы кинодела знал твердо.

Три камеры под разными углами снимали собеседников непрерывно, неизвестный режиссер давал звук сплошным куском, а планы перебивал мастерски, давая возможность зрителю видеть мимику обоих говорящих.

Базилевич внешне оставался спокоен и на хамство Блинчика не ответил, но стакан в его руке чуть не разлетелся на части, на тыльной стороне ладони проступили сухожилия и вены и на щеке то появлялся, то исчезал желвак.

— Я ничего не забыл, Володя, — наконец-то ответил Антон Тарасович и с явным усилием улыбнулся. — Мне напоминать не надо. Ты хочешь знать — договорился ли я? Да, я договорился. Ты хочешь знать сумму? Я ее точно тоже не знаю. Мы говорили о ста миллионах долларов за систему. Это три машины для несения боевого дежурства плюс одна резервная. За резервную они платят отдельно, но только двадцать пять. Это реально, это справедливая цена. Но… Они хотят увидеть товар на месте.

— Совсем охерели! — возмутился Блинов. — Увидеть у них?!

— Нет. У нас.

— Это возможно, — согласился Блинчик, сразу успокаиваясь. — Надо только подумать, как организовать въезд. Если ниточка потянется — никаких следов быть не должно. Ну это, скорее, моя забота, чем твоя… Дальше? Что еще?

— Двухнедельное обучение их спецов. Тех, кто работал с нашей аппаратурой в прошлые годы.

— Не вопрос… Еще?

— Документация на английском и арабском.

Блинов рассмеялся добродушно.

— Ну понятно, что не на иврите… Давно сделали, Антон, еще когда о сделке и речь не шла. И шильдики перемаркировали, языков на пять, кажется. Только успевай менять. Еще что-то?

— Доставка. Тут они хотят услышать наши соображения…

— Соображения, — произнес Блинов задумчиво, — соображения… Будут им наши соображения. Тут нам с тобой надо подумать. Выпить по семь грамм и подумать. Их же везти целиком нельзя?

Базилевич покачал головой.

— Я в этом понимаю мало, Вова. Но Кузя однозначно говорит, что нужен демонтаж… Контейнерная перевозка. В принципе, мы так уже делали. Вариант с перегрузкой в море.

— Ну, Кузьменко, конечно, специалист! — Блинов отпил из стакана и посмотрел Базилевичу прямо в глаза. Режиссер перебросил план, и Сергеев увидел лицо Владимира Анатольевича. Взгляд у него был не самый дружелюбный. — Хороший вариант с перегрузкой. Делали мы так. Но этот случай особый… Честно говоря, Тоша, мы такого никогда и не продавали. Растем над собой, а? Вот скажи мне честно, Антон, ты бы бомбу атомную продал? Или забздел бы?

Базилевич молчал. Уши у него смешно шевелились.

— Значит, забздел бы… — констатировал Блинчик и ухмыльнулся. — Только чего бздеть, Тоша? То, что ты продаешь, конечно, не бомба, но тоже штука в себе… Уж будь уверен!

— Странный ты человек, Блинов, — сказал Базилевич осторожно. — Чего ты меня испугать пытаешься? Я же не на тебя работаю, мы же с тобой коллеги…

— Коллеги? — удивился Блинов. — Да ну? Ты у нас кто? Депутат Рады? Глава фракции? Руководитель комитета? Тоша! Это там, в Киеве, мои коллеги. Я с ними что-то пилю, что-то делю, а с тобой мне пилить нечего. Я тебе плачу, а те, кому я плачу, мне не коллеги, друже! Они на меня работают. Ты у нас политический эмигрант без средств к существованию. Любитель дорогих женщин, крутых тачек и шикарных казино. Ты посредник на проценте, Тоша, а в качестве доплаты я тебе в родной стране имидж поднимаю на должную высоту. Борец с режимом, блядь!

Блинчик хохотнул.

— На сколько времени, Антон Тарасович, тебе хватит комиссионных от этой сделки? На месяц? На два? На полгода? У тебя больше двух миллионов долгов, если не плюсовать к ним долги казино. Ты все еще надеешься отыграться?

Базилевич молчал. Виски у него стали мокрыми, рука со стаканом дрожала, но Блинов этого не замечал.

— Ты мне не коллега. Ты мой сотрудник. Если я хочу тебя пугать — я тебя пугаю. Если хочу тебя поиметь — я тебя имею. А ты подмахиваешь и делаешь вид, что доволен, ясно? Потому что я плачу тебе деньги. Оплачиваю тебе квартиру, машину, жратву, твой е…ный сотовый, который обходится мне в целое состояние, потому что ты пиз…шь по нему целыми днями. Твоих проституток тоже я оплачиваю, и, что особенно пикантно, счета за них я оплачиваю вместе со счетами твоей жены, которая пасется в самых дорогих магазинах!

Базилевич внезапно оскалился, словно загнанная в угол шавка, и Сергеев невольно подумал, что Блинов играет с огнем. Никого и никогда не надо загонять в угол, если нет четкой цели после того — убить.

Когда-то, очень давно, такую ошибку допустил гнилозубый Чичо. Блинов, конечно, не Чичо, а Базилевич не Сергеев и не Сашка Кручинин, но то, что партийный лидер и по совместительству друг детства играет с огнем, было очевидно.

Чичо такая ошибка стоила жизни.

Сергеев вспомнил, как они с Кручининым под грохот автоматных очередей и хлесткие щелчки карабинов, ну точно, как Фидель после провального штурма казарм Монкадо, «уходили» из старого особняка на краю Гаваны, где миляга Рауль устроил для них персональную тюрьму.

Всего Сергеев провел в заключении семь месяцев. Их только три первых дня держали в подвале офиса контрразведки, на четвертый перевели в лагерь для политических заключенных в ста с лишним километрах от Гаваны — в отдельный барак номер два, еще называемый «расстрельным». Там содержались кубинские инакомыслящие, настоящие и подложные американские шпионы и десятка два настоящих уголовников, чтобы держать обитателей барака в страхе и повиновении. Все это время их сопровождал Чичо — их персональный палач, Божье наказание.

Потом, когда по поводу дела Рауля поднялся крик в мировой прессе, их, от греха подальше, еще не догадываясь, что шум по дипломатическим каналам никто поднимать не будет, перевезли на окраину, в дом с колоннами и мраморными статуями по фронтону — старую гасиенду «Мариа».

На глаз ей было лет двести, а может, и больше. И сад вокруг нее оказался очень стар — заросший, превратившийся из парка в кусок джунглей, полный разной живности — от птиц размером с крупную муху до многоножек размером с ладонь.

Скорее всего, заброшено имение было после свержения Батисты, простояло пустующим несколько лет и уже потом было приспособлено под нужды кубинской контрразведки.

Ко времени переезда из лагеря стало понятно, что живыми из застенков они выберутся вряд ли. Их держали в подвале гасиенды — сводчатом, со стенами, выложенными крупным кирпичом с грубыми потеками известкового раствора, и земляным полом, — скрутив старыми электрическими проводами, словно окорока перед копчением.

Вся живность из сада лезла в подвал через зарешеченные окна под потолком, и Сергеев покрывался нервной сыпью при виде ползающих вокруг сколопендр, пауков и прочей нечисти. Кручинин, которому Чичо прижег гениталии электротоком так, что от сырости у него начала гнить рана на мошонке, стонал и грыз губу, страдая от бессильной злобы и ноющей, как больной зуб, боли в паху.

Если первые три дня их допрашивали по двадцать часов в сутки — пока Чичо не уставал орудовать контактами аккумуляторной батареи и своей любимой киянкой, в лагере — минимум три раза в неделю, часов по десять-двенадцать, то после перевода на гасиенду создалось впечатление, что их просто бросили умирать в сочащийся сыростью и запахом плесени подвал.

Сергеев вообще не мог понять, зачем их допрашивают: узнать от них, собственно говоря, было нечего. Никаких секретов они не знали и с самого первого дня пребывания на Кубе работали по приглашению старшего Кастро. Фидель, приглашая иностранных советников на расследование дела о транзите наркотиков, явно хотел обелить себя перед московскими союзниками. Тогда он еще не понял, что никаких союзников уже нет и буквально через несколько месяцев он останется один на один со своими проблемами. Без средств на поддержание режима и покупку оружия, без хлеба, неспособный прокормить свой народ и к тому же уличенный перед всем миром в организации наркотраффика через остров Свободы в ненавидимую им империалистическую Америку. За деньги.

И черт дернул их так активно включиться в расследование! Ведь ясно было, что этому бородатому авантюристу верить нельзя! Но Родина сказала — надо! Родина сказала: «Вы поступаете в распоряжение нашего кубинского товарища! Отныне вы бойцы кубинской революции и ваша задача — выполнить то, для чего вы туда посланы: защитить кубинских товарищей от злобных наветов!»

У Родины дергалась правая щека. Ее волосы были редки и жирноваты и плохо прикрывали лысину. Один глаз Родины был постоянно полуприкрыт коричневатым, морщинистым веком. Родину звали — генерал Еремеев.

Старая гвардия, сослуживец деда, один из последних могикан — беспощадный, как крестоносец, боец Империи, умерший почти одновременно с ней. Но пока он был жив, именно по мановению его морщинистой руки со сведенными ранним артритом пальцами, в схватку на всей территории планеты вступали бойцы невидимого фронта.

Защитить кубинских товарищей не вышло. Вышло диаметрально противоположное — разоблачение. Ловушка, которую Сергеев с Кручининым тщательно готовили, захлопнулась, только оказались в ней они сами. И ребят молодых погубили. Сколько их было в группе? Четверо сначала. Уже потом прикомандировали Хорхе. Никто не видел, когда их убивали, но только Хорхе свидетельствовал на суде над героями-барбудос и свидетельствовал так, как надо было Раулю и его брату. Остальные на суде не присутствовали. Сомнений в их судьбе быть не могло. Нигде в мире с такими свидетелями не церемонятся.

В тот день Чичо появился в подвале к вечеру. Пьяный, потный, вонючий и удивительно веселый. Сергеев с Кручининым валялись в грязи почти сутки, не имея даже возможности сходить в туалет.

С утра кто-то ходил на первом этаже: скрипели доски, сыпались труха и насекомые с потолочных балок. Потом шаги стихли. На крики никто не отзывался весь день и, когда мулат появился на пороге, мочевые пузыри Сергеева и Саши Кручинина уже почти лопались.

Чичо поставил на пол большую брезентовую сумку, сел на колченогий, древний табурет и улыбнулся, обнажив гнилые, темные от никотина зубы. Сергеев твердо знал, что лежит в сумке. Аккумулятор. Киянка. Самодельный нож с рукоятью, замотанной тканевой изолентой. Шило с деревянной ручкой. Плоскогубцы. Два скальпеля. Провода с ржавыми клеммами. Переносные слесарные тиски. Он знал все предметы наперечет. Набор юного палача, который Чичо таскал с собой, как ребенок любимую игрушку. Он был большой затейник, этот Чичо, наделенный от природы фантазией изощренного садиста. Он любил свою работу.

Но в тот день Чичо допустил ошибку. Он не учел, что человека нельзя так унижать. Когда Кручинин попросил, чтобы им разрешили сходить в туалет, Чичо только покачал головой.

— Ссы в штаны, мучачо! — сказал он и весело подмигнул Саше через плечо.

Он крепил тиски к краю старого стола, крепко сбитого из темных, как кофе, досок.

— Ссы, не стесняйся! Все равно сдохнешь!

— Не будь тварью, Чичо, — Сергеев знал, что просит зря, но не поддержать Кручинина не мог. — Какая тебе разница?

— Мне никакой. И тебе никакой. Но мне приятно, что вы, два чистеньких, беленьких мучачо, умрете обоссанными и вонючими. Я хочу сделать так, чтобы вы сдохли в муках, а я накормил вас вашим собственным дерьмом. Ёб…е гринго!

— Ты что-то спутал, Чичо, — сказал Сергеев. — Мы не гринго. Ты же об этом знаешь…

— Ты гринго, Мигелито, — возразил мулат и водрузил на стол батарею, — и твой друг — гринго. Вас прислали сюда, чтобы оклеветать Рауля. Прислали, чтобы обмануть Фиделя. Но не удалось. Вам никогда ничего не удавалось сделать с Фиделем. Так что ссыте в штаны, такие как вы не должны умирать, как мужчины. Они должны умирать в моче и дерьме, как и жили.

Он начал неторопливо распутывать провода. Сам процесс доставлял ему удовольствие.

Не торопясь распрямить смотанный в кольцо провод, закрепить его на клемме аккумулятора. Размотать второй. Закрепить и его. Проверить искру, коснувшись коротко зажимами, похожими на пасть крокодила друг о друга. Положить «крокодилы» на стол, раскурить изжеванный огрызок самодельной сигары и лишь потом медленно повернуться к Кручинину, которого он так любил пытать электротоком…

Кручинин был брезглив. По-настоящему брезглив и чрезвычайно чистоплотен. Сложно представить, как такого человека не отсеяли психологи на стадии отбора и еще и направили работать в тропики, где само понятие чистоплотности имеет совершенно другой оттенок. Но именно эта ошибка психологов спасла им двоим жизнь.

Последние сутки Саша был на грани сумасшествия, хотя внешние проявления отсутствовали, потому что только сумасшедший мог сделать то, что Кручинин сделал. Это даже не было шансом — чистой воды безумие, но он в тот момент не мог оценить вероятность успеха. Чичо перегнул палку.

Кручинин слишком хорошо представил себе, что будет дальше. Он был готов к смерти — они все были готовы к смерти, их, в конце концов, учили этому. Он был готов умереть как герой. Но он не готов был умереть, барахтаясь в собственных испражнениях. И когда Чичо нагнулся к нему, чтобы начать пытку, Саша оскалился, точно как Базилевич на Блинова, и, движением, противоречащим всем законам физики и анатомии человека, словно лишенная костей змея, бросился к нему навстречу и вцепился зубами в шею мулата, туда, где под кожей билась сонная артерия.

Сергеев услышал хруст — это осколки зубов (а Кручинину в первые же дни Чичо выбил два зуба справа) пронзали дубленную жарким тропическим солнцем нечистую кожу. Мулат не закричал — он с клокотанием завыл: такой звук может издать закипающий чайник с прыгающей под напором пара крышкой. Он неожиданности и боли он потерял равновесие и рухнул под тяжестью тела Кручинина, замкнув провода. Искра короткого замыкания затрещала там, где тела соприкасались друг с другом — сырость подвала мгновенно смешалась с запахом паленого волоса и горящей плоти. На густую, как сахарная пудра, пыль жирно легли черные разводы брызнувшей крови.

Рефлексы Сергеева сработали раньше, чем он начал понимать, что происходит: мышцы швырнули его по направлению к сплетавшимся, словно в порыве извращенной страсти, мужским телам, и он пополз к ним, напоминая со стороны громадного тутового шелкопряда.

Чичо бил о землю своими ножищами, одетыми в армейские башмаки, и старался приподняться, упираясь руками, по корпусу его пробегала дрожь от электрического тока — аккумулятор, стоящий на столе, начал дымиться. Кручинин — безрукий и безногий спеленатый сверток — вгрызался ему в шею с жутким, нечеловеческим чавканьем. Так в третьесортных голливудских фильмах оголодавший вампир впивается в шею жертвы. Чичо рычал, словно придушенный пес, и мотал кучерявой, как небритый лобок, головой и этим только помогал Кручинину рвать вывороченную плоть внутри огромной раны.

Кровь, брызгавшая струйками еще секунду назад, ударила тяжелой полной струей. Хлынула наружу и в рот Кручинину, он начал захлебываться, и в тот же момент мулат рванулся изо всех сил и таки выскочил из мертвой хватки вражеских челюстей.

Он вскочил, перекосившись на одну сторону, неловко, сразу потеряв свою кошачью негритянскую пластику и уверенность движений профессионального палача. Красный поток рвался через ладони, зажимавшие рану. Подоспевший Сергеев ударил его под колени связанными ногами, и Чичо рухнул как подкошенный, гулко стукнувшись затылком о стену. Справа от Михаила послышался утробный звук — Кручинина вырвало кровью и желчью.

Но Чичо был здоров, как буйвол, и крови в нем было литров семь, не меньше. Сергеев видел, что мулат медленно, как во сне, встает и тянется одной рукой к столу, на котором разложены его любимые инструменты. Например, длинное шило на деревянной рукояти. И ржавые скальпели. Он был страшен — с выкатившимися из орбит, белыми, словно сваренные вкрутую и очищенные яйца, глазами, в дымящейся, прожженной рубахе, залитой кровью. Михаил понимал, что, дотянись Чичо до чего-нибудь острого, и даже в агонии он, как раздавленная оса, будет вонзать свое жало в их тела, но не испугался. Он разучился пугаться. Сергеев ударил всем телом в стоящий рядом табурет и, словно клюшкой, запустил его под ноги мулату. Ослепленный болью Чичо споткнулся и рухнул виском точно на угол стола. Он умер еще до того, как тело упало на землю. Кручинина стошнило еще раз, и он со свистом и хлюпаньем втянул в себя воздух, тут же зайдясь страшным, разрывающим внутренности кашлем.

Голова Чичо воткнулась в пыль на полу в тридцати сантиметрах от лица Сергеева. Из рваной раны на шее продолжала бить кровь — толчками, синхронно с затихающими ударами сердца. Изо рта палача свисал откушенный кусок языка, напоминая лопнувшую говяжью сосиску. По телу мертвого пробежала крупная дрожь, ноздри широкого носа раздулись, выбросив струйки крови и зловоние последнего дыхания — воздушный розовый пузырь выполз из ноздри и лопнул. Сергееву показалось, что с оглушительным звуком.

Михаил понял, что его сейчас стошнит, и закрыл глаза.

Тогда он думал, что Кручинин, грызущий горло их мучителю, будет сниться ему каждую ночь. Но человеку в состоянии аффекта свойственно преувеличивать. Этого не случилось, хотя еще много лет при одном воспоминании о той схватке в темном и сыром подвале во рту у Сергеева появлялся горький привкус желудочного сока.

Они лежали в пыли, Сашка плакал, всхлипывая, а за окном пронзительно орал попугай и звенели крыльями огромные зеленые мухи, летящие из сада на запах, как на праздник.

Дальше были двое убитых охранников, еще один топтун, стороживший ворота в дальнем конце усадьбы, которому Михаил свернул шею, словно цыпленку. Тяжелый пороховой дым, ствол, обжигающий руки. Висящий у него на плече, посеченный осколками гранаты Кручинин. И боль в раздробленном колене, даже не боль — жуткий, пульсирующий ужас, становящийся все сильнее с каждым шагом. Пылающий «газик» с убитыми кубинскими гебешниками…

Но сейчас Сергеев не об этом думал. Остановив кадр со взятым камерой крупным планом лицом Базилевича, он внезапно понял, что Блинчик, которого он до сей поры полагал превосходным психологом-интуитивистом, на самом деле слеп, как крот. Только слепой мог не видеть, что своей жаждой унижать и властвовать Владимир Анатольевич не просто плодит себе врагов, а еще и придает им чудовищную силу оскорбленного самолюбия.

Или слепой, или глупец. Но Блинов же не был ни тем, ни другим — просто власть сделала его беспечно самоуверенным. А от этого состояния до смерти даже не полшага — один вздох. Никого и никогда нельзя подводить к самому краю. Блинову надо было бы спросить об этом у Чичо, уж он знал это наверняка.

Сергеев закурил и опять пустил пленку вперед.

«Интересно, когда делалась запись? До стрельбы на трассе и в госпитале или после? Если до, то тогда Базилевич должен быть подозреваемым номер один. Если же после, то надо быть начеку теперь. В любом случае надо искать не только тех, кому Блинов сорвал многомиллионную сделку, но и тех, по кому он вот так же потоптался. Судя по пленке, после смерти к могиле Блинова встанет очередь, как в мавзолей. Для того чтобы плюнуть на могилу, естественно».

— Оставь в покое мою жену, Вова, — прошипел Базилевич, дергая лицом. — Не твоего это ума дело, кого я трахаю…

По мнению Сергеева, Блинову лучше было бы спасовать и попытаться сгладить момент, но он не спасовал.

— Да хоть Элтона Джона трахай, — губы Блинчика презрительно скривились, — дело твое, но тогда, когда ты платишь бабки! А бабки плачу я! Так что ты в коллеги мне не навязывайся, а делай свою работу, Тошенька! Делай, как я тебе говорю, не иначе! Потому что перед «папой» тебя защищаю я, объясняю ему, что ты у нас карманная оппозиция, удобная и максимально удаленная! Что ты есть, что нет тебя — не разберешь, но вроде бы есть демократическое потявкивание из-за Ла-Манша, и отличненько. На хер нам настоящая оппозиция, когда у нас для галочки есть ты в изгнании? Но если ты меня достанешь, то твой дружелюбный лай запихнут тебе же в глотку, будь уверен. Всосал, дружок? Или повторить?

Базилевич молчал.

— Ну вот… — удовлетворенно протянул Блинов, доставая из хьюмидора, стоящего на столе, сигару. — И договорились. Замнем для ясности. И вернемся к нашим баранам.

«М-да… — подумал Сергеев, — наверное, хорошо получить от Блинова предложение о сотрудничестве. Просто здорово. Сколько он мне там пообещал? Миллион? Два? Надо будет предупредить друга детства, что у военных строителей очень неважно с нервной системой. Она у них издергана и расшатана, и если вдруг кто-то решает, что им можно хамить безнаказанно, то с ним может случиться все что угодно».

Базилевич на экране выглядел совсем неважно, желание вцепиться Блинову в глотку лезло из него, как дрожжевое тесто из выварки — через верх.

— Значит, так, — сказал Блинов, раскуривая сигару, — внимательно слушай, что надо сделать…

Огонек массивной золотой зажигалки лизал коричневое тело сигары, ее кончик уже курился дымком. Владимир Анатольевич делал вид, что не замечает полных ненависти взглядов Антона Тарасовича. Или не делал? Во всяком случае никаких внешних признаков озабоченности Блинов не выказывал.

— Пусть Кузя проработает несколько вариантов доставки, — продолжил он.

И тут справившийся с эмоциями Базилевич подал голос:

— Уже проработали. Один маршрут — через Суэц. Второй — с выходом в Атлантику и перегрузом в океане.

— Что проработали — это хорошо, — неожиданно доброжелательно отреагировал Блинчик. — Сколько контейнеров на каждую станцию?

— Если не устраивать комедии с тягачами — два двадцатифутовых. Но проблема в том, что это глубокая разборка…

Блинов цыкнул зубом от неудовольствия.

Михаил был готов поклясться, что Антон Тарасович этого звука натурально испугался, как выступающий на арене зверь вздрагивает от щелчка кнута.

— Кузя предполагает все делать в Ливии… — торопливо прибавил Базилевич.

Блинов покивал и спросил.

— Твоя идея?

— Наша, — сказал Базилевич.

Еще чуть-чуть и Антон Тарасович потупил бы глаза и принялся ковырять холеным пальчиком кожаный подлокотник кресла.

«Как скромен, — подумал Сергеев. — Неужто?»

— Ну и? — Владимир Анатольевич вопросительно поднял брови.

— Там есть наши старые ремонтно-технические базы для обслуживания зенитных ракетных комплексов. И для СКАДов. Вполне можно наладить сборку и установить оборудование на шасси.

— Говно план, — резюмировал Блинов безо всяких особых эмоций. — Натуральное говно. Нет, если «калаши» продавать, то план отличный. А если локационные станции, о которых и слухов ходить не должно, — говно! Для особо умных объясню почему. В Ливии каждый второй журналюга работает на чью-то разведку. И вы прете туда груз, за который нам объявят не просто международный бойкот, а изолируют от остального мира на веки вечные. О котором завтра же будет знать каждая ливийская собака! Они, кстати, там собак не едят? — неожиданно спросил Блинов.

— Нет, — быстро ответил обильно потеющий от страха Базилевич. И добавил, опешив: — Собак — это в Корее.

— Точно! В Корее! Эрудит, ё… твою мать! Так, как ты думаешь, Тоша, можно ли будет соблюсти секретность при этом варианте?

— Мы полагали, что технические сложности…

— Вы полагали… Тоша, на х…я тебе будут твои предположения, когда тебя прямо за помидоры приволокут куда-нибудь в тихое место, привяжут к стулу и не менее эрудированные парни из МИ-6 начнут вынимать из тебя душу? У тебя ведь нет дипломатической неприкосновенности, Антон Тарасович? Так? А после того, как тебя выпотрошат, как дохлую курицу, будет экстрадиция. И куда? Как ты полагаешь? Правильно! Домой! На Украину. Ведь ты не будешь больше для них политическим беженцем, Тоша. Ты будешь обыкновенным торговцем необыкновенным оружием. А кто будет ждать тебя в Киеве? Оболганный тобой «папа», это раз. И очень огорченный х…евым исполнением плана я, это два-с! Скажу честно, я б на твоем месте «папу» бы не боялся. Нечего его бояться, милейший он человек! Матерый такой человечище! Добряк! Весельчак и гитарист! Чего его бояться? Но будь я на твоем месте, при таких обстоятельствах — повесился б прямо в Гайд-парке! Догадайся почему?

Базилевич молчал. Судя по цвету лица, он был очень близок к инсульту.

— Потому что. — Блинов мило улыбнулся. — Если я до тебя доберусь раньше, чем ты повесишься, — пожалеешь, что родился на свет! И Кузя твой, стратег х…ев, тоже пожалеет! И это будет справедливо! Потому что люди вашего возраста и вашего положения просто не имеют права быть такими дебилами и не видеть дальше собственного носа! Всё! Я больше никаких ваших идей слышать не хочу! Есть у меня желание, Антон Тарасович, дожить до глубокой старости и суметь воспользоваться заработанными деньгами. А с вами, педерастами, я не то что до старости не доживу, а и до завтра.

Базилевич поднял на Владимира Анатольевича взгляд, полный нешуточной муки. Да, Блинчик умел завоевывать дружеское расположение!

Но Блинова пронять тоскливым взглядом было невозможно.

— Теперь ликбез для полных идиотов. Первое — рекомендую запомнить схему для того, чтобы не злить меня в следующий раз. Мы ничего и никогда не продадим нашим арабским друзьям. Они нам и не друзья вовсе. Второе. Мы продадим это только туда, куда разрешает ООН и где сейчас в этом действительно есть необходимость. Это называется обоснованием сделки с политической и экономической точки зрения — учись, Тоша, пока есть такая возможность. Это будет стоить нам пару процентов, но потерю пары миллионов долларов пережить легче, чем громкий скандал с хватанием за жопу. Самое забавное, — Блинчик расплылся в довольной улыбке, — что посредником между нами и чернозадыми выступает израильская фирма. Какой-то там «Авионик» из Тель-Авива… Просто ирония судьбы, а? Первый пункт назначения — это Эфиопия. Мы уже имеем оттуда заявку, и сделана она по всем правилам. Груз следует в зону военного конфликта. Теперь твоя задача — переговори с посредником о том, что товар он должен забрать там. В Джибути, в порту… Все эфиопские грузы идут через этот порт, что туда, что обратно… Поэтому, чтобы ты не забыл, Антон, предупреждаю тебя сразу: ящики по выходу из Эфиопии уже должны быть маркированы на их языке. Какой там у них язык?

— Кажется, есть и английский… — пролепетал уничтоженный Базилевич.

— Видишь, Тоша, ты таки эрудит, — сказал Блинов покровительственно. — А я и не знал… Значит, маркировка должна быть на английском. Какие-нибудь комбайны… Или метеорологическое оборудование. Там же электроники много?

— Много, — ответил Антон Тарасович и с трудом сглотнул. — Там электроники больше всего.

— Вот и ладненько, — обрадовался Блинчик. — Очень даже славно. Напишите на контейнерах что-то очень электронное. И в коносаменте. И на каждом ящике, на случай, если контейнер вскроют. Ясно?

Базилевич осторожно кивнул. Он так боялся Блинчикова гнева, что это уже не бросалось, а било в глаза.

«Что же у него на тебя есть, бедный Антон Тарасович? — подумал Сергеев. — Грандиозное «что-то», и заставляет тебя лизать руку, которая тебя же бьет по морде. Безжалостно так, по-хозяйски. Но каков Блинчик?! Мастер. Психолог. Папаша Мюллер просто отдыхает в Бердянске!»

— Теперь вопрос сборки и послепродажного обслуживания… — Блинов вальяжно растекся по креслу. Он был в своей стихии. Покорял и властвовал. Отдавал распоряжения. Зарабатывал деньги. Вершил судьбы принадлежавших ему людей.

— Наши спецы поедут в Ирак отдельно, по нефтяным командировкам, и встретят груз в Багдаде, но, так как продаст систему Хусейну не Украина, а Эфиопия, следующую инженерную группу мы направим через Аддис-Абебу и Джибути. И так же и вернем. И в этом, друг мой, весь изюм, понял? Регламент, сборку с настройкой, доставку в Эфиопию обеспечим мы и израильтяне, а уж потом… Потом вместо того чтобы прозябать на границе с Эритреей, наши машинки окажутся в столь же жаркой стране, в столице которой всегда все спокойно… И это будет не наш бизнес, а их личное, эфиопское дело!

Блинчик потянулся, сладко, как сытый кот, и сказал добродушно:

— Вот так-то… А ты — Ливия, Ливия… Ничего вам нельзя поручить, все обосрете… Налей-ка мне еще вискарика, Тоша. И не обижайся, кто ж вас дураков работать научит, ежели вы ни х…я не умеете?!

Экран стал синим.

Сергеев нажал на «Стоп» и начал неторопливо просматривать документы. Неплохая подборка. Копия контракта, копии платежек, копия коносамента. Электронное письмо от «Укрвоенэкспорта» тому самому израильскому «Авионику». Конверт…

В конверте из плотной желтоватой бумаги были фотографии. Порт, в котором безошибочно узнается Измаил. Судно под мальтийским флагом, на которое грузятся контейнеры. Эти же контейнеры на железнодорожных платформах. Кто-то заботливый отчеркнул номера, отчетливо видимые на фото, черным маркером, чтобы Сергеев мог легко сравнить.

Ага… Уже интереснее. Выгрузка. Что же это за порт? Явно африканский, но какой точно Михаил не определил. Торговый порт. Нет ни «круизников», ни «шаттлов» местных линий, хотя кто знает, на чем тут возят местное население? Возможно, что и на баржах — это все-таки Африка. Сухогруз, который усиленно снимал фотограф, уже не тот, что грузился в Измаиле — либерийский и чуть поболе размерами. Значит, был перегруз. Все двенадцать контейнеров как на ладони.

Дальше в принципе можно было и не смотреть. 99 и 9, что все это правда. Напрашивался простой вопрос: «Ну и что?» Праведного негодования Сергеев не испытывал, а о том, чем именно балуется старый друг Блинчик, знал и до просмотра пленки. В самом начале своей карьеры Михаил сопровождал грузы, подобные этому, — тогда еще от лица Советского Союза, а позже и России.

Оружием торговали все страны, имевшие такую возможность: развитые, развивающиеся и совсем неразвитые. Тот, кто не делал оружие сам, перепродавал чужое. Нелегальные торговцы от легальных отличались мало. Когда сделка становилась по-настоящему выгодной, разница между ними стиралась окончательно.

Сергеев подошел к окну.

«Но материал, который предоставили, должен был меня убедить в чем-то… Заставить переживать, сомневаться. Не для домашнего же чтения мне его принесли? Чего я не заметил?»

Второй раз бумаги он просмотрел внимательнее. Совершенно нормальный контракт. Экземпляр снят на «ксероксе» еще до подписи, вполне вероятно, что в тексте настоящего договора есть какие-то изменения. Платежки? Тоже норма. Предоплата плюс остальные десять по коносаменту. Финансовый посредник… счет… «Леуми банк»…

Ничего. Не поражает. Не удивляет. Господин Антивирус где-то прошиб, недоработал. Не вызвал ни душевного смятения, ни желания сразу же бежать, вербоваться.

Сергеев бегло проглядел фото. На одном из последних, на том, где контейнеры, как мог догадаться Михаил, грузили на корабль под индонезийским флагом в порту Джибути, с обратной стороны был написан телефон. Тем же заботливым черным маркером, что отчеркивал номера контейнеров на снимках.

Трубку снял сам Антивирус, наверное — ждал. Сергеев сразу же опознал его тембр голоса и манеру говорить, чуть растягивая окончания слов.

— Рад слышать, Михаил Владимирович!

— Я посмотрел то, что вы прислали, господин Касперский.

— Удивлены?

— Нет.

— Ожидали чего-то подобного?

— Да я в общем-то не ожидал, я знал.

— Все знали?

В интонациях собеседника совершенно не проглядывало разочарование от сорвавшегося плана. Не чувствовалось абсолютно. А должно было, если, конечно, такой замысел существовал.

— Ну все по определению знать невозможно… — сказал Сергеев как можно более равнодушно. — Скажем так, ничего нового, за исключением ассортимента. А что, я должен был удивиться?

Антивирус сдержанно рассмеялся, так тихонько, интеллигентно хохотнул.

— Интересный вы все-таки человек, Михаил Владимирович! Скажите, при первом разговоре я произвел на вас впечатление наивного человека?

— Как можно, господин Касперский, как можно? В вашем бизнесе наивные люди долго не живут.

— Тогда не начинайте меня «прокачивать», это лишнее. Мы с вами обязательную программу оттанцевали в прошлый раз. Можете поверить мне на слово, то, чем я могу вас удивить, у меня есть. Но кто же показывает все карты до начала игры?

— А мы уже играем?

— Естественно. Вы ознакомились с пакетом, вы мне перезвонили, мы опять беседуем. Игра в разгаре.

— Послушайте, Касперский, я ведь свои игры уже отыграл… Все, кончен бал, погасли свечи, — сказал Сергеев. — И еще… Вам не кажется, что нехорошо нарушать оговоренные при расставании условия?

— Ах вот вы о чем? Нехорошо? Да просто омерзительно! Скажу больше, — поддержал заданный Михаилом тон Антивирус, — полностью аморально! Но, знаете ли, Сергеев, бывают в жизни обстоятельства, когда вопросы морали, как бы это поточнее сказать, отходят на второй план… Вы, например, задумывались над аморальностью во время своего участия в некоторых… хм… геополитических проектах? Если хотите, могу сослаться на безвыходную ситуацию? Хотите?

— Разве это что-то меняет?

— Нет, не меняет. Вы единственный, к кому мы можем обратиться в настоящий момент.

— Я в отставке. Мы это давно решили.

— Честно скажу, принято решение считать отставку отпуском. Очень высоко принято. На самом верху.

— Да плевать мне, на каком верху принимались решения. Я их давно принимаю сам. Это ваш верх, Антивирус!

— А давайте-ка не будем спешить с выводами. Знаете, я сам неоднократно наблюдал жизненные ситуации, в которых верх и низ спонтанно менялись местами. Встретимся. Поговорим.

— С вами? — удивился Сергеев.

— Конечно же нет! С моим представителем, скажем…

— Слава богу! Я уж думал — Контора совсем потеряла квалификацию…

— И не надейтесь! — весело отозвался Касперский. — При нынешней ситуации мы востребованы, как никогда.

— Если не секрет — кем? Присягу мы с вами, если вспомнить, давали той стране, которой давно нет на карте.

— Экий вы формалист, господин Сергеев. На карте… А в сердце? С сердцем-то что делать?

— Знаете, господин Касперский, когда со мной начинают говорить о делах сердечных, я подозреваю, что в основе намерений находятся деньги. Так почему-то всегда получалось…

— А раньше было по-другому? — осведомился Антивирус, не скрывая сарказма. — Уж не помню кто, но человек явно не глупый сказал: «О чем бы с вами не говорили, будьте уверены, что с вами говорят о деньгах». За точность цитаты не ручаюсь, но то, что смысл передал правильно… Вы, Михаил Владимирович, случаем не альтруист?

— За собой такого не замечал.

— Ну и слава богу! А я уж было испугался! Замер, можно сказать — заледенел душой. Очень я идеалистов не люблю. Опасные, непредсказуемые люди. Все мировые беды от них, уж поверьте! А кем на сегодня мы востребованы, вы обязательно узнаете. Всему свое время, Михаил Владимирович, всему свое время. Завтра к вам подойдет человек…

— … и скажет: «У вас продается славянский шкаф?»

— Пренеприятнейшая у вас привычка — шутить не к месту… Пароль вам не понадобится. Человек вас знает.

— Дело не в том, знает ли меня ваш человек, а в том — знаю ли я его.

Антивирус снова мягко, вальяжно хохотнул.

— А вы хитрец, Михаил Владимирович, натуральный хитрец… Дождитесь завтрашнего дня. Куда вам спешить? И еще… Примите предложение почтенного Владимира Анатольевича! И желательно побыстрее.

«Вот это да! — подумал Сергеев. — Это уже не вербовка, не приглашение восстановиться на работе, а черт знает что такое!»

Обычно (правда, опыту сергеевскому было уже немало лет) Контора никогда не действовала в лоб. Какой смысл ломать человека, если он лучше работает, когда делает все добровольно и с песней?

Антивирус Михаила не вербовал. Сотрудник беседовал с сотрудником, оба знали правила игры, оба знали, кто и на что способен. Правда, у Касперского было небольшое преимущество: скорее всего, перед ним лежало максимально полное досье на Сергеева, содержащее и информацию об акциях, в которых Михаил участвовал за годы службы, и комментарии-рекомендации психологов, и биографические справки. Все, что только можно было собрать, включая сексуальные склонности и привычки. Касперский знал, как на него воздействовать, но пренебрег рекомендациями.

Его фраза означала, что дом Блинчика прослушивается. Возможно, не весь — иначе Васильевича действительно нужно гнать в три шеи, но локальные зоны контролируются каким-то электронным устройством. Более того, в совокупности с пленкой и фотографиями, этот факт говорил о том, что Владимир Анатольевич находится в многомесячной (если не многолетней) разработке. И третье — предмет торгов был назван. В лоб. Без обиняков и экивоков.

«Господи, — подумал Сергеев, — ну почему мне так хронически не везет? Кто же это там обо мне вспомнил после всех обещаний?»

В принципе, он сам мог дать ответ на этот вопрос.

Сергеев стал лакомым куском для своих коллег, засветившись в окружении Блинова. Оставалось выяснить, чем же Блинчик так интересует Контору? Оружейным бизнесом коллеги и сами грешили, но конкурентные вопросы такими методами не решают. Слишком дорого и трудоемко. Услуги хорошего снайпера стоят значительно дешевле. А отличных стрелков в Конторе было пруд пруди!

— Послушайте, господин Антивирус, что ж вы так бесцеремонно меня атакуете? Даже неудобно как-то… Так и хочется спросить, а где прелюдия?

— А чего стесняться, Михаил Владимирович? — весело парировал собеседник. — Вы все равно наш, что бы вы не говорили. Это при рождении вы были мамин и папин, а много лет уже наш. И сами это понимаете. Ну что вам стоило трубку бросить? Или послать меня туда, куда Макар телят не гонял? Но не послали? С бумагами вот возились. Фильмы любительские смотрели. Оно вам надо было?

— Природная любознательность.

— Ой, Михаил Владимирович, не во всем виновата природа. Скучно стало?

— Вы и не представляете себе, господин Касперский, как приятно иногда, для разнообразия, поскучать!

— Наверное. Я не пробовал. Мне, знаете ли, скучать некогда!

— Все за родину радеете? Или все-таки за деньги?

— Скажу вам честно, Сергеев, в последние годы это неплохо сочетается. Может быть, перестанем пикироваться, Михаил Владимирович? Ну не к лицу это человеку с вашей героической биографией.

Сергеев вздохнул.

— Я не хочу ни за кем шпионить. Меня не интересует моральный облик Блинова. Я считаю, что нашим с вами общим друзьям я ничего не должен. Понятно?

— Вы забыли добавить, что вы хотите просто спокойно жить в этом прекрасном городе, хм… дружить с госпожой Плотниковой, посещать вашу служебную синекуру…

— Синекуру можете забрать себе. О Плотниковой лучше ни слова — рискуете здоровьем, поверьте. А с тезисом согласен полностью.

— А если я вам скажу, что шпионить не надо? Скажу, что моральный облик Блинова и нас интересует только с познавательной стороны? И заверю, что никаких долгов по отношению к Конторе у вас нет?

— Задам ответный вопрос — что тогда вам от меня надо?

— Нам надо, чтобы Владимир Анатольевич и дальше благополучно жил и работал. А это вы только за последние несколько месяцев и без нас делали два раза. Чтобы его связи с некоторыми людьми росли и крепли. И чтобы вы были в курсе всех его дел. Не для того чтобы докладывать нам. В этом нет необходимости. Сами можете корректировать его активность, но в рамках концепции.

— А какова концепция?

— Концепция, знаете ли, не менялась… Что хорошо для империи, то хорошо и для нас.

Над запыленным плацем сырой осенний ветер гнал клочья серых, как собачья шерсть, туч. Воздух пах сухими травами крымской степи, тленом, легкой, как порох, коричневой пылью и еще слабым запахом гниющих на далеком песчаном берегу водорослей.

Мангуст, сухой и кривоногий, как буденновский кавалерист, стоял перед зябнущей курсантской шеренгой, заложив руки за спину. Было холодно. Очень холодно и невероятно промозгло. С низкого, нависшего над их головами неба то и дело брызгало мелкой водяной пылью.

— Кадеты! — произнес он негромко, но голос его был слышен отчетливо. — Вы все меня не любите. Некоторые из вас меня даже ненавидят. И это нормально. К концу учебы меня будут ненавидеть все. И это тоже нормально. А когда все закончится, кое-кто увидит во мне друга. Это вполне нормально, но маловероятно.

Он улыбнулся одной половиной рта и обвел строй взглядом.

— Есть одно правило, кадеты, которое нужно запомнить. Одно. Основное. Правило. Если вы поймете, что я имею в виду, любые тяготы и лишения будут казаться вам несущественными. И я, и вы служим не Генеральному секретарю, ни министру обороны, ни ЦК КПСС. Мы служим империи. Она была до нас, она будет, когда нас не будет и сама память о нас сотрется. Но она останется благодаря каждому из нас. Вот почему я хочу, чтобы вы запомнили эту мысль и повторяли ее каждый день, особенно когда вам будет херово. Что хорошо для империи, то хорошо и для нас!

Строй молчал, медленно синея лицами на режущем, как бритва хулигана, осеннем ветру.

— И каждый раз, когда вам захочется меня задушить, помните об этом. Ничего больше. Ничего личного.

— ПОТОМУ ЧТО!.. — заорал он хрипло, и с двух низкорослых тополей за его спиной в воздух сорвались ошалевшие вороны.

— ЧТО ХОРОШО ДЛЯ ИМПЕРИИ, ТО ХОРОШО И ДЛЯ НАС! — каркнул простуженно строй.

— Уже восемь лет, как нет империи, — сказал Сергеев как можно более спокойно. — А значит, нет и той Конторы…

Он все еще стоял там, на плацу, и с распухшего носа на подбородок текли жидкие сопли, которые было не утереть. И слезились иссеченные пылью глаза.

— Да? — спросил Антивирус тем же ироничным тоном, и Михаил, хоть и никогда его не видел, отчетливо представил себе лицо собеседника — с гладко выбритыми щеками, тонким носом, широко посаженными темными глазами и морщинкой над переносицей. И увидел кривоватую ухмылку на тонких бледных губах. — А вы в этом уверены?

Ах как хороша была Плотникова, когда на нее смотрели телевизионные камеры!

Она была хороша и без них, но в тот момент, когда на нее падал свет от ламп освещения, когда вспыхивали красные светодиоды рекордеров, когда перед ее лицом начинали плясать микрофоны, украшенные логотипами каналов, Виктория Андроновна расцветала по-настоящему.

В эти минуты она становилась по-настоящему красивой, но не одухотворенной живой красотой, а холодным совершенством символа. За такими женщинами идут на смерть, за таких женщин сражаются и именно таких женщин благоразумные мужчины боятся до смерти.

Пресс-конференция только что кончилась, медленно, потрескивая, остывали софиты, еще тараторили свои заготовки возле ПТСов журналисты-информационники, а Вика уже начинала свой собственный брифинг на пороге Украинского Дома.

Глядя на Плотникову, тесно окруженную толпой репортеров, Сергеев понял, что на месте ее шефа он бы задумался, а стоит ли пускать впереди себя, «ледоколом», столь харизматичную и привлекательную особу.

Она непринужденно шутила, не обращая внимания ни на направленные на нее камеры, ни на диктофоны, и журналисты смеялись вместе с ней, что само по себе было неожиданностью. Ее шеф нравился представителям СМИ в гораздо меньшей степени: в его присутствии шуток себе никто не позволял. Он претендовал на роль народного любимца и изо всех сил пытался показаться рубахой-парнем, но при острых вопросах в свой адрес мгновенно «набычивался» и не мог стереть с лица угрожающее выражение.

Но господин Лысенко в известной степени был просто ловко слепленным PR-проектом и подавался народу, как запотевшая рюмка с холодной водкой: на серебряном подносике и с соленым огурчиком. Образ был совершенно беспроигрышным.

Для поддержания цельности картины и окружение у Владимира Викторовича должно было бы быть соответствующим, то есть простым, демократичным до тошноты и излишним интеллектом не обремененным. Но Плотникова из этой стройной гармонии выпадала ввиду самостоятельности, независимости суждений и просто наличия ума. Подобный диссонанс в команде обычно бросался в глаза и нервировал не только специалистов по PR, но и избирателей. Но, как ни странно, яркая и выделяющаяся на общем фоне премьерского окружения Плотникова людям нравилась.

В одном жесте этой женщины (вот только что Плотникова привычным движением руки откинула со щеки прядь волос) содержалось больше привлекательности и столь милой народу первобытной зовущей сексуальности, чем в полуторачасовой речи господина Лысенко со всем его мужицким тестостероном, «мачизмом» и хамством, прущим наружу даже из ноздрей.

Электорат, конечно, биомасса и быдло, как неоднократно характеризовали его обе стороны новорожденной украинской демократии, но на некоторые вещи это самое быдло реагирует вполне адекватно. Невооруженным глазом было видно, что начни Виктория Андроновна сейчас свою избирательную кампанию даже с невыгодной позиции пресс-секретаря, и Лысенко мог отправляться на незаслуженный отдых — за ней люди пойдут не задумываясь, как крысы за сказочным крысоловом.

Слева от Вики, держась от журналистов на дистанции, стоял блинчиков холуй Лаврик и сверлил висок Плотниковой влюбленным взглядом. Причем, по мнению Сергеева, сверлил искренне, а уж чего-чего, а искренности за Лавриком не замечалось никогда.

Даже сотрудники Титаренко, у которого Лаврик состоял в адъютантах, за глаза называли его Табаки или просто Шакал. Сейчас же этот самый Шакал буквально ел Викторию Андроновну глазами — с аппетитом, почавкивая и причмокивая.

У Сергеева появилось сильное, похожее на зуд желание зарядить Лаврику в «пятак». Но он прекрасно понимал, что не имеет на это даже морального права, на остальные этические преграды Михаил бы с радостью наплевал.

Лысый — нынешний премьер-министр и кандидат в президенты Лысенко Владимир Викторович — уже скрылся с глаз, скатившись по Владимирскому спуску в сторону Подола, вместе со своим кортежем из черных «гелендвагенов» последней модели. Совокупная стоимость автомобиля премьера и джипов сопровождения как раз составляла сумму, равную выплатам пенсий в Киевской области за несколько месяцев, которую правительство почему-то задолжало.

Появление в центре города на таких «тачках» и при таких раскладах было бы настоящим безумием, но… Но настоящие пацаны на «фуфле» не ездят и «линию не ломают». И стесняться пацанам некого. Переморгают пенсионеры! Все путем!

То, что полтора года назад, после оранжевых событий, им крепко «дали по рогам», уже успело забыться. Да и дали-то чисто условно. Прописали в газетах. Погрозили по телевизору. Ну особо заметным пацанам пришлось пару месяцев позагорать в теплых странах или на лыжах покататься. И всех делов-то!

Лозунги остались лозунгами, это на бигборде писали: «Бандитам — тюрьмы», а в реальной жизни все сложилось не так и плохо. Будущее представлялось столбовой дорогой, по которой стройными рядами пройдут, обнявшись, представители правых и левых партий, объединенные борьбой против партии правящей. И представители национального капитала с темным прошлым и светлыми перспективами в сопровождении лучших представителей криминалитета.

Что сказать? Слегка поторопились те, кто застрелился в революционные дни, но кто виноват, что по простой человеческой наивности они приняли дешевые понты за серьезный базар. Пацанов же, вернувшихся ныне на киевские подмостки победителями, на понт было не взять. «Заточка» не та.

Сергеев поймал себя на мысли, что его настроение и сарказм, скорее всего, вызваны банальной ревностью, и кривовато усмехнулся.

Да, ревность была… Что уж отрицать очевидное? Он и сейчас, уже после расставания и всех тех слов, что они друг другу сказали, смотрел на Плотникову не как на бывшую супругу. И не мог оставаться равнодушным при встречах с ней, не мог на нее злиться, хоть и случилось так, что жизнь разнесла их по разные стороны баррикады и повод для злости у него был.

Сергеев все еще ревновал ее, что было особенно глупо. В том числе к Лысому, который, говорят, был охоч до слабого полу, но все больше тянулся к барышням простым и понятным, не слишком умным и чтобы смотрели с восхищением! (Поговаривали, что это качество было присуще Владимиру Викторовичу с молодости, что сказалось на выборе подруги жизни.)

Нравились ему в основном крупные дамы, килограмм этак под сто, с пудовыми грудями и ляжками — именно таких поставлял ему в сауны и охотничьи домики Лаврик, назначенный партийным начальством «главным по сералю».

Плотникова, с ее пятьюдесятью пятью килограммами на сто шестьдесят семь сантиметров роста, не проходила по «габариту», «приголубить» такие мощи он не возжелал бы даже из жалости.

Зато Лаврик и Усольцев, возглавлявший избирательный штаб Лысенко, да еще целая толпа народу, наряженного в оранжево-голубые цвета будущей партии власти, смотрели на Плотникову, как мышь на сало. Справедливости ради надо сказать, что Вике всегда нравилось, когда на нее так смотрят мужчины. Она любила подтверждать собственную неотразимость ежеминутно, искала очередные доказательства своей неотразимости и с легкостью их находила.

Сергеев отлично знал об этом ее качестве и научился не обращать внимания на пламенные взоры, в которых, словно подснежник под весенним солнцем, нежилась его возлюбленная.

Но тогда, когда она принадлежала только ему.

«Принадлежала? — подумал Сергеев с горьким сомнением. — Плотникова и «принадлежала»? Совершенно неверное слово. Глупость сморозил. Хотя хотелось бы, чего скрывать…»

Он действительно скучал по ней.

— Знаешь, Миша, — говорила Маринка, когда они вчера вечером сидели за угловым столиком в «Репризе» и пили зеленый чай с тростниковым сахаром, — я с мамой о тебе и говорить не пытаюсь. Она злится и молчит.

Маринка в свои неполные шестнадцать стала такой же красивой, как мать, ничем не напоминая того «гадкого утенка», который уселся на заднее сиденье сергеевской «тойоты» много лет назад. Она ходила, как Вика, говорила с ее интонациями, так же кусала нижнюю губу, когда терялась или злилась. Только не курила и, может быть, поэтому не переняла у мамы жест, которым та приглаживала бровь, не выпуская из пальцев гвоздичной сигареты.

У нынешней молодежи была такая «фенечка» — здоровый образ жизни. Поэтому, после того как Плотникова ушла от Сергеева, они с Маринкой втайне от матери встречались именно здесь, в некурящей «Репризе». Не то чтобы часто — пару раз в месяц. У Маринки были свои заботы, свой парень, своя любовь, своя жизнь. Но к Михаилу она была привязана и, несмотря на недовольство матери, находила для него время.

— Чего она так на тебя злится? У тебя что, появился кто-то?

— Пока нет, — ответил Сергеев. — Не появился. Но это не при чем. Не потому она злится. Есть у меня кто-то или нет — ей, поверь, Мариша, давно плевать.

Маринка отхлебнула из чашки, смешно сморщила нос (чай был горячим) и сказала быстро:

— А женщины все равно злятся, нужен ты или не нужен! Она же собственница, знаешь? Ты думаешь — это навсегда?

— Что навсегда? — переспросил Сергеев. — То, что мы расстались?

Она кивнула, глядя на него из-под челки.

— Да. То, что вы расстались.

— Думаю, что так.

— Почему? Почему ты так думаешь? Если она позовет — ты вернешься?

«Вот вопрос, — подумал он. — Сергеев, ты вернешься? Или так: Сергеев, тебя позовут?»

— Мариша, не я ушел. Она. Это мне надо ее звать.

— Почему тогда не зовешь?

— Потому что она не вернется.

Она опять прикоснулась губами к чашке. Викиными губами.

— Откуда ты знаешь? Попробуй!

«И что тут объяснишь? — промелькнуло у Сергеева. — Как рассказать о том, что наша любовь умирала не один день и не один месяц. Как объяснить, что она начала умирать, не успев еще родиться. Из-за того что было у Вики до меня. Потому что для нее жизнь была борьбой со всем, что ее окружало, и в этой войне не делалось различия между чужими и близкими. И было только одно исключение из правил. Не я, разумеется, а ты, Маринка».

— Я пробовал, — сказал он вслух. — Ничего не вышло. Когда-то, очень давно, когда мы только познакомились с мамой, она мне сказала, что в тот момент, когда она узнает обо мне все, я стану ей неинтересен. И тогда она от меня уйдет. Так что… Можешь считать, что твоя мама всего лишь сдержала обещание…

Мимо окон кафе по неровной брусчатке шлепали колесами машины. Возле ларька, на улице, стоял скрипач с испитым, одутловатым лицом и сосредоточенно водил смычком по струнам. Звуки через толстые стекла не долетали, только когда дверь распахивал очередной посетитель, отдаленная музыка врывалась вовнутрь короткой рубленой фразой — всего несколько нот. Сергеев подумал, что вскоре, когда пойдет надвигающийся на город дождь, скрипач, сутулясь, побежит прятаться в ближайшую подворотню, подхватив потертый футляр с мелочью и смятыми бумажными деньгами. А ему так и не удастся узнать мелодию.

— Я думаю, — произнесла серьезно Плотникова-младшая, — что это был только повод.

— Возможно, — согласился Михаил, вымученно улыбнувшись одной стороной рта, — только это ровным счетом ничего не меняет. Даже хуже. Это еще обиднее.

— Почти год прошел…

— Чуть больше.

Он мог с точностью до дня сказать, сколько прошло с того самого момента, как Плотникова, там, на лестнице, прикоснулась прохладными губами к его лбу прощальным поцелуем. Триста девяносто семь дней. Можно было бы сказать и с точностью до минут, но Сергеев не стал этого делать. Триста девяносто семь дней со дня ухода Плотниковой и второго пришествия Мангуста. Только триста девяносто семь дней.

— Давай-ка возьмем тебе чизкейк, — сказал он Маринке и усмехнулся, но не вымученно, хотя это стоило ему усилий, а тепло. — А там, глядишь, и я не выдержу и сам съем кусочек с тобой за компанию. Хорошо?

Маринка кивнула и улыбнулась ему в ответ.

Викиной улыбкой.

— Его надо эвакуировать отсюда, — сказал Сергеев. — Можете мне верить, а можете — нет, но… Если его не доставить на Большую Землю — эта зима может стать для нас тяжелой.

— На что ты рассчитывал? — спросил Красавицкий.

Глаза у него были красные, усталые. Тимур не выспался и стало особенно заметно, как он постарел и сдал за последние полгода.

Они сидели в холле на первом этаже, у камина, собранного из старого огнеупорного кирпича кем-то из здешних умельцев. За окнами крутилась настоящая вьюга, ставшая достаточно частой для этих мест, и швыряла в стекла хлопьями снега, а в комнате было тепло, по-настоящему тепло, так, что в ботинках не усидишь.

Сергеев мучаться не стал, тем более что поменял носки вечером, и, сняв «берцы», сидел, с удовольствием шевеля пальцами ног.

Молчун последовал его примеру незамедлительно.

— Рассчитывал я на то, — отозвался Сергеев, — что наш подопечный в крайнем случае сумеет себя защитить. Был у него, знаете ли, некоторый специфический опыт.

Говорова посмотрела на Михаила с сомнением.

— И не сомневайся, — подтвердил он. — Если бы ты знала, сколько народу этот бледный вьюноша обидел до смерти, — удивлению не было бы предела.

— Ну, предположим, — согласился Красавицкий, ухватив стакан в подстаканнике, полный горячим чаем, за красиво гнутую ручку подстаканника.

Красавицкий обожал старинные штучки, и близкие ему люди, знавшие об этой слабости Тимура, тащили ему в подарок разные антикварные безделки, найденные в развалинах. Этот самый подстаканник из черненого серебра нашел и подарил ему сам Сергеев.

— Предположим, ты прав, и этот парень — натуральный монстр. Рельсы руками гнет, арматуру в узлы вяжет. Взглядом убивает, что твой василиск! Монстр, убивец, супермен! Но он же не идиот? Сколько отсюда до ближайшей границы? Верст 150 будет?

— Поменьше, — задумчиво произнес Сергеев. — Но все равно неблизко. И места, надо заметить, поганые: что на запад сунься, что на восток…

— Ну, если судить по его внешности, на Запад он не пойдет. Восток ему ближе, — усмехнулся Красавицкий невесело. — И ты хочешь сказать, что, назначив тебе рандеву здесь, в Днепре, он собирался пехом чесать до восточной границы? По поганым местам и больше ста километров? Не верю! У него что, постоянное «окно» на Востоке?

Судя по тому, кто Сергеева с Али-Бабой в свое время познакомил, у араба на Востоке было не окно, а целые ворота. Но говорить об этом вслух, даже в своей компании, было неправильно. Можно, конечно, но все-таки неправильно. Мало ли кто может прознать про «дырку» в границе?

Не то чтобы он не доверял Красавицкому и компании, наоборот, этим людям Сергеев верил безоговорочно. Но в Госпитале крутилось большое количество временных постояльцев и просто гостей. Упоминание, услышанное вскользь слово, случайно брошенная фраза…

То, что знают двое, знает и свинья.

Сергееву не улыбалось столкнуться с отрядом доблестных ооновцев, высланных для «прекращения незаконной деятельности преступной группы». Особенно на «окне» во время пересечения грузом границы. Стрелять «белые каски» начинали раньше, чем пугались, и конечно же раньше, чем видели цель.

— «Окно» на Востоке? Возможно, — уклончиво ответил Михаил. — Я бы не стал этого утверждать. Но то, что у него был план быстрой эвакуации, тут, ты, Тимур, прав на все сто. Был. Но вот остался ли?

Молчун посмотрел на Сергеева с нескрываемой иронией, наморщил свой курносый нос и снова пошевелил пальцами ног. Михаил заметил, что один носок у него сильно протерся — выглядело это так, словно на синей и гладкой махровой поверхности появился лишай. Сквозь нитяную решетку проглядывала кожа ступни.

— А чего, собственно, гадать? — спросил Гринберг. — Проснется и поговорим. По душам.

Он не картавил, он грассировал. От этого его речь приобретала этакий лоск, словно Эдуард Аркадьевич был не здешний до мозга костей, а некая пришлая знаменитость, забредшая в гости.

Внешность Гринберга изяществу речи не соответствовала. Был Эдик приземист, коренаст, с широкой мужицкой костью и розовой, как задница новорожденного, лысиной, окруженной венчиком волос, похожих цветом на грязную вату. В короткопалых руках он крутил коптящую самокрутку и от едкого, как иприт, дыма щурил свои маленькие круглые глазки, накрытые сверху, словно крышками, неожиданно густыми, иссиня-черными бровями. Но самой яркой деталью его внешности были уши — огромные, розовые, прозрачные на свету, так и казалось, что Гринберг ими сейчас захлопает.

— Я же объяснил, — пояснил Сергеев терпеливо, — сложность не в том, чтобы поговорить с ним и получить какое-то там признание в тайных грехах и недостойных связях. Он, поверьте, не дурак и быстро сориентируется по обстоятельствам. Скажет все, что надо. А что не надо — не скажет! И ничего ты с этим не сделаешь. Профессия у него такая — молчать, когда спрашивают. Сложно будет другое… Например, доставить его к точке рандеву. Полагаю, что почти невозможно. Идти же он не сможет?

Похожий на сломанный вопросительный знак Боря Головко почему-то замотал головой первым, а остальные врачи присоединились к нему секундой позднее.

— Понятно, — вздохнул Михаил. — А был ли в его рюкзачке спутниковый телефон?

Теперь головой закачал Молчун.

— Значит, не было. Ни отменить, ни перенести встречу без него нельзя. Те двое, что с ним были, нашлись?

— Их не видели. — Красавицкий устало потер висок. — Этот твой знакомец вывалился прямо на южную заставу. Как его ребята с перепугу не исполосовали из автоматов — загадка. Говорят, прыгал, как кенгуру, только на одной ноге… И хрипел. В надвинутой «омоновке», одни глаза, выпученные наружу. Он вообще, ни слова не мог сказать…

Сергеев представил себе прыгающего по грудам битого кирпича и бетонной крошки Али-Бабу. Бесстрашного Али-Бабу, грозу неверных, человека, за голову которого некоторые спецслужбы готовы были бы по сей день заплатить сумасшедшие деньги, скачущего тушканчиком к спасительным кострам. Вообразил себе его раненым, с выпученными глазами и отнявшимся от страха голосом…

Зрелище получалось грустное донельзя. При всем своем бурном воображении Сергеев не мог представить, что могло так напугать его таинственного партнера-араба.

— Кто-то из ребят, — продолжил Красавицкий, — даже пальнул, но, к счастью, мимо. Этот твой Али-Баба шкандыбает, кровища из ноги хлещет. Старший дозора сообразил, что надо помочь человеку, кинулся навстречу, подхватили в четыре руки. И тут из темноты прилетело. Повезло, что в плечо. Попали бы в шею или ближе к позвоночнику — можно было бы не оперировать.

— Мне высказать свои предположения? По поводу того, кто, вероятнее всего, это все сделал? — спросил Михаил, внимательно глядя на Головко. — Или всем и так ясно?

Борис Иванович встретился с Сергеевым глазами и потупил взгляд.

— Ну, — вступилась за Головко Говорова, положив руку ему на плечо, — тут Борю упрекать нечего. Такого и в дурном сне нельзя было предположить.

— А я и не упрекаю, — возразил Сергеев. — Я просто спросил, всем ли все ясно? Мне, например, все.

— Брось, Миша, — Тимур пожал плечами и с неудовольствием проследил за тем, как Ирина Константиновна закуривает очередную, уже и не вспомнить какую по счету, сигарету. — Что будем делать?

— Не знаю. И не смотри на меня так, Тимур! Я действительно не знаю, что делать! Идти ловить этот детский сад с автоматами? Так времени у меня на это нет! Ты же понимаешь, что от того, попадет или не попадет Али-Баба к своим, зависит, сколько ты человек похоронишь этой зимой. И не только ты. Поэтому все остальное побоку!

— Если на него так много завязано, так прости, Миша, дорогой, какого хера ты его сюда пустил? — спросила Говорова своим густым контральто.

Но это была уже не гранд-дама, а та самая портовая шлюха со стилетом, которая, если честно говорить, всегда нравилась Сергееву гораздо больше сдержанной и величественной матроны, коей Говорова была большую половину суток.

— Сидел бы твой Али-Баба себе тихо в Донецке или Москве, дожидался бы тебя спокойненько. Или он решил попробовать — чугунные у него яйца или нет? Так я бы ему и без приключений сказала, что они у него не железные. Я железных отродясь не видела.

«А ведь действительно почему? Почему Али-Баба полез в самое пекло? — подумал Сергеев в легком замешательстве. — Вот же заморочил голову при первом разговоре! Что не для моего удобства полез, так это точно! А что если для того, чтобы полностью обрубить концы? Уже теплее! Возможно, конечно. Но маловероятно. Ему еще нужно вывезти основную часть бериллия, и концы можно будет рубить только тогда, когда вертолеты пересекут границу Ничьей Земли, никак не ранее.

С другой стороны, зачем рубить концы после завершения операции? Что это даст? Полностью «зачиститься» уже не получится, слишком много осведомленного народа окажется за пределами досягаемости, а вот натворит Али-Баба здесь чего-то не того — пиши пропало! Путь к возвращению за оставшимся материалом будет закрыт навсегда. Нелогично? Да, нелогично! Но остается вопрос… Что тогда ему нужно? Для чего он пошел на такой неоправданный риск? Ну уж никак не для проверки собственных яиц на крутость! Он хитрый и опытный. Он привык выживать. Ему на внешнюю сторону вопроса плевать! Он, если надо, ляжет лицом в дерьмо и будет лежать часами, не морщась и не дыша! Да он с его связями и «крышами» близко к приграничью подходить не должен, не то что нырять с головой в этот омут!

Единственная разумная версия: Али-Баба не хотел, чтобы передача контейнера состоялась в Москве или в контролируемой империей Восточной республике. Почему? Только с одной целью — запутать следы, а это означает, что он не верит Истомину. Я для него не опасен, более того, полезен как окультуренный абориген. Я для него таскаю каштаны из огня, причем своими руками таскаю. Истомин в этой истории — только посредник. Истомин — это человек Али-Бабы, который думает, что Али-Баба — его человек. Вот такой оксюморон выходит! Но не исключено, что все значительно сложнее. И намного. Например, если допустить, что Истомин Али-Бабу «работает»? И, чего уж скромничать, зная, что из себя представляла и представляет Контора, можно в принципе допустить и то, что Константин Олегович «работает» нас обоих. И тихо посмеивается в усы…

Тогда…

Тогда все становится на свои места. При всей абсурдности такого допущения, пусть унизительного для собственного самолюбия, но достаточно достоверно выглядящего, картина в этом раскладе приобретает стройность. Невиданную ранее стройность.

Итак… Что мы видим?

Али-Баба входит в Зону под патронатом Истомина: «окно» на вход — это обязательства Кости, которые ему выполнить — как два пальца об асфальт. Один звонок. Что там наплел ему при договоре наш светский мусульманин, какими аргументами обложился — тайна великая есть. «Съел» Константин Олегович эти сказки, и слава богу! Меня это не интересует. Крепко, видать, не доверяет ему Али-Баба, если решил рискнуть жизнью и здоровьем, только чтобы замаскировать вывоз контейнера. Кидать Костю — это тебе не шутка».

Сергеев вспомнил Истомина во время их последней встречи в «Камелоте».

Слегка обрюзгшего Костю. Костю располневшего. Костю, уплетающего сочащуюся соком баранину под гранатовым соусом. Костю с благодушным, чтобы не сказать с простоватым выражением лица.

«Молодец! Старая школа. Почти убедил. Но меня, а не Али-Бабу. Были догадки у этого смуглокожего хитреца, были!»

Операция, по мнению Сергеева, могла протекать так. Али-Баба пересекает границу Ничьей Земли, получает от Сергеева контейнер с образцами бериллиевого порошка и после положительного результата экспертизы начинает перевозить медикаменты и оборудование в Зону.

Одновременно они с Истоминым готовят вертолет для вывоза остального груза и пару «вертушек» прикрытия. Михаил выводит их на цель, осуществляет погрузку и…

Вот тут вариантов могло быть несколько.

Первый — их не выпустят из Зоны и устроят или показательный захват, или показательный расстрел, тут хрен редьки не слаще.

Второй вариант — захват груза и группы в точке встречи, то есть в любой удобной точке вне Зоны совместного влияния. Тут уже возможен только захват, потому что расстреливать в населенных местах «вертушку», полную бериллиевого порошка — чистое безумие.

Пока другой версии не было, стоило придерживаться этой. Тем более что все происходящее укладывалось в нее с пугающей достоверностью.

Сергеев прервал размышления и вернулся в разговор еще до того, как Говорова заметила, что он отвлекся.

— Что толку обсуждать? — спросил Сергеев и, откинувшись на спинку стула, продолжил: — Али-Баба уже здесь. И то, что мы поймем его скрытые мотивы, ничего нам не даст. Вот он, факт — лежит в соседней комнате, весь в дырочку. Хорошо еще, что живой. И задача у меня крайне простая — сделать так, чтобы он из Зоны выбрался. А уж потом, если будет возможность, я его расспрошу, зачем он сюда полез.

Молчун задрал голову так, что затылок почти коснулся лопаток, и сложил ладонь лодочкой. А потом хитро улыбнулся Сергееву и подмигнул. Такое обилие эмоций на обычно бесстрастной физиономии юноши могло бы удивить незнакомого человека, но не Михаила, научившегося понимать Молчуна по взгляду или скупому жесту.

Молчун был очень доволен осенившей его мыслью. Он был уверен, что нашел выход из ситуации. Оставалось только понять, какая гениальная идея пришла на ум паренька.

— Самолет? — спросил Сергеев осторожно.

Молчун покачал головой и повторил жест.

— Лодка? — сказала Говорова. — Какая лодка? Лед уже стал, по Днепру не пройти.

Молчун внимательно посмотрел на Сергеева и помахал руками, как крыльями.

— Птицы? — это опять Говорова, похоже увлекшаяся игрой в вопросы и ответы. — Самолет?

— Летать? — подхватил Тимур.

Молчун кивнул.

— Летающая лодка? — переспросил Сергеев. — Молчун, ты имеешь в виду то, что мы нашли весной?

Опять утвердительный кивок.

— Вы нашли летающую лодку? Гидросамолет, что ли? — удивился Гринберг.

Но ответа не получил.

— Молодец, Молчун, — произнес Михаил с уважением в голосе. — Классная идея. Есть, конечно, сложности, но идея — закачаешься.

Находку они сделали чисто случайно.

Само здание снесло водой во время потопа. Снесло — как бритвой срезало. Судя по фундаменту, здание было приземистым параллелепипедом из стекла и бетона. Ступени, ведущие в подвал, искрошило дождями, льдом и прорастающей жесткой травой. Когда-то покрытые кафелем стены теперь зияли серыми цементными пятнами, из которых, словно волосы из ноздрей, торчали пучки ржавой арматуры. Сам подвал был забит мусором почти на две трети. Двери в глубине еще можно было рассмотреть, а вот подобраться к ним без бульдозера не представлялось возможным. По завалу уже ползли мох и дурно пахнущая плесень.

«Хорошие признаки теплой ранней весны, — подумал Сергеев, перебираясь через остатки какой-то металлоконструкции, перекрученной до неузнаваемости. — Плесень и мох».

Раньше эта пора определялась по розовым «свечкам» цветущих каштанов, по появляющимся на тротуарах столикам многочисленных летних кафе, по летним легким платьям, вьющимся вокруг женских бедер, по аромату цветущих акаций и шумным весенним дождям, отмывающим город от последних следов зимней слякоти.

Теперь же — по острым обломкам бетона, пластиковому и металлическому мусору, погнившим деревяшкам полз мох. И это возвещало, что лето уже близко.

Здесь, в развалинах, молодые деревца уже начали пробивать себе путь сквозь искореженный асфальт и кое-где даже виднелась трава. Лет через двадцать здесь будет лес. Еще через двадцать развалины полностью скроются под ковром растений. А через сто? Вспомнит ли кто-нибудь, что здесь был город? Будет ли кому вспоминать?

Когда они с Молчуном свернули влево, дорогу им перебежала огромная коричневая крыса размером с хорошую ондатру. Наглое рыжее животное даже не бежало, шествовало неторопливо, волоча по земле голый серо-розовый хвост. Молчун потянулся было к автомату, но передумал. Не захотел тратить патрон. Таких мишеней на день попадалось по полторы сотни, а ночью счет шел на тысячи тысяч. Не то что коты, даже собаки избегали забредать в брошенные города. Бывшим жильем людей теперь владели крысы и тараканы.

Тараканы шуршали в развалинах с весны до поздней осени, а с первыми морозами исчезали куда-то. Мороз должен был бы их убить, но не убивал. Они благополучно зимовали в своих подземных убежищах, обогреваясь теплом гниющей органики, и с первым солнцем их черно-коричневое племя опять появлялось наверху.

Крыса, переваливаясь, как борец сумо, перебралась через вросшую в обломки трубу, проржавевшую почти до прозрачности, и с грохотом съехала с кучи мусора на животе.

— Осторожно, — сказал Сергеев Молчуну. — Видишь, как просела земля?

Земля впереди действительно просела, и под пластами сорванного асфальта вполне могла оказаться «булька». Они миновали опасный участок, прижимаясь спиной к фундаментным блокам, словно прошлись по карнизу над пропастью.

С обратной стороны остатков здания оказались ворота. Краска с них давно уже слезла напрочь, металл покрылся густой ржавчиной, осыпающейся от прикосновения. А в массивных «ушках» виднелся замок, заросший рыжим налетом.

Молчун осмотрел ворота, замок и достал из подсумка гранату. Решение, конечно, отдавало радикализмом, но без электропилы справиться с преградой не представлялось возможным. Такое прикладом не сшибешь, тут и думать нечего.

Гранату Молчун закрепил на «ушках» несколькими витками скотча. Сергеев пропустил через кольцо леску, и они отправились за угол, чтобы не попасть под осколки. На краю мусорной насыпи, как на бруствере, сидела давнишняя крыса, внимательно разглядывая незваных гостей глазами-бусинками с безопасного расстояния.

Взрыв прозвучал глухо, и его эхо утонуло в развалинах.

Крыса, сохраняя ледяное спокойствие, повела усами и с интересом поднялась на задние лапы, словно хотела все получше рассмотреть.

Замок почти не пострадал — так и свисал бурым булыжником, зато «ухо» от одной из створок оторвало напрочь. Взрывная волна чуть покорежила ворота, согнув петли слева, и створка приоткрылась с душераздирающим всхлипом.

Они с осторожностью проскользнули вовнутрь.

Темнота, царившая внутри, была липкой, вполне осязаемой даже на ощупь. Веяло холодом и сыростью, и чувствовался легкий запах какой-то химии. Так пахнет в мастерской, в которой долгое время пользовались растворителями для красок. Ацетон? Уайт-спирит?

Сергеев замер у порога, ожидая, пока глаза хоть чуть-чуть привыкнут к мраку. Автомат он не трогал. Внутри не могло быть ничего живого. Судя по воротам, вход в подвал до недавнего времени был засыпан и освободился только тогда, когда просела почва. А с той поры замок точно никто не открывал.

Слева было слышно легкое дыхание Молчуна. Их с Сергеевым разделял только яркий луч света, падавший между приотворенными створками. По освещенному теплым весенним солнцем участку земли метались огромные мохнатые сороконожки, похожие на лоскутья меха.

Шорохи. Где-то впереди звучно шлепнулась в воду капля. Зашуршала, обваливаясь, потревоженная взрывом штукатурка. Идти вперед без света фонарей было бы безумием, а проверить подвалы хотелось.

«Бог не выдаст, свинья не съест!»

— Включаем подсветку, — сказал Сергеев вполголоса, нащупывая на поясе короткую трубку водонепроницаемого фонаря.

Вниз вели широкие ступени, с проложенными по ним металлическими рельсами. Площадка, на которой они стояли, была когда-то выложена кафельной плиткой, но теперь керамика сплошь заросла многолетней грязью, которую оккупировал плотный, словно сделанный из силикона, серый мох. Когда Молчун светил под ноги, пол, казалось, шевелился — столько разной живности на нем копошилось: пауки, многоножки, мокрицы, жуки, слизняки и прочие обитатели сырых подземелий метались перед ними, образуя плотный ковер.

Приоткрытые ворота и прорвавшийся во внутрь помещения свет часть из подземных жителей испугал, и они бросились в темные углы, а других он притягивал, как магнитом, и на улицу уже выплескивался поток шуршащих хитином насекомых.

Не обращая внимания на сочный хруст под ногами, Молчун и Сергеев двинулись вглубь по ведущей вниз лестнице. Она оказалась пологой и короткой, едва ли не пять низких и скользких ступеней. На нижней площадке живности было уже по щиколотку, а дверь, ведущая дальше, была закрыта на врезной цифровой замок, который Сергеев снес короткой очередью. Вокруг горячих отстрелянных гильз, упавших в живой поток у их ног, закрутились водовороты.

Эту дверь они открыли с трудом. Сергеев даже подумал, что они даром тратят время: дверь открывалась на себя, прикладываться к ней плечом было бессмысленно, а ручка осталась у него в руках после первого же рывка. Но все же они вошли.

Следующее помещение было длинным, как вагон, и заканчивалось большим залом с низким потолком, с которого свисали лохмотья, напоминающие паутину и какие-то белесые плотные нити.

В коридоре, на рельсах, явно бывших продолжением тех, которые Михаил с Молчуном видели у входа, стояла тележка. На тележке же виднелось что-то большое, громоздкое, замотанное в толстенную полиэтиленовую пленку, серую от грязи и пыли.

По бокам помещения шли стеллажи, заставленные канистрами, инструментом и аккумуляторными батареями, старыми и новыми, еще в упаковке. Аккуратными рядами стояли жестянки, очевидно со смазками, покрытые густым «велюровым» налетом коричневой пыли, на полках лежали какие-то железяки, напоминающие части редукторов, обросшие такой же пылевой «шерстью», металлические коробки с непонятными деталями.

Вдоль одной их стен на подставках выстроились полуразобранные лодочные моторы.

— Магазин был наверху, — сообразил наконец Сергеев, обводя лучом фонаря окружающую обстановку. — Спортивный магазин. А тут склад и мастерские. А, ну-ка, дружище, давай-ка посмотрим, что в канистрах?

В канистрах оказался бензин, более полутонны.

А под пыльной пленкой прятался настоящий «Хуверкрафт»: небольшое, на шесть человек, судно на воздушной подушке. Его, наверное, купили и получили перед самым потопом, во всяком случае, расконсервировать не успели, и все эти годы шлюп так и простоял на транспортировочной тележке — в заводской смазке и с маслом, залитым в цилиндры двигателя. Насекомые до него не добрались — упаковано судно было надежно, а вот почему не порезвились крысы, основательно погрызшие даже углы старых аккумуляторных батарей, было непонятно. Из всех возможных версий только одна могла это объяснить — пластиковая пленка, в которую было завернуто судно, шла с добавлением яда.

После беглого осмотра (внутренности пассажирского отсека, отсека моторного и внешний обвес были в идеальном состоянии!) Сергеев с Молчуном заново упаковали катер со всем возможным тщанием и вышли перекурить на воздух.

Давешняя крыса все так же стояла столбиком на мусорной куче неподалеку. Только теперь здоровенная животина не наблюдала за ними, а умывалась, не обращая на пришельцев ровным счетом никакого внимания.

— Полезная находка, — сказал Сергеев, подставляя лицо послеполуденному солнцу.

Глаза при этом пришлось прикрыть, но сквозь неплотно закрытые веки Михаил продолжал отслеживать окружающую обстановку.

Молчун сидел рядом, поставив автомат между коленей и облокотившись о рюкзак худой узкой спиной.

— Теперь надо подумать, как эту находку скрыть, — продолжил Михаил, устраиваясь поудобнее.

Он погладил ноющее от сырости и долгого перехода колено и прикурил пахнущую старым табаком сигарету от веселенькой разовой зажигалки ярко-салатного цвета.

— Такая штука наверняка пригодится. Видел я, как такие суденышки носятся. В прежней, правда, жизни, но видел…

Молчун кивнул и задумчиво почесал щеку, на которой уже проклюнулся юношеский пушок.

— Я смогу это запустить. Там и работы-то на пару часов. И аккумуляторы сухозаряженные есть, еще в упаковке. А лодка эта — все равно что летающая. Через лес, конечно, не перепорхнет, но болота, реки, заросли, пески для нее словно шоссе для нас.

Молчун взглянул на него с удивлением.

— Можешь поверить мне на слово, — произнес Сергеев с некоторой обидой в голосе. — Все именно так, как я говорю. Ты же сам видел — ни колес, ни крыльев, ни гребного винта у нее нет. А ведь и по воде, и посуху прет — нечего делать. Но если не замаскировать — найдутся желающие попользоваться. Не одни мы грамотные! Так что думай!

Самому Сергееву революционных мыслей в голову не приходило. Можно было, конечно, рвануть гранатой второй вход, но это могло похоронить мастерскую, а с ней и «хуверкрафт», навсегда. А уж этого никак не хотелось!

Можно было выкатить его на улицу вместе с тележкой, по тем самым ржавым рельсам, заправить, запустить и попробовать перегнать куда-нибудь. И Госпиталь был неподалеку. И Равви не за тридевять земель. Вот только удастся ли запустить мотор? Сработает ли столько лет простоявший сухим аккумулятор?

Молчун подхватился с места и юркнул в ворота, откуда почти сразу появился с портативным газовым резаком в руках. Физиономия у него была хитрая. Он кивнул на ворота и протянул резак Сергееву.

— Заварим? — спросил тот, уже сообразив, что спрятать резак где-то поблизости легче, чем катер. — Ворота заварим?

Молчун улыбнулся и закивал.

В баллонах резака еще было горючее.

Через десять минут крыса наблюдала, как Сергеев, сняв со спины «станок», сноровисто запечатывает створки свистящей газорезкой. Еще пять минут он с Молчуном сбрасывал вниз мусор, лежащий на фундаменте, маскируя свое вторжение. А крыса все смотрела и смотрела за этой суетой, пока они не ушли. И только тогда, когда звуки их шагов окончательно затихли вдали, крыса поковыляла к развалинам, волоча за собой голый розовый хвост…

Схрон с катером был всего-навсего в двух часах быстрой ходьбы от Госпиталя, и их маленький отряд добрался туда в половину второго пополудни.

Им повезло. Ни за лето, ни за осень никто их тайник так и не нашел. А если кто и видел в глубине провала ворота, то не потрудился вскрыть.

Сергеев показал приданным ему бойцам Красавицкого, где крепить заряды, и когда окончательно снесенные с петель ворота рухнули наземь, они с Молчуном спустились вниз и обнаружили «хувер» на том же месте — запакованным в плотную пленку и перевязанным скотчем крест-накрест, как коробка с рождественским подарком.

Дни стояли короткие, так что времени работать «вразвалочку» у них не было, а ночевать в подвале или, чего доброго, на мусорных кучах брошенного города Сергееву не улыбалось.

Когда они выкатили транспортировочную тележку с катером наверх и содрали мутную, пыльную пленку с корпуса, один из пришедших с ними бойцов (а всего пришло четверо) аж заматерился от восхищения. «Хуверкрафт» был как новенький, словно только что с завода! Подвал, конечно, заливало, но на крайне непродолжительное время — вода под пленку не попала или почти не попала. Даже на приборной доске пыли почти не было — не просочилась она под упаковку и через уплотнители.

Пока бойцы носили бензин в канистрах и заправляли вместительные баки «хувера» под самую пробку, Сергеев расконсервировал двигатель, протер и почистил свечи. Проинструктированный им Молчун тем временем залил водой сухой аккумулятор.

Когда двигатель прочихался, завелся — «хувер» приподнялся над землей, полоща «юбкой» по бетонной крошке. Сзади с низким гулом замолотил воздух тяговый винт, запрятанный в жирный от смазки проволочный чехол.

Сергеев отдал приказ загрузить в пассажирский отсек все полезное: запчасти, смазку, инструменты и прежде всего топливо. Сердце у него учащенно билось. Из ситуации, казавшейся патовой еще утром, мог появиться выход. Конечно, это была не победа и даже не успех, но от бесславного поражения они тоже смогли отвертеться.

Ходовой винт месил снежную пыль, закисшие рули качались со скрипом и скрежетом — смазка густела на морозе и медленно просачивалась вглубь шарниров. Набитый грузом «под завязку» «хуверкрафт» скользил по поверхности, напоминающей лунный пейзаж, оставляя за собой белый шлейф, похожий на дым от пожарища.

Они шли к Госпиталю.

За ними по пятам неслась и рушилась на землю беззвездная сырая ночь. Из развалин, надсадно каркая, поднималось испуганное воронье. Ревел мощный мотор, а с фундаментной стены за летящим над землей катером наблюдала та самая огромная рыжая крыса.

Когда все стихло, крыса опустилась на передние лапы и зашипела, словно вскипающий чайник, широко открывая зубатую, узкую пасть. В ответ на этот пронзительный звук из-за мусорной кучи выскочила еще одна рыже-серая тварь, только размером поменьше, потом еще одна… Развалины оживали.

И люди для этого были совсем не нужны.

Лондон встретил Сергеева дождем.

Он хлынул с мгновенно потемневшего неба, как только скоростной экспресс отошел от платформы Хитроу.

Самолет прилетел днем, пассажиров было не очень много, и вагоны экспресса остались полупустыми. Михаил занял место за столиком у окна и заказал у стюарда кофе. В разовом стакане оказалась омерзительная коричневая жижа, но Сергеев упрямо прихлебывал горячий напиток, вглядываясь в мелькающий за окном индустриальный пейзаж.

Он бывал в Лондоне осенью 1996-го. Всего несколько дней, причем дней далеко не праздных. Было тогда, как бы сказать потактичнее, не до достопримечательностей.

Тогда группе Сергеева поступил заказ на розыск и уничтожение Анвара Усманова. Задание нужно было выполнить в сжатые сроки и чисто. Под «чисто» подразумевалось отсутствие прямых улик, указывающих на то, что уничтожение Усманова было проведено российскими спецслужбами. Метод исполнения приговора (в том, что это был именно приговор, сомнений не было) не уточнялся. Заказчиков интересовал исключительно результат.

Чеченцы в Лондоне в то время уже не были диковинкой. Им сочувствовали, называли борцами за свободу и предоставляли вид на жительство без особых препятствий. Многих даже признавали политическими беженцами. Англичане, пережившие не одну колониальную войну, знали, что такое терять империю. Они, пролившие столько крови для утверждения и сохранения своего могущества, как ни странно, умели сочувствовать бунтовщикам.

Люди, пославшие в Лондон Сергеева, сопереживать мятежникам не умели. Наверное, не читали в детстве «Капитана Сорвиголова».

В апреле того же года, когда Умка, он же Сергеев, Оленин по кличке Бэмби и Кулек — Генка Кульков — приехали в Лондон из разных стран и с разными паспортами, погиб Дудаев. И кто-то из жителей российского олимпа решил, что Усманова никак нельзя пустить на освободившееся место. Вельможное «не пущать» трактовалось однозначно. Приказ был отдан. Но ни одна российская спецслужба его не получила. Зато его получила несуществующая уже три года Контора. Официально несуществующая.

После приказа о разгоне Конторы в 1993-м, подписанного лично Ельциным, они теоретически работали на свой страх и риск, хотя фактически под той же государственной «крышей».

Как частные лица, они стали еще удобнее в пользовании, может, потому, что им теперь платили немалые деньги. А за хорошие деньги профессионал, как известно, может все. Даже то, чего не может!

Для всего мира они были никем.

И имя им было — никто.

В случае неудачи, а такие случаи бывали, рассчитывать хоть на какую-нибудь помощь не приходилось. Для всех, в том числе и для тех, кто платил им деньги за работу, они были международными авантюристами, неким подобием Иностранного легиона. Призраками. Разовым материалом. За таких не вступаются, о существовании таких даже не вспоминают. И уж конечно, порядочные люди услугами таких проходимцев не пользуются!

Но именно они — Кулек, Бэмби и Умка — прилетели в столицу Великобритании тем летом. Прилетели потому, что кто-то должен был ответить за взрывы в Москве и Нальчике. И Усманов ответил. Полной мерой. Был ли он виноват, не был ли — оказалось второстепенным вопросом. Назначен. И этого достаточно.

В тот же вечер, а вернее, ночью никого из них уже не было в Лондоне. Сергеев летел в Буэнос-Айрес, Оленин в то же самое время мчался в Париж в тоннеле под Ла-Маншем, а Кулек сел на самолет до Барселоны.

С Анваром Усмановым в тот вечер случилось несчастье. Он умер от остановки сердца. Совершенно случайно. Без всяких видимых причин. Если не считать причиной несколько капель бесцветной жидкости, нанесенных Кульком на кожаную оплетку руля усмановского «ягуара».

Но это не остановило ни взрывы, ни войну. Что, собственно говоря, было не нужно и самим заказчикам.

Поезд несся к центру Лондона. По стеклам вагона стекали капли воды — дождь припустил пуще прежнего.

«Три года, — подумал Сергеев с неожиданной тоской, — целых три года прошло с той командировки. Я думал, что все кончено и это насовсем. Два года свободы. Совсем другая жизнь, другие заботы… И вот опять. Как назло, тот же Лондон, тот же дождь. Остается надеяться, что хоть на этот раз никто не умрет».

Но особых надежд на такой исход не было. Похоже было, что все развернется самым неблагоприятным образом. Во всяком случае, предчувствия у Сергеева были плохими. Интуиции он всегда доверял, а в последнее время так особенно.

Сквозь внезапно разорвавшийся ковер туч ударило солнце. Поезд пронесся мимо стены из бурого кирпича, плотно разрисованной граффити, и выскочил на эстакаду, на секунды зависнув над красными зданиями, зеленым и свежим пятном небольшого сквера, автомобилями, ползущими по улочкам, и алым, как пожарная машина, двухэтажным автобусом, замершим у остановки.

Лондон Сергеев, как ни странно, знал хорошо. Тогда, в 1996-м, у них был недельный инструктаж, включавший в себя детальное изучение карты города, транспортных маршрутов, схемы метро. Запоминать такие вещи надолго, если не навечно, было частью его профессии. Он и сейчас мог запросто прогуляться по Берлину, без карты проехать в отдаленный район Буэнос-Айреса, найти нужный дом в Мадриде, Тель-Авиве или Бейруте…

И в Гаване, в которой он знал почти каждый двор-колодец, полный солнца и запаха гниющих мусорников.

Рядом с мусорниками сушилось на длинных, провисших до земли веревках белье, шмыгали тощие коты. Во время сиесты из открытых настежь окон, почерневших от старости, с облупленными рамами, раздавались сладкие стоны. И везде пахло морем, теплым Карибским морем цвета изумруда. И женская кожа, цвета кофе с молоком, была солоновата на вкус…

В его памяти лежала добрая дюжина городов, где он бывал. И еще столько же городов, где ему бывать не пришлось. Они были мертвы для него — карты, схемы, основные улицы, достопримечательности. Но стоило ему попасть в один из них, и города оживали, наполнялись шумом толпы, акцентами, запахами еды, музыкой, ночными гулкими шагами по пустынным мостовым, теплым ветром из тоннелей метро…

Лондон он знал.

Поезд остановился, и Сергеев, ухватив дорожную сумку, вышел в здание вокзала «Виктория».

В чинной, как официальная Британия, очереди на такси он простоял минут пять.

Водитель, на счастье, попался спокойный, жующий жевательную резинку с невозмутимостью пожилой коровы. Его не волновали пробки, политика и результаты последнего футбольного матча. Он просто делал свою работу. Радио в «кэбе» молчало.

Сергеев сидел на заднем сиденье, поставив сумку рядом, и смотрел на то, как стремительно высыхают лужи на тротуарах. Над газонами появился легкий парок. Туристы, бредущие по Сёркл, попрятали дождевики и зонты.

Лондонское лето. Дождь, солнце и снова дождь.

Пока его такси перестраивалось в правый ряд, мимо проехал туристический автобус с открытой верхней площадкой. С нее две восторженные девушки-туристки, скорее всего, японки, если судить по раскосым глазам и черным, как вороново крыло, волосам, смеясь, радостно махали руками прохожим и проезжающим машинам.

Сергеев невольно улыбнулся и помахал в ответ, но этого никто не заметил. Мужчина средних лет, машущий рукой никому и в никуда.

Настроение почему-то сразу ухудшилось.

Такси свернуло на одну из боковых улочек и замерло у дверей отеля. Михаил вышел и расплатился с водителем, оставив три фунта «на чай». Водитель с достоинством кивнул. На то, чтобы произнести короткое thank’s, его уже не хватило.

Гостиницу Сергеев выбирал согласно профессиональному требованию — не выделяться. В его нынешнем амплуа «Уолдорф Астория» выглядела бы вызывающе. А эта гостиничка годилась на все сто! Приличная такая, в третьей зоне, крепкие «три звезды», рядом парк, до одной станции метро (здесь его называли «андеграундом») пять минут медленным шагом, до другой — десять, и обе на ветках, ведущих в самый центр.

Русские были в этом отеле редкими гостями, что добавляло месту привлекательности, и, хотя вероятность встретить здесь, в «тихом центре», кого-то знакомого или быть узнанным была неизмеримо мала, Сергееву не хотелось проверять бывают ли в жизни случайности. О том, что они бывают, он знал и без проверок.

Забросив вещи в тесноватый номер, Михаил принял душ, но бриться не стал, а, оставив на щеках легкую щетину, переоделся в легкий полотняный костюм, зачесал назад влажные волосы и сразу стал похож на выходца из Латинской Америки или уроженца северных испанских провинций.

Если бы кто-то, знакомый с Михаилом по Киеву, взял бы себе за труд заглянуть в ячейку, где лежал паспорт, оставленный Сергеевым на регистрацию, то, наверное, немало удивился бы.

Паспорт был выдан на имя Анхеля Гарсиа, гражданина Испании. А на фотографии красовался бывший замминистра МЧС Михаил Владимирович Сергеев собственной персоной. Гражданин Анхель обитал не в Киеве, а в Мадриде и, судя по количеству виз, украшавших страницы сего документа, много ездил по свету и дома почти не бывал. На фотографии дон Гарсиа смотрелся респектабельно и крайне благонадежно.

Паспорт был «правильный».

Михаил повидал на своем веку много поддельных паспортов. И те, которые печатались в специальном цехе на Гознаке, и те, которые делались чуть ли не на коленке в трущобах Ханоя. Попадались и совершенно бездарные подделки.

Этот же паспорт был настоящим. Бланк для его изготовления был украден, а скорее, куплен, но до этого все равно украден. Такой документ, не нарисованный, не стоящий в «стоп-листах» и реестрах пропавших бланков, стоил реально больших денег.

У Васильевича, когда он передавал паспорт Сергееву, было удивительно довольное выражение лица.

— Ну, сеньор Анхель, — сказал он, растянув свою утиную физиономию в улыбке, — с крестинами вас! Имечко, правда, Бог тебе послал…

— Вполне приличное имя, — возразил Сергеев, пролистывая страницы толстой красной книжечки, — от слова Ангел. Чем тебе имя не нравится? Вот фамилия самая что ни на есть крестьянская. Зато распространенная. Как у нас Петренко или Иванов. Хорошая фамилия.

— Как документик? — спросил Васильевич и подмигнул, усаживаясь на высокий стул у стойки бара. И, когда Михаил с уважением кивнул, добавил удовлетворенно: — То-то же!

— Выпьешь что-нибудь?

— Если только минералочки, — согласился Васильевич, — со льдом… Кто ж пьет спиртное в такую жару? Ничего, если я у тебя тут покурю?

Сергеев молча поставил перед Валерием Васильевичем пепельницу и стакан с минералкой. Стакан был запотевший, холодный даже на вид. Пузырьки газа, толкая друг друга, рвались наверх, через кубики льда.

Васильевич пригладил широкой, как утюг, ладонью свой колючий «ежик», уже сплошь серебристый, без намеков на изначальный цвет волос, и с видимым удовольствием отхлебнул воды. Кисть его руки, выглядывающая из рукава пиджака, поросла такими же седыми волосками и выглядела неожиданно мощной — такая кисть бывает у опытного «рукопашника» или рестлера.

Ладони и ступни у начальника партийной службы безопасности вообще были не по размеру. Словно взяты в долг у человека, гораздо крупнее Валерия Васильевича по габаритам. Ладонь размером с небольшую суповую миску больше подходила бы двухметровому гиганту-спецназовцу, а не невысокому мужчине с хитрой физиономией и узкими плечами. И туфли сорок пятого размера на его ногах больше напоминали ласты, хоть и были дорогими мокасинами фирмы «Редвуд», пошитыми из мягкой замши. Из-за таких особенностей анатомии выглядел Валерий Васильевич непропорциональным и неуклюжим, но Сергеев, зная о его прошлом, ни секунды не сомневался, что в случае необходимости неуклюжесть куда-то денется, а непропорциональность конечностей будет играть их хозяину только на руку.

В прошлой жизни Валерий Васильевич Бузькин был военным. И не просто военным, а командиром отряда специального назначения. И не банальным спецназовцем, а…

В общем, биография у господина Бузькина, несмотря на смешную фамилию, была несмешной, вполне заслуживающей уважительного внимания, только ознакомиться с ней подробней у Михаила никак не получалось. Сам Васильевич о себе рассказывать не любил, отделывался шутками да туманными намеками. Но птицу было видно по полету…

— Зер гут! — сказал он, закуривая. — Спасибо, Миша. Как с паспортом закончишь — проверь билеты. Они в конверте. Обратный — с открытой датой.

— А во втором конверте? — спросил Сергеев.

Второй конверт был синего цвета и без прозрачного пластикового окошечка.

— Там карточки. Три карточки — «виза», «мастер» и «амекс». Распишись там, сзади.

Он проследил, как Сергеев ставит подписи на кредитках, и добавил:

— Ты знаешь, а я рад…

— И я рад, — отозвался Сергеев, — только не знаю, чему радуюсь. Я, знаешь ли, человек к заграничным командировкам привычный…

Бузькин хмыкнул саркастически и пояснил, разглядывая Михаила через пелену табачного дыма:

— Я рад тому, что у меня появился коллега, на которого я могу положиться. Это как? Повод для радости?

— Наверное. Ты не обижайся, Валерий Васильевич… Лично к тебе это не относится никак. Просто мне ехать хочется, как умереть…

— Тьфу-тьфу-тьфу! — Бузькин, как любой человек, ходивший под смертью множество раз, такие упоминания о костлявой не любил чрезвычайно. Вот и сейчас он трижды сплюнул через левое плечо и торопливо постучал по деревянному сиденью табурета. — Типун тебе на язык, Михаил Владимирович! Ну чего ты непотребности говоришь? Судьбу испытывать решил?

— Перестань, Васильевич, — сказал Сергеев, пожимая плечами. — Я не на войну еду. Что ж ты суеверный такой?

— Знаешь, я в жизни насмотрелся, — обиделся Бузькин на «суеверного». — Разной крутизны люди встречались. Только шутить на эти темы — себе дороже. Не зови, чтобы потом обидно не было.

— А что, — спросил Михаил, — если не звать, то и не придет никогда? Так, что ли?

Он вообще-то понимал, что Васильевич прав. Не принято было «каркать», особенно накануне совершенно непонятной поездки, которая, только по мнению Блинова, почему-то была прогулочной. По мнению же самого Сергеева, цель и исход ее были смутны, а вот мнение Бузькина о предстоящем путешествии, похоже, было самое что ни на есть отрицательное.

Не был Валерий Васильевич пуглив. Был он опытен, а опыт и трусость — это «две большие разницы». И не считал Васильевич сергеевскую поездку променадом, никак не считал.

— Дело, конечно, твое, — протянул Васильевич, сбрасывая пепел в пепельницу несколько резче, чем предполагалось по ситуации, — я тебе не указ. Ты у нас мальчик взрослый…

— Да, ладно, коллега, — сказал Сергеев примирительным тоном, — и спорить-то не о чем… Ты прав. Извини.

— Так я и не спорю.

— Я действительно не уверен, что делаю правильно.

— Ты о Блинове?

Сергеев пожал плечами.

— Ну, Владимир Анатольевич у нас человек сложный, — заметил Валерий Васильевич не без сарказма. — Есть такое дело. Так и остальные тоже не подарки. Кого не возьми. Или ты полагаешь, что мой шеф — ангел? Основная разница между нашими с тобой положениями, что мне он шеф по моим прямым служебным обязанностям. И Блинов твой мне не товарищ, а начальник. Пусть косвенный, но начальник. Я и за него должен в случае чего под пули лезть. Мне за это деньги платят. А ты лез под пули не за деньги. Вот только за что — я никак не пойму. За дружбу? Так она у вас когда была — та дружба? За общие интересы? Так ты уж, Миша, прости, не вижу я у вас общности интересов. Блинов просто так ничего не делает. Он и погадить не ходит без скрытого смысла. Обязательно с политическим подтекстом гадит. А еще чаще с коммерческим и политическим.

— Не любишь ты Блинова, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес Сергеев. — Совсем не любишь.

— Я, знаешь ли, больше девиц полюбляю, — сказал Бузькин серьезно, — совершенно традиционно ориентирован. Владимира Анатольевича мне любить пол не позволяет. А начальству я служу согласно штатному расписанию. Жаль, день у меня ненормированный, а то было бы еще приятнее — с восьми до пяти послужил, и ауффидерзейн, майн либе фройнд! Ладно. — Он вздохнул, и огонек, зажегшийся было в глубине его глаз, угас. — Проехали, коллега. Поговорили на отвлеченные темы, теперь давай по делу. Документы я тебе вручил. Билеты тоже. Машину к подъезду подам. Осталось только передать приветы.

— Так мне Блинов еще и привет передал? — удивился Михаил. — Обещал проводить, кстати… Неужто наврал?

— Почему от Блинова? — спросил Васильевич и ухватил со стойки стакан с остатками воды. Стакан исчез в его ладони почти полностью. — Я принес тебе привет от нашего общего знакомого. Фамилия Касперский тебе что-нибудь говорит?

Сергеев поднял на Бузькина глаза и улыбнулся одной половиной рта.

— Ах вот оно как… Да, Валерий Васильевич, несомненно. Знакомая мне фамилия. Говорили намедни. Долго говорили. А что?

— Да ничего. Просил передать, что очень благодарен тебе за понимание важности вопроса. И что ты волен действовать по своему усмотрению.

Они помолчали. Потом Сергеев полез в бар и достал оттуда бутылку коньяка. Не спрашивая, плеснул маслянистую янтарную жидкость в два стакана и, поставив один перед собеседником, уселся напротив, не сводя с Васильевича взгляда.

— И давно? — спросил Михаил.

— Ты обо мне спрашиваешь? — осведомился Васильевич, сохраняя совершенно спокойное и дружелюбное выражение лица.

— Да.

— Давно.

Он подумал, опять пригладил лопатообразной ладонью свой серебристый ежик и добавил:

— Очень давно. С самого начала.

— Интересная у нас с тобой картина вырисовывается.

— Да уж, — согласился Бузькин. — Спорить не стану. Интересная.

— Идея тоже была твоя?

— Нет. Идея была не моя.

— А я-то все ломал себе голову, что это обо мне вспомнили? Ведь были договоренности…

— Да, знаю. — Васильевич махнул рукой. — И у меня они были, Миша.

Они, не сговариваясь, подняли стаканы с коньяком и почти одновременно выпили.

— Херовая у нас с тобой работа, — сказал Сергеев. — Но полная неожиданностей. Не заскучаешь.

— Есть такое дело, — согласился Бузькин. — Сами выбрали. Да ладно… Что уже убиваться?

Он лег грудью на столешницу, вытянул вперед шею, от чего еще больше стал походить на Дональда Дака и продолжил:

— В Лондон ты, к сожалению, полетишь один…

— Ну хорошо, хорошо, — с некоторым раздражением продолжил Красавицкий. — Конечно, ты и Молчун — грозная боевая сила, не спорю! Но сто пятьдесят верст до границы… Патрули, минные поля, колючка… Да в себе ли ты, Сергеев? Мне очень нужны лекарства. Очень! Но не настолько, чтобы посылать тебя на верную смерть!

— Есть еще склады, — подключился Гринберг, — и здесь, и южнее. Поищем, перезимуем, твоего антисемита подлечим… На кой хер устраивать внеочередной концерт, Мишаня? Кому будет легче, если тебя пристрелят?

— Эдик, Тимур! Ну почему меня обязательно пристрелят? — примирительно сказал Сергеев. — В мои планы это не входит…

— Человек предполагает, — вмешался насупленный, как сыч, Головко. Его худые плечи ссутулились еще больше, чем обычно. — Только располагает-то — Бог, Миша.

— Да я через границу мотался раза по четыре в год. Иногда и больше. О чем мы спорим?

— И при этом на тебе всегда был раненый, которого надо было во что бы то ни стало доставить на ту сторону? Да? — спросил Тимур. — Сам ты у нас — натуральный Виннету, и Молчун тоже не обуза, если мягко сказать. Но… Сергеев! Окстись! Зима, снег, все следы видно на километры, лес голый… И тут ты на вороном коне… Я тебя не пустить, конечно, не могу, но я тебя как друга прошу — останься. Поможешь здесь…

— Погоди, Тимур, — голос Говоровой звучал устало.

Бессонная ночь нанесла на ее лицо новые морщины: словно по холсту картины побежали змеиться трещинки. Теперь ее возраст был легко определим. Она сидела на краю стула, опустив руки между расставленных коленей, с неизменной сигаретой, зажатой в пожелтевших от никотина пальцах. Под припухшими от недосыпа глазами, как нарисованные тени, легли синяки.

— Что вы на него напустились? Словно малые дети, честное слово! Не даете человеку сказать!

Гринберг недовольно фыркнул. Его огромные, хрящеватые уши, похожие на крылья летучей мыши, покраснели от возмущения.

— Вот чем мне нравился патриархат… — начал было он, но, натолкнувшись на взгляд Ирины Константиновны, осекся.

Взгляд был не враждебный, нет! Говорова искренне любила Эдуарда Аркадьевича. Она всех их любила — коллег, пациентов. Просто Тимура она любила как женщина, а остальных — как мать и сестра. Но Эдик замолчал мгновенно, только лишь встретившись с ней глазами.

Взгляд у нее был усталым. Так смотрит замученная жизнью хозяйка большого дома на непослушного сына, который не слушает ее добрых советов.

— Что ты собираешься делать? — спросила Говорова у Сергеева. — Как я понимаю, решение ты уже принял и менять его не собираешься?

Михаил кивнул.

Мороз за стенами Госпиталя явно крепчал. По оконным стеклам бежали белые разводы инея. Утро выдалось холодным и ветреным. Ветер дул со стороны Днепра, кружа поземку, гудел в развалинах и стучался в окна Госпиталя своими тяжелыми, мясистыми лапами.

— Ребята, — сказал Сергеев, — ну нет у нас другого шанса. Нет. Я же не самоубийца, чтобы бросаться на амбразуру…

— Да? — осведомился Гринберг. — А что это теперь называется иначе? Не самоубийством?

— Эдик, — произнесла Ирина с укоризной, — дослушай, а? Напрягись, пожалуйста! Наговоришься еще.

Сергеев вздохнул.

Конечно, то, что его друзья были обеспокоены, неудивительно. План перехода границы на найденном в развалинах судне на воздушной подушке попахивал авантюризмом. Собственно говоря, это-то и планом можно было назвать только условно. Какой уж тут план — типичная философия Портоса: ввязаться в драку, а уж потом разобраться что к чему. Более того, Сергеев пока не мог решить в каком именно месте лучше границу штурмовать.

Запас хода у «хувера», если не топтать педали, был километров 400–450. Поскольку заправок впереди не предвиделось, то еще литров 100–120 бензина можно было взять с собой в канистрах. До ближайшей же границы было полторы сотни верст, и, даже если скорость движения не превысит 20 километров в час, то через несколько часов можно будет оказаться в Восточной Республике. А еще через сутки — в Москве. Костя Истомин в помощи не откажет, как-никак это и его операция. Хотя не факт. У Али-Бабы по этому поводу явно свои соображения. Будь у него с Костей полный шоколад — не лез бы сюда Али, как пить дать, сидел бы, попивая зеленый чай, где-нибудь в Донецке, глядел бы в окно отеля на Железную Розу — отгроханный Союзом олигархов памятник региональному символу — и с места б не двигался. Ан нет! Полез! Так что от мыслей призвать на помощь «руку Москвы» пока придется отказаться.

Можно, конечно, на свой страх и риск мотнуть напрямую до границы с Конфедерацией, но боязно. И боязно прежде всего потому, что слишком много во всей этой истории «непоняток». Кто и что знает в Конфедерации о миссии этого сумасшедшего араба на Ничьей Земле, достоверно не известно. Конфедераты — парни веселые, у них паранойя — национальная черта.

Сергеев вспомнил физиономию Ромы Шалая, возглавляющего нынче службу безопасности гетмана Конфедерации Стецькива, и невольно усмехнулся.

Похожий на белку-переростка Рома Шалай, еще будучи курсантом, был фанатичным приверженцем теории заговора. Нечистый узкий лоб его виднелся из-под постоянно падающей вниз редковатой челки, крупные передние зубы торчали между бледными тонкими губами, из глубоких, костлявых глазниц посверкивали маленькие живые глазки, но при всей комичности внешности не уважать Романа было нельзя.

Под личиной рыжего грызуна скрывался мощный, аналитический ум, расчетливая злоба и выдающиеся оперативные способности. Паранойя только лишь добавляла перцу к его талантам — делала его неутомимым и изобретательным. Шалай, особенно крепко выпив, искал врагов внешних и внутренних даже под кроватями в казарме, а уж став во главе СБ конфедератов (и личной охраны трусоватого гетмана), явно оказался на своем месте. Враги дрожали и сдавались пачками. Проблема заключалась в том, что количество врагов на единицу времени было конечным, и, когда враги временно кончались, Шалай их придумывал и назначал самолично.

Сергеева он уважал, привечал и, можно сказать, ему симпатизировал, но предугадать, не случится ли у Романа Ивановича острого приступа подозрительности по их приезду, Михаил не брался.

Рвануть к «Вампирам»? Круче их, а Сергеев имел возможность сравнить, через границы никто не перебрасывал. Тоже идея неплохая. Но летом. Зимой планеры не летали. А, как было известно Михаилу, два из трех их винтовых самолетов (если честно, то это были не самолеты, а просто летающие гробы, собранные из мусора, найденного в Зоне) были сбиты вертолетным ооновским патрулем еще в начале осени.

На Севере хозяйничали российские патрули, охранявшие газо- и нефтепроводы, хулиганствовали банды, стремящиеся в стольный град Киев, брели на Юг, через леса и поля, неприкаянные дети Капища.

А на самом Юге дышала ядовитыми испарениями Пустошь — бывшая плодородная дельта Днепра, стучали копыта отрядов самообороны и татарских патрулей по высохшей земле равнинного Крыма, у побережья плескались волны безжизненного, как гнилая лужа, моря.

Будь Сергеев один или только с Молчуном — проблема выбора места перехода не стояла бы остро. Она вообще бы не стояла. И план был бы совсем другой.

— Как я понял, трогать Али-Бабу прямо сегодня нежелательно?

— Категорически нежелательно! — сказал раздраженно Красавицкий. — И я не поручусь, что завтра будет можно. И послезавтра. Он ранен, если ты забыл. И тяжело.

— Тимур, да я и не собираюсь! Я хочу смотаться к Равви, взять кого-то из его бойцов в помощь. Жалко будет такую машину бросать, пусть отгонит обратно. Зачем, чтобы добро пропадало?

— Ты безнадежный оптимист, — констатировал Гринберг и покачал головой. — Добро ему жалко. А себя ему не жалко…

— Я не собираюсь ломиться напрямик, — сказал Сергеев без особой уверенности.

В комнату заглянула женщина в аккуратно повязанной белой косынке и, найдя глазами Говорову, сказала:

— Ирина Константиновна! Там раненый ваш в себя пришел. Глазами хлопает.

Молчун, все это время дремавший в уголке, мгновенно ожил. Михаилу даже стало завидно.

Молчун никогда не стал бы тратить время на препирательства и объяснения. Это было лишним, как и любое обсуждение моральной стороны какого-либо действия. Слово «мораль» в его лексикон не входило. Главным для того, чтобы выжить, давно стало слово «необходимость». Если нужно — Молчун убивал. Если нужно — рисковал жизнью, чтобы спасти. Сложно было назвать его поведение жестоким, скорее уж, он был просто рационален. Жесток и прагматичен. Единственный, кто не всегда вписывался в стройную картину совершения необходимых для выживания поступков, был Сергеев. Но не бывает правил без исключений, и Сергеев не обольщался. Ratio, обретшее плоть…

Вот и сейчас Молчун спал, пока не пришло время действовать.

«Что говорить? О чем? Проснулся Али-Баба, и через полчаса все само собой решится — станет ясно, что делать, куда ехать, куда бежать. А до того… Дело, конечно, ваше, но я бы лучше поспал».

Али-Баба был еще не вполне адекватен. Кровопотеря, не очень качественный, скорее всего, просроченный наркоз, болевой шок. Тем более что после окончания операции Красавицкий обезболивающих ему не колол. Зашили и радуйся! Антибиотики, правда, вводили — по необходимости. Ранения были опасными. Сергеев вспомнил, как сыпались коричнево-серые чешуйки с торчащего из плеча Али-Бабы заточенного электрода, как хлестала кровь из простреленной ноги, и поблагодарил Бога за то, что этот гений террора доплелся до дверей Госпиталя. Без антибиотиков араб уже начал бы умирать от заражения крови и горячки. А вместе с ним умерли б надежды на завершение сделки. А так…

Он лежал на белых, хоть и основательно застиранных простынях, с серым, цвета второсортной муки, лицом и больными глазами раненого оленя. Лоб его был густо покрыт испариной, мелкие капельки россыпью рассеялись над верхней губой, прячась в отросшей щетинке. На виске желтела залитая йодом царапина, веки припухли, и от этого жалобный взгляд стал еще более выразительным.

— Здравствуй, Али-Баба, — сказал Сергеев по-русски и сел на стоящий в изножье стул.

— Ждраштвуй, — прохрипел Али и облизал распухшим языком сухие, потрескавшиеся губы. — Я хочу пить. Ошень.

Нянечка возникла у Михаила за спиной, заплескалась наливаемая в стаканчик вода, и через секунду араб с жадностью приник к питью.

— Лучше б ты меня дождался, — продолжил Сергеев по-английски, — что тебе стоило — задержаться на сутки на дебаркадере. Ты же знал, что я приду. Знал, что я хочу сделать этот бизнес.

— Какой сегодня день недели? — спросил Али-Баба. — Давно я тут лежу?

День недели так сразу было не вспомнить — Сергеев присмотрелся к циферблату своих наручных часов.

— Вторник, двадцатое ноября.

— Я здесь два дня?

— Чуть меньше. Что произошло? Ты помнишь?

Он кивнул головой.

— Помню. Дети. Девочка и два мальчика. Она плакала в развалинах. Рыдала. И я пошел.

«О черт! — подумал Михаил. — Убийца, террорист, бандит, которого разыскивает Интерпол, бежит, как щенок, на детский плач из развалин, где за каждым камнем притаилась смерть. Рефлекс — плачет ребенок, надо спасать. И тот же человек взрывает поезда вместе с пассажирами и вокзалами, пускает ко дну паромы, разносит на куски самолеты. А в тот момент, когда он, может быть впервые в жизни, поддался порыву, плачущая девчушка хладнокровно расстреливает его вместе со спутниками».

— С тобой были двое — они живы?

— Нет. Она их убила.

— Ты видел это?

— Как тебя, — ответил араб, с усилием выдавливая из себя слова. — Я пока не могу об этом говорить.

— Миша, — тихо попросил Красавицкий от дверей, — ты его не напрягай. Нельзя сейчас.

— Когда ты должен выйти? И где?

Али-Баба опять облизнул губы (на этот раз язык оставил влажный след) и промолчал.

— Послушай, — Сергеев был дружелюбен, но тот, кто хорошо его знал, мог бы отметить, что это дружелюбие дается Михаилу нелегко. — Я не стараюсь выведать у тебя секреты. Они мне без надобности. И, веришь, я не о тебе забочусь. На тебя мне, собственно говоря, наплевать! Понимаешь?

Араб кивнул и поморщился от боли в раненом плече и затекшей шее.

— Мне нужно, чтобы наша сделка состоялась. Все равно как. И, раз без тебя она состояться не может, значит, она состоится с тобой. Когда ты должен быть в точке рандеву?

— Двадцать третьего, — сказал Али-Баба, — не позже 23.00. И не раньше семи вечера.

— Где?

Али-Баба на мгновение замялся. Ему явно не хотелось вручать свою судьбу в руки Сергееву. Впрочем, на его месте Сергеев не горел бы желанием вручать свою жизнь в руки Али-Бабы. Это как раз было совершенно разумной реакцией. Но при трезвом размышлении становилось понятно, что деваться-то, собственно говоря, некуда. Можно, конечно, было и помолчать, но тогда пребывание здесь в качестве раненого могло плавно преобразоваться в пребывание здесь же в качестве пленного. Разница была существенная. Для того чтобы не понимать разницу в статусе, нужно было быть непроходимым дураком. Араб был кем угодно, но только не дураком.

— За Петропавловка… — он повел глазами, что-то разыскивая в комнате. — У меня в рюкзаке GPS. Там есть метка.

— Одна точка?

— Если бы ты пришел вовремя было бы две.

— Это далеко от границы?

— Практически на ней.

— Истомин готовил окно?

Секунд тридцать Али-Баба смотрел на него молча и становился еще более измученным и мрачным, хотя стать еще мрачнее было задачей сложной, почти нерешаемой.

Потом араб медленно, чтобы не потревожить раны, отрицательно качнул головой.

«Вот так-то, — подумал Сергеев, — с предположениями я попал точно в дырочку. У каждого своя игра. Судьба играет с человеком, а человек играет на трубе. Ну? И как теперь прикажете вести свою партию? Он же и мне не верит ни на грош!»

— Ты представляешь, что будет, когда он поймет, что ты играешь не в его игру? Представляешь?

— Да, — ответил Али-Баба. Он даже попробовал улыбнуться, но вместо улыбки получилась страшноватая гримаса. — Если ты спросишь меня, хорошо ли я подумал, я опять скажу «да».

Сергеев вздохнул обреченно.

— Ты имеешь основания ему не верить?

— Я имею привычку не верить никому. Потому и жив.

— И как ты собираешься забрать груз?

— Ты принес образец? — ответил он вопросом на вопрос.

— Да, — сказал Сергеев. — Образец со мной. Но вывезти этот контейнер и вывезти то, что я видел там, в Киеве, — задачи разной степени сложности. Ты не сможешь все это перетащить без помощи Истомина. Ни в Восточную Республику, ни в Россию…

Али-Баба, несмотря на постоянную боль, мучавшую его, нашел силы все-таки улыбнуться. И не просто улыбнуться, а с определенной степенью умственного превосходства, чуть ли не с жалостью к слабоумию собеседника. Не будь араб тяжело ранен, как пить дать, схлопотал бы в лоб. У Михаила даже кулаки сжались рефлекторно.

— Я никому не рекомендовал бы иметь Истомина во врагах, — произнес Сергеев тихо, не сводя глаз с собеседника. — Кстати, так же говорят и обо мне.

— Наивный ты человек, Михаил. Или хочешь таким казаться. Истомин съест и меня, и тебя, если ему будет надо.

— Меня пока не съел.

— Меня тоже. Но думаю, что собирался.

— Поэтому ты полез в Зону сам?

— Ты думаешь медленнее, чем он. Уверен, что в точке рандеву, которую готовил Константин Олегович, меня бы разнесли на куски.

— Ну уж, не думаю… — возразил Сергеев. — Это совсем ни к чему. Скорее уж, тебя бы взяли с шумом, криком и телевидением. Что толку распылять тебя на атомы? От этого Косте новые звездочки на плечи не упадут. Но я не уверен, что Истомин задумал сделать с тобой такое…

— Значит, ты плохо его знаешь.

— В отличие от тебя, я знаю его много лет.

— Тогда ты знаешь… — начал Али-Баба.

— Что он работал на тебя? — перебил его Сергеев, улыбнувшись уголками рта. — Я догадывался. Но, если ты спросишь меня, был ли Истомин твоим человеком, я отвечу: «Не знаю. Думаю, что не был».

— Я тоже так думаю, — отозвался араб. — Именно поэтому и решил выйти сам.

— И груз забрать — тоже сам?

— Ну я же трезвомыслящий человек! Оооо-хх! — заскрежетал он на вздохе.

У Али-Бабы сбилось дыхание и лицо стало настолько землистым, что Сергееву показалось, что раньше на нем был румянец. Если бы Красавицкий не покинул комнату, чтобы не мешать разговору, то лететь бы Михаилу отсюда кубарем за жестокое обращение с ранеными. Но Тимура в комнате не было, а результат от разговора следовало получить как можно быстрее.

— Дай пить, — попросил Али-Баба совсем тихим, хриплым голосом. — Не могу. Горло сохнет.

Сергеев встал и налил воды в старую фарфоровую чашку. Кофейная эмаль местами потрескалась, взялась тонкой паутинкой, напоминающей патину, ручка была аккуратно приклеена. На боку чашки поблекший Винни-Пух бежал куда-то с некогда розовым, а ныне практически бесцветным Пятачком. Над ними реял в воздухе воздушный шарик. Вид у сказочного медведя был жалкий. Сказочный поросенок исчезал, и оставшуюся жизнь Винни должен был прожить один на один с воздушным шариком — легким, как пустые надежды.

«Что со мной? — подумал Сергеев. — Что за дикий ассоциативный ряд? Это же просто чашка. У нас с Викой была точно такая. Я купил ее как-то для Маринки. Она тогда еще была Мася, а не Маринка. Маська. Масяни этой жуткой, компьютерной еще не было. Это точно. После того как она появилась, Маринка просила не называть ее Мася. Я даже помню, где стояла эта чашка. У Вики на кухне, в шкафчике над мойкой. Потом…

Потом я видел ее там. В развалинах. Она лежала наполовину погруженная в покрытую коркой грязь, неприлично сверкая необъяснимо чистым боком и ярким рисунком на нем. По ее краю ползла огромная изумрудная муха. Воздух был заполнен низким гулом — над развалинами роились мириады мух. Они откладывали личинки в гниющую под жарким солнцем плоть и плодились, плодились, плодились…»

Сергеев невольно закрыл глаза, протягивая Али Бабе питье. Ему казалось, что огромное, цвета электрик насекомое все еще ползет по ободку, щелкая крыльями и жадно потирая передние лапки.

И запах…

Какой страшный запах! Сладковатый, удушливый, тяжелый. Он был везде. На каждой улице. В каждом доме. Так пахла смерть. Гнили не только человеческие тела. Гнили трупы животных, растения, водоросли, мертвая рыба. Весь мир гнил под палящим летним солнцем. Мир умирал. Выжившие брели к Сергееву навстречу. К границам. До того, как они закроются навсегда, ощетинившись колючей проволокой и минными полями, еще было время.

Он шел к эпицентру событий, туда, где солнечный свет пах гноем. Туда, где были Вика и Маринка. И Блинчик, мать бы его так! И Васильевич. И родители Молчуна. И семья Мотла-Матвея. И полковник Бондарев, тогда еще не Равви. И Тимур Красавицкий, плачущий над развалинами своего дома. И Макс Пирогов. И еще миллионы мертвых и тысячи живых, будущих граждан Ничьей Земли: святых, бандитов, безвинных жертв и хладнокровных убийц, стоящих по обе стороны правды.

Воздух пах смертью.

Палило солнце.

Гудели мухи.

И выл, выл на одной ноте сумасшедший, прячущийся в развалинах.

В грязи, сверкая чистым боком, лежала целая чашка.

По чашке ползла большая зеленая муха.

Винни-Пух и Пятачок вместе бежали за голубым воздушным шариком.

Рот Сергеева начал наполняться горькой слюной. На какой-то момент он перестал понимать, где находится, и с недоумением смотрел на лежащего перед ним человека. Потом все встало на свои места.

Араб жадно выпил почти полную чашку, но вода явно не принесла ему облегчения. Сергеев знал, что такое всегда бывает при большой кровопотере — организму требуется восполнить жидкость.

— Я знаю, что тебе сейчас хочется спать, — сказал он, — но мы должны окончить разговор. Ты мне не доверяешь. Более того, я догадываюсь, что при таком раскладе ты не собирался оставлять меня в живых.

В глазах Али-Бабы что-то мелькнуло. Возможно, уважение. Возможно, страх. А, может быть, и то, и другое.

— Сейчас расклад поменялся. Ты у меня в руках. И только от меня зависит, будешь ты жить дальше или нет.

— Зачем тебе меня убивать? — прохрипел араб, глядя на Сергеева своими черными, как смоляные лужи, глазами сквозь полуопущенные, опухшие веки. — Что толку?

Под закрашенной йодом царапиной на его виске билась упругая, живая жилка. Пульсировала быстро потому, что ее хозяин боялся, хоть и не показывал этого ничем.

Сергеев оскалился. Его рефлексы оживали.

— Очень важно, — говорил Леонид Сергеевич, поправляя на носу очки в тяжелой роговой оправе, — перед тем как вы начнете задавать вопросы, почувствовать настроение допрашиваемого. Его эмоциональный настрой. Допрос — это искусство. Что бы вам не говорили, умение получить информацию от человека, который не собирается ее вам предоставлять, сродни игре на музыкальном инструменте. Причем задача осложняется тем, что вы должны сыграть на незнакомом вам инструменте.

Он прошелся по кабинету, бесшумно ступая по дощатому, окрашенному казенной бурой краской полу, повернулся к аудитории и сказал с нежной, проникновенной интонацией, от которой по спине начинали ползти мурашки.

— Найдите клавиши, струны, кнопки и что там еще бывает! Надавите с нужной силой — и инструмент зазвучит. Не бойтесь сломать его — пусть он боится, что его сломают!

— Ты же не собирался оставлять меня в живых? — спросил Сергеев, склоняясь над лежащим. — А я ведь договорился с тобой совершенно о другом…

— С чего ты взял, что я хотел нарушить договоренности?

Али-Баба действительно боялся и с каждой минутой все сильнее и сильнее — от него начал исходить запах страха, перебивающий даже запах медикаментов, которыми были обработаны раны.

— Не считай, что я глупей тебя. Ты собрался обвести вокруг пальца Истомина. Ты плевать хотел на ваши с ним договоренности. Сообщи я тебе, где лежит порошок, — необходимость во мне отпадала.

— Откуда я бы знал, что ты не врешь? Мы же договорились, что «маяк» включается уже после того, как твой груз доставлен в Зону. Сергеев, не будь параноиком! Я не собирался тебя убивать. Я не собирался с тобой не рассчитаться. Но ты прав: я действительно не доверяю Истомину. Может быть, я ошибаюсь! Но я ему не верю. Он что-то задумал.

Али-Баба откинулся на подушки, совершенно обессиленный.

— Я ему не верю! — повторил он. — Он ел у меня с руки. Он помогал мне «отлеживаться» в России, когда становилось совсем худо. Он снабжал меня людьми и оружием…

«Интересная деталь, — подумал Сергеев отстраненно. — Впрочем, чему я удивляюсь? Довелось же мне однажды отобедать в Будапеште, в самом центре, с одним очаровательным испаноязычным джентльменом? Кто нас знакомил тогда? Да, Колычев и знакомил, земля ему пухом! Мило посидели, поболтали, вспомнили Гавану, Буэнос-Айрес, Прагу…»

— …и даже помогал в планировании операций! — продолжил араб.

«…А потом выяснилось, что это был Карлос Рамирес Санчес, официально убитый полтора года назад. Ел покойник, надо сказать, с аппетитом».

— Но я не мог избавиться от чувства, что он откармливает меня, как пастух — барана, на шашлык…

— А ты из меня собирался сделать шиш-кебаб? — перебил его Михаил с той самой, запомнившейся с давних лет нежной интонацией. — Или что-нибудь другое? Али, я же чуть голову не сложил, пока доставил тебе этот гребаный образец, я жизнью рисковал — и своей, и чужими, только чтобы успеть и принести тебе контейнер! А ты, оказывается, решил меня обмануть? Нехорошо. Надеюсь, что ты все тщательно обдумал…

— Да успокойся, Сергеев! — Если бы Али-Баба мог крикнуть — он крикнул бы, а так только прохрипел и закашлялся. От кашля его обдало такой волной боли и в простреленной ноге, и в пробитом плече, что он даже не застонал, а заскрежетал зубами. — Я же у тебя в руках! Образец у тебя! Что ты хочешь? Меня на куски порезать? Так от этого груз здесь не появится. Тебе нужен я? Или лекарства? Давай я отлежусь, а потом все обсудим!

— Груз готов к отправке?

— Частично. Ты же должен был кое-что уточнить…

— Думаю, что придется обойтись без уточнений. Как ты дашь команду на то, чтобы его завозили?

— Для этого я должен выйти из Зоны.

— Если ты выйдешь, ты постараешься обмануть.

— Подумай, Михаил, есть ли мне смысл это делать…

— На мой взгляд, тебе и Истомина обманывать особого смысла не было.

— Ты уверен? — спросил араб. И повторил с нажимом, настойчиво, поблескивая глазами из-под отекших век. — Ты уверен?

Сергеев улыбнулся. Доброжелательной эту улыбку мог назвать только безнадежный оптимист.

— Тебе нужно было бояться Истомина только в одном случае, — сказал он, садясь посвободнее на стуле возле кровати. — Если ты обманул его по поводу того, как собираешься использовать бериллий. Он неглуп. Он работал с такими, как ты, еще тогда, когда ты ходил в школу. Скажи мне честно, звезда террора, что ты собирался делать с порошком? Нет, нет, я помню: ты нам сказал, что ни в моей стране, ни в России использовать его не будешь. Так объясни, ради Бога или, если тебе будет удобнее, ради Аллаха, что знает Истомин? Или, вернее, что не знаю я?

— Поговорим позже, — неожиданно твердо произнес Али-Баба. — Мне трудно говорить.

И закрыл глаза то ли в знак того, что разговор закончен, то ли из-за усталости.

Но прерывать беседу в планы Сергеева не входило. На это не было ни возможности, ни времени.

— Ладно, с Истоминым мы разберемся! Сейчас меня больше волнует другой вопрос… Что будет, если ты не появишься на месте встречи вовремя? — спросил он.

Араб молчал. Жилка продолжала биться под оцарапанной кожей. На переносице пролегла глубокая складка. Дыхание было чуть неровным.

— Хорошо, — сказал Сергеев, вставая. — Можешь помолчать.

Он подошел к дверям палаты и выглянул наружу. Рядом с комнатой никого не было. Даже Молчун исчез куда-то, скорее всего, ушел вместе с Красавицким в вестибюль в конце коридора. И, действительно, возле стола дежурной сестры, совсем рядом с «буржуйкой», над спинкой диванчика из кожзаменителя, виднелась круглая мальчишеская голова.

«Вот и хорошо, — подумал Сергеев, — обойдемся без общества защиты прав тяжелораненых».

И аккуратно прикрыв дверь, повернулся к кровати.

— Али… — тихонько позвал он.

Веки араба дрогнули, но это была единственная реакция на оклик.

— Мне все равно нужны ответы, — сказал Сергеев, не повышая голоса. — Нужны сегодня. И я их получу. Веришь?

Али-Баба молчал.

— Ты же знаешь, кто я? — спросил Михаил и сам себе ответил: — Знаешь… Я не хочу делать больно беспомощному человеку. Но я буду вынужден это сделать.

Али-Баба медленно открыл глаза.

Они были глубоки, как колодцы, и так же беспросветно черны. В этот момент Сергеев понял, что теперь ему крайне нежелательно поворачиваться к собеседнику спиной.

— Послушай меня, Али-Баба, — сказал он с той же ровной интонацией, — я готов выполнить наше соглашение. Слово в слово, как мы договорились. «Маяк» на контейнерах установлен. Сделай то, что обещано, и я помогу тебе забрать груз. Найти, погрузить и вывезти — поверь, это нелегкая миссия. Ты и не начинал еще выполнение своей задачи, а уже лежишь здесь, полумертвый. А твои ребята — мертвы. То, что ты жив, скорее счастливая случайность, чем свидетельство выдающихся боевых качеств. Помнишь, я говорил тебе в Москве: тут нет героев! Здесь побеждает тот, у кого опыт. Твоя крутизна для здешних жителей — ничто. Ведь тебя уложили на койку даже не взрослые, а дети… Представляешь, какие здесь взрослые?

Тут Сергеев, конечно, кривил душой: назвать детей Капища — обычными детьми! Но Али-Баба не знал всей правды, и это могло помочь.

— Я не хочу иметь тебя во врагах. Есть возможность завтра же вывезти тебя на точку рандеву, но для этого надо знать две вещи. Собираешься ли ты выполнить соглашение? И до какого времени тебя там будут ждать? Ответить в твоих интересах! — уточнил Михаил.

Али-Баба облизнул запекшиеся губы. Сергееву даже показалось, что он услышал сухой, шуршащий звук. Словно змея проползла по жухлой траве.

— Я собираюсь выполнить соглашение, — сказал араб через силу. — В точке рандеву меня будут ждать еще пять дней. Я ответил на твои вопросы? А теперь дай мне воды, позови сиделку и уйди.

Новую порцию воды он проглотил с прежней жадностью.

Сергеев снова обжегся о его тяжелый взгляд и пошел к дверям, когда Али-Баба вновь окликнул его своим хриплым шепотом:

— Шергеев!

Михаил оглянулся.

— Ты будешь приятно удивлен, Шергеев!

Али-Баба ждал встречного вопроса, но Михаил молчал, глядя на собеседника.

— Ты ведь знаешь человека, который будет меня встречать…

Араб рассмеялся злорадно, но смех этот был больше похож на болезненное постанывание.

— Он просил передать тебе привет. Сказать, что очень ждет встречи с тобой. Он никогда не верил, что ты погиб. Он знал, что такие, как ты, всегда выживают. Он уже не держит на тебя зла, хотя носит на лице следы вашей последней встречи. Ты удивлен, Шергеев? Знаешь, о ком я говорю? Этот человек мне как брат. Как учитель. Он сказал, что ты называл его Нукер…

И в этот момент Сергеев понял, почему Истомин готовил Али-Бабе ловушку.

Каждый раз спускаясь в метро Сергеев ощущал что-то похожее на приступ клаустрофобии.

Человека без какой-нибудь фобии не существует в природе, и, скорее, ее отсутствие есть признак ненормальности, чем душевного здоровья. Но от знания того, что еще сотни тысяч живых существ, опускаясь в подземные тоннели, испытывают подобные неприятные чувства, Михаилу легче не становилось.

Лондонский «андеграунд» с его специфическими лифтами на сорок человек и коридорами, способными вызвать ностальгию у строителей египетских усыпальниц, провоцировал у него легкую потливость (впрочем, это можно было отнести к реакции на переполненные кабины элеваторов — скопление людей всегда будило в Сергееве мизантропа) и чувство, что у него на загривке дыбом встала шерсть. Точно такое же ощущение вызывала у него опасность, предугаданная на уровне инстинкта.

Толпа лондонцев — разномастная, разноцветная, разноголосая — несла его по узкому и длинному, как кишка, коридору, мимо рекламных плакатов, туда, где с грохотом мчался поезд. Стерильность стен, выложенных желто-белой керамической плиткой, радовала глаз, особенно в сравнении с сотней несвежих косичек, заплетенных на голове идущего впереди парня — типичного растафари, только одетого почему-то в дорогой костюм от Cavalli.

Сергеев усмехнулся, уткнув взгляд в его широкую спину. Обладатель негигиеничных косичек мог вполне оказаться как клерком из дорогого офиса, так и владельцем этого офиса — Лондон в этом смысле непредсказуемо демократичен. Мог оказаться торговцем наркотиками из Эдинбурга или Глазго, а мог быть и потребителем дури, просаживающим на нее и на дорогие шмотки папины деньжата.

«Да кем угодно он может оказаться, — подумал Сергеев, с раздражением оглядываясь вокруг, — плету какую-то «паутинку». Теории себе надумал! Это же надо так ненавидеть подземки! Обычный парень, такой, как все!»

В этот момент парень, видимо почувствовав на себе чужой взгляд, оглянулся через плечо, показав далеко не чеканный профиль с пухлыми негроидными губами и приплюснутым, как у боксера, носом. Подозрение, что обладатель дорогого наряда — настоящий растаман, усилилось.

«Паранойя!» — вынес себе приговор Михаил.

Толпа вынесла Сергеева на платформу.

Даже воняющий мочой, темный и запутанный, как критский лабиринт, нью-йоркский «сабвей» не вызывал у него настолько сильных эмоций, как лондонская «труба».

Метро в «Большом яблоке» было чрезвычайно опасным местом, где поздним вечером можно было запросто влипнуть в историю с ограблением или разбоем, а то и в перестрелку с поножовщиной. В сравнении с ним лондонский «андеграунд» был стерилен, как разовый шприц в упаковке, и безопасен, как старый евнух. Но его теснота и замкнутость, отсутствие бесконечных эскалаторов, широких лестниц и сквозных платформ рождали у Сергеева душевное беспокойство и дрожь в членах. А опасное, как выкидной нож в руках хулигана, метро Нью-Йорка ничего не рождало, кроме нервного напряжения мышц спины при спуске вниз по загаженным бродягами ступеням.

Из похожего на пещеру тоннеля пахнуло жаром, загрохотал по рельсам короткий состав, и толпа внесла Сергеева в вагон, чтобы через четверть часа выплюнуть в Ковент-Гарден — помятого, но морально не сломленного.

Ковент-Гарден, одна из туристических Мекк Лондона, был многолюден в любое время дня и ночи. Кафе, ресторанчики, кондитерские, кофейни, магазины, кинотеатры и, самое главное, театры привлекали сюда тысячи туристов со всех сторон света.

Где надо прятать лист? В лесу! И поэтому Сергеев, с маской ленивого любопытства на лице, брел по улочкам, изображая праздношатающегося приезжего дона, — неприметный среди таких же, как он, приезжих.

В китайском квартале он обнаружил ресторанчик с южнокитайской кухней и вкусно пообедал. Потом забрел в несколько лавочек, торгующих сувенирами. В книжный магазин, где купил себе последний роман Морелла, и в совсем крохотный антикварный магазинчик, зажатый между двух витрин бутиков модной одежды.

Антиквариат, выставленный внутри лавки, Сергеева разочаровал. Все это больше подходило для лавки старьевщика, чем для магазина, хоть и маленького, но расположенного в одном из самых дорогих районов Лондона.

Лампы с рваными абажурами, мраморные и фарфоровые безделушки, литые скульптурки, похожие на неопрятный «новодел», какие-то табакерки, пепельницы, сломанные или потертые лорнеты, совершенно затертые куклы…

И еще тысячи беспорядочно расположенных безделушек, вплоть до явно древней соломенной шляпки, украшавшей мраморный бюст неизвестного Михаилу серьезного бородача в эполетах.

Но за те десять минут, что Сергеев рассматривал ассортимент магазинчика, у моложавого, невероятно похожего на проныру и жулика хозяина купили серебряный портсигар и набор фарфоровых бульдожек за сумму, от которой у Михаила свело челюсти.

Он прошел через скверик, не озаботившись даже провериться от слежки (право дело, какая тут слежка! Что и кому она даст?), и присел за металлический столик небольшого уличного кафе, заказав себе, по случаю отсутствия дождя, большой бокал светлого пива. Вкус английского эля Сергеев не понимал совершенно.

Минут через десять за его столик присел человек, заказал чашку эспрессо с водой, выпил его и ушел прочь, оставив на стуле небольшой пластиковый пакет с мобильным телефоном. Поднимаясь, чтобы уйти, Сергеев прихватил пакет, и мобилка тут же перекочевала в наружный карман его полотняного пиджака.

А еще через десять минут, когда Михаил разглядывал афиши премьерного кинотеатра на площади Звезд, телефон зазвонил.

Голос, раздавшийся из наушника, вначале показался Сергееву незнакомым, и только в конце фразы, сказанной на плохом испанском, он услыхал знакомую по видеозаписи жалобную интонацию и сразу же опознал говорившего — это был господин Базилевич.

Оплот украинского свободомыслия в изгнании, запуганный коварным Блиновым до нервной дрожи, филологическими талантами не отличался. В Испании за такое произношение его могли бы побить. В Аргентине — линчевать. Здесь же, в Лондоне, его могли просто не понять.

— Господин Гарсия? — осведомилась трубка. — Меня зовут Энтони. Вы обо мне, наверное, слышали… Наш общий друг Бурритос сказал, что я могу с вами встретиться сегодня!

Сергеев чуть не расхохотался в голос. Все-таки у Блинова было чувство юмора!

— Можете. Несомненно, — отозвался он на английском, сдерживая смех. — Где вам будет удобно?

Базилевич с облегчением вздохнул и заговорил на английском куда более живо, но с сильным акцентом.

— Давайте в центре. Вечером. Где вы собираетесь ужинать?

— Честно говоря, — сказал Сергеев, — я только что пообедал.

— Ну, у нас ужинают поздно… — произнес Базилевич с интонациями столичного сноба. — Давайте-ка сделаем так… Есть тут один симпатичный ресторанчик на Друри Лэйн, называется «Сарастро». Он популярен у любителей оперы, потому, пока в Опера поют, там почти пусто. Мы можем отлично поговорить. Вы знаете Лондон?

— Да, — коротко ответил Сергеев.

— Найдете?

— Да.

— Тогда в девять. Как…

— Я вас знаю, — опередил вопрос Сергеев.

— Превосходно, — сказал Антон Тарасович, он же Энтони. — До встречи, дон Анхель.

— До встречи.

«В кино что ли сходить? — подумал Сергеев с ленцой. — Втравили меня в игры дилетантов. Детский сад, штаны на лямках… Нельзя же читать плохие шпионские романы! Тайные встречи в ресторанах, женщины с обнаженными спинами, блеск бриллиантов, яд в бокале… Фигня полная!

А дешевый паб типа «Фиш энд Чипс» наши амбиции не удовлетворяет? Там, конечно, незаметно встретиться нельзя? Положение не позволяет. Ох, господин Флеминг! Ты-то эту работу знал не понаслышке, изнутри знал. Только, если бы писал все, как есть, ни одного романа не продал бы!

А господин Базилевич твоего Бонда любит! Не где-нибудь назначил встречу, а в центре Лондона! Не в пабе для среднего класса, а в модном театральном ресторане, где его, эстета и политэмигранта, все, от хозяина до официантов, знают по имени и в лицо».

Одно было утешительно: Сергееву это все было безразлично. Его задание и состояло в том, чтобы светиться по максимуму и создавать вокруг Базилевича непонятное движение. Похоже было на то, что Блинов со товарищи, при участии своих английских партнеров, собираются устроить в британской столице настоящий аукцион. Или же настоящую «разводку» — это с какой стороны посмотреть.

Небо, в который раз за день, набухало дождем, но было тепло, парили лужицы на тротуарах. Сергеев решил пройтись до Темзы, не торопясь, пешочком, а если дождь таки решится припустить, то спрятаться от него не будет проблемой. А можно и не прятаться. Что-что, а зонты в Лондоне продаются на каждом шагу.

Прогуляться вот так, праздно и лениво, представлялось идеей невероятно привлекательной, и медленно шагающий по городу Михаил начал понимать, почему Блинов назвал его командировку променадом.

Почему-то вспомнился профессор Плейшнер, бредущий по нейтральному Берну, снятому, кажется, в Риге, с восторженным выражением на лице.

Ассоциация была настолько сильной и неприятной, что Сергеев сразу же подобрался, как хищник, услышавший в зарослях щелчок взводимых курков. Почти мгновенно, словно симптом психоза, у него возникло ощущение «проехавшегося» по спине чужого взгляда. В который раз за сегодня мысленно упрекнув себя в паранойе, Сергеев «проверился» у зеркальной витрины, где торговали зонтами, развешанными на выносной металлической стойке. И минутой спустя проделал то же самое у табачной лавки.

За ним шли двое. Приблизительно одного роста и возраста, с одинаковой небритостью на лицах. Один из них был чуть полнее напарника, с низким лбом и вислыми бульдожьими щеками. Надо лбом ползли залысины, волосы были собраны в «хвост». Второй же отличался болезненной худощавостью и странной краснотой вокруг черных, блестящих глаз — такие лица Сергеев видел у обитателей портовых притонов.

Судя по одежде худого, походившего на карикатурного Дракулу филера, причиной покраснения был не элитный «розовый» кокаин, а дешевый «крэк» или еще что похуже — во всем его виде была заметна привычная неопрятность, свойственная необеспеченным наркоманам со стажем.

Профессионального в их поведении было ровно столько, сколько и привлекательного во внешности. Сергеев шагал по улице, отлавливая топающую за ним двойню в отражениях витрин, и раздумывал над тем, кто отправил за ним этих неумех.

То, что парочка была посажена к нему на хвост с показательными целями, сомнений не вызывало. Значит, существовало, как минимум, два варианта. Первый, самый простой, но не самый вероятный, что кто-то сделал Сергееву «ручкой»: «Ау, милейший, мы здесь, мы тебя видим! Привет! И ты нас видишь? Ну так веди себя хорошо».

Вариант второй был посложнее и более оправдан с точки зрения настоящего «профи». За видимым хвостом скрывались хвосты невидимые, крепкие профессионалы, оснащенные по последнему слову техники. Под прикрытием этих двух недоумков за Сергеевым следовали машины технической поддержки, а в одном из швов его костюма пряталась булавка-передатчик, пеленг которой эти машины ловили. Скрытые камеры отслеживали каждый его шаг, а человек восемь, которых и Даллес не принял бы за агентов ни при каких обстоятельствах, следили за его передвижениями, перепасовывая Михаила друг другу.

Задумка была в том, что «ведомый» быстро и без труда сбрасывает висящих на пятках дилетантов и после этого расслабляется. В сравнении с топорной работой «подсадных уток» профессиональные методы группы наблюдения кажутся совершенно незаметными, и после избавления от мнимого хвоста объект «открывался» как на ладони.

Если дело обстояло именно так, а это надо было проверить незамедлительно, ситуация могла оказаться крайне тяжелой. Кто бы ни начинал против Сергеева оперативную игру, он также начинал ее против Блинчика и Базилевича, а также, сам того не подозревая, оказывался втянут в конфликт с Конторой. А вступать в конфликт со своей бывшей организацией (кстати, почему «бывшей»?) Сергеев не рекомендовал бы никому.

Угодить под правильно организованную операцию скрытого наблюдения через несколько часов после законспирированного прилета в страну означало одно: Блинов и его компания находились в центре профессиональных интересов противоборствующих групп.

И это необязательно были аналоги сергеевской Конторы — нет! Скорее всего, таким образом оружейный рынок проявлял интерес к наглеющей «попсовой» команде из постсоветских стран. И еще, главное, источник утечки информации в окружении Блинчика был не один. Над задуманной Владимиром Анатольевичем операцией, словно стервятники, начали кружиться те, кто рассчитывал на ней заработать. Или те, кто хотел ее сорвать.

Сергеев, сопровождаемый двумя лицами, предположительно, арабской национальности, вышел к Рингу и двинулся дальше в глубокой задумчивости. Со стороны казалось, впрочем, что он не утратил ни беспечности туриста, ни глуповато-восторженного выражения лица, подобающего попавшему в метрополию провинциалу.

Эта мимикрия происходила с Сергеевым помимо воли: работали рефлексы, закрепленные годами учебы и работы на подкорковом уровне. Он почувствовал, что «включился», и непроизвольно восхитился своим соучеником, сумевшим именно ему предложить участие в этой операции, и бывшими коллегами, вынудившими Сергеева в эту игру вступить. Это очень важно — вовремя выбрать из всех вариантов нужного человека.

По Рингу весело бежали двухэтажные туристические автобусы. На открытых верхних площадках гнездились стайки туристов, ощетинившихся камерами и фотоаппаратами. Сергеев постоял у края дороги, глазея на движение (двое филеров замерли в десяти шагах от него, чуть ли не в небо пялясь!), потом, не торопясь, на мигающий уже зеленый сигнал, перешел дорогу и легко и непринужденно заскочил на подножку проезжающего мимо рейсового омнибуса.

Толстый и худой бросились было за ним, но были отрезаны потоком транспорта и с минуту метались по тротуару, не решаясь пересечь дорожное полотно. А когда поток поредел — бросаться на дорогу было уже поздно: автобус с Сергеевым уже удалился на солидное расстояние. Худой повернулся к толстому и замахал руками, широко раскрывая рот. Толстый стал еще меньше ростом и руками развел. Они принялись ловить такси.

Сергеев, улыбаясь, смотрел на них сквозь заднее стекло, хотя улыбаться ему вовсе не хотелось.

Он заметил, что в тот момент, когда он совершал свой «детский» маневр с прыжком в проходящий автобус, от тротуара, заставив шарахнуться красный «форд-эскорт», резво «отвалила» темно-зеленая «ауди-оллроуд» с затененными стеклами.

Игра началась. И в ней он был не загонщиком, а дичью.

— Ты никуда не пойдешь! — проорал Равви так, что его было слышно за пару километров, как минимум.

Матвей упрямо помотал головой и посмотрел, ища поддержку, на Сергеева. Тот сделал вид, что взгляда не заметил.

Они сидели в штабной палатке Равви, за складным столом, на котором было расставлено угощение, включавшее в себя несколько грубо вскрытых банок консервов, тонкие лепешки, отдаленно напоминающие мацу, несколько кругов домашней колбасы, законсервированной в смальце, миску соленой капусты и большую бутылку водки.

Равви кричал уже минут десять. Голос у него был действительно командный, и на Матвея было уже грустно смотреть. Но сдаваться Подольский не собирался.

— Сергееву нужна помощь, — повторил он упрямо. — Ты же знаешь, Александр Иванович, что… Ну скоро от меня особой пользы не будет. Ведь знаешь же?

— Сукин ты сын, Мотл, — Равви в сердцах даже понизил голос с крика до нормы. — Пользы от него не будет, бля… При чем здесь польза?! По твоей логике, так я должен раненых и больных расстреливать!

Он нервно закурил, сильно затягиваясь, и, зло прищурясь, выпустил густую струю дыма.

— Вот так, сразу — заболел человек, а я его — бах, и застрелил! Или ранили бойца, а мне его чего, в лагерь тащить, лечить, не дай бог! А я его из пистолетика и в лоб! Так проще, бля…

И он опять заорал, краснея на глазах.

— Ты чего, Матвей, охерел совсем? Ты ж мне как сын! Как брат родной! Что ж ты говоришь такое? Я тебя должен отпустить потому, что ты болен? Потому что будешь бесполезен? Так в рот я имел твою полезность, слышишь? Насрать мне на нее! Я своих никогда не бросал и сейчас не брошу!

Сергееву хотелось провалиться под землю. Чего-чего, а становиться виновником скандала ему не улыбалось никак. Он не ожидал, что Подольский ухватится за возможность уехать с ним, как утопающий за спасательный круг. А Матвей вцепился зубами. Но тут уже взбесился Бондарев, причем сказать «взбесился» было ничего не сказать.

Сергеев никогда не видел, чтобы Равви так зверел вне боя!

В бою бывало всякое: почуяв запах сгоревшего пороха и крови, Равви становился настоящим ассасином — быстрым, безжалостным и невероятно жестоким. Но, когда ружья молчали, вполне мог проявить нечто похожее на сентиментальность.

Теперь же Говорящая Голова, размахивая протезом, как шашкой, бегал по командирской палатке, хромая в ритме «три четверти», и орал так, что во все стороны разлетались брызги слюны.

— Да я же не о том, Александр Иванович, — настойчиво продолжал Матвей, не обращая внимание на то, что Бондарев дышит, как пробежавший дистанцию марафонец, и упирается в него красными от прилившей крови глазами, — я знаю, что ты бы меня никогда не бросил на поле боя. Знаю. Но я о другом, дядь Саша. Сергееву надо два человека. Кого ты ему дашь? Вадима? Леху? Куцего? Кого? Кого отдашь, чтобы не жалко было?

— Всех жалко, — процедил Равви сквозь зубы. — Только жалко — у пчелки. Он, — Говорящая Голова кивнул в сторону Михаила, — не для баловства людей просит. Для дела. Вадика? Дам Вадика! Он потом эту херню летающую обратно пригонит… И Корнея дам! Он снайпер, взрывник и еще х…й знает кто! А ты чего суешься? Ну, стрелять ты еще с горем пополам умеешь. Так у меня и детишки в неполных четырнадцать из подствольника муху в глаз бьют. Вот ему, — он показал на сидящего в углу испуганной мышью Молчуна, — ему лет сколько?

— Пятнадцать, — сказал Сергеев. — Может быть…

Равви отмахнулся здоровой рукой.

— Пусть шестнадцать! Да он таких, как ты, троих стоит, потому что вырос здесь! Выжил здесь! А ты…

— Дядь Саша, — попросил Подольский, не повышая голоса. — Ты ничего не забыл? Я тоже выжил здесь. С самого начала. С тобой вместе. Я же не ребенком к тебе прибился? Ты, вообще, Александр Иванович, помнишь, сколько мне лет?

Равви как-то сразу потух, сжался, даже в размерах уменьшился слегка и уселся на складной брезентовый стул, неловко вытянув негнущуюся деревянную ногу.

«Надо будет протез для него заказать, — внезапно подумал Сергеев, — снять мерку и заказать. Ведь можно и без подгонки изготовить, только по меркам? Не забыть бы…»

— Это да… — произнес Бондарев севшим голосом и поднял на Матвея совершенно собачьи глаза. Даже краснота их только добавляла сходства с взглядом больного пса. — Это точно. Это я что-то мазанул, Матвеюшка.

Он вздохнул.

— Но нельзя тебе сейчас с Мишей идти. Болен ты. Ослаб.

Сергеев вспомнил, как дышал и харкал красным Подольский во время их короткой пробежки к лагерю охотников, и мысленно согласился с Равви. Боец из Мотла сейчас был как из балерины самурай, но только если не учитывать силу характера. С характером у Подольского было все в порядке.

По таким проявлениям человеческой натуры Михаил мог считать себя специалистом. Был в Матвее стержень, был! И Равви, если только не поглупел внезапно, должен это понимать. Подольский все равно уйдет, как ни кричи. Он не хочет умирать дома.

— Да, ты прав, — неожиданно легко согласился Матвей и, подойдя к столу, начал разливать по стопкам водку. — Я сейчас не в лучшей форме. И не знаю, сколько еще продержусь. Но думаю, что еще несколько недель у меня есть наверняка. Сергеев пойдет на Север, другого пути у него нет. Я понимаю, что зима, я понимаю, что через степи на Юге можно проскочить, но куда? В Восточную Республику? Я не стратег, но если Сергеев уверен, что его московский друг — человек неглупый, и он действительно неглуп, то восточную границу стережет, как цепной пес. Что там той границы?!

— Ну, не скажи, — возразил Михаил, внутренне понимая, что Матвей говорит правильные вещи.

На месте Истомина он бы еще и награду за голову Али-Бабы предложил. И немалую. Не мог Костя не догадаться, что араб его поимел, как ребенка. Получил все, что хотел, и теперь хочет уйти, не расплатившись. Хотя не в деньгах тут дело, не в деньгах…

— Не скажи, Матвей… Там, конечно, граница не такая, как на Западе, но и не северная. На Севере она и укреплена не в пример — живого места нет. И патрули — россияне, ооновцы, а дальше — белорусы. Нечисти разной в округе полно. А восточную… Что восточная? Восточную я ногами пересекал не один десяток раз, а уж с «Вампирами»… С «Вампирами» мы через нее и грузы тащили, и людей…

— Ага, — сказал Равви грустно. — Таскал. Не вопрос. Пока все глаза закрывали — ты и таскал. Ты что, никогда «погранцов» не покупал? Думаешь, твои «Вампиры», они на «стелсах» летали? Ни хера! На «кукурузниках», на планерах, на дельтопланах! Только при таких делах, как ты говоришь, там сейчас денег не возьмут! Не те теперь расклады, чтобы деньги брать…

— Это смотря сколько дать, — сказал Сергеев. — Деньги не есть проблема. Денег у меня в достатке. Надо будет много — дадим много.

— А если все-таки не возьмут? — спросил Равви и задумчиво почесал щеку. — Или возьмут бабки и тут же сдадут тебя твоему коллеге со всеми потрохами? Им чего? Мораль, что ли, помешает? И рыбку съедят, и на лошадке покатаются. Ты, как я понял, этому чекисту без надобности? Старый знакомец и все такое? Так сдай ему этого Ясира Арафата! На хера он тебе? Да как попу гармонь! Ты что, со своими сотрудничками бывшими не договоришься обо всем? Денег много? Много! Здесь они без надобности? Без надобности! Так просто плати и тебе привезут все на дом! С доставкой! Твои же и привезут! Что я, все эти ваши конторы не помню? Было их, как собак нерезаных…

— Не привезут, — отозвался Сергеев. — Ошибаешься. Было бы здорово, но не привезут. Это сторожа на воротах купить можно. А тут… Тут, Равви, точно не в деньгах дело. Тут политика. Личная императорская гвардия. Их, когда отовсюду поперли, кто пригрел? Вот то-то и оно… Их же нет официально. Они никто. И при этом стоит государю щелкнуть пальцами… Так что про то, чтобы их купить, забудь! Тут, как Крутов скажет… А что его императорское величество скажет, если ему о таких художествах доложат, ты и сам знаешь… Я еще тогда удивился, когда Костя Истомин мне Али-Бабу так запросто сдавал, но подумал, что это Костин бизнес. Мне б задуматься, сопоставить! А я одичал, рубанул по-простому: Костю в коррупционеры записал, Али-Бабу — во взяточники! А тут все сложнее… Так что, верь мне, эту ситуацию мирно решить за деньги не получится. Не прокатит такой вариант, Равви, никак не прокатит.

— Ты чего пацану не налил? — спросил Равви недовольным тоном у Матвея. — Что он, не мужик? Шестнадцать уже. Умирать ему можно, значит, и выпить не возбраняется. Налей человеку.

Ни Матвей, ни Молчун не возражали.

Страсти на время утихли. Минут пять за столом стояла тишина, прерываемая только позвякиванием, постукиванием и скрежетом баночной жести.

Бондарев ел со сосредоточенным выражением лица, смешно двигая бровями вверх-вниз, — думал. И, судя по всему, мысли были невеселыми. К концу трапезы бутылка опустела, как, впрочем, и банки с тарелками. Молчун поставил на буржуйку потемневший чайник и отошел к окну покурить.

— Значит, так, — сказал Равви и откашлялся. — Драться я с тобой не буду, Мотл. Хотя хочется. Вот мне интересно, — не удержался он, — если бы тебе настоящий равви приказал, которого скоро прислать должны, что бы ты тогда делал? Ему б яйца морочил? Или под козырек взял?

Подольский молчал, склонив голову, покрытую редким, как у птенца, белым пухом. По розовой, шелушащейся легкими серыми чешуйками коже макушки ползли пигментные пятна. У Бондарева, который был старше не на один десяток лет, таких пятен было куда меньше.

Матвей умирал. Болезнь разрывала его изнутри, высасывала жизненные соки, истощала плоть, но пока ничего не могла сделать ни с разумом, ни с силой воли. То, что она рано или поздно доберется и до них, не вызывало у Сергеева сомнений. И вот тогда Подольский начнет умирать по-настоящему.

Это дело времени, не более, и поведение Матвея, рвущегося прочь, было, в общем-то, понятно. Он не хотел, чтобы те, кого он любил и уважал, видели, как он превращается в растение. Но это было еще не все. Сергеев никогда бы не подумал об этом, а Бондарев подумал. Так чувствовать друг друга могли бы сын с отцом или родные братья, но кто сказал, что Равви с Подольским были меньше, чем кровные родственники? Они были, возможно, даже ближе, а пролитая вместе чужая кровь и сохраненные ими же чужие жизни роднили крепче общего генеалогического древа.

— Ты для меня настоящий равви, — сказал Матвей хрипло. — Ты же знаешь, равви — это по-еврейски учитель. У меня другого не было. И к религии это никакого отношения не имеет. Ты пойми, дядя Саша, я делаю то, что нужно. То, что должен делать в такой ситуации, я не могу иначе. Не могу я лежать здесь и гадить под себя у всех на глазах. Пускать слюну и выть от боли. Не могу. Я лучше себе пулю в лоб пущу. И еще…

— Ты хочешь попрощаться… — отозвался Равви и внимательно посмотрел в глаза Матвею. — С ней. Все остальное — шелуха. Но Сергеев не идет на Север… Сергеев собирается на Восток.

Над столом повисло молчание. Сергеев откашлялся.

— Ну почему же… — произнес он и принялся прикуривать сигарету. — В общем, появляться надо там, где тебя не ждут… Правильно?

Последний вопрос он, скорее, задал сам себе. И ответа на него не знал.

— Я бы не предлагал Мише идти этим путем, если бы не думал, что этот вариант лучший. — Подольский был сосредоточен и серьезен, и в этой сосредоточенности была видна обреченность.

Так смотрит на приближающуюся цель камикадзе, уже попробовавший смерть на вкус.

— Это четыреста с лишним километров, — возразил Равви, щурясь от табачного дыма. — Заметь, вместо полутора сотен верст. Почти в три раза дальше. Бензина-то хватит, я еще дам с собой, но хватит ли удачи?

Сергеев вздохнул. Четыреста километров по Ничьей Земле, зимой, на ревущем двигателями «хувере», прямо в охраняемую зону трубопроводов. Потом вправо, через минные поля. Да и как объяснить тем, кто будет ждать рандеву с Али-Бабой, почему он не появился на месте встречи. Придется выйти на связь по спутниковому телефону, но не от Равви, иначе его маскировка полетит к чертовой матери. То, что российские и европейские спутники сканировали территорию Зоны, Сергееву было известно достоверно.

Это, конечно, не означало, что на любой сигнал спутникового телефона вниз неслась ракета, но сигнал писали, расшифровывали и дальше отслеживали передвижения и траффик с этой трубки до того момента, пока не решали, что хозяину телефона пора на покой.

Вот тогда могла прилететь ракета. Или сыпалась с низко висящих бортов до зубов вооруженная десантура. Или ревели, вращаясь на турелях, автоматические пушки, превращая абонента в фарш. Или, распушив дымные хвосты, срывались с пилонов НУРСы…

Но, так или иначе, с теми, кто ждет араба, поговорить придется. И еще и ему трубку дать. Проблем будет, как у жучки блох, не меньше. И нет же гарантии, что все получится, нету! Ну, попадет Али-Баба в Восточную Республику мимо сетей Истомина, так это еще не значит, что он завтра же с благодарностью бросится выполнять все договоренности. И не факт, что вообще будет их выполнять. И не факт, что он в Восточную Республику попадет. И не факт, что попадет живым.

Будет забавно, если Истомин выследил людей Али-Бабы и приготовил еще одну ловушку там, под Петропавловкой.

И, вообще, Сергеев еще и не думал, как он будет после всего этого объясняться с Костей и Конторой. На легенду просто не было времени. Или не хватало фантазии. А врать Конторе надо очень убедительно. Контора, она ложь чует по запаху, а потом лжец начинает пахнуть лежалым трупом. Перспектива не радует. Но в жизни всегда приходится выбирать между плохим и очень плохим. И объясняться придется. И врать придется. И все это не гарантирует ни жизни, ни выигрыша. Одни неопределенности. И неприятности там, где есть определенность.

Легче всего было бы отказать Матвею. Оставить Али-Бабу поправляться у Красавицкого, потом, весной, проводить его до границы. Или даже не провожать: дать поджопник у порога, чтобы поскакал в нужном направлении самостоятельно. Свалить все на обстоятельства, ведь они всегда сильнее нас! Не лезть на рожон.

Ну, не получилось! Не сложилось — и все! Не было до этого года никакого Али-Бабы, и ничего — жили себе, не тужили! Да, тяжело. Да, каждый год с лекарствами и провизией становится все хуже. Да, нужно оборудование. Но ведь двенадцать лет мы уже прожили. И, если вспомнить, как все было первые года три-четыре, так вроде сейчас и неплохо совсем. Санаторий, и только.

Перезимуем, перетерпим, поищем еще склады, протащим контрабандой несколько мелких партий антибиотиков. Объективно судя, ну на сколько хватит того, что должен доставить араб? На пару лет? На три года? А если нам господа с сопредельных государств добавят населения? Как у них там с инакомыслящими? Нет дефицита? А если опять появится какая-то зараза, как шесть лет назад, когда на западной границе с людей шкура слазила, как перчатка с руки? Непонятная зараза, никому из врачей не известная. И, вообще, зараза ли это была? Или химия какая? Или радиация? Или радиация с химией? Ведь так никто толком и не изучал… Вымерли люди, и всех делов… Участок небольшой, туда и сейчас никто не суется.

Сергеев вспомнил трупы умерших — мужчин, женщин, детей, более похожие на иллюстрации из анатомического атласа. Они лежали беспорядочно по всему селению, словно кто-то невидимый, могучий и жестокий, настигал их и свежевал одним движением. Михаил шел по мертвой деревне в ОЗК и смотрел на тела через потеющие стекла маски противогаза. Земля была пропитана кровью. Он не чувствовал запахов. На этот раз смерть пахла старой резиной и тальком. Лишенные кожи люди еще некоторое время жили, крича и агонизируя, — в пыли остались следы, словно ползли, истекая черной жижей наружу, огромные черви.

На краю поселения, у самой опушки березового леска, лежала ободранная корова. Совершенно целая, хотя и пролежала мертвой, как минимум, сутки. На ней не было насекомых: ни жуков, ни мух, ни муравьев. Ее не тронуло воронье. Ни куска не съели падальщики-звери, расплодившиеся в невероятных количествах. Она лежала нетронутой, как две капли воды похожая на рисунок с разделочной таблицы. И ею брезговали все живые существа.

Вот тогда Сергееву стало по-настоящему страшно.

Страх этот, как любое стихийное чувство, был иррационален. Сергеев же был обучен сопротивляться иррациональным чувствам, но тут его тренированность была совершенно бесполезна. Ужас, испытанный им в тот момент, был совершенно отличным от всего, что он чувствовал ранее. Глубинный, мощный, как первобытный инстинкт. На его пути возникла проблема, которую силами Зоны не решить! Проблема, которая может превратить всех, по обе стороны границы, вот в такую разделочную таблицу, которая еще недавно мычала… Невидимая, коварная и страшная смерть!

Так что остаться без обещанных лекарств, конечно, плохо, но Михаил мог влет назвать с десяток проблем, которые были страшнее и смертоноснее, чем отсутствие антибиотиков.

Бросить, бросить все! Отступление вовремя никто не посчитал бы трусостью, даже он сам.

Здесь, на этой земле, уже много лет никто не считал потери. И как бы Сергеева не привлекала роль спасителя человечества, примерить ее на себя было невозможно. А для того, чтобы ломиться сломя голову в неизвестность, нарываясь на конфликт с бывшими сослуживцами, надо быть полным кретином.

Вот встать бы сейчас и сказать:

— Все, господа! Хватит! Равви, я возьму у тебя трех крепких парней, с выучкой, для охраны раскопок, а то бродят там у нас несколько юных дарований с автоматами, и немного армейской взрывчатки. Есть у меня на карте несколько местечек, где были аптечные склады и еще наметки на пару сейфов. Потом привезем твоих обратно, а весной пусть Мотл и Вадька проводят меня к «Вампирам» и заберут дней через десять-пятнадцать. А с этой идеей все, завязываем. Бред и провокация!

Но вслух он сказал:

— Погоди, Александр Иванович! Удача, конечно, продажная девка империализма, но есть же, как говорили отцы-командиры, и трезвый расчет! Рациональное зерно у Подольского присутствует. На Севере нас действительно никто не ждет…

Бондарев крякнул, а вот от чего, от удовольствия или неудовольствия, Сергеев не понял: Равви мгновенно подхватился с места и быстро заковылял по палатке туда-сюда.

А вот Матвей сидел и смотрел на Сергеева своими влажными, как у теленка глазами, и в них, ей-богу, была благодарность.

— Ты хочешь дойти до вашего киевского кибуца? — спросил его Михаил.

Подольский кивнул.

— Как?

— Думаю, что по реке. Лед стал, это может быть идеальным вариантом.

Сергеев задумался, представляя себе трассу.

— Это уже не четыреста, — произнес он, — это больше. Равви, как я понимаю, карта и курвиметр у тебя найдутся?

— Найдутся, — с раздражением буркнул Равви, открывая дорожный рундук. — Стратеги херовы! Кутузов с Багратионом. Тебе б, Сергеев, глаз выбить — стал бы вылитый Михайло Илларионович в молодые годы! Карта.

Он бросил на стол среднемасштабную карту.

— Курвиметр.

Армейский курвиметр блеснул латунным колесиком.

— Я думаю, — сказал Бондарев, обращаясь к Сергееву, — понятно, что на этой карте ничего за последние двенадцать лет не появилось.

— Спасибо тебе, Александр Иванович. — Сергеев отодвинул в сторону остатки трапезы и склонился над развернутой «десятикилометровкой». Молчун, как привидение, бесшумно возник у него за спиной. Напротив встал Подольский.

Равви несколько секунд наблюдал эту картину, а потом плюнул в сердцах и примостился рядышком.

— Совет в Филях, бля… — сказал он. — Честное слово, Сергеев, был я уверен, что у тебя башка как Генштаб. А оказалось — в ней оперетта. Куда тебя несет? Ты хоть сам понимаешь, что делаешь?

— Вот здесь мы можем срезать угол, — произнес Сергеев, глядя на Бондарева снизу вверх. — Здесь берег невысок. Получится, как ты думаешь, Александр Иванович?

Равви укоризненно покачал головой, но в разговоре участие принял.

Маршрут вырисовывался нелегкий.

Днепр после потопа обмелел и фактически вошел в старое русло. Плотины были снесены, ландшафт выровняли Волна, время и ветер, но теперь река изобиловала природными препятствиями и тем, что принес на своей спине поток.

Берега стали выше, растительность подтянулась к кромке воды. Это был молодой подлесок, но густой, выросший на иле, оставленном рекой, на разлагающейся органике.

Откуда взялась органика, Михаил вспоминать не хотел.

И берега, и пойма изобиловали «бульками», открытыми многометровыми провалами, «зыбучками» и трясинами. Зимой трясину прихватывало коркой льда, а вот «зыбучки» и «бульки» оставались смертельно опасны. Смерть таилась также и на дне провалов, засыпанных легким, как пух, снегом. Она, вообще-то, подстерегала путников везде, но река стала особенно небезопасна.

Кое-что из того, что случалось здесь, на ее берегах, нельзя было объяснить с точки зрения рациональной логики.

С мистической точки зрения, если честно, это тоже никак не объяснялось. В суть происходившего старались не вникать. Ну, пропадают там люди! Ну, хлюпает в прибрежных омутах что-то большое! Обходить стороной опасное место было гораздо легче и безопаснее, чем выяснять, кто теперь обитает «в пруду».

Сейчас же обойти стороной не планировалось. Планировалось ломиться напрямую. Путь по руслу, взявшемуся льдом в безветренную погоду, был предпочтительнее. Срезать дорогу, если верить старой карте, можно было, как минимум, пару раз — и это было нелишним.

Патрули… Они были одинаково смертоносны, что на равнине, что в русле. Ни облысевший к зиме лес, ни молодой подлесок не могли служить убежищем. Равви, намеренно расположивший лагерь в лощине, укрытой сверху маскировочной сетью, сразу ткнул пальцем в несколько знакомых ему мест.

— Здесь можно пересидеть. Овраги подходят вплотную к воде. Они заросли кустарником, а вот склоны — сплошь деревьями, и хорошими. Натянете сеть, я дам с собой, и все. Сверху вас не разглядеть, если вы, конечно, сигнальной ракетой по «вертушке» не пальнете. А это ваше чудо-юдо — лепешка с мотором, по кустам пройдет?

— Пройдет, — подтвердил Сергеев, запоминая ориентиры для будущего маршрута. — Оно по болотам бегает, как жук-водомер. Слушай, Равви, а вот здесь, — он показал, где именно, — мы пройти сможем, как ты думаешь?

Бондарев покачал головой и здоровой рукой ухватил себя за подбородок.

— Сюда не надо. Я, правда, сам туда не ходил, но доходили до меня слухи, что во время потопа там получился грязесборник — видишь, вот здесь и здесь текло, дальше по этим двум оврагам стекалось в ложбину… Дальше сужение и недострой… То ли фабрику строили какую, то ли котельную. В общем, забило выход мусором, как плотину поставило, и вся дрянь здесь собиралась, пока не хлынула через верх. Если не врали люди, там и фон высокий, и «булька» на «бульке» — размыто все…

— А ложбинка удобная, — сказал Матвей, положив бледную, тонкую в кисти безволосую руку на карту. — Километров пятнадцать срежем, как пить дать! И выскочим на левый берег. Тут до кибуца десять верст, но через лес…

— Если не будет крайней необходимости, туда лучше не лезть, — повторил Равви жестко. — Те, кто мне рассказывал об этом месте, там прошли. Ногами прошли. Но не все. Пятеро из двадцати. Не очень обнадеживает такой процент, правда?

Сергеев смотрел на карту и прикидывал, как лучше организовать переход и где. В этом месте, немного ниже бывшего Киевского водохранилища, Ничья Земля вдавалась в чужие территории узким клином. Фактически каждый метр за дамбой жестко контролировался российскими войсками. Туда не допускали даже ооновцев: минные поля, контрольно-следовые полосы, тысячи километров колючки, датчики и видеокамеры наблюдения. За заградительными средствами стояли войска.

Ну, может быть, войска — это слишком сильно сказано. Границу охраняли «погранцы», тщательно, как когда-то, в недалеком прошлом, советско-китайскую. Заставы, системы оповещения, боевые патрулирования. Но служивые здесь явно не помирали от скуки.

Для них за демаркационной линией таилось что-то непонятное и страшное. Поливающее солдатиков кислотными дождями, высыпающее на них ядовитый или радиоактивный снег, жгущее солнечными лучами. В лес за ягодами тут было не сходить. Девки в округе не водились, километров на сорок, как минимум. Зато водились разные диковинные животины, которых полагалось отстреливать, как только заметишь, а вот есть свежатину — ни-ни. И птицы здесь были странные. И рыбы. Солдатики сидели на сухпайках, иногда мерли от непонятных болезней, иногда — от меткой пули, смотрели телевизор, онанировали и мечтали о девках, водке и о том, чтобы никогда больше не видеть этот кривой, перекореженный лес, эту траву в два человеческих роста, эти цветы-мутанты, с соцветиями лилово-алого цвета размером с голову ребенка.

Зимой цветов не было. Лес стоял черный, словно горелый. Трава на «нейтралке» лежала, и снег припорошил ее, посыпав мелкой белой пудрой. Исчезали под невысокими сугробами минные поля — тут никто не отмечал их табличками, Женевская конвенция переставала действовать у первого ряда колючки. Зато теперь заминированные участки можно было пересечь на лыжах или снегоступах с минимальным риском — наст держал вес лыжника.

Раз в час, а иногда вне графика, над границей проносились два вертолета, ощетинившиеся пушками и ракетами. Скользящие в вышине спутники пялили вниз стеклянные глаза сверхмощных объективов, выискивая движение на приграничных территориях. Но ночью они слепли.

Со стороны российской желающих попасть в Зону было минимум, поэтому те, кому было очень надо, на Ничью Землю проходили. Конечно, не без того чтобы кто-то не подорвался на мине или не угодил в руки к пограничникам, но невыполнимой эта задача не была.

Справа российская граница плавно переходила в границу Восточной Республики, хотя если говорить откровенно, то справа просто продолжалась российская граница, тянущаяся вниз, через степи Приазовья, до самого моря.

Слева вниз шла граница Конфедерации — такая же укрепленная, щетинистая и далеко не неприступная.

За ней щедрым цветом расцветали «украиньска мова» и квасной национализм. Напротив, в Восточной Республике не признавали мову даже на бытовом уровне и старались Конфедерацию иначе, как бандеровским гнездом, не называть даже в официальных телепередачах.

«Львовский вестник» периодически публиковал статьи о том, что в Донецке жиды и москали приносят в жертву украинских младенцев, «Донецкие известия» же давали материал о том, как жиды и конфедераты на Галичине мучают и бесчестят русских девушек. В результате лишенные возможности дотянуться друг до друга обе стороны били общий знаменатель газетных материалов, то есть евреев. Между Конфедерацией и Восточной Республикой даже не было дипломатических отношений. Россия и Восточная Республика не признавали конфедератов и представляли их как сепаратистов, а Конфедерация не признавала восточников, обвиняя их в расколе «единой и неделимой».

По мере того как Ничья Земля спускалась на юг, границы удалялись друг от друга, четко очерчивая зону тяжелого поражения, и если в верхней части между ними было едва ли полсотни верст, то на юге смертельных друзей разделяло уже четыреста километров Зоны.

Сергеев глядел на карту и старался представить себе их будущий путь. По всему выходило, что после того, как они достигнут кибуца, пересекать восточную границу будет неразумно. Надо будет десантироваться на российскую территорию, туда, где их появления никто не ждет. «Вампиры» туда не сунутся. Трубопроводы охраняются неплохо, за воздушным пространством следят в оба глаза: нефть и газ для России очень важны. На этом построена вся экономика. На этом построено имперское благополучие. И пока рынок растет, подбираться к охраняемой зоне будет все труднее и труднее.

— А что если попробовать пройти на стыке, — внезапно сказал Равви. — Не ломиться, как медведь в малинник, а сыграть тоньше. Смотри, как удобно можно все устроить. Вот здесь — конец российской границы. Здесь — восточники. Я понимаю, — ухмыльнулся он, — что ты хочешь сказать! Да, охраняют все это российские подразделения. Но… — Он поднял вверх указательный палец и сразу стал похож на старого учителя, объясняющего что-то своим ученикам. — Здесь их дрючат по десять раз в неделю: комиссии, штабные проверки и прочая хренотень! Все потому, что до «трубы» рукой подать. А здесь?

Он опять ткнул пальцем здоровой руки в карту, да так, что пластик основы скрипнул под ногтем.

— Здесь уже — солдат спит, служба идет. Восток, рутина. Ни тебе комиссий с проверками, ни тебе начальства высокого. И чувство безопасности оттого, что совсем рядом элитные части берегут границу и «трубу», как зеницу ока. Понимаешь, о чем я?

Сергеев кивнул.

— Пожалуй, да.

Равви говорил дело. Нюх не подводил старого вояку, но в реальности все было далеко не так празднично.

Шастающие на Восток чуть южнее указанной Бондаревым точки, «Вампиры» только за прошлый год потеряли четырех пилотов и столько же дельтапланов. Дважды из «Эрликонов» чуть не сбили один их самолет — пилоту просто повезло дотянуть до базы на «дуршлаге с крылышками».

Так что иногда господа пограничники проявляли нужную бдительность и завидную меткость. Всегда существовала вероятность нарваться на недремлющего отличника боевой и политической подготовки с цитатником Крутова в кармане гимнастерки. А ведь помимо разгильдяев в императорских пограничных частях были и такие.

«Вампиры» предпочитали пользоваться своим старым коридором на харьковском направлении, но бизнес есть бизнес и предпочтения были вынесены «за скобки». Они перебрасывали грузы и людей через границу в любом месте. И грузы, кстати, тоже были любыми. Наркотики, оружие, лекарства — лишних вопросов Игорек Хлыстов, их лидер и мозг, не задавал. Потому и имел дом на Рублевке, дом во Львове, дачу в Карпатах и особняк в Питере. И в каждом городе отдельная семья. Небедным человеком стал Хлыстов за семь последних лет. А деньги, если относиться к ним не так, как Сергеев, а серьезно, они для одних неподъемный груз, а для других крылья. Для вождя «Вампиров» они были грузом.

Господин Хлыстов, купивший себе даже право выходить в московский свет и мечтавший о дворянском титуле, открывавшем ему путь ко двору государя императора, больше года назад удалился на покой, а дела передал Саманте.

В действительности ее звали то ли Анна, то ли Иванна, но все называли ее Саманта — так, как она представлялась при встрече. Лет ей было за тридцать, но едва-едва, и была она барышней привлекательной, но только для мужчин, которым нравятся сильные женщины.

Подтянутая, мускулистая, резкая в движениях, она и голой казалась скрученной из мышц и жил. И грудь, и зад у нее были каменные на ощупь. Был достаточно давно момент, когда одиночество и голод толкнули Сергеева в ее объятия, но ничего приятного из этого не получилось, хоть была она темпераментна и даже пыталась быть нежной. Сергеев, как не настраивался, не мог избавиться от впечатления, что совершает акт мужеложства, а Саманта, несмотря на попытки проявить ласковость, в порыве страсти чуть не сломала ему пару ребер — синяки болели неделю. После нескольких «заходов» друг на друга, более напоминавших схватку борцов или воздушный бой, чем обычный секс, они лежали рядом на спальных мешках, курили, пили вино из горлышка и хохотали вполголоса, чтобы никого не побеспокоить — дело было в «вампирском» лагере под Перещепино. Саманта, приподнявшись на локте (бицепс, трицепс и «дельта» прорисовались так, что Сергееву стало неудобно за собственную анатомию), поцеловала его в щеку горячими, тонкими губами и, потрепав по волосам, сказала шепотом:

— Все было путем, Миша! Теперь точно останемся друзьями!

Она положила свою коротко стриженную голову, пахнущую ветром и порохом, к нему на плечо и прижалась всем телом (впечатление у Сергеева было, что к нему прижался титулованный культурист), пытаясь сохранить тепло в спальнике, стремительно улетавшее через расстегнутую молнию в предрассветную мглу.

— Ты не виноват, что мне надо с тиграми трахаться. Никто не виноват. Скажи, тебе хоть чуть-чуть было хорошо?

— Да.

Сергеев почти не кривил душой. Ему было хорошо. Сейчас. Когда все кончилось, и они лежали рядом, согревая друг друга.

— Я знала, что так будет, Миша. Просто иногда…

— Я знаю, что такое одиночество, — сказал Сергеев.

— Для всех я начальник. Второе лицо после Игоря. Пилот. Но никак не женщина. Знаешь, — сказала она внезапно, и в интонации ее прозвучала боль, — Богу было угодно, чтобы я, как баба, была одноразовая. Как гондон. У меня ж ни с одним мужиком больше одной ночи вместе спать не получалось. Зато летать все хотят со мной. Раз, два, десять, сколько получится…

Она тихо, невесело рассмеялась.

— Дал Боженька крылья, да вместе с ними и яйца заодно. А любви не дал.

Сергеев молчал. Что он мог сказать? Но ощущение, что к его боку прижимается мужчина, начало проходить.

— Без обид, Сергеев, — сказала Саманта. — Все было класс. Кончили и забыли. Я с тобой полечу всегда. В любое время и в любое место. И скидку бы дала, так ты никогда скидок не просишь. Ты у нас всегда желанный клиент…

«Интересно, — подумал Сергеев, вспоминая ее черные, антрацитовые глаза и жесткий ежик волос на своем плече, — согласится ли Сэм лететь сейчас? С этим грузом и при таких обстоятельствах? Ведь полное право имеет отказать или послать кого-то из молодых. Она у нас теперь начальство. Шеф-пилот! Старший «вампир»! Но так, как летает она, не летал мой вечно пьяный, а ныне покойный друг, контрабандист Перышко. Игорь Хлыстов в свои лучшие годы так не летал. Многие бы из пилотов все б отдали, чтобы уметь летать так, как она. А она, вот же незадача, все б отдала за то, чтобы быть не одноразовой, а желанной.

Надо будет просить Саманту, чтобы летела она. Она у нас «демон ночи». Но до нее надо еще добраться. Вернее, до лагеря «вампиров» на Севере».

Сергеев прикинул расстояние от кибуца до «гнезда нетопырей» на глаз, потом проверил курвиметром. Ерунда. Часа полтора на «хувере».

— Ага, — сказал Матвей и подмигнул, — если я подумал то, что ты подумал — это хороший вариант.

— Если они согласятся, — реплика Равви прозвучала несколько отрезвляюще. — Сергеев врать об обстоятельствах не будет, а «Вампиры» на рожон не полезут. Тут из двух зол выбирается меньшее: лучше недозаработать денег, чем положить пилота и самолет. Они ребята трезвомыслящие. Саманта — барышня без сантиментов. Такую переброску дежурные будут согласовывать с ней. Тихо не получится перелететь, а жаль. Зима сейчас. Планеры и дельтапланы отпадают. Миша, я тебя еще раз прошу, не лезь! Останься. Завалят тебя на х…!

— Ладно, Александр Иванович, — примирительно произнес Сергеев. — Не волнуйся. Зубы у них не выросли, меня завалить. Я ненадолго. Туда и сюда. Одна нога… Ну ты знаешь…

Равви покачал головой снова и в этот момент, несмотря на свое целиком «некошерное» происхождение, удивительно напомнил раввина, раскачивающегося над Торой. Глаза у него были по-еврейски тоскливые и слезящиеся, и Михаилу вдруг стало особенно заметно, что Бондарев стар, очень стар. Еще держится и даже превосходно сохранился, учитывая жизненные обстоятельства, но его мысли о преемнике имеют под собой убедительную основу.

— Глупость делаешь, — сказал Бондарев, кривя рот. — Жертвенность у тебя повышена, а разумная бздиловатость ниже нормы! Ху…й признак это. Видал я такое еще в горах. Герои, на х…, а потом домой, грузом «200». Ладно. Своя голова есть. Ты у нас всегда выживал. Авось, Господь даст, и тут пронесет. Есть, Сергеев, такая разновидность бойца — везунчик. Знаешь, когда осколок — в пряжку от ремня. Или там пуля — во фляжку. Или нае…нулся с «вертушки» прямо «духу» на голову — его наповал, а сам целый. Но фарт, на то и фарт, что когда-нибудь кончается. И, заметь, в самый неподходящий момент. Налей-ка, Мотл! За фарт сергеевский выпьем. За то, чтобы он живым вернулся с мальцом своим. И за то, чтобы ты там подольше прожил. И чтобы Вадька пулю с вами, полоумными, не словил. И чтобы этого Арафата вашего вы благополучно вывезли, чтоб он всрался, «муслим» чертов! Бля буду, Сергеев, это из-за них, «воинов ислама», я евреем заделался! Ладно! Проехали! За то, чтобы вам всем повезло! Допьем, мужики, за все это разом! Потому что если за все отдельно пить — помрем от цирроза, а столько не выпьем…

Матвей разлил остатки по стопкам и убрал пустую бутылку со стола по старой русской традиции. Сергеев усмехнулся в прорастающие усы. Стаканчики, банки, тарелки так и остались стоять на расстеленной карте, по которой красной, нарисованной маркером артерией полз по руслу реки, лесам, полям и пустошам их рисковый маршрут.

Равви встал и ухватил стопку здоровой рукой. Все присутствовавшие поднялись вслед за ним и тоже подняли стаканчики.

— За удачу, — произнес Бондарев без всякого пафоса. — Возвращайтесь.

Когда стало ясно, что Базилевич опаздывает на срок, который ни один джентльмен не назовет джентльменским, Сергеев все-таки решил сделать заказ.

В конце концов, он уже более получаса сидел в уютном ресторанчике, отделанном помешанным на театральном антике дизайнером, попивал аперитив, покуривал сигариллы и был готов к ужину, как перезрелая невеста к замужеству. Мобильный, с которого ему днем звонил Базилевич, был вне зоны действия, народ из ресторации укатил слушать оперу и по близлежащим музыкальным театрам, делать было определенно нечего, за исключением того, чтобы вкусно поесть.

Не мудрствуя лукаво, Сергеев заказал себе бутылку аргентинского красного, тарелку сыра и баранину с кускусом.

То, что Базилевич не появился вовремя, конечно, настораживало, но в планы Михаила не входило нянчить Антона Тарасовича, большого уже мальчика.

Задача Сергеева, полученная им от Блинова, была проста: обозначать непонятное движение, светиться всюду, изображая то ли противника, то ли конкурента, в общем — личность полностью мутную и непонятную, но при этом головы никому не отбивать, а, наоборот, способствовать тому, чтобы сделка по продаже техники все-таки состоялась и по как можно более высокой цене.

Антивирус же конкретных заданий и рекомендаций не давал: присмотритесь, определитесь, способствуйте, действуйте по обстоятельствам и по разумению… Главное — полная информация — кто, где, кому, почем. Расклад в такой позиции дороже денег.

Как на экскурсию отправлял, осматривать достопримечательности. Но это обманчиво, не та у Касперского «заточка»! Рекомендации — не мешать — как раз понятны! А вот поступать по разумению — это, знаете ли, материя тонкая. Сергеев воспринял напутствие Антивируса исключительно как приказ присмотреться и послушать. Сама сделка, по мнению Конторы, опасности для интересов империи не составляла. Пусть себе протекает пока, как задумано. А если мнение изменится, то Сергееву об этом сообщат всенепременно, благо в наш век мобильной связи и Интернета ни рацию с собой таскать, ни «закладки» отыскивать необходимости нет. И вот тогда-то уже никто не разрешит поступать по разумению. Только согласно приказу. Шаг вправо, шаг влево — расстрел. Прыжок на месте — провокация.

Покойный Мангуст разъяснял, что в таких случаях особого выбора нет. Скорость исполнения приказа должна превышать скорость распространения радиоволн. А еще лучше — предвидеть, каким этот самый приказ будет, каким выйдет из мозга страдающего паранойей начальства. Для того чтобы попытаться (только попытаться!) это предугадать, нужно или обладать полной информацией, или вообще ничего не знать о сути происходящего.

— Абсурд, — сказал тогда Кудрявый. — Как так может быть, товарищ инструктор? Если я владею информацией в полной мере, то могу хоть что-то предвидеть с определенной долей вероятности. А если я ничего не знаю? Как можно предугадать, если ничего не понимаешь?

Мангуст слушал Кудрявого с интересом, присев на край стола. Он, вообще, любил вот так сидеть на краю стола, боком, опираясь на одну ногу и покачивая второй. В такие моменты он удивительно напоминал хищную птицу: поднятые углом плечи, напоминающие сведенные крылья, особый наклон шеи… Казалось, что, впившись когтями в столешницу, в аудитории сидит старый облезлый гриф и упирается в Кудрявого черными, тусклыми глазами, то и дело затягивая их пленкой век. Если бы Мангуст внезапно захлопал крыльями и утробно заклокотал, роняя на пол перья, — Сергеев бы не удивился.

Но стоило Мангусту встать — и сходство с птицей исчезало. Он и вправду начинал напоминать зверька, имя которого получил на всю жизнь как кодовое. Видел Михаил Мангуста на тренировках и в бою — движения его были резкими и быстрыми, проследить за ними было практически невозможно и, что было особенно необычно, невозможно было уловить подготовку к атаке: переход от бездействия к действию не имел промежуточной фазы.

Шаман, и ему светлая память, рассказывал, что Мангуста и еще нескольких курсантов учил вьетнамец, неизвестно откуда появившийся в Конторе в середине шестидесятых. Правда ли это — никто из курсантов не знал, но было в грации куратора что-то нечеловеческое, противоречащее законам физики и обыкновенной анатомии.

Мангуст смотрел на Кудрявого из-под век, покачивая ногой и внимательно слушая логические построения курсанта. И ухмылка, именно ухмылка, назвать это улыбкой было невозможно, пряталась в уголках тонких, почти бесцветных губ.

— Все? — спросил он, не меняя позы.

Кудрявый кивнул.

— Мудрость, курсанты, заключается в том, что знаешь ли ты что-то, знаешь все или не знаешь ни хрена — на решение начальства не влияет никак. Оно будет принято по неизвестной вам формуле, по тайным для вас соображениям и может показаться совершенно безумным. Но первое и главное… Сколь идиотским оно бы вам не казалось — его надо выполнять. Вопрос к тебе, Кудрявый, ты у нас любознательный… Почему?

— Потому что приказы не обсуждаются, — протянул Кудрявый грустно.

— Правильно, — подтвердил Мангуст. — Все остальные причины вторичны, но давайте, если уж на то пошло, их рассмотрим. Только без пошлостей, товарищи курсанты. Мы с вами не в регулярных частях, фразы типа «я начальник — ты дурак» имеют место быть, но в нашей с вами профессии применяться не могут. У нас, если начальник дурак, то его подчиненные трупы. Сразу. Без вариантов. Он может быть подлецом, беспринципным, жестоким, кровавым и страшным, но только не дураком. Теперь дальше…

Он встал. Даже не встал, а просто перетек из одного состояния в другое — Сергеев не заметил, как это произошло. Вот Мангуст сидит, качая ногой в начищенном до зеркального блеска ботинке, а вот уже стоит в проходе между партами, заложив руки за спину. И все это в один момент.

— Все вы умные. Умеющие принимать решения. Аналитики. Мы вдобавок научили вас стрелять и драться. Выживать. Научили, чему могли. Думать научить нельзя, для того чтобы думать надо иметь соответствующий орган в организме. Но я должен научить вас еще и подчиняться приказам, смысл которых вы не понимаете. Подчиняться, несмотря на то что вам они будут казаться бессмысленными, глупыми и даже вредными порою.

Он остановился, дойдя до окна, за которым бушевала ранняя крымская весна. «Инкубатор» находился внутри военной части, окруженный забором с колючкой, со своим КПП и караулом. Часть, расположенная снаружи, тоже была непростая — пограничная, а значит, гебешная. Мангуст смотрел, как по дорожке, по краю которой лохматились бело-розовыми лепестками цветущие абрикосы, идет взвод, впечатывая каблуки сапог в рыжий песчаник. Слышен был мерный топот и голос старшины: «Левой, левой, раз-два-три! Левой, левой!»

— В нашей профессии человек, работающий «в поле», видит только маленькую часть большой картины. Представьте, что вы смотрите на мир через неподвижный перископ. Только часть, что за границами бинокуляра, вам неизвестна. В том, что происходит внутри вашей «картинки», вы настоящие спецы. Я уже говорил, что вы у нас самые умные и грамотные — лучше вас нет. Вы посылаете в Центр информацию, свой анализ событий, свои соображения, и оттуда, из Центра, приходит приказ. Страшный по форме и содержанию. Совершенно невозможный к исполнению. Противоречащий всему, что вам внушалось много лет, с самого детства. Но…

Он повернулся к молчащей аудитории и медленно, словно пытаясь заглянуть в глаза каждому, обвел класс взглядом.

— Приказ нужно выполнить, потому что тот, кто его отдал, видит всю картину. Он над картой. И его расчеты несоразмеримо сложнее ваших. И то, что вам кажется бессмыслицей, для него одно из событий, позволяющее продолжиться всей логической цепочке. Положим, что вам приказано помочиться перед дворцом английской королевы, выкрикивая при этом «Да здравствует Шотландия!» с ирландским акцентом…

Аудитория заулыбалась. Хихикнул Кулек, растянул рот в улыбку Гусь. Сергеев тоже не удержался от смеха.

— Смешно, товарищи курсанты? Так? Бред! Абсурд! А выполнять надо! Я на полном серьезе говорю: получив такой приказ, вы должны немедленно проследовать к главным воротам Букингемского дворца, достать конец и помочиться прямо на сапоги гвардейцам. Почему? Да потому, что тот, кто отдает вам приказ, знает, что этот поступок вызовет определенные реакции английских властей, например арест. И вы попадете в тюремную камеру и, будьте уверены, в ту самую тюрьму, где содержится нужный нам человек! Например, связанный с активистами шотландских сепаратистов, с которыми мы до сих пор не имеем стабильных отношений. И кто-то другой, работающий в этой же тюрьме, действующий по просьбе друга, которого, в свою очередь, попросил его близкий товарищ, направит вас в одну камеру с этим человеком. И не просто так, с кондачка, а потому что ваш психологический профиль полностью подходит для налаживания контакта с вашим будущим сокамерником… Улавливаете, о чем я?

— Мы будем иметь нового знакомого, — начал Сергеев, — связанного с шотландскими сепаратистами. Человека, который будет нам доверять, естественно, в определенных пределах. И мы сможем установить контакт с ним в нужный нашему начальству момент.

— Возможно и такое развитие сценария, — охотно согласился Мангуст. — Вполне. Но это самый простой вариант. Линейная логика. А если я скажу, что все это затевается для того, чтобы подписать выгодный контракт на поставки мяса в СССР из Аргентины в следующем году? Вы поверите?

— Ну… — Пожал плечами Гусь и посмотрел на Кулька, а потом опять на Мангуста. — Да ну… И при чем здесь Аргентина?

— А верить надо, курсанты, — произнес Мангуст и плотно сжал и без того узкие, бледные губы. — Потому что я говорю вам абсолютную правду. Это совершенно реальная операция, правда на сапоги гвардейцам мочиться не пришлось. Обошлись без оскорбления Ее Величества. Но… Никто, слышите, никто из нас не может видеть всей картины целиком. Вы «в поле», вы бегаете по той самой карте, по шахматной доске, на которую сверху смотрит стратег. И должны ходить так, как ему угодно — не иначе! В противном случае, не хочу вас пугать, но вас ликвидируют при первом же удобном случае. Сдадут, как отыгранную фигуру. Сбросят с доски. Ваш отказ обоссать сапоги королевских гвардейцев приведет к срыву долговременных планов великой державы. По сему вспомните то, с чего мы начали сегодняшнюю беседу. Обладание или необладание полной информацией о конкретном участке операции в данный момент никак не поможет вам предугадать действия стратега, управляющего вами. Ваше дело — выполнять распоряжения. Это ясно? — спросил Мангуст, повысив тон.

— Так точно, товарищ куратор! — рявкнул класс в ответ.

— А теперь секрет, — сказал Мангуст без тени улыбки на лице. — Решение стратега все-таки зависит от того, какую информацию и в каком количестве вы ему дадите. Зависит от вашего ума, пронырливости, подготовленности, наглости, умения анализировать и только иногда от умения стрелять. Глупо думать, что те, кто играет «в поле», ни на что не влияют — влияют, еще и как. Но не на стратегию, не на глобальный план, а на его составляющие — на видение каждого участка проблемы. Когда вы исполняете приказ, не думайте — это вредно для работы и здоровья. Но до того как приказ отдан, вы должны быть образцами проницательности и системного мышления.

Он обнажил зубы в улыбке, медленно, как будто бы неспешно вынимал из тугих ножен шашку.

— И я здесь для того, чтобы научить вас еще и этому.

Склонившийся в поклоне официант плеснул в бокал немного красного вина, оставившего на сверкающих стеклянных стенках розовые следы.

Сергеев вынырнул из воспоминаний, как ныряльщик из морских глубин, с усилием преодолевая толщу прошедших лет.

Вино было терпким и теплым на вкус — от него пахло нездешним зноем, красноватой крошащейся землей виноградников и воздухом высокогорья. Даже представился кондор, парящий в ослепительно голубом небе, огромный, как учебный планер, шорох виноградных листьев, которыми играет пришедший с заснеженных вершин ветерок, и подол крестьянского платья, полный тяжелых, покрытых беловатой пыльцой гроздьев, налитых сиреневым соком. И нежный голос самодельной глиняной окарины…

Времена, страны, люди, потери. Все, что оставляло шрамы на теле. Все, что оставляло шрамы в душе.

Как просто было, наверное, Антивирусу-Касперскому, взять его на крючок. Ведь результат разговора был заранее известен и он всего лишь проявил терпение. Кто просчитал все до слова, до жеста? Конторские психологи? Не исключено. Уж у кого-кого, а у них материала более, чем достаточно. Сколько еще таких же уставших, мечтающих о покое отставников из Конторы потом хандрят и видят во сне горящие сухогрузы, порхающих среди лиан разноцветных колибри и мечутся по влажным от пота подушкам не в силах вдохнуть прозрачный, как хрусталь, вкусный воздух предгорий Кордильер? Они ждут шипящей адреналиновой струи, вскипающей в венах, как нарзанный источник, но ее все нет и нет и тянутся карамельно-приторные и липкие, словно растаявшая на солнце смола, дни. И они слагаются в унылые, похожие друг на друга оглушительно спокойные годы, в которых не случается ровным счетом ничего, кроме инфаркта или инсульта да обманутого ожидания.

Михаил смочил губы в вине еще раз, одобрительно кивнул официанту, моментально наполнившему бокал на две трети (на белую скатерть упала рубиновая тень), попросил принести бутылку «Эвиан» и ухитрился почти не удивиться, когда из-за спины гарсона вынырнул, как черт из коробочки, и уселся напротив него…

Нет, не долгожданный Базилевич, а вовсе неожиданный гость!

В черном летнем костюме из дорогущей шерсти, в легчайшей хлопковой рубашке, с белоснежным оскалом зубов и тяжелым, как бетонная плита, недружелюбным взглядом черных глаз за столик опустился не кто иной, как Хасан по кличке Нукер.

Сергеев услышал знакомый по разговору в Борисполе присвист при дыхании (шрам от пули в районе трахеи выглядел как скрученная в узел кожа, бордово-серый на загорелой шее), а потом Хасан погасил улыбку под щеткой черных усов и сказал, похрипывая и шипя, словно старая грампластинка: «Салам!»

— Здравствуй, — ответил Михаил по-английски и отдал приказ уже в спину отходящего официанта: — Еще раз меню и повторите воду, пожалуйста!

— Как я понимаю, господин Базилевич не придет, — обратился к Хасану Сергеев, откидываясь на стуле.

На носу араба опять красовались очки, не металлические, как в прошлый раз, а более легкие, современные — пластиковые линзы, соединенные несколькими кусочками золотой проволоки, но он смотрел на Михаила поверх них, чуть наклонив голову, отчего выражение его лица казалось ироничным, что не уменьшало недоброжелательности во взгляде.

— Не придет, — откликнулся наконец араб. — Но это не беда. Зато я пришел поговорить с тобой. Так будет лучше.

— Как сказать, — возразил Сергеев дружелюбно. — Я должен был говорить с Базилевичем. Он не появился. Объясни, почему я должен беседовать с тобой, Хасан?

Глаза араба на мгновение вспыхнули, вскипели огненной пеной и снова погасли, прикрытые крышками век. Михаил понял, что тот подавил в себе сильное желание броситься на собеседника или швырнуть ему в лицо что-нибудь по-настоящему оскорбительное, но справился с собой.

«Эгей, — подумал Сергеев неожиданно весело, — если ты так не любишь меня, еще не зная хорошо, что будет с тобой потом, когда мы поближе познакомимся? И не от твоих ли неуклюжих ребят я ушел днем, мой добрый арабский друг, что ты так злишься? Или твои сидели в «ауди»?»

— То, что продает твой хозяин, он продает мне, — просвистел Хасан. — Вот почему ты будешь говорить со мной.

— Это все? — спросил Михаил и пригубил вино. — Могу тебя огорчить, Хасан. Блинов мне не хозяин. Я не обязан говорить с тобой.

— Я видел тебя с Блиновым и Рашидом.

— И Рашид мне не хозяин. Мы друзья. Я тоже видел тебя с ними, Хасан. И что это значит? Каждый, кто стоит рядом с тобой, — твой хозяин?

— Ты работаешь на них.

— Я работаю с ними, а не на них. Улови разницу, Нукер.

— Вот даже как? — спросил араб, кривя рот. — Ты знаешь, как меня называют? Это твои партнеры тебе сказали? Ты же для них партнер?

— Партнер, — подтвердил Сергеев.

Подошедший официант поставил перед Хасаном запотевшую бутылку с водой и попробовал передать тому в руки переплетенное в старую кожу меню.

— Только вода, — прошипел Хасан, клекоча раненым горлом, да так, что официант мгновенно испарился. — И все! — он снова вперил взгляд в переносицу Сергееву. — Значит, партнер? Думаю, что ты мне врешь… Но примем на веру! Партнер… Что ж, это немного меняет дело. Но не настолько, чтобы ты отказался со мной говорить.

Сергеев вздохнул разочарованно, ухватил с тарелки кусочек сыра, разжевал, запил глотком вина и только после этого спросил медленно звереющего от паузы Хасана:

— А куда делся Базилевич?

Если бы взгляды могли испепелять, то в эту секунду оставшиеся от Сергеева легкие серые хлопья, медленно кружась, осели бы на пол.

— У меня, собственно говоря, только два вопроса, так что ты особо не нервничай, — продолжил Михаил, высматривая на тарелке следующий кусочек сыра. — Как в старом анекдоте. Вопрос первый — что тебе нужно от моей скромной персоны? И второй — куда делся Базилевич? Ответишь — будем продолжать беседу. Не ответишь — разговора не будет. Я на разговоры с тобой не уполномочен. А собственного желания разводить с тобой антимонии, извини, нет никакого. Ну, не раздувай ты так ноздри, Хасан! Я тебя все равно не боюсь!

Хасан выругался на фарси витиевато и мощно. Если бы Сергеев не был сдержанным от природы человеком, в ресторане могла случиться банальная драка — оскорбительно получилось, однако! Надо будет запомнить!

— Не понял, — сказал Сергеев, глядя собеседнику в лицо. — Но звучит мелодично. Ты решил прочесть мне стихи?

Нукер рассмеялся, откинув жилистое, крепкое, как бамбуковый ствол, тело на спинку обтянутого красным плюшем стула. Но смех этот был невесел. Смех этот вызывал невольный холод внизу живота и подсасывание под ложечкой.

— Это хорошие стихи, — проговорил он, подняв одну бровь. — Жаль, у меня нет желания их переводить. Но они бы тебе понравились!

— Не сомневаюсь. Где Базилевич?

— В гостях.

— У тебя?

— У меня.

— Зачем он тебе, Хасан?

— Он мне ни к чему. Только мне не понравились некоторые вещи, которые произошли за последнюю неделю.

— Например?

— Например, твой приезд.

— Я приехал только сегодня.

Араб снова оскалил в улыбке свои белоснежные зубы.

Английский его был, несомненно, хорош, гораздо лучше, чем он хотел показать. Свирепое, как берберский лев, «дитя пустыни» вполне могло иметь и оксфордское образование.

— Вот твое прибытие и было достойным финалом… Знаешь, для меня не секрет, что твои партнеры могут по-разному вести бизнес.

— Точно, — сказал Сергеев, лицом изображая: «Вспомнил! Точно, вспомнил!». — Кажется, что в тот раз, когда мы с тобой познакомились, они тоже вели бизнес странно. Собирались продать груз одним, а продали другим… Да? Только странность была тебе на пользу. Это ты имел в виду?

Бровь Хасана снова взлетела вверх.

— Возможно. Только на этот раз я сомневаюсь в том, будет ли это мне на пользу.

— Ну это как дело повернется, — произнес Сергеев, наблюдая за тем, как в проходе между столиками появился официант с его заказом на подносе «под старину». — Знаешь, обстоятельства бывают разные. Мне, например, кажется, что от работы с тобой можно получить головную боль и лишние дырки в теле. Это, конечно, частности, но, как говорил один философ, с трудами которого ты, конечно, знаком: «Практика — критерий истины». Если хочешь знать мое мнение, то мне не понравилось, что сразу после твоего отлета меня и Блинова чуть не зажарили по пути из аэропорта.

— Это был не я, — Хасан покачал головой. — У меня не было причин злиться. Скорее, наоборот. Рашид помог мне решить вопрос. И Блинов выполнил условия договора.

— Выполнил для тебя. А для кого-то другого не выполнил. Именно поэтому в нас и стреляли.

— Это не я, — повторил Хасан с нажимом. — Палестинцы. Ливийцы. Ниггеры. Выбери сам. Но не я.

Он так и сказал: «Ниггеры». Слово прозвучало громко, подходивший к столику официант, смуглый, высокий пакистанец, слегка изменился в лице.

— В том деле было так много посредников, — продолжил Нукер, кривя губы, — что разобраться в том, кому именно отдавили мозоль, очень трудно.

— Да? — переспросил Сергеев. — Трудно? Если не хотеть, то все трудно! Ты меня удивляешь! Поговори с посредниками с нашей стороны… Они живы и здоровы! Они не сменились! Кстати, ты не находишь это удивительным, Хасан? А я нахожу. Понимаешь ли, в таких вот ситуациях, ну я имею в виду, когда одного покупателя предпочитают другому, который заплатил больше, в первую очередь страдают посредники. Такая у них судьба. А тут кто-то пытался укусить хозяина. Это неправильно. Откуда было известно, кто хозяин? Откуда было известно, что груз ушел на сторону? Уж чего проще изобразить, что сделка сорвалась… Только для этого надо вернуть деньги. А вернули ли деньги, Хасан? Этого никто не знает. Слишком много вопросов без ответов, мой арабский друг, слишком много…

Он внимательно посмотрел в глаза Хасану, который уже не улыбался, а смотрел своими выпуклыми, черными, со слюдяным блеском, восточными очами прямо Сергееву в зрачки.

— Я, как человек незамысловатый и не склонный к интригам, вполне могу сделать вывод, что кто-то умный, осторожный и циничный решил, что кормить лишние рты накладно. Вот только почему он посчитал лишним ртом не посредника здесь, а хозяина там? Рассказать о своих предположениях?

Нукер молчал, только желваки играли под тонкой, синеватой кожей его щек.

— Мне и самому интересно, — признался Сергеев, аккуратно накрывая хрустящей салфеткой колени, — вычислить стрелявшего. И хоть говорить с тобой меня никто не уполномочил, все же поделюсь. Безвозмездно, Хасан, совершенно безвозмездно.

Представь себе, что у некоего посредника, например возьмем в порядке бреда господина Базилевича, складываются тяжелые отношения с одним из хозяев прибыльного и совсем уж нелегального бизнеса. Предположим, опять-таки в порядке бреда, что сильно не нравится ему господин Блинов… Это просто предположение, разумеется… Ты же понимаешь?

— Я понимаю, — просвистел простреленным горлом Хасан, не меняя каменного выражения лица.

— И вот господин Базилевич, который, как известно, у себя на родине почему-то считается лидером оппозиции в изгнании, решает, что может играть в оружейные игры сам. Контакты с покупателями на Западе и Востоке у него есть. А на Украине существует масса людей, которые спят и видят, как урвать кусок от поставок оружия разным режимам. Ведь бизнес не становится менее привлекательным оттого, что находится в чужих зубах. Даже наоборот, как приятно выдернуть чей-то кусок прямо из горла! И, поверь мне, люди, которые могут «съесть» такие контракты, есть, Хасан, и это совсем непростые люди. Они способны на многое, если не на все.

— Этого не может быть! — произнес Нукер с явным облегчением в голосе. — Я знаю Базилевича. Он никогда не пойдет против Блинова. Никогда не пойдет против Рашида. И никогда не пойдет против меня. Блинова он боится. Рахметуллоева он боится. Он всех боится. А меня он не просто боится, а так, что потеет при встрече.

Он хохотнул отрывисто.

— Базилевич, играющий свою игру! Это смешно!

Сергеев вспомнил запись, сделанную коллегами Касперского, которую не так давно просматривал у себя на Печерске, вспомнил тяжелый, полный пещерной ненависти взгляд Базилевича, упирающийся в жирную спину Блинова, и пожал плечами.

— Не буду спорить.

На самом деле существовало еще множество теоретических возможностей побороть «потный» страх Антона Тарасовича перед грозным сыном пустынь. Например, более сильный страх перед кем-нибудь другим. Базилевич героем не был, и испугать его до полусмерти было делом не очень трудным. Хасан рядом — боимся Хасана. Нет его — боимся другого. А вот ненависть к унижавшему его постоянно Блинову (ах как сверкали глаза Антона Тарасовича во время памятного разговора!) побороть, по мнению Сергеева, было уже нельзя. Лопнул сосуд. Переполнился.

Мог, мог пан Базилевич сдать своего шефа, мог согласиться на все, пообещай ему противная сторона смерть Владимира Анатольевича в виде гонорара. Мог, ибо хотел этой смерти так сильно, что вполне был способен переоценить свои организаторские способности и возомнить, что в состоянии перетащить на себя Блинчиков бизнес. Но Сергеев прекрасно понимал (в конце концов, кого на что учили?), что на Блинове цепочка не заканчивается. Скорее уж, с него начинается самое интересное, что в этом бизнесе есть «закулисье».

Сразу же за ним стояли стеной Титаренко и Сидорчук, за Титаренко и Сидорчуком виднелись грозные по стати в генеральских фуражках с высокими тульями. В тени генеральских плеч скользили силуэты таинственных цивильных с непривычно ровными, «деревянными» спинами и профессионально скупой жестикуляцией, а там уж, за ними, находились и совсем заоблачно расположенные фигуры, облеченные властью государственной в самом прямом смысле этого слова.

Бизнес на оружии делается руками авантюристов, но владеют им столпы общества. Об этом правиле пану Базилевичу стоило вспомнить. Хотя бы потому, что в работающей схеме в роли авантюриста выступал он, а Блинов и прочие персонажи, скорее уж, были столпами, если вообще были видны. Управлять всегда удобнее из-за кулис, а ежели Антон Тарасович возомнил, что может обрезать нити и выступить на арене самостоятельно, что ж, туда ему и дорога. Упокой, Господи, его грешную душу.

— Мне трудно найти другое объяснение тому, что произошло, — сказал Сергеев. — И, если честно, Хасан, я не обязан тебя убеждать. Не затем я приехал…

— А зачем? — спросил араб.

— Затем, чтобы на этот раз все прошло гладко. Без сбоев.

— С чего это твои друзья решили, что что-то пройдет не так? — в голосе Хасана звучала откровенная подозрительность. — Готовят что-то?

От тарелки, стоящей перед Михаилом, пахло так, что он мог посоревноваться в слюноотделении с собаками Павлова.

«В самом деле, какого черта!» — подумал Сергеев и взялся за нож и вилку, отметив, что его спокойствие действует на собеседника, как красная тряпка на половозрелого быка.

— Я, Хасан, не имел планов видеть тебя. И нельзя сказать, что я счастлив нашей встречей. Не будь параноиком. Нет никакого заговора против тебя. Есть сделка, которая должна завершиться во что бы то ни стало. Есть Базилевич, который давно должен стоять на дне Темзы с бетонной пасочкой на ногах. Есть люди в Киеве, которые начали волноваться из-за некоторых несоответствий. И есть я. Человек, которому надо проблему решить. И тут вместо ожидаемого Антона Тарасовича появляешься ты. Угрожаешь, хамишь, стихи читаешь… Что тебе нужно, Нукер?

— Мне нужно, чтобы ты довел сделку до конца.

— Тогда можешь расслабиться. Наши планы совпадают.

— Не думаю, — бровь Хасана опять стала углом, голос все больше напоминал змеиное шипение.

— Вот что мне более всего претит в вашей религии, — сказал Сергеев, смакуя вкус блюда, стоящего перед ним, — так это то, что, обманывая меня, ты даже не грешишь. Нельзя же так бесцеремонно врать. Я ведь понимаю, что в этой истории покупатель не ты.

Нукер осклабился.

— Жадность — плохое качество, Хасан. Ты рискуешь вызвать гнев с обеих сторон. И со стороны продавца, и со стороны тех, кого ты собрался подвинуть. Опять дашь больше?

— Не дам. На этот раз у меня нет таких полномочий. Но груз мне нужен.

— Дело твое. Рискуешь своей головой. Но есть еще один аспект проблемы. Мои партнеры. Прошлый раз груз ушел в другую сторону. Второй раз им такое с рук не сойдет…

— Не волнуйся, — сказал Хасан. — На этот раз все будет не так. Груз поступит по назначению.

— Вот даже как? — переспросил Сергеев. — Интересно. Наш Иисус когда-то накормил десятью хлебами несколько тысяч страждущих. Надеюсь, что с именем Аллаха на устах тебе удастся сделать так, чтобы один груз благополучно пришел в два разных места. Я на это с удовольствием посмотрю.

— Он не придет в два места.

— Тогда о чем мы говорим?

— Мы говорим о том, что груз исчезнет по дороге. Африка — опасный континент. Джибути — мятежная провинция.

Сергеев помолчал, внешне сохраняя абсолютное спокойствие.

«Как много, однако, можно узнать за короткое время. Интересно, Базилевич жив? А если жив, то цел?»

— Он жив, — сказал Хасан, предугадывая вопрос и явно наслаждаясь моментом. — Я его и пальцем не тронул. Ты это хотел узнать?

— Это хорошо, — произнес Сергеев неторопливо. — Хотя, если честно, мне на это наплевать. Блинов и Рашид знают о том, что ты задумал?

Нукер рассмеялся.

— Пока нет. Ты им скажешь. Потом.

— Почему ты не договорился с ними? К чему столько сложностей? Купить всегда легче, чем украсть. Это всего лишь вопрос денег…

— Знаешь, деньги всегда имеют хозяина. А украсть всегда дешевле.

— Ну, — протянул Сергеев, — я бы так не сказал…

— Тут не о чем спорить!

— Хорошо. Не будем. Зачем тебе для этого я?

— Ты украдешь для меня этот груз, Сергеев.

Теперь рассмеялся Михаил.

— Я?! Хасан, ты это о чем?

— Я о том, что груз уже приближается к Восточному побережью. И завтра нам надо быть на месте.

— Нам — это кому? Мне и тебе?

— Остальные ждут нас там.

— Осталось выяснить одно, что может заставить меня выступить на твоей стороне? — спросил Сергеев. — Я не Базилевич. Со мной так просто не получится.

— С тобой получится еще проще, — сказал Хасан, наблюдая за ним поверх линз своих щегольских очечков. — Значительно проще, чем ты думаешь.

Он улыбнулся всеми мышцами лица, словно это было не человеческое лицо, а игрушечная клоунская маска из мягкой пористой резины, одевавшаяся на пальцы, — у Сергеева была такая в далеком детстве. Улыбнулся всем, кроме глаз: они оставались прежними — настороженными, злыми. И добавил:

— Умка.

Государь император всея Руси Александр Александрович Крутов был слегка обескуражен. Предстоящая встреча напрочь ломала установившуюся традицию: государь не дает аудиенций в Дни празднования возрождения династии. В эту неделю император не занимался делами уже пять лет. И, справедливости ради, надо отметить, что помимо десятидневного отпуска на Байкале и нескольких уик-эндов на родной Балтике, в Петергофе, эти дни были единственными днями за год, в которые над Александром Александровичем не довлели дела государственной важности.

Другими делами Крутов давно не занимался.

Но Бидструп настаивал на встрече, а однокашникам, тем более при таких, тобою же выданных, погонах, не отказывают. Не стал бы Паша бить в колокола, если бы не имел на то оснований. Ой, не стал бы… Он, и веские причины имея, скорее, промолчит, чем станет паниковать по пустякам! А тут… Официальное «мыло» на Императорский секретариат, личный звонок референту… И все это после официального ответа, что государь император в праздничные дни не принимает никого.

Отправляя Бидструпа «рулить» Конторой, Александр Александрович полагал, что проблем с Павлом Андреевичем возникать не будет. И, надо сказать, до настоящего времени их не возникало. Значит, повод так настаивать есть, и повод существенный.

Контора существовала в «спящем» режиме, практически не оказывая влияния на политику империи, выполняя исключительно представительские функции и тайные поручения государя императора только последние годы, — это случилось уже после потопа и было личным распоряжением Крутова. После тех памятных событий, страшных обвинений со стороны недругов и под угрозой возможной «засветки» эта маскировка была единственным шансом вывести Контору из-под удара. Терять людей, прошедших уникальную школу, проверенных и преданных империи и ему лично, государь император не хотел. Оставлять же активной действующей единицей — просто не мог.

Не стал он и «зачищать» Контору — хоть решимость и определенные возможности к тому были — просто на время официально отодвинул от реально важных дел, облагодетельствовал, закрыл глаза на «подработки» (все руководители страны закрывали глаза на «халтурки» конторских ребят начиная с 1991 года, иначе и Конторы б уже не было!) руководства. И даже способствовал кое в чем, направляя энергию бывших подчиненных в нужное империи и себе русло.

Бидструп после назначения ожиданий не обманул. Официально не относящаяся к Службе внешней разведки Контора, не высовываясь и не требуя орденов на грудь, постепенно восстановила старые агентурные связи, наладила сбор информации и даже потихоньку занималась вербовкой в дружественных и недружественных странах. Учитывая специфику прежних дел «конторских служащих», и агентура вербовалась специфическая, боевая и отчаянная — не «белые воротнички» или профессура, а пригодная к решению самых разнообразных проблем и самыми нетривиальными методами.

В расколовшемся на части мире иначе было нельзя.

Мир зависел от того, что скажет Россия, что сделает, как на кого посмотрит. СССР проиграл гонку вооружений, но Россия выиграла сырьевую гонку. Газ, нефть и уголь правили бал. Центры мирового сосредоточия силы давно уже совпадали с нефтяными и газовыми залежами.

Россия.

Арабский мир.

Южная Америка.

Китай, конечно, был могуч, но плотно сидел на нефтяной игле. Европа, раздираемая национальными противоречиями, была ближе к России, чем к Америке и особого выбора — с кем дружить — не имела, посему дружила, но с видимым отвращением, на которое и самому Крутову, и его империи было свысока наплевать.

Тот, кто обладал ресурсами, обладал всем. Российская империя ресурсами обладала. А значит, обладала и почти неограниченным влиянием.

Жалкие части, оставшиеся от бывшего южного соседа, разделенные безжизненной Ничьей Землей, ненавидели друг друга, но транспортировке сырья на Запад не мешали ни в коей мере. Более того, отошедший к империи кусок обладал запасами угля и развитой индустрией. То, что называлось Конфедерацией, было, конечно, как бельмо на глазу, то есть раздражало государя императора самим фактом своего существования. Александр Александрович, будучи сторонником проведения в жизнь очень жестких решений, иногда, читая последние известия с новостных лент и ругательные, переведенные с мовы статьи из «Львовского вестника» или «Конфедерата», едва сдерживал нетерпеливый зуд в конечностях. Но осознание того, что он может решить проблему одним движением брови, делало его гуманнее и терпеливее, чем ему хотелось бы.

Существующее положение вещей устраивало все стороны.

Между Европой и Россией лежала Конфедерация. Между Восточной Республикой и Конфедерацией — Ничья Земля.

По охраняемым пуще глаза трубам постоянно текло черное и голубое золото, превращаясь в достояние империи, в основу ее растущего год от года могущества. И за то, чтобы его страна оставалась лидером, Александр Александрович был готов отдать многое, хотя и не все.

Положение обязывало принимать Бидструпа в Кремле, в зале для аудиенций, хотя Крутову было бы проще пройти по подземному переходу до персональной электрокары и через несколько минут выйти в подвалах здания на Лубянке.

Там и обстановка была более привычной и рабочей, да и все, что нужно, под рукой. В любое другое время Александр Александрович так бы и сделал, сменив удушающий парадный мундир, украшенный золотым шитьем и бриллиантовой Императорской звездой, на любимый серый костюм, а высокие сапоги с голенищами мягчайшей кожи — на простые кожаные туфли от Зилли, но не на этой неделе.

Два сотрудника безопасности, выряженные («Как шуты!» — со злостью отметил Крутов) в ливреи и парики, распахнули перед ним огромные двустворчатые двери, и, степенно ступая по надраенному до зеркального блеска паркету, Александр Александрович вошел в зал для аудиенций.

Секретари уже стояли «во фрунт», хотя их присутствие было вовсе не обязательным. Все происходившее в аудиенц-холле записывалось множеством камер и микрофонов. В основном для истории, но иногда и для других целей — прежняя профессия Александра Александровича давала о себе знать.

Крутов пересек зал и, взойдя на ступенчатый подиум, уселся в стоящее на возвышении кресло. Сама процедура более всего напоминала ему восшествие на насест, и государь император в который раз за день мысленно обругал обязательный протокол матерными словами. Сидя в рабочем кресле, более всего напоминающем трон, Александр Александрович мог взирать на окружающих с высоты, обеспечивающей ему психологическое превосходство, тем более что ростом государь император не вышел. Но, несмотря на малый рост, Александр Александрович в жизни не испытывал от этого ни малейшего неудобства. Какое значение имеет рост, если характер Крутова позволял ему ставить на колени людей вдвое выше его?

Он уселся, расположившись в неудобном, обитом пурпурным бархатом, кресле с максимальной степенью раскованности, которую позволял парадный (мать бы его!) мундир, и кивнул головой церемониймейстеру, стоящему у дверей, ведущих в приемную.

— Его превосходительство, — заголосил церемониймейстер с легким дребезжанием в голосе, — генерал-лейтенант Девятого управления Императорской жандармерии господин Кукольников!

«Как демократично звучит — господин! Просто господин! — подумал Крутов между делом. — А ведь мог бы и подсуетиться Бидструп, однозначно же мог, через Дворянское собрание. Там и не пикнули бы, сам Трубецкой бы ему биографию придумал и сам бы и нарисовал, так что и комар носа б не подточил. Кем там у нас был Трубецкой до возрождения нации — неудавшийся художник и талантливый фальшивомонетчик? А теперь? Потомственный дворянин «до двадцать второго предка», шеф-редактор журнала «Вестник российского дворянства», председатель Дворянского собрания. Ему друзья в верхушке славной жандармерии нужны как воздух, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах старое дерьмо не хлынуло через все щели. Но не подсуетился Пал Андреевич, за вымя Трубецкого дергать не стал, не стал и в общей очереди толкаться. Надо ему, что ли, титул пожаловать, а то в таких чинах, а без титула…»

Крутов поглядел на идущего к нему через длиннющий зал генерал-лейтенанта Кукольникова, седого, широкого в плечах и начавшего основательно тяжелеть в талии, в голубом мундире дорогого сукна с расшитыми золотым шнуром эполетами, и отчего-то загрустил. Ему стало холодно в этом зале, с уходящими в бесконечность расписными потолками, вызолоченном, как рыночный балаган, и при этом полном брезгливого, показного величия.

За окнами Кремля стояла московская зима, морозная и ветреная, с летящей по широченным проспектам поземкой, с хрусткой снежной коркой поверх замерзших ноябрьских луж. Кипел огромным муравейником город — многолюдная столица великой империи, сердце России, горящее неоновыми огнями витрин, синеватым свечением ртутных фонарей и многоцветными пожарами гигантских реклам. Причудливо подсвеченные, вздымались над старыми кварталами маковки соборов и церквей, в которых вот уже пять дней шли круглосуточные службы во славу праздника Дня возрождения династии, бежали по улицам окутанные выхлопами коробочки автомобилей, станции метро всасывали и выплевывали многотысячные толпы народа.

Его народа.

В аудиенц-холле было тепло — холод гнездился где-то в спине Крутова, вдоль позвоночника. Возможно, это было возрастным ощущением: несмотря на постоянное внимание лучших врачей и медикаменты, заставлявшие семидесятитрехлетнее тело функционировать, как организм сорокалетнего мужчины, Александр Александрович иногда переставал чувствовать себя молодым, а ощущал себя именно на свой возраст, но отчаянно молодящимся.

Будучи по природе человеком хладнокровным и прагматичным, Крутов неожиданно для себя начал рассуждать о грузе прожитых лет, призраках прошлого и прочей ерунде, которую ранее всегда отметал в сторону не задумываясь.

Правда, о рассуждениях этих никто не знал — рассуждать и сомневаться государь император мог позволить себе только в одиночестве. О его мыслях не догадывалась даже супруга, когда-то самый близкий Александру Александровичу человек. Впрочем, виделись они в последнее время редко, говорили при встречах все больше о безделицах: Лилия Афанасьевна была чрезвычайно увлечена благотворительностью и воспитанием внуков, а политикой — ни внешней, ни внутренней — не интересовалась уже давно, как раз с того времени, как по ее родной Украине прошла губительная Волна. Такая же волна, не менее разрушительная, прошла тогда же по их взаимоотношениям, и вместо дружбы и взаимопонимания в них воцарилась Великая сушь. К ней Александр Александрович тоже привык, нашлись в жизни дела и поважнее, но, если быть до конца откровенным, по жене все же скучал.

Он понимал, что одиночество — удел великих, но смириться с такой платой за власть не хотел. Хотя смог же в результате. В одиночестве тоже есть свои плюсы.

Вот только этот холод в спине, пускающий щупальца в само средостение…

Проще думать, что это возрастное…

Кукольников пересек зал, остановился и склонил голову в почтительном поклоне. Склонил, но ровно на столько, как это требовал протокол. Павел Андреевич был человеком гордым, лишенным раболепия и жадного подобострастия, которым отличались множество его коллег. Такого поведения в присутствии государя императора было достаточно, чтобы прослыть при дворе личностью героической.

Из-под черных, густых бровей, контрастирующих с седой шевелюрой, на Крутова глянули спокойные серые глаза: правый живой и блестящий, левый слегка замутненный. Кукольников страдал сахарным диабетом и с каждым годом видел хуже и хуже, благо что только на один глаз.

Генерал-лейтенант выпрямился, расправив плечи. В тишине чуть слышно звякнули ордена.

— Мое почтение, Ваше Императорское Величество! — произнес он.

— Здравствуйте, генерал!

Голос у Павла Андреевича был вовсе не командный. Тихий, с мягкими тонами, приятный и без металла. Таким голосом хорошо рассказывать сказки внукам (их у Бидструпа было три), беседовать о литературе или искусстве. Но впечатление, создаваемое бархатистой речью, было обманчиво. Кукольников был человеком жестким. Даже не так — жестоким. И биография у него была такая, что начни он рассказывать внукам не сказки, а истории о своей служивой жизни, мальчики могли бы вырасти заиками. Невеселый, в общем-то, человек был Павел Андреевич, совсем невеселый, но честный, профессиональный и беззаветно преданный, но не государю императору, а идее империи, за что и был ценим Крутовым чрезвычайно.

— Прошу прощения за то, что нарушил протокол, но поверьте, государь, ситуация не терпит промедления.

Крутов встал с неудобного, как походный стульчак, кресла и спустился вниз, к стоящему справа от подиума столу, делая приглашающий жест в сторону Кукольникова. Генерал последовал за ним.

— Просил бы у вас разрешения доложить наедине.

— Оставьте нас, — сказал Александр Александрович секретарям.

На секунду он задумался, а потом добавил:

— И запись отключите. Я позову, если понадобитесь.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — произнес Кукольников.

Секретари вышли в приемную, охрана исчезла за дверями.

— Брось, Паша, — сказал Крутов с облегчением. — Достало это все. Садись.

— Спасибо, Александр Александрович, — внешне Кукольников слегка «оттаял», но Крутов обратил внимание, что присесть Бидструп не торопился, соблюдая субординацию. — Я постараюсь много времени не занять…

— Сколько будет нужно, столько и займешь. Ночь уже. Мне особо торопиться некуда. Разве что спать. А какой у нас, стариков, сон…

Кукольников был на три года младше Крутова, но выглядел лет на десять старше. Александр Александрович явно кокетничал.

— Как я понимаю, случилось что-то серьезное. Иначе ты бы принял решение сам.

— Достаточно серьезное, Александр Александрович… И, хотя проблема больше по моему ведомству, я опасаюсь, что мне не хватит ни ресурсов, ни сил, чтобы ее решить.

— Ты меня пугаешь? Или интригуешь?

— Сложный вопрос…

Кукольников улыбнулся краем рта. И несколько вымученно, как заметил Крутов. В голове у государя императора зазвенели тревожные колокольца: прежние профессиональные навыки стремительно пробуждались от летаргического сна власти.

— Скорее уж, не это и не то, Александр Александрович. Испугать вас — себе дороже. Испуганным я вас не видел никогда, а вот вышедшим из себя доводилось! — сказал Бидструп, тщательно взвешивая слова. — Заинтриговать? Так особой интриги нету. Есть опасность, так о ней надо говорить без обиняков, и тогда, ежели даст Господь, ее удастся избежать…

— Ну? — спросил Крутов, чувствуя, что кожа на лбу начала собираться складками. — Что натворили, профессионалы?

Кукольников вздохнул и, похоже, мысленно перекрестился. Во всяком случае правая рука дернулась непроизвольно и тут же легла обратно, на край стола.

— Год назад я докладывал вам, что один из бывших отделов Конторы начал оперативную игру с неким Али-Бабой, террористом, связанным с экстремистскими арабскими организациями, номер три в розыскном листе ФБР на настоящий момент, номер два в листе Интерпола, номер четыре у нас, в ФСБ…

— Я помню, — сказал Крутов, вынимая из воспоминаний обрывки сведений, полученных год назад. — В общих чертах. Чечня, самолет в ОАЭ, потом рейс «Эль Аля». Да?

Знающий о том, что бывший шеф любит вникать в подробности, Кукольников протянул Крутову несколько листов с плотным, мелким текстом.

— Ах да… — протянул Александр Александрович, скользя глазами по тексту «в диагональ». — Да ну… Точно. Да.

Он поднял взгляд на Кукольникова, и это был уже не взгляд императора, это был взгляд руководителя одной из самых грозных спецслужб в мире — генерала Крутова: холодный, сосредоточенный и, мягко говоря, недружелюбный.

— Это понятно. Дальше.

— Тогда, когда я вам докладывал, его просто вели. До того, как он сунул нос в Чечню, у нас с ним были контакты. Он даже делал для нас кое-что. А после взрывов в Воронеже и Новороссийске мы полагали, что он уже здесь не появится. Но он появился. Вел себя прилично. Ни с кем из наших подопечных не общался. Я уж грешным делом думал, что он у нас отсиживается. Но ошибся. Его интересовал бериллий.

— Объясни.

— Принцип «грязной» бомбы, Александр Александрович. Обычная мощная бомба с начинкой из порошка бериллия в центре Москвы сделает ее нежилой на много лет. Нескольких килограммов хватит. Если совместить с ядерным зарядом — эффект во много раз сильнее. И смертоноснее. Если интересуют технические подробности, у меня есть пояснительная…

— Потом. Оставишь. Дальше.

— Такой порошок остался в Ничьей Земле. В Киеве. Там был филиал одной питерской конторы, еще в советское время. Он начал искать контакты, и мы решили подставить ему своего человека.

— Кто мы? — переспросил Крутов. — Откуда он знал про порошок? Объявление что ли хохлы повесили?

— Сценарий разрабатывал Истомин. И Рысина.

— Жива еще?

— Живее всех живых, — подтвердил Бидструп. — И в твердой памяти, и здравом уме.

— Зачем она Истомину? Своей головы нет?

— Да нет, Александр Александрович, есть голова. Внучатый пасынок Рысиной — один из тех, кто осуществляет связь Зоны с остальным миром. И мы этот процесс контролируем, по мере возможности. Он бывший наш, конторский, но вы его не знаете, не совпали по времени. Хотя фамилию знаете, наверное, — Сергеев. Михаил Сергеев.

— Мангуст? Дело Мангуста? — Крутов скорее утверждал, чем спрашивал.

Павел Андреевич искренне удивился.

У государя императора была потрясающая память. А как для его возраста, так прямо феноменальная. Помнить события двенадцатилетней давности?… Впрочем, в то время Александр Александрович был президентом Российской Федерации и ему наверняка докладывали о бойне, которую устроили Умка с Мангустом в московском метро во время Ливня.

Мангуст тогда окончательно слетел с катушек. Он и его Братство. Банда ненормальных. Шумная тогда вышла история. Когда два оперативника такого масштаба, как Сергеев и Мангуст, начинают резать друг другу горло, то это тяжело не заметить — ни Ливень, превративший Москву в бурлящую грязевыми потоками реку, ни кошмар Волны, сделавшей часть Украины безжизненной Зоной, не могли скрыть концы полностью.

Кукольников вспомнил тело Сашки Кручинина — изломанное, искореженное, его белое, словно присыпанное мукой, лицо и остекленевший, застывший взгляд глаз, потерявших цвет от долгого пребывания в воде. Они стали линялые, тусклые, из уголков струйками скатывалась вода, словно Сашка плакал. И из приоткрытого рта шла вода. А потом меж губ появился огромный слизняк, выполз на щеку и неторопливо пополз вверх, к открытым настежь глазам, оставляя жирный след на начавшей подсыхать коже.

Приехавший Дайвер осмотрел тело, поцокал языком, трогая правую руку Кручинина, сломанную в трех местах, и вынес вердикт, вытирая ладони влажной дезинфицирующей салфеткой:

— Мангуст…

— Ты уверен? — спросил Бидструп. — Зачем Мангусту Вязаный? Он же когда-то у Мангуста учился?

— Я тоже когда-то учился у Мангуста, — сказал Дайвер, закуривая. — И водку с ним пил. И на задание ходил. Например, когда мы Сергеева с Кубы вытаскивали… А что, это что-то меняет, Пал Андреевич?

За окнами потоками лил дождь. Так продолжалось третьи сутки, и он становился все сильнее и сильнее. Это был Ливень, но этим именем его назвали уже потом. Крупные капли стучали по окнам залитого грязной водой полуподвала, где-то в углу пищали крысы, на поверхности плавали пластиковые бутылки, целлофановые кульки, презервативы, смятые пачки от сигарет и поднявшееся из канализационных труб дерьмо.

По пояс в воде бродили бледные оперативники, пытаясь разыскать хоть что-то — уровень поднимался и через несколько часов разыскивать будет уже негде. Запах стоял такой, что не спасали даже турунды с серебром в ноздрях: тяжелый запах гнилой воды, мочи, фекалий и сырости. Тело Кручинина лежало наполовину в черном пластиковом мешке, а наполовину на ведущих вверх ступенях. За последние тридцать минут две нижних ступени скрылись в коричневой жиже.

— Руку его видели? — спросил Дайвер, из ноздрей которого смешно, словно седые волосы, торчали клочки ваты. — И ребра слева? И шейные позвонки? Мангуста работа. Его техника. Я думаю, что где-то здесь, — он повел рукой с дымящей в ней сигаретой в сторону подвала, — лежит пистолет Кручинина. Он успел его достать. А Мангуст успел ударить. Был у него такой удар — кисть ломается, как спичка, и плечо одновременно. Тут он еще и локоть на излом взял, через колено. Но это для шока болевого. Сашка тоже не подарок был, а тут поплыл, это очевидно. Потом Мангуст с ним разговаривал. Ну, в смысле, узнать ему что-то было надо…

Кукольников видел левую руку Кручинина — все пальцы сломаны, вывернуты из суставов, первые фаланги раздавлены. Дайвер несомненно был прав: Мангуст проводил экспресс-допрос. Что он хотел узнать и узнал ли — оставалось тайной.

— Скорее всего, Кручинин ничего не сказал, — предположил Дайвер, стряхивая пепел в воду. — Иначе Мангуст убил бы его сразу.

— Он что, убил его не сразу?! — встрепенулся Кукольников.

От одной мысли, что этот человек, сейчас более всего напоминающий побывавшую под грузовиком куклу, жил еще некоторое время в подвальной вони, лишенный возможности двигаться, и ворочался в прибывающей воде, как раздавленный жук, становилось страшно. Бидструп был человеком с воображением и ничего не мог с этим поделать.

— Боюсь, что так, Пал Андреевич… Не сразу. Вот видите — здесь лопнули ребра? Его ударили так, что осколки ребер пробили легкое, возле сердца. И бросили умирать.

— Он мог ползти?

Дайвер покачал головой.

— Это была казнь. Мангуст наказал его за что-то. Искалечил и бросил умирать смертельно раненного. Мангуст — жестокий человек, но это даже для него чересчур. Он совсем с катушек сошел, наверное. Никто бы слова не сказал, если бы это был чужой. Но Кручинин свой. Разное бывает, но мог бы добить, из милосердия… Впрочем, кто-то его пожалел…

— Не понял, — отозвался Кукольников. — Что ты имеешь в виду?

— Его добили, Пал Андреевич. Он не захлебнулся — в легких воды нет. И не успел истечь кровью через рот. Я вижу, мне не впервой. Спросите потом у патологоанатома, он подтвердит. Тот, кто пришел потом, помог ему уйти. Он сломал Саше шею. Очень правильное решение. Профессиональное. Спасти Кручинина было невозможно. А вот сделать так, чтобы он не мучился…

И тут Дайвер перекрестился.

Кукольников смотрел на него широко открытыми глазами. Убивец, профессиональный диверсант, шпион с семью нулями перед личным номером (если бы такая классификация существовала в действительности) размашисто осенил себя распятием, стоя над истерзанным трупом в грязном вонючем подвале московского пригорода.

«Сколько ему? Лет под сорок? — подумал Бидструп. — Не больше. Атеист, наверное. Комсомолец. Коммунист. Бывший, конечно. Они думали, что взрастят новых самураев. Ассасинов. Без страха, без совести, без сомнений. Не задалось. Выросло что-то кривое, страшное, вроде меня. Все внутри выжжено. Но не у всех. И не до конца…»

— Пистолет, товарищ полковник! — жалобно сказал один из экспертов, держа двумя пальцами найденный на дне «вальтер», из ствола которого лилась вода. — Я пистолет нашел!

А потом Дайвер присел на корточки и закрыл Кручинину глаза.

— Я не знал, что Сергеев еще жив, — произнес задумчиво Александр Александрович. — А Мангуст?

— Не знаю, — сказал Кукольников. — Я его трупа не видел. И его самого с тех пор тоже. Но Мангуст объявлялся мертвым трижды. Это только официально. Пустой гроб хоронили дважды.

— М-да… — протянул Крутов, и Павел Андреевич был готов поклясться, что в его тоне сквозило сожаление. — Были же люди! Дважды пустой гроб, ты говоришь?

— Да, Александр Александрович… Так что поручиться за то, что Мангуст мертв, не могу. Он мертв по моей информации, но это еще не факт.

— Так что Сергеев?

— Мы поддерживаем с ним постоянную связь. Он контактирует с Истоминым. Достаточно давно. Медикаменты. Оружие. Все это перевозится в Зону с помощью группы, известной как «Вампиры», промышляющей контрабандой и нелегальными переходами через границы Ничьей Земли. Командиром был раньше известный вам Хлыстов. Минимум три раза в год Сергеев пользуется их услугами. С нами он поддерживает постоянные отношения: охотно делится информацией о том, что происходит в Зоне. Он прирожденный аналитик.

— Как дед его. Деда я хорошо помню. С Рысиной он общается?

— Контактов избегает. Что-то там еще в детстве не сложилось. Впрочем, неудивительно. Елена Александровна — женщина специфическая.

— Что да, то да… — согласился Крутов. — Дальше!

— Истомин вывел на него Али-Бабу. План был такой: Сергеев организует вывоз бериллия из Зоны за медикаменты и оборудование, а мы берем Али-Бабу с порошком. Араб-то нам без надобности, можно отпустить попугав, пусть дальше гуляет, а вот бериллий с Ничьей Земли он вывезет за свои деньги. А мы по этому поводу шум поднимем на полмира! А то вопросы нам постоянно задают о законности пребывания, да конфедераты постоянно в ООН жалобы пишут!

— Плевать я на эти жалобы хотел! Сами вывезти эту дрянь не могли? — спросил Александр Александрович. — Денег у вас не хватает? Людей? Мальчики-игрунчики! Только не говори мне, что это оперативные игры…

— Это оперативные игры, — грустно произнес Кукольников, склонив голову.

— Так, — мрачно проговорил Крутов. — И Али-Баба игру поломал?

— Поломал.

— И контроль над операцией у вас потерян?

— Относительно.

— Да или нет?

— Да, — выдавил из себя Бидструп с видимым усилием.

— Вот за что я вас люблю, так это за ваше поганое свойство завести дело в тупик и бежать ко мне за поддержкой и решением. Ты забыл, наверное, Пал Андреевич, что я давно у вас не работаю! Как и вы у меня. Я, вообще, к этому бардаку отношения не имею! Вы все это забыли? Ну и что теперь? Этот бешеный араб явится в Москву с бомбой…

Крутов замолчал, явно споткнувшись о какую-то мысль.

— Постой-ка… А если не в Москву? В Иерусалим, например? Или в Дубаи? Или во Львов? Или в Багдад, не дай бог?! По материалу можно определить его происхождение?

— Спецы говорят, что да!

Александр Александрович улыбнулся Кукольникову, но так, что Павел Андреевич едва не опорожнил мочевой пузырь в присутствии государя императора.

— Как мило, — губы Александра Александровича разъехались в стороны, обнажив безукоризненную работу придворного дантиста. — Порошочек, говоришь, в Питере произведен? Так? Превосходно! И чего хочет от меня моя личная обосравшаяся гвардия? Денег? Совета? Или чтобы я вас всех разогнал сегодня же, к еб…й матери?

— Мы просили бы полномочий на проведение масштабной операции в Зоне.

Кукольников буквально заставил себя говорить без дрожи в голосе.

— А что мы объясним ооновцам? Которым на нас гетман жалобы пишет? Это же не охранная зона трубопроводов! Масштабная операция? Вы что, войска собрались туда вводить? Или бросить туда атомную бомбу?

«На самом деле неплохо было бы…» — подумал про себя Павел Андреевич, а вслух сказал:

— Нам необходимо блокировать выходы из Зоны.

— Где? — поинтересовался государь император с игривой интонацией, которая заставила Кукольникова сжаться.

Ощущение было такое, словно его медленно окунают в ледяную воду. Он даже почувствовал, как собирается в тугой комок мошонка и подтягиваются вверх яички.

Кукольников не боялся смерти. Он видел ее и был под ней столько раз, что свыкся с неизбежностью ухода. Генерал понимал, что шевельни Крутов мизинцем и через несколько минут его не станет — быстро или медленно это произойдет, зависит только от благорасположения императора. Он принял бы и медленную смерть с достоинством, как полагается офицеру. Но то презрение, которое сейчас звучало в голосе бывшего шефа, было хуже смерти. Крутов унижал его и при этом имел на то все основания. Впору было застрелиться, но такой поступок не мог исправить положения, а оно, по мнению Бидструпа, было очень серьезным, серьезнее некуда.

— Где? — повторил вопрос государь император. — Где перекрывать будем? С востока? С запада? С севера или юга? Вы определились, господа? Куда они пойдут? Что говорит агентура? Я, конечно, точно не помню, сколько моя личная гвардия тратит на поддержание агентурной сети, но так, навскидку, деньги немалые!

— Молчит агентура, Александр Александрович. Али-Баба вошел в Зону несанкционированно. И мы даже не знаем, выйдет ли он из нее. Возможно, что его нет в живых. Вчера он не вышел в точку рандеву, где его ждала группа Истомина. Но не предусмотреть возможность того, что он жив и играет дальше без нас, я не могу!

— Ты еще каблуками щелкни, — посоветовал Крутов, — про честь офицера расскажи.

Он ухватил себя пятерней за худощавое, как всегда, чисто выбритое лицо.

— Просрали вы его, добры молодцы, — процедил Александр Александрович через пальцы. — А как поняли, что просрали, прибежали ко мне. А я не Господь Бог, Паша, и за все ответить не могу…

Кукольников молчал, наклонив седую голову, и только желваки медленно и страшно ходили на его щеках.

— Чего ты ждал? — спросил Крутов уже спокойно. — Совета? Так я тебе его дать не могу. Разрешения на развертывание отдельных сил? Прости, Паша, тоже не дам. Это не решение будет. Это будет жест отчаяния. Потом бомбу попросишь, чего доброго… Ловите, господа опричники! Ловите! Задействуй агентуру в Зоне, ее у тебя там, как собак нерезаных. Каждый второй или на Богдасика, или на тебя работает. Свяжись с СБ Конфедерации. Там же все бывшие наши. Тут не до политики — пусть проявят корпоративную солидарность! Лично Богдасику звони! Проси помощи, пугай, ври, выкручивайся — насрать! Мне нужен результат!

Кукольников к тому моменту уже имел три приватных беседы с Богдасиком, который, выслушав преамбулу, бросился помогать со всем возможным усердием. Только толку с того было, как с известного животного — молока!

Павел Андреевич, сохраняя преданность и сосредоточенное внимание на лице, подумал, что, наверное, к Крутову он с этим разговором пришел зря. Что индульгенции не будет — так это было и до личного доклада известно, а что ничего нового Александр Александрович ему не скажет — стало понятно теперь.

Во всяком случае, ничего такого, чего Павел Андреевич сам бы не знал.

Император иронично хмыкнул и добавил:

— Скажу больше — результат нужен тебе. Ты уверен, что твой араб не вышел из Зоны на этот момент?

— Да, — сказал Бидструп. — До определенного момента с ним был наш агент. Мы вели его по радиомаркеру.

— И? Он пропал? Так?

— Маркер не работает. Но, когда он перестал работать, объект был в ста пятидесяти километрах от восточной границы Ничьей Земли.

— Почему вы не ввели в курс дела Сергеева? Заранее, как положено? Почему принято решение играть его «втемную»?

— Сергеев, — сказал Кукольников, переводя дух, — человек сложно прогнозируемый. Мы не имели стопроцентной уверенности в адекватности его реакций.

— Ты хочешь мне сказать, Пал Андреевич, что Сергеев мог стать на сторону Али-Бабы?

— Сергеев, — сказал Бидструп твердо, — на своей стороне. Не на нашей. Не на той, другой. Ему плевать — даже если мы друг другу горло перегрызем. Он на своей волне. Ему нужны лекарства, оборудование для выживания его…

Он поискал нужное слово, не нашел и продолжил:

— …соплеменников. И он постарается это получить. Все остальное для него давно второстепенно. Его взгляды для нас не секрет. Полагаться на него как на сотрудника и единомышленника мы не могли. Но с его помощью операция имела бы девяностопроцентную вероятность быть удачной.

Крутов подумал, помолчал с минуту и спросил:

— Паша, а почему ты начал бить в барабаны? Еще ж ничего не произошло? Ну, зашел в Зону этот чокнутый персонаж? Ну, пропал там же ваш человек с радиомаркером? Так никто ничего оттуда не вынес, и еще вопрос — вынесет ли! Ты что, мне чего-то недоговариваешь?

— Есть еще одна подробность… Просто я до нее еще не дошел. Мы получили информацию от источника, заслуживающего доверия. И она полностью изменила расклад. Партнером Али-Бабы по этому бизнесу является Нукер.

— Хасан? — Крутов на доли секунды потерял выдержку. Брови пошли вверх, блекло-серые глаза округлились. — Хасан Аль-Фахри? Ты что? Серьезно? Он же мертв почти двадцать лет! Его же убили то ли в Ливии, то ли в Танзании… Ах да, Джибути! Та самая операция с якобы «Кольчугами»…

— Сколько лет вас знаю, Александр Александрович, все не перестаю удивляться вашей памяти. Да, та самая операция с якобы «Кольчугами». Украинцы продавали их в Ирак. А мы взялись обеспечить их исчезновение в пути и последующую доставку Ливии. Вина в любом случае падала на Киев, Джамахирия получала оружие против янки, Ирак бы купил «Кольчуги» у нас… Но операция не удалась. Хасан, работавший на ливийцев и на нас, был убит…

— Якобы убит, — поправил его Крутов.

— Якобы убит, — согласился Бидструп. — Груз уничтожен. Вся игра пошла наперекосяк. С нашей стороны в игре присутствовал еще один человек, бывший оперативник, которого тогда тоже играли «втемную». Действуя по своему разумению, он и устроил весь этот кавардак, и, как мы тогда полагали, уничтожил Хасана.

— И груз.

— Да. И груз. Он действовал в рамках разработки аналитического отдела. Но очень успешно! Гораздо успешнее, чем нам было нужно! И, вместо того чтобы обозначить присутствие в сделке третьей силы, на которую и должны были потом «перевести стрелки», полностью изменил ситуацию. Так вот, Александр Александрович, оперативный псевдоним этого человека — Умка. А зовут его…

— Я знаю, как его зовут, — сказал Крутов, поморщившись. — Что за страсть к дешевым мелодраматичным эффектам…

— Опять Хасан. Опять Сергеев. Опасный для нас всех груз. Старые счеты. Я даже сказал бы — нереализованные амбиции. Вы, как профессионал, должны понять причины моей озабоченности. Реально на настоящий момент мы ситуацию не контролируем. Виновные будут наказаны, но обстоятельств это уже не изменит. Печально, но факт. Я со своей стороны неоднократно высказывал мнение, что считаю любые оперативные игры вокруг Ничьей Земли чрезвычайно рискованными…

— Ну да… — перебил его государь император раздраженно. — Была бы твоя воля, и вместо Зоны было бы асфальтовое озеро!

Крутов встал и прошелся вдоль стола — маленький, сухой, с хищным заостренным личиком, но по-прежнему ладный и подвижный. Каблуки парадных сапог звонко застучали по паркету, и эхо шагов многократно отразилось от высокого сводчатого потолка кремлевской залы. Словно в аудиенц-холле застучал метроном.

Бидструп встал одновременно с императором и замер, следя глазами за Александром Александровичем.

Стол был длиной в семь с половиной метров. Государь-император сделал двенадцать шагов в одну сторону, развернулся на каблуках и зашагал в другую.

Молча.

Кукольников ждал.

В принципе, готовое решение уже лежало в небольшой пластиковой папке, ждущей своего часа на столешнице красного дерева. И в этом документе не было ни слова о масштабной операции или (не дай бог!) об акции вторжения. Павел Андреевич не мыслил подобными категориями. Но подготовленный им план нельзя было назвать и чистой оперативной игрой.

В той же папке лежало еще три альтернативных документа, предусматривающие неожиданные повороты мысли государя императора. Кукольникову оставалось только вытащить из колоды нужную карту: так опытный шулер подставляет сопернику подрезанную колоду.

Павел Андреевич привык, что от решений, принимаемых в темных, пахнущих кровью и деньгами коридорах власти, зависят судьбы миллионов людей, и полагал, что критерии морали неприменимы к личностям, готовым взять на себя бремя ответственности за принятие таких решений. Их нельзя судить по человеческим законам. И он — передаточное звено, исполнительный механизм между теми, кто вершит историю, и всеми остальными, кто, сам того не зная, этим решениям подчиняется, — также неподсуден. Разве что суду Божьему.

А в Бога Кукольников не верил.

Он никому не верил. Даже этому невысокому человеку в парадном, прекрасно скроенном мундире с бриллиантовой Императорской звездой на груди. А, может быть, особенно ему. Но нити, управляющие значительной частью мира, были зажаты в этих тонких, поросших редким бесцветным волосом, похожих на сухие птичьи лапки руках. Государь император умел принимать решения.

Поэтому Кукольников стоял, следя глазами за ровной, негнущейся спиной Крутова, чуть касаясь пальцами пластиковой папки, лежащей на столе, в ожидании своего часа. Стоял и ждал, осторожный и хладнокровный, как сидящий в засаде паук.

Ждать он умел.

Первым за рычаги сел Вадим.

Управление «хувером» здорово напоминало управление БТР — рычаги и педали ведали распределением тяги от могучих вентиляторов, нагнетающих воздух под «юбку» судна. Сначала машина пошла боком, но Вадик быстро приноровился и выровнял «хувер», который уверенно заскользил над поверхностью.

— Левее, — сказал Сергеев, — левее и потом вниз, по лощине.

В кабине было жарко. Что-что, а автономная печка работала на славу, наполняя тесный салон запахом сауны. И еще было тесно. И это обстоятельство, учитывая предстоящий долгий путь, грозило стать самой большой неприятностью.

Грузовой отсек был полностью занят канистрами с топливом и небольшой частью амуниции — одно название: грузовой отсек. На самом деле места в нем было совсем немного. Несколько канистр и оставшуюся амуницию грузили в салон, потом поверх нее расположили носилки с Али-Бабой. Оружие положили навалом, между креслами, только цинки с патронами и несколько гранатометов, которым не нашлось места внутри, занайтовали по бокам кабины, снаружи, прочными брезентовыми ремнями.

За стеклами вьюжило. Видимость была никудышная. Щетки стеклоочистителей елозили по налипающему на стекла густому, как сметана, снегу. Сергеев подумал о том, что если метель не стихнет к ночи, то от залепленных снегом фар будет мало толку.

«Хувер» скользнул по стоящему стеной сухому камышу, с хрустом и шорохом приминая коричневые стебли. Ловко проскочил между остовом сгоревшего автобуса и огромным бетонным валуном и под веселый матерок Вадима лихо пошел по склону вниз, к реке, виляя, как слаломист на дистанции.

— Ты полегче, — попросил Мотл с заднего сиденья. — Раненый слетит!

Действительно, мотыляло «хувер» беспощадно. Молчун вцепился в кресло двумя руками, да так, что косточки побелели.

— Минуточку! — Вадим сработал рычагами в противоход, машина послушно пошла под девяносто градусов, подскочила на земляном валу, пролегавшем поперек лощины, и вылетела на лед, кружась, как пущенный опытной рукой «фрисби».

— Есть! — воскликнул Вадик с совершенно детскими интонациями в голосе. — Ух, классная штука!

Сзади раздался стон Али-Бабы. Он вцепился в носилки похлеще, чем Молчун в кресло, и был бледен, как полотно. Ему, лежащему, приходилось хуже, чем всем. А если еще учесть ранения…

— Теперь прямо, — скомандовал Сергеев. — Держи вот на ту вышку линии электропередачи.

Напоминающая скульптуру больного абстракциониста, сломанная и перекрученная ферма располагалась метрах в ста на северо-запад, практически на пределе видимости, — доехать до нее оказалось минутным делом. Дальше кружащийся снег образовывал сплошную стену, и никаких ориентиров не стало видно. Вести машину по гладкому льду было удовольствием, но делать это надо было по карте и GPS — другого пути просто не было.

Сергеев вставил GPS в самодельный держатель на приборной доске и включил маршрутизатор. Из двенадцати спутников, требуемых для точной локализации местонахождения, прибор «нащупал» только пять, следовательно, и точность была соответствующая — плюс-минус двадцать пять метров.

— Ты не лихачь, — попросил Михаил. — Осторожно поезжай. Пошел по точкам.

Высокий берег, откуда они только что спустились, бесследно исчез в белой мгле.

Днепр лежал перед ними скованный льдом. Он был совсем не таким широким, каким помнил его Сергеев, гораздо уже, но все равно он был могуч. Теперь из его заснеженного чрева острова выступали, как древние крепости, вознося высоко вверх свои гранитные берега. Деревья, некогда росшие у самой воды, нависали над обрывами, и их беспорядочные, как запутанная пряжа, корни мерзлой бахромой спадали вниз, не в силах дотянуться до тверди.

Двигатель «хувера» работал ровно, без сбоев, но шумновато — постоянный низкочастотный гул наполнял кабину и вызывал вибрацию в костях, напоминавшую зуд.

Лед под «юбкой» судна был относительно гладким — поверхность замерзала при безветрии, но пурга наметала поперек русла толстые снежные «языки» и обзор оставлял желать лучшего, так что опасность налететь на торос или на торчащее изо льда препятствие оставалась.

— Следи за оборотами, Вадик, — предупредил Сергеев еще раз. — Будет обидно, если запорем моторы.

Тот молча кивнул и бросил быстрый взгляд на приборную доску.

От жары его большие, как у лисички-фенека, уши раскраснелись и торчали в стороны локаторами. На лице был написан нескрываемый восторг: командир штурмового отряда Равви был счастлив, словно мальчишка, которому отец впервые дал подержать руль автомобиля.

Молчун же, наоборот, сидел насупившись и внимательно, с ревностью, наблюдал за тем, как Вадим ведет «хувер» сквозь снежную пелену.

Сергеев, обернувшись, потрепал его по колену.

— Успеешь еще. Дорога длинная, — сказал он вполголоса. — И на твою долю достанется.

Судя по выражению лица, Молчун хотел было улыбнуться в ответ, но счел это не подобающим взрослому человеку поведением, а потому только с достоинством кивнул.

Матвею от жары было не по себе, он дышал тяжело, с присвистом. Крупные капли пота катились по его голове, покрытой непонятным белесым пухом, и, миновав место, где когда-то были брови, сбегали по щекам за ворот расстегнутой фланелевой рубахи.

Али-Бабе же было плохо еще и от тряски. По-хорошему, ему надо было еще дня три-четыре лежать на больничной койке, но раны не гноились, даже начали затягиваться, и сам он настаивал на том, чтобы поскорее пуститься в путь.

Тимур Красавицкий, конечно, возражал, но вынужденно сдался — в конце концов, каждый выбирает себе смерть по вкусу. Но похоже, что араб уже пожалел о своем решении. Был он болезненно бледен, с темными кругами под глазами, заметными даже на фоне оливковой кожи, кривился от каждой встряски и даже закусывал губу на особо больших ухабах. Но больше не стонал, явно стесняясь своей слабости.

Почти три с половиной часа они продвигались по руслу без особых проблем, если не считать объезд по узкой береговой линии развалин железнодорожного моста и ржавых остовов вагонов, торчащих изо льда. На обрывистых берегах никаких следов моста не было и в помине. Скорее всего, и вагоны, и искореженные фермы пролетов принесло Волной, протащив много километров. Выглядело все так, словно кто-то швырнул поперек реки остатки гигантского конструктора и растоптал их в ярости. Стальные конструкции, обросшие сосульками, были похожи на причудливые скульптуры из металла, вагоны же смотрелись как кубики, рассыпанные в беспорядке. Один из них, стоящий торцом, напоминал занесенный снегом обелиск — висели в воздухе на согнутой оси колеса, на вмятом, некогда серо-стальном борту виднелась надпись «СТОЛИЧ»… Дальше ничего разобрать было нельзя — из-под облупившейся краски лез наружу ржавый, порванный металл.

Еще им пришлось объезжать пороги.

Сергеев знал, что таких препятствий впереди будет много — обмелевшая река с удовольствием показывала каменные зубы, более трех четвертей века скрывавшиеся под водой. Но все равно, когда из белого мельтешения вьюги выступили гранитные валуны, почувствовал себя неуютно.

На этот раз им повезло: проход нашелся справа. В этом месте река вымыла себе дорогу, обрушив и унеся стремительным потоком часть берега. Обрыв защищал «хувер» от пронзительного ветра и снежной круговерти, лед под ними был чист, черен и прозрачен. И, скорее всего, тонок, во всяком случае гораздо тоньше, чем в местах, где стремнины не было. Под темной поверхностью катились на юг сотни тонн холодной воды, неслись со скоростью курьерского поезда, неторопливо перекатывались над глубинами, опять летели вскачь и, уставшие, уже неспешно вливались в отравленные, безжизненные воды Черного моря.

Через три с половиной часа они остановились и сверились по GPS. Результат оказался не таким уж и плохим. Им удалось пройти почти шестьдесят километров по маршрутизатору и немногим более пятидесяти верст реального пути. Один из баков по левому борту, если верить датчикам, был почти пуст, второй, расположенный симметрично по борту правому, — пуст наполовину. Вторая пара баков была полна. Расход топлива оказался меньше ожидаемого, но все равно немалым, хотя, по сергеевским расчетам, горючего на дорогу должно хватить вполне, а если повезет, то для обратного пути надо будет добавить всего литров сто.

— Меняемся, — приказал Сергеев, складывая карту. — Вадик, давай назад, к Матвею. Молчун, садись рядом, стажироваться будешь.

Он оглянулся.

— Мотл, ты как?

— Бывало лучше, Миша, — отозвался Подольский.

Потеть он не перестал, но дыхание выровнял и сейчас сидел на корточках возле носилок Али-Бабы, проверяя повязки. Тот смотрел на Мотла глазами джейрана и молчал, закусив губу.

«Так и закладываются основы интернациональной дружбы, — подумал Сергеев с некоторой долей черного юмора. — И гуманность побеждает вековую вражду. Это радует, особенно если вспомнить, что устроил этот сын пустыни на рейсе «Эль Аля»».

Но Матвей об этом не знал, и Вадим об этом не знал. И сообщать им подробности того давнишнего и кровавого случая в планы Сергеева не входило. Как и о роли беспомощного нынче Али-Бабы в том теракте на борту израильского самолета. Запаса гуманности у его попутчиков могло бы и не хватить.

— Ничего страшного, — доложил Мотл, завершив осмотр. — Больно ему, конечно, но раны не открылись. Слушай, Али, — обратился он к арабу на английском, с ужасающим акцентом (но речь была вполне доступна для понимания и даже похожа на разговорную). — Придется потерпеть. Я дам тебе несколько таблеток анальгетика, будет легче.

Али-Баба, за головой которого «Моссад» охотился добрых десять лет, принял обезболивающие таблетки с ладони еврея Подольского и жадно запил их водой из пластиковой бутылки.

Сергеев занял место водителя. Оно было поудобнее, чем в БТРе, но орудовать двумя педалями и двумя рычагами во время многочасового пути было сомнительным удовольствием. Михаил для проверки несколько раз качнул рулями на тяговом винте — обледенения не было, рули ходили свободно — и плавно тронул «хувер» с места.

До сумерек оставалось меньше семи часов. За это время Сергеев хотел пройти хотя бы еще шестьдесят-семьдесят километров.

Пока над рекой ветер гнал тяжелые снежные тучи, вертолетов можно было не опасаться. Но рано или поздно метель закончится, и вот тогда…

О том, что будет тогда, Сергеев не успел додумать.

Из пурги вывалился лежащий на боку карьерный самосвал — громадный, словно рухнувший на лед мамонт. Кузов ударом свернуло под немыслимым углом к шасси, колеса, венчавшие уродливые столбы мостов, висели в воздухе, как шляпки огромных грибов. Оторванный ударом кардан уходил под лед исполинским комариным жалом.

— Ни фига ж себе! — выдохнул Вадик.

Зрелище действительно было впечатляющее, но времени на рассматривание у Михаила не было.

Он бросил «хувер» влево, полагаясь более на интуицию, чем на зрение, и оказался прав в своем выборе: уйдя вправо, они бы обязательно налетели на карданный вал толщиной с хорошую сосну. Судно проскочило совсем рядом с грузовиком, едва не касаясь бортом ржавого железа днища, и вновь нырнуло в белую круговерть.

— Вот это да… — сказал сзади Матвей. — Я даже испугаться не успел. Что это было? БелАЗ?

— Похоже, — отозвался Сергеев. — Карьерный самосвал. Уф! Аж спина вспотела! Разбиться мы б не разбились, но машину бы повредили точно.

Со стороны носилок Али-Бабы донеслось несколько слов на фарси. Одно из них явно было «иншалла».

— Запомнил, как и что я делал? — спросил Михаил Молчуна, мысленно усмехнувшись. — Смотри, этот рычаг управляет рулями…

Машина Хасана стояла на тротуаре возле ресторана, оттеснив от входа «роллс-ройс» владельца заведения.

Водитель хозяина «Сарастро», довольно мрачный и коротко стриженный парень славянской наружности, подпирал дверцу черной лакированной глыбы с «серебряным духом» на капоте и мерялся взглядами с водителем Хасана, стоявшим возле не менее черного «рэндж-ровера» последней модели.

На улице было свежо, пахло дождем и озоном. Лезть в нутро джипа не хотелось совершенно.

— Я пройдусь, — сказал Сергеев. — Где меня найти ты, наверное, знаешь?

— Не волнуйся, — ответил Хасан с серьезным выражением лица.

— Вот все-таки любопытно, — спросил Михаил, — кто придумал такую схему? Ведь для того, чтобы меня сдать, надо было иметь веские причины. Кому в голову пришло сводить меня и тебя вместе?

Хасан посмотрел на него с интересом, задумался, а потом махнул рукой водителю — мол, поезжай за мной! — и пошел рядом с Михаилом в сторону Ковент-Гардена.

Сумерки еще только собирались спуститься на вечно влажные лондонские крыши. На площади, возле рынка, гуляющие туристы рассаживались по летним площадкам ресторанчиков, а со стороны Чайна-Тауна, расположенного неподалеку, доносились визгливая музыка и стук барабанов.

Со стороны Сергеев и Хасан Аль-Фахри выглядели как неторопливо прогуливающиеся приятели. Михаил в своем белом полотняном костюме «а-ля латинос» и араб в черном со сверкающей белизной рубашки грудью, несмотря на контраст в одежде, не выглядели антагонистами.

Напротив, в грации движений, в пружинистости походки, в повороте головы, в самой их осанке было настолько много общего, что посторонний наблюдатель мог бы принять одного за другого, особенно в сумерках. Эта схожесть была клеймом профессии: хотя один из них был террористом и торговцем оружием, а другой — бывшим сотрудником спецслужб, по сути, всю жизнь занимались они одним и тем же.

И сейчас, когда они неторопливо шествовали плечом к плечу по туристическому центру Лондона, обмениваясь фразами, ни у кого и мысли не могло возникнуть, что эти двое могут вцепиться друг другу в горло ровно через несколько секунд.

— Я тоже задавал себе это вопрос, — сказал Хасан. — Почему твои бывшие шефы отдали тебя мне? И не нашел на него ответа. Не знаю. Я не просил ни о чем. Просто в одно прекрасное утро мне позвонили и сделали предложение…

— И оно было лучше, чем предложение, что сделал тебе Блинов… — продолжил Сергеев.

Хасан прерывисто засвистел горлом, что должно было означать смех.

— О да! На тот момент любое другое предложение было для меня лучше. Ведь участвовать в этой сделке меня не приглашали вообще. Они решили, что могут обойтись без меня…

«Ах вот оно что… — подумал Сергеев. — И можно сколько угодно рассчитывать и строить сложные комбинации, но как же правы те, кто всегда и во всем полагаются не на изощренный ум, а на самые банальные человеческие чувства. Зависть. Лживость. Желание унизить ближнего. Больное самолюбие. Похоть. Жадность. Универсальный пусковой механизм. Они решили, что могут обойтись без меня! И пошло-поехало… Воруется информация. Готовятся к атакам боевики. Разрабатываются сложнейшие планы. Десятки людей передвигаются по миру, чтобы занять исходные позиции согласно рекомендациям высокооплачиваемых аналитиков. И, для того чтобы одно государство перехватило выгодные оружейные контракты у другого государства, будет сделано все! Но начало было положено одной фразой: «Ты знаешь, я слышал, что твои бывшие партнеры обошлись без тебя!» Потому что нет лучшей мотивации для такого человека, как Хасан, чем ущемленное самолюбие».

Михаил невесело усмехнулся.

— Даже если они и обошлись без тебя… Не думаю, чтобы ты обиделся!

— Когда я обижаюсь, это заканчивается чьей-то смертью!

— Не преувеличивай, Хасан! И у Рашида, и у Блинова были причины тебе не доверять. Убедительные причины!

К удивлению Сергеева, с этим предположением Аль-Фахри согласился.

— Да, были. Я бы тоже никому не верил после такой стрельбы. Но они работают со мной не первый год. Мы могли бы все обсудить.

— Люди, которые посоветовали тебе работать со мной, тоже знали меня не один год. Однако «слить» информацию тебе это не помешало.

— У вас, у неверных…

— Давай оставим религиозные диспуты, Хасан. Меня «слили» не потому, что мои шефы не мусульмане, а потому что им это выгодно в настоящий момент. В короткой или долгосрочной перспективе пока непонятно, но «на сейчас» выгодно. И не говори мне, что мусульмане не предают, ради Аллаха! Предают, еще и как! И хасиды предают! И греко-католики! И пока это будет выгодным бизнесом — предавать не перестанут. А выгодным бизнесом это будет всегда.

Они прошли мимо станции метро, занимавшей угол здания, мимо нескольких магазинов, у которых толпилась молодежь. На узких скамейках, расположившихся в центре пешеходного тротуара, не было свободного дюйма — их оккупировали компании: ярко раскрашенные, раскованные и веселые. Звучал смех.

«То, чего я всегда был лишен, — подумал Сергеев, скользнув глазами по собравшимся на вечерний променад по клубам юношам и девушкам. Девушки были хороши. Юноши в меру мужественны. — Сначала беззаботности детства. Потом вольностей юности. Все свои радости я не получил, я их урвал у служебного долга. И даже сейчас я не просто прогуливаюсь, а иду по одному из красивейших городов мира исключительно по делу, к которому предпочел бы не иметь никакого отношения. И не с любимой женщиной, которую я оставил дома, а бок о бок с человеком, которого я не знаю и предпочел бы не знать. С человеком, который мне, честно говоря, антипатичен на химическом уровне. С вчерашним противником, которого я постоянно «прокачиваю», как и он меня. Что может быть опаснее, чем временный союзник? Но именно его мне предназначили в напарники по нынешней игре, сути которой я опять не понимаю».

Они вышли из короткого переулка на угол небольшой улочки, утыкавшейся в ступени театрального подъезда, и тут же рядом с ними, как из-под земли, появился джип Хасана. За затемненными стеклами мелькнула тень. Телохранители отрабатывали свой хлеб старательно и не без особого шика.

— Когда Аллах хочет испытать кого-нибудь, — сказал Нукер с нескрываемой иронией на лице, — он заставляет его наступить на собственное самолюбие.

— Не обольщайся, наши дела слишком мелки, чтобы Аллах обращал на них внимание, Хасан. Я не считаю это испытанием.

— Знаешь, Сергеев, я чувствую, что была бы твоя воля…

— Это да, — подтвердил Михаил спокойно. — Но воля не моя. Это работа. Ты назвал пароль. Мне приказано оказывать содействие тому, кто выйдет на связь. Когда-то, много лет назад, нас учили не оспаривать приказы начальства, чтобы не испортить гениальность замысла. Я подчиняюсь. — Он глянул на довольное лицо собеседника и добавил: — Пока подчиняюсь, Нукер, пока. Да и ты, как я вижу, ко мне братских чувств не испытываешь. Мы с тобой просто попутчики…

— Волею Аллаха, — проскрипел Аль-Фахри, останавливаясь.

— Ну, — отозвался Сергеев задумчиво, — я бы не стал заноситься столь высоко.

— Ты хорошо сказал — попутчики. Попутчик — это никто. Это не гость, которого нельзя тронуть, пока он в твоем доме. Это не друг-единоверец, которому велено отдавать последнее, это не враг, убить которого — благое дело. И ты никогда не станешь ни гостем, ни другом, ни единоверцем…

— В моем возрасте уже не обрезаются, — улыбнулся Михаил, останавливаясь и глядя в черные, блестящие глаза Нукера, — так что тут ты прав — не быть нам единоверцами. А вот одна вакансия осталась незанятой! Попутчик всегда может стать врагом. Так?

— Так, — подтвердил Аль-Фахри.

Он держал себя в руках, профессионал все-таки, но ноздри его нервно шевелились, как у ахалтекинского жеребца, учуявшего волков.

— И если Бог на твоей стороне, шурави, то он сделает так, чтобы ты оказался как можно дальше от меня в тот момент, когда наши пути разойдутся. И не зли меня, попутчик! Не проверяй, как много оскорблений я могу выслушать, не убив тебя! Ты нужен мне, но не настолько, чтобы быть неприкасаемым.

— Тогда и ты запомни, Хасан, я получил приказ, но некому проверить его исполнение. Ты понял, о чем я говорю?

Неожиданно Аль-Фахри улыбнулся: морщинки пробежали в углы глаз, на синих от бритой щетины щеках проявились ямочки. Он засмеялся, задирая подбородок, отчего стал особенно заметен шрам на шее — затянутое рубцовой тканью входное отверстие от давнишней пули, узел с фасолину величиной. Заходил по простреленному горлу угловатый крупный кадык, сверкнули белые, как рафинад, зубы.

— Тот, кто свел нас вместе, имел правильный расчет, — отсмеявшись, сказал Хасан механическим, дребезжащим, как старый велосипед, голосом. — Кто лучше всего будет следить друг за другом? Конечно, два врага, у которых одна общая цель! Ты не пропустишь моей ошибки, я, уж поверь, не пропущу твоей. Если нам придется убить один другого — мы сделаем это с удовольствием. Вот ответ на твой вопрос, Сергеев! Для того чтобы сделать то, что нам поручено, мы идеальная пара.

За его спиной снова возник черный «рэндж-ровер» Хасана. Чтобы так маневрировать в узких, с односторонним движением, улочках Ковент-Гардена, надо было быть действительно асом. Задняя дверь джипа распахнулась, и Сергеев увидел ствол с массивным цилиндром глушителя на нем. Пушка была серьезная — девятимиллиметровый «инграм», способный превратить их с Хасаном в фарш секунды за полторы. Лица человека, держащего их на прицеле, видно не было: он находился в тени, но намерения у него были самые недружелюбные, в этом сомнения не возникало.

За спиной у Сергеева тоже что-то происходило: выражение лица Аль-Фахри до мимики героя античной трагедии не дотягивало, но, если судить по изменившемуся выражению глаз, то, что он видел, ему не нравилось.

Медленно, стараясь не делать резких движений, Михаил посмотрел через плечо.

То, что не радовало Хасана, называлось «Хеклер и Кох» с интегрированным глушителем. Забавная, компактная машинка, прошивающая парабеллумовским патроном бронежилеты, словно они из бумаги сделаны. Особенно на такой дистанции. Держал его в руках, и, надо заметить, достаточно ловко, толстый, черный, как эбонит, продавец игрушек, у ног которого ползал по-пластунски, издавая жуткие тарахтящие звуки, электрический морской пехотинец.

Ситуация, в сущности, была так себе. Не курорт, конечно, но рискнуть можно, хоть ребята и расположились грамотно, чтобы не попасть под перекрестный огонь. Хасану, конечно, доведется узреть Аллаха немедленно, но кто сказал, что мучеником становятся просто так? А вот у Сергеева все шансы выскочить есть. Причем не только остаться в живых, но и положить обоих стрелков рядышком и водителя между ними.

Вот только одно — на площади вокруг них кипела жизнь. У входа в кондитерскую стояли туристы, толпились тинейджеры у входа в кинотеатр, в нескольких шагах от них две бабушки, совершенно пасторального вида в черных «вдовьих» платьях, белых буклях и черных плоских шляпках по моде тридцатых годов, кормили обнаглевших жирных голубей. Молодая пара, обнявшись, шла прямо на джип, а значит, и на ствол скорострельного «инграма». На груди у рослого рыжего парня, обнимавшего крупную, толстоногую девицу в линялых шортах и мешковатой футболке за плечи, висел упитанный, с огненными волосами британец, месяцев четырех от роду.

Краем глаза Михаил заметил, как у Нукера напряглись плечи и сказал:

— Спокойно. Не дергайся.

Хасан был бледен мертвенной бледностью адреналинового наркомана. Зрачки его глаз расширились, губы вытянулись в нитку. Сергеев знал, что означает это состояние — сжатая до предела пружина, готовая мгновенно распрямиться, круша все вокруг. Можно было с уверенность утверждать, что судьба вислощекого рыжего британца, болтающегося в рюкзаке на груди у папы, его нимало не волнует. Как, впрочем, и судьбы всех остальных на этой площади.

Счет шел даже не на секунды, на миллисекунды. У Аль-Фахри не было ни единого шанса, начни он свой безрассудный танец. Но и у Сергеева не было ни единого шанса, если Хасан начнет действовать. Более того, у очень многих беззаботных туристов, фланирующих по округе, вероятность выжить была практически равна нулю. Михаил прекрасно представлял, что такое стрельба из автоматического оружия в условиях центра города, а то, что оба боевика будут стрелять на поражение, сомнения не вызывало. Больно уж ухватисто они держались за свои «железки».

— Не вздумай, — сказал он Нукеру на фарси. Какая уж тут маскировка! Слова, произнесенные на родном языке, и сознание того, что на нем заговорил шурави, невольно заставили Хасана вздрогнуть, и Сергеев выиграл ту секунду, которая была ему так необходима. — Стой спокойно и предоставь действовать мне.

Адреналиновый блеск в глазах араба начал тускнеть. Стало понятно, что рывка уже не будет. А значит, шансы Сергеева закончить все в свою пользу стремительно росли!

— В машину! — приказал негр с «хеклером» в руках на английском, в котором явственно слышался гортанный, незнакомый акцент. «Хеклер» в его руке смотрелся дамским браунингом. — Быстренько, быстренько! Чтобы я не повторял, парниша!

Он был круглолиц, грузен и черен так, как бывают черны только уроженцы Центральной Африки — то есть радикально, словно гуталин, но при этом чем-то напоминал покойного американского комика Джона Кэнди — это сравнение пришло к Сергееву в голову почти сразу, как негр заговорил, и он мысленно так и окрестил его — Кэнди. Конфетка тянула этак килограммов на сто тридцать — сто сорок, но нездорового жира в этих килограммах не было вовсе. Продавец игрушек был скроен, как бульдозер, и его комплекция увальня была обманчива. Сергееву был знаком такой тип — все эти центнеры и килограммы могли выстрелить навстречу опасности со скоростью горячего спорткара.

— Двигай ногами, парниша! — повторил он еще раз. — Не заставляй меня нервничать.

Сергеев пожал плечами и, повернувшись к джипу, пошел к дверце. От «рэнджа» несло пороховой гарью и тяжелым запахом кровоточащей плоти.

«Только бы Хасан не устраивал скачек! — подумал он — Все же испортит!»

За спиной гремел приводами и палил из пластмассовой М-16 игрушечный морской пехотинец, браво ползущий по мостовой.

Человек с «инграмом» на заднем сиденье джипа оказался молодым чернокожим парнем, лет двадцати пяти, одетым во все темное, отчего Сергееву сразу вспомнилось детское присловье «негр ночью уголь ворует» — настолько плохо был виден стрелок внутри машины из-за плотно затонированных задних стекол. Но сам парень все видел превосходно.

— Стой, — скомандовал он, когда Михаил подошел вплотную. — Пиджак распахни!

Вот у него английский был правильный, лишенный акцента и искаженного произношения. Стало понятно, что употреблять древнее сленговое «парниша» молодой не будет, так не говорят уже лет двадцать, а вот назвать Сергеева «чуваком» с него станется.

Оружия под белым полотняным пиджаком, естественно, не было — ни спереди, ни сзади. Разумеется, в брючном поясе Михаила таилось острое, как опасная бритва, жесткое пластиковое лезвие, способное при случае вспороть горло или живот, как лучшая «крупповская» сталь, но его время еще не пришло.

— Отлично, чувак! — сказал молодой. Сергеев наконец-то рассмотрел его лицо и тут же назвал парня Пятницей — за огромные, как отжимные валики старой стиральной машины, губы. — А теперь поднимайся и садись рядышком! Спокойно, как ангелок!

Пятница вполне профессионально подался к дальней дверце джипа, пропуская Сергеева вовнутрь. Автомат в его руке практически не отклонялся от линии ведения огня — кургузый ствол, украшенный цилиндром «глушака» следил за каждым сергеевским жестом.

Сергеев уселся, ощутив, как «инграм» воткнулся ему в ребра. Порохом воняло по всей машине, из простреленного переднего водительского сиденья наружу лез наполнитель. А вот кровью несло из багажника.

Сергеев скосил глаза и увидел затекающую на светлый ковролин темную, словно тушь, кровь. И скрюченную кисть чьей-то руки, лежащую на черном, начищенном туфле. Оба — телохранитель и шофер — валялись, словно сваленное в кучу грязное белье, здесь, за сиденьями второго ряда, мертвые, как тушки бройлеров. Их и забили, как на птицефабрике, быстро и беспощадно. И тихо. Сделано все было в центре Лондона, прекрасным летним вечером, в окружении тысячных толп праздношатающихся.

Вариантов рисовалось два. Или оба эти «снежка» были законченными отморозками, а на таких, только в белом варианте, Сергеев насмотрелся вдосталь во время своих приездов домой в начале девяностых. Говно люди — придави и треснут, но, упаси боже, попасть под их кураж! Либо же были они крутыми профессионалами, оплаченными звонкой монетой наемными спецами. Что, если не надувать щеки, было хуже. Несопоставимо хуже, если быть честным до конца. Но все-таки не смертельно.

Хасан, теснимый горой мышц, выпирающих из тела продавца игрушек, медленно отступал к машине. Он только что не шипел, как разъяренный кот, и даже волосы у него на затылке стояли дыбом, точно как шерсть на кошачьем загривке.

Какая-то девушка, коротко стриженная и худая, как жердь, заметила происходящее, сказала что-то толстой подруге, жующей сандвич. Та кивнула и даже указала на джип рукой, но, скорее всего, девушкам-туристкам и в голову не могло прийти, что они находятся в двух шагах от смерти, имеющей совершенно безобидный вид, — торговец игрушками, заметив внимание к своей особе, дружелюбно помахал им рукой и улыбнулся широкой белозубой улыбкой.

Отступая, Хасан уперся спиной в колесную арку и, нащупав рукой сиденье, было полез вовнутрь салона, но подошедший Кэнди ткнул его стволом «хеклера» под дых и быстро и сноровисто обыскал, впрочем не тронув ноги.

Сергеев усмехнулся краем рта.

Секунда, и Хасан уже сидел рядом с ним — взбешенный и тяжело дышащий.

Крепыш демонстративно, чтобы сомнений не возникало, щелкнул переключателем «детского замка» на торце двери и уж совсем примерился хлопнуть дверцей, как в ноги ему ткнулся тот самый электрический морской пехотинец, наконец-то доползший до цели. С непередаваемым удовольствием, написанном на черном, как первородная тьма, лице, Кэнди поднял правую ногу и с размаху, со вкусом опустил ее на голову ни в чем не повинного игрушечного солдатика. Хрустнул дробящийся пластик, взвизгнул динамик, и механический шум стих. Кэнди несколько раз крутанул стопой, словно давил огромного тарантула или скорпиона, и звучно чмокнул губами.

Дверца джипа захлопнулась с глухим «породистым» стуком, а здоровяк в мгновение ока оказался на переднем сиденье, рядом с водителем, в пол-оборота к пленникам. Его автомат смотрел на них сквозь спинку кресла, и Сергеев отметил, что это умно и очень даже профессионально. Для «хеклера» каркас сиденья не преграда, а вот дотянуться до оружия противника ни у Хасана, ни у него возможности не было.

Пятница что-то сказал водителю на незнакомом гортанном языке, джип тронул с места, и Сергеев только сейчас заметил, что водитель у этой парочки — девушка, причем такая же черная, как и двое похитителей. Роста она была небольшого, и спинка кресла почти скрывала ее, но в зеркале заднего вида сверкали белки темных глаз и яркая, заметная даже в полумраке салона, полоса помады на губах.

— Сидеть тихо, — приказал Кэнди, не меняя дружелюбного выражения на широкой физиономии, украшенной знаменитым приплюснутым «африканским» носом. — Не болтать! Не делать резких движений! И все будут живы!

Он явно был старшим в тройке. Ни Пятница с его шикарным выговором, ни девушка-водитель, лицом похожая на сойку, и звука не издали. Но такое распределение обязанностей вполне могло оказаться эффективной маскировкой, а старшим в тройке могла быть и барышня. Посему Сергеев решил не зацикливаться на вопросах лидерства (хотя объективная польза от таких знаний была: с лидером полагалось пытаться договариваться, лидера в случае чего надо было и убивать первым!), а пока будет такая возможность — понаблюдать, мысленно поставив «птичку» на кандидатуре Кэнди.

Сидящий справа от него Хасан, медленно прикрыл глаза, выравнивая дыхание. Он явно приводил себя в порядок.

Ствол «инграма» больно давил Сергееву на ребра.

Михаил мысленно примерился — если левым локтем ударить вверх, метя в самый кончик носа, то смертоубийство могло и получиться, но кто знает, насколько развиты у «губатого» рефлексы? Если развиты как надо, то он и мертвым успеет надавить на спуск (а он у этой игрушки легкий, как перышко!) и сделает сито из них обоих. Так что вгонять ему носовой хрящ в мозг было занятием небезопасным. Во всяком случае пока.

Определить, куда они едут было сложно, но куда бы не покатил джип, вырвавшись из мешанины улиц Ковент-Гардена, их шансы предпринять что-то становились призрачными по мере удаления от центра города. Находясь в центре, можно было рассчитывать на помощь полиции, на наблюдательность прохожих, на счастливую случайность, в конце концов! На окраине они оставались с проблемой один на один. И проблема эта была серьезной.

Люди, захватившие их, были, несомненно, африканцами и, скорее всего, имеющими опыт участия в одной из разрушительных гражданских войн. То, как бесстрашно и легко они расстреляли водителя и телохранителя Хасана буквально на глазах у прохожих, говорило Сергееву больше, чем подробная биографическая справка на каждого из них.

Тот, кто не видел, что такое война в Африке, просто не в силах себе представить, до какой степени может быть обесценена человеческая жизнь. Сергеев же видел, и впечатлений от того, что он видел, ему хватило на всю остальную жизнь. Не самые приятные были впечатления. И поэтому его не могла обмануть ни улыбка на лице Кэнди, ни благодушная гримаса на физиономии Пятницы, ни испуганно косящая глазом Сойка. Очень убедительные факты, остывая, лежали за его спиной, в узком пространстве багажного отсека и пачкали кровью дорогой ковролин.

Иллюзий не было.

Малейшая возможность стрелять — и эти люди будут стрелять. Это для них рефлекс. Привычка. Так они решают проблемы.

Беззлобно и обыденно выбивают мозги наружу пулей, прикладом, рукоятью револьвера или деревянным молотком.

Отрезают носы и уши, из которых потом делают ожерелья, насилуют все живое, а когда все живое заканчивается, то и мертвое.

Там, в Африке, причиной для убийства может быть принадлежность к другому племени, другой конфессии, просто плохое настроение, корысть… Да всего не перечислить! Они убивают потому, что убить проще, чем разговаривать, проще, чем прогнать или отнять что-нибудь.

Убить — это разом разрешить все задачи: и прошлые, и те, которые могли бы возникнуть в будущем. И здесь, в одной из самых цивилизованных европейских столиц, эти трое не могли вести себя иначе: опыт многолетней войны стучался в их сердца, как пепел Клааса в сердце Уленшпигеля. Как только неудобство возникнет, они начнут избавляться от него единственно доступным им способом.

Значит, пока не будет полной ясности, не стоит давать этой троице повода нажать на спуск. Хорошо, если Аль-Фахри это тоже понимает, потому что сейчас, вне зависимости от взаимных симпатий и антипатий, они в одной лодке.

— Ну и? — спросил Сергеев, обращаясь к Кэнди как можно более спокойно. — Дальше-то что? Куда едем? К кому едем? Что делать будем?

— Что делать будем? — переспросил тот, пахнув на Михаила концентрированным чесночным ароматом. — Не волнуйся, старина, пока стрелять не будем, пока будем ехать. А потом… Потом или будем дружить, или будем умирать. Посмотрим.

В джипе можно было задохнуться. Помимо чесночной вони, запаха пороха, крови и кожи сидений, в салоне от кого-то несло потом, как от финишировавшей скаковой лошади.

— Точно, — подтвердил Пятница. — На вас посмотрят. И решат.

Потом несло не от него. И не от Кэнди.

«Ничего ж себе, — подумал Михаил, стараясь особо не принюхиваться. — Девушки так не пахнут. Никто так не пахнет. Как же она, бедная, с этим живет? Ее же в джунглях по запаху обнаружить, как раз плюнуть».

— День у меня сегодня, видно, такой, — сказал Сергеев, обращаясь больше к Хасану, чем к похитителям. — Неудачный день. Почему все хотят со мной говорить?

Он перевел взгляд на Кэнди, скалящегося на него через спинку переднего кресла, и продолжил:

— Увы, господа, вовсе не понятно, чего вы от меня хотите… Я аргентинский подданный, в конце концов! Может быть, вы меня с кем-то путаете?

Сойка опять коротко глянула на него через зеркальце заднего вида. Настороженно глянула, будто сличая с кем-то.

— Путаем? — опять переспросил Кэнди. Было похоже, что он или глуховат, или недостаточно хорошо владеет чужим ему языком, чтобы быстро перевести фразу с английского на родной. — Да нам, в общем-то, плевать! Если путаем, значит, тебе не подфартило. Значит, ты попал, старичок!

— Только кажется нам, — подхватил Пятница и покрутил стволом у Сергеева в боку, — что мы не ошибаемся, а ты нам бессовестно врешь!

Он заулыбался и, склонившись, заглянул Михаилу в глаза. Иногда смерть смотрит и так — с белозубой улыбкой, выползшей из розовой раковины толстых губ. Но от этого она не перестает быть смертью.

— Не надо нам врать, — попросил «губатый» и еще сильнее надавил на ствол пистолета-пулемета. Сергееву показалось, что еще немного и у него хрустнут ребра, так впился в них срез цилиндра глушителя. — Нам нужно говорить правду и только правду. Тебя будут спрашивать, и, если ты скажешь какую-нибудь чушь, лично я отстрелю тебе хрен. Понял?

— Ствол убери, — попросил Михаил. — Все и так очень убедительно. Зачем щекотать? К кому мы едем?

— Узнаешь, — отрезал Кэнди.

— Базилевич, — процедил Хасан сквозь зубы, — сука…

И опять, как давеча в ресторане, выдал длинное и мелодичное, как поэзия Хайяма, ругательство на фарси.

Рука Кэнди вылетела из-за спинки кресла с потрясающей скоростью и такой же точностью. Хасан только охнул, хватаясь за бровь. Между пальцев Аль-Фахри потекли струйки крови — негр носил крупный, угловатый перстень и, если судить по сноровке, с которой был нанесен удар, носил не только для красоты.

Взгляд Нукера, устремленный на Кэнди, был способен заставить плавиться горные породы и вполне мог испугать до смерти человека впечатлительного, но для этого надо было, чтобы чернокожий имел хоть чуточку воображения. Но он его не имел.

— Видишь, как получилось? — спросил крепыш вполне миролюбиво. — Не говори так, чтобы я не мог понять. Когда я не понимаю, я начинаю нервничать. Когда я нервничаю, я могу искалечить. Или убить.

Джип миновал вход в Гайд-парк и, ведомый уверенной рукой Сойки, катился в плотном транспортном потоке. Машин и автобусов было очень много, но каким-то непостижимым образом все это не превращалось в одну большую пробку, а катилось, хоть и медленно, по торговым улицам, полным туристов, набирало скорость и рассасывалось на расширениях дорог, выплескивалось на рассекающие Темзу мосты и снова неспешно текло к предместьям и в спальные районы.

На город вместе с легким туманом начинали опускаться поздние летние сумерки. Они кружились над набережными, расцвеченными мутными пятнами ртутных фонарей, над мостами, нависшими над темною текучею водой. Выделенные лучами прожекторов, в темнеющее небо взметнулись башни Тауэра, словно огромное цветное панно в красных тонах вспыхнул фасад парламента, величественно запылали гирляндами ламп мосты, и, как колесо Судьбы, возник из мутного небытия приближающейся ночи горящий Лондонский Глаз.

Брызнул на стекла легкий дождь, и «дворники» смахнули капли с лобового стекла.

В джипе царило настороженное молчание. И глаза им никто не завязывал, и под ноги мешком не бросали, что Сергеев принимал за достаточно дурной знак.

Многое в происходящем было неправильным. Слишком многое. Это «неправильное» началось еще в Киеве и продолжалось, нарастая, как снежный ком, грозя превратиться в лавину, под которой с легкостью будут погребены множество жизней, судеб и планов. Михаил был уверен, что с размаху бросился или был брошен, сам того не подозревая, в большую игру с участием неизвестных игроков, с неопределенными правилами, но зато со вполне ясным и совершенно неблагоприятным для него исходом.

И уверенность эта имела под собой основания. Почему-то именно сейчас, зажатый между скалящимся Пятницей и разъяренным до невозможности Хасаном, Сергеев неожиданно понял, что Блинов и не думал приносить его в жертву своим преступным планам или низменным наклонностям. Блинов всего лишь хотел прояснить ситуацию. И Сергеев был самым совершенным инструментом из всех, что оказались у Владимира Анатольевича в распоряжении. Он спустил своего старого школьного друга на ситуацию, как спускают бультерьера на подозрительный шум охранники усадьбы — стараясь опередить события. Но для того, чтобы поступить так, Блинов должен был иметь информацию о том, что Сергеев может и понимать, насколько много он может.

И он это понимал.

Обычной утечкой это быть никак не могло. Система безопасности строилась серьезно и очень ответственными людьми. Людьми, умеющими хранить информацию еще с тех времен, когда за неуместно сказанное слово можно было заплатить собственной жизнью. Это не значило, конечно, что в ту пору не сдавали агентов. Сдавали, конечно… Но такое действие было исключением из правил. Ситуацией невероятно редкой. И могло быть вызвано только государственной необходимостью или предательством. Происходящее сейчас с Сергеевым вполне могло иметь любой из этих корней. Оставалось ответить на вопросы: у какого из государств возникла острая необходимость в его специфических услугах или кто, собственно говоря, его предал, бросив в водоворот частных интересов.

Одно мыслилось бесспорно. Причины подобной информированности хозяев Хасана, Блинова и этих троих, черных, как тропическая ночь, боевиков надо было искать в Москве. А еще проще спросить у господина Касперского. Но его, увы, сейчас ни о чем не спросишь…

А вот чего сейчас точно не стоило делать, так это молчать. Атмосфера в «рэндж-ровере» была и так непраздничная. Несмотря на разнообразие запахов, буквально буйствующих в салоне джипа, Сергеев улавливал еще и запах страха. Кто-то из этих крутых африканских парней боялся, хотя и не показывал это ничем. Когда человек хочет казаться суперменом и при этом находится на грани того, чтобы впасть в панику, — дело может окончиться плохо. Например, стрельбой в замкнутом пространстве салона. Или еще какой-нибудь глупостью, крайне опасной для окружающих. И ничто так не способствует развитию психоза, как напряженное молчание, подобное тому, что воцарилось в кабине джипа после того, как Кэнди рассадил Хасану бровь своим перстнем.

— При чем тут Базилевич? — спросил Сергеев как можно более непринужденным тоном. Место для светской беседы было, конечно, неподходящее, но разговаривать на понятном всем окружающим английском им никто не запрещал. Захотят прервать — прервут. Не захотят — беседа в любом случае расслабляет. А если удастся втянуть в нее их сопровождающих, то будет совсем неплохо.

Хасан покосился на него. Вид у Аль-Фахри был, мягко говоря, так себе. Хоть для того, чтобы остановить кровь он и использовал носовой платок, но потеки разрисовали его выразительную физиономию и даже на стеклах очков были видны на просвет мелкие кровяные брызги.

— Я тебе соврал, — признался Нукер без особого раскаяния в голосе. Просто констатировал факт. — Базилевич не у меня.

— Вот даже как? — удивился Сергеев. Хотя удивляться, собственно говоря, было нечему.

— Должен был быть у меня. Я сам искал его перед нашей встречей.

— Он пропал?

Хасан пожал плечами.

— Может быть. Или ушел. К ним.

Он указал подбородком на Кэнди, который с интересом прислушивался к разговору.

— Ну почему, — спросил Михаил с сарказмом, — ты всегда думаешь о людях плохо? Мало ли почему человек мог не прийти на встречу?

— Потому что я хорошо знаю людей, — отозвался Хасан, совершенно не реагируя на иронию. — И Базилевича твоего тоже знаю. Ему так нужны деньги, что он готов всех продать три раза подряд.

У Сергеева после просмотра той самой кассеты тоже сложилось подобное впечатление. Но делиться им он обязательным не счел. Тем более что для Антона Тарасовича существовал еще дополнительный стимул к действию — ненависть к Блинову. А такой мотив, он, пожалуй, посильнее природной жадности.

— Даже если ты и прав — это дела не меняет, — сказал Михаил. — Все равно нам ко времени не успеть.

Хасан вздохнул.

— Это точно, — вмешался в беседу сидящий слева от Сергеева Пятница. Его прямо так и распирало от собственной значимости и от страха. Сергеев понял, что тот самый запах исходит от него. Еще бы, захватить двоих чуваков, которые считались крутыми парнями! Вот они, сидят рядком и не кукуют! Но все равно страшно: а вдруг какой номер выкинут? — Точно грю… Не успеть вам! И на вашем месте, чуваки, я бы помолился о том, чтобы остаться в живых! Пабло Кубинец шутить не любит!

— Твою мать! — сказала резко Сойка. Голос у нее был низким и хриплым, как у Грейс Джонс. — Рот закрой, удолбыш! Я тебе сейчас яйца оторву за говорливость!

И в ее речи был явно слышен испанский акцент. Теперь и вопрос о том, кто в этой троице старший, тоже был снят.

Кэнди, глядя на молодого, укоризненно покачал головой.

— Рад слышать, сеньорита, знакомые интонации! — произнес Сергеев на испанском. — Как приятно встретить земляка!

Сойка бросила «рэндж» влево и, прижавшись к обочине, включила «аварийку». Для того чтобы стать видимой из-за высокой спинки водительского сиденья, ей пришлось встать.

— Пушку отдай, — приказала она Пятнице. — Вот ему.

Кэнди покосился на Сойку и протянул молодому руку.

— Ты чего? — обиженно спросил Пятница. — Почему, Че?

— Пушку, — повторила она брезгливо. — Это приказ.

— Ну ладно, — сказал Пятница, лениво растягивая слова («Интересно, — подумал Сергеев. — Поет ли он рэп?»), — если надо, я их руками порву! Без базара! На! Держи!

Он сунул «инграм» рукоятью вперед в широкую, как совковая лопата, ладонь Кэнди.

Сойка сделала неуловимое движение рукой. В салоне хлопнуло, словно кто-то решил открыть бутылочку шампанского. Голова у Пятницы мотнулась, словно у резиновой куклы, и что-то с хлюпаньем из нее вылетело. Он задрыгал ногами, задрожал в судороге и сразу же обмяк. Тело съехало по коже сидений еще правее, и он глухо ударил виском в боковое стекло.

Сергеев, стараясь не выпускать Сойку из виду, бросил быстрый взгляд на убитого. Пулевое отверстие красовалось над левой бровью, ближе к переносице. Совсем небольшое.

И пистолет в руках у Сойки был небольшой. Плоский браунинг, старенький, если судить по поблекшему никелевому блеску ствольной коробки, калибра 5.65. На расстоянии более пяти метров — несерьезная игрушка, но на близкой дистанции… Ствол миниатюрного пистолетика смотрел Сергееву точно в лоб, и держала его Сойка настолько профессионально, что и мысли о том, что оружие можно выбить или попытаться отобрать, в голову не приходили.

— Я тебе не земляк, — сказала она без улыбки.

Она была негритянкой, но сейчас, лицом к лицу, Сергеев рассмотрел то, что раньше не имел возможности увидеть. Она не была африканкой. В ней присутствовала большая часть карибской крови, осветлившей кожу и сделавшей черты более мягкими. Ее трудно было назвать даже симпатичной, но и посчитать это слегка асиметричное лицо совершенно уродливым тоже было нельзя. Черты лица были необычны: высокие скулы, тонкий нос, большие глаза, обрамленные частоколом густых ресниц. Одна бровь была чуть выше другой, что придавало всем чертам некоторую неправильность, заметную с первого взгляда. На голове сидела седоватая шапка из плотно прилегающих кудряшек, что сразу же, в совокупности с низким лбом, делало ее похожей на лемура.

— Друзья зовут меня Че. Как Че Гевару. Те, кому я не нравлюсь, — Вонючкой. Ты уже знаешь почему. Ты будешь звать меня Сержант. Потому что я и есть Сержант. Понял?

Сергеев кивнул. Объяснено было доходчиво.

— Ты не узнал меня, сеньор Анхель? — спросила она. — А я тебя узнала. Тогда тебя звали не Анхель. И мы три дня гонялись за вами по джунглям. За тобой и твоим другом. Так что я тоже рада встрече. И если Пабло даст мне такую возможность…

И она улыбнулась так, что у Сергеева в животе возник холодный, вязкий комок.

— …Я обязательно с тобой поговорю. Наедине. Нам есть что вспомнить, да?

Сергеев посмотрел на эту перекошенную ухмылкой обезьянью рожицу и вспомнил эти три дня.

Они бы не выжили тогда, если бы не колоссальное везение, почти непроходимые джунгли, укрывшие их более или менее надежно, и чудовищная наглость Мангуста.

Вместе с Сашкой Кручининым их было полтора бойца (израненный Кручинин, ковыляющий Сергеев — они и идти-то не могли, не опираясь друг на друга!), но волокли они на себе целый арсенал, отобранный у кубинских вояк. Их поимка и уничтожение для регулярных частей и групп СБ было делом часов — не дней, так, тренировочная задача. Им даже не нужно было идти на огневой контакт, достаточно было блокировать пути отхода и ждать, пока беглецы не умрут сами или не рухнут без сил. От понимания этого легче не становилось и раны не затягивались, а вот «спортивная» злость, возникающая от острого чувства безысходности, действовала, как хорошая анестезия.

Куба все-таки остров. Хоть и немаленький, но ставший гораздо меньше с тех времен, когда юный Фидель прятался от контрразведки Батисты в его отдаленных уголках после штурма казарм Монкада. Научно-технический прогресс все-таки! Да и в сравнении с Фиделем Батиста был беспечен и доверчив, как ребенок. Случись тогда, в пятьдесят девятом, на месте кровавого диктатора и американского наймита сам Кастро, и Куба никогда не стала бы свободной.

На вторые сутки побега, когда стало понятно, что погоню не стряхнуть, да и то, что висит у них на хвосте никакая не погоня, а массированная облава, неторопливая и обстоятельная, в которой участвуют лучшие силы службы безопасности, Сергеев принял решение выходить к побережью.

У них был выбор — забиться в мангровые заросли прибрежных болот и умереть там или спрятаться в тростниковых посадках и… тоже умереть. Но на сахарных плантациях смерть могла быть пострашнее — их почти наверняка нашли бы с собаками. По их следу шли хорошо натасканные, рослые и свирепые псы, обладавшие превосходной наследственностью — их предки некогда ловили беглых рабов, безошибочно разыскивая беглецов в чаще тропического леса по одному только запаху страха. Их лай отчетливо доносился из зарослей сахарного тростника, когда погоня подходила совсем близко, — тяжелый, утробный, как кашель туберкулезного больного. От этого «уханья» по спине пробегали холодные волны и на память сразу приходили вересковые пустоши и болота близ родового поместья Баскервилей.

Так что при трезвом размышлении они выбрали мангровые болота, хотя вся разница состояла в том, кому пойти на корм: рыбкам или собакам. Это был действительно рискованный шаг: у Кручинина, испуская гангренозную вонь, начала гнить промежность, а треснувшее колено Сергеева было размерами чуть меньше гандбольного мяча и радикально синего цвета. И грязевые ванны были вовсе не тем, в чем нуждались их искалеченные тела. Но другого выхода они не видели. Остров есть остров — кусок суши, со всех сторон окруженный водой. Для того чтобы с него исчезнуть, нужна лодка, плот, надувной матрас, в конце концов! Самолет, дельтаплан, что там еще приходит в голову? Ах да! Еще для исчезновения отлично подходит база американцев в Гуантанамо, где их, несомненно, ждут с особым расположением! Вот уж кто рад будет чрезвычайно!

Хотя… Уж кто-кто сожрал бы Рауля с потрохами, так это «америкосы»! Весь наркотраффик, идущий в Штаты через Майами, курировал именно он. И все штатовские спецслужбы об этом знали. Только доказательств у DEA не было, а у Сергеева со товарищи они были, и самые что ни на есть достоверные. Впрочем, какие теперь доказательства, теперь и у Сергеева в запасе были одни слова! Но отметать мысль об американской базе как об убежище на крайний случай не стоило. Отличное, надо сказать, место. Не хуже, чем любое другое.

Добраться до Гуантанамо было задачей непростой, но более реальной, чем захват самолета береговой охраны или катера кубинских пограничников, планы экспроприации которых они с Сашей Кручининым уже обсуждали несколько раз.

Вот только сознание того, что прорываться надо через ряды «условно своих» в объятия вероятного противника, вызывало чувство неловкости за саму мысль. И еще одну мысль вызывало: странно, что цель вероятного противника вполне соответствует долгу человеческому, как понимал его сам Сергеев, гораздо более, чем цели бывших союзников. Хотя, если задуматься, никакого парадокса в этом не было.

В их профессии и до того случались разные казусы, вот только читать об этом в учебниках было гораздо безопаснее, чем ощущать смену политических симпатий на собственной шкуре. Нет худшей практики, чем делить мир на своих и чужих! Эти понятия непостоянны — и плюс может смениться на минус в любую минуту. Еще Черчилль сказал: «Нет вечных врагов и вечных друзей. Есть только вечные интересы!» Будь мир устроен иначе, и им бы правили романтики, а на деле им правят прагматики. Ни Рауль, ни его партнер из Картахены романтиками не были. В этой истории, вообще, не было романтиков.

Группа Сергеева должна была сообщить миру, что Куба никакого отношения к торговле наркотиками не имеет. Несколько отщепенцев, организовавших свой собственный бизнес, не в счет! Вот только черт дернул Михаила и его коллег копнуть поглубже, гораздо более глубоко, чем было заказано. Зачем было залезать в тот слой, где уже не действовало обаяние героев-барбудос, где завоевания революции выражались в миллионах долларов, заплаченных дилерами Восточного побережья за сотни килограммов белого с «розовинкой» порошка? Сергеев превосходно понимал, что люди, замешанные в этом бизнесе, не пожалеют ни средств, ни сил на то, чтобы об этой истории никто не сказал ни слова. Просочись информация о делах Рауля наружу — и скандал будет такой, что даже гаванских бездомных котов прибьют к позорному столбу! И кем-то обязательно придется жертвовать! Зная Кастро, сложно было представить, что этой жертвой станет родной брат президента!

Именно так впоследствии и случилось… Мир получил свое жертвоприношение и успокоился. Ничего, собственно говоря, и не изменилось. Разве что самолеты слегка изменили свой курс во время ночных рейдов, а порошок незначительно вздорожал. Это означало, что все, кто канул в небытие во время развязки этой истории, умерли зря.

Но тогда Сергеев не имел возможности рассуждать, глядя со стороны. Тогда он тащил на себе Сашу, а Саша был плох и с каждым часом становился все хуже и хуже. Температура у него прыгала, и он то трясся в лихорадке, то обмякал тряпкой, весь в холодном поту, бледный, как смерть, и совершенно обессиленный. У него начинался сепсис, и с этим ровным счетом ничего нельзя было поделать.

Сам Сергеев был немногим лучше, но в сравнении с Кручининым чувствовал себя богатырем. У Саши в запасе не было и суток — инфекция уже ела его изнутри, и без инъекций лошадиных доз антибиотиков смертный приговор можно было считать приведенным в исполнение. Гнилостные бактерии действовали надежнее, чем пистолет палача. Мертвый Чичо мстил своему убийце. У Михаила же это время было.

По-хорошему им надо было бы сдаться, и тогда их пристрелили бы люди Рауля (была надежда, что прикончат быстро, чтоб чего лишнего не рассказали!) или застрелиться самим, но, как водится у людей, которым терять, в общем-то, нечего, решение было принято противоположное. Если уж выжить не получится, уйти так, чтобы их надолго запомнили. Про свои мысли о походе на Гуантанамо Сергеев Саше не сообщил, но оставил вариант, как запасной.

Они наверняка знали, что от всей группы, прибывшей на Остров Свободы с благородной миссией — помочь Фиделю в очистке революционных рядов от враждебных и деклассированных элементов, не осталось никого — только они двое. Кубинские товарищи, те, естественно, кто был в курсе, кого искали, как искали и что нашли — полегли тоже. Кроме засланных казачков, разумеется, но сейчас кто есть кто — не разобраться. Да и не нужно это никому. Нынешняя цель была проста для понимания и сложна для исполнения. Надо было выжить.

В болотах оказалось хуже, чем можно было себе представить. Для Кручинина Сергеев соорудил некое подобие плота, достаточно широкого, чтобы уложить на него и раненого, и оружие. Самому Михаилу пришлось лезть в коричневую, как растворимое какао, воду по самое горло. Запах от воды шел затхлый, и разной живности в ней кишело, как вермишели в супе у хорошей хозяйки, — мангровые заросли жили своей жизнью. Сергеев не помнил точно есть ли тут ядовитые змеи, но подозревал, что при таком количестве проплывающих мимо особей разнообразного вида и окраса, их не может не быть. Правда, от плавающих носилок и самого Сергеева змеи шарахались, словно вампир от чеснока, но змеи, как и люди, бывают разные.

Передвигаться погруженным по шею в этот живой суп было сложнее, чем казалось на первых порах. Даже там, где стволы мангровых деревьев расходились, их корни сплетались между собой, как щупальца осьминога. И протиснуться над или между ними можно было только с большим трудом, оскальзываясь на поросших какой-то слизью петлях, на ощупь напоминающих чьи-то кишки, путаясь в них ногами и то и дело погружаясь с головой в жирную, словно в грязной кухонной раковине, воду.

Для того чтобы идти хотя бы со скоростью километр в час, Михаил вынужден был выбраться из чащи на самую кромку болота, туда, где бурой грязи уже с брезгливостью касались голубые языки прибрежных волн. Тут дышалось легче, но зато по правую руку была открытая вода, и подойди к берегу патрульный катер, их бегству вполне мог прийти конец. Расслышать гудящий мотор пограничного судна за бесконечным гомоном болотной жизни, обступающей со всех сторон, было сложно, а вот их продвижение, как опасался Сергеев, можно было заметить за несколько миль — по взлетающим вверх, горланящим птицам, испуганным приближением чужаков.

Кручинин, лежа на импровизированном плотике, потихоньку начал бредить — от влажной духоты, от боли в гниющем паху, в котором уже начали копошиться разнообразные насекомые и прочая мелкая дрянь, кишащая и в воздухе, и в воде, от жара, накатывавшего на него волнами. Он стонал все громче и громче, раскачивая в такт своим внутренним тамтамам грязной, покрытой струпьями головой.

Сергееву самому хотелось застонать от бессилия. У экипажа расстрелянного ими «газика» с собой было только два индивидуальных пакета, и то не полностью укомплектованных. Никаких обезболивающих, йод, грязноватые бинты, желудочные пилюли, две таблетки ацетилсалициловой кислоты, клок серого цвета ваты и целая упаковка давно забытого тетрациклина. Тетрациклин на гнойную мокнущую рану, особенно в таком деликатном месте, не самый правильный вариант. Но даже такой древний антибиотик — это лучше, чем ничего. Кручинина надо было вытащить на сушу, стащить с него грязную, мокрую одежду, попробовать хоть как-то перевязать…

Все это нужно было делать несмотря на то, что печальный итог был близок. Настолько близок, что и думать об этом не хотелось.

Сергеев зацепил больным коленом за подводный корень и на миг ослеп от взорвавшегося в глазах фейерверка. Он даже провалился с головой под воду — внезапно подломилась и вторая, пока еще относительно здоровая нога. От двойной нагрузки за последние сутки и она уже болела, словно нарывающая десна. Это было похоже на начинающийся бурсит, а бурсит коленного сустава означал, что вскоре Михаилу придется ползти на пузе, как Мересьеву. Только не в одиночестве по зимнему лесу, а с ротой кубинских гебешников на хвосте по тропическим джунглям, а так хрен редьки не слаще.

Когда солнце начало клониться к западу, заросли мангра уткнулись в песчаную полосу.

Пологий берег преграждал путь болоту — дальше начиналась картинка с рекламного проспекта: «Приезжайте к нам в Гавану! Варадеро ждет Вас!». Синее море, белый песок, пальмы, зеленая стена леса неподалеку и висящие в вышине, в горячих, восходящих потоках прозрачного, чистого воздуха, громадные альбатросы. Курорт, да и только. Только выбираться на этот пляжик длиной в несколько километров было равнозначно тому, чтобы улечься на противень, смазать себя майонезом и присыпать сверху петрушкой, зажав для особой привлекательности веточку укропа в зубах, и пригласить кубинцев на праздничный ужин с главным блюдом в виде себя любимого. Но другого варианта не было.

По небритой, сизой щеке Кручинина ползла крупная зеленая муха. На едва бьющейся жилке чуть ниже виска разбухал от крови сытно обедающий москит — здесь в тени, в сочащемся гнилой влагой полумраке кровососы не успокаивались ни на минуту.

Ругаясь вполголоса, Сергеев выполз на берег, отчаянно путаясь в густой коричневой траве, окаймлявшей границу между пляжем и болотом, развернулся и, покряхтывая от натуги, подтащил к себе плотик с бесчувственным телом товарища и трофейным арсеналом. Здесь, находясь в провале между светом и тенью, они пока были невидимы и могли осмотреться.

Он коснулся плеча Кручинина, но Саша на прикосновение не отозвался — он был где-то далеко, глазные яблоки быстро и страшно двигались под посиневшими веками. Из пересохших, полопавшихся губ с присвистом вырывалось горячее, несвежее дыхание.

— Я сейчас, — сказал Сергеев, и сам не узнал своего голоса. Из горла вырывалось какое-то хрипение, словно он осип с мороза. — Я вернусь, Саша. Слышишь?

Но Кручинин не слышал.

Нужно убежище. Не очень жаркое, но сравнительно сухое. Чтобы просматривался берег и спина была чем-то прикрыта.

Прикрытая спина… Сергеев с ужасом осознал, что вскоре он останется один. Что Сашка Кручинин, по кличке Вязаный, названный так за свою любовь к бесформенным свитерам из трикотажа, которые он виртуозно вязал, хватаясь за спицы каждую свободную минуту, скоро уйдет насовсем в их отдельную Валгаллу, оставив Сергеева одного.

Но пока он еще жив, нужно сделать все возможное, чтобы он протянул подольше. Пока не подойдет помощь…

Сергеев вздохнул, потому что знал: помощи ждать неоткуда. И не от кого.

Пляж, на первый взгляд, был безлюден и совершенно дик. Михаил подождал, пока глаза привыкнут к разнице освещенности и, пользуясь одним из карабинов, как костылем, как можно быстрее проковылял наискосок через залитый ярким солнцем участок и нырнул в тень деревьев. В ботинках хлюпало, на белом песке после его «пробежки» остались шарики упавших водяных капель. Словно по берегу пробежалось какое-то диковинное морское животное, оставляя бесформенные мокрые следы.

Глаза его не подвели.

Когда-то, наверное еще при Батисте, потому что при Кастро новые отели практически не строились, особенно в таких диких местах, тут шло строительство гостиничного комплекса. Теперь джунгли уже заплели полуразвалившиеся стены занавесями лиан, затянули пустые глазницы окон, заполнили травой вырытый под бассейн котлован. Это было не запустение, запустение приходит туда, где когда-то жили люди. Тут же люди пожить не успели.

Стены нигде не возвели выше второго этажа — не хватило времени. Или денег. Или пришедшая на Остров Свободы революция навсегда перечеркнула планы захватчиков-империалистов по превращению Кубы в лучший курорт мира. Кастро всегда говорил, что его родину хотели сделать публичным и игорным домом для всей Америки, и, возможно, был недалек от истины. Может быть, именно поэтому он, наперекор всем вражеским прожектам, сделал Кубу казармой, из которой бежали семьями, целыми компаниями, группами и в одиночку. Бежали на дырявых тазиках, в лодках из долбленых стволов деревьев, на самодельных воздушных шарах, на планерах из фанеры от посылочных ящиков и просто вплавь.

Кубу со всех сторон окружало глубокое синее море, более надежное, чем Берлинская стена. Разрушить его не представлялось возможным. Оставалось или смириться с существованием в социалистическом раю и жить по карточкам под присмотром вездесущего ГБ — под звуки речей Кастро из репродукторов, или рискнуть жизнью и свободой. И многие рисковали. И кормили акул в теплых водах Карибского моря, между ненавистным родным берегом и желанным побережьем Майами.

Куба менялась. Из тугой сексуальной красотки, пахнущей морем, солнцем и женской горячей плотью, она превращалась в старуху, с обвисшей уныло грудью, от кожи которой уже пахнет только солью, увядшими цветами и тленом. Но никто не мог окончательно стереть с ее лица остатки былой красоты, выглядывающей из-под обваливающейся штукатурки. Красоты, все еще заметной в стройности колонн полуразрушенных усадьб, в строгости Капитолия, в торжественности Кафедрала, в пышности апельсиновых садов и величии улиц, освещенных только огромной и причудливой луной.

Оставшиеся после американцев отели потеряли лоск и присущий им колониальный шик, уже никто не заливал Гавану мерцающим неоновым светом по ночам: отечество, как всегда, было в опасности и государство экономило электроэнергию. Ночью фонари не горели, и в Старой Гаване туристам было небезопасно. Мимо сверкающих девственной белизной пляжей в Сантьяго-де-Куба, мимо охраняемых, как военный объект, песков Варадеро, гремя проржавевшими крыльями, катились автомобили сорокалетней давности, выбрасывая в воздух клубы вонючего синего дыма, и серые, как мыши, туристические такси и прокатные машины. Обветшали небольшие гостиницы и ресторанчики, расположенные на улочках близ набережной, исчез аромат сдобной выпечки и пряной свинины с черной фасолью, но, слава богу, запахи рома и кофе остались, и они перебивали кислую вонь от плохого пива, стираного белья и маисовых лепешек, жаренных на старом масле.

Сергеев принюхался.

О присутствии живых людей много говорят остающиеся запахи. Люди курят, едят, пьют, испражняются, в конце концов. Все это оставляет следы. Здесь, на побережье, недостроенный, но уже умерший окончательно и бесповоротно отель пах лесом, пронзительно синтетическим запахом мокрого цемента и шершавой кирпичной крошкой. Ничего человеческого в воздухе не ощущалось. И это было хорошо.

Михаил осмотрел развалины за десять минут. На скорую руку, конечно, но достаточно тщательно, чтобы понять, что люди, если и появляются здесь, то крайне редко.

Дорога, ведущая через джунгли вглубь острова, заросла высокой травой, и колея в ней практически не просматривалась. Не было видно ни свежих окурков, ни бумаги, ни пятен масла на земле. Не воняло аммиаком от впитавшейся в камни старой мочи. Следы испражнений Сергеев нашел, но было им немало месяцев, так что место можно было считать пригодным для ночевки.

Теперь оставалось перетащить сюда Кручинина, перевязать его, дать лекарство и что-нибудь поесть — в трофейном вещмешке нашлось немного серых галет из плохой муки, вяленое жесткое мясо, крупная соль и несколько вареных яиц. В тряпочку, сравнительно чистую, были завернуты маисовые лепешки — тонкие, слегка зачерствевшие.

Потом надо было думать, куда идти дальше. И вот в этом месте продумывания плана Сергеев совершенно терялся. Может быть, потому что идти дальше было некуда, а может, потому что, куда бы он не пошел, впереди ждало одно и то же.

К ночи Кручинину стало много лучше. Он уже не терял сознание и даже говорил понемногу. Но его раны… Сергеева едва не стошнило от вони гниющего мяса, когда он подручными средствами делал перевязку. Даже с тетрациклином, приостанавливающим процесс разложения, у Сашки оставался день. От силы — два.

Они съели часть провианта и уснули в ложбинке у старой стены, прикрыв ненадежное убежище широкими пальмовыми листьями, под ночные крики ошалевших от лунного света птиц и успокаивающее стрекотание бесчисленных цикад.

А проснулись под лай собак и урчание двигателей «газонов», выруливающих на площадку перед полуобрушенной стеной основного корпуса несостоявшегося отеля. На джунгли уже спустился бледный, полный дымки и росы рассвет.

Сергеев, замаскировавшись свисающей с потолка зеленью, практически невидимый в заросшем оконном проеме, пересчитал приехавших. Их было семнадцать человек и с ними две собаки. Будь они с Сашей здоровы — приехавших уже можно было бы начинать отпевать. Но Кручинин был плох: Михаил несколько раз за ночь проверял, жив ли Сашка, и, просыпаясь, с удовлетворением слышал его хриплое, напряженное дыхание. Раз дышит, значит, жив.

Но оставаться живым еще не значит быть боеспособным. Впрочем, стрелять Сашка, судя по всему, как-то сможет. А вот сам Сергеев явно не мог порхать бабочкой, только ковылять в ритме «три четверти» — с такой ногой много не навоюешь. Если ударить внезапно, из укрытия, пока прибывший отряд не рассредоточился по территории, то человек пять положить можно. Остальные тут же рассыплются и устроят игру «Зарницу», а тут у них, с лежачим Сашкой, против местных профессионалов гебешников шансов нет. Ни одного.

Отходить к морю? Только для того чтобы утопиться! Обратно в болото? Пожалуй, надо рискнуть. Это даст шанс помереть не сегодня, а завтра, например. А за двадцать четыре часа жизни стоит побороться в любом случае. Тем более что их могут и не заметить. Тогда появляется надежда отсидеться. Если, конечно, они сразу же не спустят собак…

Сергеев невесело ухмыльнулся.

«Вот за что идет борьба! Не за жизнь, а за возможность отсидеться и умереть не завтра, а послезавтра. За лишние двадцать четыре часа».

Припадая на больную ногу, он нырнул вглубь развалин, где, крепко охватив влажной от пота ладонью рукоять снятого с предохранителя древнего АК, ждал его Кручинин.

Но приехавшие не были новичками в своем деле и спустили собак почти сразу же, как цепь сделала первые шаги, так что надежда отсидеться незамеченными канула в небытие вместе с очередью из автомата, которой Сергеев срезал первого бразильеро, распластавшегося в стремительном прыжке.

Плотина была огромна. Сейчас, зимой, она была просто чудовищно огромна, как водопад Виктория или Ниагарский водопад — только рукотворный.

Сергеев представил, как они со своим катером выглядят сверху — маленький жучок у бетонной стены, уходящей в белесый снежный туман.

Там, где плотина лопнула, зияли провалы, заполненные застывшими ледяными глыбами. Под ними и сейчас вниз изливалась вода, бесконечным и беспрерывным потоком скользя под метровым слоем льда, укрывавшим вертикальную бетонную стену.

— Ничего ж себе, — сказал Вадик, задирая голову, — это ж как долбануло, чтобы такую махину разбить! Да на куски! Я себе и представить не могу!

— Ты где был во время потопа? — спросил Михаил, сверяясь по GPS с картой на планшете.

Ветер затих, но, судя по нависающему грязно-серому небу, погода не обещала стать лучше: при полном штиле сыпало густым, как проливной дождь, снегом, который с каждой минутой становился все крупнее и крупнее, сбиваясь в неправдоподобно большие хлопья. GPS барахлил. Благо установить координаты места, где они сейчас находились, можно было и по карте, а ошибка в несколько километров на полторы сотни верст ни на что не влияла.

— В армии я тогда был, — ответил Вадик, придерживая капюшон. — На сверхсрочную собирался остаться. Спецназ, ВДВ.

— В России? — догадался Сергеев.

— Ага. А тут у меня девушка была. В Херсоне. Мы в Питере познакомились, когда я в отпуске был… Летом 2005-го… Ну сам знаешь… Типа любовь-морковь, вечная верность… Я думал — так, пройдет. Забуду ее, как всех прочих.

Капюшон таки свалился с его стриженой головы, но Вадим его поправлять не стал, а щелкнул зажигалкой, прикуривая влажную, пятнистую от тающих снежинок сигарету.

— В общем, она мне писала. Я ей. Договорились встретиться, подать заявление…

Он замолчал.

— Любовь-морковь, говоришь? — спросил Михаил. — Я думаю, это по-другому называется.

— Да это я так… У нас в роте так говорили. С ней, Миша, все серьезно было. Очень серьезно. Так что, когда все это… Когда началось, я все на хер бросил и рванул сюда, в Зону. В Херсон.

— Сочувствую. Там мало кто выжил.

— Да, — сказал Вадим жестко. — Мало кто. Можно сказать — никто. Но я ее нашел. Неживой, но нашел. В Мертвых Заводях. Слышал о таких, Сергеев?

Мертвых Заводей было много по всему пути Волны. Так называли места, куда волей причудливых течений сносило огромное количество тел. В каждом городе были свои Мертвые Заводи. Тысячи, а то и десятки тысяч распухших от воды и жары, разлагающихся трупов, которые невозможно было похоронить. Впрочем, их никто и не хоронил. И сейчас, спустя двенадцать лет, можно было набрести на огромные участки, из которых наверх торчали человеческие кости, еще не растасканные зверьем. Это и были бывшие Заводи — огромные братские могилы. Найти там кого-то…

Мертвые Заводи называли еще и Рачьими. Сергееву не хотелось вспоминать почему.

Он искоса взглянул на Вадима, огромные уши которого наливались алым от крепчающего к ночи мороза.

— Не смотри так, Миша, — попросил он. — Ты же знаешь, я нормальный…

По глубокому убеждению Сергеева, остаться нормальным, живя на Ничьей Земле, было нереально, но противоречить командиру коммандос он не стал.

— Я ее действительно нашел. По кольцу. Я ей дарил такое колечко, необычное. С нашими инициалами. Ее Викторией звали…

Сергеев невольно вздрогнул.

— …так что В и В, получалось. Такой вензель красивый, все переплетено.

Вадим вздохнул, тяжело и глубоко, и выпустил в воздух струю сигаретного дыма.

— Я ее неделю искал, думал, мозгами поеду… А когда нашел, там, Миша, кроме кольца узнавать было нечего. Я остался. Помогал, чем мог. Потом закрыли границы, ну когда пошли разговоры, что это была ракетная атака, типа диверсия. Мне тогда возвращаться в Россию совсем кисло стало, столько я тогда насмотрелся. Все эти заградотряды, белые каски, блядь, ревнители законности! Ясно стало, что тут я нужнее. Сколотил вокруг себя правильных ребят, что-то типа отряда охраны правопорядка, и начал патрулировать территории. И все было путем, пока мы не нарвались… И если бы не Равви!

Лязгнул утепленный прошитыми матами люк «хувера», и на мороз полез Мотл, похожий на киношного вампира, со своим белым пухом на черепе, безбровым лицом и красными, воспаленными глазами.

— Ох, как тут душно… — выговорил он хрипло, хватая губами летящий снег. — Надо проветрить.

— Ничего, Матвей, — отозвался Сергеев. — Проветрить — не натопить. Оставь люк открытым на минутку, и будешь зубами лязгать.

— Там твой Арафат доходит тихо. Ртом воздух хватает, аки рыбка, — Мотл встал на лед рядом с ними, поднял воротник дохи и уперся взглядом в бетонно-ледяной ансамбль разрушенной плотины. — М-да… Я и забыл уже, как это выглядит вблизи. Хотя бывал здесь, правда, зимой — в первый раз… Вон там, слева, отсюда не рассмотреть, на скалах большой круизный корабль. Раньше был, как новенький, издалека. Лет пять назад… Впечатляет, надо сказать…

За пеленой снегопада и сгустившейся вязкой тьмой рассмотреть что-либо было невозможно. Свет фар «хувера» казался тусклым и слабым, огромная стена плотины ощущалась в сумерках, как нависшая над ними угроза, весом в миллионы тонн.

— Заночуем здесь, — сказал Сергеев. — Ночью объезд не найти. Дай бог, чтобы он вообще существовал, этот объезд. Рельеф меняется ежегодно, от каждого ливня и особенно во время половодья. На крайний случай мы можем вернуться на три километра назад и уйти левее. Там объезд есть точно, только это на пятьдесят километров удлиняет путь.

— Прямо под плотиной ночевать? — удивился Матвей.

— Нет, конечно. То, что справа от нас, это остров. Основание — скальное. Есть места, где можно забиться в норку. Вадик, давай-ка, за руль и тихой сапой к скалам. Это там!

Михаил махнул рукой, указывая куда-то в темноту, которая подступала все ближе и ближе к корпусу катера.

— Там и проветримся, и перекусим, и заночуем. Рассвет у нас завтра, — Сергеев сверился с GPS, — в 5.22. Но это астрономический, еще ничего не видно. Выйти надо не позже 5.40, тогда развиднеется хоть чуть-чуть.

Он с сомнением оглянулся на густеющий, как сахарный сироп, снегопад. Если так же будет и утром — рассвет не поможет. А, похоже, к утру опять поднимется ветер, а ветер — это пурга.

— Если нам повезет, — продолжил он, чувствуя, как мороз начинает пощипывать лицо и мочки ушей, — если найдем дорогу за час, успеем еще кое-что сделать в городе, есть там у меня несколько тайничков с полезными вещицами. Не найдем — возвращаться не станем. Делать такой крюк нам не с руки.

«Хувер» они расположили в месте, где скальные выходы закрывали его с трех сторон. Со стороны реки оно вовсе не просматривалось, а берег острова нависал над ним, как козырек. Тут можно было спрятаться и средь бела дня, человек, не знающий особенности рельефа этих мест, запросто прошел бы в десяти метрах от их убежища, даже не заподозрив, что за этими валунами можно скрыть немаленьких размеров судно.

Плечо Али-Бабы пришлось заново перебинтовать. Рана не вскрылась, но покраснела, и от нее во все стороны, словно лучи, пролегли вспухшие, алые прожилки. Закончив перевязку, Сергеев вколол арабу антибиотик, смешанный с болеутоляющим. Вымотанный до крайности Али-Баба едва успел перекусить, на полный ужин его уже не хватило — он уснул, уронив голову на грудь прямо над пластиковым судком. Молчун помог Сергееву уложить его на носилки. Остальным пришлось спать сидя. Лежачие места в каюте предусмотрены не были.

Автономный отопитель Сергеев основательно прикрутил, и под утро, когда снаружи температура упала достаточно низко, внутри «хувера» было прохладно и дышалось довольно легко.

С рассветом снегопад утих. Забортный термометр показывал минус восемнадцать. Снег, а за ночь его выпало сантиметров тридцать, хрустел под ногами, как разгрызаемый сухарь. Замерзший, укрытый плотным белым покровом Днепр выглядел ровным, словно стол, застеленный белоснежной скатертью. Над рекой все так же висело низкое, беременное очередным снегопадом небо, и Сергеев подумал, что хоть в этом им повезло. Солнце и чистое небо были мечтой для систем спутникового наблюдения. А так спутники были слепы.

Сергеев помог Али-Бабе справить нужду в «утку», как сделал бы это для раненого товарища — не испытывая брезгливости, дал влажное полотенце, чтобы араб мог умыться, и вышел наружу.

Было так тихо, что казалось, слух утерян навсегда. Звуки падали на мягкую белую подушку и увязали в ней. Это была девственная зимняя тишина. В такой тишине трудно представить себе даже крик птицы или звериное сопение. Так молчат только безжизненный зимний лес и морские глубины. И четверо мужчин, что стояли около диковинного, похожего на бублик с кабиной, аппарата и молчали, были подавлены немотой окружающего мира. Совсем рядом, в нескольких километрах, по обе стороны заледеневшей реки, лежал мертвый город — некогда большой, промышленный, многолюдный, ныне давший пристанище нескольким сотням человек, постоянно ищущим пропитания, чтобы и дальше бороться за жизнь. Пока город был жив — была мертва тишина, но стоило городу превратиться в развалины, и великое молчание спящей в холода природы разлилось над окрестностями.

— И ни птица, ни рыба слезы не прольет, — продекламировал Мотл нараспев, стоя по колено в снегу, на краю уходящей во все стороны белой пустыни, — если сгинет с земли человеческий род. И весна, и весна встретит новый рассвет, не заметив, что нас уже нет…*

И пояснил, прокашлявшись — холодный воздух обжигал больную гортань, хотя его никто не спрашивал:

— Это я у Брэдбери вычитал.

— Не прольет, — сказал Вадим. — Ни птица, ни рыба… Всех изведем. А кого не изведем, тех съедим. Ох, блядь, какую землю просрали! И теперь она ничья. Никому на хер ненужная. И мы на ней никому на хер не нужны. Аминь!

Он присел, набрал полные ладони сухого, как пепел, снега и растер себе лицо, стриженую круглую голову и оттопыренные уши-локаторы. Комочки снега повисли у него на ресницах и бровях, застряли в смешном «ежике» на макушке.

Еще пять лет назад Сергеев не рискнул бы умыться снегом, не проверив, не фонит ли он, но сейчас без колебаний опустился на корточки рядом с Вадиком и тоже умылся. Чуть погодя, то же самое сделал и Молчун, а после некоторого колебания и Матвей, побаивающийся холода.

Двигатель «хувера» завелся с натугой, со второго оборота ключа, потрещал, прогреваясь, и вышел на режим, огласив окрестности ровным гудением тяговых винтов. Снег с шуршанием сошел с «юбки», слетел с кабины длинным туманным шлейфом. Катер выбрался из своего скального убежища и, выдувая во все стороны белые облака, заскользил к правому берегу.

Около семи утра они нашли подъем наверх и через тридцать минут уже ехали по улице, некогда бывшей главной в этом городе.

Поселение Плотины оказалось пустым.

Там, где дорога выбиралась на склон, «хувер», кряхтя, как немощный старик, перебрался через завалы битого кирпича и бетонной крошки и уткнулся в баррикаду из плит, ржавого металла и блоков. Баррикада была построена хитро: справа, вплотную к массивной стене, можно было открыть проход и пропустить гостей внутрь. Это был единственный нормальный вход на центральную площадь — его еще называли Бутылочным Горлом. Остальные улицы были трудно преодолимы из-за завалов и мин, расставленных колонистами.

Здесь всегда, а Сергеев знал здешние порядки хорошо, так как останавливался на ночлег много раз, был пост — минимум пять человек, охранявших баррикаду и днем и ночью.

Сейчас же не было никого.

Вадик, а вслед за ним и Сергеев спрыгнули с бортов на утрамбованный ветром снег. Молчун, силуэт которого едва виднелся через лобовое стекло, завис над рычагами управления «хувером», Матвей со снятым с предохранителя автоматом застыл на корточках у люка. Винты катера продолжали молотить морозный воздух: их мерное гудение и клекот мотора создавали впечатление, что где-то рядом находится огромный улей со встревоженным роем внутри. Звук был неприятным и низким — от него начинали чесаться зубы.

За баррикадой стало понятно, что недавно здесь шел бой, а когда Михаил увидел площадь, посеченную взрывами гранат, дома, покрытые жирными потеками копоти, оспины от пулевых попаданий вокруг окон, то понял, что бой был длинный и кровопролитный.

Кто атаковал Плотину было непонятно, но не миротворцы и не регулярные российские войска! Миротворцы и россияне, имей они повод и желание разогнать колонистов, обязательно бы задействовали бронетехнику и вертолеты — это вовсе не хлопотно, а, наоборот, эффективно и ускоряет процесс.

Здесь же шли стенка на стенку — со стрелковым оружием в руках. Одни пытались защищать каждую пядь земли поселения, другие штурмовали лагерь — грамотно и жестоко. Оценить всю картину было сложно — слой снега скрыл стреляные гильзы, трубы использованных гранатометов, пустые «рожки» и пролитую кровь, но и Сергеев, и его напарник знали, что здесь убивали и умирали. Горели, чадя, скаты, приспособленные под клумбы на лето, — они стояли под стенами всех жилых домов. Летела в разные стороны крошка, выбитая из стен автоматными очередями, звонко взрывались на брусчатке ручные гранаты, хлопали подствольники, забрасывая в окна и дверные проемы несущие смерть цилиндры…

Двигаясь перебежками и по очереди прикрывая друг друга, они пересекли площадь и нырнули в развороченные двери одного из домов, в котором до потопа был кинотеатр — на фасаде сохранились каркасы неоновых букв: «Звездный».

Двенадцать лет назад здесь показывали кино, ели попкорн и мороженое, целовались в зале, на последних рядах. По стенам фойе были развешаны рекламные плакаты, в перерывах между сеансами играла музыка и шипел паром кофейный автомат за стойкой бара.

Сейчас же тут висел запах гари — тяжелая, гнусная вонь, которой пропитались все стены. На полу фойе валялись сотни гильз, виднелись темные замерзшие потеки…

Они остановились перед входом в бывший зрительный зал, и Вадим сказал в микрофон рации:

— Что там у вас?

— Все тихо, — отозвался Мотл. — Двигатели не глушим. А у вас?

— Хреново, Матвей! Пока ни живых, ни мертвых, но молотиловка здесь была недетская. Так что расслабляться рано.

Вадик опустил руку с уоки-токи, посмотрел на Сергеева и покачал головой — ему явно было неуютно. И Михаилу пришло в голову, что командир головорезов Бондарева в глубине души просто боится идти дальше, боится того, что может ждать его в темном зале, за прикрытыми неплотно, словно пасть оскалившегося хищника, двустворчатыми дверями. Ведь не супермен этот парень, нормальный мужик, чуть за тридцать, со своими комплексами, страхами и горькими воспоминаниями, которые он тщательно прячет от посторонних глаз. Не машина для убийства, а ломанный обстоятельствами человек, способный, как и все, бояться, сомневаться и сопереживать.

Сергеев сделал предостерегающий жест (Вадим, чтобы скрыть неуверенность, явно собирался влететь вовнутрь лихим кавалеристским наскоком) и проверил осторожно, нет ли на массивных деревянных ручках «растяжек». Опыт городских боев у Михаила был все же побольше, в конце концов, кто на что учился.

«Растяжек» не было ни на ручках, ни вверху двери, ни на косяках — дверь не минировали. Сергеев толкнул тяжелое деревянное полотно, и одна из створок, издавая противный, почти ультразвуковой визг закисшими петлями, медленно отошла в сторону.

В зале было темно. Серое пятно света, пробившегося через фойе, упало на пол у входа, высветив щербатый бетонный пол, с которого давным-давно содрали истлевший от влаги ковролин. Но дальше не было видно ровным счетом ничего.

В зале кто-то был: Михаил слышал дыхание. Справа. Да, недалеко — метров десять от входа. И еще один — по центру.

Сергеев посмотрел на Вадима, чтобы убедиться, что он тоже слышит эти звуки, встретился с ним глазами и отрицательно покачал головой.

Маскироваться не имело смысла — визг открывающихся дверей уже выдал их с головой. Да и топотали они, перебегая через фойе, словно табун лошадей. Но и становиться мишенью, возникая в освещенном проеме, было бы глупо — словно повесить на грудь бумажную мишень.

Тот, кто сейчас находился в темном зале, ждал от них ошибки. Он мог присесть между рядами, наведя на двери автомат, мог слиться со стеной, замереть в тени, держа оружие наготове, но, если на нем нет очков ночного видения, стрелять он станет только тогда, когда увидит их на фоне серого прямоугольника, наверняка.

Вадик едва слышно чмокнул губами, привлекая внимание Сергеева, и показал ему лежащее на ладони зеленое яйцо светошумовой гранаты. Идея была хороша — особенно если противник щеголял в «тепловизорах», но ведь существовала и вероятность того, что там, в зале, не противник, а кто-то из уцелевших колонистов. Во всяком случае, у Сергеева была такая надежда, хоть и слабая, но была.

— Есть тут кто-нибудь? — громко спросил Сергеев, предусмотрительно отодвинувшись подальше от дверного проема. — Отзовитесь!

Тишина. Потом звук, будто бы кто-то перебежал с место на место, такой дробный глуховатый звук, похожий на топот большого ежа.

— Не бойтесь! — крикнул Вадик, не высовываясь. — Выходите на свет!

— Не бойтесь! — повторил Михаил. — Это я, Сергеев! Вы меня помните? Я был здесь много раз!

Опять непонятное топотание, а потом что-то большое и тяжелое упало на пол, вернее, не упало, а завалилось мягко, словно опрокинулся мешок с сахаром.

— Скажите, кто вы?! — голос у Вадика был командирский, зычный, что особенно было слышно в гулком пустом помещении. — Кто здесь?

Теперь во тьме возник неприятный шуршащий звук, как будто бы что-то волокли по бетону, и вместе с ним стало слышно какое-то цоканье. И эти звуки приближались.

Сергеев почувствовал, как зашевелились волосы у него на затылке, причем не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова. Судя по тому, как сжались в нитку губы Вадима, ему тоже стало не по себе. Секунды начали растягиваться, превращая происходящее в фантасмагорию, сердце отбивало ритм.

Шедший по проходу между рядами что-то волочил за собой. И находился он совсем близко — может быть, метров пять, а может быть, и менее. Определиться точнее мешало эхо, бродившее под высокими потолками.

В руках у Вадима вместо гранаты оказался фальш-веер, а Сергеев перехватил автомат поудобнее и выдохнул в морозный воздух облачко белесого пара, зависшее в воздухе.

Еще ближе…

Словно толпа гномов тащила по полу дохлую змею.

Сергеев боковым зрением увидел, как двинулась вниз рука напарника, дергающая запальный шнур, и предусмотрительно отвел глаза в сторону. Фальш-веер вспыхнул красным, ярким пламенем, залившим неестественным светом вестибюль — длинные тени колонн рухнули на замусоренные полы, заметались и потекли к выходу черными реками, мигнул и изрыгнул из себя фонтан слепящего, искристого огня вперемешку с неправдоподобно густым дымом.

Ловко вывернув локоть, Вадим швырнул трубку фальш-веера внутрь зала и, словно из шляпы фокусника, неуловимым движением вытащил из пустоты свой АКМ.

Выстоять против отряда кубинцев из семнадцати человек уже само по себе было бы чудом. А выстоять против специально подготовленных кубинцев, прекрасно ориентирующихся на месте, имея по три «рожка» на нос и россыпь патронов к двум карабинам, было задачей фантастической. Были еще два облезлых ТТ, но пистолеты сейчас можно было не учитывать. Вот когда патроны кончатся, тогда…

Что будет тогда Сергеев не стал додумывать. Отбросил печальные мысли в сторону. А были они печальны, так как один «рожок» из трех был уже пуст, вражеская пуля оцарапала ему щеку, Кручинин стрелял практически наугад, и невидимые в чаще тропического леса гебешники всего за два часа, потеряв трех человек, прижали их к морю.

Уроженцы Кубы, вообще, прекрасные вояки! Кто не верит, может справиться в Африке — есть масса людей, готовых это подтвердить, и в Мозамбике, и в Анголе, и в Центрально-Африканской Республике. Список при желании можно было продолжить. Но зарывшемуся в еще сырой и свалявшийся от утренней росы песок Михаилу делать этого не хотелось.

Теперь их было четырнадцать — сытых, спокойных солдат, привычных к травле человека. Они были выдрессированы на это, как и их собаки с наследственностью настоящих убийц. Благо из двух псов в живых остался только один, но Сергеев, знавший цену бразильеро, так и ждал, когда из кустов покажется оскаленная морда еще одного «охотника на рабов», чтобы всадить в нее пулю. Собака была противником не менее опасным, чем солдаты, а может быть, даже и более.

Солнце начинало пригревать. За спиной плескались синие, как на картинке, волны. Ветер, дующий с моря, крепчал с каждой минутой и обещал превратиться в шторм или, по крайней мере, нагнать высокую волну. Вода, еще несколько часов назад гладкая, как глаженая простыня, покрылась белыми барашками. Иногда над прибрежной полосой несло кусок сорванной пены и мелкую водяную пыль.

Здесь, на берегу, запах джунглей и отдаленная вонь мангрового болота не ощущались совсем. Пахло морем, солью и еще той таинственной субстанцией, которой пахнет ветер, пришедший с необозримых водных просторов, — какой-то первородной свежестью.

Кубинцы засели в джунглях и из лесу носа не казали, хотя могли, конечно, разобраться с двумя русскими за несколько минут. Наверное, избегали прямого огневого контакта, при котором потери неизбежны, и так в первые двадцать минут боя Сергеев подстрелил троих.

Так, из засады, воевать было легче. Спрятавшись в густом кустарнике, который окаймлял пляж зеленой кудрявой бородкой, они лениво постреливали в сторону противника, явно ожидая подмоги с моря или с воздуха. Сергеев с Кручининым, лежащие задами вверх на белом, как снег песке, в тени трех развесистых пальм, с воды были видны как на ладони, и подошедший пограничный катер означал для них стопроцентную смерть.

Заметив движение в кустах, Сергеев повел стволом карабина и отправил «в молоко» еще одну пулю. Из джунглей выстрелили в ответ, скупо и прицельно, трехпатронной очередью, выдававшей с головой армейский навык стрелявшего. Впрочем, и без этого давно было понятно, что за ними отправили коммандос, а не кабинетных работников. Пули легли кучно, в песок перед импровизированным окопчиком Сергеева и швырнули кварцитовую пыль ему в лицо.

— Кранты нам, Миша, — выговорил Кручинин, повернув к нему бледное, как у покойника лицо, с синими, словно накрашенными, веками. — Они нас и выцарапывать не будут — подождут катер.

— Или вертолет, — согласился Сергеев.

— Хрен, а не вертолет, — Кручинин попытался сплюнуть, но слюны у него не было, и он вместо плевка только смешно шлепнул губами. — Нет у них сейчас вертолетов. Или запчасти ждут, или деньги экономят. Был бы вертолет — уже давно бы нам пиз…ц приснился. Тут лету всего ничего. Я эти места знаю. Катер ждут. И не спешат, суки! Видят, что никуда не денемся!

Михаил протянул ему свою флягу. Воду он успел набрать еще вечером из небольшого бочажка за развалинами, с которого начинался ручей, исчезающий в лесной чаще. Она была вкусной и прозрачной просто необычайно.

Саша посмотрел на него с благодарностью и припал к горлышку, глотая шумно и с жадностью. Лоб его сразу покрылся испариной, а синева выступила и вокруг губ и носа.

— Может, давай я тебя прикрою, — предложил Кручинин, отдышавшись после питья. — А ты попробуешь через болото? А? Тут и бежать не надо: ползи себе потихоньку! Отсидишься…

— А дальше? — спросил Сергеев, разыскивая глазами шевеления в чаще, чтобы попробовать еще раз сделать прицельный выстрел. — Сколько я буду сидеть в этом болоте? День? Два? Неделю? Месяц? Ты мое колено видел?

— Видел, — сказал Кручинин и быстро-быстро задышал, что должно было означать смех. — У меня яйца больше, чем твое колено!

— Да, — согласился Михаил. — И с таким коленом, как у меня, и с такими яйцами, как у тебя, особо не побегаешь!

— Умка. — Сергеев не поверил своим глазам: Кручинин, обессиленный, умирающий от лихорадки, пахнущий гангреной и смертью, улыбался, растянув запекшиеся губы. — Слышишь, Умка, а они нас бздят даже таких! Они б за нами и армию отправили, если б надо было!

— За секретом своим, Саша, за секретом они бы и армию отправили. На нас им плевать.

Он снова вспомнил торжествующий взгляд Рауля в гостиничном номере, полный саквояж наличных — кто-то из ребят говорил, что в такой чемодан помещаются три с половиной миллиона, простреленную голову Нуньеса, гнилозубую улыбку Чичо, держащего в руках ржавые «крокодилы», Кручинина, с хрустом и чавканьем вгрызающегося к нему в горло, и горящую машину на лесной дороге…

— Никогда не думал, что умру на таком шикарном пляже, — сказал Кручинин, прижимая к груди ложе карабина. — Я знал, что не в постели помру, мало кто из наших до такого дожил… Но чтобы на курорте! И в мечтах не было.

Он вздохнул с нехорошим посвистом, и капля пота скатилась по носу, чтобы зависнуть на верхней губе.

— Я в детстве и на море почти не был.

— А я был. — Сергеев тоже отхлебнул из фляги. — Почти каждый год был. Мои только последние лет пять постоянно мотались по заграницам и то, как отпуск, так брали меня и на море. Отец Сочи любил. А мама — Крым.

— А я своих не помню.

— Детдом? — спросил Михаил.

Кручинин кивнул.

— Ага. Только специальный. Там не просто дети были, а… В общем… Мне награды родителей отдали, когда я спецшколу закончил. Мать — орден Красного Знамени, а у отца — Звезда Героя.

— А?… — попытался спросить Сергеев, но Сашка только покачал головой:

— Не знаю за что. Засекречено все на пятьдесят лет. Наверное, и не узнаю теперь.

С моря донесся отдаленный гул, низкий и мощный. Он был почти не слышен за свистом ветра в кроне пальм и шумом набегающих на берег волн.

— Ну, вот! — сказал Кручинин просто. — Пора умирать, Умка!

Сергеев оскалился и пересчитал патроны. Восемнадцать для СКС и две полных обоймы для АК. Две гранаты — наши родные «феньки». Плюс ТТ. Не густо. Интересно, а на катере есть пулемет?

Судно появилось не со стороны Гаваны, а из-за мыса справа от них, вгрызающегося далеко в море. Как ни странно, шум моторов затих, хотя ветер дул с моря, зато стало видно небольшую, на первый взгляд, черточку прыгавшую по волнам.

И тут же над деревьями, вспоров голубизну неба дымной чертой, вспорхнула красная ракета. Спустя секунду в воздух взмыла еще одна.

Сергеев несколько раз выстрелил в джунгли со злости, не пытаясь ни в кого попасть. Оттуда даже не стали стрелять в ответ.

Катер уже резал волну поперек, несся к берегу на сумасшедшей скорости, взлетая над водой и снова рушась вниз, оставляя за собой пенный след — в воздухе за ним висело хорошо видимое облако мелкой водяной пыли.

Сергеев был готов зубами заскрежетать от бессилия. На безупречной песчаной полосе они были, словно мухи, прилипшие к клейкой ленте. Деваться было решительно некуда. И он с Кручинным, и те, кто ждал в зелени прибрежного леса, это знали. Перед его глазами, выставив вперед боевую клешню, проковылял крупный песчаный краб, перевалил через песчаные холмики, оставленные пулями, и скрылся за сухим пальмовым листом.

Катер шел ходко, вырастал на глазах, и жить им оставалось ровно столько, сколько понадобится шкиперу, чтобы развернуться к пляжу бортом, а стрелкам поймать их в прицельную рамку кормового пулемета.

— Прикрой меня, — приказал Сергеев и, развернувшись, ужом переполз на несколько метров — здесь небольшой песчаный холмик закрывал его от стрелков из леса, а сам он мог вести огонь по побережью.

Судно было уже метрах в двухстах от берега и продолжало идти полным ходом, но шкипер, наверно предполагающий, что за «комитет по встрече» может его ожидать, менял галсы, бросая лодку из стороны в сторону. Будь у Михаила не две обоймы, а больше, этот маневр помог бы хитрому мариману, как мертвому припарка, но человек предполагает, а Бог располагает, и Сергеев мог только следить, как приближается к берегу их смерть, ловя целиком длинный, веретенообразный силуэт.

Правда, бросалось в глаза некоторое несоответствие — больно хорош для этих мест был приближающийся катер. На глаз было трудно оценить его длину, но все же она составляла не менее десяти метров. Просторный кокпит был закрыт достаточно высоким, округлым ветровым стеклом, и, Сергеев готов был поклясться, что в тот момент, когда судно зарывалось носом в волну, становилась видна отделанная деревом носовая палуба. Михаил видел такие суденышки в портах Майами и Барселоны, оснащенные двумя двигателями сил по двести пятьдесят, с тиковыми панелями, холодильниками, телевизорами и прочими атрибутами красивой жизни в просторных каютах. Но здесь и сейчас такой катер просто не мог появиться, а уж тем более с такой миссией. Ему полагалось с шипением резать морскую гладь у берегов Киклад или гоняться наперегонки с ветром вблизи Ямайки. Но, для того чтобы это судно, стоимостью под двести тысяч баксов, оказалось здесь, у берегов давно и безвозвратно социалистической Кубы, нужна была машина времени.

Сто метров.

В уши уже бил рев лодочных моторов, слышны были удары волн в реданы. Сергеев лихорадочно соображал, что, собственно говоря, происходит, но автомат все же не опускал.

Второй катер появился со стороны Гаваны — он выскочил из-за восточной оконечности мыса, там, где море было отделено от болот узкой полоской леса. Его ход казался гораздо менее быстрым, но расстояние, которое ему нужно было пройти до пляжа, составляло едва ли треть расстояния, которое преодолел приблизившийся к ним вплотную скоростной красавец. Выглядел он более привычным для этих вод — неуклюжий, похожий на рыбацкий бот, с квадратной остекленной кабиной и открытым баком, на котором суетились несколько человек в зеленой одежде. Сергеев даже рассмотрел стоящий на турели крупнокалиберный пулемет.

Он опять перевел взгляд на веретенообразный катер, который был готов выскочить брюхом на песчаную полосу, и в этот момент шкипер положил судно на борт настолько резко, что лодка легла на борт, показав Сергееву киль, часть днища и бешено вращающийся в воздухе винт.

Вода взлетела в воздух, как снег из-под лыж тормозящего на полном ходу слаломиста. Звук моторов качнулся, словно в стереоколонках, шкипер врубил реверс, и катер сел на корму, как будто бы наездник на скаку осадил лошадь.

И в тот же момент, удерживая равновесие с ловкостью циркового канатоходца, на борту появился Мангуст — в бриджах и «гавайке» навыпуск и с неуклюжим ММ-1 в руках.

«Бред! — подумал Сергеев. — Горячечный бред. Я болен. У меня малярия».

Он впервые в жизни понял, что писатель, придумавший выражение «и челюсть у него отвалилась…», знал в своем деле толк.

А потом неуклюжий, с огромным барабаном гранатомет плюнул огнем, и граната, вспоров воздух над пляжем, нырнула прямо в джунгли. Взрыв был достаточно громким, а крик, который раздался из кустов, скрывающих преследователей, — просто истошным.

— На борт! — заорал хрипло и весело Мангуст. — На борт, блядь!

Вторая граната ушла в заросли, прошелестев над головой Сергеева. Мангуста отдачей чуть не сбросило в кокпит, но он удержался и шарахнул по позициям преследователей третий раз.

В ответ из джунглей хлестнули автоматы. Но Михаил, ошалевший и почему-то радостный, как ребенок, играющий в казаков-разбойников, забыв про колено, уже волок Кручинина к спасительному катеру с грацией умирающего Паниковского.

Мангуст бил из гранатомета, как машина, управляемая компьютером, не обращая ровным счетом никакого внимания на свистящие вокруг пули — гранаты ложились именно туда, где скрывались стрелки. Очередь простучала по дюралю борта, вторая прошлепала по воде.

Дно ушло у Сергеева из-под ног, он отшвырнул автомат, перехватил Сашку левой рукой под горло и поплыл, отчаянно загребая воду правой.

— Шевелись! — голос Мангуста перекрывал стрельбу. — Шевелись, Умка!

С подходящего пограничного бота по ним ударил неприцельно тяжелый пулемет. Свинцовый шквал пронесся над головами, срезая кроны с пальм и расщепив ствол одной из них до половины. Целиться пограничникам мешало волнение.

Веревочный шторм-трап, тяжелый, как контейнер, Кручинин, скользкий борт…

Когда Мангуст рванул на себя рукоять тяги, Сергеев полетел назад кубарем, едва не свернув шею. Катер стал на винты, разворачиваясь на одном месте. С берега ударили в несколько стволов — одна из пуль продырявила ветровое стекло, одна отрикошетировала от металлической стойки.

— Дум, дум, дум, дум! — загудел крупным калибром станковый пулемет, но очередь легла с недолетом и только потом пошла на зависший над водой и во времени катер.

Фонтаны от тяжелых пуль мало походили на всплески от пуль автоматных.

Сергеев видел, как приближается к ним череда маленьких гейзеров, и успел подумать, что на корме у пограничников установлен не пулемет, а авиационная пушка и такими снарядами сбивают низколетящие бронированные штурмовики, а штурмовик — не то что катер! Катер просто на щепу разнесет!

А потом их лодка, встав на струю, прыгнула вперед. В грудь Сергееву, выбивая из него остатки дыхания, врезался заскользивший по салону тяжеленный гранатомет.

Михаил попытался встать, но ноги разъезжались, как у новорожденного теленка, и колено, о котором он в горячке умудрился забыть, напомнило о себе так, что он сверзился между шикарными сиденьями и больно ударился затылком об обшивку. Он зашипел от удара, повернулся и уткнулся в белые, закатившиеся глаза Кручинина и его открытый в каком-то демоническом хохоте рот, похожий на запекшуюся рану, с торчащими из нее осколками зубов.

Ухватившись за пухлую спинку кресла, Сергеев умудрился встать и поднять гранатомет. Ветер, прорвавшийся через наполовину рассыпавшееся лобовое стекло, ударил в него, как подушкой. Мангуст оглянулся через плечо, глаза сверкнули из-за развевающегося воротника несерьезной «гавайки».

Катер пограничников был в пятидесяти метрах от них и разворачивался бортом, давая возможность расчету вести прицельный огонь. Сергеев не стал проверять барабан гранатомета, полагаясь на интуицию и память: Мангуст стрелял не более шести раз, а «эмка» двенадцатизарядная.

Отдача у этой ручной пушки была такая, что, не опирайся Сергеев на сиденье, упал бы наверняка. Как Мангуст вел огонь с борта качающегося на волне катера и при этом не нырнул в воду, было загадкой, но и сам Мангуст был загадкой, так что удивляться не приходилось. Граната легла с недолетом, подняв небольшой столб воды. Взяв выше, Михаил опять промазал — на этот раз рвануло метрах в тридцати за катером противника, расчет которого уже поворачивал ствол пулемета в сторону их судна, набирающего ход.

«Три!» — сказал Сергеев про себя, мысленно прочерчивая траекторию гранаты.

Легло с перелетом, но совсем небольшим — пулеметчиков окатило водой, длинный ствол ПКТ качнулся в сторону и вверх, и с ним вместе в воздух ушла очередь.

— Дум, дум, дум!

Михаил, чуть опустив ствол, чтобы занизить линию прицеливания, выстрелил два раза подряд. Первая граната легла у самого борта пограничного катера, чувствительно тряхнув противника, а вторая через полсекунды влетела в рубку сквозь стекла и разорвалась там, превращая в фарш все живое на небольшом судне. Куски корабельной фанеры взлетели вверх в столбе дыма и пламени, потерявшее управление судно закрутилось на месте, как собака, играющая с собственным хвостом.

Не веря в собственную удачу, Сергеев завалился в кожаное кресло и, оглянувшись, увидел за кильватерной струей белую ленту пляжа, дымящуюся стену джунглей, обезглавленные пальмы и маленькие фигурки, бегущие к морю и стрелявшие на ходу.

Катер вырвался в открытое море — стремительный, мощный и неудержимый. Здесь волна разгулялась не на шутку, Мангуст мастерски работал рулем и резал волну в три четверти, но все равно огромное судно прыгало на особо крупных гребнях с легкостью молодой козочки, только вот удар о воду при приводнении был такой, что лязгали челюсти.

«Почему он не сбрасывает газ?» — подумал Сергеев, глядя на сгорбленную над рулевым колесом спину Мангуста. — Мы же ушли… Мы же почти в безопасности…

Но когда он встал, жмурясь от плотного, как поток воды, набегающего воздуха, стало понятно, почему Мангуст несется со всей возможной скоростью.

Надежно отсекая их от нейтральных вод, не далее чем в кабельтове, шли, вздымая высокие буруны, два торпедных катера, гордо несущих на корме флаги социалистической Кубы.

«Рэндж ровер», сверкая лаковыми боками в свете ртутных ламп, стремительно неторопливый, словно большая рыба, рыщущая во тьме глубин, скользнул в открывшуюся дверь подземного гаража. Впустив машину вовнутрь, невидимый оператор закрыл ворота — ловушка захлопнулась: челюсти створок бесшумно сомкнулись, поглотив и джип, и его пассажиров.

Паркинг был огромен. По его размерам вполне можно было судить о величине здания, под которым он располагался. На глаз, а Сергеев умел разбираться в таких вещах, дом, куда их привезли, занимал минимум квартал на севере Лондона — настоящее поместье в черте города.

Вонючка и на лондонских улицах чувствовала себя, как дома, а, оказавшись в подземелье, стала еще увереннее — она прекрасно ориентировалась среди бесчисленного множества опорных колонн, рассекавших пространство стоянки, и твердой рукой направляла джип сквозь искусственный бетонный лес к известной только ей цели.

Открывавшаяся картина запустения рождала инстинктивное чувство тревоги.

Машин на паркинге не было. Только на въезде громоздился вросший в бетон спущенными покрышками остов старого «жука», и еще одна груда автомобильного железа обнаружилась чуть дальше — в густом, пыльном сумраке между двумя столбами.

Куски пластиковых пакетов, смятые жестяные банки, рваные газеты были рассыпаны по всему пути — верный признак того, что когда-то на стоянке кипела жизнь.

Зато возле лифтов, на которые «рендж» вышел, как вынырнувшее из тумана судно на огни маяка, была освещенная до белизны в глазах, чисто выметенная кем-то площадка, а на ней целая выставка дорогих авто, рядом с которыми даже недешевый «рендж ровер» Хасана был просто поделкой в стиле «chip quite».

«Ну, вот, — подумал Сергеев, — если бы я даже не знал, что мы приехали к торговцам оружием, то уже бы догадался…»

«Бентли», «астон мартин», черный, словно таракан, чопорный «роллс», ярко-желтая «ламборджини», выглядящая в этом окружении беспородной выскочкой на королевском приеме. Красный, словно призрак коммунизма, «феррари» тоже был не совсем уместен в этой компании, но все же, все же…

Возле лифтов, подпирая могучими плечами сверкающие нержавейкой двери, стояли в вольных позах два добрых молодца (Сергеев просто не мог сдержать улыбки!) ну точь-в-точь как из мультфильма про Вовку в тридевятом царстве — «двое из ларца, одинаковых с лица».

Физиономии у ребяток были мрачные и очень серьезные. При взгляде на них шутить не хотелось, хотелось стать меньше ростом и слиться с серым бетоном пола. Весили ребятишки центнера по полтора, и жира в этом весе практически не наблюдалось. В их руках израильские «узи» смотрелись как зажигалки — совершенно не впечатляюще.

И, вообще, несмотря на всю внешнюю мощь, охранники страха не вызывали — больно уж они походили на сотрудников секьюрити, как их показывают в голливудских фильмах и рисуют в дешевых комиксах. Черные костюмы, трещащие на спине от напора мышц белые рубашки, черные туфли. А вот с галстуками вышла промашка — они единообразие нарушали.

Тот молодец, что справа — был в синем галстуке, а тот, что слева — в зеленом. Оба беспрерывно жевали резинку, делая картинку кадром из боевика с Ван Даммом — появись обвешанный оружием «Бельгийский мускул» из-за ближайшего столба, и Сергеев не удивился бы.

Михаил кратко улыбнулся одними уголками рта.

Вонючка улыбочку засекла и недобро глянула в зеркало заднего вида.

— Тебе весело? — спросила она по-испански, паркуя джип рядом с «ламборджини». — Это хорошо. Мне нравятся сильные мужчины. Они умирают дольше…

— Да, просто думаю, где вы таких мачо берете? — Сергеев указал подбородком на добрых молодцев с автоматами. — Красавцы! На племя бы, честное слово! Кто выбирал? На чей вкус? Тебе они нравятся, Сержант? Признайся!? Или ребятки больше по душе твоему напарнику?

— Брось, Сергеев, — отозвалась Сержант Че, глуша двигатель. — Не ломай комедию. Меня ты не разозлишь, а Конго…

Она кивнула на сидящего спереди Кэнди.

— Ему плевать на твои шуточки. Он по-испански ничего не понимает. А если бы понимал — убивать бы тебя не стал. Вот выбить зубы — это да! Или сделать евнухом… Хорошая идея, а, Мигелито?

— А по-английски? — спросил Сергеев, не обращая внимания на слова Вонючки. — По-английски эта большая обезьяна понимает?

Хасан внимательно посмотрел на Сергеева.

На его лице явно было написано недоверие.

Он не понимал языка, на котором шел разговор, он был зол и, может быть, даже слегка напуган происходящим. Хотя нет! Напуган — это было не про него сказано. Зол, напряжен — это да! Но не напуган!

— Я бы на твоем месте так не шутила, — посоветовала Вонючка, не повышая тона. — Хоть тебе и нечего терять, но умереть тоже можно по-разному. У Конго действительно плохой характер. Он иногда любит мучить людей. Просто так. Привычка. Он воевал, если ты заметил, а война на его родине имеет свои особенности… Знаешь, какие? Так что то, чему меня учили ребята из вашего КГБ, он умеет делать с детства…

— Что она говорит? — спросил Аль-Фахри.

— Шутит, — сказал Михаил уже по-английски. — Говорит, что у того парня, который заехал тебе по морде — плохие манеры. Ты как? Согласен?

Кэнди улыбнулся, показав безупречные зубы. Впрочем, не совсем безупречные — клыки у него были золотые. Такой улыбкой вполне можно было бы довести до истерики кого-нибудь повпечатлительней.

— Она не шутит! — сказал он ласково, чтобы не сказать вкрадчиво. Английский африканца был далек от совершенства, но в дополнительном переводе не нуждался. — Выходите, только спокойно! Руки за голову!

От толчка труп Пятницы сполз с сиденья в проход между креслами, оставляя на жемчужно-серой коже широкую полосу густой темной крови с серыми вкраплениями — словно кто-то всыпал в густой томатный соус мелкий рис.

Сергеев выбрался наружу, в холодный, пахнущий стылым бетоном воздух паркинга. Хасан, сцепив руки на затылке, уже стоял рядом с джипом и скалился на двух типов из секьюрити, словно сторожевая собака на котов.

Сергеев стал рядом и тихо спросил на фарси, пользуясь тем, что Сержант Че пока еще не обошла «рэндж», а Кэнди, держащий их на прицеле, не вылез из салона.

— У тебя пистолет?

— Да. — Хасан ответил, почти не разжимая губ. — На щиколотке. Когда?

— Еще не время. Жди. Ты поймешь.

Вонючка появилась перед ними, легкая, как танцовщица.

Она была одета в джинсы, легкие босоножки и светлую блузу из шелка — совершенно мирный портрет: ни дать ни взять учительница старших классов. Правда, в диссонанс с образом входили браунинг в правой руке и стылые глаза убийцы, глядящие на мир из-под густых бровей и низкого лба.

Она была миниатюрной, не выше метра шестидесяти, но по тому, как Сержант двигалась, как держала оружие, Михаил мог с уверенностью сказать, что невысокий рост и хрупкое сложение в ее делах не помеха. Если присмотреться, вполне возможно, кому-то Сойка могла показаться достаточно привлекательной, хоть и на любителя — среди ее предков явно не было победителей конкурсов красоты.

Но к внешности притерпеться еще можно. А вот притерпеться к ее запаху было невозможно в принципе: пахло от нее крепко, как в солдатском сортире летом.

Даже в закупоренном салоне джипа запах ощущался не так, как в сравнительно чистом и промозглом воздухе подвального помещения.

Несмотря на то что Сержант Че на лирический лад не настраивала и симпатий не вызывала, Сергееву даже стало ее жалко.

«Бедная баба! Ну, как к такой подступиться?»

А амбре, исходившее от нее, как раз и было результатом того, что к Сержанту подступались крайне редко. И никакими ванными это было не исправить!

Конго наконец-то спрыгнул с подножки джипа и, не сводя с них ствола автомата, зашел справа.

— Ну, что? — спросила Сержант Че. — Чего стоим? Пабло ждет! Пошли!

Мордовороты, охранявшие лифт, при их приближении подобрались и грамотно разошлись в разные стороны. Один из них (тот, что предпочитал зеленый галстук) тиснул кнопку вызова, и кабина элеватора отозвалась мелодичным звоном.

Хасан был бледен и, судя по суровому выражению забрызганного кровью лица, сильно не в духе. Об уровне его подготовленности Михаил мог только догадываться, но думалось, что в бою Аль-Фахри дилетантом не был. И не в его привычках было прощать хоть что-нибудь. На месте грубияна Конго Сергеев бы привел в порядок дела. Так, на всякий случай.

Двери лифта разъехались, снова ударили маленькие электронные колокола.

— Вперед, — скомандовала Вонючка, — в угол и на колени! Быстро, на колени! Руки за головой, сесть на пятки!

И Сергеев, и Хасан приказ выполнили.

Не то чтобы некуда было деваться. Можно было, и если бы приперло совсем, Михаил бы попробовал «оттанцевать» номер, да так, что никто бы и не понял, что именно происходит, хотя риск во время драки получить пулю из одного из стволов был немалый.

Стены в лифте были из полированного алюминия. Силуэты Сержанта Че и Конго отражались в них искаженно, словно в зеркалах из комнаты смеха.

Для того чтобы кабина начала двигаться, понадобился ключ — он был у Вонючки. Путь наверх длился семь секунд.

Двери открылись.

Еще не повернув головы, Сергеев уже знал, что за его спиной укрытый толстым ковролином коридор — тут звук механизма раздвигания створок и сигнальный звон слышались совсем по-другому.

— Подъем! — скомандовала Сержант Че. — Не поворачиваться, рук не опускать! Встали и вышли спиной вперед!

В этом фойе охранников было больше. Двое у лифта и двое у массивных деревянных дверей в полтора человеческих роста. С другой стороны коридор замыкала стальная плита, более похожая на сейфовую дверцу. Справа от нее, на стене, светилась зелеными и белыми огоньками кодовая панель.

Увидев телохранителей и бронированные двери, Сергеев подумал о том, что, возможно, стрельба в лифте могла стать неплохим вариантом. А вот зайти за эту железную стену казалось совсем уж грустным. Потому что покинуть гостеприимных хозяев без их ведома, находясь там… М-да…

Хасан, очевидно, подумал о том же — выражение его лица стало таким, что невольно захотелось втянуть голову в плечи. Он просчитывал варианты, и Сергеев физически ощущал, как напряжены мысли араба — казалось, Аль-Фахри уже чувствовал в ладони рубчатую рукоять оружия, и шаг его стал неровным, подпрыгивающим.

Но что бы там не воображал араб, деваться им было определенно некуда. На них смотрели шесть стволов, что делало всяческие акробатические номера делом практически безнадежным. Двери лифта, похоронно зазвенев, закрылись и окончательно отрезали путь вниз. Рослый, темнокожий бодигард набрал на панели шестизначную комбинацию цифр, зашипела пневматика, сработали приводы, открывающие дверь, схожую на сейфовую, и они шагнули внутрь, уже обреченно понурив головы, словно группа приговоренных, идущая на казнь.

Сразу за дверью открылся большой зал с колоннами под «антик», обширным балконом по второму ярусу и широкой, изогнутой лестницей, ведущей наверх. Окон не было видно за тяжелыми драпировками из старомодной бархатистой ткани. Огромное паркетное поле размерами с площадку для мини-футбола казалось пустынным, как пляж ранней весной. Только вдалеке, на невысоком подиуме, стояли несколько глубоких, с высокими спинками, кресел, широкая софа фривольного вида, столик с чайными приборами на нем, да черный рояль, почему-то кабинетного размера.

— О, у нас гости!

Человек, шагнувший с подиума им навстречу, был невысок, темноволос, сухощав и строен, как мальчишка. Одежда отличалась колониальным шиком — темные слаксы, черные и блестящие остроносые туфли и белоснежная рубашка с воротником-стоечкой, застегнутым под шеей крупной мужской брошью, — Сергеев и не догадывался, что кто-то все еще одевается таким образом. Довершал облачение изысканно мятый пиджак нежно-лимонного цвета. К подобному костюму полагались остренькие кошачьи усики, но их, на счастье, не было и, может быть, поэтому хозяин дома не казался карикатурой.

Острый, выбритый до синевы подбородок, слегка крючковатый нос с большими ноздрями, темные большие глаза, тонкий, похожий на бритвенный разрез рот, почти лишенный губ, — испанский гранд, честное слово! Волосы Пабло оказались стянуты на затылке в лошадиный хвост, открыв посторонним взглядам маленькие, плотно прижатые к черепу уши.

Человек улыбался открыто и радушно, но от его взгляда веяло холодом, и сомнений не возникало — он был опасен. Очень опасен.

Это Сергеев почувствовал сразу, как только увидел слегка порченное оспинками лицо, столкнулся взглядами и услышал бархатистый, как подушечки кошачьих лап, голос, произнесший по-испански:

— Че, ты просто незаменимая женщина! Я был уверен, что у тебя всё получится! Сеньоры! Рад вас видеть! Присаживайтесь!

Сергеев шагнул в сторону кресла, но Сержант Че ткнула его стволом в ребра, и он вместе с Хасаном очутился на низкой и мягкой софе, с коленями выше подбородка и под прицелом двух пистолетов-пулеметов. Теперь стало понятно, что фривольная софа стоит в зале не от дурного вкуса декоратора, а совершенно намеренно, чтобы стреножить строптивых гостей.

— Устраивайтесь поудобнее, — предложил хозяин, пряча издевательскую улыбку в уголках узкого рта, и сел в кресло напротив. — Меня зовут сеньор Пабло.

Позицию он, как отметил Михаил, выбрал правильную. От противника сеньора Пабло отделял низкий сервировочный столик, да и поза, в которую он их усадил, для стремительной атаки подходила мало.

— Значит, вы — тот самый знаменитый Мигель!? — спросил сеньор Пабло, приподняв брови домиком.

Свет почти не падал на его лицо, но Михаил отметил, что лет хозяину немало: хорошо за пятьдесят, а, может быть, и ближе к пятидесяти пяти. Вот только волос у латиноса оставался почему-то черным, как вороново крыло.

Сергеев незаметно улыбнулся.

Сеньор Пабло красился, а это о многом говорило. Например, о том, что Пабло по кличке Кубинец очень себя любит, молодится, скорее всего, скрывает от окружающих свои годы, жрет виагру, как обезьяна бананы, склонен к театральности, и всегда старается представить, как его скромная особа выглядит со стороны.

— Мигель Рамирес! — воскликнул Кубинец и сделал в воздухе неопределенный жест рукой. — Ола! Таинственный Рамирес! Тот самый, которого Че ловила много лет назад, да так и не поймала. Тот ваш побег, сеньор Мигель — совершенно фантастическая история. Я помню, как ругался Рауль. И сам Фидель был страшно не доволен. Младший даже расстрелял кого-то сгоряча! А теперь вы… Теперь вы кто?…

Он вопросительно посмотрел на Вонючку.

— Анхель, — подсказала она. — Анхель Гарсиа.

— Ну да… — Пабло улыбнулся. — Это называется возвращение к истокам. Неплохо, имечко символичное, хотя фамилия плебейская. Подкачала фамилия! Могли бы и получше подыскать!

Сергеев наблюдал за устроенным в их честь спектаклем спокойно. Собственно говоря, суетиться было уже поздновато. Раньше нужно было суетиться.

— Про вашу настоящую фамилию, сеньор Рамирес, я вас и не спрашиваю. Всегда был слаб памятью на русские имена. Вы же не обидитесь, если я буду называть вас Анхелем?

— А я и есть Анхель, — сказал Сергеев как можно серьезнее. — Анхель Гарсиа. Хоть моя фамилия и кажется вам плебейской — другой у меня нет.

Сеньор Пабло неожиданно весело подмигнул Михаилу и кивнул, соглашаясь.

— Да, да… Конечно. Если хотите. А вы?

Он перевел взгляд на Хасана и продолжил уже на хорошем английском:

— Вас я знаю только понаслышке, но…

Он помахал в воздухе тонкой кистью руки, словно подыскивая сравнение:

— Я вас уважаю как соперника. Сильного соперника! Вы, Аль-Фахри — сильный соперник… Наверное…

— А я тебя не знаю, — проскрипел простреленным горлом Хасан и показал зубы в страшноватой улыбке.

Засохшая кровь живописно смотрелась на его лице, словно безумный художник нанес на смуглую кожу мазки бурой краской.

— Кто ты? Что тебе нужно?

Конго, стоящий справа от сеньора Пабло, услышав звуки английской речи, оживился и перехватил оружие поудобнее.

Сержант Че, сидевшая в кресле слева от Кубинца, держала браунинг на колене, глядя на Сергеева и араба с презрительным любопытством мясника, разглядывающего обездвиженную жертву.

Разговор ее явно забавлял.

— И действительно, — легко согласился сеньор Пабло. — Чего зря время тянуть? Давайте будем отвечать на вопросы! Я даже готов начать! Меня зовут Пабло, но это вы и так уже знаете. Я кубинец и моя кличка совпадает с моей национальностью. Так уж случилось, что мне пришлось пригласить вас в гости. Совершенно внезапное решение, поверьте, сеньоры, сделанное спонтанно, под давлением обстоятельств! Я едва успел согласовать его с руководством своей маленькой, но очень гордой страны!

Он прервался на то, чтобы раскурить сигариллу — черную и до одури ароматную. Сергееву от сладковатого запаха горящего табака сразу захотелось курить, да так, что начали неметь губы и десны.

— Сложилось так, — выдохнул Кубинец в воздух вместе со струей густого голубовато-серого дыма, — что позиции моей страны традиционно сильны в некоторых африканских странах. Мы приходили туда вместе с русскими и воевали там, где они форсировали свое присутствие. Мы были инструкторами, советниками…

Сергееву показалось, а, может быть, и не показалось, что при слове «советниками» Кубинец бросил на него насмешливый взгляд.

— …ударной силой, пушечным мясом, маскировочной сеткой! Да кем угодно были… В зависимости от необходимости!

Он улыбнулся и повел бровью с таким изяществом, что у Сергеева родилась мысль, что сеньор Пабло «голубоват» не на шутку. Или же чрезмерно манерен, что бывало с людьми его профессии, возомнившими себя богами. Иногда возможность безнаказанно убивать творила удивительные вещи с человеческим самомнением! Одно радовало: если исходить из богатого опыта Сергеева — те, кто начинал мнить себя всесильными, жили недолго.

И умирали плохо.

— А потом, в один прекрасный день, мы остались одни. Русским стало не до нас, и они сразу забыли все обещания и клятвы в вечной братской любви… Вы, сеньор Анхель, только представьте себе ситуацию, в которой осталась целая страна! Моя страна! Когда внезапно, в один момент прекратились поставки топлива, оружия, запчастей к технике? Когда перестало поступать продовольствие, а единственный продукт, который мы производим, — сахарный тростник — наша гордость, наша кровь и плоть, оказался никому в мире не нужен? Представили? Ну, так это еще не все! Исполняя волю «старшего брата», мы давно увязли в малых войнах по всему миру, и платили жизнями своих соотечественников за торжество чужой идеологии и финансовых интересов? Вот вы бы, сеньор Анхель, что бы вы делали на нашем месте? Неужто не постарались бы использовать любой шанс для того, чтобы дать выжить своей стране? Русские оставили нам Африку в плату за собственное малодушие…

— Я надеюсь, — спросил Сергеев не без издевки, — что вы не станете возлагать на меня персональную ответственность за чужие поступки? Тем более что я аргентинский гражданин, а сеньор Аль-Фахри так и вовсе… Ты, кстати, откуда? — спросил он Нукера.

— Саудовская Аравия, — ответил Хасан, кося глазом на Михаила.

— Ну, вот… Сеньор Хасан и вовсе из мирной нефтяной державы! Он и на Кубе-то не был…

— Это-то я знаю, — неожиданно серьезно сказал Кубинец, всматриваясь в лицо Сергееву с нехорошим любопытством, словно стремясь запомнить в мелочах. — Что ему делать было на Кубе? Там ему делать было нечего, в отличие от вас, Гарсиа! Сеньор Хасан оказался сюрпризом для всех заинтересованных сторон. Не скажу, чтобы приятным, но сюрпризом. Вообще-то, сеньор Анхель, вы будете удивлены, узнав, сколько неожиданностей подстерегало вас во время этой операции.

— Какой операции? — спросил Сергеев, со всем тщанием изображая невинность.

Получилось, надо сказать, неубедительно, даже на собственный пристрастный взгляд. На невинность Сергеев не тянул!

Кубинец посмотрел на него с укоризной.

— Вы считаете, что здесь вы один профессионал? — Бровь сеньора Пабло, подрагивая, поползла вверх. — Непростительное самомнение, сеньор Анхель. Хочу заметить, что я и постарше вас, и много лет выполняю самые деликатные поручения своей страны во многих уголках мира. Я могу назвать старшего Кастро своим другом, а Рауль считает меня братом… Я ел с одной тарелки с теми барбудос, которых из-за вас, сеньор Анхель, из-за настойчивости всей вашей чертовой группы, отправили на расстрел безо всякой вины. Только потому, что мы, кубинцы, должны были показать всему миру что НЕПРИЧАСТНЫ! Я не буду рассказывать вам трогательные истории… Куба ведь стала перевалочным пунктом для наркотрафика из Колумбии не тогда, когда ее предал СССР. Все случилось гораздо раньше. Ваши идеологи это и продумали. А ваши генералы получали долю от бизнеса. Вашим старикам у власти нравилась мысль о том, что именно через Кубу в Штаты текут рекой кокаин и марихуана. Им нравилось убивать противника нежно, принося ему посмертное удовольствие. А то, что Рауль зарабатывал для своей семьи и своей страны, продавая дурь гринго, — что в этом плохого? Какого дьявола вы полезли в это дело? Когда вы бросили нас, именно наркотики помогли Кастро выжить. Наркотики из Колумбии и африканские бриллианты. А потом — эти дурацкие слухи, так тревожащие мировую общественность! — Слова «мировую общественность» он выплюнул с отвращением. — И твоя группа, которую прислали на заклание, как баранов. Международный скандал: Кастро отстраняет брата от власти, расстреливает своих боевых товарищей! Гениальная дымовая завеса! Все время, пока шел судебный процесс, мы доставляли во Флориду минимум тонну в неделю.

Он замолчал.

— А герои — барбудос… Жаль, конечно… Многие из них были мне, как братья… Настоящие сыновья кубинского народа! Герои… Но героев не должно быть много! Как народ разберется, кого надо больше любить? Кого надо больше слушаться? Герой должен быть один! Остальные должны быть мертвыми.

— И что нового ты мне сообщил? Что Кастро нашими руками расчистил себе место под пьедестал? — переспросил Сергеев. — Так это ни для кого не новость…

Отрицать свое участие в той давней операции было, по крайней мере, глупо. Этот стиляга явно знал все. Ну, почти все…

— И, главное, зачем ты это сообщил? Я сейчас какое к этому имею отношение? Ныне я мирный турист, которого твои «отморозки» похитили в центре города? Да, я был на Кубе тогда. Был — признаю. Но сегодня я вне игры!

Улыбка у Кубинца получилась настолько широкой и добродушной, что Сергееву стало не по себе.

— Вне игры… Русский. С аргентинским паспортом. С испанской фамилией. Вне игры! Браво! Ценю смелых людей! Я и сам — человек смелый, поверьте, но не стал бы так беспардонно лгать, сидя перед противником, кстати, в глупой позе. Вы же в полной моей власти, сеньор Гарсиа! Зачем вы так глупо врете? Кого пытаетесь ввести в заблуждение? Вы же беспомощны! Я могу сделать с вами все, что мне взбредет в голову! Отдаете ли вы себе в этом отчет? А если ещё учесть те искренние и крайне недобрые чувства, которые к вам питает Че… И много лет питает, прошу заметить, а она человек творческий, увлекающийся! Вы рискуете, мой русский друг, очень рискуете! Думаете, что игра стоит свеч? Зачем вам меня злить, сеньор Анхель? Зачем же так разочаровывать?…

— Сейчас вы скажете, что профессионал должен уметь проигрывать, — отозвался Сергеев. — Что вы и без меня знаете все и что мое упорство ни к чему не приведет… Mon Dios, сколько раз я слышал эти слова, начиная еще с учебки… Не разочаровывайте теперь вы меня… С какой укоризной произнесено! С какой экспрессией! Правда, особенно часто я слышал этот пассаж от женщин…

— Послушай, Пабло, — сказала Сержант Че и, не сводя с Михаила глаз, щелкнула зажигалкой, закуривая сигарету. — Зачем ждать? Он же из тех, кого словами не возьмешь… Может быть, я для начала раздавлю ему одно яичко? Если ты не будешь возражать? Это сделает его покладистей!

Она захлопнула свою «зиппо», бросила ее на столик и слегка прищурилась. Потом протянула вперед левую руку ладонью вверх, и сделала движение пальцами — будто бы что-то захватывала и сжимала в горсти. Кисть ее напряглась, и в тишине стало слышно, как хрустят суставы.

— Гы! — Конго осклабился, сверкая золотыми клыками. Эта часть беседы была ему доступна.

— Знаешь, Мигелито, — продолжила Вонючка, улыбаясь. — Мне нравятся мужчины. А вот я мужчинам, как бы это сказать… Не очень нравлюсь. Я уже не так молода, как раньше. И Вонючкой меня называют не зря…

Она затянулась глубоко, щеки запали, и от этого лицо стало еще больше походить на мордочку макаки.

— Но природу не обманешь, ведь так, красавчик? Не все мужчины рождаются мачо, не все женщины пленяют красотой… Но все хотят любви! И когда мне становится невмоготу, я беру любовь сама. Как умею. А как я умею это делать, ты попробуй догадаться. Никто тебе об этом не расскажет, и не потому, что мужчины умеют хранить тайны… Этого-то они как раз делать не умеют…

Она еще раз «похрустела» пальцами.

— А не рассказывают они об этом никому, mon Corazon*, потому что рассказывать некому… Понимаешь, о чем это я?

Эффект от ее выступления, надо сказать, наблюдался. Она не рисовалась, не преувеличивала. Имея чуть-чуть воображения, можно было представить себе, ЧТО приходило ей в голову в такие вот моменты, и если бы Сергеев в свое время не водил близкого знакомства с покойным ныне Чичо — мастером по владению аккумулятором и киянкой, то, пожалуй, мог и запаниковать.

А вот Хасан… Араб Чичо лично не знал. Араб не привык к тому, что женщина может быть хозяйкой в пыточной и не закрывать лицо никабом**.

От Хасана едва уловимо, но отчетливо запахло страхом, хоть он и смотрел на Сержанта Че, пытаясь держать спокойное выражение лица. Судя по всему, неустрашимый Аль-Фахри сохранял самообладание только усилием воли.

— Понимаешь… Ты все понимаешь, Мигелито, — промурлыкала Вонючка удовлетворенно, и глаза ее подернулись поволокой предвкушения. — А я бы тебя полюбила! Ох, как бы я тебя полюбила! Медленно, с расстановкой… Ты же трахал кубинок, Cora mio, знаешь, сколько в нас страсти?

Сергеев промолчал, но взгляда не отвел.

Сомнений не было — Сержант Че по-настоящему опасна, потому что неуправляема — в ней чувствовалась «сумасшедшинка». Та самая «сумасшедшинка», которая отличает просто жестокого человека от хладнокровного убийцы. От убийцы, у которого не бывает хозяина и тормозов. И ее вежливые обращения к Кубинцу за позволением сделать то или иное, были не более чем данью некого уважения. А скорее всего не уважения, а его имитации…

Глаза у Че в этот момент стали совсем нехороши: тусклые от желания и похоти и притом мертвые, как у дохлой собаки. Правая щека кубинки подрагивала, суставы пальцев похрустывали, сжимая нечто пока невещественное. Ужасный запах, исходивший от нее, явно усилился и теперь шибал Сергееву в ноздри и с трехметрового расстояния.

Пабло развел руками — мол, что я могу изменить, на самом деле! Брать Сержанта Че «за ошейник» он явно не собирался.

«Правильный ход! — подумал Сергеев с досадой. — Черт его бери, но ход совершенно правильный! Может, он нас и не сломает, но психологически покорежит на сто процентов! Перепугает Хасана — вон, как его, бедного, дёргает!

Да и я не каменный, и не выдержу, если она начнет отгрызать мне мошонку, а с неё, ненормальной, станется! Я бы на месте Кубинца тоже не вмешивался. Время у них, судя по всему, есть. А в этом деле, если есть время, можно и не торопиться…»

— Так что, мучачо? — Сержант Че задорно подмигнула и облизала пухлые губы неестественно ярким, как у собаки, языком. — Когда начнем? И с кого? Может быть, я сначала займусь твоим дружком? Ты любишь смотреть, Мигель?

Она перевела взгляд на помертвевшего Хасана, и снова быстро, словно змея, облизнулась.

Когда она отвела глаза, Сергеев позволил себе моргнуть.

Он чувствовал, как от взгляда Вонючки Аль-Фахри закаменел и напрягся внутри, словно взведенная пружина. Если учесть, что на лодыжке у араба была кобура с оружием, а нервы на пределе, ситуация складывалась опасная. Вытащить пистолет, закрепленный у щиколотки, из позиции «зад на земле», было акробатическим трюком и проделать подобное упражнение по-настоящему быстро не смог бы и Гудини. Даже встать вертикально из такого положения и то заняло бы несколько секунд! А этих секунд просто не было!

Сергеев с Хасаном сидели на софе рядом, аки голубки на подоконнике, и стоило Конго только повести стволом одной из своих пушек…

От трехсот грамм свинца еще никто здоровее не становился.

— С трупами будет тяжко сотрудничать, — сказал Сергеев демонстративно, апеллируя к Кубинцу и стараясь ничем не выдать чудовищного напряжения, сводившего внутренности в тугой, как мяч для гольфа, комок.

Ему просто необходимо было стравить Пабло и Сойку между собой. Пусть на пять минут, но заставить их спорить. Пока он судорожно искал выход из ситуации. И не находил. Если не считать выходом пусть героическую, но все-таки бессмысленную гибель.

Значит, надо будет сдаться…

В таких случаях лучше временное отступление, чем бесславная смерть, — уж что-что, а эту истину Михаил усвоил давным-давно. Надежда умирает последней — избито, конечно, но пока человек жив… Он нащупывал пути для отхода и молил Бога, чтобы у Хасана хватило выдержки, терпения и мудрости понять, что некоторая сдача позиций неизбежна и вовсе не является несмываемым бесчестьем!

— Знаешь, Пабло, ведь я предпочту умереть…

— Если сможешь, — Вонючка скривила губы в улыбке. — Ведь умереть быстро я тебе не дам! Ты сильный. Ты будешь умирать долго!

Сергеев продолжал говорить с Пабло, не обращая на Сойку внимания. Формально именно Кубинец здесь хозяин. Че явно зарвалась и не учла, что ни один мужчина-латинос, привыкший править, не станет терпеть над собой женщину.

— Пабло, ты хочешь, чтобы мы умерли? Или все-таки сотрудничать?

— Разумно сказано, — заметил Пабло без усмешки. — Вот видишь, уже не я тебе — ты мне говоришь о сотрудничестве. А ведь Че еще ничего тебе не сделала! Представь, как бы ты рыдал у меня на груди, если бы она потрудилась над тобой полчасика! А если бы часик? Или день? Разум, amigo, всегда слушает голос страха, его ничем не заглушить. Но ты прав. Не скрою… Мне не нужна твоя смерть. Мне не нужна его смерть…

Он кивнул в сторону сидящего тихо, как мышь, Аль-Фахри.

— А что нужно? — спросил Сергеев. — Хочешь, мы для тебя станцуем? За таланты Хасана я не отвечаю, но я когда-то неплохо танцевал танго!

— Смотри-ка, — на лице Пабло сначала появилось нечто похожее на недоумение, а потом он расхохотался, покачивая головой. — Ты все еще можешь шутить?

— А чего ты ожидал? Что я упаду на спину и начну молить о пощаде? Нет, Кубинец! Я же сказал тебе, что умру раньше, чем твоя цепная сука до меня доберется. Или загрызу ее в процессе…

— Загрызешь? — переспросил Кубинец, улыбаясь. — Ах да… Как же, как же… Помню. У тебя уже есть определенный опыт в этих вопросах. Значит, лучше умереть стоя… Твой выбор, Гарсиа — это твой выбор. Я заранее его уважаю. Не могу назвать его умным, но определенная последовательность в принятии решений все же прослеживается. Но, согласитесь, умереть вы всегда успеете. Сержант — женщина терпеливая! Зачем думать о грустном? Сеньор Анхель, то, о чем я собираюсь с вами говорить, на самом деле не потребует от вас сурового нравственного отступничества. Это всего лишь одноразовое использование ваших специальных навыков. Сделали дело — и вы снова свободны! Так что? Будем продолжать спектакль? Лить слезы и кровь? Или обсудим условия?

— Обсудим условия, — сказал Сергеев в третий раз за последние две недели, и услышал, как тихонько, с облегчением выпустил из груди воздух Аль-Фахри.

— Превосходно! — Кубинец встал и зашагал по подиуму, громко стуча по художественному паркету каблуками своих остроносых туфель. — Сначала обещанный спич о сюрпризах. Мы, действительно не ожидали, что в игру вмешается сеньор Хасан. Но тех, на кого он работает тоже интересует груз, и у них большие возможности. Действительно большие, можете мне верить на слово. Технически они превосходят нас на порядок…

В кармане у Кубинца зазвенел мобильный телефон.

««Полет Валькирий», — отметил Михаил. — Однако! Из всех искусств главнейшим для нас является кино…»

Пабло неохотно прервал декламацию, включил трубку, которая сразу же характерно «заквакала», выслушал звонившего и сказал в микрофон одно слово: «Si!»

— У вас, сеньор Анхель, — продолжил он, кладя мобильный во внутренний карман своего цитрусового пиджака, — никогда не возникало впечатления, что наша с вами профессия — не самая лучшая в мире? Я понимаю, вопрос несколько неожиданный, вы даже по привычке сделали лицо оскорбленной невинности, но я вас заранее за все прощаю. Если мы договоримся, конечно! Хотите курить?

Курить хотелось.

Лежащая в пепельнице недокуренная сигарилла Кубинца, тонкая, как дамская папироска, наполняла воздух изысканным сладковатым ароматом, но Сергеев отрицательно покачал головой. Если он возьмет предложенное, то у Кубинца появится реальное психологическое преимущество — это азы вербовки и ведения допроса.

«Закурить можно попросить, но позже. Руки у меня не скованы. Сигарета и зажигалка тоже могут быть оружием».

— Не будете? — переспросил Кубинец. — И зря… Ну, как хотите! Я ведь вот о чем… Люди нашей с вами профессии находятся в постоянной зависимости от слишком большого количества посторонних факторов, главный из которых, увы, человеческий! Такие уж у нас профессиональные риски: нас предают и обманывают те, кого мы считаем коллегами, друзьями да и просто знакомые нам люди.

Лицо сеньора Пабло приобрело скорбное выражение, брови трагично сомкнулись на переносице, подбородок вздернулся…

— Слишком велик процент предателей! Знаете, — сказал он доверительно, — всегда находится кто-то, кто что-то слышал, что-то видел и не прочь всю эту информацию продать кому угодно по сходной цене. Случайные прохожие, платные осведомители, просто обиженные невниманием агенты… И что тут удивительного? Тщеславие — верный путь к предательству. Обиженный всегда сыщется. Такие уж мы люди — всегда кого-нибудь обижаем! Недооцениваем, недоплачиваем, не добиваем вовремя! А обиженный — это уже наполовину предатель!

— А теперь, — ответил Сергеев, точно копируя интонации собеседника, — на арену приглашается звезда сегодняшнего вечера — господин Базилевич!

— Точно! — Кубинец показал в улыбке белые клыки, только глаза оставались совсем холодными, внимательными. — Я надеюсь, никто ни на кого бросаться не будет? Сеньоры, дон Антон очень ценен лично для меня, и в случае конфликта… Гм, гм… Как бы это сформулировать? Я буду на его стороне! Это понятно?

Сергеев пожал плечами. Хасан мрачно глянул исподлобья и пробормотал на фарси такое, что Сергеев невольно восхитился цветистостью оборота.

Вошедший в зал Базилевич в глаза Сергееву с Хасаном не смотрел, передвигался боком, как ошалевший от жары песчаный краб, и всем своим видом показывал, что готов броситься наутек при первом же признаке опасности.

Знатоком политиков и политеса Михаил себя не считал, но почему-то считал, что признанный миром лидер оппозиции многомиллионной и формально демократической страны, должен выглядеть и вести себя иначе…

— Доброго дня, Антон Тарасович! — поприветствовал он вошедшего.

Аль-Фахри выразительно пожевал губами, став удивительно похожим на взбешенного верблюда, и, как казалось, только огромным усилием воли заставил себя не плюнуть в своего бывшего агента.

Сержанта Че Базилевич обошел по сложной кривой, держась от нее как можно дальше, нашел себе место на табурете у рояля, присел на краешек и замер «столбиком», словно суслик, выглянувший из норы.

— Ну вот, сеньоры, — объявил Кубинец торжественно, явно получая удовольствие от ситуации. — Все в сборе. Поговорим тихо, почти по-семейному. В принципе, основная тема только одна — мне нужен груз. Мы знаем, где он находится сейчас, откуда и куда следует. Более того, я предполагаю, что сеньор Аль-Фахри намеревался использовать для изъятия контейнеров и сокрытия следов операции ситуацию, сложившуюся в Джибути. И, что скрывать, сам собираюсь проделать то же самое!

От тяжелого взгляда разъяренного Хасана Антон Тарасович оробел и втянул голову в плечи так, что в профиль стал походить на всадника без головы.

— Мы знаем, кого представляет здесь сеньор Аль-Фахри, — Пабло чуть склонил голову в поклоне. — Мы знаем, кого представляет сеньор Анхель. Скажу более — мы уважаем этих людей и их бизнес. Но, увы, сегодня и здесь, наши интересы расходятся…

— Зачем тебе «кольчуги», amigo? — спросил Сергеев и пожал плечами в недоумении. — Это же не «стингеры», не комплекс «стрела» — пальнул в белый свет как в копеечку и нет проблем! Их же обслуживать надо, следить за ними… Знаешь такое слово — регламент? Не будет регламента — и ты их никуда не перепродашь уже через год, просто закопаешь где-то в пустыне! Они без спецов по наладке и эксплуатации — груда металлолома! Понятно, что они достанутся тебе даром, но ничего и не стоят и при продаже! Что ты собираешься поиметь? Навар с крутых яиц? А вот врагов… Врагов ты себе наживешь со всех сторон — что с моей стороны, что со стороны Хасана. Ты же неглупый человек Пабло! К чему эта комедия? Уж лучше б отступного попросили!

В зале повисло молчание. Сергеев почувствовал, что сморозил какую-то глупость — так смотрят на ребенка сказавшего непристойность во взрослой компании.

— Да, как тебе сказать, — отозвался Кубинец и раздавил окурок сигариллы в пепельнице. Звук был такой, как будто бы лопнул панцирь насекомого — звонкий хруст. — «Кольчуги» нам действительно даром не нужны. Что я с ними делать буду? Мне лишняя популярность противопоказана! Найдут ведь и отрежут яйца, словно быку… А вот оружейный плутоний — тот пригодится наверняка. Хорошие деньги, поверь! Очень хорошие. И покупатель найдется. А искать изотоп официально — не станут никогда… Его ведь по бумагам никогда не было. Он уничтожен, о чем составлены соответствующие акты и предоставлены, прошу заметить, мировому сообществу! Так что искать такой груз — себе дороже! Твои шефы, сеньор Гарсиа, не дураки. Они никогда и никому не расскажут, ЧТО именно лежало в контейнерах. Это равносильно тому, что подписать себе смертный приговор. А страну навеки занести в черный список…

— Что за бред, Кубинец, — сказал Сергеев, брезгливо морщась. — За кого ты меня принимаешь? Какой плутоний? Откуда? Что за побрекито* сказал тебе такую чушь?

— Это правда, господин Сергеев, — голос у Базилевича был севший и безжизненный от испуга.

Страх вцепился ему в плечи, жарко дышал в ухо и гладил Антона Павловича по затылку мускулистыми лапами.

— Это правда… — повторил он. — В двух машинах едут не блоки «кольчуг», а замаскированные контейнеры с оружейным плутонием.

— Плутоний… — выдавил из себя Михаил, холодея от самой мысли о возможном предназначении такого груза, идущего на Ближний Восток.

Он повернул голову в сторону Аль-Фахри, спокойно наблюдавшего за разговором, и столкнулся с арабом взглядами.

Тот смотрел сочувственно, как на душевнобольного.

«Почему я всегда узнаю обо всем последним? — с тоской подумал Сергеев. — Ну, почему?»

Когда крупная, размером с хорошего кота, крыса выскочила ему под ноги из бывшего зрительного зала, волоча в пасти отгрызенную человеческую руку, Сергеев выстрелил почти рефлекторно.

Крыса тащила добычу за кисть: бледные обкусанные пальцы торчали у нее изо рта в разные стороны, как щупальца. Сергеева поразила аккуратность, с которой были выгрызены ногти на руке — словно некий гурман, смакуя, выкусывал роговую ткань.

Жирное, лоснящееся от изобильного питания животное, двигалось на удивление быстро, целеустремленно и, несмотря на опасность, явно не хотело выпускать добычу из зубов. Пущенная Михаилом пуля перебила серо-коричневой нечисти хребет, и крыса, таки выронив руку, завизжала пронзительно, как кричит насмерть испуганный ребенок.

В ответ на этот визг пространство за дверями бывшего кинозала, освещенное мрачным красным огнем фальшфейера, ожило, и зал наполнился топотом, писком, шорохом, каким-то страшным, физиологическим хрустом — словно кто-то кому-то выламывал кости из суставов.

— Мать твою! — выдохнул Вадик, упершись в Михаила безумными от страха глазами. — Сергеев! Сергеев! Это же крысы!

Смертельно раненное животное волчком крутилось у них под ногами. Веером летела кровь из простреленной тушки, и бился под облезлыми, влажными сводами жуткий, скребущий по позвоночнику, визг…

Вадик не выдержал и дал короткую очередь, разорвавшую тварь на части. Внутренности разлетелись во все стороны, обдав брызгами и ошметками плоти сергеевские ботинки, а в воздухе, перебивая пороховую гарь, повис плотный аромат разложившегося в желудке грызуна мяса…

Шорох за дверями усилился.

Казалось, что из зала на них накатывается прибойная волна — звук напоминал неразборчивое бормотание огромной, приближающейся толпы.

Сергеев сорвал с нагрудного карабина гранату — мысль о том, что в помещении остались живые люди в голову уже не приходила — и катнул ее вовнутрь, одновременно налегая всем корпусом на тяжелую створку дверей.

Очнувшийся от ступора Вадик успел метнуть в проем вторую «лимонку» и изо всех сил надавил на свою створку.

За дверью глухо рвануло. Взрывная волна ударила в дверное полотно, как подушкой, осколки забарабанили по филенкам, но Сергеев с Вадимом дверь удержали. Рвануло еще раз — сильнее. По стенам прошла дрожь. Что-то хрустнуло. От взрыва с грохотом обрушилась часть балюстрады над фойе, с потолка полетела пластами отслоившаяся штукатурка, а из-под захлопнувшихся дверей выплеснуло густыми языками вонючий, цветной дымок.

И в зале завыли тысячи демонов. Шуршание когтистых лап стало настолько вещественным, что Сергеев начал ежиться, непроизвольно дергая плечами.

Изо рта Вадика рваными струями било паром дыхание и, глядя на то, как ходит под «разгрузкой» его грудь, можно было подумать, что коммандос только что пробежал десятикилометровый кросс по пересеченной местности. Он дышал с присвистом, хватая перекошенным ртом холодный, пахнущий смертельной опасностью воздух, и не мог надышаться. Во взгляде его появилось что-то необычное, и Сергеев вдруг сообразил, что глаза у напарника стали совершенно черными из-за поглотивших всю радужку зрачков.

— Мы не удержим дверь, — произнес Сергеев, и сам удивился тому, как странно четко и спокойно прозвучал его голос в гулком вестибюле. — Тут есть тысячи нор и проходов. Через минуту они будут в фойе.

— Огнемет бы… — отозвался Вадик и снова присвистнул на вдохе. — Не надо «шмеля»! Простой огнемет!

Он так вцепился в свой «калаш», что костяшки на пальцах побелели. В ящиках, притороченных к боку «хувера», «шмель» был. Но до «хувера» отсюда было, как до Киева, а может быть и дальше…

— Что будем делать, Сергеев?

Волна, накатывающаяся на них изнутри зала, наконец-то достигла дверей — звук был такой, будто бы вздохнул великан. Потом тысячи когтей заскрежетали по дереву, скрипнули петли.

Для того чтобы не отлететь прочь, Михаил с напарником уперлись ногами в пол, что было силы. Сергеев представил себе тысячи жирных, огромных крыс, окрепших на людских останках, копошащихся в темноте бывшего зрительного зала. Живой, кипящий ковер из спин, голов, поблескивающих глазок. Ковер дышащий, воняющий, испражняющийся на бегу, шипящий и взвизгивающий, вздымающийся перед преградой все выше, выше и выше, словно подошедшее дрожжевое тесто, выползающее из кастрюли.

— А если наверх? — предложил Михаил и запнулся.

Он окинул взглядом полуобрушенную балюстраду, засыпанную стреляными гильзами лестницу, ведущую на второй этаж, и понял, что сказал глупость. До балкона не добраться…

Разницы в том, где именно тебя съедят, не было никакой. Крысы и по гладким стенам лазят превосходно. Если отпустить дверь сейчас, то добежать до выхода из здания просто не успеть, а стрелять по такой массе животных пулями бесполезно. Тут не поможет и верный обрез, ждущий своего часа в кобуре на бедре. Что такое две дюжины картечных зарядов против полчища грызунов? Сколько же там этих тварей? Тысяча? Две? Больше?

Кинозал был последним редутом обороны — здесь защитники держались до последнего. И трупы убитых на улице жителей нападавшие стащили сюда же. Если в поселении не выжил никто, то в зал попало никак не менее сотни тел. Несколько тонн мяса, костей, аппетитных розовых сухожилий, нежной, с синими разводами гниения, кожи, едва тронутой тлением… При температуре в три-четыре градуса тела разлагаются медленно. Для крыс за закрытыми дверями был и стол, и дом… Там, во мраке, они столовались, строили гнезда, выводили детенышей и…

Михаил почувствовал, что его сейчас стошнит. Дверь вибрировала под напором стаи.

Выход! Ну! Должен же быть выход!

— Вадик! — Сергеев заговорил быстро, глотая окончания. Он чувствовал, что счет идет на секунды. — Слушай меня внимательно! Снимай ремень с автомата, и вяжи между собой ручки на двери! Быстро!

Школа у воспитанника Бондарева была хорошей. Получив приказ, командир спецназа начал действовать раньше, чем Сергеев закончил говорить.

Стянутая брезентовым ремнем, двустворчатая дверь поддалась лишь на несколько сантиметров, но и этого хватило, чтобы в образовавшуюся неширокую щель выскочили несколько мелких крыс. Раздался скрип, затрещала плотная ткань ремня, и словно из прорвавшей плотины на пол вестибюля хлынула серая струя пронзительно пищащих грызунов. Но все же ручеек, это не река, и время для того, чтобы попытаться спастись, у беглецов еще было. Некоторые из крыс пробовали вскарабкаться туда, где массивные деревянные ручки скрепляла толстая брезентовая лента, но срывались вниз, а за ними и по ним вверх рвались следующие, словно коллективный разум стаи подсказывал грызунам, что и как надо делать.

Но Сергеев видел это уже краем глаза: они с Вадиком неслись к выходу с топотом, как перепуганные зайцы. Тусклый свет, сочащийся через приоткрытые входные двери, казался им ярким путеводным лучом. Но там спасения не было. От входа и из боковых коридоров, отсекая их от выхода, навстречу им уже катился серо-бурый поток красноглазых, визжащих монстров.

В этой части стаи особи были как на подбор — крупные, мускулистые, похожие на обросшие шерстью четвероногие цилиндры. Рядом с ними даже крыса-гигант с человеческой рукой в зубах, застреленная Вадимом несколько минут назад, смотрелась недомерком. В полумгле светились отраженным светом сотни глаз. Лапки стучали по бетону, и пол от этого стука начал гудеть на пределе слышимости.

Ухватив Вадима за пояс, Сергеев поменял траекторию движения, и они не взбежали — взлетели вверх по лестнице. Стреляные гильзы, рассыпанные повсюду, брызгали из-под ног и со звоном скакали вниз по ступеням, падая на бетонный пол вестибюля. Вадик успел не глядя метнуть гранату в надвигающуюся визжащую массу и, в тот момент, когда они выскочили на балкон второго этажа, зеленое металлическое яйцо рвануло в самой гуще наступающей крысиной армии.

Взрыв поднял к сводчатому потолку фойе гейзер из освежеванных тушек, крови и кусков мяса, но живой поток уже заполнил подножие лестницы и хлынул вверх по ней, на ходу поедая остатки разорванных соплеменников.

— К окну! — крикнул Вадим фальцетом, словно шар в кегельбане, запуская навстречу преследователям еще одну гранату с сорванной чекой.

Сергеев выхватил из кобуры снаряженный картечью обрез и выстрелил в преграждавшую им путь оконную раму с обоих стволов. Вихрь тяжелых свинцовых пуль вынес и деревянные части, и остатки стекол наружу, словно в окно угодил не «дуплет» из старой двустволки, а как минимум мортирное ядро. И тут с балкона им наперерез повалил новый крысиный сель, разом отрезая и от спасительного окна, и от боковой анфилады, рядом с поворотом в которую еще сохранилась табличка со стрелкой и надписью «Буфет».

На мгновение Сергеев и Вадим замерли. Вторая граната рванула на лестнице, сметая осколками ошметки горячей протоплазмы, и от сотрясения вниз полетел еще один фрагмент балюстрады. Внизу грохнуло, и осколки камня разлетелись шрапнелью. Закачалась под потолком массивная люстра…

Люстра!

— Прыгаем! — закричал Сергеев, уже начиная разбег.

Места, чтобы разогнаться и оттолкнуться, для прыжка было всего ничего — шага три-три с половиной. До массивного обода с псевдоподсвечниками, из которых давным-давно выкрутили все лампочки — около четырех метров. Вниз, до бетонного пола, укрытого копошащимся живым ковром — метров шесть.

Михаил взмыл в воздух, словно горный козел, перепрыгивающий ущелье, — перебирая ногами в полете, пытаясь оттолкнуться от пустоты. Он ударился о люстру грудью, зацепился локтями и подмышками за обод, умудрившись не выпустить из рук любимый обрез.

Люстра качнулась с большой амплитудой. Висящий за плечами автомат по инерции наподдал ему по почкам так, что в глазах потемнело. Сергеев успел боковым зрением уловить надвигающуюся на него тень, приготовился к неизбежному удару, но Вадик до цели не долетел.

Он уже было скользнул вниз, но изогнувшись, словно падающий кот, успел вцепиться в сергеевскую куртку — прочная ткань затрещала, но не порвалась. Захрустели от двойной нагрузки и сергеевские суставы: он отчаянно задрыгал ногами, соскальзывая, сунул обрез между цепью, на которой держался обод люстры, и поперечной растяжкой — массивным медным прутом и остановил, казалось, неизбежное падение.

Люстра пошла вперед, словно огромный маятник, потом, замерев в высшей точке, качнулась в обратном направлении. Лишенный ремня «калашников» Вадима полетел вниз и даже не звякнул, угодив на спины мечущихся по полу фойе тварей.

Сергеев не застонал — закряхтел, чувствуя, как натягиваются в струну сухожилия. Вадик вскарабкался по нему, как обезьяна на пальму, и, освободив Михаила от своего веса, повис рядом на массивном ободе. Еще мгновение — и оба они уже не болтались между потолком и полом, а сидели на люстре, ухватившись за декоративные цепи, и с тревогой поглядывали то вниз, то на потолочное крепление, из-под которого начала просыпаться бетонная пыль.

Балкон, лестница, вестибюль внизу были напрочь заполнены живым ковром из крыс. Они копошились, взбирались друг на друга, задирали вверх оскаленные морды, становились на задние лапы, глядя на сбежавшую от них добычу с голодной яростью хищников.

— Ну, ты и прыгаешь… — прохрипел Вадим, задыхаясь.

Он был не потным — он был мокрым до нитки.

Пот крупными каплями катился по бледному, как известка, лицу. От насквозь мокрой шерстяной шапочки на голове шел пар. Радужки у него в глазах по-прежнему отсутствовали напрочь, и он глядел на напарника адреналиновыми колодцами расширенных до предела зрачков.

— В жизни такого полета не видел! Бэтмен, бля… Где тебя учили, Сергеев?!

— Были места, — пробормотал Михаил, чувствуя себя макакой, раскачивающейся на лиане, и не просто макакой, а смертельно напуганной, жалкой и дрожащей. Едва не обосравшейся.

Он мог представить себе достойную смерть от руки врага, от пули, от клинка, но стать крысиным обедом… Такая участь на героическую смерть в бою походила мало. Михаил представил себе, как крысы растаскивают по кусочкам их плоть, и почувствовал во рту вкус желчи. Желудок начал судорожно сокращаться. Черт бы побрал это воображение!

Рация в нагрудном кармане у Вадима уцелела и теперь шипела и бормотала, словно камлающий шаман.

Матвей и Молчун не могли не слышать канонаду выстрелов и взрывы — от кинотеатра до баррикады, за которой оставался «хувер» было метров пятьсот, не более.

— Ты б ответил, слышишь — Матвей орет, волнуется! — посоветовал Михаил, устраиваясь поудобнее. Раз уж придется сидеть под потолком, так нужно делать это с относительным комфортом — благо место позволяло, люстра была большая, старинная, в стиле пятидесятых годов прошлого века. И крепление…

Сергеев посмотрел на растяжки и на бронзовую чашку, размером с небольшой тазик, прикрывавшую рым-болт. Крепление вроде как надежное, хотя раскрошенный бетон продолжал высыпаться струйками…

— Отзовись, Вадюша, — повторил Сергеев, — не молчи, а то Мотл сейчас на штурм пойдет!

— Что? А? — Вадим недоуменно покрутил головой, соображая о чем, собственно, говорит напарник, потом нащупал за пазухой «уоки-токи» и вытащил его наружу.

— Михаил, Вадим ответьте… Что происходит? Кто стрелял? — неслось из хрипловатого динамика. — Ребята, ответьте!

Голос Матвея подрагивал от волнения.

— Ребята, что у вас? Отзовитесь!

Вадик молчал, недоуменно глядя на рацию. Он все еще выходил из ступора.

Сергеев вытащил передатчик из мокрых пальцев коммандос и, нажав клавишу дуплексной связи, произнес в микрофон:

— Да живы мы! Живы!

В динамиках щелкнуло и в следующую секунду «уоки-токи» задрожал от крика.

— Сергеев! — радостно заорал Мотл. — Что же ты, блядь такая, молчишь! Я ж тут уже не знаю, что думать! Сукин ты сын! Молчун на ограду полез, вас выручать! Что ж вы, мать вашу, языки пооткусывали? Что за пальба? Вы где?

— Не поверишь, — проговорил Сергеев, вытаскивая смятую сигарету из пачки. Пачка выглядела так, будто на ней долго и сосредоточенно топтались. — Сидим на люстре.

— Не трынди! — Мотл отозвался после небольшой паузы и в голосе его слышалось недоумение. — На какой люстре?

— На бронзовой. Или латунной. Какая, на хрен, разница? Здоровущая такая люстра. Тут есть кинотеатр, помнишь, где штабные помещения были?

— Ну? Бывал я там…

— Там в холле под потолком и сидим…

— Сергеев, не грузи! Шутки у тебя!

— Да, какое там… — невесело проговорил Михаил. — И рад бы — но не до шуток! До пола — метров шесть…

— И как вы туда попали? На крыльях? — осведомился Матвей. — В кого вы, вообще, стреляли, ребята? В кого бросали гранаты? Ни одного ответного выстрела я не слышал… Давай-ка, мы подойдем поближе…

— Никаких поближе! — жестко отрезал Сергеев. — Ты и не думай к нам приближаться! Тут вот какое дело…

Пока он излагал Мотлу и Молчуну суть произошедшего, сбрасывая сигаретный пепел на снующих внизу серо-коричневых бестий, Вадик постепенно пришел в себя. Взгляд у него стал осмысленный, пот на лице высох (или вымерз), зрачки сузились до нормальных, человеческих размеров. Только крупная дрожь пробивала его время от времени, и он горбился, сводил плечи и стыдливо опускал вниз глаза.

Сидеть под потолком на металлическом насесте было значительно холоднее, чем гарцевать по лестницам — Сергеев почувствовал, что начинает подмерзать.

А крысы и не думали уходить. Их даже стало больше и именно они, а никак не люди, ощущали себя хозяевами положения.

Это была их территория.

Еще несколько дней назад они прятались в развалинах, но когда после стрельбы и взрывов от людского жилья потянуло сладким запахом подгнивающей человечины, крысы пришли сюда. У них не было командира и плана действий — их вел инстинкт. Там, где пахнет мертвечиной, — есть еда. Они карабкались по камням, избегая грубо замаскированных «растяжек», притаившихся «лягушек» и самодельных мин: набитых тротилом и гвоздями банок из-под тушенки.

Выползали из подвалов, спускались по изломанным лестницам разрушенных зданий, выскальзывали из канализационных коллекторов.

И шли, шли, шли…

Накатываясь, словно волны прибоя на бывшую человеческую крепость, которую даже самые смелые из них благоразумно обходили стороной несколько дней назад, они входили в распахнутые, изрешеченные двери, вдыхали своими маленькими черными носами запах сгоревшего пороха, взрывчатки и тронутой тлением человеческой плоти. Они разбредались по все еще пахнущим живыми людьми домам, съедая все, что можно было съесть на своем пути.

Их были тысячи.

Они были голодны.

В них жила память крови, сообщавшая им о грандиозном пиршестве, которое пережили их предки двенадцать лет назад.

Это были благословенные дни. Дни, когда еды было больше, чем можно было съесть за год. Дни, когда, разорвав вздутый живот и мошонку зубами, можно было полакомиться лишь человечьей печенью и яичками, оставив тело подгнивать на солнце до нужной кондиции — когда мясо становится по-настоящему мягким и просто тает в зубах.

Дни, когда никуда не надо было спешить, и никто ни с кем не соперничал. Дни, когда люди наконец-то стали тем, чем они и должны были быть всегда — пищей.

Заняв человеческое поселение, крысы принялись осваиваться. Это место оказалось куда лучше, чем развалины. Мертвых тел в бывшем зрительном зале было вдоволь. В кладовых тоже хватало, чем поживиться…

А эти двое пришлых и пока еще живых… Помеха. Добыча. Сладкое кровавое мясцо на розовых косточках…

Одна из крыс, не выдержав, бросилась на них с балкона, но прыгала она гораздо хуже Сергеева, и, не долетев до желанной цели, спикировала в толпу товарок, метушащихся внизу.

Сергеев проводил глазами ее полет.

Раздался визг. Живое море серых спин заволновалось. Оглушенную ударом тварь рвали на части.

— Только пожар, другого выхода нет, — повторил он в микрофон передатчика. — Иначе они не уйдут.

— А вы? — спросил Матвей. — Вы успеете? Нам с Молчуном все зажечь не проблема. Вон, у КПП несколько стеклянных бутылок вижу. А бензина для такого дела и трех литров хватит! Полыхнет в самом лучшем виде! А вы-то дальше куда? Крыльев нет? Летать не умеете? Сколько метров, говоришь, до пола? Шесть?

— Решим по ходу. Только к дверям близко не подходите. Кинете бутылки — сразу обратно.

— Там хоть есть чему гореть?

— Есть, не волнуйся.

— У тебя, Миша, нервы железные, — резюмировал Мотл с уважением. — Не нервы — канаты. Не волнуйся! Спасибо, конечно, за совет! Да у меня до сих пор руки и ноги трясутся. И у Молчуна тоже.

Сергеев плохо представлял себе Молчуна с трясущимися руками. Впрочем, и Матвей на роль взволнованной институтки не подходил.

«Нервы — канаты!»

Он прислушался к сердцу, которое все еще прыгало в грудной клетке, как голодная ворона. Он не просто боялся. Он был смертельно напуган. Другое дело, что испуг всегда заставлял его сосредоточиться и действовать. Но он не мог перестать бояться. Правильно говорил Мангуст: тот, кто не боится смерти — не герой, а идиот.

— Ладно. Ждите. Мы скоро, — проскрипел голос Мотла в динамике.

Но «скоро» — не получилось.

Прошло, как минимум, минут сорок, и они с Вадимом замерзли, как пингвины на ветру. Сидеть на люстре ещё можно, а вот двигаться — уже никак. Затекшие конечности деревенели от холода, но стоило попытаться сменить положение, как железная конструкция начинала раскачиваться, скрипеть, из-под крепежа летел раскрошенный бетон, а крысы, ожидающие сбежавший обед внизу, шипели и лезли друг другу на спины.

Внезапно, в отдалении рвануло так, что с потолка полетела мокрая известковая крошка. Казалось, что задрожали стены.

— Ни фига ж себе! — выдохнул Вадик, судорожно хватаясь за растяжки светильников. — Что это они там удумали?…

— Молчун, — догадался Сергеев, и перенес центр тяжести на левую сторону, стараясь не съехать ногой с удобного упора. — Засранец. Баррикаду рванул, как пить дать. Додумался. Ему б танковым батальоном командовать!

По стенам заколотили осколки и мусор. Вынеся напрочь одну из рам, внутрь залы влетел здоровенный кусок трубы и, вращаясь, как бита, прошуршал в каком-то десятке метров от люстры, чтобы воткнуться в стену на половину своей длины. Обломки разбитой в щепу рамы разлетелись по помещению, как пули, раня крыс, скучившихся на верхней площадке лестницы.

По стене зазмеилась трещина. Со скрипом провисли, перекосившись на петлях, высокие двери.

Сергеев с Вадимом молча переглянулись.

За стенами раздался рев тяговых винтов. Серое море внизу заволновалось, зазвенело стекло и по полу плеснуло жидким огнем — первая бутылка с бензином благополучно влетела в фойе, разбившись вдребезги об оконный проем. Вторая, влетевшая следом, не разбилась, упав на крысиные спины, а запрыгала по ним — тряпка, торчащая из горлышка, коптила и разбрасывала искры.

Действуя скорее рефлекторно, чем осознанно, Сергеев рванул обрез из кобуры свободной рукой и выстрелил, целясь в красноватый отблеск горящей ткани. Выстрел получился оглушительным и удачным. От попадания, внизу, в самой гуще голодных, испуганных тварей расцвел огненный цветок — бензин расплескало на несколько метров в диаметре. В холодном воздухе повис омерзительный запах паленой шерсти. Истошный визг, вырвавшийся из нескольких сотен крысиных глоток одновременно, резал уши. Он был невыносим и заставлял ежиться — словно кто-то водил куском пенопласта по стеклу.

За стенами снова взревели моторы — похоже, «хувер» разворачивался. Еще две бутылки с бензином влетели в фойе и на этот раз обе разлетелись на куски, заливая мечущихся в панике животных потоками жидкого огня.

Сергеев, который редко впадал в азарт, таки не удержался и выпалил из второго ствола по крысам, копошащимся в нескольких метрах от них, на балконе. Картечь проделала в живой массе кровавую просеку — куски разорванных на части тушек посыпались вниз, на густо пересыпанную пылающими телами стаю.

Все, что могло загореться внизу — уже начало гореть. Фойе заполнилось едким, как иприт, дымом, языки пламени лизали колонны, и следующие огненные снаряды, пущенные снаружи, только добавили жару.

Крысы начали искать спасения от пламени и дыма, выскакивая наружу, отступая в боковые коридоры, до которых огонь только начал добираться. За стенами здания по бегущим в панике тварям ударили с двух стволов. Из входной двери полетела щепа, по залу защелкали рикошеты.

— Вниз! — крикнул Михаил, интуитивно определив, что нужный момент — вот он! — настал.

Он повис на руках на ободе люстры, краем глаза уловив, что Вадик в точности повторяет его маневр, качнулся, ориентируя тело в пространстве: шесть минус два — получается четыре метра, и, разжав пальцы, полетел вниз, напрягая ноги перед касанием пола.

Он едва не вывернул себе лодыжку: под правую ногу ему таки попал бегущий зверек. Почти сто килограммов веса Сергеева, летевшего с приличной высоты вместе с амуницией, превратили крысу — благо она была не крупная — в кашу. Под каблуком чавкнуло — в стороны полетели выдавленные внутренности. Сергеев заматерился, замахал руками, удерживая равновесие, и уже почти упал, когда Вадик, рванув его за воротник, помог выпрямиться.

Спустя секунду они уже летели к входным дверям, прыгая через особо крупных тварей. Еще вчера Михаил и не подозревал, что крысы могут дорастать до таких размеров.

Сергеев, успевший перед прыжком вниз перезарядить обрез, отдал автомат обезоруженному коммандос, и тот, то орудуя прикладом, то стреляя одиночными, прокладывал им дорогу в крысином потоке.

Если бы не паника, вызванная огнем, они никогда не дошли бы до дверей!

Крысы не понимали куда бежать, но прекрасно понимали, кто враг. И кто пахнет, как еда.

Вадик соображал быстро и двигался от одного пылающего бензинового пятна к другому, стараясь идти сквозь огонь. Но это не помешало нескольким особенно смелым крысам попытаться взобраться наверх, по телам беглецов, по тлеющей одежде, туда, где под тонкой кожей на горле бились незащищенные ничем жилы.

Огромная, как раскормленный персидский кот, крыса, еще и дымящаяся, словно припаленный боров, бросилась Михаилу навстречу, метя вцепиться в кадык. Сергеев едва успел потянуть за спусковой крючок — при этом надо было исхитриться не попасть в спину маячившего впереди Вадика.

Картечь буквально разнесла зверя на части, превратив мускулистое торпедообразное тело в куски кровавого фарша. Краем глаза Михаил успел засечь движение за своим левым плечом и, полагаясь на рефлексы, не думая, выстрелил из-под руки, с полуоборота, продолжая стремительное движение к выходу.

У летевшей на него крысы заряд картечи оторвал полтуловища вместе с задними ногами, и кургузый обрубок отбросило в сторону.

Грязные, задыхающиеся, забрызганные быстрогустеющей крысиной кровью, они вылетели наружу, на свежий воздух, неожиданно остро пахнущий снегом, гарью и бензином. Прямо перед ними, вздымая белые вихри воющими винтами, висел «хувер». На «юбке» судна стоял Молчун, из дверцы высовывался Матвей — оба с автоматами и, кажется, насмерть перепуганные.

Завидев Вадика и Сергеева, Мотл метнулся внутрь судна, к рычагам, а Молчун, изобразив улыбку, от которой у Михаила задвигалась кожа на затылке, метнул через их головы связку гранат, потом, пока они добегали до борта, еще одну бутылку с бензином и круглое зеленое яйцо РГД.

Огненный столб взметнулся вверх, перекрывая выход, за ним, прямо в гуще рвущихся из здания крыс, рванула граната и, через несколько секунд, еще одна. То ли Молчун не рассчитал, то ли дверные петли проржавели и ослабли, но сорванная взрывами дверь проплыла над головами беглецов, смахнув их на снег воздушной волной, как лист бумаги со стола.

Молчун едва успел рухнуть ниц, как дверное полотно пронеслось там, где он был мгновение назад, лупануло в заднюю часть кабины «хувера» так, что прогнулся трехмиллиметровый металл, и запрыгало по площади.

Остатки крысиных тушек выпали на «хувер» алым дождем, разом окрасив снег вокруг в розово-красные тона.

Сергеев запрыгнул на «юбку» первым, успел подать Вадику руку, и в тот же момент «хувер» начал боком скользить прочь от здания кинотеатра. Молчун, метко, по-снайперски, бил одиночными особенно настырных грызунов. В боковом скольжении они пересекли площадь, Матвей, сидевший за рычагами, неловко развернул судно, но, хоть и ударившись о стену, все-таки протиснул «хувер» в проем, проделанный в баррикаде взрывом.

Выскочив из Бутылочного Горла, Мотл бросил машину вправо, как раз туда, куда ехать было нельзя — там был затяжной спуск к оврагам, и этот относительно пологий склон колонисты заминировали давно и тщательно.

Машину швырнуло. Раз, другой, третий…

Сергеев, прилипший к холодному, как смерть, металлу кабины, отчаянно застучал по ней ладонью. Матвей, очевидно, сообразил, что едет не туда, и «хувер», проскочив по краю отвала из битого кирпича и прочего мусора, опять скатился влево, на остатки шоссе. Снежное облако вилось за ними, винты взбивали воздух в пену.

— Стой! — закричал Сергеев и снова заколотил по кабине, не чувствуя боли в окоченевшей руке. — Стой! Хватит!

Обороты тягового винта упали, запели тоном ниже нагнетающие моторы, «хуверкрафт» присел на расползшуюся «юбку», словно толстуха в неуклюжем книксене, вильнул корпусом и остановился.

Михаил вскочил, закрутил головой и, спрыгнув с корпуса судна, пробежал несколько шагов назад.

— Молчун! — закричал он отчаянно, и эхо забилось между полуобрушенными стенами, между трупами домов и пустыми оболочками магазинов. — Молчун! Где ты?!

Молчуна не было.

Сергеев был уверен, что тот был на «юбке», когда они проскочили взорванную баррикаду. Он потерял парня из виду в тот момент, когда их мотыляло по гребню над минным полем, и не видел потом, пока они скатились на шоссе. Три минуты? Три с половиной?

Он метнулся обратно к «хуверу» и нос к носу столкнулся с лезущим наружу Мотлом.

— Молчун? — спросил Сергеев сдавленным голосом. — Где Молчун?

— Как где? — удивился Матвей. — Он же с тобой? Снаружи?

Вадик обежал судно с другой стороны и, взобравшись на кучу строительного мусора, замер у развороченной стены, оглядывая окрестности.

В ответ на взгляд Сергеева он только покачал головой.

Матвей, тяжело дыша, спрыгнул на снег, и корка, хрустнув, просела под его ногами.

— Когда он слетел?

— Заводи, — проскрипел Сергеев, чувствуя, что тяжелая черная злоба переполняет его.

Молчун. Друг. Сын, которого никогда не было. Самый близкий человек.

— Перестань даже думать об этом! — сказал Матвей резко и полез обратно в кабину.

Вадим спустился вниз, то и дело оскальзываясь на крутом склоне.

— Я — справа! Ты — слева! — скомандовал Михаил, и они трусцой побежали назад, по собственным следам.

За ними, словно огромный паук, пополз гудящий винтами «хуверкрафт».

Над зданиями в конце квартала в промерзший воздух поднимался черный дым разгоравшегося пожара.

— Только не оставь меня! — повторял Сергеев про себя снова и снова, как заклинание. Он тяжело дышал, и воздух, вырывающийся из его легких при беге, выпадал белым инеем на воротнике куртки. — Я прошу тебя, мальчик мой, я очень тебя прошу — только не оставь меня одного!

С реки дунуло и по склонам побежали языки поземки. Ветер засвистел в развалинах, завыл на чердаках. В серой полумгле, заполнившей горизонт, клубилась надвигающаяся с востока вьюга.

Михаил остановился и попытался восстановить дыхание, но от этого только мучительно всхлипнул и зажмурился изо всех сил, так, что перед глазами запрыгали цветные звездочки.

Они стояли на открытом всем ветрам перекрестке: двое вооруженных людей и массивная машина. Город был пуст или хотел казаться таким. В городе пахло смертью и пожаром. Поземка облизывала кучи битого кирпича и с разбегу влетала в выбитые двери домов.

Молчуна не было. Все это выглядело так, будто его не было никогда. Но Сергеев знал, что все оставляют следы. Только бы Молчун был жив! Только бы был жив!

— Молчун!!! — закричал Михаил, что было сил. — Молчун!!!

Крик Сергеева перекрыл рев тяговых винтов «хуверкрафта» и, отразившись от стен заброшенных домов, упал в снег и замер. Ответа не было.

— Молчун… — позвал Сергеев еще раз, но уже тихо, хриплым, надсаженным голосом, в котором не было надежды.

Слеза, скатившаяся по его щеке, была горяча, как лава. Она прочертила след по закопченной щетине, лизнула скулу и канула в горловину свитера, пропахшего потом и гарью, не успев замерзнуть.

Ее никто не видел.

— Ты не дашь этому хода! — уверенно сказал Мангуст. — Тебе все равно никто не поверит! Это во-первых. А во-вторых — я этого не допущу.

Он намеренно сел подальше от лампы, скрывая лицо в тени. Сел в любимое Викино кресло, обтянутое потертой кофейной кожей, глубокое и уютное. В кресло, которое иногда служило им любовным гнездышком.

Плотникова полусидела-полулежала в нем, пристроившись поперек — ноги на одном подлокотнике, спина оперта на другой, в коротком халатике или домашних джинсах и футболке, с лэптопом на круглых коленках…

Плотный абажур рассеивал и без того неяркий свет, придавая всему вокруг теплый желтоватый оттенок. Но даже если бы в комнате царил полный мрак, Сергеев узнал бы своего куратора сразу. По силуэту, по запаху, по первым же звукам голоса, который почти не изменился за те несколько лет, что Мангуст был мертв.

— Выпьешь? — спросил Михаил, пересекая гостиную. Тирада Мангуста при этом осталась безответной. — Грешно не выпить за встречу! Тем более когда впервые в жизни говоришь с официальным покойником…

Мангуст хмыкнул, и Михаил, стоящий к нему спиной, отчетливо представил себе ироничную гримасу на его лице.

— Ром? Текила? Виски? Или просто водка? — он открыл бар и достал оттуда пару толстостенных стаканов.

Звякнуло стекло.

— Водки, — сказал Мангуст. — Тоник есть?

— Найдем, — отозвался Сергеев, оборачиваясь. — Лед и лимон? Я правильно помню?

Мангуст ничего не ответил, только на мгновение подался вперед, и Сергеев рассмотрел тонкогубый, искривленный в саркастичной усмешке рот, глаз с припухшим веком, возле которого гнездились глубокие морщины, седой висок и гладкую, как биллиардный шар, часть лысины надо лбом. Спустя мгновение Мангуст опять скрылся в тени.

— А ты постарел, — констатировал Михаил с легким злорадством. — Где ты был все эти годы?

— Странствовал…

Голос у куратора стал чуть ниже того, что помнил Сергеев. В нем появилось дребезжание, но не старческое, делающее речь жалкой и дрожащей, а этакий басовый грохоток, густой рокот в районе субконтроктавы.

— Ты же знаешь мою страсть к путешествиям…

Он щелкнул зажигалкой — всегда «зиппо», стальная, в коже, без рисунков и инкрустаций, — пламя опять выхватило из темноты его птичий профиль, и Сергееву подумалось, что с возрастом Мангуст все более походит на киношного Мефистофеля из времен Великого Немого. Или даже не так — на актера, играющего Мефистофеля на провинциальной сцене вот уже двадцать лет подряд, безмерно уставшего от постылой роли, но сросшегося с ней всей кожей.

К аромату гвоздичных Викиных сигарет добавился крепкий запах черного турецкого табака. В мягком персиковом свете настольной лампы заклубился непроницаемый сизый дым.

— А ты не рад меня видеть! — утвердительно произнес Мангуст. — Обидно. Умка, я-то хорошо помню, что когда я устроил цирк на кубинском побережье, ты был по-настоящему счастлив моему приезду!

— Я и оплакивал тебя искренне. — Сергеев бросил в стаканы лед, плеснул водки и добавил «швепса», от которого жидкость весело вскипела. — Знаешь, Мангуст, я только тебя и родителей так оплакивал. Только родители погибли далеко от меня, и я никогда не винил себя в их гибели… А вот в твоей смерти я себя винил.

Мангуст принял стакан из его рук, не выглянув из тени, и Михаил не увидел его выражения лица. Хотя очень хотел.

— Зря. Ни в чем ты не был виноват.

— Теперь вижу. Мне надо было догадаться. Я ведь помню твои первые похороны.

— Тогда все было иначе.

— Ну да… — согласился Сергеев и невесело усмехнулся. — Действительно. Там ты пропал без вести. Никто не видел, как тебя убили. И убили ли? На скелете, который мы нашли спустя две недели, были твои часы. Но сам понимаешь — это ни о чем не говорило. А взять фрагмент на ДНК никто не сообразил. Нас этому не учили тогда… Наверное, кому-то в Москве было выгодно, чтобы тебя считали покойником?

— Что поделаешь? Мы люди без документов. И так удобно для дела иногда побыть мертвым! Надо сказать, Мишенька, я был очень деятельным покойником. Просто чрезвычайно деятельным! Ну, за встречу, Умка!

Сергеев молча отсалютовал куратору стаканом.

— Мне казалось, — пророкотал Мангуст сделав большой глоток, — что я вправе рассчитывать на более теплый прием…

— Тебе казалось. Что ты сказал Вике?

— Ничего нового для тебя. Только правду и то далеко не всю. Ты зря держал ее в неведении. Кстати, отдаю должное твоему вкусу. Красивая женщина. У вас в отношениях сложности?

— У нас всегда сложности.

— Так случается, — согласился Мангуст, — особенно когда выбираешь себе умную женщину. Я, например, всегда старался иметь дело с барышнями поглупее. Но случались проколы…

— Тогда ты можешь представить себе, что может случиться, когда женщину не выбираешь.

— Это плохо, — сказал Мангуст и повторил, снова отхлебнув из стакана, — это очень плохо. Когда не выбираешь, это может оказаться твоя женщина. В нашей профессии, курсант, нельзя привязываться к человеку. То, что можно навредить ей — полбеды. Можно навредить себе.

— Я думал, что сменил профессию.

— Ошибочка, Умка. Нашу профессию не меняют. Помнишь, я говорил вам, что из школы есть один путь — на погост?

Они помолчали, словно оба вспоминали выжженную крымскую землю и запах степного ветра, пахнущего горьковатыми травами и пылью…

Школа.

Контора.

Империя.

Погост.

Земля была мокрая и тяжелая. Рыть пришлось обломком доски, гниловатое дерево крошилось в руках. Струи тропического дождя были толщиной с палец. Вода рушилась с неба со звуком водопада, русло безымянной реки наполнялось рыжими ручьями. Красная африканская почва с жадностью впитывала в себя влагу и превращалась в жидкую глиняную грязь.

Сергеев копал могилу, понимая, что не успеет похоронить ни Салатика, ни Битюга, а уж тем более трех мертвых африканцев из группы прикрытия. Рядом с ним двумя руками греб рыжую жижу Остап. Из глубокой царапины, проделанной пулей на его щеке, сочилась кровь, и казалось, что он плачет над трупами друзей сюрреалистическими розовыми слезами. А Цыпа дергал головой после контузии и все пытался посмотреть сквозь дождь в прицел своей «снайперки»…

Метрах в двухстах от них догорала деревня. Огонь, бушевавший еще десять минут назад, превратился в белесый дым, да и тот дождь уже прибивал к земле, но развалины пока еще продолжали дымить. Дымили и два сомалийских грузовика, эфиопский БТР и полтора десятка трупов, разбросанных по главной деревенской площади. Дымили остатки кораля, сгоревшего вместе с животными. Дымили искореженные обломки их джипа — короля Африки «лендровера», с установленным в кузове длинноствольным пулеметом. В нем испускал тонкие сероватые струйки обугленный труп водителя. Между ними и деревней лежало деревенское кладбище. Причудливое, как обиталище зомби из компьютерной игры. Кривые надгробия из кусков камня, покосившиеся кресты (неужели здесь хоронили христиан?), просто камни, сложенные поверх ямы «гробничкой». Могил было несколько сотен, но некоторые из них практически ничем не выделялись из окружающего пейзажа. Африка скрывала своих мертвых в собственном чреве.

Погост.

Империя.

Школа.

— Что ты ей рассказал? — переспросил Сергеев, хотя это теперь не имело никакого значения.

Шаги Плотниковой уже провалились в колодец старого подъезда, опутанный лестницами и коваными решетками перил, и замерли в опустевшем дворе.

Ее «фольксваген» мигнул стоп-огнями, спускаясь с бордюра, качнулся на пружинах подвески, как морячок, ступивший на твердую землю, и, зажужжав мотором, скрылся из виду.

— Вот уж не думала, что мы будем встречаться на нейтральной территории, — сказала Плотникова. — У тебя это, наверное, в крови. Плащи, кинжалы, тайные свидания…

«Тайные свидания» она произнесла, добавив к своей природной хрипотце изрядную толику хрипотцы искусственной, и голос прозвучал, словно авторский комментарий в «Байках из склепа» — пугающе мрачно. И смотрела она на бывшего любовника, да что там любовника — мужа, хоть и гражданского, с той самой ледяной насмешкой, которой одаривала других своих «бывших», гордо вышагивая рядом с ним совсем недавно — чуть больше года назад.

На дне ее глаз все еще тлел (или ему казалось?) уголек привязанности, но его при всем желании нельзя было спутать с потаенным, осушающим и воздух в легких, и слезы на щеках, жаром страсти. Возвращение чувств — это мираж, в который может поверить только безумец, впрочем, если одиночество не успело пропитать воспоминания полынным соком ненависти, один из расставшихся всегда рад обмануться.

— Садись, — предложил он.

Вика подождала, пока он отодвинет для нее стул, присела, аккуратно оправив юбку на коленях, положила сумочку на скатерть и достала из нее свои гвоздичные сигареты.

Огонек серебряного «данхилла» (Сергеев автоматически отметил, что раньше она пользовалась разовыми зажигалками: дорогие безделушки долго не держались — она забывала их где попало) лизнул тонкую коричневатую сигарету, и воздух в зале наполнился таким знакомым, странным ароматом.

— Место выбрала ты, — возразил Сергеев. — Я тут совершенно не при чем!

— О да… — подтвердила Вика. — Я место, ты зал… Каждый выбрал свое! Как в шпионских романах, знаешь, чтобы избежать прослушивания или засады. Ты боишься засады, Сергеев?

Все было бы полбеды — и ирония, и показное (как же ему хотелось верить, что оно показное!) равнодушие: на что тут можно рассчитывать? Слишком свежи еще воспоминания о ее прикосновениях. О том, как пахнет ее кожа… Как щекотно дышит она в ложбинку под ключицей, как под утро прижимается к нему всем телом в поисках тепла.

Все было бы полбеды: воспоминания блекнут, выгорают и в конце концов становятся некими призрачными иллюстрациями к пережитому, картинками «в карандаше» на давно перевернутых страницах — вот только при звуках ее голоса у Сергеева все замирало внутри, и тщательно выстроенный план разговора начинал сминаться, морщиться и превращаться в пепел, словно пергамент в огне.

А картинки оживали, ни дать ни взять — синема Люмьеров, и воспоминания — такие свежие, словно они и не воспоминания вовсе — неслись на него, как тот самый прибывающий поезд на публику на старой пленке.

— Нет, засады я не боюсь, а вот диктофон, будь добра, отключи. Журналистские рефлексы можно помаленьку и забывать. Ты же уже не совсем журналист…

Она рассмеялась. Весело, совершенно не обидевшись на слова Михаила. А еще год назад обиделась бы смертельно!

— Я уже совсем не журналист, Сергеев. Я пресс-секретарь премьера, а журналист и пресс-секретарь — это разные вещи! Ладно, считаем, что ты меня уел! Отключаю я машинку, отключаю…

Жмуря глаз от дыма по-мужски зажатой в зубах сигареты, она, поковырявшись в недрах своей рабочей сумки, извлекла на свет маленький, размерами примерно такой, как ее изящная зажигалка, цифровой диктофон. Красный светодиод на корпусе погас, и диктофон полетел обратно.

— Все, оружие сдано! Можем вести частную беседу. Ты ведь меня для этого пригласил?

Левая рука Плотниковой взлетела вверх, отбрасывая челку.

«Черт бы меня побрал, — подумал Михаил с горечью, — я не знаю, зачем вообще согласился на эту встречу. Чтобы лишний раз тебя увидеть? Чтобы поговорить с тобой? Чтобы пытаться поймать за хвост убежавшую любовь? Сам не знаю, зачем тебя сюда пригласил? Ведь не для того, чтобы вести переговоры? Разве с женщиной, которую все еще любишь, можно вести переговоры? Разве можно рассчитывать на победу, все еще не пережив поражения? На что я надеялся? Ведь понимал же, что не будет звуков окарины, звона гитарных струн и запаха мяса, шипящего на решетке. Ничего в этой жизни нельзя повторить: ни любви, ни трепета встречи и даже горечь расставания одноразова, как бумажный носовой платок. Мы никогда не станем друг для друга тем, чем были. А отнестись к тебе, как работе, я все равно не смогу».

— Блинов передает привет, — продолжила Вика. — Очень просил тебя подумать над дальнейшими планами. Ведь все это когда-нибудь кончится — выборы, политическая борьба, а жить дальше надо…

— Передай Блинову, что я не нуждаюсь в его советах.

— Думаю, что он в курсе… Но Володя прав, Сергеев. На этот раз они победят. А если не сейчас, то обязательно через четыре года. Знаешь, есть такая штука — неизбежность реванша. И дальше жить надо, как ни крути…

— Блинов у нас мастер по использованию друзей…

— Что ты плачешь? Ты жив. С тобой рассчитались сполна. Теперь ты у нас еще и богатый, завидный жених! Знаешь, сколько солидных дам и даже юных дев из киевского бомонда наводили о тебе справки?

— Дев? — переспросил Михаил с иронией. — Неужели?

— Ну, тут я несколько преувеличиваю… — улыбнулась Плотникова. — А если серьезно, даже Маринкины подружки о тебе расспрашивали! Что да как… Мне Марина рассказывала… Да, не кривись ты так, Михаил Владимирович! Сама знаю, что ты не педофил! Ты что — до сих пор один?

«Интересно, — подумал Сергеев, — есть в этом вопросе что-нибудь кроме праздного любопытства? Хоть чуть-чуть ревности? Это ведь тоже чувство — ревность! Неужели совсем без него?»

А в ответ только пожал плечами.

— А ты?

Она рассмеялась своим гортанным хрипловатым смехом.

— Ну, мне не привыкать… Знаешь, скажу тебе, как старому другу — после тебя на «постоянку» не тянет. Живя с тобой, я чуть не забыла, что такое ощущение свободы! — Она передернула плечами, словно озябла под порывом ледяного ветра, Сергеев даже взглянул на кондиционер, висящий за ее спиной, но тот не работал. — Я была права тогда, Миша, нам не стоило сходиться так близко…

— Мы бы протянули дольше? Если бы не сошлись так близко? — спросил он.

Вика покачала головой.

— Вряд ли… Но тебе не было бы так… — она подумала, какое слово использовать, но ничего более подходящего не находилось, а незаконченная фраза повисла в гвоздичном дыму, словно коршун в восходящих воздушных потоках — между парением и падением. И она закончила ее так, как и хотела с самого сначала:

— Тебе не было бы так больно…

— Трогательная забота, — произнес Сергеев, пристально на нее глядя. — Но несколько запоздалая, ты не находишь? Знаешь, Вика, ты чем-то схожа с Блинчиком. Я даже догадываюсь чем…

— Интересно было бы узнать.

Она все-таки превосходно владела собой. Только тот, кто знал ее так, как Сергеев — а много ли на свете было людей, которые знали ее так хорошо? — мог заметить, как слегка изогнулся и задрожал уголок ее рта. Некая смесь брезгливости и надменности: для Плотниковой явный признак раздражения, готовности, взмахнув челкой, броситься на противника и, загнав его в угол, уничтожить морально.

— Отношением к людям. К близким людям, — пояснил он.

Плотникова раздавила окурок в пепельнице и внимательно посмотрела Михаилу в глаза. С нескрываемой насмешкой. Так может смотреть учительница на ученика-недоумка.

— Я предупреждала тебя с самого начала. Я не твоя. Я ничья. Мы расстались. Да. Но тебя никто не предавал.

— Блинчик тоже меня не предавал, отправляя на верную смерть. Он действовал по обстоятельствам — так было надо. Для любой подлости всегда находятся оправдания.

— Я тебя не предавала, — отрезала Плотникова. — И мне плевать, что там было у тебя с Блиновым и его компанией. Есть только ты и я. Я тебя встретила. Любила. Разлюбила. Детский сад пора заканчивать. Пока мы были вместе — нам было хорошо. Теперь мы врозь. И хватит об этом!

— Хорошо, — неожиданно легко согласился Сергеев. — Ты не предавала. Ты просто выполняла данное слово. Или уступала обстоятельствам. Со мной. С Митькой.

В детстве Сергееву довелось слышать, как шипит на врага загнанный в угол камышовый кот. Плотникова шипела страшней — он таки задел ее за живое.

— При чем здесь Куприянов?! В чем я провинилась еще и перед ним?

Глаза у нее горели настоящим, звериным огнем, и Сергеев подумал, что еще один такой пропущенный словесный удар, и Вика вцепится в него когтями.

— Ты хоть знаешь, как я к Митьке относилась?!

— Вика, — сказал он, как можно спокойнее. — Я знаю, как ты к нему относилась. И не на секунду не сомневаюсь, что ты скорбишь по нему. А вот те, на кого ты сейчас работаешь…

Она расхохоталась. Настолько резко, практически без перехода — от вспыхнувшей магнием злости до такого же безудержного веселья. Плотникова всегда была склонна к быстрой смене эмоций, но сегодня за этими вспышками Сергеев, которого учили психологии не самые плохие специалисты, чувствовал и неуверенность, и страх, и — не может быть! — даже сожаление.

— Я так и знала! Да, на античную трагедию ты мотивациями не тянешь! Миша, я прошу тебя — брось метать в меня стрелы! Это не конец жизни, поверь! Да, мы расстались! Да, я работаю на политических врагов твоих работодателей! Ну и что? То, что ты считаешь нравственной драмой, на самом деле — обычный плюрализм. Да пойми же ты — мнения и симпатии бывают разными. Почему ты стремишься убедить меня в том, что твои предпочтения более правильные? Мы бы все равно расстались, даже если бы никогда не касались политики. Приезд твоего Андрея Алексеевича только ускорил неизбежное, это так — веришь ты в это или нет! Случилось то, что должно было случиться — не более того. И предложение Лысенко я бы все равно приняла — потому что это такой шаг вперед в моей карьере, что ты и представить себе не можешь!

Михаил не сразу понял, что это Мангуста она назвала так мирно, по-домашнему — Андрей Алексеевич. Все равно, что тигра назвать ручной киской — Барсиком, Мурчиком или Васькой.

Ах, Мангуст, грозный убийца змей, истребитель кобр!

— Действительно, не могу, — подтвердил Сергеев на полном серьезе. — Никак не могу себе представить, чтобы женщина, которую когда-то называли голосом свободы, женщина, которая публиковала самые смелые статьи-расследования, женщина, которой угрожали за ее острое и правдивое перо…

— Ох, я тебя прошу! — перебила его Плотникова. Она сморщилась так, словно раскусила зеленую виноградину. — Только не надо пафоса! Идеализм чистой воды! Те, на кого работаешь ты, такое же дерьмо, ничем не лучше! И если бы я пыталась ужалить в задницу их, не имея над головой надежной крыши, никто бы не выбирал гуманных методов, чтобы заставить меня замолчать. А вот Блинов с компанией — выбирал, хотя мог тогда и мокрого места от меня не оставить… Все в мире относительно, Сергеев!

— Как же, как же, помню… Был разговор. Только когда-то ты говорила об этом, как о трагедии…

— Да? — деланно удивилась она. — Возможно! Не помню. Знаешь, Миша, времена меняют людей. Совесть же не помешала тебе взять деньги у Блинова?

— Это он тебе сказал?

— Да, он… И этот твой… Андрей Алексеевич! Сергеев! Что ты изображаешь святую невинность! Ты лгал мне! Ты изворачивался! Ты выдавал себя за безобидную овечку!

— Я не лгал, — произнес он устало. — Я не рассказывал того, чего не должен был рассказывать. Понимаешь, Вика, есть такая вещь — чужие тайны. Некоторые безобидные, а на некоторых стоит гриф — хранить вечно. И если ты думаешь, что Мангуст рассказал тебе хоть что-то серьезное — ты очень ошибаешься. Ему нужен был я. И он нашел способ наказать меня за вполне предсказуемое неповиновение. Тем, что отнял тебя…

— Печальный Демон, дух изгнанья… — продекламировала Плотникова. — Никто ни у кого никого не отнимал! Я тебя умоляю, Сергеев! Не изобретай на ходу! И откуда же он знал обо мне? О наших отношениях?

На этот раз он не сдержался от улыбки, только получилась она какой-то вымученной, деревянной.

Откуда и что Мангуст знает? Такой вопрос мог задать только тот, кто совсем не знал Мангуста и Контору, которая за ним стояла.

Но и спорить, и объяснять что-нибудь было бесполезно. Объяснения должен кто-то выслушать, а Плотникова наверняка вынесла вердикт заранее. И, насколько Сергеев знал ее характер, он был окончательным, обжалованию не подлежащим.

— Давай так, — предложил Сергеев. — Расставим точки над «i», чтобы больше к этому не возвращаться. Я не безобидная овечка — это факт, и никогда ей не притворялся. Рекомендую тебе запомнить — вдруг еще раз доведется беседовать? — Андрей Алексеевич, который открыл тебе глаза на мою страшную сущность, — тоже не нежный лепесток алой розы. Рядом с ним даже я почти святой. И еще — ты бы никогда и ничего не узнала, если бы им не понадобилось достать меня.

— Больше всего, — сказала Вика, — я люблю местоимение «им». Кому? Им. Им понадобился я. Зачем? Почему вдруг? Почему им? Как в плохом кино… Господи, Сергеев, неужели ты, такой умный, и не можешь придумать что-то оригинальное?

Михаил пожал плечами.

— Мангуст приехал, чтобы попросить меня об одолжении.

— Какое это было одолжение ты, естественно, не скажешь…

— Ну, почему, кое-что скажу. Ты все равно или не поверишь, или никогда не станешь это использовать.

Ее брови удивленно взлетели вверх.

— Ага. Значит, сейчас ты расскажешь мне какую-нибудь небылицу. И эта небылица будет касаться кого-нибудь из моих шефов.

— Так стоит ли? — спросил Сергеев грустно. — Может быть, достаточно того, что он просил об одолжении? А для того, чтобы попросить особо убедительно, до того поговорил с тобой…

— Наверное, не стоит, — согласилась она, закуривая следующую сигарету. — Было, не было — какая разница? Что, это что-нибудь поменяет?

— Не думаю.

— Сергеев, будь умницей. Не стоит обострять отношения.

— А что, еще есть что обострять? — спросил Сергеев, не рассчитывая на ответ. — Что ты будешь пить?

— «Кампари» с лимоном и льдом.

— Что будешь есть?

— Ничего. Мне надо держать форму.

Он усмехнулся. Это тоже было новым в ее мировоззрении. Никогда раньше Плотникова не ограничивала себя ни в еде, ни в удовольствиях. Она могла озаботиться состоянием талии после изысканного ужина и бурной ночи с шампанским, особенно если случался «перебор», и утренний взгляд в зеркало, мягко говоря, не способствовал оптимизму. Но это было лишь мимолетным беспокойством. Случайный испуг, никогда не перераставший в фобию. Килограмм туда, килограмм сюда — разве могут такие мелочи испортить хороший аппетит к жизни?

Утром, выскальзывая из-под простыней, она на секунду замирала перед трельяжем, стоящим в спальне, хлопала себя по крепкому круглому заду, так, что звон шел, потом по бедрам и гораздо осторожнее по чуть выпуклому животу, и со словами «Целлюлит не спит!» удалялась в душ. Сергееву рассмотреть этот самый целлюлит так ни разу не удалось.

Пока она плескалась в душевой кабинке, Михаил успевал размяться: без фанатизма, но так, чтобы разогреть мышцы и заставить кровь бежать быстрее. Сказывалась многолетняя привычка к утренней зарядке: без нее он чувствовал себя хуже, чем без завтрака.

Кофе.

Он всегда варил его сам. Вика делала сандвичи с сыром, с ветчиной или маслом — к кофейному священнодействию она и не приближалась.

Утренний поцелуй в щеку.

Или, когда хотела подразнить — в губы.

Бывало, правда, когда желание подразнить переходило в другое, более серьезное желание. Тогда одежда летела прочь, кофе стыл на столе, а стоны Плотниковой тревожили голубей за окном, и они урчали, и суетились на подоконнике, неуклюже переступая с ноги на ногу.

Гремело под когтистыми птичьими лапами кровельное железо, ветер колыхал тюль занавесок, и через приоткрытые окна, вместе со сквозняком, в квартиру врывалось утреннее солнце.

Любовь с утра действовала на Вику умиротворяюще. На ее губах появлялась нежная, совершенно несвойственная ей улыбка — ежик прятал иголки. Она могла даже коротко задремать на его плече, чтобы спустя каких-то пять минут открыть глаза и вскочить с постели бодрая, как ни в чем не бывало. Или же, нащупав трубку мобильного телефона, почти наугад набрать номер и заявить безропотному Митьке:

— Буду. Но не скоро. Вы там без меня.

И Митька, тогда еще живой, терпеливо вздыхал и принимался за работу.

Как быстро она все забыла. Как быстро она все простила.

— Может быть, все-таки съешь что-нибудь?

— Не трать время, Сергеев… Если бы ты пригласил меня на ужин, или на завтрак… Я не ем днем.

— Ты сменила не только друзей, но и привычки… — снова не удержался Михаил.

Глаза у Плотниковой стали злыми, взгляд отяжелел и мог пригнуть впечатлительного человека к земле, словно жернов, повешенный на шею.

— Ты позвал меня сюда, чтобы хамить? — осведомилась она, почти не артикулируя, только чуть приоткрыв губы — чревовещатель на мистическом сеансе, да и только! — Или все-таки у тебя было какое-то дело?

Сергеев поймал себя на мысли о том, что слышит в ее речи интонации Лысенко, но сразу понял, что ошибся. Наоборот, это в речи косноязычного и полуграмотного Лысого теперь слышались ее интонации. Вика всегда была «укротительницей тигров» и господин премьер не избежал общей участи. В моменты, когда он обуздывал рвущиеся на свободу междометия, использовались Викины обороты, построение фраз и даже логические взаимосвязи просматривались ненароком. Но междометия все-таки преобладали.

«Впрочем, — отметил про себя Михаил справедливости ради, — в команде, к которой принадлежу я, тоже нет особых ораторов».

Неплохо говорил Дорошенко, но его вечные обращения к самому себе в третьем лице могли достать кого угодно. Президент же говорил связно, но ни о чем. Это поняли давно и перестали слушать — только кивали головой, чтобы не обидеть, да горячо хвалили по окончании.

Трибун в Украине был один — Регина Сергиенко, но она представляла третью сторону. Ту, самую опасную, реальную третью силу, о которой столько говорили политологи, но которую никто не решался называть вслух, по имени, дабы не злить властьимущих. Зато десятки политических пигмеев, расплодившихся в новорожденной демократии, словно клопы в диване, которые были «никем» и имя которым было «никто», называли третьей силой самих себя, не имея на то ни талантов, ни достаточной финансовой поддержки.

Сергеев понимал, что следующий исторический ход, при определенном везении, будет за госпожой Сергиенко. Она так ловко использовала сложившуюся между двумя основными игроками неприязнь, так непринужденно сталкивала противников лбами, ставя их на грань боевых действий, так вдохновенно врала, смотря по обстоятельствам, что просто не могла не стать общим врагом!

В этом была сила замысла, и в этом же таилась колоссальная опасность — а вдруг у кого-то не выдержат нервы?

В стране, в которой много лет вопросы бизнеса и споры политических элит решались с помощью автомата Калашникова, так дразнить гусей мог только безумно смелый или гениально расчетливый человек. Или человек, забывший, что бизнес и политика имеют одни и те же правила игры, в которых крутизна человека на начальную скорость пули никак не влияет.

И если Блинов с Титаренко находились за кулисами политической сцены, наблюдая за бенефисом Лысенко и остальной команды, включая сидящую напротив Плотникову, то госпожа Сергиенко билась в первых рядах своих единомышленников, никому не желая отдать наслаждение завоеванной победой. Сергеев ее понимал. У победы, за которую пролил кровь, совершенно другой вкус.

Его собственные работодатели редко появлялись на баррикадах. «Большие деньги любят тишину кабинетов…» Им явно было что терять.

Молчание затягивалось.

Они кружили вокруг да около, словно борцы на татами в ожидании неверного жеста противника. Но кто-то должен был начать первым, иначе встреча теряла всякий смысл. Во всяком случае для тех, кто стоял за кулисами.

— Давай поговорим о деле, — сказал Сергеев, собравшись с духом.

Плотникова посмотрела на него с оттенком благодарности. В этой партии сделавший первый ход вполне мог и проиграть.

— Так говори…

Михаил вздохнул.

Лучше бы он пообщался с Блиновым. Или Титаренко. С Лавриком-жополизом, в конце концов. Только не с ней.

Но говорить надо было только с Викой — ни с кем иным. Только она могла спустить все на тормозах с чисто журналистской непосредственностью. А могла и не спустить, вне зависимости от мнения начальства. В общем, как человеку в прошлом военному, Сергееву было хорошо известно, что исполнять приказ можно по-разному.

— Вы, как нам стало известно, готовите пресс-конференцию, — начал он. — И хотите обнародовать некоторые документы…

— Да? — переспросила Вика насмешливо. — И какие же такие документы мы хотим обнародовать?

Сергеев посмотрел на нее с укоризной. Легкий дымок все еще вился над полуистлевшей сигаретой; в алой жидкости на дне широкого стакана таяли кубики льда.

— Документы, касающиеся газового соглашения…

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — произнесла она с улыбкой. — Я всего лишь пресс-секретарь, а не глава департамента разведки.

«А с такой выдержкой вполне бы могла им стать», — подумал Михаил.

— Вика, а если все-таки не играть в кошки-мышки?

— Не понимаю, о чем это ты! — изображать невинность у Плотниковой получалось плохо. Откровенно плохо. Вообще, невинность с такими умными глазами встречается крайне редко.

Сергееву почему-то вспомнился их давнишний разговор в квартире на Печерске и Викина растерянность, когда она говорила об отказе от расследования вексельного дела. Тогда ему казалось, что ею двигала только любовь к дочери, страх за ее жизнь. Это было понятно, по-человечески понятно… Он бы и сам сделал для Маринки многое, если не все, но…

Новым хозяевам — а они таки у Плотниковой были — не надо было пугать Викторию Андроновну. Ни тогда, ни сейчас. И вовсе уж не надо было взрывать Куприянова для сохранения тайны. Его смерти Сергеев себе простить не мог: как ни крути, а подставил Викино «альтер эго» под удар именно он. И черт его дернул передать документы Куприянычу! Неужели было сложно сообразить, что Плотникова шарахается от бумаг вовсе не потому, что брезгует бывшим любовником? Что за ее нежеланием встретиться стоит природная осторожность и осознанный выбор, а вовсе не женские обиды? Как она сказала тогда, в выгоревшем дотла пресс-пункте?

— Не смей меня ни в чем винить! Я и понятия не имела, какими делами он с тобой занимается! Доволен, Сергеев? Да? Ты этого добивался?

Взрыв ста граммов пластида в сравнительно небольшой комнате очень убедительный аргумент. В тот момент, когда сработало взрывное устройство, дипломат был у Куприянова на коленях. Пресс-пункт к их приходу убрали, как могли, вот только убрать в таких случаях можно далеко не все.

Плотникова была бледна. Под ногами хрустело битое стекло. Гнутые конструкции в углу мало походили на мебель. И пахло в комнате страшно. Кисло, до пощипывания на языке — взрывчаткой и гарью. И сладковато, тошнотно — тем, что не полностью отодрали от стен и пола.

Губы у Виктории Андроновны дрожали, кончик сигареты не попадал в пламя зажигалки. Взглядов Сергеева она избегала, а в тот момент, когда глаза их встречались… Лучше бы этого не происходило — настолько чужим и далеким был ее взгляд.

— Я тут не при чем… — сказала она.

Вика действительно была не при чем, она просто умыла руки. А тот, кто умывает руки вовремя — не виноват. Традиционно и окончательно — невиновен.

Это вердикт.

Можно еще сказать: «Я же вас предупреждала!» — и это будет абсолютной правдой.

Можно искренне плакать на похоронах, как и случилось на следующий день. Только сути произошедшего с Куприяновым не изменить.

Это была бессмысленная, глупая смерть и, главное, совершенно ненужная ни одной из сторон. Зачем убивать там, где можно купить? Это ведь так просто: оплатить преданность новому хозяину.

— Вика, — повторил он. — Не хочешь — не говори. Просто передай Блинову. Или Титаренко. Или Лысенко. В общем, сама решишь кому. Если вы обнародуете свои документы, я обнародую свои. Те, за которыми приезжал Андрей Алексеевич. Поверь, это качественные материалы. Шума будет много. Год назад это никого бы не волновало, но сегодня… Сегодня это будет самое то.

— Зачем ты ввязываешься в это, Миша? — спросила Плотникова неожиданно серьезно. — Это не твоя драка. Ты у нас кто? Ты же человек военный… Был и останешься! Ты же не политик! Куда ж ты прешься, Сергеев, со свиным рылом в калашный ряд! Себя не жаль?

— А что? Убьют?

— Могут, вполне…

— Вика, меня столько раз пытались убить. Очень серьезные люди пытались…

— Везение не длится вечно. Это не твоя полянка, Сергеев. Не строй из себя Мак-Лауда. Тебе от их победы что? Обломится? Кто ты сегодня? Никто! И завтра будешь — никто?! И послезавтра! Пушечное мясо во все времена оставалось только пушечным мясом. Проспись! Тебя банально пользуют!

— А тебя?

Плотникова рассмеялась.

— Меня? Ну, бывший мой любимый, если бы так, как меня пользовал ты, я бы сказала — правильно делаешь, Сергеев! Борись и обрящешь! В случае победы Лысенко я пять лет буду главной журналисткой страны!

На этот раз рассмеялся Сергеев — искренне, совершенно без натуги.

— Журналисткой, Вика? Ты, наверное, опять оговорилась? Ты уже не журналист, Вика, ты цензор, держиморда, да кто угодно, но только не журналист! И прекрасно это понимаешь! А если Лысый победит — ты станешь еще круче. И чем выше ты будешь подниматься, тем меньше у тебя шансов когда-нибудь стать самой собой. Тебя уже ненавидят и боятся твои собственные коллеги. Тебя, бывшую всеобщую любимицу — ненавидят и боятся твои вчерашние друзья. И с каждым днем — это будет прогрессировать…

— А мне плевать! — прошипела она, сощурив свои желтые глаза. — Плевать, понимаешь! Да, те, кто меня теперь не любит, отдали бы все, чтобы оказаться на моем месте! Честь, совесть — все, что, представь — отдали бы! Мы люди творческие, для нас ненавидеть коллегу — это как дышать — совершенно естественно! Ненавидеть и нежно целовать в щеку, сочувствовать и предавать одновременно, поддерживать на словах и тут же желать занять его место!

— Тебе виднее… Это-то твоя полянка? Да?

— А ты у нас святой?

— Я не святой…

— Слава богу! — обрадовалась Плотникова и заговорила быстро и зло, выплевывая слова ему в лицо. — А я уж думала — ангел во плоти! А если ты, Михаил Александрович, не святой, то скажи мне, зачем ты голову за этого блаженного идиота подставляешь? Ты что, не видишь, что просрано все, что только можно было просрать и даже больше! Они же даже не импотенты, они кастраты! Да с таким кредитом доверия можно было не один, а два срока продержаться, а они все слили за пару лет!

— Вижу, Вика, я не слепой — все вижу. Только дело в том, что и твои, и мои для меня одинаково тошнотворны! И будь моя воля, я бы и своих, и твоих собрал бы мокрыми трусами и выкинул куда подальше! Выкинул бы скопом — всех кто слева, справа и в центре! Но есть одна проблема, Виктория Андроновна! Следующие, те, кто придет к власти завтра, а ведь кто-то придет обязательно, потому что свято место пусто не бывает — они будут еще хуже. Да, я их не знаю, но зато уверен, что они будут в тысячи раз хуже! Жадней! Беспринципней! Циничней! И у каждого из них будет программа, как защитить народ! И берущие за душу лозунги. И они опять будут говорить и воровать, воровать и говорить, говорить и воровать! В этой стране к власти всегда приходят демагоги, а не профессионалы! Ты спрашиваешь, чем твой шеф лучше моего? Да ничем, кроме того, что он мой. Просто сотрудничество с ним больше соответствует моей внутренней сущности! Я ему не присягал, Вика, и я не за него голову подставляю! Я за себя ее подставляю. За свои представления о том, что правильно, а что нет. Что справедливо, а что нет.

Плотникова улыбнулась, едва-едва улыбнулась — приподнялись уголки губ, да в уголках глаз появились «гусиные лапки».

— До сих пор не могу понять, — сказала она, внимательно глядя Сергееву в глаза, словно пытаясь рассмотреть что-то в их глубине. Это был ее фирменный прием, ввергавший в смущение тех, кто сталкивался с ней в первый раз. Попробуйте выдержать такой вот «сверлящий» взгляд! — Кто же ты на самом деле, Миша. Блаженный? Солдафон безмозглый? Дон Кихот? Десперадо? Что тобой двигает?

— Ты же сказала, что у меня больше нет тайн…

— Это не тайна, Сергеев. Тайна — это сокрытое. А ты сейчас ничего не скрываешь… Забрало поднято! Ах, посмотрите, вот он какой я! Выставляешь свое благородство напоказ? Не верю! Крокодильи слезы! Ты же убийца, Сергеев, профессиональный убийца. Выкованный и закаленный в засекреченной спецшколе меч государства, и то, что это государство давно сгинуло, ничего не меняет. Присяга для тебя, дурака, до сих пор нечто сакральное, а ведь именно тому государству ты и присягал! Но это же неправильно! Бред! Тебя же растили, чтобы ты мог убивать, лгать и менять личины! Ты же должен быть безнравственным, как этот твой Мангуст! Это ты мне должен доказывать до хрипоты, что цель оправдывает средства, а не я тебе! Сергеев, ну, кто, скажи на милость, тебе сказал, что для этой страны одна марионетка будет хуже, чем другая марионетка? Ну кто?! Ведь все равно кто-то будет дергать за нитки! Мы слишком слабы, чтобы быть независимыми, и наше спасение — это выбрать себе достойного покровителя. Нас все равно будут трахать, так пусть уж партнер окажется не промах! Оглянись, Сергеев! У нас не такой большой выбор! Оглянись, подумай, вспомни в конце концов, на кого ты работал всю жизнь! Посмотри на Россию — что, Крутов плохой вариант? Да, он диктатор, готовый монарх, основатель новой императорской фамилии, попомни мои слова! Но он то, что нужно России, а может быть, и то, что нужно нам! Жесткий, волевой правитель, способный сломать хребет любому врагу — внешнему и внутреннему! Он же из твоего бывшего ведомства, ты же его только за одно это обожать должен! У вас же корпоративность расстрелами прививалась! А ты что? Бракованный экземпляр? Или ты просто сломался?

— Сломался? — спросил Сергеев, слегка обескураженный напором. — Ты это в прямом или в переносном смысле?

Вика промолчала, но глаз не отвела — ждала ответа. И тогда Сергеев заговорил, стараясь быть спокойным и рассудительным.

— Я не сломался, Вика. Я не считаю, что Крутов благо для России. Я не считаю, что Лысенко благо для Украины, даже если за ним стоит Крутов. Я всегда хотел одного в своей новой жизни — наконец-то быть нейтральным, но не повезло. Не задается у меня с нейтралитетом! Как говорил д’Артаньян — случилось так, что все мои друзья на стороне королевы, а все мои враги по нелепому стечению обстоятельств — на стороне вашего преосвященства.

— У тебя нет друзей, Сергеев, — выговорила Плотникова, словно пролаяла, так сухо и отрывисто прозвучал ее хрипловатый голос. — Ты не научился их заводить. Не учили вас этому. Незачем было. Только убивать и калечить учили. Так что ты по своей основной специальности работай — душегубом, а в политику не лезь! Не твое это, Миша, дело… И страна эта не твоя. Ты здесь чужой, Сергеев! И в России — чужой. Вас специально растили, как в инкубаторе, — безродными. Так что ты везде чужой!

Это было на удивление больно — он даже предположить не мог, насколько Викины слова могут задеть. Они вливались в его жилы расплавленным свинцом и растекались по всему телу, наполняя каждую клетку жидким огнем. Больно было настолько, что он невольно представил на мгновение, да что там представил — почти почувствовал, как пальцы его правой руки смыкаются на тонкой шее Плотниковой. Большой палец идет вниз, против часовой стрелки, а согнутый указательный наоборот — по часовой — и хрустит под ладонью хрупкая гортань…

И тут из жара его бросило в холод, да так, что на скулах, казалось, выступил иней. Дыхание сперло, воздух сжался в ледяной шар в районе средостения и медленно покатился к сердцу. Михаил мысленно посчитал до десяти и выпустил заиндевевший в легких воздух через ноздри.

Медленно.

Неслышно.

Он смотрел в лицо своей бывшей жене, даже не подозревавшей насколько близко от смерти она находилась мгновение назад. Близко, как никогда до того. Гораздо ближе, чем тогда, когда Митька притащил в редакцию «заряженный» пластитом дипломат.

Ближе, чем в те дни, когда у нее отнимали материалы расследования афёр в энергетике.

Многие, очень многие из тех, кто знал Сергеева в его прошлой жизни, никому бы не посоветовали задевать его подобным образом! Но Вика не боялась.

И ничего удивительного! Ей довелось прожить рядом с этим ангелом смерти не один год. Спать с ним в одной кровати, заниматься любовью, ходить в театр и в гости, и даже пить приготовленный самим Аббадоном ароматный кофе.

Плотникова привыкла к нему, как привыкает беспечная хозяйка к вышагивающему рядом безмозглому стаффордширскому терьеру, способному в любой момент разорвать ее на куски.

Только этот терьер по кличке Сергеев по-настоящему любил свою хозяйку, и Вика это знала.

Трезвый расчет. Один трезвый расчет. Ничего более.

Ветер гнал над землей красную пыль.

Винты старого DC крутились, издавая низкий, как гудение огромного шмеля, гул. Колеса шасси, обутые в истертую резину, еще понемногу катились по грунтовой полосе, а запах этой красноватой взвеси, всепроникающий, как керосиновая вонь, уже наполнил трюм транспортника.

Сергеев по своему опыту знал, что буквально через считанные минуты этот сухой порох будет скрипеть на зубах, забиваться под веки и в ушные раковины. Красной пудрой присыплет волосы на голове, она же окрасит брови и ресницы, и все вновь прибывшие начнут посекундно отплевываться, роняя на землю шарики вязкой, как желатин, слюны.

Африка… Снова fucking Африка.

Михаил прикрыл глаза, чтобы не видеть до тошноты знакомый пейзаж за окнами. Вид низкорослых колючих кустов, практически лишенных листвы, торчащих из высушенной до звона почвы, вызывал не сладкие воспоминания о лихих годах, а смертную, горькую, как сок полыни, тоску. Здесь он оставил несколько безымянных могил. Впрочем, где только они не остались? Страна щедро сеяла своих сынов в чужую землю, под чужим солнцем. Она надеялась на урожай, но мертвые не дают всходов.

Огромный раскаленный шар солнца висел высоко над горизонтом — до заката оставалось часов пять, как минимум, и на прохладу рассчитывать не приходилось. В дрожащем мареве расплывались приплюснутые кроны местных деревьев, теряли резкость детали пейзажа, и чудилось, что в конце прогалины, там, где колючие заросли утыкались в рваные глиняные откосы, дрожит под огненным бичом огромное зеркало озера.

Но никакого озера там не было. Ни кошки, ни колыбельки… Вода, конечно же, здесь была…

Грузный, как раскормленный сердобольными старушками голубь, транспортник почти час до посадки шел над пересохшим до хруста руслом неизвестной Сергееву речушки, превратившейся в пар на африканской жаровне. Под растрескавшейся земляной коркой на глубине нескольких метров могли перекатываться прохладные воды, готовые при первом же ливне вырваться на поверхность и напоить все живое… Или утопить, ежели кто-то проявит нерасторопность. Сергеев знал по собственному опыту — в старых руслах всегда была вода.

Он на секунду прикрыл глаза и увидел Остапа — как живого, улыбающегося, который лил себе на макушку воду из простреленного котелка. Голова у Остапа была покрыта коркой красной, такой же, как здешняя, пыли, и стекающие водяные струйки пробивали в этой корке проходы, точно как река пробивает себе русло среди высохшей глины. Казалось, что череп у Остапа раскалывается на части, что по пробившейся сквозь задубевшую кожу щетине стекает не вода, а кровь, но Остап при этом так счастливо смеялся, что Сергеев невольно улыбнулся в ответ воспоминанию.

Блестели на солнце белые остаповы зубы, сверкали капли влаги на коротких рыжеватых ресницах, шли по черному тропическому ХБ грязные, бурые разводы. Они вырвались, вернее, думали, что вырвались. Чуть не сгоревшие от жажды, чуть не утонувшие во время ливня, стрелянные юаровскими коммандос, эфиопским спецназом и просто бандитами — они пили воду из вырытого в старом русле колодца и смеялись, а Цыпа, веселый, рослый и шумный Цыпа, которого таки достал юаровский снайпер, лежал, заваленный валунами, всего в десяти милях от них. И грязный, облезлый шакал, учуявший легкий запах мертвой плоти, сочащийся между камнями, тыкался носом в невысокую могильную пирамиду, скалил зубы и скулил, скулил… А через два дня они вышли к океану — там рейд должен был закончиться. Но ничего не кончилось. Ничего…

Сергеев откинулся на спинку самолетного кресла и тихо выдохнул пыльный воздух сквозь стиснутые зубы. Ревели моторы, шипел по-змеиному воздуходув на панели. За те несколько минут, что DC провел на земле, прохлада высот успела выскользнуть из корпуса, спасаясь бегством от проскользнувшей в салон удушающей жары — кондиционеры работали на полную мощность, но Михаил знал, что через несколько секунд горячая подушка зноя ударит его по лицу… И от этой мысли его бросило в пот.

Африка. Fucking Африка!

Он так и сидел, закрыв глаза, пока не грянулся о землю короткий трап, и не утихли двигатели. Потом завыли приводы аппарели. Свет хлынул в разинутый зев грузового люка. Пот выступил одновременно из всех пор на теле, нежно-кофейного цвета ХБ, в которое их с Хасаном переодели перед вылетом, пошло темными пятнами, даже носки мгновенно стали влажными и липли к ступням.

Сергеев посмотрел на Аль-Фахри, сидящего через проход от него. Араб, несмотря на генетическую привычку к жаре, тоже вытирал лоб бумажным платком и раздувал хищные ноздри, словно племенной жеребец. Правая рука Хасана, прикованная к ручке стальными браслетами, налилась, и металл начал впиваться в кожу.

Михаил покрутил кистью внутри «браслета».

В принципе, ежели сильно захотеть, то наручники можно было и расстегнуть или, на крайний случай, выщелкнуть кисть из сустава и тогда уже выскользнуть из оков. Больно, конечно, но куда деться? Кисть поболит и перестанет… Но вот толк какой? Была уверенность, что и Хасан, имей он желание и необходимость, тоже не стал бы сидеть в кресле изваянием, а что-нибудь придумал бы, тем более что ему вряд ли удалось сохранить при себе пистолет на щиколотке — он успел выбросить ствол. Во всяком случае после инцидента в джипе его не били, а найди Вонючка у подопечного пистолет, точно покуражилась бы вдоволь!

Хасан стрельнул в Сергеева шальными черными глазами, оскалился и неожиданно подмигнул. Боковым зрением Михаил увидел, как жадно, со страхом следит за ними Базилевич, сидевший через два ряда за Аль-Фахри. Его тоже переодели в песочную форму непонятной национальной принадлежности, которая сидела на лидере оппозиции в изгнании, как на корове седло. Только Сергеев, араб и мятежный политик были облачены в светлые, тропические цвета. Остальные, находившиеся в самолете, кроме бесподобного Пабло, оделись более привычно для вечно воюющего континента — в черное ХБ советского покроя — его всегда носили кубинцы и советский ограниченный контингент в Анголе, Эфиопии, Родезии и Эритрее. Облаченные в черное, вестники светлого будущего — вороны мира.

Сергееву подумалось, что Базилевич единственный, кто попал на эту красную, выхолощенную тысячелетней жарой землю насильно. Остальные, как ни крути, попали сюда по своей воле. И Сержант Че, жадно вдыхающая мелкую пыль вывороченными негроидными ноздрями, и массивный, как ствол баобаба Кэнди-Конго, нацепивший на нос непроницаемо черные «Рей-Бан», сделавшие его похожим на настоящего тотон-макута, и хищноносый Хасан, с опухшим от побоев лицом и охранники Пабло Кубинца — четверо крепких парней с невыразительными лицами и короткими HK на груди.

И сам Пабло, сменивший наряд мачо на колониальный костюм, более уместный в телевизионной постановке о жизни плантаторов XIX века, чем здесь, в самом сердце Африки в конце века двадцатого.

У каждого из них была своя причина быть здесь.

У всех у них была одна причина быть здесь.

Сергеев мог только догадываться, сколь сложная партия разыгрывается невидимыми кукловодами. При всей своей осведомленности он не мог представить общей картины, хотя и добросовестно пытался это сделать, сидя в тени подъехавшего на полосу тентованного грузовика. Ничего не получалось. Ни общей картины, ни частностей. То есть — вообще ничего.

Охранники заняли свои места на краю аппарели. Выскочившие из кузова темнокожие парни в неопрятной форме без знаков различия принялись разгружать DC, но без рвения, так — неспешно, с ленцой. Несмотря на прогулочный темп разгрузки, уже через несколько минут пот заструился по их лицам, гимнастерки покрылись пятнами. Парни разделись до пояса, и в воздухе отчетливо запахло псиной. Заблестели под солнцем черные мокрые спины, и Сергеев невольно улыбнулся фантасмагоричному зрелищу: стоящие в густой тени грузового трюма наблюдатели — Сойка и Кубинец, рослые охранники с короткими автоматами на груди — словно гости из другого мира, и бредущие мимо них, как и их предки сотни лет назад, полуобнаженные невольники с тюками цвета «хаки» за спинами.

«Хасану нужен груз, — подумал Сергеев, наблюдая, как местные солдаты — а чернокожие «рабы» явно были солдатами — в очередной раз возвращаются в самолет за новыми тюками. — Ему позарез нужен груз. Похоже, что это вопрос жизни и смерти. Пусть это личные амбиции, что сомнительно, но даже если это так, он сильный противник и с ним нельзя не считаться. Сделать его другом невозможно. Какие мы с ним друзья? А вот сделать его союзником, пусть временным, но союзником — вполне реально. Сама жизнь подталкивает нас к сотрудничеству. — Он едва заметно улыбнулся, разглядывая противника. — Хотим ли мы того или не хотим, а друг без друга нам не обойтись. Тот самый случай, когда обстоятельства сильнее чувств. Поодиночке мы имеем все шансы подохнуть, а вот вместе — возможность выжить. Выживем, а уж потом разберемся!»

Араб сидел в нескольких метрах от него, привалившись спиной к переднему колесу грузовика, положив скованные руки на колени, полуприкрыв глаза, и словно дремал расслабленно, на самом деле наблюдая за происходящим из-под век. И Сергеев был готов поставить тысячу долларов на то, что Аль-Фахри думает о том же, о чем и он. Горбоносый бедуин прокачивал ситуацию, но лицо его ровным счетом ничего не выражало, и не сверкни из-под опущенных почти девичьих ресниц, жгучий, как кайенский перец, настороженный взгляд, Сергеев мог бы и поверить в его спокойствие и расслабленность. Но Хасан оставался опасен. Опасен, словно сокрытый в шелковом кушаке дамасский гибкий клинок — мгновение и он с шорохом распрямится, с легкостью рассекая и кости, и плоть.

«Никуда ты не денешься, — подумал Сергеев равнодушно. — Никуда. Без меня ты труп. Без тебя — труп я. Мы же нужны этой компании только как улики! Даже не мы нужны, а наши мертвые тела. Нас и притащили сюда для того, чтобы оставить с простреленной головой в нужном Кубинцу месте, в нужный Кубинцу момент. Впрочем, в голову стрелять не будут — это здорово затрудняет опознание. А нас должны опознать легко. По газетным фото, по репортерской телесъемке.

Эх, Базилевич, Базилевич… Надежда оппозиции! Какая оппозиция, такая у нее и надежда. Неужели в твою голову не приходит простая, как две копейки, мысль? Ну, зачем, зачем достаточно сильной спецслужбе тащить знатного оппозиционера за несколько тысяч километров от привычного ему туманного Лондона, почти на экватор? Задумайся, лидер в изгнании! Просто пошевели мозгами, если есть чем шевелить — большего от тебя никто не требует. Один простой вопрос — зачем!? А после него сразу появляется простой ответ — затем, чтобы ни у кого не возникло вопросов, откуда растут ноги. Все складывается как нельзя прозрачно! Оружейный плутоний украинского происхождения, лидер украинской оппозиции, остро нуждающийся в деньгах, арабский террорист и…»

И в этот момент Сергеев замер.

«Стоп. Арабский террорист и… И — кто? Кто я? Замминистра МЧС? Бред и провокация. Не та должность, не тот уровень. Я не сотрудник Министерства обороны и никакого отношения к плутонию не имею и иметь не могу. В моей ОФИЦИАЛЬНОЙ биографии черным по белому прописано, что я военный строитель, этакая птичка-невеличка и толку от меня или моего хладного тела с самый маленький гулькин орган. Однако ж и меня тащат за тридевять земель, и явно не с целью сытно накормить и приголубить. Что же это может означать? А означать это может только одно. Кубинец имеет МАТЕРИАЛЬНЫЕ доказательства того, что я работал на Контору. Не предположения или рассказы Вонючки — куда их пришить эти рассказы? Хотя в них есть изрядная доля правды. Он имеет доказательства. Например — свидетеля. И не просто свидетеля, а кого-то, кто с легкостью даст показания. И этим показаниям поверят. Этот свидетель — кто-то из Конторы. Кто-то, кто теперь играет на другой стороне!»

Сергееву до тошноты захотелось закурить.

«Ах, какая оперативная комбинация задумана!»

Михаил чувствовал себя, как карточный игрок, поймавший кураж в решающей партии «баккара», — в такой момент для игрока руки дилера начинают двигаться медленно, и рубашки карт, которые раздающий мечет на сукно, обретают неправдоподобную прозрачность. Достоинство карты становится понятным еще до того, как она скользнет по зеленой ткани.

Да, Сергеев мог ошибаться, но был уверен в том, что ухватил суть. Только лишь простые задачи имеют множественные решения. Задачи по-настоящему трудные, многоходовые, имеют только один вариант разгадки либо вообще его не имеют.

Он, Аль-Фахри и Базилевич пока живые, а вскорости мертвые доказательства того, что оппозиция торгует оружием с арабскими странами, а помогает им в этом бывший сотрудник советских спецслужб… Интересно, что будет в контейнерах, которые Кубинец отдаст на растерзание? Неужели «Кольчуга»? Ай да Пабло! Ай да сукин сын!

Вопрос номер два — кто настоящий дирижер этого шоу? Вопрос три — кто от Конторы курирует все мероприятие?

Михаил покачал головой и едва не зачмокал губами от удовольствия, как отведавший свежей халвы феллах.

Время шло, менялись уклады, и даже страны теряли свои названия вместе с границами. Но под ковром ничего не менялось. Здесь все так же разыгрывались мудреные мизансцены, жизнь человеческая стоила не более пустой бутылки из-под пива — а сколько можно дать за человеческую жизнь, когда речь идет об интересах государства? Тут для настоящих игроков даже миллиардные прибыли не более, чем отход жизнедеятельности геополитических процессов. Кто-то наживается. Кто-то решает политические задачи. Кто-то управляет. А кое-кому приходится за все это умереть.

Роль бычка на заклании Сергееву ничуть не льстила, но здесь, в тени грузовика, сидя на каменной, обезвоженной почве, ему трудно было переоценить свою значимость.

Пушечное мясо. Инструмент. Не более.

Взгляд Сержанта Че был насмешлив — в густой тени трюма DC сверкнули белки ее глаз, потом зубы. Кубинец рассмеялся громко, щелкнул зажигалкой — пламя выхватило из темени часть его холеного лица — и потухло, а силуэт Пабло окутался табачным дымом, словно плащом. Потом рядом с ними появился Кэнди, облаченный в черный камуфляж и малиновый берет, который был лихо сдвинут на ухо — совершенно другой Кэнди. Здесь громила был как рыба в воде. Лондон явно угнетал его, тревожил, там он был не в своей тарелке, а родная обстановка придала его движениям стремительность и грацию леопарда. Он не шел — он крался, словно могучий кот, и Сергеев явственно представил себе, как перекатываются твердые, упругие мышцы под лоснящейся шкурой.

Конго, как теперь стало понятно, был смертоносен, словно черная мамба, и вовсе не так глуп, как казалось, — здесь он противник номер один. Сергеев всегда умел выделить в толпе врагов главного, и этот дар не раз помогал ему выжить.

— Хасан, — позвал Михаил Аль-Фахри негромко, и когда араб повернул голову, — продолжил на фарси. — Как я понимаю, пока мы союзники?

Тот медленно кивнул, не сводя с Сергеева глаз.

Грузовик слегка качнулся на амортизаторах — в кузов полетели новые тюки.

— Тогда слушай меня внимательно, — произнес Михаил, стараясь не артикулировать, — мало ли чему учили Кубинца?

Сам Сергеев мог отлично читать по губам, если говорили на одном из хорошо знакомых ему языков, да и мимика говорящего иногда сообщала о сути беседы едва ли не больше, чем сами слова.

— Нас с тобой оставлять в живых не планируют.

— Я догадался, — ответил Аль-Фахри тихо и посмотрел на небо, в котором нарезали круги два огромных, как планеры, стервятника.

— Только не говори «На то воля Аллаха», — не удержался от язвительности Сергеев. — Все равно не поверю!

— Не верь, — сказал Хасан, не меняя выражения лица. — И на это его воля…

— Пистолет с тобой?

— Нет. Я не смог его перепрятать. Выбросил. Где мы?

— В Эфиопии. Я когда-то был здесь, в гостях у Менгисту Хайле Мариама. — Михаил ухмыльнулся. — Могу назвать себя экспертом по африканским делам…

— И что скажет эксперт? — спросил Аль-Фахри с иронией.

— Скажет, что дела у нас обстоят не лучшим образом. Смотри, на солдатах нет нательных крестов, а ведь центр Эфиопии христианский. Значит, мы не в центре, а скорее всего на северо-востоке — тут вокруг твои братья-мусульмане, но это не повод ля радости. Тут война всех против всех… Так что режут тут не по конфессии, а просто режут! Так… Мы летели со стороны Судана, от Хартума вниз, а потом на восток. Ты видел с воздуха реку?

— Да. Видел. Потом мы ушли левее.

— Точно… Думаю, что мы недалеко от границы с Эритреей. Там, — Сергеев указал подбородком на юг, — Сомали. А восточнее — Джибути. Если то, что мы видели, Голубой Нил, то высохшее русло неподалеку — один из притоков другой большой реки — Текезе Венз. А контейнеры с оружием, конечно, будут везти по дороге на Аксум…

— Ты воевал здесь. — Не спросил, а утвердительно сказал Хасан. — Тебе виднее…

— Ну, не то чтобы воевал… — солгал Сергеев. Ему почему-то не хотелось говорить Хасану всей правды. — Скорее уж, командовал теми, кто воюет. Вот кубинцы, — Сергеев посмотрел на стоящих на пандусе Кубинца и Вонючку, Конго снова исчез в чреве транспортника. — Они воевали. И хорошо воевали. Ладно, будет время, расскажу! Я действительно неплохо знаю эти места. Дорога на Аксум — единственная торговая дорога в этих местах. Вопрос к тебе, Хасан, — почему везут именно на Аксум? Зачем, вообще, груз везут туда? В этих местах уже больше года Эфиопия и Эритрея ведут войну за территории и пленных не берут.

— Мусульмане против христиан? — улыбнулся Аль-Фахри.

— Я бы на твоем месте не упрощал, — ответил Сергеев и посмотрел вверх, на стервятников. — Я же говорил тебе, что в Африке все воюют против всех. Кстати, тот, кто разбил тебе нос — по стечению обстоятельств тоже мусульманин… Однако нос он тебе сломал качественно.

Птицы видели добычу — он еще не забыл, как кружились грифы над красными равнинами, высматривая мертвечину. А ее в те годы было вдосталь — птицы жирели и даже не могли взлететь при приближении их группы. Только неуклюже, боком, скакали, косясь круглыми глазами на одетых в черное солдат.

Птицы и мухи.

Низкое тысячеголосое гудение, звук хлопающих крыльев, тяжелая вонь разлагающейся плоти и в ней месиво белых личинок. Когда стервятники отрывали куски от тел мертвецов, личинки разлетались во все стороны, как брызги.

Пленных тогда не брали. Их надо было кормить, поить и где-то содержать. Убить было быстрее и проще. Чего стоит жизнь на черном континенте?

Вот и сегодня пожиратели мертвечины снова кружили в небе, точно как тогда, когда Сергеев впервые ступил на эту землю.

Никто из них до того и не представлял, что к мертвым людским телам можно относиться так просто. Убитых не хоронили. Чужих — никогда. А своих — очень редко. Солнце и грифы за несколько дней делали свое дело, если мертвых до того по частям не растаскивали гиены.

Цыпу трясло при одном виде облезлых трупоедов, и он то и дело демонстрировал свое снайперское умение, расстреливая гиен и сшибая птиц из трофейного «стечкина» одним выстрелом. Но пользы от этого не было — над землей кружили сотни таких же грифов, а ночь была заполнена утробным смехом пятнистых тварей. Они ждали, пока пули, осколки и человеческая жестокость дадут им пищу.

И ждать приходилось недолго.

— Мы в котле, — сказал Сергеев, и снова привалился спиной к пыльной покрышке, прикрыв глаза. — Деваться некуда, Хасан. Ты можешь скрипеть хоть горлом, хоть губами, но продумано у них все хорошо. Бежать, конечно, можно, но — как видишь — некуда! Куда ни ткнись — везде война. Сомали воюет с Эфиопией, Эфиопия с Эритреей, в суданских Дафурах бесчинствуют джанджавиды. Нас и приволокли сюда потому, что вся здешняя почва насквозь пропитана кровью. Этнические, религиозные войны, межплеменные конфликты — тут столько причин подохнуть, что жара и разные ядовитые твари только лишь вносят приятное разнообразие. Кто сможет разобраться в этой каше? Кто поймет, чьи руки и куда умыкнули груз?

— Ты, я и этот слизняк? — спросил Аль-Фахри и приподнял бровь. — Они всерьез думают, что кто-то поверит в то, что мы втроем смогли организовать и провернуть такое дело?

— А кто сможет доказать обратное? — парировал Сергеев, не поворачивая головы. — А если быть до конца откровенным, Хасан, то я бы умыкнул груз без особого напряга. Мне бы человек пять моих ребят… Веришь?

Аль-Фахри хмыкнул и кивнул.

— И как, по-твоему, все произойдет? — спросил он.

— Очень просто. Отряд Кубинца нападет на караван, идущий в Джибути, и захватит его. Мы с тобой будем в числе нападающих!

Хасан кивнул.

— На их месте я бы снял атаку на видео…

— Скорее всего, так и будет, — согласился Сергеев. — Но это не суть важно — метод, как о нас сообщить миру, найдется, будь уверен. Важно то, что для нас это будет последний концерт. Мы засветились и более не нужны. Все.

— А Базилевич? Он тоже будет на пленке?

— Возможно…

— Я бы не поверил, — протянул Хасан задумчиво. — Вот если бы его тело нашли в гостинице, со следами пыток… И тут же при нем чемоданчик с деньгами, пусть небольшими…

— Конструктивно мыслишь, — сказал Михаил и приоткрыл один глаз, щурясь на собеседника. — А если так: он засветится на пленке, и после этого его найдут в гостинице? Так лучше?

— Лучше! — подтвердил Аль-Фахри. — И причина налицо. Такой груз утерял!

— Только с пытками ты перегнул — продолжил Сергеев. — Разве кто-то станет его пытать? Он же все расскажет сам. Кубинец у нас натура тонкая, он в терзания совести не верит, но изобразить способен вполне. Не жилец Базилевич, при любом раскладе.

— Как и мы, — произнес Хасан спокойно.

— Как и мы, — согласился Сергеев чуть погодя. И, хмыкнув, добавил: — Смотри-ка, о нас вспомнили!

Кэнди шествовал, не шел, именно шествовал рядом с Кубинцем, а Сойка держалась чуть позади, не сводя с Сергеева недоброго взгляда.

Конго был хорош — хоть сейчас на обложку «Солдата Фортуны»! Закатанные рукава «комбеза», АКС-47 (только АКС-47 под патрон в 7.62 мм — разве настоящий партизан будет воевать мелкокалиберной «тарахтелкой») с откидным прикладом небрежно переброшен через могучее плечо, на поясе приторочен тесак «коммандос», в кобуре на бедре «ТТ» — потемневший Шварценеггер, только что вышедший из оружейного магазина, не иначе.

— Заждался, мучачо? Вот сейчас и проверим, насколько крепкие у тебя cojones! — Улыбка у Вонючки была сладка, как гречишный мед. — Вставайте-ка, супермены. Пройдемся.

На пандусе возник осторожный, словно испуганный заяц, Антон Тарасович. Шел Базилевич так напряженно, что казалось это «морж»-новичок входит в подернутую тонким ледком воду, а не неустрашимый оппозиционер покидает через грузовой люк союзнический транспортный самолет.

«Дурак, ты, дурак… — подумал Сергеев, глядя на него с неожиданной жалостью. — Килька, возомнившая себя белой акулой! Куда же ты сунул свою неумную голову, несчастье? Кто надоумил тебя сыграть роль лидера, а? Кто отвел тебе роль пособника международного терроризма и торговца оружием? Ты же способен только транжирить чужие деньги, а вот рисковать тебе нельзя!»

Ступив в пыль, Антон Тарасович с отвращением посмотрел на низкорослые кусты, окружавшие полосу, на свои мгновенно ставшие грязными ботинки, а потом, нацепив на лицо модные «капли» «Полис», задрал лицо к зениту.

Михаил невольно покачал головой.

О таких раньше говорили «штафирка» — слово мерзенькое, унизительное по звучанию, но очень четко выражающее суть понятия.

Проходя мимо перекуривающих грузчиков, Сергеев украдкой бросил взгляд в кузов — грузовик был на ³/₄ загружен ящиками и тюками. Всего, что лежало в трюме DC ему было не увезти, значит, разгрузка будет продолжена позже, когда подойдет еще один автомобиль.

Проходя мимо Базилевича, замершего у пандуса самолета, Хасан не удержался и сделал вид, что бросается на Антона Тарасовича всем телом. Тот испуганно шарахнулся, а Хасан огреб от Сойки такой силы удар узловатой веревкой по спине, что невольно зашипел, как обозленный кот.

Находиться на открытом солнце было чистым мучением, может быть, поэтому Кубинец не стал отводить их слишком далеко от самолета, а уже через минуты три ходьбы приказал своим вкрадчивым голосом:

— На колени!

Сергеев остановился, и Хасан замер вместе с ним.

За их спинами лязгнул затвор «калаша».

— На колени, — повторил Пабло Кубинец, не повышая тона. — Я же сказал, на колени!

Аль-Фахри повернул голову в сторону Сергеева и оскалил зубы, словно загнанный в угол пес. Глаза у него горели угольями. Правая рука была совсем рядом со щиколоткой… Но на щиколотке давно не было пистолета! Впрочем, Хасану, как и самому Сергееву, пользоваться пистолетом было не обязательно. Спина араба напряглась, по мышцам шеи прокатилась волна…

— Не время, — сказал Михаил на фарси едва слышно. — Не надо, не время!

И медленно, подавая Нукеру пример, опустился на колени.

— Они не могли уйти далеко! Не могли! — Сергеев не говорил, он хрипел, выдавливая звуки через замороженное горло. — Мы же видели следы!

— Не ори, — сказал Мотл, снимая с примуса дымящийся котелок. — Не ори, у тебя и так голоса нет. Чаю вот хлебни, Миша, и отдышись хоть чуть-чуть! Ты смотри, — он потянулся к Сергееву и коснулся пальцами покрытых ледяной коркой бровей, — всю морду себе поморозил…

— Не трогай, Матвей, — попросил Сергеев, непроизвольно дергая щекой. — Это ничего! Это не больно. Пройдет.

— Пройдет, как же… — передразнил его Подольский. — В себя приди, герой… В лучшем случае морда облезет, а в худшем некроз начнется… А ну-ка, давай-ка смажем!

Громыхнул железом люк, и в белом облаке холодного воздуха в натопленное нутро «хувера» ввалился Вадим — замерзший, покрытый, как коростой, жесткой снежной коркой. Он был неуклюж от окоченения, и едва не упал, зацепившись стволом автомата за край проема. Шерстяная маска на лице превратилась в сплошной ковер из ледяных шариков — сорвав ее, командир коммандос жадно хапнул теплый, пахнущий железом, соляркой и несвежими телами, воздух и сполз на пол.

— Ничего? — прохрипел Сергеев, скорее не как вопрос, а утвердительно.

— Не видно ни хера! — выдохнул Вадим, скидывая перчатки. — Метет! Откуда только взялось. И холодает. Не пойму никак… Раз так завьюжило, то потеплеть же должно! А тут хватает, как наждаком по роже… Ай! Блин, мужики, я пальцы, кажется, приморозил!

— Все! — отрезал Мотл, вставая. — Пока не кончится метель, выйдете вы отсюда на улицу только через мой труп. Руки покажи, шлемазл! Руки сюда давай!

Сергеев хлебнул горячую, пахнущую вениками жидкость и крепко сжал обжигающую кружку в ладонях.

Его начало трясти.

Место, где Молчун слетел с «брони» они нашли быстро. При падении парня, скорее всего, крепко приложило о крупный осколок бетона, тот самый, на котором «хувер» едва не перевернулся. Он «поплыл», а, может быть, даже потерял сознание на пару секунд, и тут-то на него и навалились те, кто прятался в развалинах. Не будь Молчун оглушен ударом о плиту, следов схватки было бы гораздо больше. Борьбы как таковой и не было — так возня, если судить по немногочисленным брызгам крови. Молчун успел зацепить кое-кого, но не насмерть, и даже серьезно не покалечил. Уж больно быстро исчезли нападающие вместе с пленным. С тяжелоранеными на руках так не побегаешь.

Сергеев с Вадимом бросились по следам, но тут, как назло, вновь задуло вдоль русла Днепра, низкое серое небо заклубилось, падая на землю, и на пустынный город обрушилась метель. И до того погода была не летней, но с первыми снежными зарядами, температура упала ниже двадцати Цельсия, и продолжала падать все то время, что Сергеев с напарником прыгал через обломки стен, пытаясь настичь уходящих. Но тщетно…

Прожектора «хувера» вязли в каше вьюги, ревели моторы. То Матвей, то Вадим, меняясь, вели машину вслед за Михаилом, держась параллельной улицы, полагаясь более не на зрение, а на интуицию. Здесь главной опасностью было не замерзнуть, а влететь сослепу на одно из минных полей, которых вокруг было понатыкано бессчетное количество, или подорваться на каком-нибудь фугасе, заложенном в старых зданиях.

Через три четверти часа вьюги стало понятно, что искать Молчуна уже бесполезно. Едва держащийся на ногах Сергеев сумел определить только общее направление движения отряда противника: северо-запад. Но на этом все успехи закончились. Ни к чему не привел и последний отчаянный бросок Вадима — просто он по молодости сумел продержаться на ледяном ветру на десять минут больше.

— Я не уверен, Миша. — Он болезненно скривился в ответ на осторожное прикосновение Мотла. — Но вроде бы там следы гусениц. Наст они сломали, потому и видно, что у них было что-то типа БМП. Колея широкая, а больше я ничего не понял.

— Одна машина? — спросил Сергеев, снова дергая щекой.

Примерзшая физиономия начала отходить в тепле и ощущения были не из приятных. Тысячи мельчайших иголок кололи лицо, стараясь попасть в тысячи маленьких муравьев, суетящихся под кожей.

— Не знаю, сколько их было, — отозвался Вадим. — Я даже не уверен до конца, что там недавно прошла БМП. Очень похоже на следы траков, но они могут быть и старые — поземку несет так, что самих следов уже почти не видно — просто две полосы подавленной кирпичной крошки. А ведь сейчас не ночь, Миша, а день, и к вечеру следы заметет полуметровым слоем. А если не перестанет мести, то к утру можем не искать дорогу вниз — на раз съедем в русло по сугробам. Ай! Матвей, душу твою! Ты что делаешь?!

— Ничего, ничего… — успокаивающим голосом протянул Подольский, продолжая манипуляции с резко пахнущей жирной мазью. — Болит — это хорошо! Болит — это даже здорово! Раз болит, значит, все фунциклирует, как надо!

— Мы не будем съезжать в русло, — сказал Сергеев, обращаясь к Вадиму.

— Ты знаешь другую дорогу? — спросил Матвей. — Странно. Мне казалось, что другой дороги нет.

Он ткнул рукой в сторону притихшего на своем импровизированном ложе из канистр Али-Бабы.

— Если ты, конечно, собираешься доставить его на место. И в срок.

— Мы пойдем на северо-запад, — отрезал Сергеев. — По колее.

— По какой колее? — Вадик от удивления поднял брови. — Миша, там уже нет колеи. А через час там будет по пузо снега. Куда ты собираешься ехать? За Молчуном? А где он? Кто его захватил? Куда его везут? Ты хоть представляешь?

— Плевать! — Сергеев чувствовал, что начинает терять контроль над собой.

Это была не паника, скорее — немотивированная злоба. Он просто физически ощущал, как из его пор вместе с едко пахнущим потом в тесное пространство кабины «хувера» буквально истекает опасность.

Али-Баба напрягся, и на его лице появилось огромное желание куда-нибудь сбежать. У араба был немалый боевой опыт и любую угрозу извне он воспринимал спинным мозгом. На уровне инстинкта. А Сергеев сейчас вполне мог стать угрозой для всего живого.

— Мы будем искать Молчуна, — повторил он замороженным, вибрирующим на низах голосом. — Все остальное — побоку. Если не захотите — я пойду один.

Мотл опустил руки, испачканные мазью, и, держа кисти на отлете, сел на патронный ящик.

— Ну вот… — протянул он. — Слышал, Вадюша? Пойдет он один… Ну-ну, Михаил Владимирович, давай, топай… Только далеко ли уйдешь?

— Я не о том, Миша, — сказал Вадим. — Я не о том, чтобы его бросить. Кто Молчуна бросит? Ты что? Но где его искать? Кто были эти люди? Куда могли малого повезти? У тебя хоть предположения есть?

Сергеев замотал головой.

— Они подстерегали нас в засаде, — Мотл поднял свою обросшую белым цыплячьим пушком голову и протер слезящийся глаз тыльной стороной ладони. — Смотрите, что получается… Пока мы ждали вас на площади, у Бутылочного Горла, на нас никто не нападал… Тут все понятно. И место неудобное, чтобы на спину прыгать, да и на броне были все время вдвоем и с автоматами. Потом мы рванули загородку и подхватили вас… Я, конечно, в подметки вам, суперменам, не гожусь, но тоже не пальцем деланный. Верите, не верите — ну, не было у меня чувства, что за нами следят. А я такие вещи затылком чую! Уже здесь, в лесу научился… Они не хотели прямого огневого контакта. Наверное, их оставили в дозоре. Посмотреть, кто придет в Бутылочное Горло.

— Если бы Молчун не улетел с брони, они бы не напали, — проговорил, с трудом артикулируя, Вадим — он то и дело ощупывал подмороженную губу, распухшую до внушительных размеров, отчего коммандос начинал походить на молодого ушастого негра. — Или ушли бы незаметно, или выждали бы, пока мы не станем на привал, а уж тогда… Ты прав, Матвей. Они не следили за нами специально. Мы на них выскочили — вот и все! Для того чтобы с нами схлестнуться, их маловато было, наверное. И когда пацан упал с катера прямо им под ноги — это был подарок. Думали, что взяли «языка», а из Молчуна язык неважнецкий, если приглядеться. Уверен, не было у этих ребят плана на нас поохотиться, иначе бы порвали нас ночью, на реке, как калмык — дыню, пока мы пережидали буран. Уж там для расправы место — лучше и не представить! Приложили бы из «мухи» по «хуверу» — и звездец, поминального костра не надо. Видали, сколько на площади пустых «труб» валяется?

— Думаешь? — спросил Мотл и горестно, по-еврейски выразительно покачал головой. — Если все так, то получается, что мы, три мужика с боевым опытом, и в придачу выросший здесь, в Зоне, пацан, шатались туда-сюда в двух шагах от засады? И никто из нас ничего не почуял?

Голос Али-Бабы был слаб, и эта слабость настолько сгладила акцент, что в первый момент Сергеев не понял, кто говорит.

— Мы тоже ничего не почувствовали, — почти прошептал Али-Баба по-русски и со стоном приподнялся на локте. — Ты можешь представить, Сергеев, чтобы я и двое моих людей попали в засаду, устроенную детьми? Что мы пошли на детский плач, и никому из нас и в голову не пришло подумать — откуда в старых развалинах плачущий ребенок?

— О! — удивился Вадик вполне искренне. — Заговорил! Да это просто праздник какой-то! Я уж думал, что ты немой!

— Ты же знаешь, кто я такой? — продолжил араб, не отводя взгляда от Михаила. — Знаешь, КАК и где я выжил? Так вот, я тогда остался в живых не потому, что что-то умею, а только потому, что кто-то из них промахнулся, стреляя из самострела. Они появились ниоткуда, как призраки. Мехбуб погиб сразу же. Эта бешеная девка разрубила его напополам из автомата. Хасим получил пулю в бедро, а она летела в меня, эта пуля. И если бы он не попал под очередь, я бы с тобой сейчас не разговаривал. Я не слышал засады, пока они не начали убивать. Так никогда не было. Это ведь вот здесь! — он прикоснулся ко лбу здоровой рукой. Видно было, что даже это движение дается арабу с трудом. — Нельзя объяснить, что ты чувствуешь, но… Ты же понял меня, Сергеев? Засаду плохо слышно в большом городе. Я знаю. Но не в развалинах. В развалинах слышен каждый шорох. А там было тихо. И этот плач… Мы пошли на него, все трое…

— Это она. Девка осталась жива, — сказал Подольский и посмотрел на Сергеева, смешно вытянув шею. — Больше некому. И она сейчас там… Охотится в окрестностях Госпиталя. Ребят предупредить надо, как бы не вышло чего…

По лбу Сергеева стекали капли воды — снег и шарики льда все еще таяли в волосах.

— Ты знаешь что-то еще… — произнес он негромко и пристально посмотрел на обессиленного Али-Бабу. — Ты же что-то знаешь, но еще не решил, стоит ли об этом говорить? Так?

Все замолчали. В кабине стало отчетливо слышно дыхание и гул автономного отопителя. И то, как хлещут по приземистому крупу «хувера» снежные плети разбушевавшейся вьюги.

Али-Баба откинулся на импровизированные подушки и задрал небритый подбородок вверх, к низкому потолку кабины.

— Да, Сергеев, ты прав, — он скривился от боли, но, казалось, что губы его брезгливо изогнулись. — Я кое-что слышал. Там. В Москве. И удивлен, что ты ничего не слышал.

— Ты о Детях Капища? — спросил Михаил.

Али-Баба тихонько засмеялся, но совсем не оттого, что ему стало весело. И смех у него получился безрадостным — этакое покашливание со стоном.

— Дети Капища? Так вы их называете? — переспросил он. — Я не знаю такого слова — Капище. Зато я слышал про Школу негодяев. Ты ничего не слышал про Школу негодяев, Сергеев? А мне предлагали купить технологию вместе со спецами. И выпускниками. Для создания террористических групп. Высокоэффективных террористических групп.

— Ты был там?

— Не успел. Собирался. И был приглашен на смотрины по возвращении.

— Знаешь, где они базируются?

Араб покачал головой.

— Нет. Точно — нет. Но севернее этого места — точно. Где-то в Приграничье. Мое внимание акцентировали на том, что база расположена практически в Зоне Отчуждения, и установить ее принадлежность будет очень трудно.

— Север большой, — сказал Вадик рассудительно. — Север очень большой. А в Приграничье особо искать не разгонишься. А если разгонишься, то тебе быстро укорот дадут. И не поймешь, кто тебе ноги повырывает. Попадешь на ООНовцев — расстреляют. Белорусы — расстреляют. Охрана трубопровода — тоже хлопнет, как комара, и не сомневайся. На юге Картель страшнее всех — это все знают, на севере — секты, работорговцы, пришлые банды, местные подразделения — все стараются доказать, что круче их нету. Так что Север — местечко подходящее. Но, самое главное, Миша, туда, до Приграничья, еще надо дойти! Там такого наху…верчено — и поля минные, и проволока километрами и сенсоры!

— Обсуждали уже, — буркнул Сергеев мрачно. — Откуда у тебя информация, Али?

— Если я скажу, что очень осторожные предложения мне сделал человек — знакомый Истомина, ты мне поверишь?

— Отчего ж не поверить? Поверю.

За обшивкой «хувера» ветер завыл, застонал, казалось, что его порыв заставил задрожать весь массивный корпус катера, но на самом деле под ударами бурана завибрировал только обмерзший входной люк.

— И еще, Сергеев, — продолжил Али-Баба, и голос его, казалось, стал сильнее. — Мы можем включить твоего парня в пакетное предложение…

— Не понял? — переспросил Вадим с нехорошей интонацией в голосе. — Ты с нами торгуешься, бедуин? Какое пакетное…

Сергеев поднял руку, и Вадим замолк на полуслове, только желваки на его щеках перекатывались под щетиной, от чего страшно и беспорядочно двигались огромные хрящеватые уши.

— Говори… — приказал Михаил. — Быстро.

— Доставь меня на большую землю, и я скажу тебе, где искать Школу.

— И все?

— Дай мне слово включить маяки.

— Ты поверишь мне на слово?

— Да. Я поверю тебе на слово, Сергеев. Дай мне всего лишь слово, и я выполню то, о чем мы договаривались. Я дам тебе лекарства и оборудование. Я наведу тебя на след твоего… — он замялся, подыскивая слово, — парня. Он же не сын тебе, так, Сергеев? Он же тебе никто? Я дам тебе и информацию о месте, где его могут прятать. Даром. Ну, почти даром… Как довесок к остальному…

— Тебе очень нужен бериллий, Али?

— Да. Мне очень нужен бериллий, Михаил. А тебе лекарства. И плевать тебе по большому счету, где я буду использовать порошок. Это не твоя война, Сергеев.

— Это война Нукера? — спросил Михаил, вспоминая…

Если бы не ветер, то определенно можно было бы сойти с ума.

Воздух, врывавшийся в открытые окна, был горяч, как дыхание бешеной собаки, наполнен той самой всепроникающей красной пылью и сух до скрипа. Но сейчас он был в движении и давал возможность или, по крайней мере, иллюзию дыхания.

Кабина разукрашенного умелой рукой тягача разогрелась так, что, казалось, плюнь на нее и слюна с шипением испарится. А вот Сергееву испариться было некуда и некак.

Некуда, потому что, куда денешься среди этих пустошей? А некак, потому что правая рука была накрепко прикована к металлической ручке на стойке кабины старыми, некогда воронеными браслетами.

Сергеев ехал в кабине третьим.

Вел грузовик рослый, лысый, как колено, негр, которого все называли Мамблом. Водитель он был классный и, видимо, воевал не первый год — наблюдалась в его действиях особая осторожность, которая дается только с опытом и которую никак с трусостью не перепутаешь. Все — как он крутит «баранку», как расположил за поясом свой автоматический кольт, как постоянно оценивает ситуацию — говорило о том, что Мамблу приходилось выживать в самых разнообразных передрягах и не раз.

Вторым номером, сменным водителем и охранником, ехал возрастной латинос: слегка рябоватый мексиканец лет сорока пяти, состоявший в команде Пабло Кубинца и отзывавшийся на имя Хосе.

Хосе, в отличие от лысого Мамбла, был волосат и мелок, но при этом сух и мускулист. И руки, и шея его были равномерно, как мхом, покрыты густым черным волосом, из-под которого проглядывали тугие скрутки жил и мышц, более напоминавшие узловатые ветки какого-то старого дерева, чем человеческие конечности.

Этот же черный, похожий на шерсть волос спускался на грудь, выбиваясь из расстегнутой рубашки. Несложно было догадаться, что подобным каракулевым покровом затянуто все тело мексиканца и под этим природным одеялом бедолаге очень жарко. Хосе посекундно чесался, и, как только он поднимал руку, запах несвежего пота растекался по кабине с новой силой — его не могли победить ни горячие вздохи ветра, ни дизельная вонь от бочек с горючкой, прыгающих в кузове.

Таким вот составом они ехали уже вторые сутки, продвигаясь вдоль русла высохшей реки на северо-запад, в сторону Эритрейской границы. Дорога, если это можно было назвать дорогой, скорее напоминала трассу для «Кэмел-трофи», чем торговый тракт. Сергеев сообразил, что проводники ведут караван чуть в стороне от оживленных путей, явно избегая встреч с кем бы то ни было. Грузовик то и дело подпрыгивал на буграх, проваливался в глубокие рытвины и лавировал, избегая столкновений с вросшими в землю валунами. В удачных местах, при определенном везении, они проходили около двадцати километров за час, но все равно, за эти двое суток пройти удалось не более 200 километров.

Два раза машины в колонне ломались и тогда весь караван останавливался, ожидая, пока механик справится с ремонтом. Во время второй вынужденной остановки один из грузовиков пришлось бросить.

Его разгрузили, распределив поклажу между другими автомобилями каравана. Груз был простым, но жизненно необходимым: такой не бросишь — бочки с горючим, канистры с питьевой водой, провиант и оружие. И еще — с грузовика сняли резину, запчасти и приборы, не все, конечно, но какие смогли. Обглоданный труп старенького «рено» остался на обочине. Сжигать машину не стали, чтобы столб черного дыма не привлек ничьего внимания, но пару гранат на растяжках в кабине оставили. Просто на всякий случай.

За эти дни с Сергеевым никто из начальства не разговаривал. Начальству было не до того. Начальство ехало в середине колонны в кондиционированных «хаммерах», которые усиленно охранялись кубинцами из свиты Пабло. Начальство не хотело страдать от жары. Начальство не хотело нюхать подчиненных и пленников. Оно предпочитало пока их игнорировать.

С точки зрения мало-мальски грамотного психолога, ход был разумным — Михаил должен был, по идее, маяться неизвестностью, страдать от тягот в пути и ждать беседы с тем, кто решит его судьбу, как манны небесной. Но Сергеев не очень-то подходил под обычные психологические портреты.

Разве что отчасти. Встречи с начальством он не искал. Ничего, даже дополнительной фляги с водой, не просил. И с сопровождающими ни в какие конфликты не вступал — только иногда «подкалывал», но осторожно, без фанатизма. Хосе мало походил на человека, имеющего чувство юмора, мог и по зубам рукоятью заехать в случае чего. Зубами Сергеев дорожил, а дантистов в округе не наблюдалось.

В огромном старом «вольво», шедшем впереди древнего «мерседеса» Сергеева, трясся Хасан. Через две машины от него, в дизельном «КАМАЗе» везли Базилевича. Он все еще не мог осознать, что стал таким же пленником, как и люди, которых он предал, хотя сразу после выгрузки на заброшенной грунтовой полосе, Сержант Че объяснила ему новую роль с двух ударов.

Первый удар, разбивший радужные иллюзии, пришелся в ухо. А второй, окончательно их развеявший над безжалостной африканской равниной, был унизительным пинком в зад, заставившим Антона Тарасовича проехаться физиономией по жесткой, как камень, земле. На привалах и ночевке Базилевич теперь смотрел по сторонам жалобным, собачьим взглядом, и каждый раз наталкиваясь на издевательский, злой взор злорадного Аль-Фахри, втягивал голову в плечи, как королевский пингвин, сидящий на яйцах.

Когда Сергеев понял, что расстреливать их немедленно никто не собирается, то особого подъема не ощутил. Задача впереди стояла только одна: отбить стратегический груз у его нынешних хозяев. И по всему выходило, что больше им с Хасаном делать нечего. И в планах Кубинца, да и на белом свете. Чем бы все ни кончилось, счастливый конец на горизонте не маячил. Такой вот выходил безрадостный, реалистичный расклад. Как только мавр сделает свое дело, мавру придется удалиться.

Полагаться на догадливость Хасана и его способность к анализу ситуации, Сергеев не стал, и при первой же возможности, во время кормежки под дулами карабинов часовых, сумел изложить арабу свои мысли — тезисно, коротко, по-военному. Получилось убедительно, Мангуст бы поставил «отлично» за формулировки, а Хасан проникся.

— Ты думаешь, будут валить? — спросил он тихо, разгрызая крепкими белыми зубами хрусткий пайковый сухарь.

Михаил кивнул.

Хасан все прекрасно понимал. А спрашивал, скорее, для того, чтобы услышать подтверждение своей правоты.

— Так что, Анхель, — улыбка у Аль-Фахри вышла несколько вымученной, но тут уж какая получилась, не попривередничаешь. — Напоследок повоюем вместе?

— Придется, — сказал Сергеев, пряча губы за флягой. — Вот только дадут ли повоевать? Вопрос, на самом деле…

— Никуда не денутся.

— Оружие нам дадут, — резюмировал Сергеев. — А с оружием в любом случае легче, чем без него.

— А этого, — Хасан кивнул в сторону Базилевича, — нам в напарники?

Михаил пожал плечами.

— Думаю, да.

— Ну, тогда и с ним сквитаемся… — прошипел Хасан и потер шрам на горле. Глаза его недобро сверкнули.

Базилевич слышать их не мог, но, казалось, услышал. Поднял голову и посмотрел на араба глазами смертельно раненного животного. Взгляд должен был бы вызвать сочувствие даже у каменной статуи Командора, но Сергеев поймал себя на том, что уж кого-кого, а Антона Тарасовича ему совсем не жалко. За что, можно сказать, боролись…

Привал был коротким. А дорога казалась бесконечной.

Ночью караван двигаться не мог. Дорога не позволяла таких вольностей. Зато ночью было прохладно и под утро на всем металлическом густо выпадала роса.

Днем же стояла такая жара, что начали кипеть изношенные моторы. В радиаторы доливали питьевую воду, но моторы кипели снова и снова, и колонна останавливалась, все более теряя темп передвижения. Кубинец заметно нервничал, и несколько раз Сергеев слышал, как он орет что-то в спутниковый телефон. Разобрать на расстоянии удалось всего несколько слов, и это были не самые лучшие слова в испанском языке.

Но они все-таки успели. Последний марш-бросок делался ночью. В полной тьме они пересекали границу — пусть чисто условную, но границу. Не было ни пограничников, ни контрольно-следовых полос и даже вкопанных в землю полосатых столбиков. Просто безо всяких внешних признаков закончилась территория одной страны и началась территория другой. А так — вокруг по-прежнему тянулась красная безжизненная равнина.

Разбивать лагерь на закате, как делалось обычно, они не стали, а сделали всего лишь короткую остановку — оправиться, заправиться и перекусить. На все про все ушло часа три, а потом прозвучала команда «по машинам» и грузовики вместе с машинами сопровождения, нырнули в ночь с затемненными фарами, утыкаясь друг другу в бампер, чтобы не потерять дистанцию.

Автомобили спустились по пологому пыльному склону в высохшее русло одного из притоков реки, и поползли на северо-восток, лязгая разболтанными шасси и коробками передач.

Через час машины выбрались из сравнительно ровного русла и повернули строго на восток, чтобы через сорок минут встать привалом до утра в неширокой лощине между двумя возвышенностями, поросшими сухими, уродливыми кустами.

А еще через два часа, когда спать хотелось нестерпимо, к Сергееву и Хасану подошел Кубинец.

Они едва успели накрыть «хувер» маскировочной сетью и сами нырнуть под края. Вертолеты вспороли морозный воздух лопастями метрах в трехстах от валунов, возле которых они притаились.

Раскрашенные в ООНовские цвета «хью» шли «двойкой», боевым порядком, опустив морды к земле. На пилонах примостились гладкие тела ракет. За защитными экранами, прикрывавшими салоны от холода, виднелись силуэты пулеметчиков.

— Ищут, — почему-то шепотом сказал Вадим. — Со спутника засекли и ищут…

— Ерунда, — возразил Сергеев, глядя вслед удаляющимся вдоль русла «кобрам» через окуляры бинокля. — Если бы засекли, прошлись бы с тепловизорами. И был бы нам, Вадик, полный и окончательный звездец. Это патруль. Или рейд. Точно не знаю. Но нас не ищут…

— Скорее рейд, — подтвердил Подольский. — Быстро идут. Пушки наготове. Целенаправленно.

Он закашлялся и сплюнул в сторону. Потом быстро оглянулся и затоптал плевок ногой. Сергеев сделал вид, что ничего не заметил. Вадик тоже.

— Уходить нам надо с русла, Миша, — сказал коммандос. — Мы тут, как на тарелке. Ведь чудом их услышали. А если бы не услышали?

Сергеев кивнул. Вадик был прав. Просто повезло. Повезло, что остановились. Повезло, что вышли на воздух. Повезло, что услышали и что сетка оказалась под рукой. Сколько еще раз повезет? И что будет, когда везение кончится?

Уйти с русла — означало резко снизить скорость передвижения, а выигрыш с маскировкой в зимнем голом редколесье представлялся крайне сомнительным. До места, где обрывистый берег проседал до льда и «хувер» мог выйти наперерез уходящим на север БТРам, оставалось всего ничего — менее шестидесяти километров. Если не будет торосов или мусорных завалов, которые придется обходить, то всего лишь часа четыре пути. Если же выбираться на берег сейчас, то шансы догнать таинственный отряд диверсантов исчезнут, как утренняя дымка — еще до восхода солнца.

— С русла мы пока не уйдем, — произнес Сергеев уверенно и положил автомат на броню. — Через 20 километров справа будет порт. Железа навалено — горы целые: корабли, машины, автобусы. Его волной принесло. Там спрячемся и переночуем.

Вадим изменился в лице, но не сказал ничего. Взял с брони снег и потер лоб над бровями. По побелевшей коже побежали капли и он смахнул их перчаткой.

— Что, Вадюша? — спросил Подольский с отцовской заботой, хотя был он старше командира коммандос от силы лет на десять и в родители ему никак не годился. — Случилось что-то?

— Норрррмально, Мотл. — Вадим тоже положил автомат на броню. — Раз уж стали — давайте заправимся. Чего потом время терять…

В баки — левый и правый — вошло две с половиной канистры. Пустые емкости Подольский закрепил в сетке на корме, а полупустую канистру Сергеев поместил обратно, в кабину. Внутри «хувера» было прохладно, но и дышалось легко, словно мороз вымел из тесных железных внутренностей катера запах страха и подживающих ран.

Али-Баба мирно сопел под ворохом одеял. От его дыхания над импровизированным ложем вился парок. Наверное, нервы у араба были хоть куда! Или существовал второй вариант: он шел на поправку и обессиленный ранениями организм требовал сна.

Сергеев включил отопитель и снова выполз наверх — помочь Матвею и Вадику собрать сеть.

Ветер разорвал плотную пелену снежных облаков и в прогрызенные им дыры на мгновения выплеснуло замороженный до прозрачности солнечный свет, но следующий порыв задернул проемы в низком небе и бросил вниз, на реку и скалы колючий снежный заряд. Издалека принесло тоскливый вой — то ли волка, то ли собаки, закрутило между валунами и растворило в снежном безмолвии.

Воздух был чист, и если бы не запах железа от разогретых моторов «хувера», то ничто не указывало на присутствие здесь человека. Только черный речной лед, разрисованный белыми узорами, как причудливыми татуировками, обрывистый берег да каменные россыпи по обе стороны русла. Ни звуков, ни цвета, ни запаха. Мир стертых красок и давящих полутонов. Мир застывшей смерти.

— Я за штурвал, — сообщил Вадик и скользнул в люк.

— Ты как? — спросил Сергеев Мотла вполголоса.

— Бывало лучше.

Они помолчали, слушая давящую тишину, и тут в моторном отсеке заскрежетало — взревел и завелся двигатель «хувера», выплеснув наружу черный, жирный от старого масла и плохого топлива, выхлоп.

Подольский опять зашелся в кашле, и его плевок упал в снег кровавым цветком. На этот раз он не стал затирать его ногой.

— Тебе хуже.

На этот раз Сергеев не спрашивал, а утверждал.

Матвей молча кивнул.

— Не надо было тебе ехать с нами.

Подольский ухмыльнулся. Именно ухмыльнулся, а не улыбнулся.

— Думаешь? — спросил он с насмешкой. — Лучше было остаться и лежать в палатке? Подыхать на глазах у Равви?

— А умереть у нее на глазах будет лучше?

Мотл вскинул голову и уперся взглядом своих темных, навыкате, глаз в лицо Сергееву.

— А кто тебе сказал, что я собираюсь умереть у нее на глазах? Нет уж… Увидеть? Да! Хочу! Больше чем жить! Я ведь все ей простил, даже тебя. И если бы после той ночи случился ребенок, он был бы моим сыном. Я обязательно дойду туда, Миша, чтобы ее увидеть, тут ты прав, но никогда не дам ей увидеть, как умираю. Умирать я пойду прочь. С тобой, Сергеев, пойду. И смотреть, как я умираю, придется тебе. Так что я — ценное приобретение. Как там, у классика? Хайль, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!

Матвей посмотрел на низкое небо, задрав костлявый подбородок, потом повернул безбровое лицо к Сергееву и сказал негромко:

— Правда, тебе не привыкать… Да? И не смей говорить, что я неправ… — оборвал он сергеевскую попытку возразить. — Сам видишь, я прав… Единственно, чего я боюсь, дружище — стать вам обузой.

Он выдохнул со свистом, словно воздух медленно выходил из шарика с «пищалкой», и произнес:

— Вот повидаю ее, найдем Молчуна, а там…

Сергеев вспомнил палатку, гибкое жаркое тело, жгучие, как капли расплавленного олова, поцелуи и почувствовал, что краснеет. Разум говорил, что ему нечего стыдиться, не в чем раскаиваться. Все, что произошло той ночью, было известно Мотлу с самого начала. Им нужен был ребенок и если бы тогда все получилось, Матвей не услал бы ее прочь. Просто не смог бы услать. Но случилось то, что случилось…

— Поехали, — сказал Сергеев. — Мы обязательно должны успеть до темноты.

— Поехали, — согласился Подольский. — Кстати, знаешь, почему так побледнел Вадим?

— Нет? А в чем дело…

— На карту глянь, Миша… Это Рачьи Заводи. Такие же, как под Херсоном. Под Кременчугом. Точно в такой же он тогда, после Волны, искал жену. Думаю, что для него порт не лучшее место для ночевки.

Сергеев внутренне содрогнулся, представив себе, что должен был почувствовать командир коммандос, услышав его планы. Но уходить с русла Михаил не собирался, а другого места, где можно было бы спрятаться перед рывком, просто не было.

— Мне жаль… — проговорил Сергеев вполголоса, приоткрывая люк. — Но сейчас, слава богу, не лето, а другого пути просто нет. Что он там увидит? Такой же лед, как здесь? Сейчас везде лед, Матвей…

— Я знаю, — произнес Мотл так же тихо, и первым полез вовнутрь лодки.

Ровно через пятнадцать километров, на преодоление которых у них ушло почти три часа, перед самым закатом, «хувер» уперся в облако снежной взвеси, напоминающей клубы пара. За ними просматривалась уходящая метров на тридцать вверх ледяная стена, покрытая причудливыми наростами — словно свеча потеками воска. За этой бугристой поверхностью переливалась и гудела на басовой будоражащей ноте падающая с высоты вода.

— На карте этого нет, — констатировал Вадим, переводя моторы на холостой ход. — Не отмечено. Ох и шумит! Зубам больно…

Действительно, шум был совершенно иным, не так ревел водопад предыдущий. Там, на разрушенной плотине вода падала вниз, на бетонные обломки звонко, и под ледяной коркой звук бился серебряными шариками, на которые бросались рычащие львы.

Здесь же за стеной гудел гигантский шершень и от его жужжания весь корпус лодки била мелкая дрожь. От этого звука и дрожи действительно казалось, что зубы шатаются в деснах и вот-вот вывалятся.

— Что делать будем, Миша? — спросил Вадим. — Проход есть?

На карте прохода не было. Да и не могло быть. На карте не было и самого водопада. Он мог образоваться уже после последней коррекции карт — их проводили энтузиасты, но недостаточно часто, чтобы карты были точными. Делалась правка вручную, цветными карандашами и фломастерами, новые высоты и низины наносились на старые «километровки» от руки. На «десятикилометровках» такие коррекции носили чисто условный характер. Все равно все на бумагу не перенесешь. В конце концов, масштабные сдвиги грунта в русле рек встречались и до того, хоть и не часто, и рано или поздно на карты попадали. Все-таки несколько миллионов тонн земли и скальных пород, съехавших со своего места на сотни метров, — это не какая-нибудь новая «булька», каковых повсюду появлялось множество.

— Нету прохода, — отозвался Сергеев. — Искать надо. Отводи машину под правый берег, я схожу, посмотрю. До сумерек совсем ничего осталось, и если «кобры» пойдут назад и нас засекут… Так ставь «хувер», чтобы поближе к стене расположиться. Они пойдут на юг и стена нас укроет.

— На юг они не пойдут, — сказал тихо недавно проснувшийся Али-Баба. — Что им делать на Юге? Они возвращались…

— Не исключено, — согласился Мотл, скосив глаза на араба. — Только рановато что-то для возвращения…

— Если они искали не нас, — возразил Али-Баба, — то вылетели еще утром. Мы днем особо не прятались, шли по открытой местности — хотели бы найти — нашли бы сразу. У них были дополнительные баки?

Сергеев покачал головой.

По всему получалось, что «вертушки» действительно шли домой после поисковой операции, а еще раз в рейд не вылетели, потому что видимость резко ухудшилась почти сразу после их первого появления и ветер стал еще сильнее прижимать к земле клочковатые, густые, как кисель, облака. Теперь же, когда из обрывков снежных туч начинали истекать сумерки, вертолеты точно с базы не вылетят и ожидать следующего рейда надо будет только с рассветом, и то, если погода исправится. А если наутро развиднеется…

Солнечный день грозил еще одной неприятностью — местность начнет прекрасно просматриваться со спутников, а значит, движение днем по открытым участкам пути станет невозможным по факту, если, конечно, нет желания покончить жизнь самоубийством.

— Машину пока под стенку, — повторил распоряжение Сергеев. — Если проход есть, идем вверх и стараемся добраться до порта. Оттуда на север точно ведет дорога. Хоть лес и голый, но это все же не такой бульвар, как здесь…

— Люк откройте, — попросил Али-Баба. — Я что-то совсем задыхаюсь…

Воздух в кабине действительно был спертым да и бензином попахивало, если принюхаться.

Сергеев вылез наружу, не захлопывая дверцу.

— Я с тобой, — вызвался Вадик, и мягко, словно камышовый кот, спрыгнул на хрусткий, разглаженный баллонами «хувера», снег. — Прикрою, в случае чего…

— Надеюсь, что случая не будет, — буркнул Сергеев невесело. — Давай, за мной. Дистанция пятнадцать метров. Справа.

Скрытно передвигаться по хрупкому насту было невыполнимой задачей, и если кто-нибудь притаился в засаде в одной из забитых снегом лощин, разрезающих невысокий берег, то стрелять можно было на звук, практически не рискуя промахнуться.

Но на их счастье, в лощинах никто не сидел. Берег оставался пустынным и дальше, там, где обрыв становился низким, заползая в редкий, как зубы старца, лес.

Пробежка получилась утомительной — полтора километра в каждую сторону по глубокому снегу, и когда они с Вадимом подбегали обратно к катеру, пар от них валил, как от скаковых лошадей. Но коммандос дышал ровно, словно и не устал вовсе, а у Сергеева сердце прыгало в горле, трепыхалось, как пойманный в силок сорокопут, и норовило пробить ребра изнутри.

— Заводи, — приказал он Подольскому, успокаивая дыхание. — А ты, Вадик, давай-ка, за рычаги.

Во рту было горько. Знакомый вкус — вкус желчи. Раньше он проявлялся после марш-броска километров в двадцать, с полной выкладкой да по настоящей «пересечёнке», не чета той, по которой они прошлись сейчас.

Сергеев сплюнул себе под ноги тягучую, словно паутина, слюну и вытер рот рукавом куртки.

Все, в общем-то, было понятно. И сколько бы не храбриться и не надувать щеки — это он — возраст — давал о себе знать. Беспощадный, как заклятый враг, незаметно сокращающий дистанцию до расстояния смертельного удара, вкрадчивый и тихий, как шепот гипнотизера. Кто-кто, а Михаил отлично понимал, что крутые горки укатают Сивку рано или поздно. Это не вопрос подготовки, это всего лишь вопрос времени.

Он вспомнил, как Молчун совсем недавно помог ему удержаться на ногах и при этом сделал вид, что ничего не произошло. Пожалел, походя, стареющего супермена. И от воспоминаний этих сделалось совсем плохо: в горле поверх горечи встал комок, и Сергеев почувствовал, как бессильная черная злоба на самого себя, на безвозвратно ушедшие годы, на телесную слабость, на исчезающую по капле в зыбких песках времени молодость, накатывает на него и выжимает холодную испарину из кожи на лбу. И еще… Осознание того, что ничего нельзя вернуть. Ни потерянное, ни ушедшее, ни позабытое…

Будет только то, что будет, и ничего другого не случится.

Было то, что было, и ничего не изменить, не исправить.

Есть, то что есть, заслуживаешь ты того или нет…

Просто — делай, что должно… И то, что можешь. Пока можешь.

Когда Вадим тронул «хувер» с места, выводя его из тени нависающего обрыва, фары пришлось зажечь — на реку снова спускались сумерки.

Али-Баба дремал на одеялах порозовевший — свежий воздух, проникший в кабину на короткой стоянке, явно прибавил ему сил. Когда «хувер» тряхнуло на торосе, он только лишь приоткрыл один глаз, глянул, прищурившись, на мельтешащие в иллюминаторах вечерние тени и тут же снова провалился в сон. Или сделал вид, что провалился. Для Михаила сейчас это разницы не играло.

Вздымая облака снежной пыли, катер переполз через ледяные надолбы и двинулся к месту, где пологий правый берег заползал под толстый береговой наст. Могучий поток воды ревел совсем рядом, в нескольких десятках метров. Звук водопада проникал и через толщу льда, и через металл корпуса. Судя по торчащим из обрывов корням, завалам из рухнувших стволов на склонах и прочим косвенным признакам, разлом в этом месте случился не более полугода назад. Удивительно было, что Сергеев ничего об этом не слышал, но маршруты его пролегали в стороне от сих мест, да и были эти места немноголюдны. Может быть, из-за Рачьих Отмелей, о которых напомнил Подольский, может, из-за того, что в этом районе было несколько печально известных радиоактивных «плешек», даже временное пребывание на которых не оставляло неосторожному путешественнику шансов выжить.

Может быть, из-за того, что слишком часто над здешними лесами и пустошами барражировали патрульные вертолеты ООН или Российской Охранной Службы. И вольница, которую в очередной раз вышибали из развалин Киева, тоже спускалась сюда, стремясь закрепиться ниже бывшей столицы, окрепнуть и вернуться в стольный град победителями. Нехорошие здесь были места. А уж теперь, после того как могучие подземные силы разорвали реку и землю пополам, дурная слава могла только усилиться.

Обходя огромный сталагмит Вадим подвел «хувер» вплотную к стене льда, гул усилился, и Сергеев, казалось, услышал, как шуршат за серо-голубым щитом из замерзшей воды рушащиеся в бездну потоки. Вода ревела… Вода рвалась из плена…

…коричневой пенистой жижей вылетала из бетонных труб, заполняла коллекторы под самые своды и с грохотом пушечных выстрелов выбрасывала крышки водопроводных люков на высоту четвертого этажа. Когда Сергеев выбрался на площадь Маяковского, грязно-бурая река швырнула в зев короткого тоннеля под путепроводом искореженный троллейбус, чудом державшийся на плаву. От удара о парапет металл корпуса лопнул, как фарфоровый, и за тот миг, что Михаил смахивал с лица грязь и воду, машина практически полностью затонула, издав жалобный, скрежещущий стон.

Дождь шел третьи сутки. Еще вчера, до того как во всем городе вырубило свет, телевизионщики успели в эфире окрестить его Ливнем. Именно так — Ливнем с большой буквы. Они бы назвали его Потопом, но Потопом уже назвали то, что произошло четыре дня назад на Украине.

Журналисты знали мало. Очень мало. Были спутниковые фотографии. Были непонятные, сумбурные репортажи нескольких съемочных групп — Сергееву было трудно судить о том, что произошло там, на Родине. Он старался не думать о размахе происшедшего. Он не должен был об этом думать, чтобы оставаться работоспособным. Чтобы не потерять рассудок от боли и безысходности. Стоило ему на секунду представить двигающуюся по суше цунами, как дыхание начинало прерываться, и он невольно всхлипывал, хватая ставший густым, наполненный влагой и канализационными миазмами, воздух.

Он знал, хотя и не верил по праву любящего человека, что ни Вики, ни Маринки больше нет. Нет города под каштанами, нет Канева, Кременчуга, Днепропетровска, Запорожья, Николаева, Херсона, Одессы… Нет десятков городов и городков, сел, деревенек и хуторов… И десятков миллионов людей тоже нет.

И еще…

Если никто не знал, что именно и почему произошло четыре дня назад, то Сергеев знал почти наверняка. Он ничего не мог доказать. В таких случаях никогда не остается доказательств. Но он знал.

Для того чтобы это знание ему досталось, в грязном подвале погиб Сашка Кручинин. Мангуст настиг его, хотя по всем канонам не мог терять время на отмщение. Не было у него этого времени. И именно потому, что Андрей Алексеевич не смог сдержать эмоции, Сергеев сейчас висел у него на хвосте. Вязаный задержал противника, оказав своему старому другу Умке посмертную услугу. Еще одну услугу.

Над Москвой разверзлись хляби небесные. Мегаполис захлебывался в струях Ливня и собственных нечистотах, вынесенных на поверхность из переполненной канализации. Мусор, трупы утонувших животных, людей, искореженные автомобили… Рушились карточными домиками подмытые водой старые здания, оседали в каверны подземного города тяжелые новые дома. И плыл над могучей столицей огромной империи громогласный шорох миллиардов плотных, как песок, дождевых струй.

Сергеев двигался вдоль стен, с огромной осторожностью. Тротуары были под водой на добрых полметра, коричневая вода непрозрачна, лишенные крышек колодцы с плотоядным хлюпаньем втягивали в себя потоки, и угодить в отворенный люк означало верную смерть. На ступеньках театра музыкальной комедии жались друг к другу несколько человек, завернутые в пластиковые дождевики, и лежал труп утопленника с изуродованной головой и сломанными ногами. Пройти до Тверской, где уровень воды был ниже, люди боялись — идти пришлось бы против течения, и один неверный шаг мог отдать смельчака во власть бурной реки, рвущейся в тоннель.

Михаил выбрался на крыльцо театра, перешагнул через покойника и пристроился отдохнуть между колоннами. Дождь захлестывал сюда только во время сильных порывов ветра, впрочем, на Сергееве и так не было сухой нитки, так что вымокнуть он не боялся. Те, кто прятался у театральных дверей, смотрели на него тоскливо, со страхом — трое женщин и четверо мужчин выглядели, точно жертвы кораблекрушения, выброшенные на каменный враждебный берег. Одна, маленькая, как школьница, с похожими на водоросли патлами и расцарапанной щекой, дрожала и плакала, подвывая. Она сидела чуть поодаль от основной группы, словно изгой, и раскачивалась из стороны в сторону, охватив руками плечи. Остальные сбились в стаю и не говорили ни слова. Было холодно, очень холодно. За эти дни Ливень вымыл с улиц удушающую жару, превратив начало лета в пронзительную, как журавлиный крик, осень. Льющаяся с низких, брюхатых туч вода была стылой и пахла ноябрем. Падая на землю, она издавала запах фекалий и смерти.

Еще никогда Москва не тонула в потоках дождевой воды и собственных испражнений насмерть. Всякий раз, когда улицы затапливало, а такое случалось по несколько раз каждый год, через сутки все приходило в норму — оставалась только жидкая грязь на тротуарах да забитые мусором ливнестоки. Сейчас же было понятно, что последствия Ливня будут ужасны. Центр Москвы превратился в одно огромное озеро нечистот, окраины захлебывались в подступающих к многоэтажкам реках. Бездомные десятками гибли в подземных переходах и подвалах, из затопленных станций метро выскакивали ошалевшие, мокрые крысы. А Ливень все ревел и ревел в небесах, отрыгивая на громадный город тысячи тонн воды, и не было этому Ливню конца…

На часах было почти восемь вечера, и Михаилу подумалось, что день выдался по-настоящему бесконечным.

Он начал погоню за бывшим куратором и коллегой на Таганской, там где у «Братства» было логово, но упустил Мангуста — не застал в собственной штаб-квартире. Он уехал оттуда ровно за двадцать минут до приезда Сергеева, и тот бросился за ним на север, в Свиблово. В лабиринтах улиц с холодными именами след был потерян вновь, и Сергеев помчался обратно, на Таганскую, чтобы найти «языка», знающего основные явки «Братства» в Москве. Расчет оказался верен: попавший к нему в руки молодой боевик продержался ровно три с половиной минуты, а потом начал торопливо рассказывать все, что мог вспомнить, выплевывая обломки зубов вместе со сгустками крови.

Методы, конечно, пришлось использовать самые что ни на есть грубые, приличному человеку не подобающие, но именно им когда-то учил курсантов сам Мангуст во время короткого курса экспресс-допроса.

Места психологическому давлению и прочим тонкостям в том курсе не было. Во главу угла ставилась скорость дознания и эффективность выбранного метода. Жизнь пытуемого никого не интересовала, здоровье — тем более.

Случилось так, что парень знал немного, но нужную зацепку от него Сергеев все же получил. И сейчас, сидя на холодных, словно вымороженных поземкой, ступенях театра, он готовился к новому рывку — в подземное царство, в затопленный метрополитен. Там, среди сотен тоннелей, известных и тайных, которыми, как головка сыра отверстиями, пронизано все чрево Москвы, притаилось еще одно мангустово гнездо — то самое Святилище, где происходили воспетые желтыми журналистами посвящения в члены «Братства», мистические ритуалы и церемонии, придуманные циничным и остроумным Андреем Алексеевичем.

Нимало не заботясь о том, что на него смотрят, Михаил достал из-за пазухи отобранный давеча у вовремя подвернувшегося милицианта пистолет и проверил обойму. Магазин был полон — восемь патронов. Негусто, конечно. Но никакого другого оружия у Сергеева не было и на помощь со стороны рассчитывать не приходилось.

Пистолет Кручинина он так и не нашел — тот бесследно канул в грязной жиже, залившей подвал. Сергеев опоздал. Ненадолго опоздал, но и этого хватило для того, чтобы ничего исправить было нельзя. Возможно, на Сашкиной карточке «Мегафона» кто-то «сидел», хоть карточка была «серой». Кручинин все-таки непрофессионализмом не страдал и обезопасил себя как мог, но и те, кто вёл его, оказались еще профессиональнее. Сергееву понадобилось два с половиной часа, чтобы доехать до места встречи — Ливень только начинался и транспорт худо-бедно ходил по маршрутам.

Сашка был еще жив, когда Михаил спустился вниз по загаженным, пахнущим мочой ступеням. Он лежал спиной в воде, и со свистом дышал, громко, как закипающий чайник. От каждого вздоха на губах лопались большие розовые шары, и на груди, прямо возле торчащего из раны осколка ребра, набухал еще один, такой же кроваво-радужный, похожий на мыльный пузырь из телевизионной рекламы.

Кручинин смотрел в потолок мутными от страшной, беспрерывной боли глазами, и вздрагивал всем телом, как в судороге.

Сергеев сделал еще шаг и почувствовал, что колени у него становятся гибкими, и по спине, к ягодицам, стекает холодная липкая волна. Потом он сполз по стене и сел рядом с раненым, с трудом сдерживая крик, рвущийся сквозь стиснутые зубы.

Кручинин выглядел так, будто бы попал под грузовик и в теле не осталось ни одной целой кости. Кукла, наполненная фаршем и страданием. Тот, кто калечил его, а Сергеев точно знал, кто это сделал, намеренно не стал Сашку добивать. Он хотел, чтобы жертва мучалась каждую минуту, оставшуюся до перехода в небытие.

— Прости… — сказал Сергеев тихонько и осторожно коснулся кисти Кручинина — той, что осталась целой. — Прости меня, Вязаный.

Он мог бы и крикнуть, но Кручинин все равно его не услышал бы. Он слышал только свою боль, нечеловеческую боль, и ничего другого не мог услышать. Но случилось невозможное — он шевельнул пальцами в ответ.

Руки у Вязаного были переломаны от кистей до ключиц, в нескольких местах, и каждое движение должно было множить мучение. Мангуст пытал его, но не для того, чтобы что-то узнать, а для того, чтобы искалечить, отомстить за измену. Измену ему — Великому и Ужасному победителю змей, наставнику и бывшему другу. Впрочем, Сергеев давно уже был не уверен, а мог ли Андрей Алексеевич быть другом хоть кому-нибудь.

Сергеев смотрел на искалеченные руки друга и вспоминал, как вот этими пальцами, стоявшими теперь под немыслимыми углами к ладони, Сашка когда-то вязал потрясающие вещи — говорил, что ничто так не успокаивает его, как мерное постукивание спиц. У Сергеева, у Дайвера, у Мангуста даже, были специальные свитера для погружений в сухих костюмах и водолазных скафандрах, изготовленные руками Вязаного. В таких свитерах с высоким горлом показывали физиков — испытателей в фильмах конца шестидесятых, да альпинистов в «Вертикали» с Высоцким. Погружаться Сергееву доводилось не так много, но свитер этот он любил и иногда нашивал под кожанку в холодные зимы. А Дайвер использовал подарок по назначению. Ему, в соответствии с прозвищем, нырять приходилось куда чаще, да на такие глубины, где Сашкино изделие было в самый раз.

Пульс на запястье Кручинина бился неровно, то и дело исчезая: сердце то пропускало такт, то стучало два-три раза подряд, вообще без паузы.

Мутный свет от единственной грязной лампочки, застывшей под бетонным потолком, ночной бабочкой бился в Сашкины зрачки и проваливался в клубящуюся на их дне муть.

Сергеев не выдержал и заплакал, впервые за эти дни. Он плакал не только по умирающему рядом другу. Он плакал о Вике и Маринке, утконосом Дональде Даке, о своей плотоядной секретарше и алчном начальнике-министре — об одних он скорбел меньше, о других больше, но в целом горе его было настолько большим, что его хватило бы на каждого из тех, кто ушел. На всех тех, кто несколько дней назад в последний раз увидел солнце и гребень надвигающейся волны.

Он плакал громко, но звук его рыданий не выходил наружу из заблеванного московского подвала. Серый набрякший бетон и шорох Ливня за стенами глушили их, и если бы кто-то в этот момент увидел Сергеева со стороны, то мог бы с уверенностью утверждать, что на грязных ступенях плакал мим.

Михаил поднял Кручинина с пола, на мгновение прижал его к себе, ощутив всем телом электрическую судорогу, сотрясавшую тело раненого, вскрикнул, как от боли, и одним движением сломал Сашке шею. Позвонки хрустнули, как лопнувшая ветка. Туман на дне Сашкиных зрачков превратился в ртуть и растекся в глазницах серебристой, тусклой пленкой.

И Сергееву показалось, что в подвальном полумраке кто-то невидимый вздохнул с облегчением.

Он тряхнул головой, выныривая из вонючего подвала, но реальность оказалась ненамного лучше воспоминаний. В нескольких метрах от него шумела плотная стена Ливня, изо рта вырывались клубы пара, хрупкая женщина-изгой уже не выла, а лежала на боку с неловко повернутой головой и посиневшими дрожащими губами, меж которых пузырилась густая, вязкая пена. Сергеев, стараясь не глядеть на нее, спустился с высоких ступеней и осторожно, пробуя ногой асфальт перед собой, словно купальщик, проверяющий температуру воды перед прыжком, двинулся вдоль стены, по пояс погрузившись в грязевой поток.

Люди, сгрудившиеся на крыльце, молча проводили его взглядами. Вода все поднималась. Коричневая река несла мимо перевернутые автомобили, несколько газетных киосков… За то время, что Михаил отвел себе на отдых, стихия отвоевала у суши еще сантиметров десять.

Он шел против течения, раздвигая воду грудью, и, свернув на Тверскую, едва не упал от напора воды, но все же преодолел еще несколько метров и с трудом распахнул нужные ему двери, плотно закупоренные потоком. Вода хлынула за ним в вестибюль станции, а когда двери сомкнулись вновь за его спиной, ударила струйками через щель между створками. Пол из мраморной крошки был покрыт водой и грязью до уровня колен. Эта взвесь, напоминавшая по консистенции пасту «Поморин», скатывалась по замершим эскалаторам к зеркалу воды, застывшему тридцатью метрами ниже, там, где электрические лестницы заканчивались.

Значит, метро было затоплено не под самый верх тоннеля, и парень не соврал. Вода уходила на нижние уровни, стекая в бездонные московские катакомбы, в русла скованных камнем и бетоном московских подземных рек, а на уровнях верхних еще вполне можно было передвигаться. Даже аварийные лампы все еще источали гнойно-желтое свечение, доедая запас резервных батарей.

Снизу смердело. Не пахло, а именно смердело — мертвечиной, фекалиями, гниением и еще чем-то, что Сергеев идентифицировать не мог, но от этого вонь была не менее омерзительной. Но деваться было некуда. Путь вел вниз, туда, где помигивание фонарей становилось похожим на пульсацию желтой жидкости в жилах подземного чудовища.

Михаил начал спуск по ступеням эскалатора и едва не свернул себе шею, ослизнувшись на субстанции, похожей на комья жира, — ими были покрыты все пролеты. Скользить по межлестничному пространству от фонаря к фонарю, оказалось гораздо безопаснее. Путь вниз занял у него пять с небольшим минут.

Жижа, достигнув дна, выплескивалась с платформ в тоннели, вода лилась со сводов метро, легко проникая между фитингами. Стараясь дышать неглубоко, чтобы избежать тошноты, Сергеев свернул на рабочую площадку в левом тоннеле и наткнулся на окованную железом дверь с электронным замком. Металл дверей был покрыт каплями испарений, словно лоб тяжелобольного потом. Казалось, даже металл сочится влагой и по стенам бежали ручьи. Это была последняя известная трудность — код этой двери его «язык» знал. А дальше… Дальше ожидались сплошные неожиданности, но Сергеева всю его жизнь учили экспромтам и надежда на удачный исход все-таки была. Но даже если бы надежды не было или шансы на выживание составляли не один к десяти, как оценивал их Михаил сейчас, а один к ста тысячам (такая оценка на самом деле была ближе к действительности) — Сергеев не остановился бы ни за что.

Набирая на скользких кнопках шестизначный код, он подумал, что никогда не смог бы быть философом. Зло для него всегда имело свое лицо. Представление о том, что такое хорошо, а что такое плохо менялось. Оно не могло не меняться вместе со временем. Но зло, нет, даже не так — Зло, для него всегда приобретало вполне конкретные черты. Был ли это генерал Моххамед Кванг, за которым он охотился в Сомали, Мозамбике и Эритрее и которого таки настиг в Сан-Сити; был ли это Рауль, охота за которым привела его и Кручинина в застенки кубинской контрразведки; был ли это Аурелио Гонзалес с его патентованным методом доставки кокаина в контейнерах с зелеными бананами в Петербург через Амстердам; был ли это безвестный агент влияния Андрюша Голиков, который при ближайшем рассмотрении оказался очень даже известным сыном ГБшного генерала Артемьева, Владиславом, из-за прыткости которого они с ребятами сожгли целый сухогруз с теми самыми секретными документами из кремлевских архивов, доказанное существование которых могло взорвать мир не хуже атомной бомбы…

Дверь щелкнула сложными электронными внутренностями и приоткрылась. Сергеев достал из-за пояса пистолет и дослал патрон в ствол. Под ногами, под металлической решеткой платформы, неслась дурно пахнущая жижа. Раздумывать, сомневаться и ждать было некогда, хотя он мог бы продолжать вспоминать лики зла бесконечно долго — за свой в общем-то недолгий век он повидал их столько, что другому хватило бы на десять жизней, — но сейчас…

Зло ждало его за приоткрытой дверью. Или не ждало, а пряталось, найдя себе новое убежище. В любом случае схватка обязательно состоится, Сергеев взял след. Взял его так, как когда-то учил их Мангуст: не идти по пятам за противником, а пытаясь опередить его на шаг, предугадывать, куда приведет дичь ее собственная логика. Потому что настоящий охотник никогда не гонится за зверем, а ждет его в месте, куда он сам придет обязательно.

Наверху, в вестибюле станции что-то грохнуло — наверное, не выдержали двери — аварийные лампы мигнули, и шум рушащейся в бездну воды заполнил все свободное пространство под сводами. Сергеев скользнул в приотворенный проем, словно тень, и закрыл тяжелую дверь за собой. Чмокнули уплотнители, зажужжали, срабатывая, системы запоров. Перед Михаилом открылся длинный и скудно освещенный кишкообразный коридор, более похожий на плохую декорацию к очередному малобюджетному космическому фильму. Металлический решетчатый пол, боковые панели из пластика «под металл», с кабельными коробами на них, низкий потолок из фермообразных конструкций…

Сергеев присмотрелся и понял, что находится в металлической сварной трубе диаметром метра в три, как минимум. Это был ход для людей и коммуникаций, которые, несмотря на наводнение, до сих пор находились под напряжением. Михаил слышал низкочастотное гудение небольшой трансформаторной подстанции за панелями с правой стороны.

Он двинулся вперед, физически страдая от шума, издаваемого его движениями — хлюпали пропитавшиеся водой ботинки, мокрая одежда. Сам бы он попал в такую «громкую» мишень даже в абсолютной темноте. Из глубин коридора тянуло холодным, механическим ветерком с равномерной пульсацией — такой ток воздуха создают огромные промышленные вентиляторы, и запахом мокрого металла, непонятно откуда взявшегося в практически сухом переходе.

В тот момент, когда Сергеев дошел до места, где труба делала резкий левый поворот и начинала идти вниз, вода в основном туннеле поднялась к самому верху двери, которую он несколько минут назад закрыл за собой. Поток двигался быстро, словно воды горной реки, только был он грязен и полон мусором да живностью, которую только что вымыл из последних убежищ — насекомыми, крысами и даже людьми: мертвыми и полуживыми.

Сергеев добрался до первого монитора системы наблюдения, на который транслировалась картинка из тоннеля, в тот момент, когда вода практически залила камеру. Лампы аварийного освещения последний раз вспыхнули ярче, чем обычно, и перед тем, как все вокруг погрузилось во мрак, из полутьмы, прямо в кадр, вынесло тело утопленника, на котором густо, как ласточки на проводах перед дождем, сидели мокрые и испуганные крысы.

Экран стал серым.

Пути назад больше не было, но это не пугало.

Если Мангуст внутри, то и ему не ускользнуть из захлопнувшейся ловушки.

Михаил невольно усмехнулся.

Вот это будет встреча, Андрей Алексеевич! Вот это будет встреча!

Рефлексы Сергеева включились на полную катушку — так всегда случалось в минуты опасности. Он снова приобрел возможность чувствовать там, где другим надо было видеть или слышать.

Отрезок трубы, перед которым он стоял, был пуст. Ничего живого. Никакой опасности.

Михаил преодолел его за несколько секунд, практически не таясь.

Еще поворот.

Проем перекрывала решетка с массивным кодовым замком. Кода к этой двери Михаил не знал, но, к его удивлению, закрыта она не была. Сергеев шагнул за порог и увидел, что «язычок» замка блокирован куском скотча. Тем же скотчем к панели стены был приклеен лист формата А4 с лаконичной надписью, увидев которую, Сергеев мгновенно распластался по стене, как испуганная ящерица.

На листе бумаги были написано синим фломастером всего три слова, но этих трех слов Сергееву хватило, чтобы полностью переосмыслить ситуацию.

«Добро пожаловать, Умка!»

— Ну? — спросил своим тихим, вкрадчивым голосом Александр Александрович Крутов. — Что, доложить ситуацию смелых не нашлось?

Внеочередное заседание Совета Безопасности начиналось безо всякого оптимизма.

Совет собрался в полном составе, но выступать никто не спешил. Смелых действительно не было. Безрассудных тоже. Тем более что ситуация была — полное говно. По-другому не скажешь. И Крутов явно был «не в духах» не потому, что встал не с той ноги. Президентские действия от эмоций зависели крайне редко. Чаще всего им руководил холодный расчет.

«Война нот», как окрестили ее журналисты, явно приблизилась к той границе, когда одна из сторон должна снять со стены ружье. У Украины ружья не было. И решимости за него браться тоже. Но зато были советчики и доброхоты, далеко не всегда бескорыстные, внушавшие украинскому руководству ложное чувство безопасности.

На самом деле опасность была и не увидеть ее мог только слепой. Сам Александр Александрович — живое воплощение той самой совсем не абстрактной опасности — не мог взять в толк, зачем далеко неглупые люди, с которыми он неоднократно сиживал за столами переговоров, с таким упорством дергают за усы сидящего рядом льва.

— Что говорят наши политтехнологи? — спросил Крутов, не ожидая услышать ответ. — Какие планы вынашивает Институт стран СНГ? Что теперь предложит корпорация «Политический Альянс»?

Он встал и неторопливо пошел вдоль стола, мягко переступая аккуратными маленькими ступнями, облитыми замшевыми туфлями ручной работы.

— Сколько лет мы ждали, пока ситуация станет необратимой? Начиная с последних выборов? Или еще раньше? Когда мне перестали говорить правду?

Он остановился, сунул руки в карманы, отчего ссутулился и спина его стала еще уже, напоминая спину подростка. Но когда он повернулся к столу, сходство с подростком улетучилось за доли секунды. Глаза у Александра Александровича мерцали, как уголья, рот свело брезгливой судорогой, тщательно уложенная челка косо упала на лоб.

Бидструп невольно передернул плечами, поеживаясь.

Даже ему, сослуживцу и старинному приятелю президента, было не по себе. Чего уж говорить о дохлых царедворцах, присутствующих на Совете… Если бы кто-то из них обделался под взглядом Александра Александровича, Кукольников нимало бы не удивился. В прошлом такое случалось и с более «крутыми» людьми. Умел шеф внушать реальное уважение, знаете ли… До полного расслабления сфинктера.

— Из-за некомпетентности и трусости руководителей мы имеем проблему, которую будем вынуждены решать радикальными методами. А можно было бы обойтись и без этого! Малой кровью…

Кукольников едва заметно улыбнулся.

Кривил душой Крутов, ой, кривил… Не испытывал президент отвращения к радикальным методам решения внутригосударственных и внешнеполитических вопросов. И между мирным и силовым путем далеко не всегда бы выбрал мирный. В силу характера, магии фамилии и специфического опыта, приобретенного до того, как Александр Александрович сделал головокружительную карьеру на политическом поприще.

Бидструп аккуратно скосил глаза, чтобы рассмотреть реакцию сидящих за столом членов Совета Безопасности. Реакция была, как и ожидалось, тяжелая. Когда президент впадал в гневливое состояние, царедворцы впадали в ступор. Каждый из них понимал, что Александр Александрович может низвергнуть их с Олимпа в Аид легким движением брови, а то и без него, одной силой мысли.

А сейчас Крутов был гневен, ой, как гневен. То, что сегодня кто-то слетит с кресла, было очевидно. Оставалось только выяснить — кто?

— Есть такая очень важная вещь — авторитет страны, — негромко сказал президент, но в полной тишине кремлевского кабинета голос его показался присутствующим оглушительно громким. — Его нельзя купить за деньги. Он не возникает сам по себе. Он завоевывается. Десятилетиями. Столетиями. Это ясно? Надеюсь?

«О, — подумал Кукольников, прислушиваясь к интонациям бывшего шефа, — пошли простые предложения. Без запятых. Сейчас будет кого-то рвать на части».

— Вы ничего не хотите мне дополнительно сообщить, Виктор Сергеевич?

«Конец Прокофьеву», — констатировал Бидструп, поворачиваясь корпусом в кресле, чтобы видеть как привстает со своего места бледный, как смерть, генерал-майор ФСБ, курировавший вопросы Украины в Совбезе.

— Я докладывал, Александр Александрович, — начал было он севшим голосом, но Крутов слушать его не стал, быстро пройдя к президентскому креслу, махнул рукой, приказывая Прокофьеву замолчать.

— Я читал ваш доклад. Я читаю все доклады, что мне представляют. Вы. Наш многомудрый МИД. Армейская разведка. Аналитический отдел управления делами. Прекрасные работы. Чувствуется, что пишут их высокооплачиваемые специалисты с двумя-тремя университетскими образованиями. Ведь так, Виктор Сергеевич?

Генерал медленно кивнул, не сводя с президента преданного взгляда. Бидструп, который с Прокофьевым сталкивался едва ли не каждый день последние три года, и не догадывался, что громогласный Виктор Сергеевич может просто на глазах терять в росте.

— И что интересно, — продолжил Крутов нарочито доброжелательно. — У всех этих докладов есть одна общая черта. Знаете какая?

Прокофьев мотнул головой, словно лошадь, отгоняющая насекомых, и Бидструп увидел, что это движение повторило большинство чиновников, сидящих за столом. Президент с его застывшей, восковой улыбкой на лице, гипнотизировал собравшихся, словно удав кроликов. А ведь сидевшие за столом Совета кроликами не были. Что ни человек, что ни мундир, то хищник! Стая! Прайд, наводящий ужас на все мелкое зверье, управляющее человеческим стадом на местах.

— Не знаете… — произнес Президент с искренним сожалением. — А это плохо! Потому что умному человеку эта общность должна просто бросаться в глаза! Как выяснилось — доклады и аналитические записки не имеют ничего общего с действительностью!

Прокофьев громко сглотнул слюну и покрутил шеей внутри воротника. Галстук явно начал его душить.

— Вот доклад трехмесячной давности… Суть конфликта. Информация об инициаторах. Тексты выступлений. Цитаты из статей ведущих украинских медиа. Ага… Вот! Основное — выводы.

Президент начал читать вслух, выхватывая из текста отдельные куски, не повышая свой и без того негромкий голос, отчего все в зале заседаний вынуждены были прислушиваться к цитируемым фигурам речи, смешно вытягивая шеи и крутя головами.

Сергеев даже не удивился.

Удивляться, в общем-то, было чему. Хоть логика подсказывала, что-либо подобное должно было произойти. Если наружу торчат чьи-то уши, рано или поздно становится понятно, кто их хозяин.

Когда Пабло уложил их троих физиономиями в пыль и не расстрелял, несмотря на приготовления и свирепые гримасы Вонючки, у Сергеева мелькнула мысль, что мордой вниз их положили потому, что в лагерь прибыли те, кого им видеть пока не положено. Те, кто потом ехал в «зазеркаленных» до полной непрозрачности слоноподобных армейских джипах.

Джипы никогда не стояли вечером рядом с местом, где держали Хасана, Сергеева и Базилевича. Во время движения джипы несколько раз останавливались, вероятнее всего по нужде пассажиров, но ни разу не распахивали двери, пока грузовики не удалялись на солидное расстояние.

Можно было сломать себе голову, размышляя о том, кто именно прячется за термостеклами, но Михаил не стал этого делать. Придет время и Пабло сам предъявит свои тайные аргументы. Обязательно предъявит. Кубинец не настолько прост, чтобы его намерения и планы угадывались влет. Так что присматриваться и ждать, а проблемы решать по мере поступления, но при этом быть настороже и днем и ночью. Имея дело с непредсказуемым противником, Сергеев привык обращать внимание на детали. Это не раз спасало ему жизнь в прошлом, поэтому он пытался держать «хаммеры» в поле зрения, не упуская ничего, что могло бы ему помочь предугадать ходы Кубинца, да так держать, чтобы его спутники повышенного внимания не заметили.

Это в пустыне жара сменяется прохладой, а потом и ночным холодом практически мгновенно. На этих же выжженных безжалостным солнцем пустошах, облегчение приходило только через несколько часов после заката.

Они стали лагерем возле колодца. Грузовики по кругу, словно фургоны американских переселенцев, закрывая середину площади от обстрела, джипы внутри кольца. Сергеев про себя отметил, что такой порядок был бы хорош либо в густом лесу, либо до изобретения миномета. Но тем, кто вел караван, естественно, было виднее.

Когда-то здесь была деревня, но в стране, где столько лет бушует война, слишком много мест упоминаются в прошедшем времени. От поселения остались остатки стен, несколько грубых каменных фундаментов, остов сгоревшего допотопного пикапа да колодец.

Естественно, никакого сруба не было. Была глиняная стенка вокруг источника, обваленная с одной стороны. Источник чудом остался незараженным и теперь это место явно стало популярной стоянкой на этом некогда караванном пути. Сюда приходили, чтобы напиться мутноватой, но холодной воды — колодец был глубок. Здесь же иногда схлестывались в скоротечных схватках и торопливо разъезжались в разные стороны, увозя убитых и раненых. Но никто и никогда не травил колодец — ни у кого не поднялась рука.

Еще на подъезде Сергеев услышал, как впереди рвутся гранаты и стучат автоматные очереди. В деревне шел бой.

Машины въехали в селение, не снижая скорости и поднимая тучи пыли, вкатились на площадь. Все было кончено. Неподалеку от развалин глиняной хижины, метрах в десяти от источника, лежали трупы.

На свою беду сегодня у колодца оказались люди — то ли эритрейские повстанцы, то ли дозор местных вояк, то ли бандиты, которых в этих местах было настолько много, что их впору было считать коренным населением. Разбираться никто не стал. Мертвые безопасней, чем живые, — один из основных африканских законов и его придерживались неукоснительно. Мертвый не выстрелит в спину, мертвый не наведет на твой след, и главное — мертвый не будет мстить.

На местных мирных аборигенов покойники были не похожи, а вот на партизан — вполне. Да и откуда тут было взяться мирным жителям? Их выбили еще в те времена, когда Сергеев наведывался в гости к Менгисту Хайре Мариаму, а оставшиеся в живых вымерли от голода, никогда не покидавшего эти красные равнины. Уцелевшие в голодные годы жители все это время десятками тысяч сгорали в горниле войны. Братоубийственной войны. А какими еще бывают гражданские войны?

Сергеев смотрел из окна своего грузовика и не мог избавиться от впечатления, что находится во власти дежа вю. Все это он видел много лет назад. Уже видел. Ничего не поменялось — все та же красная пустошь, чахлые сухие кусты, чернокожие с автоматами Калашникова и убийственная жара. Менялось только количество трупов.

Сегодня убитых было пятеро. Вероятно, они прибыли сюда на пикапе с закрепленным в кузове крупнокалиберным пулеметом (теперь он горел и чадил завалившись на один борт), но не успели сделать по колонне ни одного выстрела. «Лендровер» Кэнди ворвался в мертвую деревню, как передовой отряд конницы Чапаева. Вместе с ним в машине ехали трое кубинцев из отряда Пабло. Все закончилось за двадцать секунд. Две гранаты из подствольников да полтора десятка патронов.

Когда основные части колонны втянулись в деревню, пикап ярко пылал. А трупы еще не успели аккуратно сложить неподалеку — они валялись в художественном беспорядке там, где их застала смерть. Закапывать мертвых никто и не собирался, разве что оттащить к окраине. Ночь и гиены сделают свое дело.

Сергеева с остальными пленниками разместили в тени грузовиков, но не вместе, а на расстоянии друг от друга, чтобы не переговаривались, и даже дали попить.

Вода из канистр отдавала тухлятиной и таблетками для дезинфекции. Отравиться ею было нельзя, но и питье, после нескольких жадных глотков, удовольствия не приносило. Мимо Михаила двое африканцев проволокли за ноги убитого с простреленной головой — в пыли остались пыльные шарики крови. Один из негров при этом весело смеялся. Через минуту они снова появились, ухватили еще одного покойника за руки и потащили его тем же маршрутом, у самых ног Сергеева. Этот был прошит очередью от бедра до плеча. Еще через минуту пришел черед следующего. Они болтали и смеялись, словно не убирали убитых, а переносили мебель из сада в дом. Сказывался навык. К смерти здесь относились просто. Она всегда была рядом.

Сергеев задремал. Вернее погрузился в особое состояние, похожее на дрему, всегда помогавшее ему с легкостью выносить дискомфортные условия. Глаза прикрыты веками, но неплотно, так, чтобы различать движение. Тело расслаблено. Слух отмечает лишь изменения в ритме звуков окружения. Между ним и реальностью тонкая пленка, защищающая хозяина, но она настолько тонка, что он может разорвать ее в один момент, если наступит необходимость.

Минуты тянулись медленно. Прошел час. Стемнело — темнота рухнула на землю, как только последний лучик солнца исчез за горизонтом. По небу разбросало пригоршни крупных звезд. Пикап догорел и почти перестал отравлять воздух омерзительной вонью паленых покрышек — только изредка выбрасывал в синюю тьму снопы искр. На пленников по-прежнему никто не обращал внимания, только охранники, сменяя друг друга, следили за тем, чтобы никто никуда не отлучился. Есть хотелось так, что Михаилу начал чудиться запах жареного мяса, но еду никто и не думал приносить. Сергеев отхлебнул из фляги еще один глоток воды с химическим привкусом и встряхнул сосуд возле уха. Еще на два-три раза.

Рядом с ногой прошмыгнул крупный рыжий скорпион. Вдали завыли гиены. Африканская ночь вступала в свои права, с наступлением прохлады вся живность выбиралась из укрытий и бросалась добывать себе пищу. До ушей Сергеева донесся чей-то хохот, громкие голоса заспорили о чем-то, потом опять смех…

Внутри охраняемого круга развели костер и, очевидно, начали готовить, потому что Михаил почувствовал настоящий запах, похожий на запах кускуса, заправленного консервированным мясом. Желудок закрутило с новой силой, и он опять отпил воды.

А потом рядом появился Кубинец и вместе с ним Вонючка, вооруженная укороченным АКСУ, и есть расхотелось. Сержант Че честно заслужила свое обидное прозвище. Зато Кубинец ароматизировал африканский воздух резким запахом одеколона и дорогой сигары.

— Вставай, — сказал он и подмигнул Сергееву. — Поднимайся и пошли. Только без глупостей…

— Если он решит делать глупости, то пусть вспомнит, что здесь я, — вмешалась Сержант Че.

— Ну, — ответил Сергеев, не сдержавшись, — пока ты рядом, крошка, забыть о тебе просто невозможно!

Вонючка удивительно метко и болезненно заехала ему ботинком по копчику, да так сильно, что Сергеев с трудом принял вертикальное положение.

— Ай-я-я-я-й, как неуважительно, — назидательным тоном произнес Кубинец. — Так относиться к женщинам нельзя! Неужели ты плохо воспитан, Мигелито? Что? Болит?

— Попроси, чтобы она тебя приголубила… — отшутился Михаил, кривясь от боли в пояснице. — Узнаешь.

— А ты меня не зли! — посоветовала Сержант Че вкрадчивым голосом и ткнула его стволом автомата в ребра. — Двигайся.

— Мог бы и сам за мной прийти, — посетовал Сергеев, обращаясь к Пабло.

Они уже шли по проходу между грузовиками, к тому месту, где горел костер и был установлен походный шатер для начальства. Остальные участники похода обходились без удобств.

— Ты сам подумай — куда я побегу? Спекусь через два часа! Так нет же… Обязательно надо было привести за собой этого сержанта в юбке… Ох!

— На твоем месте я бы задумался о том, — сказал Пабло вполне дружелюбно, оглядываясь через плечо, — что будет, если я оставлю тебя наедине с ней? Ладно, Че! Перестань его пинать. Может быть, мы обо всем мирно договоримся… Заходи, дон Мигель! Тебя ждут.

Сергеев отбросил полог и шагнул вслед за Кубинцем под белое полотно шатра.

И тут он должен был удивиться. Но почему-то не удивился.

На походном стульчике, трещавшем под непомерной нагрузкой, сидел не кто-то, а господин Рашид Рахметуллоев собственной персоной. Физиономия Раша лоснилась от жары, в руках его была похожая на пиалу миска, полная дымящейся каши — именно ее запах слышал Сергеев, сидя у грузовика. Раш ловко ел ее руками: крупные, ловкие пальцы сминали кус-кус в комочки и отточенными движениями направляли их прямо в рот.

Рахметуллоев поднял глаза на вошедшего Михаила и широко улыбнулся, отчего на щеках образовались крупные ямочки.

— Умка! — произнес Рахметуллоев. — Ну, что — рад меня увидеть? Я же говорил — обязательно будем работать вместе!

Сергеев молчал, не сводя глаз с сидящего напротив друга детства.

— Неужели не рад?

Он не переставал улыбаться, несмотря на молчание собеседника.

— Вести остальных? — спросила Сойка у Кубинца.

Тот вопросительно посмотрел на Раша, дождался едва заметного кивка и махнул Вонючке рукой.

— А я все равно рад, — сказал Раш и поставил миску на стол. — Извини, что не обнимаю — руки жирные. Сейчас вытру и поздороваемся.

— Да ничего, — отозвался Сергеев. — Можешь не спешить обниматься. Это в принципе уже лишнее…

Рашид кряхтя поднялся с неудобного стульчика и вытерся бумажным полотенцем.

— Ох, как я не люблю отсутствия комфорта! — он зачмокал губами, облизнулся и снова вытер рот бумагой. — Ни помыться нормально, ни в туалет сходить! Дикость какая-то… Я ведь сюда приехал из-за тебя, Умка… Только из-за тебя!

— Моя благодарность не имеет границ, — проговорил Сергеев сквозь зубы. — Рашид Мамедович, ты себе и не представляешь, как я тебе за это благодарен!

— Иронизируешь? Смеешься? А ведь я сразу сказал Блинчику: «Умка — это тот человек, что нам нужен!»

— Странно…

— Что странно?

— Странно, что именно я тот человек, что вам нужен.

— Ты садись, — сказал Рашид. — Что стоять? Как говорят у вас, у русских: «В ногах правды нет!»

Михаил прекрасно помнил время, когда Рашид считал себя самым что ни на есть русским. И в речи его не было хитрого восточного акцента. И даже глаза, кажется, не были настолько по-восточному раскосы. Но время изменилось, изменились и они. Раньше, до возникновения национального самосознания, Рахметуллоев бы сказал: «У нас, у русских!» Но это «раньше» отстояло на много лет назад. И об этом надо было очень хорошо помнить. Не обращать внимания на нежные детские воспоминания. Все товарищи по детским играм давно выросли, превратившись кто в кого — кто в пузатых дядек, ворочающих миллионами, кто в вышедших на покой специалистов по весьма специфическому роду человеческой деятельности. И отстояли они теперь друг от друга на десятки световых лет, а может быть, еще дальше. Не просто разные страны и разные интересы, а разные вселенные. Обычаи, языки, истории и цели — от былой общности не осталось ничего, кроме личных воспоминаний. Но и они теперь значили немного — что есть несколько эпизодов, подернутых дымкой врозь прожитых лет, в сравнении с нынешними финансовыми интересами?

В одном Рашид был прав — в ногах правды нет.

— А в чем она есть? — осведомился Сергеев, но все-таки сел на предложенное ему раскладное креслице. Бросалось в глаза то, что, несмотря на присутствие в шатре вооруженного Кубинца, двух головорезов у входа и собственного пистолета на поясе, Раш старается особо дистанцию не сокращать и держится так, чтобы между ним и собеседником находился хотя бы походный стол.

Намерение казалось похвальным, но, прикинув диспозицию, Сергеев решил, что предосторожность эта совершенно излишняя. Недооценивал его Рашид, явно недооценивал. И это было хорошо, потому что оставляло Сергееву свободу действий, о которой противники и не подозревали.

Как говорил Мангуст: «Тот, кто считает себя круче всех — уже покойник, только этого еще не знает. Сделайте так, чтобы противник недооценивал вас. Это все равно, что наполовину победить!»

Когда-то Михаил вместе с Дайвером даже хотели собрать мангустов цитатник, но из затеи ничего не вышло. Мангуст, естественно, про творческое начинание проведал, нашел черновики и пресек попытку в корне. А жаль, что не получилось! Какой был бы цитатник! Был бы Мао жив, умер бы от зависти!

— Ты, наверное, думаешь, — сказал Рашид, — Раш сволочь! Да? Взял и подставил меня? Так ведь, Умка?

Сергеев пожал плечами и ничего не ответил. Ответ напрашивался сам собой.

— Я не подставлял тебя, — произнес Рахметуллоев, наливая из термоса в чашку что-то дымящееся, похожее цветом на зеленый чай. И в ответ на ухмылку, промелькнувшую на губах Сергеева, добавил: — Вещи далеко не всегда такие, какими кажутся… Выпьешь?

— Не откажусь…

— Это хорошо, — Рашид сощурился, как сытый кот. — Может быть, и поешь?

Михаил покачал головой, хотя кускус пах так, что слюна заполняла рот и мешала внятно произносить слова.

— Почему ты не сказал нам правду, Умка? — спросил Рахметуллоев, колдуя над второй пиалой. — Ты же мог предположить, что нам известно больше, чем мы говорим?

— Известно? — саркастически улыбнулся Сергеев.

— Ну да? А чему ты удивляешься? Неужели ты считаешь, что все такие, как ты? Нет тайн, которые нельзя было бы купить. Нет людей, которых нельзя было бы привлечь на свою сторону…

— Купить?

— Ну, почему обязательно купить? — осведомился Раш дружелюбно. — Не обязательно купить. Можно, например, испугать…

— Как Базилевича? — спросил Сергеев.

Раш тихонько захихикал, задрожав плечами.

— Неудачный пример! Я уже устал платить за вашего Базилевича. Ну, сколько раз человека можно покупать? Купил один раз, а он приходит и говорит: «Купи меня еще!» Купил снова. А он опять приходит! Раз, второй, третий… Я же его купил, а не взял на жалованье, да?

— Не знаю. Я пока политиков не покупал.

— Еще успеешь. Товар ходовой, — улыбнулся Рахметуллоев.

— А зачем тебе Базилевич?

— Мне? — удивился Рашид. — Мне он низачем. Друзья просят, понимаешь, Умка… Мне он был нужен, пока он во власти сидел. А в Лондоне — мне он ни к чему…

— И ты его использовал, чтобы свести вместе меня и своего друга Хасана, а после этого отдать нас Кубинцу? Или я чего-нибудь не понимаю…

Рашид не стал подавать Сергееву налитый чай самостоятельно, а передал его через одного из охранников. Кубинец, внимательно слушавший разговор, а в том, что Пабло худо-бедно знает русский, Михаил не сомневался, слегка напрягся — ствол в его руках повернулся, сопровождая громилу с пиалой, а потом вернулся обратно. Пабло, похоже, был пижоном не настолько, чтобы безраздельно доверять своим волкодавам.

— Ты? — переспросил Рахметуллоев. — Действительно, не понимаешь… Начнем с того, что Хасан мне не друг. Союзник. А вернее, — поправился он, — был союзником. Он представляет интересы той части моих единоверцев, которая слишком радикальна, чтобы прийтись по духу светским людям… Теперь он — соперник. Все меняется, Миша!

— Ты — человек светский?

— Ну да… А что — этого не видно?

— Ну, почему? Видно. Только, как я помню, в аэропорту…

— Э-э-э-э-э… Умка, тут дело тоньше. Та сделка была по-настоящему хороша… Ради нее можно было и хасидом стать! Впрочем, что об этом вспоминать? Все давно сделано, все обязательства исполнены, все стороны довольны…

— Довольны? Ах да… Я помню. Все стороны были настолько довольны, что мы с Блиновым едва не отправились на тот свет! Вы, кстати, выяснили, кто стрелял тогда?

— Конечно, — снова расплылся в улыбке Рашид, напоминая лицом карикатурного китайского божка. — Всех нашли. Всех наказали. Знаешь, в нашем бизнесе трудно сделать так, чтобы все были довольны…

— А мне говорили, что ты продал один товар два раза… Согласись — это вполне достаточный повод для недовольства!

— Клевета… — возмутился Раш искренне, — я всего-навсего продал товар тем, кто дал больше!

Сергеев пожал плечами.

— Я понимаю, — сказал Рахметуллоев веско. — Может быть, сейчас это звучит не совсем убедительно, но… Тебе и Блинчику тогда досталось, но я-то тут был ни при чем! Решение принимал Блинов, и он знал о рисках…

— Вопрос в том, насколько хорошо он представлял риски. И в том, кто ему предложил с выгодой перепродать уже проданное?

Раш развел в стороны коротенькими ручками и скромно улыбнулся, словно говоря: «Ну, я… Я предложил… А что тут такого?»

Выглядел он совершенно мирно, и в этом образе очень плохо сочетался с походной обстановкой в шатре, пляшущими по полотняным стенам отблесками костров и отдаленным воем гиен во тьме. Этакий добродушный торговец дынями с душанбинского рынка, по ошибке нарядившийся в наряд «милитари». Вот только руки его не были дубленными трудом и солнцем руками крестьянина. Это были руки бая, никогда не знавшие работы, и на беленьких пухленьких пальцах хорошо бы смотрелись гроздья перстней с яркими камнями.

Но перстней во множественном числе на Рашиде не было — только на безымянном пальце левой руки красовался один: с черным камнем, оправленным в белое золото. На камне виднелся мудреный вензель, похожий на арабскую вязь.

— Я всего лишь посредник, — сказал он даже с некоторой гордостью, — и моя обязанность — помогать людям зарабатывать деньги. Я связываю два мира, понимаешь?

— Значит, ты тогда и заработал дважды, — констатировал Сергеев. — Взял свой процент с обеих сторон и спокойно дожидался у себя во дворце, чем дело кончится. И кажется мне почему-то, что те парни, которые в той истории остались с носом, были родом не с Востока, а с Запада. Так?

— Угадал, — согласился Рашид. — Восток — это моя зона ответственности. На Востоке так играть нельзя. Обманешь того, кого обманывать не положено — потом ни в одной норе не отсидишься. Но я не бросил Блинова на произвол судьбы. Я уже говорил — мы всех нашли и наказали.

— Ну, могло случиться и по-другому… — возразил Сергеев.

— Скорби моей не было бы предела, — сказал Рахметуллоев и завел глаза к потолку. — Но все, слава Аллаху, обошлось… И ты сыграл в этом не последнюю роль. Я до сих пор не могу понять, как нам настолько сказочно повезло и такой опытный человек, как ты, оказался рядом?

— А может быть, ты организовал все так, чтобы вам так сказочно повезло?

— Только отчасти, Умка, только отчасти, — замахал руками Рахметуллоев. — Мы и не предполагали, что нас так быстро возьмут в оборот! Я действительно хотел тебя увидеть, а вот дальше все пошло наперекосяк. Аллах видит, я хотел видеть тебя партнером и не думал, что ты станешь для Володи телохранителем!

— И даже не предполагал?

— Ну, разве что совсем чуть-чуть… К этому времени мы кое-что о тебе знали. Не все, конечно, но очень многое. И понимали, что с тобой рядом безопасней, чем без тебя.

— Могу я спросить — откуда знали?

— Можешь, конечно, — ответил Раш. — Только я не отвечу. Пока. Понимаешь, да? Но если мы договоримся… Я обязательно открою источник!

— Раш, — спросил Сергеев серьезно, — ну, зачем ты пытаешься меня надуть? Я же прекрасно понимаю, что отпускать нас живыми не планируется… Не нужны мы тебе живыми. Ты же такую комбинацию задумал, что свидетели тебе как кость в горле. Ты вот только скажи, как ты потом с Блиновым поступить собираешься? Или ты так вырос, что Блинчик тебе уже просто побоку?

— Э-э-э-э-э-э… — протянул Рашид и прищелкнул пальцами. — Не все так просто, как ты представляешь… Но, чего душой кривить, видит Аллах, рациональное зерно в твоих словах есть!

Он зачмокал губами и глаза его забегали, стараясь не встречаться со взглядом Сергеева.

— Скажи, Умка… Сам догадался? — спросил он жадно. — Или тебе сказал кто?

Сергеев пожал плечами.

— Ты умный, — сказал Рахметуллоев и захихикал. — Пожалуй, ты умнее, чем Володенька. Умнее, чем его напарники. Но не умнее меня.

— Ты так думаешь, потому, что решил с помощью меня, Базилевича и Хасана запутать следы?

— Меня здесь нет, — кивнул головой Рашид. — И никогда не было. Сотня моих слуг и десятки уважаемых людей на моей родине подтвердят, что все это время я не покидал своего поместья. Понимаешь, да?

— А что будет, если мы откажемся участвовать в спектакле?

— Не смеши! Мне вполне хватит ваших тел, — рассмеялся Рахметуллоев и снова зажмурился. — Но разве я похож на человека, который убивает своих друзей? Умка, я не хочу причинять тебе вреда…

— Я счастлив. И вздохнул с облегчением. Но, видишь ли, с трудом верю.

— Я предложу тебе долю.

— Как Блинов?

— Как мы с Блиновым. Но доля будет больше. Ты знаешь, сколько стоил чемоданчик, который был с вами в обстрелянном «мерседесе»?

— А там были деньги?

— Нет. Там были алмазы. Плата за оружие. Но их было много. Очень много. Африка нуждается в оружии и готова платить. Там никогда нет денег, но есть камни. Есть выгодные контракты, концессии на рудники… Там много чего есть, Умка. Тогда в том чемоданчике было вполне достаточно денег, чтобы Блинчик забыл о том, что такое осторожность. И я увез с собой вполне достаточно, чтобы обеспечить себе безбедную жизнь. И тебе я дам больше, чем ты можешь мечтать. Но хочу иметь гарантии, что ты сыграешь на моей стороне. Твердые гарантии. Твое тело не найдут, а денег тебе хватит, чтобы изменить все — имя, внешность, гражданство… Тебе не впервой, Миша, менять кожу, ведь так, а?

Сергеев молчал, прихлебывая горячий чай, и от обжигающей жидкости и голод, и жара начали отступать.

— Ты сможешь сам себе выбрать страну для жизни! Хочешь, это будет твоя любимая Куба? Домик на побережье, катер, рыбалка, звание, пожизненная охранная грамота от самого Кастро! Не хочешь Кубу? Езжай в Испанию! В Париж! В Лондон! Мир такой большой! Зачем ты выбрал такую страну? Умка, ты же знаешь, что богатому человеку хорошо везде!

Михаил в ответ не проронил ни слова, предоставив Рашиду возможность вещать в одиночестве. Тот внезапно прекратил жестикулировать и скрестил руки на бочкообразной груди.

— Ты не веришь мне? — спросил он с огорчением в голосе.

— Не верю.

— Почему?

— Потому что ты не говоришь правды, Рашид. Ты никогда не говоришь правды.

— Наверное, так, — неожиданно жестко согласился Раш. — Но зачем тебе правда, Умка? Я предложил тебе деньги и жизнь — зачем тебе знать правду?

— Чтобы выжить, если ты вдруг решишь поменять условия игры. Ведь так уже бывало…

— Если я захочу поменять условия игры, — сказал вдруг Рашид Мамедович незнакомым, тусклым, как матовое стекло, голосом, — ты не выживешь, Миша. Ты сдохнешь, как собака. Так, как мне надо, и там, где мне надо. Сдохнешь. Это я тебе обещаю и это единственная правда, которую готов тебе сказать на этот момент. И еще одно — тебе еще что-то говорит имя Марсия?

…Ветер, прилетевший с моря, треплет ветхую от тысяч стирок занавеску. По смуглой коже с явственным шорохом катится прозрачная капля пота. Пота, пахнущего сладко, как сок сахарного тростника. В ее подмышках прячутся вечерние тени, и тело, словно нарисовано на белой доске старой двуспальной кровати. Под левой грудью небольшой шрам, похожий на полумесяц и он трогает его губами. Она смеется. Она говорит, что ей щекотно и выскальзывает из-под него, чтобы оказаться сверху. Кожа ее цвета разбавленного молоком шоколада, глаза блестящи и темны, а губы нежны, словно дольки полного соком апельсина… Ей двадцать два. Она почти старуха, по здешним понятиям, и все еще не нашла себе мужа после развода. Марсия. Его женщина. Та, которая любила его когда-то… Та, которая погибла из-за него… Та, которую он должен был забыть, чтобы не сойти с ума…

Сергеев на мгновение замер, и начал медленно, словно на затылок ему положили тяжкий груз, поднимать голову, и поднимал ее до тех пор, пока не столкнулся взглядом со взглядом Рашида, начисто лишенным какого-либо выражения, скучным взглядом человека, привыкшего отнимать жизни одним мановением руки.

— Как я понимаю — все еще говорит, — констатировал бывший товарищ по детским играм. — Это хорошо. А имя Диего?

Сергеев продолжал смотреть в глаза собеседнику, не мигая, как уставившаяся на жертву змея.

Охранники подобрались, почувствовав пронзающий пыльный воздух электрический ток. Стволы автоматов нашли мишень и замерли в неподвижности.

— Ну да… Я совсем забыл! Имя Диего тебе ничего не говорит… Ты же не имел возможности пообщаться с кубинскими друзьями, а он родился уже после твоего отъезда. Внезапного отъезда, помнишь, Миша? А Марсия, естественно, не могла тебе написать — адреса ты не оставил! Ну, что ты так уставился на меня, Умка? Я тебя все равно не боюсь! Да, я сказал именно то, что сказал. На Кубе у тебя остался сын. И женщина, которую ты когда-то любил и столько лет считал мертвой, на самом деле жива. И я думаю, что теперь мы с тобой обо всем договоримся…

Судя по тому, что в некоторых местах сквозь поры бетона сочилась вода, дела во внешних тоннелях обстояли совсем худо. Сергеев особых иллюзий не питал и к смерти был готов. К нехорошей смерти. От вонючей воды, жидкой, творожистой грязи. И к тому, чтобы встретиться с Мангустом, он тоже успел морально подготовиться. Превращение из охотника в дичь было для него тяжелым ударом, но случалось не в первый и даже не во второй раз.

Достаточно было вспомнить Лондон, куда он въехал в белом костюме, а выехал в брюхе транспортника со скованными за спиной руками.

И берлинскую эпопею, случившуюся аккурат перед тем, как рухнула Стена. В Берлине все складывалось еще хуже, но все-таки Сергеев вырвался сам и подопечных вывел, хотя на хвосте висели обе немецкие контрразведки и румынская Сигуранца в придачу! Так что переквалифицироваться из палача в жертву и обратно было не внове. Просто интуиция подсказывала Михаилу, что в тайных тоннелях затопленного метро обратной метаморфозы может не произойти. Не хватит времени. И удачи не хватит.

Мангуст сыграл, как учил, — на опережение.

Вот только что Сергеев, безошибочно взявший кровавый след, буквально наступал на пятки бывшему куратору, а вот — дверца мышеловки захлопнулась, и тот, кто только что ощущал себя котом, понял, что на самом деле он мышь.

Мангуст знал шаги Сергеева наперед и, не исключено, что и покойный ныне «язык» оказался в штаб-квартире не случайно — все предусмотрел мудрый Андрей Алексеевич. Даже технику допроса, которой будет пользоваться бывший воспитанник и друг.

Сергеев остановился и прислушался. За стальной перегородкой мерно, словно сердце гигантского динозавра, стучал какой-то механизм. Невидимые машины заставляли вибрировать металлический настил у него под ногами, подрагивать акриловые светильники, подвешенные на тонких стальных тросиках. От тревожного звука внутри костей возникало странное дрожание — так дрожит от биения тысяч крылышек плотная оболочка осиного гнезда. Казалось, еще несколько секунд — и наружу вырвется разъяренный рой, выплеснется в коридоры и туннели, заполнит смертоносной, желто-полосатой массой омерзительный, как мокрая вата, воздух…

Но ничего не происходило. Настоящая смерть неслась по бетонным трубам, смывая все вокруг, а здесь… Здесь надо было опасаться не насекомых, не пульсирующих мертвых машин и даже не взбесившейся стихии, а живого, реального человека: облысевшего, высохшего, скрученного из жил, мышц и неудовлетворенных амбиций. Бывшего кумира, спасителя, для которого в жизни не осталось ничего, кроме всепоглощающего желания пробиться в высшую лигу. Человека, для которого убить никогда не представляло проблемы, а уж теперь, после того, как он сделал то, что сделал…

«Стоп! — сказал сам себе Сергеев. — Ты ни в чем не уверен. Ты ничего не знаешь наверняка. Нет свидетелей. Нет документов. Ничего у тебя нет. Ничего, кроме слов Кручинина. Кроме предположения и свидетельства человека, пережившего психологические травмы такой силы, что любой неподготовленный просто сбрендил бы окончательно и бесповоротно. Да на Сашку у конторских психиатров история болезни толщиной с полное собрание сочинений Ленина! Кто ж ему поверил бы, кроме меня?»

И толком-то Кручинин ничего не сказал. Были намеки со стороны Мангуста. Был пещерный страх, объявший Сашу после этих намеков. И был свершившийся факт, реальность которого Сергеев не мог осознать по сей момент. Он просто не мог представить себе, что город, который он так любил, перестал существовать. Он не мог вообразить, что по плодородным, залитым ярким летним солнцем долинам прокатилась смертоносная, ядовитая волна, и те люди, которых он еще вчера знал живыми, те кого он любил, презирал, ненавидел, превратились в ничто. В воспоминание. В изгрызенные разложением, распухшие тела. В мертвые, уродливые оболочки, заполняющие дома, подвалы, улицы, плывущие по руслам вскипевших изотопной мутью рек.

Он не хотел в это верить. Но не мог не верить. Его разум сопротивлялся, корчился от самой мысли о том, что женщина, дыхание которой он все еще чувствовал на своем плече, больше никогда не скажет ничего в телефонную трубку своим ни на что не похожим, хриплым голосом. И Маринка…

При мыслях о девочке, которую он привык считать своей дочерью, горло у Сергеева перехватило, словно железным обручем, глаза опекло огнем и даже дыхание, вырывавшееся из ноздрей, стало горячим выдохом дракона. Умом он понимал, что Мангуст может не иметь к случившемуся никакого отношения. Но интуиция криком кричала обратное, и Михаил, привыкший всю жизнь прислушиваться к ней, шел в распахнутую ловушку, ни на секунду не сомневаясь в правильности выбора и справедливости обвинений.

Там, где коридор начал уходить вправо, уровень тоннеля понизился. А правая стена из «сильно потеющей», покрытой крупными каплями испарений, превратилась в настоящую водяную завесу. Вода, правда, под ногами не хлюпала, но тускло поблескивала в прямоугольных проемах металлического настила. Из нее, словно спины водяных змей, то и дело выныривали, то вновь исчезали под черной поверхностью, вьющиеся кабеля.

За поворотом открылась еще одна решетка с заблокированным скотчем язычком замка. Она отгораживала тупик, в котором Сергеев нашел люк с цифровым запором, приветливо мигавшим зеленой лампочкой «разблокировано».

Этот люк… Сергеев видел подобные схроны неоднократно. В той, другой своей жизни…

Ноги болели у щиколоток и колено крутило от сырости так, словно им занялся настоящий борец сумо. Михаил сел у металлического оголовка, опершись спиной на хлюпающую влагой стену. Пистолет он протер полой куртки — не помогло. Мелкие капельки покрывали вороненую сталь белесой сыпью. Последняя сигарета, завернутая в целлофан, превратилась в кисло пахнущую, коричневую жижу, и Сергеев с омерзением отшвырнул ее от себя.

Надо было спускаться вниз.

Там, за плотно прилегающей массивной крышкой, должна была быть добротная лестница, параллельно которой расположены направляющие подъемного механизма. Сама платформа грузового лифта всегда закрепляется в нижнем положении, а механизм тщательно консервируется, но прибывшей на место группе ничего не стоит привести его в готовность за десять минут. Если энергии нет, подъемник работает на гидравлике с ручным приводом.

Сергеев поискал глазами маркировку на кромке оголовка и, порывшись в памяти, определил, что «закладка» должна быть очень большой. Таких на весь бывший СССР было сделано меньше сотни штук, а в Москве, которая по всем планам должна была в любом случае сопротивляться до последнего живого бойца — то ли три, то ли четыре, точно он не помнил.

Его бывшая Родина всегда страдала разновидностью паранойи. Никто из ее вождей не чувствовал себя в безопасности. Отовсюду оплоту свободы и справедливости грозили враги внешние, одолевали неизводимые ни одним дустом враги внутренние. Не дремали и облеченные властью завистники разных уровней. В общем, единый и могучий, всегда был готов противостоять любому воздействию извне и любой провокации изнутри.

Для того чтобы городские и лесные партизаны не чувствовали себя оторванными от ресурсов, КГБ СССР практически на все территории страны, в городах и за их пределами, были оборудованы склады, предназначенные для снабжения отрядов сопротивления или карательных подразделений, действующих в условиях гражданской войны, оружием, средствами связи, медикаментами и продовольствием. Практически все схроны были построены теми же подразделениями, что возводили укрепрайоны и ракетные позиции, и, что главное, по тому же принципу — склад представлял собой автономную единицу, со своим энергоснабжением, вентиляцией, и оборудовался системами защиты по первому уровню. Первый уровень защиты означал, что проникновение в складские помещения без знания специальных кодов (а для каждой точки они были свои, да еще и «плавающие») не представлялось возможным и грозило любопытным или мародерам смертью от достаточно хитроумных систем противовторжения. Сергеев, имевший больше отношение к СВР, чем к деятельности ГБ на территории экс-СССР, доступа к картам расположения закладок не имел, но в свое время провел очень доверительную беседу с Колычевым.

Склад, возле которого он сидел сейчас, затаившийся в глубине коридоров московского метро, был большим складом городского типа. Такие имели несколько автономных выходов на поверхность (входы в хранилища прекрасно маскировались в колодцах телефонной сети, трансформаторных будках, подсобных помещениях крупных котельных и подвалах старых домов), собственную систему приточной вентиляции, автоматическую систему пожаротушения и охраны. Кодовый замок озорно подмигивал зеленым, приглашая Сергеева спуститься вниз — туда, где его, несомненно, ждал Мангуст — истребитель змей, подстерегающий свою добычу. Михаил понимал, что другого пути нет: из этих коридоров ему не выбраться, пока не спадет вода, даже если он откажется встретиться с бывшим куратором лицом к лицу. Только вот отказываться от схватки Сергеев не собирался в любом случае. Они должны были закончить смертельный спор, начатый много лет назад в Киеве, и победителем мог оказаться только один из них.

Тот, кто останется живым.

Оставалось сделать шаг, приподнять рычагом крышку люка и начать спускаться по лестнице, ощущая всем телом, как над головой гидравлика ставит на место бетонно-металлический сэндвич, и толстые круглые засовы входят в пазы, намертво замыкая вход.

Он снова протер «макаров» полой мокрой куртки и шагнул вперед, поворачивая рычаг отпирания. Зашуршали, раздвигаясь, мощные гидравлические толкатели. Из люка пахнуло мертвым воздухом — на удивление сухим и безвкусным, словно крахмал.

Сергеев начал спуск вниз, держа пистолет в левой руке. Лестница упиралась в красноватый сумрак, испускаемый дежурными лампами, пол в полумраке был не виден, и у Михаила создавалось впечатление, что он медленно погружается в клубящуюся в колодце взвесь.

Звук, который казался ему гудением осиного гнезда, стал слышен много лучше, и теперь даже человек с буйным воображением не назвал бы его живым — где-то совсем рядом гудели насосы, лязгало железо приводов, жужжали моторы и тянуло из темно-красного зева прохода запахом разогретого механизмами машинного масла.

Он не стал спрыгивать с последней ступени, руководствуясь интуицией, и, как всегда, интуиция подсказала правильно — тут вполне можно было свернуть себе шею. Металлический пол был покрыт тонким слоем масла, словно ледяной пленкой — оно брызгало из щели в стене, в ритме работы какого-то механизма, расположенного за клепаными металлическими листами у самого дна колодца. Если судить по количеству вытекшей жидкости, механизм был запущен недавно.

Сверху раздался похожий на вздох звук — крышка люка плотно легла в пазы и одновременно с этим масло брызгать перестало. Пульсирующий стук тоже прекратился. Время было беспощадно не только к людям, но и к машинам. Изготовленные десятки лет назад прокладки высохли и вскоре тем, кто придет за запасами, надо будет пользоваться ручным приводом отпирания.

Сергеев почти лег, прикасаясь щекой к металлическим плитам пола и посмотрел вдоль коридора. Так и есть! У самого низа располагались инфракрасные датчики. Увидеть перекрещенные лучи без дыма Михаил не мог, но сами детекторы и отражатели рассмотрел хорошо. Проверять, есть ли такие же в колодце, было поздно, но логика подсказывала, что есть и о его присутствии система уже знает. А, значит, знает и Мангуст. Спасибо, Андрею Алексеевичу, хоть огнеметы отключил. А ведь мог и не отключить!

В этот момент Сергеев вдруг догадался (и сам удивился, как это не пришло ему в голову раньше!), что Мангуст хочет не просто уничтожить его, а стать перед ним лицом к лицу и в очном соревновании принять у своего ученика последний экзамен. Ему и в голову не могло прийти, что он может проиграть. Только победа! В этом была сила Мангуста. В этом была его слабость.

Сергеев усмехнулся.

Да, в этом отношении до Мангуста ему было далеко. Сомнения. Всегда сомнения. Но только до момента, как начинал действовать. Или после того, как действовать заканчивал.

Последняя дверь была приоткрыта. Над ней горела пыльная лампа в металлической оплетке. Дальше была темнота. Мрак. Тут, у порога, еще можно было сомневаться в правильности принятого решения. Дальше — уже никак.

Сергеев сомневаться не стал. Он скользнул в приоткрытую дверь, словно королевская кобра — одним движением, — волнообразно сыграв мышцами спины. Для стороннего наблюдателя, например того, кто в этот момент держал дверь под прицелом, внизу, над самым порогом на мгновение мелькнула тень.

Скорее почувствовав, чем увидев стеллажи (глаза еще не адаптировались к темному помещению), Сергеев перекатился через правое плечо и тут же сделал два кувырка вперед, еще один влево, распрямился из положения «ежа» и замер, оказавшись под массивной полкой, не провисшей ни на миллиметр, несмотря на возраст.

— Браво, Умка, — раздался голос Мангуста. Тот располагался где-то правее и выше. На каком расстоянии находился куратор, определить было невозможно — между полками бродило глухое эхо. — Зачет за вход!

Сергеев отвечать не стал. Мангуст мог быть не один.

Справа почти неслышно кто-то пробежал десяток шагов и остановился. И тут же слева тихонько металл коснулся металла — не звякнул, не лязгнул, а именно коснулся.

Мангуст был не один.

Еще несколько шагов сзади. Ботинки на каучуковой подошве. Тяжелый. Килограмм под сто, не меньше. Совсем рядом. Интересно, они в «ночниках» или нет? Если в «ночниках», тогда дело швах — воевать, ползая под нижними полками, невозможно. Пристрелят, как крысу.

Теперь он слышал троих. Сергеев закрыл глаза и медленно их открыл, но тьма не превратилась в серость. В хранилище было очень темно, так темно, как это может быть в абсолютно изолированном подземном помещении. Свет, сочившийся через приоткрытую дверь, в счет можно было не брать — он вяз во мраке через пару метров от входа.

Зрение было бесполезно. Оставался слух и надежда на то, что он сможет изменить правила игры, установленные Мангустом. Мангуст хотел боя в темноте — он должен воевать при свете. Нужен свет. Обязательно. Такое помещение должно освещаться, и неплохо. Андрей Алексеевич свет погасил и расставил своих людей в ботинках на «резиновом ходу» так, чтобы Сергеев сразу попал в «котел».

«Он ждет меня на земле, — подумал Михаил, вылавливая из темноты каждый подозрительный звук. — А я поднимусь в небо».

Тем же змееподобным движением он выскользнул из-под полки и, словно белка на сосну, взлетел по стеллажу вверх. Опоры, которые он нащупал, лежа на полу, были рассчитаны на большой вес — минимум пять ярусов, но ярусов оказалось четыре, и Сергеев больно треснулся макушкой о нависающий над ящиками потолок.

Взобраться наверх бесшумно не получилось, можно даже сказать, совсем не получилось. Он нашумел, но нашумел для противника непонятно. Помощники Мангуста и сам куратор тоже совершили перестановки. Особенно неуклюж был тот, массивный — он не только не умел скрытно перебегать, но еще и дышал, как усталый осел — с присвистом.

— Что, Миша? Бегаешь? — спросил Мангуст, особо не маскируясь. Очевидно, это тоже входило в его план. — Я рад, что ты пришел. Ты так рьяно меня искал, что я не мог не пригласить тебя, кадет. Что за комедию ты устроил, мой юный друг? Что за глупый спектакль?

Второй, который двигался много лучше, под аккомпанемент голоса куратора, проскочил буквально в полутора метрах слева — через проход от стеллажа, на котором притаился Сергеев.

«Невысокий. Вес до 70 килограмм. Явный спец. Возможно конторский», — определил Михаил, представив себе по едва слышимым звукам, как, двигая ногами, словно настоящий танцор, перебегает между высоченными полками затянутый во все черное человек.

Сергеев протянул руку вверх и, сделав несколько аккуратных размашистых движений, нащупал толстую витую пару, прикрепленную к потолку. Теперь можно было определиться с местонахождением рубильника или щитка, где включается свет. По логике, он или отдельная щитовая должны были быть расположены рядом с входными дверьми. Рядом с витой парой шел провод сигнализации, а вот какой Михаил не определил: до датчика было не дотянуться. Если противопожарная… А что? Это неплохая идея…

Он перевернулся на живот и глубоко вдохнул запах вощеной бумаги — ею были проложены ящики, служившие ему опорой. Еще отчетливо пахло досками, старым металлом и солидолом. Консервы. Уложенные рядами, обильно смазанные банки, переложенные коричневой плотной бумагой. Которая плохо зажигается, но хорошо горит.

Словно огромная лягушка, Сергеев сделал несколько прыжков вперед, практически параллельно поверхности, на которой лежал, и снова замер, распластавшись.

— А я тебя слышу… — произнес Мангуст негромко. Он перемещался недалеко от Михаила, не удаляясь и не приближаясь к нему, — двигался перпендикулярно проходу, к которому Сергеев был обращен лицом. — Умный мальчик! Ты уже не на земле, правда, Умка? Ищешь нестандартное решение?

Мангустовы помощники тоже не стояли на месте. Один находился точно за его спиной. Второй, который был неуклюжее, перебегал справа.

«Они отрезают меня от входа, — подумал Сергеев, — для того, чтобы гнать, как зайца, внутрь склада. Ну, сейчас устрою вам танец с саблями!»

Он снова ощупал потолок, но датчика сигнализации не обнаружил. Провод уходил под прямым углом, и Михаил перепрыгнул на соседний стеллаж, сократив расстояние до Неуклюжего. Датчика не было. Сергеев прыгнул снова и едва не улетел вниз — под ним были уже не деревянные ящики с консервами, а металлические кофры с гладкой, скорее всего, крашеной поверхностью. Он чудом не сорвался, вцепившись влажными пальцами в металлический рубец замка, громыхнул ботинками по полке и тотчас же снизу ударила короткая автоматная очередь. За тот миг, что пули вырывались из ствола укороченного АК вместе с языком порохового пламени, Сергеев краем глаза успел рассмотреть стрелявшего. Он действительно был массивным, как несгораемый шкаф, и с наростом ПНВ на лице. Стрелял он навскидку, на звук и очередь ушла в «молоко», зато ослепил себя парень наверняка.

— Не стрелять! — рявкнул Мангуст своим металлическим голосом.

Пользуясь моментом, Михаил снова перемахнул на стеллаж с тушенкой и ловко, как краб, побежал на четвереньках по направлению ко входу, от которого его пытались отсечь.

— Он наверху! — голос у Неуклюжего оказался низкий, хриплый. — Я его видел.

— Попал? — спросил Мангуст.

— Нет, — отозвался Неуклюжий. — Очень быстро все было. Мазанул, Алексеевич.

— И хорошо, что мазанул, — сказал Мангуст и хохотнул, как каркнул. — Повезло тебе, Умка.

Сергеев подумал, что повезло, скорее, толстяку, что пистолет был в кармане куртки, а руки заняты тем, чтобы удержаться от падения. Промазать с такого расстояния Михаил не смог бы, даже если бы захотел.

Он снова потрогал руками потолок над собой и, нащупав решетчатый цилиндрик датчика, беззвучно растянул рот в улыбке. Вот так-то лучше будет…

На подготовку запала пришлось потратить один из патронов ПМ. Сергеев зубами выкрутил из гильзы пулю и на ощупь высыпал порох на вощеную бумагу. Потом заправил образовавшийся запал и несколько кусков похожей на жирную кальку «вощенки» в корпус датчика.

— Что ты там шарудишь, как таракан? — спросил Андрей Алексеевич. — Шурши не шурши — норку все равно не выроешь. Рано или поздно придется спуститься, Миша. Ты так искал встречи со мной, так почему не подходишь поздороваться?

«Сейчас», — ответил Сергеев про себя и поднес зажигалку к самодельному запалу. Он сменил позицию на секунду ранее, чем вспыхнул порох. Выпущенная снизу очередь раздробила несколько ящиков, но никакого вреда Михаилу не нанесла.

А система, как оказалось, сохранилась на славу — дождевальные установки и аварийное освещение пришли в действие ровно через тридцать секунд после того, как вспыхнула набитая в датчик бумага. С потолка хлынул красный, тревожный свет и потоки пахнущей гнилью воды из пожарных резервуаров.

И вместе с ними с потолка, как раз на голову Неуклюжему, выбранному первой жертвой, обрушился и Сергеев.

Толстяк как раз стаскивал с физиономии ПНВ и последнее, что он увидел в жизни, был незнакомый ему худощавый человек в грязной и мокрой одежде, с лицом, выпачканным чем-то жирным. На этом лице, в темных провалах глазниц, мрачно мерцали глаза. Толстяк испугался, как не пугался никогда в жизни (тем более что человек возник перед ним совершенно беззвучно, просто появился, как чертик из шкатулки), и хотел было крикнуть, но не успел.

Сергеев подхватил оседающее тело, аккуратно снял с шеи покойника ремень АК, расстегнул пряжку подсумка и снова взмыл вверх, под потолок.

И вовремя.

Тот, второй, ловкий, выскочив на середину прохода, ударил из автомата аккурат в то место, где Сергеев и был несколько мгновений назад. Пули попали в лежащего толстяка, застучали по бетону и со звоном запрыгали между стеллажами.

Но Михаил уже несся поверху, перепрыгивая через проходы, и только чудом успел заметить, что в красном свете аварийных ламп и веером летящих водяных струях мелькнула еще чья-то темная фигура. Он прыгнул вниз на доли секунды раньше, чем очередь, выпущенная Мангустом, вспорола воздух.

Сергеев больно ударился плечом, его отбросило в противоположную сторону, едва не выбило из рук автомат, но он уже бежал по бетонному полу склада, готовый в любой момент снова взлететь вверх. Рядом с ним, через несколько рядов, мчался Ловкий, на полу уже хлюпала вода, и бег его был слышен отчетливо, несмотря на шум работающих дождевальных установок и монотонный вой сирены тревоги. Сергеев отчетливо представлял себе, как Ловкий перекатывается на полусогнутых, наполовину развернув корпус в его сторону, готовый к стрельбе в тот самый момент, как оба они выскочат на перпендикулярный проход.

За несколько метров до пересечения Сергеев упал на живот и заскользил по водяной пленке, выставив в сторону Ловкого трофейный АК и нажимая на курок. Пули веером рассыпались под стеллажами, рикошетируя от бетона и металлических уголков. Ловкий уже начал было подпрыгивать, но не успел — отскочившая от полки пуля — уже и не пуля вовсе, а просто бесформенный кусок металла — попала ему в колено, под чашечку, и прыжок превратился в падение. В падение неуклюжее, с отчаянными попытками удержаться и не попасть под свинцовую плеть, свистевшую над самым полом. Он рухнул вниз и остаток очереди прошелся по нему сбоку, дробя кости и плющась о жилет, а последняя пуля пробила шею под ухом и вылетела через висок с другой стороны.

Как и задумывал Ловкий, они попали в проход между стеллажами одновременно, но живым уже был только один.

Сергеев выщелкнул пустой магазин, вставил новый и дослал патрон в ствол.

— Мангуст! — позвал он.

Куратор был недалеко от него, но не рядом, на расстоянии. Он по звукам понял, что произошло, не стал спешить, сокращая дистанцию, и теперь игра становилась настоящими «кошками-мышками».

— Мангуст!

— Что, Умка? — отозвался Андрей Алексеевич. — Мы остались вдвоем?

— Угадал, — сказал Сергеев, подходя к убитому. — Теперь только ты и я. Ты рад, Мангуст?

Куратор не ответил. Сергеев знал — тот уже ищет позицию, дающую ему преимущество в бою.

В подсумке Ловкого были два «рожка» и граната. Михаил сунул их в карманы и произнес громко в тревожную, мерцающую полутьму.

— А я рад, Мангуст. Нам давно пришла пора поговорить наедине и выяснить, кому из нас уходить.

Он не ожидал услышать голос Мангуста в ответ, но тот прозвучал, надорванный, хриплый, как крик чайки.

— Ты прав, Умка, — произнес куратор из-за стены дурно пахнущего дождя. — Мы так похожи, что вдвоем нам тесно на этом свете.

И они начали танец.

Сергеев был моложе, но в данной ситуации возраст не играл решающей роли. Соревнование шло не на выносливость, а на опыт и хитрость. А Мангуст — опытнее на пару десятков лет, и его персональное кладбище было гораздо обширнее, чем у Сергеева. Но куратор числился хорошим педагогом, а Сергеев хорошим учеником, и ни один из них не имел явного преимущества. Решить исход поединка могла случайность. Один выстрел. Одна допущенная ошибка.

Михаил крался вдоль штабелей ящиков, расставленных на стеллажах, весь превратившись в слух. В нескольких десятках метров от него так же бесшумно, привидением, скользил Мангуст. К шуму дождевальных машин и вою сирены добавился гул над головой. Облокачиваясь на стойки, Сергеев чувствовал сильную вибрацию. Мангуст использовал тактику боя, предложенную Сергеевым, то и дело меняя уровень передвижения и его темп. Используя одни и те же приемы они оставались недосягаемыми друг для друга. И в том случае, если один из противников не придумает что-то новенькое, ситуация станет по-настоящему патовой.

— Сергеев, — окликнул его Мангуст, когда обоюдное бессилие стало очевидным. — Кадет, есть предложение! Послушаешь?

— Давай…

— Чего тянуть резину, Сергеев. Через час или два я тебя достану…

— Или я тебя.

— Или ты меня, — легко согласился Мангуст. — Но, скорее, я тебя.

— Не мечтай, Мангуст. Лучше сразу застрелись!

Куратор рассмеялся.

— Сам застрелись, Умка… Научил на свою голову. Сколько я раз вытаскивал тебя, Сергеев? Помнишь?

— Да, — отозвался тот и спросил чуть погодя: — Жалеешь?

— Не-а, — ответил куратор весело. — Чего жалеть-то? Работа у меня была такая: вас, дураков, учить да вытаскивать. Я и справлялся, как мог… Честно говоря, не думал, что под конец жизни мои воспитанники будут моими основными противниками.

— Слушай, Мангуст, зачем ты в это все ввязался? Ведь понятно было, что никто тебе спасибо не скажет…

— Во что ввязался, Умка?

— То, что произошло на Украине — твоих рук дело?

Куратор даже не рассмеялся — заухал утробно знакомым «марсианским» смехом.

— Миша, в жизни столько неразгаданных тайн! Знаешь, оказывается кто-то убил Тутанхамона? И до сих пор неизвестно кто! А Кеннеди? Ты знаешь, кто его застрелил? Нет? Но это не я! Честное слово — не я… Кто тебе такую ху…ню сказал? Сашка, что ли?

— А ты его за это убил?

— Я? — деланно удивился Мангуст. — Я Кручинина и пальцем не трогал. Хотя и стоило, за длинный язык.

Он врал, не стараясь придать своим словам даже толики правдоподобия. Врал, издеваясь над собеседником, зная наверняка, что ничего, кроме предположений, у Сергеева в запасе нет.

— Ты из меня делаешь настоящего злодея, — продолжил Андрей Алексеевич. — Этакого демона во плоти. А я не демон. Я солдат, Умка. Знаешь, такой вот честный служака! Вечный сержант, обреченный возиться с недоумками-салагами.

— Ты же хотел стать ферзем?

— Ферзь — фигура жертвенная, — заметил Мангуст резонно. — Любая пешка может стать ферзем при наличии удачи и отсутствии совести. Не очень-то и хотелось. Вернее, хотелось, да не очень!

— Или просто не получилось! Чего тебе не хватило?

— А почему ты решил, что мне чего-то не хватило? — осведомился куратор. — Мне хватило всего. Но я ничего и никогда тебе не скажу. Есть тайны, которые никогда не всплывают наружу. И ни одна самая красивая и обстоятельная гипотеза не сделает их доказанным фактом. Понимаешь?

— Ну конечно, — на это раз иронии в голос подпустил Сергеев. — Тайну ты унесешь с собой в могилу!

— Нет. Тайну унесешь в могилу ты! Хочешь знать правду? Я скажу тебе правду. Но только в тот момент, когда перережу твое горло, Умка! Как тебе такой договор? Годится? Давай выйдем друг к другу! Ты и я, Умка. Больше не осталось никого. Ты и я — без оружия. Голыми руками.

Сергеев молчал.

— Что боишься, кадет? Я ведь старше тебя, почти старик! Что для тебя, супермена, сломать спину какой-то старой вешалке? Давай, Миша, решайся! Не откажи в удовольствии любимому учителю…

— За что ж ты меня так ненавидишь, Андрей Алексеевич?

Мангуст сделал паузу, и Сергеев, почти не напрягая воображения, увидел куратора, привалившегося к стеллажу, мокрого, похожего на ожившую мумию.

— Ты мог бы стать мной, Умка, — проговорил Мангуст из-за стены искусственного дождя. — Ты был талантлив, самолюбив, и все, что тебе надо было сделать для успеха — перестать сомневаться. А ты — сломался.

— Нас предали тогда, в Гаване.

— Плевать. Так было надо. Я тебя не предал. Я выволок тебя и твоего дохлого дружка-кастрата из той заварухи. Я бы каждого из вас выволок на себе. И выволакивал. Когда мог. Что замолчал? Я говорю неправду?

— Ты говоришь правду, — сказал Сергеев.

Больше сказать было нечего.

— И все, что от вас требовалось — оставаться верными. Стране, идее, Конторе, которая была для вас мамой и папой…

— И тебе…

— Да, блядь, и мне! — заорал Мангуст, теряя выдержку. — Мне прежде всего! Потому, что вы — это я! Все, что у меня было, я отдал вам! Вашему выводку! Ни семьи, ни бабы, ни детей! Ничего! Вы и долг! Я пришел к тебе — и что увидел? Абажуры! Кресла! Диваны! Барышня вся из себя такая ломаная, с сигареткой… А у меня вся жизнь — в казарме. Чтобы страна моя шагала железной поступью! Чтобы вы, дети мои, гордились делом, которому служите!

— Нету той страны, — произнес Сергеев негромко.

От ненависти, заполнившей до отказа все огромное помещение склада, ему стало жарко. Он понимал, что это иллюзия, но ничего не мог с собой поделать.

— Нет той страны, Мангуст, — повторил он. — И нас почти не осталось. Кто в джунглях лежит, кто в песках, кто под водой остался. И железной поступью никто уже не ходит…

Мангуст рассмеялся.

— Дурак ты, Умка. Было бы дело, а наследники найдутся. Неужели ты думаешь, что такая система могла исчезнуть бесследно? Затаиться — да! Притвориться мертвой — да. Но не исчезнуть. Страна не испарилась, изменились границы, но, поверь мне, это временно. Пока мы у дел, рекомендую прислушиваться… Это я по поводу поступи, кадет! Не питай иллюзий: зверь никогда не спит, зверь выжидает… Ну, так что? Ты выходишь?

— Выхожу, Андрей Алексеевич, не бойся… — ответил Сергеев и, положив автомат на полку стеллажа, медленно встал.

— Слава богу, — шептала Саманта, покрывая лицо Сергеева мелкими, короткими поцелуями. — Слава богу! Ты живой, Мишенька! Ты живой!

От нее пахло небом, бензином и старой летной кожанкой.

Она появилась в небе внезапно — так появляется ястреб, скользящий над полем в поисках добычи. От базы Вампиров до кибуца было всего ничего — километров тридцать. Это пешком шагать — день перехода, а на мотодельтаплане тридцать минут лету. Сам мотодельтаплан теперь валялся на мерзлой пашне, неподалеку от «хувера», который все еще не ввели под маскировочную сеть. Он был похож на птицу со сломанными крыльями. Или рухнувшего на землю механического Икара.

Саманта выскользнула из привязных ремней почти в тот же момент, как ее ноги коснулись земли, побежала к Сергееву, увязая в снегу, и ребра Сергеева хрустнули в ее объятиях. Дыхание почти остановилось — за то время, что они не виделись, слабее Сэм не стала.

— Я думала, тебя уже нет! — выдохнула она. — Сергеев, мне сказали, что тебя уже нет!

— Глупости. Я живой.

Она внезапно оттолкнула его, но не сильно — Сергеев только пошатнулся, — и принялась вытирать себе лицо, украшенное красными отметинами от летных очков. Глаза у нее заблестели, и Михаил вдруг понял, что предводительница Вампиров плачет. Ну, почти плачет. Сэм, несгибаемая Саманта, родившаяся с крыльями вместо рук и мотором вместо сердца, не могла сдержать слез.

— Я вижу, что ты живой, — некрасиво кривя рот, выговорила она и тут же попыталась улыбнуться. — Вижу. Я так рада…

— Я тоже рад, Сэм, — произнес он и понял, что говорит искренне.

Он не скучал по ней. То, что они стали любовниками когда-то, ничего для Сергеева не значило. Оба погрелись у чужого костра. Оба. И никто никому ничего не был должен. Это просто случай. Не слабость, а именно случай. Они протянули друг другу свои тела, как протягивают руку помощи другу и расстались на следующий день, сохранив не воспоминание о плотских утехах (они особо не удались да сколько их было и еще будет), а то ощущение подарка, чувство живого тепла, которое помнят спустя годы.

Есть такая редкая разновидность дружбы между мужчиной и женщиной, которая не нуждается ни в постоянном общении, ни в повторной близости — важен сам факт, что есть где-то далеко человек, сама мысль о котором согревает тебя на расстоянии. Достаточно сознания, что этот человек жив и, возможно, тоже думает о тебе. Хоть иногда.

Он не скучал по ней. Но всегда помнил, что она есть.

Сэм обняла его за плечи (Сергеев в который раз отметил, что они практически одного роста) и опять поцеловала, неловко, словно клюнула. Губы у нее все еще были холодными. Полет со скоростью в шестьдесят километров в час при морозе минус десять градусов, пусть и на малых высотах, удовольствие еще то!

— Откуда ты узнала, что я здесь? — спросил Сергеев. — По радио сообщили?

— Ага! — радостно кивнула она. — Они когда увидели эту вашу кастрюлю, так до смерти перепугались. Думали какой-то новый танк испытывают… Начали мне кричать по уоки-токи, а я уж было решила эскадрилью поднимать!

— Какую эскадрилью? — не понял Сергеев. — Откуда у тебя эскадрилья?

— Да было у нас тут, — махнула рукой Сэм. — Чего там… Потом расскажу. Мы тут с ребятами… Ну, в общем, у меня сейчас человек тридцать наберется. Даже пять девок-пилотов есть. И таких вот тарахтелок мы штук пятнадцать собрали… Моторчик от газонокосилки, десять метров ткани, бутылка с «Молотовым» — и готов боевой истребитель танков.

— Ты шутишь? — спросил Сергеев недоверчиво и тут же почувствовал, что она говорит правду. Чистую правду. И ее ребята на этих вот газонокосилках с крыльями действительно закидывали бронетехнику «коктейлем Молотова». И вернулись, наверное, далеко не все. — На вот на этом — против танков?!

— А чего? Что нам — соколам — танки? — Саманта внезапно подмигнула. — Они что — не горят? Еще как горят! Пошли! Сказала же — потом расскажу!

Они ухватили мотодельтаплан за алюминиевую раму и бодро потащили к массивным, сложенным из бревен воротам, которые уже были распахнуты настежь. Возле них «хувер» портил воздух черным выхлопом, гудел винтами, поднимая белую пыль, и медленно протискивался внутрь, в спасительную тень маскировочных сеток, через узковатые для такой туши створки. Из люка торчала голова Мотла, Вадик был за рычагами.

— У тебя сколько осталось из тех, кого я знал? — спросил Сергеев, заранее догадываясь, что ответ будет безрадостным.

— Мало, Миша. Очень мало. Человек пять-семь. Год был тяжелый.

— Игорь?

— Живой. Ранен был, горел даже. Но живой. Мы недавно опять самолет угнали. Так что есть у нас новый «кукурудзер»!

Обогнув ревущий «хувер», они вошли на территорию кибуца, напоминавшую, скорее, форт времен покорения Дикого Запада, а уж никак не мирное крестьянское поселение. Высокий частокол из неотесанных бревен окружал несколько десятков крепких срубов, расположенных таким образом, чтобы в случае прорыва периметра каждое строение стало отдельной маленькой крепостью. По углам над частоколом возвышались сторожевые башни, смотрящие на лес узкими глазницами стрелковых бойниц. Между шелушащимися сосновыми бревнами торчали сторожко пулеметные стволы. Над всей территорией поселения была натянута огромная, сшитая из кусков, маскировочная сеть — по случаю зимы, почти белая.

Сергеев небезосновательно полагал, что ООНовцам и россиянам о существовании кибуца хорошо известно. Любая аэрофотосъемка определила бы местонахождение поселения с точностью до нескольких метров. Можно спрятать оборонительные сооружения и жилые дома, но спрятать многокилометровые ленты обработанных полей не под силу никому. Известно было о поселении и местным джентльменам удачи. Многие из них приходили сюда с целью разжиться оружием и продовольствием, но вот ушли обратно в Зону далеко не все. Ребята Равви воевать умели. Оно и понятно — им было, что защищать.

А вот почему не выжигали такое осиное гнездо, расположенное к тому же неподалеку от границы, всемогущие патрульные войска понятно не было. Но факт налицо — кибуц не трогали вот уже несколько лет. Может быть, наблюдали. А, может, оставили, как приманку, как отвлекающий фактор для множества банд, рыскающих в окрестностях некогда славного града Киева.

Кибуц был полон людей. Ничего удивительного: зимой все население толклось внутри ограждения — ему просто некуда было деваться. Сельхозработ не намечалось, хозяйственные дела делали дежурные пятерки, вышедшие в наряды несли боевое охранение. Остальные работали по дому или маялись. С развлечениями в кибуце было туговато. Были книги, собранные в развалинах безо всякой системы. Старые глянцевые журналы, будто бы пришедшие из другого мира — впрочем, так оно и было. Того мира, где на зеленых лужайках стояли странные, бестелесные женщины в шифонах и шелках больше не было. Более того, многие из тех, кто сегодня жил в кибуце, уже не имели о том мире внятных воспоминаний. С тем, что осталось за границами зоны поселенцев связывал только телевизор со спутниковой антенной, но смотрели его редко и только летом. С октября по апрель солнечные батареи не могли зарядить достаточное количество аккумуляторов и электричество использовали исключительно для технических и медицинских нужд.

Зимой, вообще, было скучновато и поэтому встречать «хувер» вывалили практически все. Женщины, дети, подростки, взрослые мужчины. Навстречу прошли, синхронно кивая головами, двое в длинных, черных одеяниях, похожих на плащи, и странных вязаных шапочках. Стайка подростков, наряженных в самосшитые камуфляжные куртки на вате, прошмыгнула мимо. Один из ребятишек размахивал руками, что-то изображая, остальные смеялись. Несколько женщин в темном, трое насупленных мужчин в снайперских балахонах и с винтовками — похожих на тройку боевого охранения. Группа гражданских, но с автоматическим оружием: тут уже вперемешку мужчины, женщины и несколько подростков воинственного вида. На голове молодых вояк банданы, как у Вадима. Черные куртки наполовину расстегнуты, высокие ботинки, похожие на «берцы», с хрустом давят утоптанный с гравием снег. Будущий спецназ, гордость Равви, гордо прошествовал мимо, вежливо поздоровавшись. Много людей, много… И это хорошо. В прошлом году в кибуце жило почти триста человек. Похоже, что в эту осень и зиму набегов не было. Нет, не так… Набеги были всегда, каждый год. Просто они были малоэффективны. Ребятам повезло.

Некоторых из встретившихся на пути Михаил знал в лицо, некоторых нет, но все без исключения им с Самантой кивали, улыбались и они улыбались в ответ. Люди спешили к воротам, поглазеть на то, как Вадим с Матвеем пытаются протащить своего механического верблюда в игольное ушко. Сергеев не старался отыскать в толпе знакомый силуэт, но почти наверняка знал, что… Впрочем, это его не касалось. Это касалось Мотла.

Детей в поселении было немного. Тут можно легко ошибиться, мало ли их оставили по домам, но Михаил не первый год приходил в кибуц и проблему знал точно. Детишки навстречу им не бежали потому, что особо бежать было некому. До восьми доношенных беременностей в год. Не более того. В свою очередь, до годовалого возраста доживала половина новорожденных. Из числа колонистов за то же время гибли или умирали от болезней и инфекций минимум человек двадцать. Максимум случился в позапрошлом году, весной, когда поселение потеряло треть жителей от эпидемии. Сейчас форпост креп, но за счет пришлых. И никакой надежды, что проблема сама по себе исправится, не было.

«А не будь притока из-за границ, мы бы уже почти вымерли», — подумал Сергеев без грусти, просто констатируя факт. Тут не надо было делать переписи, все было понятно и так. Сколько еще? Год? Два? Три? А потом… Потом уже не будет «потом».

Мотодельтаплан весил всего ничего, но тащить его было неудобно. Во всяком случае гораздо неудобнее, чем на нем летать. Крылья неловко качались, заставляя носильщиков искать равновесие на ходу.

— Я все равно собирался к тебе… — сказал Сергеев, перехватывая дюралевую трубу каркаса поудобнее. Металл холодил ладони и пальцы начали коченеть.

В ответ на его слова в глазах Саманты сверкнули искорки, взгляд на миг сделался глуповато-счастливым. Сергееву стало по-настоящему неудобно, будто бы он старался обмануть ее, и он торопливо добавил:

— …по делу.

Она по-прежнему смотрела на него с улыбкой, но глаза потухли. Искорки канули в глубину зрачков. Бесследно.

— Какое дело, Миша?

Ни тени обиды.

Сергеев почувствовал себя настоящей сволочью. Но это были эмоции. А говорить нужно было о деле.

— Ничего для тебя необычного. Мне нужно будет переправить на ту сторону человека.

— Так в чем вопрос, Миша, — Сэм пожала плечами. — Не в первый раз. Переправим.

— Все не так просто, Саманта, — сказал Сергеев. — Во-первых, он ранен.

— А во-вторых? — она улыбнулась. — Ты, как всегда, оставил сюрпризы на десерт?

— Наверное, да. Его могут искать…

— Его могут искать… — повторила она. — Вот, значит, откуда ноги растут… Давай-ка мою птичку сюда определим, вот так…

Они молча втащили мотодельтаплан в просторный сарай с инструментами. Пол сарая был засыпан слегка подопревшей за зимние месяцы соломой, издававшей слабый запах дождливого лета.

— Ну вот… — выдохнула Саманта. — Так и согрелись. Идем твоим ребятам поможем, только медленно идем. На аудиенцию к Сорвиголове успеем, подождет… Есть у меня чувство, что нам с тобой надо поболтать до того…

— Аналогично.

— Ну и хорошо… Кого ты приволок, Миша? Что это за фрукт?

Рассказать всю предысторию за несколько минут Сергеев не смог бы при всем желании. Ничего не сказать тоже было бы невозможно. Сэм можно было доверять. В определенных пределах, конечно. И она имела право знать, кого везет, хотя бы потому, что от этого могла зависеть ее собственная жизнь.

— Его зовут Али-Баба…

Саманта ухмыльнулась.

— Ты не знаешь его имени?

— Его зовут Али-Баба, — повторил Сергеев. — Я знаю его под этой кличкой. Тебя же тоже зовут не Саманта…

— Ну, почему же… Меня как раз зовут Саманта.

Похоже было, что Сэм сильно удивилась.

— Ты разве не знал? Это не кличка, Миша, и не псевдоним. Когда-то в СССР приезжала американская девочка, Саманта Смит. Это было в тот год, когда я родилась. Все просто. 83-й. Ей аплодировал весь мир, и мои родители меня так записали в загсе… Намучалась я с этим имечком еще в школе. Зато, когда я выросла такой дылдой, мне очень подошло уменьшительное имя Сэм. Все очень просто…

«Вот и познакомились — подумал Сергеев с горечью. — А мне говорили, что она в действительности Ирина… Я же о ней ничего не знаю. Я спал с ней. Она помогала мне и моим друзьям. Это был, конечно, бизнес, но даже бизнес можно вести по-разному. Она вела его здорово. Мы знаем друг друга много лет, но случись что — и написать в эпитафии будет нечего. Ни ей обо мне. Ни мне о ней».

— Али-Баба — араб… — продолжил он и запнулся.

«Ну, как объяснить то, что невозможно объяснить? Как? Как рассказать о сложной системе противовесов, существующих вокруг Зоны?»

Сэм кивнула.

— Он сотрудничал с некоторыми людьми в России, а потом… Скажем так, возникли некоторые разногласия…

Сергеев подумал и исправил формулировку.

— …неразрешимые противоречия.

— Вот даже как… — протянула Саманта. — Неразрешимые, значит? А я-то думаю, чего это вдруг мой бывший шеф вышел на связь? Он теперь все больше по дворянским собраниям специализируется…

— Игорь вышел на связь? — искренне удивился Михаил. — Он же отошел от дел?

— Как видишь — не совсем.

— Мне говорили — совсем…

— Он мне еще неделю назад весточку передал. Через паренька моего. Его в Харькове прихватили, прямо на улице.

— Хороший у тебя почтовый ящик, — протянул Сергеев. — Просто песня, как хорош. ФСБшники?

— Ну, не Дед Мороз, конечно! — Саманта усмехнулась и покачала головой. — А что ты, собственно, возмущаешься, Миша? Хороший ящик! Отличный даже! Другого нет! По рации он на связь не выйдет, ты его заморочки знаешь. Посылать сюда курьера? Сам понимаешь, что случается с курьерами…

— Брось, Сэм! Ты же знаешь, что для Игоря с его связями организовать окно даже не минутное дело!

— Ошибаешься, — в голосе Саманты определенно прозвучала грусть. — Многое изменилось за последние полгода. Все не так просто, как было. И как хотелось бы.

Они подошли к воротам, возле которых собралась добрая половина населения кибуца. За бревенчатой стеной было уже тихо. Вадим заглушил моторы, так и не вогнав «хувер» в узкий проем. Зато хриплый баритон усталого коммандос звучал вовсю — он с кем-то пререкался.

— Так много поменялось? — спросил Сергеев.

Саманта хмыкнула, но без иронии, заменяя этим печальный вздох.

— Ты даже не догадываешься.

Они вышли на утоптанный снег перед массивными воротами.

Вадик действительно пререкался с теми самыми молодыми людьми, похожими на его собственных бойцов и выучкой, и осанкой, и уверенностью. Толпа слушала внимательно, но, если судить по выражениям лиц слушателей, шансов отстоять свою позицию у Вадима не было вовсе. И даже стоящий рядом Подольский позицию командира коммандос не усиливал.

— Ворота я снимать не буду, — отбивался круглолицый крепыш, явно старший в этой компании. — И нечего на меня орать! У меня свое начальство есть! Давайте вашу сетку — мы укроем! Без проблем!

— Это я ору?

Если судить по тону, Вадик был сильно раздражен получасовыми попытками ввести «хувер» на территорию кибуца.

— Я не ору. Ты еще не слышал, как я ору!

— Вот и не орите! — крепыш упрямо наклонил голову, словно собирался боднуть пришлых. — Не могу я ворота снять! Давайте, отгоните тазик в сторону…

— У нас там раненый, — мягко сказал Мотл. — Ты не шуми, сынок, сделаем все, как положено. Давай только раненого выгрузим… А, Миша! Ну, слава богу… Вадим, не кипятись!

— Это Саманта, — представил подругу Сергеев. — А это — Матвей…

— Очень приятно!

— Вадика ты знаешь?

— Да, — сказал коммандос. — Мы знакомы. Привет, Сэм!

Он сразу сбавил обороты, заулыбался.

— И мне приятно, — отозвался Мотл. — Я наслышан о «Вампирах»…

— Это я ему рассказывал!

Эти слова были произнесены густым, шаляпинским басом. Ну, почти шаляпинским…

Обладатель могучего голоса возвышался над толпой, как баобаб над саванной. Сергеев, который неоднократно видел и то, и другое, просто не мог подобрать более удачное сравнение. Роста в подошедшем человеке было за два метра, а шириной плеч он мог бы потягаться с любым борцом сумо — вот только даже зимняя одежда не могла скрыть полное отсутствие лишнего веса: мясо, мышцы, мосластые руки бойца, резко очерченные скулы и подбородок. И еще одно поражало в этом гиганте (каждый раз видя его, Сергеев не переставал этому удивляться) — непонятное, из-за разницы в размерах почти в два раза, но совершенно очевидное внутреннее сходство с миниатюрным, как статуэтка африканского божка, полковником Бондаревым.

Гиганта звали Сорвиголова. Полностью его прозвище звучало — Капитан Сорвиголова, и с юным героем Буссенара его роднили партизанские подвиги.

Мама с папой назвали сына Львом. Имя хорошее, но обязывающее. Как корабль назовете… Лева имя оправдал еще в юном возрасте.

Родился он лет на пятнадцать позже Сергеева и, как следствие, не застал даже подростком ни Советского Союза, ни тем более Советской Армии. На детство и юность Льва Левина пришлись самые тяжкие годы — годы агонии огромной страны — все рассыпалось, рвались связи, превращались в порох иллюзии нескольких поколений, а призрак голода и гражданской войны постоянно маячил на горизонте.

Родиться бы Леве в годы расцвета советской власти, и для него было только две дороги: либо к стенке за подрывную деятельность, либо в генералитет — руководить армиями и фронтами. Третьего было не дадено! Лева родился военным!

И пусть в роду у него генералов не наблюдалось, а значит, и стать генералом ему не светило ни при каких обстоятельствах, карьера у него получилась что ни на есть военная. Сергеев, жизнь которого напоминала статью из Soldgers of Fortune, слушая историю Сорвиголовы, не переставал удивляться столь диковинно сложившейся биографии.

Детали опасных и невероятных приключений Левина Сергееву были малоизвестны — сам Лев Андреевич о своей жизни рассказывал неохотно, зато Равви, знавший Сорвиголову еще до Потопа, кое-какими сведениями поделился. И если верить полковнику, а Равви редко передавал недостоверную информацию, то по жизненным историям Сорвиголовы можно было легко снять настоящий блокбастер.

Молодой офицер-связист Лев Левин побывал в плену в Ираке (во время второй войны в Заливе он прибыл туда в составе войск ООН), откуда попал в кровоточащий, воюющий Афган, к исламистам. Зачем он им понадобился, полковник Бондарев не знал, но если человека полтора месяца держат в подземной тюрьме, а если точнее — в обыкновенной яме, практически на одной воде, да еще и избивают строго по графику, то можно предположить, что делают это не только из развлечения.

Из Афганистана Левин вырвался в стиле Джона Рэмбо — в громыхании взрывов, вспышках огня и на вертолете, набитом освобожденными из неволи заключенными. Экипаж подобрался интернациональный: кого только не оказалось в зиндане* за долгие годы войны!

Перегруженная, как Ноев ковчег, вертушка, была иссеченна автоматными очередями до полной прозрачности, но через границу бывшего СССР все-таки перелетела, а вот дальше эта груда металлолома ковылять по небу не могла…

Смерть казалась неминуемой, но и тут Сорвиголове повезло, как никому! Потерявшая управление машина в режиме авторотации рухнула не на кровожадно торчащие зубья скал, а прямиком в одну из плодородных долин, облюбованную местными наркоторговцами для выращивания опийного мака. Притом падающий «мишка»* задавил десяток овец и угробил половину своих пассажиров.

Оставшиеся в живых Сорвиголова и шестеро совершенно деморализованных бывших заложников снова угодили в плен, на этот раз к тем, кому свидетели были не нужны ни при каких раскладах.

Почему наркодельцы воздушных разбойников сразу не расстреляли — история умалчивает: может быть, кому-то пришла в голову мысль получить за них выкуп, но это стало роковой ошибкой. Если Сорвиголову нельзя было удержать в зиндане, то удержать его в бараке для рабочих стало задачей вовсе невыполнимой. Меньше чем через неделю долина запылала, и в этом пламени бесследно испарился Левин и его пять подопечных. Еще один из бывших пленных навсегда остался лежать посреди маковых полей.

Если кто-то предполагает, что на этом приключения закончились, то он ошибается! (В этом месте повествования Равви иронично хмыкал и начинал расхаживать по штабной палатке, живо жестикулируя.) Вырвавшийся из лап наркокартеля Левин со товарищи снова попал из огня да в полымя. На этот раз их судьбой озаботилась одна из тайных служб Сапармурата Ниязова, арестовавшая всю группу сразу по пересечению границы с Туркменистаном, и Сорвиголова мгновенно стал фигурантом дела о покушении на Великого Туркмена, автора гениальной «Рухнамы», отца всех туркмен. Отведя ему роль предводителя террористической группировки, местные ГБисты не стали Левина пытать: для выступлений по телевидению он был нужен им целым и невредимым, зато его попутчики умерли во время дознания — все за неделю, — оставив после себя пухлые тома с признаниями о подготовке к покушению да безымянные могилы на спецучастке кладбища.

Во время перевозки из изолятора столичного ГБ на телестудию, где Сорвиголова должен был произнести покаянную речь, текст которой вместе с ампулой для инъекции психотропного препарата уже лежал в портфеле ГБшного специалиста по связям с общественностью, Левин бежал, задушив одного сопровождающего и сломав позвоночники двум другим. Офицер-связист, скромный парень из Киева, матерел на глазах, в очередной раз доказывая превосходство советской военной школы над азиатскими фокусами.

Испарившись из-под носа у поднятых по тревоге подразделений внутренних войск и опергрупп ниязовской ГБ, Лев Андреевич объявился через месяц в санатории Министерства обороны, расположенном в заповедной зоне у озера Иссык-Куль. Причем материализовался Сорвиголова очень эффектно, ровно перед носом у почтенного генерала ГРУ Митрофанова (тут хмыкнул Сергеев, который вышеуказанного генерала неплохо знал в былые годы), внутри кольца персональной генеральской охраны.

Судя по всему, экстравагантный Лев Андреевич генералу приглянулся, потому что уже на следующий день в московском военном госпитале появился новый пациент, доставленный под опеку врачей на специальном транспортном борту из Средней Азии. Сорвиголова спал на койке богатырским сном, весь опутанный плотными жилами капельниц, но так крепко, как не спал вот уже почти год. А через сутки, в одной из удаленных горных долин, расположенной на территории почти что братской республики, аккурат над зданиями современного завода по переработке опиатов, воспламенился боеприпас объемного действия, после чего долина перестала быть плодородной, а о заводе напоминали оплавленные развалины и шарики из термостойкого стекла.

Оправившись от ран, Лев Андреевич вернулся домой, в Киев, где его тут же уволили из рядов армии за сотрудничество с потенциальным противником и систематические прогулы. Военная прокуратура взялась за клиента с настоящим рвением — зрело шумное политическое дело, да еще и с явственным акцентом на шпионаж. Интуиция у Левина сработала вовремя, и когда следователи прокуратуры стучали в двери его однокомнатной квартиры на Троещине, он уже сходил с поезда на Курском вокзале.

Рядом с раздвижными дверями приземистого вокзального здания его ждал черный, как таракан, «мерс» с мигалками за радиаторной решеткой, и одетый в дорогую «гражданку» средних лет человек с подозрительно прямой спиной.

И быть бы Левину высокопоставленным офицером ГРУ, да случился Потоп, и Лев Андреевич как-то само собой оказался в самой гуще событий, проявляя свой талант спасать и спасаться самому. А потом закрылись границы и стало понятно, что…

— Как я рад видеть тебя, Миша! — сказал Сорвиголова, по-медвежьи облапив Сергеева. — Матвеюшка, друг мой… Александр Иванович радировал, что вы можете приехать, но так скоро мы вас не ждали! Вадим!

Вадик невольно вытянулся. Левин возвышался над ним, словно осадная башня над стеной.

— Как ты, солдат!?

— В порядке, Лев Андреевич!

Глава северного кибуца одним присутствием гасил любые конфликты и подчинял окружающих своей воле. Мысль о том, что ему можно противоречить, никому и в голову не приходила. Левин был природным лидером, знал об этом и совершенно не тяготился легшим на плечи грузом ответственности за тысячу обитателей поселения. Лидерство — это тяжкая ноша, и далеко не все способные управлять, могли нести ее с такой непринужденностью, как этот человек.

— Что за шум, Алеша? — спросил Левин у насупленного крепыша. — Что ты с гостями не поделишь? Помоги-ка раненого разгрузить! Давай, давай… Быстро! Вадик, принимай управление!

И по его слову все вокруг пришло в движение. Крепыш как-то сразу притих, сбавил обороты, и через минуту они с командиром коммандос уже тащили в узкий проем люка «хуверкрафта» складные носилки.

— Вас должно было быть пятеро… — произнес Левин, глядя на Сергеева.

Тот кивнул.

— Мы потеряли одного в Бутылочном Горле.

— Что там? — спросил Сорвиголова, но, судя по выражению глаз, он уже знал ответ. И не хотел его слышать.

Сергеев вздохнул и начал рассказывать.

Из «хувера» показался Вадик, за ним крепыш Леша — и на носилках меж ними виднелось бледное, как жидкая сметана, лицо Али-Бабы. Несколько молодых бойцов подхватило ношу снизу, а Вадик, передав рукояти носилок, скользнул вовнутрь, к рычагам управления…

Моторы «хувера» взревели, поднимая облако снежной пыли. Нескольких особо упорных зевак, все еще торчавших в тесных воротах кибуца, обдало ледяными крошками, и любопытные затоптались на месте, прикрывая руками головы. Ребята в черных куртках живо побежали за катером, на ходу растягивая между собой зимнюю маскировочную сеть.

Слушая Сергеева Левин чернел лицом.

В прямом смысле чернел, не в переносном. Казалось, что его сосуды наполняются дурной, темной кровью, густо окрашивающей тяжелые веки под дремучими кустистыми бровями. Глубокими разрезами стали казаться складки, стекающие мимо неожиданно аккуратного носа к плотно сжатым губам, заворочались под обветренной кожей щек крупные желваки.

Когда Сергеев рассказал о зале, полном мертвыми телами, и о его живых обитателях, Саманта тихонько охнула и со всхлипом втянула в себя морозный, обжигающий воздух.

— Вот, значит, как… — сказал глухо, словно через тряпку, Лев Андреевич, и зачерпнув широкой, как саперная лопатка, ладонью снег, растер его по лицу. — Вот оно как… Мои вернулись оттуда неделю назад. Отвозили продукты. Забирали консервы. Ваня склад нашел, раскопал, радовался… Ты же Корнилова знал, Миша?

Сергеев кивнул.

Ваня Корнилов, комендант Бутылочного Горла, совсем молодой парень — ну, чуть за 30, не больше — из самоучек, чья юность пришлась на первые послепотопные годы, был ему знаком. У парня наблюдался природный талант организатора и военного командира, но у тех, кто атаковал колонию, талантов было больше. А, может быть, не талантов, а удачи. Хотя…

Те, кто штурмовал колонию, свое дело знали туго. После того, как нападающие, словно чертик из коробочки, появились на площади перед кинотеатром, у защитников, прижатых к собственным укреплениям и минным полям, практически не было шансов. Надеяться можно было только на то, что у атакующих кончатся боеприпасы. И на чудо. Но боеприпасы не кончились. И чуда не произошло. Лишенные свободы маневра, обитатели Бутылочного Горла бились до последнего патрона, но отряду, умеющему противостоять осаде, очень сложно переучиться на ближний бой лицом к лицу с прорвавшимся в крепость противником.

Тела Корнилова Сергеев не видел, но то, что Ванечка был мертв, было очевидно. Он никогда не оставил бы место, которое считал своей родиной. Никогда.

«Странно, — думал Сергеев, пока они все вместе шагали по кибуцу к штабному дому. Скрипел под каблуками снег, отовсюду слышались голоса, и даже детский смех донесся из-за поленицы промерзших дров. — А ведь я тоже считаю все это своей родиной. Я, повидавший мир, родившийся и выросший в нормальной стране. А ведь спроси у меня сейчас, что я подразумеваю, когда говорю слово «дом», и мне на ум придут замшелые развалины, лесные тропы, по которым бродят дикие собачьи стаи и еще более дикие стаи утративших всё человеческое людей. Я вспомню брошенные города, реки с тяжелой текучей водой, уже не пахнущие химикатами и испражнениями, но по-прежнему пахнущие смертью…

И ведь не вспомнится какой-нибудь дом. Пусть неуютный, но свой, собственный. Какая-нибудь квартирка… Не квартира, как когда-то у меня на Печерске, а квартирка… Уцелевшая чудом «хрущобка» с трехметровой кухней, но с телевизором, диваном и книгами на полке. Ан нет! Только дороги, тропинки, улицы…

Только пронзительный, как свист хулигана, ветер, дующий над пустошами.

Только скрип мертвых деревьев под этим ветром.

Родина».

Саманта неловко шагнула в сторону и провалилась в сугроб почти по колено. Сергеев подхватил ее под локоть, помог выбраться и снова натолкнулся на жалобный, как у брошенного щенка, взгляд. Взгляд обжег его на доли секунды: Сэм отвернула лицо, делая вид, что разглядывает что-то упавшее на землю, снова сбилась с шага. В ее могучем теле почувствовалась такая женская беспомощность, что у Михаила невольно сжалось сердце. Когда-то Сергеев подумал бы, что это любовь, но сейчас он твердо знал, что между любовью и жалостью лежит пропасть, в которую можно рухнуть и пропасть навсегда.

Никакой любви между ними не было. И почти ничего общего не было — только одно одиночество.

Впрочем, наверняка знать о том, что есть и чего нет, Сергеев не мог. Сколько их было за эти годы — женщин, которые искали его тепла? Сколько было тех, рядом с которыми он искал собственные воспоминания? Скольких из них он мог вспомнить? Пусть не по имени, просто вспомнить… А встречая Сэм, он испытывал странное чувство неловкости, словно сбежавший из-под венца жених рядом с бывшей невестой, которому еще предстоит объяснить, почему он обещал, но не женился…

Он отпустил ее холодную ладонь, отодвинулся и пошел рядом, стараясь не замечать больше этот собачий взгляд.

Шагал рядом насупившийся Матвей, и глаза его шарили вокруг в поисках той, из-за которой он, умирающий, рассыпающийся на части, словно ветхий дом, совершил этот длинный тяжкий путь. На его лбу, несмотря на мороз, выступили мелкие, как роса, капли пота, по щекам рассыпало ягоды румянца. А ее все не было. Не было, хоть бейся лбом о стены домов, обступивших узкую улицу.

Шел рядом Вадим, и его огромные уши смешно оттопыривали флис банданы. Он рассказывал что-то, Сергеев упустил что, и увлеченно жестикулировал, а Левин, склонив голову на сторону, слушал. Семенили помощники коренастого Лехи, и он сам смешно переступал ногами по утоптанной полоске снега, а в носилках, качающихся, словно лодка на волне, сверкал черными, настороженно-испуганными глазами объект интереса Интерпола и большинства спецслужб мира, обессиленный тряской и ранами грозный террорист Али-Баба.

А Молчуна не было.

И от этой мысли Сергееву стало так стыло, так холодно, что он съежился внутри одежды, словно улитка в раковине, и, содрогнувшись всем телом, мучительно, как от рвоты, заставил себя распрямить плечи.

Внутри штабного домика было жарко. Жарко настолько, что воздух казался прожаренным. Очевидно, выходя навстречу гостям, Левин прикрыл окно, и раскаленная докрасна «буржуйка» выжгла в комнате весь кислород.

Сбросив на ходу куртку, Лев Андреевич распахнул раму и в помещении заклубились морозные облака и в горячий воздух пустыни, разлитый над струганными досками пола, ворвался легкий ветерок с севера.

И Сергеев невольно вспомнил — просто не смог увернуться от воспоминания. Словно кожа, по которой, как сквозняком, мазнуло прохладным дуновением, включила неведомый механизм ассоциаций, и в его голове одна за одной стали открываться маленькие дверцы, за которыми пряталась жадная африканская ночь: небо с россыпью ярких звезд, крики гиен, отблески костров, солярочная вонь от мятых бочек с топливом… И неизвестно откуда прилетевший ветер.

— Завтра, — сказал Рашид. — Завтра все кончится, Умка.

Он сидел в походном кресле почти рядом с костром, но в глубокой тени, и выглядел, как бесформенная глыба, рухнувшая на хрупкую конструкцию из гнутых дюралевых трубок и нейлона. Иногда, когда ветки кустарника, прогорев, вспыхивали с треском, в красноватом свете становилась видна полная кисть руки с чернокаменным перстнем на ней, лежащая на подлокотнике, пухлая детская щека и сощуренный глаз с опустившимся уголком.

— Завтра мы встретим караван, ты сделаешь все, что нам надо, и в этой истории будет поставлена жирная-жирная точка. Все. Финиш. Пиз…ц!

Рахметуллоев тихонько захихикал и повторил матерное слово еще раз, словно пробуя на вкус.

— Каждый получит свое. Разве это не прекрасно, Миша? Каждый получит то, что заслужил. Кто деньги… Кто женщину и сына… А кто — пулю и вечное забвение в песках.

— Ты, конечно, деньги… — произнес Сергеев утвердительно.

Рашид заворочался в кресле, как зверь в логове, задышал и закряхтел.

— Деньги… Разве это самая важная вещь на свете?

— Для кого как.

— На себя намекаешь? Ну, тебя можно взять другим! Зачем деньги, когда за каждый свой скелет в шкафу ты готов продать душу дьяволу? А ведь знаешь, когда мне сказали, что стоит назвать тебе имя Марсия и рассказать о Диего — и все, ты спечешься! — я вначале не поверил.

Он опять повернулся, разыскивая удобное положение, кресло заскрипело под ним, и он несколько раз выдохнул, словно после бега.

Сергеев промолчал.

Что тут было говорить? Получалось, что Рашид кругом прав. Они действительно договорились. Сергеев сидел у хозяйского костра не как пленник, а как подельник, друг, коллега. Разве что без оружия. Ну, зачем двум старым приятелям оружие в неспешной вечерней беседе? И охраны близко не было. Не нужна была охрана, и хоть Рашид и не мог чувствовать себя в полной безопасности, он считал себя неприкасаемым настолько, чтобы сидеть с бывшим одноклассником у костра один на один. Спекся Сергеев. Спекся.

— Я все не мог понять, что значит для тебя женщина, которую ты не видел столько лет? Что значит для мужчины сын, о котором не знал и которого не видел? Ну, тут я еще могу тебя понять. Сын есть сын, но поверить в то, что одно упоминание об этих двоих сделает тебя союзником, я не мог… Странно, Умка, да? Они оказались правы. Значит, они знают людей лучше, чем я…

— А ты их знаешь, Раш?

— Думаю да, — ответил Рахметуллоев, чуть подумав. — Знаю. Может быть не с той стороны, что ты, но знаю. Понимаешь, без знания людских характеров я бы давно был покойником, Миша. Это вы, русские, шутите, что Восток дело тонкое, но никто из вас даже не догадывается, насколько это тонкое дело. Что вы знаете о нас? Да ничего… Мы для вас как были, так и остались уравнением с неизвестными. Вы пришли к нам в 20-х, залили наши земли кровью, убили наших священников, разрушили школы, быт, традиции. Это у вас называлось установить советскую власть. Власть рабочих и крестьян. Где и кто видел у нас рабочих, Миша?

— Признаюсь тебе, Раш, я советскую власть в Таджикистане не устанавливал… Да и, как помню, твои родители ею обижены не были.

— Всему свое время, — сказал Рашид негромко. — Всему свое время, Умка. Так говорил мне отец. Он действительно служил русским, ты прав. Но знаешь, что помогает выжить любой национальной идее? Гонения! Нельзя десятки лет бить по человеку и не выковать из него врага. Посмотри, стоило только Союзу ослабеть, и все побежали в разные стороны, как джейраны от облавы. Почему? Да потому, что у каждого народа свой путь, и никакими репрессиями нельзя заставить его забыть свое прошлое, свою веру. Дай ему вздохнуть — и он все вспомнит!

— Звучит красиво, — произнес Сергеев. — И похоже на правду, вот только, как всегда у тебя — это не вся правда, Раш. Я уже слышал все это в разных интерпретациях, тысячи раз слышал…

— Ну да… — перебил его Рахметуллоев, и в его голосе прозвучала нескрываемая насмешка. — Конечно, слышал! Когда строил… Настоящий военный строитель, да, Миша? Строил новый мир? Так?

— Правда в том, Рашид, что есть поводы, а есть причины, — продолжил Михаил, не обращая внимания на иронию собеседника. — Так вот, именно как военный строитель, хочу тебя заверить, что национальная идея, выкованная годами угнетения и русского рабства, всего-навсего повод для того, чтобы кучка быстро соображающих и решительных авантюристов получила вотчину для разграбления. Я понятно излагаю? Это для народа — независимость, язык, культура и религия предков, а для тебя и таких, как ты, — возможность получить во владение неограниченные ресурсы собственной страны. И ничего общего в интересах твоих декхан и твоих интересах не было и нет.

— Мы просто вернули себе своё… — сказал Рахметуллоев, уже без смешка, после небольшой паузы. — То, что когда-то у нас отобрали.

— Ну да… — на этот раз иронизировал уже Сергеев. — Все вы, как один, внуки настоящих баев… И у вас было, что отбирать! Но кое в чем ты прав… То, что произошло с Союзом, рано или поздно должно было произойти. На штыках нельзя построить дом, где всем будет уютно. И хорошо, что никого из нас не держали… А ведь тогда еще могли.

— Знаешь, когда мой отец стал членом ЦК, уже было ощущение, что все валится. Я только потом посмотрел в Интернете, кто такие были Гдлян и Иванов, а ведь я помню, как отец говорил о них с гостями в нашем доме. И что говорил. Я тогда только начинал понимать, что мой отец не просто партийный бонза, но еще и доверенное лицо руководителя республики. Его кошелек, если тебе угодно. Отец говорил о делах редко, но когда говорил, сразу было видно, что он мудрец. На Востоке мудрецами иногда рождаются. Вот родился ребенок — и он сразу мудр, как… — Рашид задумался. — Как Ходжа Насреддин… Вы же, русские, из мудрецов Востока знаете только Омара Хайяма да Ходжу Насреддина… Отец тоже был настоящий мудрец. Может быть, эта мудрость была получена от Аллаха, а, может быть, жизнь дала ему знание людей, их нравов и стремлений, кто знает? Я теперь жалею, что так мало успел с ним побыть. Он говорил, что умный человек всегда уходит вовремя. Не в тот момент, когда ему хочется уйти, а в тот момент, когда его уход будет незамечен хозяевами. Вот прибалты уходили, когда хотели. А мы уходили ровно тогда, когда было надо. И нас никто не пытался пригласить обратно с помощью танков! Это мой отец сказал, когда надо уйти! И его послушали. Ему надо было найти время для всех. И он находил его, только для меня этого времени оставалось совсем мало. Это было больно — жить в интернате годами при живых родителях! Но таковы были правила, а мать всегда была рядом с ним — так было надо и таковы обычаи. Ты, конечно, не знаешь этого, Миша, но у моих родителей, несмотря на их положение в советском обществе, был практически династический брак. Отец мой был из семьи духовенства… Да, да, не удивляйся! Я правнук моджтехида*, хоть отец мой член ЦК Таджикской ССР, как это ни странно… А мать… Мать была правнучкой одного из эмиров Истравшана**. Я любил их… Мы могли бы столько дать друг другу… — голос Рахметуллоева дрогнул, и Сергеев подумал, что слышит искреннего Рашида — и это было невероятно.

В его интонациях именно сейчас было слышно нечто, напоминающее того давнишнего мальчишку с красивыми раскосыми глазами и нежным, как у девчонки, лицом. Мальчишку трогательного, который почему-то всегда выглядел беззащитным и брошенным на произвол судьбы. Но только напоминало. Скорее всего от того мальчика ничего не осталось, он исчез. Утонул в дородном теле Рашида Мамедовича, советника президента, торговца оружием, тонкого интригана, для которого дружба лишь удобный способ использовать человека в своих целях. Задохнулся в складках жира наследника династического брака между внуком имама и внучкой эмира, освященного канувшей в Лету советской властью. Но этот безжалостный человек, наследник великой европейской расы, стоявшей на Великом шелковом пути тысячи лет, искренне любил своих покойных родителей и скорбел о них многие годы.

Сергеев немного послушал треск костра, неровное гудение голосов в лагере, стук генераторов и звуки африканской ночи за стеной тьмы, окружавшей стоянку, и нарушил молчание.

— Родителей ты потерял в Гражданской?

— Да, — тяжело проговорил Раш.

— Сожалею.

— Ты же знаешь, что мне не нужны сожаления. Гражданская была не совсем гражданской. И мне хорошо известно, кто, как и кому помогал деньгами и оружием.

— Ты хотел бы, чтобы такая страна, как твоя, была никому не интересна? Ну, что ты… Твоя держава — это ворота, а кто же оставит ворота без присмотра? Восток и Запад сходятся в этом месте, а там, где сталкиваются два разных мира, никогда не бывает спокойно. Твой отец был умным человеком, Рашид, думаю, что ты справедлив по отношению к нему. Уверен, что он это понимал.

— А там, где сталкиваются два мира, всегда есть место таким людям, как ты, Умка. Так? И вы считаете, что можете вершить судьбы народов, которые были великими еще тогда, когда ваши предки стаей гоняли оленей по лесам? Ты думал, я шут? — неожиданно спросил Рахметуллоев. — Признайся, когда мы встретились там, в Киеве, ты думал, что я жирный шут, посредник между великим Блиновым и великими арабами? Так?

— Нет, — сказал Сергеев. — На шута ты мало походил, Раш, если тебя это утешит. А вот на посредника — это да, было. Только я-то хорошо знаю, что посредники бывают разные.

— Но я все-таки обманул тебя? — Михаил был готов поклясться, что в голосе Рашида звучала надежда. — Хасан, Блинчик… Ты же подумал на них, а не на меня?

Обманывать надежды последнее дело, особенно если учесть, что Раш действительно хорошо замаскировал свою значимость в оружейной сделке.

— Да, — согласился Сергеев, словно нехотя. — Обманул.

И понял, что попал «в настроение». Рашид довольно хмыкнул.

— Видишь… Не ты первый, не ты последний… Каждый из вас думает, что он ведет свою игру. А на самом деле все вы делаете то, что нужно мне — и в этом весь кайф! Приведи Хасана! — приказал он, не повышая голоса, на английском.

Из темноты на мгновение выступил Конго, он, оказывается, был совсем рядом, буквально в пяти-шести шагах от них, но Сергеев ровным счетом ничего не слышал. Но это еще полбеды! Хуже было то, что он ничего НЕ ПОЧУВСТВОВАЛ! А должен был…

— Завтра, — повторил Рашид мечтательно. — Завтра… Умка, если ты хочешь жить, если ты хочешь увидеть свою подругу, если у тебя хватит разума не играть в героя, а выступить со мной в одной команде, то завтра решающий день.

— Что будет с грузом дальше? Мы же в центре Африки и к тому же вокруг нас — война. Ты собираешься испариться? — спросил Сергеев, не надеясь услышать ответ, но Рахметуллоев опять заворочался в кресле, закряхтел и заговорил неспешно.

— Ты же у нас умник, Умка? Так? Как ты думаешь, почему нас не трогают? Неужели за столько дней нас не засекли?

— Маловероятно.

— Вот и я так думаю…

— Не верю, что никто не знает про караван… Ты же знаешь, здесь не бывает секретов!

— Ты прав, — спокойно ответил Рашид.

— Если я прав, то этот груз уже ждут в десяти разных местах десять вождей-командиров. А может, и больше!

— Больше, — подтвердил Рахметуллоев. — Точно не знаю сколько, но мы постарались, чтобы о маршруте передвижения каравана узнало как можно больше народа. По большому секрету, естественно. Только в рассказах не было ни слова о «кольчугах» и о главном контейнере. ПЗРК*, стрелковое оружие, гранаты, мины — все вранье, но для местных царьков выглядит по-настоящему привлекательным. Они сейчас спят и видят, как наложат лапу на груз и начнут мочить соседей направо и налево! А пока — они натыкаются друг на друга на мнимом маршруте следования каравана и сокращают количество борцов за независимость в этой стране быстрыми темпами. И, заметь, Умка, все при деле!

— А каравана нет…

— Да, ты прав, — Рашид тихонько рассмеялся. — Каравана нет. И никогда не было. Но он есть.

— Ага, — сказал Сергеев. — Неплохо для цивильного, Рашид Мамедович… Что мне предстоит штурмовать?

— Ас-салям алейкум, Хасан, — поздоровался Рахметуллоев с подошедшим арабом на фарси.

Руки у Аль-Фахри были по-прежнему скованы наручниками спереди, и выглядел он, мягко говоря, не очень. Взгляд, которым он одарил свободно восседающего у костра Михаила, был далек от благожелательности.

Аль-Фахри промолчал и уселся прямо на землю, скрестив ноги.

— Когда вас приветствуют салямом, отвечайте так же или еще лучше. Поистине, Аллах подсчитывает всякую вещь… — произнес Рашид с иронией. — Неужели ты плохой мусульманин?

— Ва алейкум ас-салям, — нехотя буркнул Хасан. — Но я не желаю тебе мира, Рашид. И не желаю тебе благополучия. Ты тычешь мне в глаза словами Пророка, но забываешь, что он говорил: «Мусульманин — это человек, у которого руки, язык и сердце целомудренны и чисты».

— О да… — отозвался из полумрака Рахметуллоев и снова негромко хохотнул. — Я и забыл… Совсем забыл!

И тут же добавил по-русски:

— Видишь, Миша! Меня просто преследует мое пионерское прошлое! Как не стараюсь я проникнуться идеей, а проклятый атеизм заставляет меня думать только о деньгах!

— Что он сказал? — спросил Хасан, глядя на Михаила в упор.

— Сказал, что любит деньги больше, чем Бога… — ответил Сергеев серьезно. — И говорит, что этому его учили с детства.

— Что интересно, — произнес Рашид не менее серьезно, — вы, двое, ничем не лучше меня. Один — готов все сделать ради идеи, хоть идея эта состоит в том, чтобы угробить как можно больше израильтян и отобрать у них кусок земли, который раньше принадлежал англичанам и на котором палестинцы, сидя мирно и тихо, занимались торговлей и ни о какой независимости и не думали…

Хасан оскалился. За эти дни он научился показывать зубы профессионально. Улыбка была по-настоящему волчьей, только здесь ею было никого не испугать.

— Второй, — продолжил Рахметуллоев, не меняя интонации, — готов сложить голову за то, чтобы этого не допустить, и при этом не знает, чего именно и где он должен не допустить, и зачем должен рисковать головой тоже не знает. Он вообще ничего не знает, потому что его просто бросили в гущу событий, как щенка. Не снабдив информацией, разыгрывая «втемную», бросили, полагаясь исключительно на то, что кривая вывезет, а если не вывезет, то и невелика потеря.

— Да ладно тебе, — сказал Сергеев. — Каждому — свое… Раз уж ты проводишь такой толковый брифинг — не отвлекайся. Считай, что мы все осознали! Прочувствовали. И твое циничное величие, и нашу идеологическую мелкотравчатость! Что мне завтра предстоит штурмовать?

Хасан посмотрел на Сергеева, чуть наклонив голову, с интересом.

— Мы в 20 милях от взлетной полосы, — пояснил Рашид. — Вот ее-то завтра и предстоит штурмовать…

— Аэропорт? — переспросил Хасан, но Рашид, казалось, не слышал его вопроса.

— Обычная полоса, такая же, как та, на которой вы садились…

— Ты предлагаешь завтра штурмовать кусок земли? — удивился Сергеев. — Просто полосу — без сооружений, без укреплений…

— Без… — подтвердил Рахметуллоев. — И я бы на вашем месте этому изрядно радовался бы! Потому что полосу будут превосходно охранять те, кто приедет встречать груз… Знаете, такие крепкие местные ребята, задача которых — встретить самолеты и доставить контейнеры на побережье…

— В то время, как остальные все еще пытаются перехватить нас в пустыне, — сказал Михаил. — Неплохо придумано, Раш, говорю серьезно, действительно неплохо! А команду по встрече оплатили те, кому груз продал Блинов? Не думаешь, что у Владимира Анатольевича могут случиться большие неприятности?

— Не думаю, — возразил Рашид. — При чем тут он? Груз передан по назначению… А вот Африка — это Африка! В Африке — бизоны, в Африке — гориллы, в Африке большие, злые крокодилы! Тут может случиться все! Армии бесследно пропадали, не то что караваны! Базилевичу очень нужны деньги, а так как мы с Блиновым более не имеем возможности оплачивать его наклонности и пороки… Вот он и решился на крайние меры! И, вообще, кто может торговать украинским оружием? Только настоящий патриот своей страны!

— Базилевича, значит, ты привез на заклание… А меня? А его?

Сергеев кивнул на Хасана.

— Аль-Фахри, — сказал Рахметуллоев тем же безжизненным голосом, которым уже когда-то грозил Михаилу. От этого пергаментного шуршания по спине невольно бежали мурашки. — Ты правоверный и я готов оставить тебя в живых. Мне не нужна твоя кровь. Того, что завтра ты будешь участвовать в штурме, мне вполне хватит. Но не пытайся сделать что-нибудь против меня. Я не Аллах. Я не буду к тебе милосердным.

Выражение лица Хасана не изменилось, ни один мускул не дрогнул на его лице, пока он всматривался в темноту, в которой скрывался Рашид.

— А тебе, Умка, я уже все пообещал, — добавил Раш на русском.

Говори он на фарси или на английском, интонации могли бы быть не столь очевидны для Сергеева, поднаторевшего за годы работы отделять правду от неправды надежнее любого детектора лжи. Но он говорил на русском. На родном для него языке, интонационными тонкостями которого Рахметуллоев владел в совершенстве.

Сергеев не сомневался в том, что завтра их всех ждет смерть, но если бы даже в душе его и теплилась крошечная надежда, то… Сергеев улыбнулся, глядя в глаза Аль-Фахри, и увидел, как по лицу араба пробежала тень понимания.

Рашид Рахметуллоев лгал. Все было рассчитано и расписано на десять ходов вперед. Плод династического брака не хотел обременять себя обязательствами ни перед Аллахом, ни перед людьми.

Собственно говоря, и самого Раша здесь не было. Игру доигрывала его физическая оболочка, а душа его давно уже была там, где в полумраке сокровищниц звенели золотые монеты, на пустынных пляжах шелестели листвой мохнатые пальмы, плескались волны, наползая на белый, словно мел, песок… Сладкоголосые гурии вились вокруг лоснящегося от жира и масла тела Рашида Мамедовича, касались его кожи твердыми горячими сосками, и пышные ягодицы их чувственно вздрагивали… И качалась на пологой волне белоснежная яхта, и восхитительно ласкал нёбо напиток неверных — коньяк! Оставалось только материализоваться…

— Если ты гарантируешь нам жизнь, Рашид, — сказал Сергеев по-английски, — то считай, что мы договорились! У нас просто нет другого выхода!

— Ну, вот и хорошо! — отозвался Рахметуллоев, и рассмеялся своим по-детски звонким смехом.

Каждый шаг, сделанный Сергеевым прочь от лежащего на ящике автомата, уверенности ему не прибавлял. Кто мог знать, что надумал Мангуст? У Михаила были живейшие сомнения в том, что куратор идет к нему навстречу безоружным. Голые руки можно толковать по-разному…

Он сделал еще несколько осторожных, скользящих движений, особенно старательно избегая хлюпающих звуков — под ногами уже блестела вода, а автоматика продолжала лить вниз воду из пожарного резервуара. У края стеллажа Сергеев оглянулся. Оружия не было видно в полумраке, но ему надо было запомнить расстояние и направление движения. На всякий случай.

Выступив из-за полок в широкий проход между двумя секциями, Михаил увидел Мангуста. Тот стоял, расставив длинные, худые ноги на ширину плеч, слегка наклонив голову. Руки свободно свисали вдоль туловища. Сергеев аккуратно выдохнул воздух между сжатых зубов. Автомата у Мангуста не было.

Андрей Алексеевич смотрел на бывшего кадета хоть и исподлобья, но весело: на перепачканном маскировочной пастой лице то и дело вспыхивала полоска зубов.

С их последней встречи куратор не изменился. Впрочем, что значил год для этого сухощавого, скрученного из мышц и жил человека? Он был почти таким же, когда Михаил впервые вступил в стены Школы. Почти таким же. Может быть, морщины, рассекавшие его лицо тогда, казались чуть мельче, да и не было яркой, фарфоровой улыбки — не имелось в те годы такой техники протезирования, и оскал Мангуста был желтоватым от крепкого табака и чая, до которых Андрей Алексеевич был большой охотник.

Облегченный вздох Сергеева, по-видимому, не ускользнул от внимания куратора, и он рассмеялся, не сводя с воспитанника взгляда.

— Что? Боялся, что обману?

— С тебя станется… — выдавил из себя Сергеев.

Расстояние между ними было метров восемь. Всего ничего, но для атаки великовато. Даже Мангуст с его вьетнамскими штучками не смог бы сократить его до контактного мгновенно.

— Не того ты боишься, Умка, — сказал Мангуст спокойно. — Что толку бояться автомата? У нас тут с тобой свой гамбургский счет, в нем огнестрелу места нет. Автомат — штука хорошая, но он не для удовольствия. Для удовольствия надо чувствовать смерть врага пальцами, кожей, телом… Ты понимаешь, о чем я говорю?

— О да… Понимаю, конечно! Так, как ты убивал Кручинина? Да, Мангуст?

— Сдался тебе этот Кручинин! Кто он тебе? Не он тебя — ты его на спине тащил! А потом я вас обоих! Какая тебе, на хер, разница, кадет, кого и как я убил?

— Есть такое слово, Андрей Алексеевич — дружба. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Это я тебе должен о дружбе рассказывать! Не ты мне! — В голосе куратора слышалось искреннее возмущение. — О дружбе, о боевом товариществе, о взаимовыручке и верности присяге! Ты же щенок, Миша, хоть и по возрасту должен быть взрослым боевым псом! Щенок! У тебя в голове одни иллюзии! Каша! Разве таким бы тебя хотел видеть твой дед? Разве твой отец был бы горд таким сыном?

— Отца не тронь… — сказал Сергеев, понимая, что Мангуст провоцирует его, стараясь вывести из состояния равновесия, заставить потерять контроль над ситуацией.

И тут он увидел, что Мангуст двигается.

В той самой знаменитой вьетнамской манере: не поднимая ног для шага, а словно переползая ступнями-гусеницами по нескольку сантиметров за вздох. Расстояние между ними незаметно сократилось и их разделяло уже не восемь, а шесть с небольшим метров. Еще шаг-два — и дистанция станет пригодной для атаки в одно движение.

— Как же мне его не трогать? — искренне удивился Мангуст. — Мы с ним все-таки в одной Конторе воспитывались… Можно сказать, однокашники! Он жизни своей не пожалел за Родину. И матушка твоя не пожалела…

У Сергеева перехватило горло. Он вспомнил гладкую ткань дедова пиджака, в которую он уткнулся носом в тот самый день…

Когда…

— Ты взрослый мальчик, Михаил, — сказал дед. — И должен постараться быть мужественным. Родителей не вернешь. Так получилось…

В директорском кабинете царила мертвая тишина. Слышно было, как тикают огромные часы в лакированном деревянном корпусе, стоящие на лестничной площадке, на один пролет выше паркетного пола вестибюля. Маятник с тяжелым бронзовым блеском, рассекая наполненный мастичной вонью воздух, доходил до упора — клац! — снова мутный отблеск на выпуклом кругляше, секунда, вторая — клац!

Словно в длинном деревянном ящике кто-то хищно щелкает челюстями, пожирая минуты, часы, дни, года, и перемалывает их в труху своими беспощадными шестернями… И довольно урчит каждый час, жужжит и оглашает воздух звоном своих внутренностей…

— Ма-мы боль-ше нет! Па-пы боль-ше нет! Так по-лу-чи-лось! Ты взро-слый ма-льчик…

Сергеев заплакал, размазывая горячие, как кипяток, слезы по дедовскому пиджаку. Он старался быть мужественным, но почему-то сдержаться не удавалось, и плечи его тряслись, как в лихорадке.

— Почему? — всхлипнул он в генеральский бок. — Почему?

И дед неожиданно заговорил. Не столько отвечая на вопрос внука, сколько объясняя что-то для директрисы и завуча, в глазах которых, несмотря на партийную выучку, читалось то же жадное любопытство, которое заставляет случайных прохожих глазеть на жертв автокатастрофы.

— Их должны были отозвать со дня на день. В Пакистане стало небезопасно. Провокации, убийства наших специалистов. Вопрос трех-четырех дней — и все было бы хорошо…

Дед глубоко вздохнул.

— Их убили, Миша… Враги нашей страны. Провокаторы и бандиты. Убили, чтобы запугать наших инженеров и рабочих. Чтобы мы ушли побыстрее, чтобы мы не помогли их народу жить лучше, правильнее… А мы и так уже уходили. Так уж случилось, Михаил… Не уберегли… Даже тела вывезти не удалось. Ты должен понять, что мама и папа любили тебя, но отдали жизнь за Родину…

Сергеев слышал речь генерала, словно через слой ваты. Разум отказывался воспринимать известие о том, что ни отца, ни матери больше нет и не будет. И само воспоминание о них сейчас пережевывается в лакированной коробке у входа — клац! — клац! — клац!

— Что ты вылупился на меня, Умка? — спросил Мангуст насмешливо. — Удивляешься? А ты не удивляйся! Ты, пока жив, внимай! Я такое хранилище секретов, что сам иногда себя боюсь! Это ж просто жуть! Да за меньшие знания людей тысячами живьем в землю закапывали, а я все еще жив и на свободе!

Он рассмеялся, закидывая голову.

— Интересно, да?

Расстояние между ними было совсем никаким. Вполне достаточно для броска и начала убийственной схватки, но Мангуст тянул время.

Он ничего и никого не ждал. Здесь, в этих коридорах, из живых были только крысы, насекомые да они вдвоем. Потоки воды, сотрясающие стены, превратили склад в изолированную от всего мира гладиаторскую арену. Он наслаждался. Он был настолько уверен в себе, что, несмотря на худобу и сухость, напоминал жирного, сытого кота, наступающего на загнанную в угол испуганную мышь.

— У нас ведь есть время, кадет? Или тебе не терпится умереть? Ты ведь понимаешь, что умрешь сегодня, Умка?

Сергеев молча мотнул головой, стараясь ни на доли секунды не потерять куратора из виду. Он еще помнил, с какой скоростью Мангуст совершает свои цирковые броски. Хорошо помнил.

— Поглядим… — отрезал он.

— Хорошо, поглядим… — с легкостью согласился Андрей Алексеевич и поднял руки, показывая Михаилу ладони. — Пока ты в безопасности, кадет… Расслабься. А твои родители — они были герои! По нашему, правда, ведомству, а у нас, ты сам знаешь, медалями не разживешься… Даже посмертно. Мне это всегда не нравилось в нашей Конторе, Умка! Упираешься, упираешься, а толку нет! Сгинул — и вот они безвестность и забвение.

Он снова рассмеялся.

В отраженном свете аварийных ламп зловеще блеснули алым белки глаз, словно не куратор, которого Сергеев полжизни своей знал, стоял напротив него в проходе между стеллажами, а постаревший Лестат* готовился впиться в горло своей жертве, пряча клыки под верхней губой.

— В то время Исламабад вплотную занимался ядерной программой, — продолжил он с той же иронической интонацией, будто не о государственном секрете повествовал, а рассказывал в компании некий исторический анекдот. — С нами они вроде как дружили, пока мы строили для них объекты, а вот с нашим стратегическим партнером и возможным военным союзником в Азии — Индией — дружба не получилась. Это ты и без меня знаешь, да, кадет? Про сепаратистов слыхал? Про Кашмир?

Сергеев кивнул.

— Программа по созданию ядерного оружия была не просто секретом, а одним из самых больших секретов Пакистана. А там умеют хранить секреты. Все объекты программы разрознены, каждый охранялся армией — специальными подразделениями, готовыми стрелять на поражение даже в родную мать, если такая задача будет поставлена. Пакистан должен был дать миру исламскую атомную бомбу. Ну и… — Мангуст снова развел руками, — конечно же, бомба была нужна для того, чтобы дать отпор восточному соседу — Индии. А в Индии ядерное оружие было с 1974 года… Бомбу начали делать под непосредственным руководством Абдул Кадир Хана, получившего специальное образование по ядерной физике в Германии, и под контролем лично премьера Бхутто, давшего клятву помочь стране стать ядерной любой ценой. Хан вел основные работы в 30 километрах от Исламабада, в местечке Кахута, в суперсекретной лаборатории. Вот, собственно, и вся преамбула… А амбула была в том, что если бы твоим родителям удалось добраться до Кадир Хана и выскользнуть из Кахута живыми, то ныне они бы были персональными пенсионерами, уважаемыми членами общества. Но они даже не добрались до цели…

Весь план был авантюрой. От начала и до конца. Нашим старикашкам страшно хотелось помочь Индии доминировать в регионе. И это отчасти удалось… Твой папаша тащил на спине портативную вакуумную бомбу, старшего брата которой испытали в Афгане тем же летом, и бункер — с оборудованием и рабочей документацией — они таки рванули. Да так, что клочка бумаги не осталось, ни одного целого прибора. Так что гордись, кадет! Не будь твоих родителей — Пакистан вошел бы в ядерный клуб лет на десять раньше, к концу восьмидесятых. И история могла бы быть иной.

— Ты знал об этом еще тогда?

— Естественно. Меня даже рассматривали, как одного из кандидатов на выполнение задания. Но наши тогдашние начальники посчитали, что супружеская пара для теракта подойдет лучше. Не надо было тратить время на внедрение и обучение — твои предки уже были там и значительно лучше ориентировались в стране, как сам понимаешь. И то случилось так, что Кадир Хана не оказалось в лаборатории, а твои родители, не успев отойти, были вынуждены подорвать заряд в ручном режиме.

— Почему от меня все скрывали?

— Это тебе деда надо было спрашивать, не меня! Было у старика трепетное отношение к государственным секретам, так что — уж поверь мне на слово… Или у бабушки бы спросил, впрочем, я слышал, с ней у тебя отношения не задались… А зря… — Мангуст чмокнул губами, словно горец, увидевший что-то привлекательное. — Классная у твоего дедушки была бабушка! У наших ребят при ее виде напрочь крышу срывало…

— А ты, значит, все знал и хранил секреты?

— Так ты радуйся, что я знал! Видишь, благодаря этому ты уже в курсе некоторых секретов собственной семьи, а это всегда приятно… Кстати, ты меня никогда ни о чем и не спрашивал, Умка. Кто знает, может быть, я и рассказал бы тебе эту историю. Ну, что, кадет, еще вопросы будут? Или потанцуем?

Мангуст исчез из поля зрения словно по мановению волшебной палочки, и жизнь Сергееву спасло только то, что он знал, КАК атакует наставник.

Чтобы увернуться от разящего насмерть удара ноги куратора, Михаилу пришлось провалиться в шпагат, и крутнуться на одной руке вокруг собственной оси, как мастеру брейк-данса. Выпад Мангуста разнес вдребезги дощатый ящик с тушенкой, и тяжелые металлические цилиндры полетели в проход, поднимая брызги с пола.

Сергеев успел подхватить один из них и, уловив, а, скорее, угадав, место материализации Мангуста, заметив тень, мелькнувшую на краю поля зрения, метнул полукилограммовую банку, словно бейсбольный мяч, метя туда, где, по его расчету, находилась голова противника. Но импровизированный метательный снаряд точно в цель не попал, лишь скользнул по плечу куратора и ударился в металлическую стойку стеллажа с такой силой, что напрочь перестал походить на банку из армейского пайка и шлепнулся в воду, бесформенный, словно деформированная пуля.

— Неплохо, — выдохнул Мангуст и тут же атаковал снова, на этот раз сверху, и Сергеев, едва восстановивший равновесие после кульбита, чуть не разорвавшего ему паховые мышцы, был вынужден взмыть вверх, навстречу смертоносному удару, словно кот, взлетающий по стене прочь от лязгающих собачьих челюстей. И только благодаря этому увернулся.

Они приземлились на пол друг напротив друга, по щиколотки в воде, подняв в пропитанный ржавчиной воздух фонтаны брызг. Оба промокли насквозь, но ни один из них не сбился с дыхания, и из ртов ритмично вырывались розовые от аварийного света облачка.

Мангуст был старше, выше и казался субтильным в сравнении с Михаилом. Сергеев же, хоть и не был на пике формы (в последние месяцы было не до того, да и гражданская жизнь затягивала), но вот по возрасту выигрывал однозначно… Так же, как куратор однозначно превосходил его опытом. Оставалось только выяснить, что сегодня окажется эффективнее.

— Ноль-ноль! — сказал Мангуст спокойно, как на тренинге. — Но трюк с банкой мне понравился. Ты всегда был недостаточно старателен в повторениях, но хорош в импровизации. И до полной победы тебе обыкновенно не хватало нескольких сантиметров, как сегодня. Попал бы точнее, и я сейчас бы уже начал остывать… Не спи, кадет, замерзнешь!

Он начал движение без изысков, интуитивно определив единственно возможную тактику — силовой вариант. В промежутке между стеллажами заработала мельница со стальными лопастями, на Сергеева надвигался многоногий и многорукий монстр, не оставивший ни единого промежутка для ответного удара или блока.

От монстра нельзя было увернуться, монстра было невероятно трудно поразить. Оставалось только одно — отступать, стараясь не угодить под очередную маховую «мельницу». Стараясь не оступиться, Михаил откатывался назад. Для неподготовленного человека такой вихрь ударов стал бы деморализующим фактором. Но Сергеев и сам мог изобразить нечто подобное, пусть в другой манере, и поэтому знал, каким должно быть противоядие.

На третьем полушаге он оступился, подсел на опорную ногу, и увидев, как Мангуст моментально ускорился, стремясь достать хотя бы по корпусу, но прямо сейчас, пока противник координируется, свободной рукой рванул со стеллажа тяжеленный деревянный ящик, стараясь удержать его на весу между собой и нападающим.

Андрей Алексеевич врубился в препятствие со всей мощи, так, что мокрое дерево брызнуло щепками, и Сергеева едва не швырнуло отдачей влево и вниз, под удар твердого, как сталь, носка берца. Больно Мангусту было по полной: он неожиданно тонко взвизгнул, и метнулся прочь, на безопасную дистанцию, прижимая к груди ушибленную руку.

— Один-ноль, — произнес Сергеев, не скрывая радости. — Ну, как, Мангуст? Съел?

— Не торопись… — прошипел куратор дрожащим от боли голосом. — Ты думаешь, я тебя одной рукой не урою? Так урою! Не сомневайся!

Михаил и не думал расслабляться. Судя по всему, Мангуст руку только ушиб, а не сломал. Пальцы у него двигались, и сама рука, хоть он ее и баюкал, как младенца, подвижность сохранила. Силищи у Андрея Алексеевича хватало — от его удара массивный, сбитый из двадцатимиллиметровой плашки, ящик разлетелся вдребезги. И об этом надо было постоянно помнить.

— Так пробуй, — предложил Сергеев, начиная наступать. — Что ты встал? Я здесь! Перед тобой! Что же ты меня до сих пор не порвал? Ты же супермен, Мангуст! Ферзь, твою мать! Что ж ты не откусишь голову какой-то пешке? А? Ты же свернул шею Кручинину? Так? Ты?

И тут Сергееву прилетело. Мангуст нащупал ногой одну из выкатившихся металлических банок с тушенкой и метнул ее носком ботинка, прямо из-под воды. Банка, летящая со скоростью хорошо пущенного футбольного мяча, врубила Михаилу в солнечное сплетение, благо, что на полном вдохе, и он на минуту потерял дыхание и на несколько секунд — возможность видеть и соображать.

Будь Мангуст на десять лет моложе или не удайся Сергееву тремя минутами раньше его трюк с ящиком, и бой бы кончился полным поражением менее опытной стороны. Воздух вылетел из Михаила с ухающим звуком, и он «поплыл», словно боксер в грогги, щупая руками воздух. Куратор ударил здоровой рукой, как мечом, махом сверху вниз, целясь вверх туловища противника. Такой удар, куда бы он не попал, крушил кости и рвал мышцы, но только бил Мангуст здоровой левой, а находился Сергеев справа. Удар просвистел вплотную (Сергеева даже обдало тугой воздушной волной!), скользнул по плечу и канул в пустоту, но даже этого легкого касания хватило, чтобы отбросить сергеевские 90 килограмм в сторону, словно пушинку. Михаил навзничь рухнул на пол, и заскользил по воде прочь, прикрывая голову локтем от торчащих с нижних полок металлических коробок.

Мангуст выругался и со скоростью атакующего чемпиона по регби бросился на добивание.

На сухом полу Сергеев никогда не сумел бы так извернуться, но льющаяся с потолка вода сыграла роль смазки, и он, ухватившись ладонью за стоевую одной из полок, развернулся перпендикулярно движению, бросив тело в боковой проход, и тут же, с «мостика», ударил двумя ногами в бок бегущего куратора. Под каблуком явственно «хрупнуло» ребро, и Андрей Алексеевич кеглей улетел в сторону.

Михаил вскочил на ноги со всей возможной резвостью, но не метнулся на «добивание» — занял боевую стойку, а вот Мангуст не вскочил — встал. Его слегка перекособочило, но ни страха, ни неуверенности на узком, как лезвие, лице не появилось. Глаза по-прежнему смотрели зло и весело, как и вначале боя.

— Вот что радует, — произнес он сдавленным голосом и закашлялся, мучительно морщась, — что учили мы вас действительно хорошо… Здорово лягаешься, Умка! Что твой конь! Ох, бля, кадет! Что ж ты наставнику ребро сломал?

— Сломал? — осведомился Сергеев. — Прощения просить не буду. Одно сломал?

— Ага, — Мангуст сплюнул на ладонь, посмотрел на плевок и вытер руку о мокрые штаны. — Одно. И легкое цело, так что мы еще повоюем, мой мальчик!

— Жаль, — сказал Михаил. — Плохо, значит, попал… Ну, ничего, Андрей Алексеевич! Дай бог, не последний раз прикладываюсь. Еще исправлюсь, если повезет.

— Не думаю, — возразил Мангуст.

Он сделал мгновенное движение и в руках его появился короткоствольный автомат. Тот самый, что был оставлен Сергеевым на ящике несколько минут назад. Он извлек его из темного пространства между полками с ловкостью фокусника, достающего кролика из цилиндра.

Сергеев видел, как медленно, словно в рапиде, начинает разворачиваться в его сторону дуло, как вьется змеей ремень и веером слетают с набухшей брезентовой ленты капли. Он еще не успел принять решение, как мышцы и инстинкт уже швырнули его в сторону и на пол, и в тот момент, когда первые пули защелкали по бетону, он уже скользил на плече по проходу между стеллажами.

Раненый Мангуст сильно потерял в скорости, и Сергеев успел еще раз изменить направление до того, как свинцовый веер снова взбил воду на том месте, где только что была его грудь.

Практически не заботясь о том, чтобы его не было слышно, Михаил снова взмыл по полкам к потолку и понесся к выходу, прыгая со стеллажа на стеллаж. Там, недалеко от щитовой, лежал один из убитых им мангустовых подручных. И его оружие.

Снизу ударила короткая очередь, и горячий воздух обдал щеку и висок.

Прыжок. Смена направления. Еще прыжок.

На этот раз пуля едва не сорвала ему каблук. Из ящика, на который он только что ступил, вылетели щепки, он сложился карточным домиком, и Михаил прыгнул на «авось» — не от ловкости или смелости, а оттого, что альтернатива сверзиться вниз головой с пятиметровой высоты, да к тому же в почти полную тьму была гораздо менее привлекательна.

При приземлении он оступился-таки, и кубарем полетел вниз, но успел затормозить падение, ободрав при этом в кровь подбородок и пальцы, и шмыгнул в промежуток между средними полками, как мышь под плинтус, успев опередить выстрелы куратора на полсекунды, не более.

Сергеев услышал, как брякнул, откатившись назад, и замер затвор — у Мангуста кончилась обойма. Но тут же пустой магазин шлепнулся в воду, а на его место со щелчком встал полный. Пружина дослала затвор с патроном на место со звуком, который повоевавший человек ни с чем не спутает — довольный сытый лязг взведенного оружия.

Тело застреленного им Ловкого было наполовину скрыто водой. Автомат так и лежал рядом с правой рукой мертвеца. Разыскивать подсумок у Сергеева не было времени, он едва успел юркнуть за угол, как услышал шаги Мангуста. Доставшийся Михаилу трофей был снаряжен по правилам — два магазина плотно скручены изолентой. Один был полон, второй почти полон, так что легкой добычей для куратора бывший кадет уже не был.

Андрей Алексеевич скорее всего тоже понял, что к чему, потому что из-за стеллажей не выбежал и даже носу не показал.

— Ну, что, Умка, — крикнул он, и голос его стек с набрякшего потолка прямо Сергееву за воротник. — Классное шоу у нас получилось? Жаль, времени нет на продолжение! Горжусь тобой, кадет! Эх, какая бы пара из нас с тобой получилась, родись ты лет на 20 раньше!

Залязгал металл. Сергеев не мог понять, что именно делает Мангуст, но звук был такой, будто бы Андрей Алексеевич начал вскрывать один из металлических кофров, которыми были уставлены множество полок на нижних ярусах. Вот открылись прихваченные временем замки-защелки, вот захрипели застывшие петли…

— Все, Миша… — продолжил Мангуст негромко. — Финита ля комедия! Бог с ним, с удовольствием! Я всегда учил вас работать на результат. Стар стал, таких как ты голыми руками рвать, укатали Сивку горки…

Щелчок. Такой знакомый звук. Неужели…

Сергеев рванул вперед, как спринтер, не обращая внимания на то, что бег его шумен до невозможности — попробуй-ка бежать без всплесков, когда вода выше половины икры! За спиной громыхнуло, и Михаил прыгнул вперед рыбкой, вывинчивая корпус в полете так, чтобы приземлиться на спину.

Оставляя в пропитанном влагой воздухе грязно-дымный след, в нескольких сантиметрах над ним пронеслась выпущенная из гранатомета граната. Сергеев надавил на курок, АК выплюнул очередь, и в этот момент заряд врезался в стену за сергеевской спиной. Михаилу показалось, что кто-то притаившийся в тылу треснул его по затылку кованым сапогом.

От удара едва не хрустнула шея, рот наполнился крошкой эмали и солоноватой жижей из слюны и крови. Сергеев ухнул под воду, словно могучий кулак припечатал его к полу. Голова его звенела колоколом.

Он начал стрелять, еще не подняв лицо над водой, надеясь зацепить Мангуста шальной пулей, а когда вынырнул, хватая окровавленным ртом воздух, то услышал треск и скрежет, заставившие его на мгновение забыть о смертельно опасном противнике и отпустить спусковой крючок.

Огромный стеллаж за его спиной медленно съезжал на бок, словно складывалась неудачно собранная ребенком конструкция из набора «Сделай сам». Целый пласт стены с торчащими из осколков бетона анкерами, висел в воздухе, бетонную поверхность пучило, выдавливало потоком воды, рвавшимся через трещины. Стеллаж завихлял, закачался и начал заваливаться в сторону Михаила, и ящики посыпались вниз дождем. Сергеев вылетел из-под рушащихся полок, как перепуганный бурундук. Многотонная масса ударила во второй стеллаж, на котором ему чудом удалось удержаться, анкерные болты лопнули, словно перетянутые струны, и второй многометровый «шкаф» начал складываться, заставив Михаила в очередной раз совершить кульбит.

Огромные полки рушились одна за одной, каждый следующий удар был во много раз мощней предыдущего. Тонны металлоконструкций и грузов летели вниз, ломая и круша все подряд. Сергеев краем глаза увидел Мангуста, стоящего в стороне с разложенной трубой гранатомета на плече — Андрей Алексеевич «выцеливал» бегущего с хладнокровием стендового стрелка, но не торопился пустить следующий «выстрел», ожидая естественной развязки.

Михаил бежал, как белка в колесе, на шаг опережая лязгающую зубами смерть. Стоило оступиться — и искореженный металл разжевал бы его, превратив в фарш. Он смещался правее, стараясь выскочить на край стеллажа и перепрыгнуть наверх следующей секции, остававшейся неподвижной. Но вопрос — успеет или не успеет — оставался открытым. Сминающиеся конструкции и падающие ящики издавали такой грохот, что Сергеев мог не услышать следующего выстрела.

В тот момент, когда под его ногами закачалась от удара предпоследняя башня из ящиков, Михаил прыгнул через трехметровый проход и тут же краем глаза уловил вспышку выстрела. От взрыва заряда покрытая трещинами стена лопнула, словно ледяная корка на осенней луже. Рванувшаяся через трещину вода била с такой силой, что медвежьей лапой смахнула все, ставшее у нее на пути. Ящики весом в несколько центнеров, не говоря уж о более легких грузах, брызнули в разные стороны со скоростью пули. Сергеев увидел, как вода выдавливает огромный пласт бетона, очертаниями похожий на Африку, как диковинными червями лезет наружу скрученная чудовищной силой арматура, как мутные водяные лезвия полосуют воздух, и стену склада выдавливает, пучит и…

А потом Сергеев потерял способность ориентироваться и дышать. Вода несла его, крутила, переворачивала, и Михаил в любой момент ожидал смерти от удара о препятствие, от острого, как гарпун, куска арматуры, но поток заполнил склад настолько быстро, что его просто вышвырнуло наверх, в тоннель, и теперь тащило прочь со скоростью курьерского поезда. Он умудрился вынырнуть — это удалось сделать, только прекратив бороться — и сделать вдох. Вокруг была тьма, он различал только движение — прямо над ним неслись серые своды тоннеля метрополитена, стоило только поднять руку — и он смог бы коснуться шершавых тюбингов.

Поток ревел, как водопад, а, скорее всего, где-то впереди и было некое подобие водопада. Там, в плотном, как загустевшая смола, мраке вода рушилась в провал, сотрясая стены тоннеля. Поток начал мельчать: Сергеева потащило ногами по бетону и, развернув, ударило плечом обо что-то твердое. Водопад грохотал совсем рядом, воздух заполнился запахом нечистот. Казалось, что вокруг повисла взвесь из мелких вонючих капель. Михаил рванулся поперек потока. Встать не было ни сил, ни возможности — вода сбивала с ног.

Он чувствовал, что находится на платформе — пол под ногами был гладок и поток посреди тоннеля двигался медленнее, чем по краям, там, где вода бушевала над стрелами путей. Но и такой скорости было вполне достаточно, чтобы не оставить шансов на спасение. Михаила несколько раз развернуло, он попытался встать хотя бы на колени, но не удержался и рухнул в зловонную жижу, внезапно заменившую воду. Его скольжение остановил опорный столб, причем остановил так, что из Сергеева едва не вылетел дух. Удар грудью о камень вышиб из легких остатки воздуха, но полет в никуда прервался, и Сергеев, словно жук, приколотый к картону булавкой энтомолога, замер, охватив руками и ногами каменное основание. Вода разбивалась о его спину, как волна о форштевень корабля. Вокруг невыносимо воняло, и Михаилу пришло в голову, что где-то совсем рядом находится разрушенный коллектор — лопнувшая толстая кишка Москвы, — в которую и низвергается поток.

Он попытался встать, и у него это получилось, но, увы, в его положении ничего не изменилось — теперь он стоял лицом к столбу, по-прежнему неспособный отойти от него ни на шаг. Тьма вокруг была кромешной, непроницаемой, и полагаться на слух было невероятно тяжело. Сергеев определил, что провал, в который рушится водопад, находится где-то справа. В левом тоннеле вода не грохотала, а издавала мощный журчащий звук, клокотала в водовороте, словно горная река на сужении.

Двигаться вправо означало рухнуть вниз, в кипение зловонных струй, и сгинуть наверняка. Двигаться влево означало всего лишь прыжок в неизвестность. Но левая неизвестность была лучше безнадежной правой определенности. И Сергеев, оттолкнувшись от столба всем телом, шагнул влево, на авось, и рухнул на пол, сбитый тяжелым водяным кулаком. Он успел прикрыть голову руками и как раз вовремя: локоть ударом ободрало о край платформы, и вода, несколько раз перевернув Михаила, засосала свою добычу в жерло межстанционного перегона. Засосала и сглотнула с неприятным, чавкающим звуком.

У Блинчика было удивительно озабоченное лицо.

За все время нового знакомства Сергеев не видел, чтобы у Владимира Анатольевича сделалось такое лицо. Что удивительно, Владимир Анатольевич, Вовочка, Блинчик, мать бы его так, Сергеева не боялся, хотя должен был бы бояться до нервного поноса, до коликов и подкожного зуда. Не боялся — и все! На его пухлой, веснушчатой физиономии была написана искренняя озабоченность тем, что вошедший в его кабинет Сергеев не понимает всей сложности возникшей ситуации и создает проблемы там, где их не должно быть.

Охрана Блинова с задачей не справилась. Хотя Владимир Анатольевич и сделал соответствующие выводы из давешних событий на Бориспольском шоссе и в госпитале, но здесь, в реставрированном особняке в глубине дворов на Большой Житомирской, в своем личном — не партийном — офисе, Блинова охраняли не бывшие «альфовцы», а обычные ребята из партийной службы безопасности. А ребят из доморощенной СБ противниками назвать было трудно, скорее уж статистами, несмотря на пистолеты, автоматы, жилеты и надлежащий положению гонор. Числом их было шестеро и Сергеева, проникшего в особняк на плечах у курьера, они не задержали даже на тридцать секунд. Михаил никого не убил и даже не покалечил — так, приласкал минут на десять-пятнадцать: пусть пока полежат.

Секретарша Владимира Анатольевича, милейшая сексуальная Полина, при виде влетающего спиной вперед в приемную телохранителя, и входящего следом Михаила Александровича, с перепугу о тревожной кнопке забыла, только слегка привстала из глубокого кожаного кресла, вывалив на клавиатуру компьютера полновесное декольте. Сергеев, с милой улыбкой на слегка перекошенных устах, проследовал мимо декольте прямо в кабинет бывшего друга детства.

Блинов все-таки в совершенстве владел собой. Человек, сделавший такую политическую карьеру в постсоветской стране, просто должен был обладать рядом талантов — и в обязательном порядке умением «делать лицо», даже в тот момент, когда его ловят за руку, как карманника в толпе.

Мгновенно оценив ситуацию, Владимир Анатольевич встал из-за стола во весь свой невеликий рост, раскинул в стороны свои коротенькие ручки, словно собирался заключить Сергеева в объятия, и одновременно вопрошая с раскаянием: «Ну, что я, собственно, мог сделать?»

— Ну, убей меня, Миша! — сказал он подавленно. — Ну, убей меня…

Сергеев даже слегка опешил.

Очень трудно вот так вот заехать в лоб человеку, который идет к тебе с распахнутыми объятиями, пусть даже улыбка на его лице сидит вкривь и вкось, словно неловко нахлобученная кепка, и глаза мечутся из стороны в сторону, как тараканы по кухне.

Сергеев Блинчика не ударил, но и в объятия себя заключить не дал. Тайный кардинал украинской политики, подхваченный тренированными руками бывшего военного советника за грудки, описал в стерильном воздухе роскошного кабинета пологую дугу и рухнул на кожаный уголок, смешно дрыгая коротенькими ногами.

В полете Блинов потерял туфель, а при падении его дорогущий пиджак от Армани лопнул в пройме, жалобно хрустнув нитками.

— Ты мне угрожал? — рявкнул Сергеев и снова сгреб Блинова за грудки. — Ты угрожал Маринке? Ты мне скажи, ты офигел, да, Вовочка?!

Страхом от Владимира Анатольевича не пахло. Его лицо находилось вплотную, и Михаил слышал запах кофе, сигаретный душок, легкий коньячный аромат и приторную нотку дорогого одеколона. Страх шибал бы в нос, перебивая все остальные запахи. Но Блинчик не боялся. А ведь должен был, сука… Должен был! Но Блинов напряженно думал, искал варианты, и оттого его физиономия отображала ту самую озабоченность, которая так поразила Сергеева.

— А ты меня об стену попробуй! — заявил он, глядя на бывшего товарища снизу вверх.

Щеки у него были плотно зажаты между кулаками Сергеева, и говорил Блинчик без всегдашней четкости, но вполне членораздельно.

— Вот если ты меня об стену ё…нешь, так я тебе все сразу и объясню…

— Ну, если ты настаиваешь… — произнес Сергеев и запустил Владимира Анатольевича в новый полет. Не так, чтобы тот сломал себе шею, но и без особого пиетета, так, чтобы оппонент ощутимо приложился спиной и задницей.

Со стены упала картина и сложная конструкция, что-то типа ячеистого шкафа без задней стенки, от сотрясения закачалась словно в раздумье. На пол посыпались хрупкие безделушки, которыми она была уставлена, но сама конструкция устояла.

Блинов стек по стенке, словно мокрый снежок по витрине, упал на четвереньки и помотал головой, как оглушенный кувалдой бык.

— Уф… — выдохнул он и попытался встать, но из этого ничего не получилось. — Уф… Умка… Ну ты и… Идиот… Нельзя же… все… понимать… так… буквально…

Он еще находил силы острить! Сергеев невольно восхитился такой наглостью, но останавливаться на достигнутом не стал и снова вздернул Блинчика вверх, теперь за брючный ремень со стороны спины. Тот был тяжел, как чемодан без ручки, Михаил едва не просел на больное колено, но устоял, и поволок жирную тушку популярного политика через весь кабинет, к столу.

В дверях показалась сексуальная Полина, с раззявленным в ужасе ртом, окруженным люминесцентной каймой из яркой помады — ну, ни дать ни взять вампирша после обеда. За ней ковылял держась за зашибленный бок один из бодигардов — наиболее крепкий по конституции и наиболее недоразвитый в плане инстинкта самосохранения: все питание с детства уходило в мышцы, а мозг хронически голодал. Шагая мимо дверного проема, Сергеев цыкнул на секретаршу и она с визгом метнулась в глубь приемной, а перед хромым бультерьером, спешащим на помощь хозяину, с маху захлопнул дверь, да так, что упрямо склоненная голова телохранителя пришла в соприкосновение с массивным полотном створки. Что-то хрустнуло (скорее всего створка) и в соседней комнате с грохотом обрушилось на пол тело. Полиночка вывела новую руладу.

Сергеев шмякнул Владимира Анатольевича на стол, точно как мясник швыряет тушу барана на разделочный стол, и, перевернув жертву на спину, снова вперился в блинчиковы глаза.

Блинчику было больно. Блинчик был разъярен. Но страшно ему не было.

— Ну и дальше? — спросил он с присвистом, выравнивая забитое падением дыхание. — Чего ты добиваешься, Мишенька? Думаешь, я обосрусь? Так и не надейся, не будет тебе такой радости!

— Ты зачем мне грозил? — выдохнул Сергеев, но уже спокойнее.

Что толку пугать того, кто не боится? Это убийц Блинчик боялся, подельников своих отмороженных, а вот Сергеева, у которого были все основания свернуть жирную шею Владимира Анатольевича на 180 градусов — не боялся. И, что интересно, в целом правильно делал…

— Ты что мне о Маринке намекаешь? Тебе мало того, что теперь Плотникова на тебя пашет, сукин ты сын! Ты решил еще и на ее дочку лапы наложить?

— И с чего ты сделал такие выводы? — произнес Блинов, пытаясь освободиться, и по-пингвиньи закрутил головой. — Что, тебе солнышко зимнее голову напекло? Вика сама выбрала с кем ей идти. Никто ее не принуждал и ты это прекрасно знаешь! Я что — больной дочку своей лучшей пиарщицы трогать? Нашел дурака — Плотникова меня волочет по рейтингам вверх, как пролетарский паровоз, с остановкой в Раде. Да, пусти ты мою шею, черт хромой! Блядь, наломал дров, ребят побил… Пусти, я сказал! Ну, не будь ты большим идиотом, чем кажешься! Я все равно тебя не боюсь!

Сергеев, борясь с желанием дать Блинчику подзатыльник, встал и отошел в сторону. Блинов заворочался на столе, как упавший на спину жук, задвигал короткими лапками, заелозил на спине и наконец свалился со столешницы на пол.

— Ох… — выдавил из себя он. — Ну, дурак ты, Умка… Дурак… Как есть… Неужели непонятно, что на ежа голой жопой прыгать нечего, ежу это до лампочки, а вот жопа твоя, собственная… Ну, объясни мне, что у тебя так плохо, что ты решил со мной бороться? Не за справедливость, заметь! Какая там у тебя в команде справедливость? Где она там есть? Сколько тебе предложили, Миша? Миллион, два? Не стесняйся, я пойму! Ох!

Блинов наконец-то выпрямился с мучительной гримасой на толстой физиономии и ухватился за поясницу.

— Ты, вместо того чтобы мной стены рихтовать, просто бы пришел и сказал — друг мой, Вова, у меня стало плохо с деньгами, но все еще есть информация, которая может быть тебе интересна! И мы бы договорились!

Внизу, под окнами завизжали тормоза, забряцало железо. Видать Полина, хоть и в истерике, добралась-таки до тревожной кнопки и на ее визг прибыли суровые «пернатые» в камуфляже.

Блинов вздохнул тяжело, заковылял к селектору на столе и тиснул кнопку.

— Поля, — произнес он устало, — девочка моя… Отзови ребят, пусть домой едут… Мы тут с Мишей погорячились чуток, а теперь поговорим.

Селектор всхлипнул с присвистом и разразился рыданиями, в которых явственно прослушивалось облегчение.

Потом потихонечку открылась дверь и секретарша, оценив диспозицию — драгоценного шефа никто не держит под прицелом пистолета, — быстро ее захлопнула. «Беркут» уже грохотал берцами по мраморной лестнице. Ретивый бодигард валялся посреди приемной на спине, как полудохлый таракан.

— И выпить нам принеси, — приказал Блинов в микрофон. — Побольше.

— Я с тобой пить не стану, — сказал Сергеев зло.

— Не бойся, — хмыкнул Блинчик, кривя рот от боли. — Не отравлю. Не хочешь коньяку — мне больше будет. А сам чай пей, он у меня хороший, без полония…

В приемной забубнили голоса: Полина приняла «беркутовцев» на грудь и пыталась не допустить их в кабинет, но ребята свое дело знали туго и через секунду в двери заглянула квадратная голова в крапчатом берете. Голова ткнулась взглядом в царящий беспорядок, расхристанного Блинова, сидящего на краю стола, в стоящего в стороне Сергеева и под пронзительный щебет секретарши исчезла.

— И деньги мне твои не нужны… — продолжил Сергеев.

На этот раз Владимира Анатольевича перекосило, как от зубной боли.

— Ну да… Конечно. Ты же альтруист — бессребреник. Как я мог забыть? Миша, а что я купил у тебя в прошлый раз? Не твое ли молчание? Так какого хера ты мне его продаешь второй раз?

— Я тебе молчание обещал? — возмутился Сергеев. — Я тебе ничего не обещал! Это ты бегал вокруг меня и совал мне деньги!

— Открою тебе тайну, — сказал Блинчик устало, сползая в кресло. — Целкой можно быть только один раз. До события. После события это называется другим словом. Ты деньги взял?

Сергеев молчал.

— Сейчас ты скажешь, что это был гонорар за работу, что ты эти деньги заслужил… И я скажу — да! Да, Умка, ты их заслужил! Я был виноват перед тобой! Я действительно подставил тебя! Но я этого не хотел! Понимаешь! Наоборот, я хотел, чтобы все прошло, как надо! А эта сука, Рашид, устроил цирк на проволоке и в результате никто ничего не получил, а из-за «кольчуг» нас едва на части не порвали, и если бы не ты… Так что эти бабки ты заработал кровью! Тысячу раз! Но ты их у меня взял. И ты уже не целка. Хочешь об этом поговорить?

— Нет.

— Тогда какого хера ты лезешь в нашу зарубу? Это не твоя война, Умка! Это тебе Плотникова говорила. Это тебе я говорю. Не лезь и будет тебе счастье!

— Кто приходил к Маринке?

— Да никто! — заорал Блинов истошно. — Никто не приходил к твоей Маринке! Охрану я к ней приставил. Блядь! Выборы на носу! На ее мать у твоих хозяев зубы выросли больше, чем у тебя хрен! Ты что, не понимаешь, что они такие же белые и пушистые, как и вся наша свора? Робин Гуд чокнутый! Ты позвонить мог? У тебя телефон есть? Ты посмотри, что ты здесь устроил, громила? Если бы я так, как ты, делал, то лежал бы ты сейчас на Байковом*, тихий и молчаливый…

— Умылся бы ты… — огрызнулся Сергеев.

— Это в поле ты смелый, — сказал Блинов проникновенно. — Супермен, бля… А есть, друг мой Умка, тысячи незаметных способов отправить клиента кормить червей. И некоторые из них такие, что и черви тебя жрать побрезгуют, потому что будешь ты для их здоровья вреден лет этак 150–200. Без автоматов, пистолетов и гранатометов! Всосал? Нету бессмертных, Мишенька, ну, нету… Есть люди, которыми еще не занялись всерьез!

Они оба замолчали, причем Блинов после крика не мог отдышаться, как только что финишировавший легкоатлет. Он несколько раз фыркнул, словно рассерженный кот, скатился со столешницы, достал из ящика сигареты и закурил.

Сергеев стоял в стороне, глядя на Владимира Анатольевича исподлобья. Блинчик толкнул сигареты и зажигалку в сторону бывшего товарища и сказал мрачно:

— Рэмбо, мать твою так… Ты, друг мой, не интеллектуальная военная элита, а банальный солдафон с рефлексиями недоделанного интеллигента. Ошибка природы.

— Ну да… Зато ты ее большой успех, — огрызнулся Сергеев. — Знаешь, Вова, чем больше я узнаю всех вас, тем больше задумываюсь о том, что была бы рядом со мной сотня моих бывших коллег — и у этой страны было бы другое будущее. И ни хрена вы бы с этим поделать не смогли.

— А народу, — продолжил Блинов с той же едкой интонацией, — на все эти перестановки было бы плевать. Да пойми же ты, народу всегда на такие вещи плевать. Зато народу не плевать на то, сколько стоит хлеб, водка, пиво и мясо с маслом. А для того, чтобы у народа все это было, для того, чтобы обычный люмпен, которого в любом городе абсолютное большинство, чувствовал себя счастливым и этой жизнью не обиженным, все это должен кто-то произвести, привезти и продать. И продать, заметь, не за очень большие деньги! А ты и сотня твоих коллег чем-нибудь, кроме бронетехники, управлять умеет? Так сообщаю тебе, Миша, что ты с твоей сотней коллег моментально ввергнете всю страну в голод и хаос и той самой бронетехникой, которой вы так ловко управляете, будете давить народ на улицах. Потому что деваться вам будет некуда! Или ты собрался посадить у руля своих нынешних друзей?

— Они, по-твоему, тоже управлять не умеют?

Блинов внимательно посмотрел на Сергеева, выпустил между губ струю синего дыма и сказал:

— Чем больше с тобой беседую, тем больше убеждаюсь, что каждый должен заниматься своим делом. Миша, скажи, а в чем между нами разница? Между мной, Титаренко, Лысым и твоей командой? Чем твоя оголтелая джаз-банда лучше нашей? Вы поете мелодичней? Сергеев! Ау! Помнишь, в детстве у нас были задачки — найди десять отличий? Напряги мозг, Джеймс ты наш Бонд отечественного розлива! Единственное отличие в том, что у Регины Сергиенко ноги красивее, чем у меня! Речь идет лишь о том, кто будет стричь овец, Миша. А овцам это сугубо пополам. Были бы луга тучные, да ножницы острые…

— То-то вы в 2004-м так бежали в разные стороны…

— Был грех, — согласился Блинов и добродушно улыбнулся. — Забздели чуток. Тут нас переиграли, что скрывать… Но Бог любит сильных, и то, что мы обронили, нам принесли прямо в руки сами победители. Дело в том, Миша, что власть можно взять. Это классика — помнишь: телефон, телеграф, вокзал — и власть твоя! Но вот для того, чтобы ее удержать, возбужденной толпы и энтузиазма маловато. Тут надо нечто большее… Но, скажу тебе, я рад, что тогда все так случилось. Не будь того поражения, и мы бы никогда не поняли, как много зависит от слов. От ласковых слов, Умка. От обещаний, которые надо вовремя дать, но вовсе не обязательно вовремя выполнять.

Блинов вздохнул.

— Кадровый вопрос, Умка, злополучный кадровый вопрос… Прав был Иосиф Виссарионович! У нас, кто может, — использует кого может. Ты думаешь, я не понимаю, что Лысый не лучшая фигура для политического перформанса? Понимаю! Но не тебя же на это место приглашать!? Тебе нужен лихой конь, острая шашка да оперативный простор. А в народное хозяйство тебя нельзя. В нем с шашкой делать нечего. Потому что ежели туда сунуться с шашкой, то не будет у овец ни тучных полей, ни острых ножниц! И рванут они из загона, как тогда, зимой, и растопчут всех, кто попадется на пути, копытцами. Не по злобе, а ввиду большого количества и хаотического передвижения в поисках корма…

— За что же ты так людей не любишь? — спросил Сергеев. — Посмотри, ты из себя весь такой богатый, основательный, могучий и влиятельный, а тех, кто тебя на это место посадил — элементарно не уважаешь.

— На это место, — возразил Блинов резонно, — никто меня не сажал. Какое у меня, собственно, место, Миша? Кто я такой? Партийный функционер? Депутат? Так я даже не лидер фракции, а просто так, погулять вышел…

Он хитро усмехнулся и сощурил глазки.

— Ну, а насчет «люблю — не люблю» ты зря… Я об овцах с тобой толкую, а кто-то о биомассе… Хрен редьки не слаще. Ты думаешь, мы с твоими шефами враги? Это мы в сессионном зале — враги, да на телешоу. Чтобы людям было проще определиться, чье имя выкрикивать. А так, по жизни… Мы едим в одних ресторанах, живем в одних домах, отдыхаем в одних санаториях и отелях. У нас общие парикмахеры, массажисты, дантисты. Мы пишем проекты законов в одних подкомитетах, только при этом мои коллеги лоббируют интересы одних уважаемых людей, а мы — других, но не менее уважаемых. А то, что мы не лобзаемся прилюдно и не ходим по коридорам Рады, взявшись за руки, так это потому, что в нашей стране любой дружеский поцелуй может через секунду обернуться минетом, в котором зазевавшаяся сторона и не сразу поймет, кто ее так вот быстро в позицию поставил…

— Читал я как-то на досуге Макиавелли, — заметил Сергеев.

— А ты меньше читай, Миша, — перебил Владимир Анатольевич. — На тебе гражданская жизнь плохо сказывается. Знаешь, чем плохи идеалисты? Да тем, что кричат они об идеалах, а на самом деле точно так же пекутся о себе. Но вот незрелые умы — заражают!

— Это ты обо мне?

— Умка, ведь я тебе не враг и никогда им не был. Почему ты выбрал другую сторону?

— Потому что это моя сторона…

— Уверен? А не рассорься ты со мной? Не уйди от тебя Вика? Не подбери к тебе ключик ребята Регины? На чьей стороне бы ты был? Вот ты сказал, что будь у тебя в распоряжении сотня твоих коллег… А где твои коллеги, Миша? Скольких из них ты можешь собрать под знамена? Двух? Трех? Ни одного? Может быть потому, что каждый из них нашел свою правду, которую защищает? Кто за деньги, кто за чины, кто за головокружительные перспективы, как твой Мангуст. У всех свои личные причины и соображения. Личные. Ты же ко мне вломился не правду защищать, а бывшую падчерицу! Разницу ощущаешь?

— Кстати, о Мангусте… Это была твоя идея — его ко мне прислать?

Блинчик рассмеялся.

— Моя? Нет, Умка, Андрей Алексеевич вне моего влияния. Это ты не по адресу. Я сформулировал возникшую проблему нашим российским друзьям. А все остальное делалось уже без моего участия. Я твоего Мангуста, не к ночи он будь помянут, и видел всего пару раз, по суровой необходимости. Но скажу тебе, что ты в сравнении с ним сладкая булка. Рядом с ним у меня мурашки по спине бегали… А тебя, брат, прости, но я не боюсь. Мангуст может убить просто так, играючи, безо всякой причины. А тебе нужно правильное моральное обоснование…

— И ваши российские друзья послали Мангуста решать твои проблемы?

— Не совсем так, Миша, — не согласился Блинов. — Скорее они решали свою проблему. Или нашу совместную проблему. Тут я совсем запутался… Я привык иметь дело с людьми бизнеса, а у соседей теперь из-под любого «Бриони» торчат погоны. В общем, всем сторонам было необходимо, чтобы ты молчал, а идти на силовые акции против тебя я не хотел…

— Ты и сантименты? — удивился Сергеев. — Блинчик, я тебя не узнаю! С чего б это вдруг?

— Ты дважды спас мне жизнь! — жестко сказал Владимир Анатольевич и закурил очередную сигарету от окурка предыдущей. — И, на самом-то деле еще раз спас мою жопу в Африке! Потому что, если бы тот груз тоже был продан налево, мне бы наверняка отстрелили голову, даже если бы для этого надо было рвануть половину Киева. Вот поэтому и не было силовых акций. Поэтому, а не потому, что мы боялись твоих сетевых разоблачений — кто поверит интернетному говну? Его тоннами льют на всех каждый день!

— И из благодарности, вместо того чтобы отбить мне голову, вы рванули бедного Митю пластитом, переманили перепуганную Вику…

— Это да… — согласился Блинов. — С этим Митей, ее помощником, нехорошо получилось. Но, согласись, это было меньшим злом, в сравнении с твоей или Викиной смертью. Результат достигнут с минимальными потерями.

Он поднял на Сергеева злые, холодные глаза, совершенно неуместно смотрящиеся на пухлой веснушчатой ряхе, и добавил:

— А разве не этому тебя когда-то учили, Умка? Добиваться результата, несмотря на косвенный ущерб? Так чего ты ноешь? Неужели это слишком большая цена за жизнь Вики, твоей падчерицы и за твою жизнь? И за твою глупость, Сергеев!?

— Намекаешь, что меня спас?

— Не намекаю. Прямо говорю.

— Знаешь, Блинчик, — сказал Сергеев с сожалением. — Я не буду тебе ничего объяснять. Бесполезно это. Ты все равно не поймешь, что друзей нельзя использовать, что очень часто дружба и выгода — это не только несовместимые, но и взаимоисключающие друг друга вещи. Ты никогда не уяснишь, что потерять любимую женщину — это все равно, что потерять жизнь…

— Не преувеличивай, — перебил его Блинов, поморщившись. — Как там у Пруткова: «Друг мой, прошу, не говори красиво!» Ты за свою жизнь и друзей терял, и женщин терял! Но жив же до сих пор! Да? И неплохо себя чувствуешь, если вспомнить, как ты только что рихтовал мною стены. Для покойника ты удивительно шустр и неприлично романтичен. Ты все время забываешь о том, что я знаю о тебе больше, чем можно предположить. Вся наша жизнь, Миша, прости за банальность, череда потерь. Мы все время теряем: иллюзии, деньги, власть, друзей, женщин, близких. Это почему-то называется приобретение жизненного опыта. Потом, в один прекрасный день, мы теряем последнее, что нас греет — надежду, но не умираем — нет!

Владимир Анатольевич уже вещал, привычно жестикулируя для убедительности. Для того, чтобы вещать, ему не нужна была трибуна. И в слушателях, если уж откровенно, он не нуждался. Главное было начать.

— Именно в этот момент мы и начинаем жить по-настоящему. Как свободные люди! Нас уже ничто не сдерживает, нам не надо оглядываться на то, что о нас подумают, мы не пытаемся быть лучше, чем мы есть… И, главное, мы не ждем от жизни того, что она нам дать не может. Не будет ни счастья, ни душевного покоя, ни заслуженного отдыха в кругу вопящих внуков. Будет борьба за деньги и власть, потом, если выживешь, борьба за неограниченную власть, потом битва за удержание этой власти и в результате, если повезет, достойная смерть со скипетром в одной руке и державой в другой. А если не повезет, тогда твои кости растащат молодые голодные волки, которые так и ждут, чтобы ты оступился…

— Друг мой, — сказал Сергеев, не в силах сдержать иронию. Он довольно четко скопировал интонации Блинова. — Как там у Пруткова? Если у тебя есть фонтан — заткни его!

— Ты о чем? — переспросил Блинчик, прерванный на полуслове. Он напоминал токующего глухаря, у которого только что выстрелом оторвало хвост.

— У тебя мания величия, Вова, — произнес Сергеев с улыбкой. — Натуральная мания величия! Какой скипетр? Какая держава? Ты это серьезно? От соседа северного заразился? О чем ты говоришь, вдумайся! Вы же бредите все! Неограниченная власть! Абсолютная! Вы же в пропасть катитесь! Пусть ты прав… Пусть мои визави не лучше твоих! Пусть они хуже в тысячу раз! Но если ты — это добро, и они — это добро, то, что такое зло? Объясни мне, тупому идеалисту, кем вы все будете управлять, когда изведете страну под корень? Власть — она нужна, когда есть кем править…

Блинов тихонько хихикнул, а потом и засмеялся в голос, этак вальяжно хохотнул.

— Ну да… Тут декабристы разбудили Герцена! Как ты, Мишенька, только бессонницей не мучаешься! Ты ж беспрерывно должен за народ радеть! Он же без тебя, праведного, от коварного Блинова пострадает! Я же уже говорил тебе — народу все равно. Ему плевать на то, кто наверху, если холодильники наполнены. Демократии отлично приживаются только в сытых странах. Для голодных больше подходит диктатура. Она, знаешь ли, создает иллюзию справедливости и при этом не влияет на перераспределение благ. Когда недовольные валят лес, у тех, кто остался на воле, есть больше оснований этой свободой наслаждаться. А отбери у них наглядный пример того, к чему может привести недовольство, и получишь не процветание, а хаос и анархию.

Сергеев снова, как много месяцев назад, поймал себя на том, что внимательно слушает Блинова. Гораздо более внимательно, чем того требует ситуация. Не зря, ой, не зря занимал Владимир Анатольевич место председателя политсовета в родной партии! Было в его речи нечто завораживающее, некая железная убежденность, достоверность, заставляющая слушателей воспринимать слова Блинова, как истину, при очевидной спорности тезисов. Это был дар, несомненно. Такой же дар, как талант художника, музыканта или артиста — способность заставить других видеть мир своими глазами. Даже некогда воспитанная специальными тренировками способность Михаила противостоять внушению не могла защитить его в полной мере от влияния речей бывшего друга.

Двери тихонько открылись, и в кабинет, испуганно сверкая глазами, вошла Полина. В руках ее был поднос с бутылкой коньяка, рюмками, кофейными чашками, стеклянной сахарницей и тарелочкой с нарезанным лимоном. Кофейные чашки ровно дымились, наполняя безвкусный, кондиционированный воздух ароматом свежесваренной арабики.

Повинуясь кивку блинчиковой головы, секретарша водрузила принесенное на стол и испуганной мышкой юркнула обратно, в приемную. Царивший в кабинете разгром, оборванный, как киногерой после взрыва, шеф и мрачный, словно дождевая туча, Сергеев, ввергали тонкую девичью душу в паническое состояние.

Блинов сцапал бутылку с «Реми Мартин», мгновенным кошачьим движением смахнул с горлышка закупорку и выщелкнул пробку. Рука его зависла над рюмками. Он налил одну из них под верх, задумался ненадолго, а потом вдруг выплеснул содержимое своей чашки с кофе в чудом уцелевший горшок с бонсаем, налил в неё коньяк и одним махом влил в себя золотистую жидкость, смешанную с черной кофейной гущей. Прислушался к чему-то внутри организма, повторил процедуру еще раз, и только после этого бросил на язык лимонный ломтик и поморщился.

— Пей, Умка, — предложил он, причмокивая. — Пей. Такие разговоры, как у нас, по-трезвому не ведут. Или кофе пей. Не стой, как истукан. Ничего не выстоишь, ничего не высидишь. Кто прав — ты со своим прибацанным идеализмом или я, покажет время. Только боюсь, что мы с тобой можем этого и не увидеть.

Он снова налил себе в чашку и приподнял ее, вопросительно глядя на Сергеева, но тот на приглашение никак не отреагировал, разглядывая Владимира Анатольевича, как археолог редкую инкунабулу.

— Ну, как хочешь… — сказал Блинов и выпил еще раз.

Потом ткнул пальцем в селектор и приказал:

— Поля, и закусить чего найди. Ну, там колбаски, сырка, ветчинки с маслинками… Подсуетись, родная…

— Если не закушу — нажрусь, — пояснил он Михаилу. — Стареть стал… Вот ты меня чуть ли не слугой дьявола считаешь, а я все тот же Вова Блинов, только старше и богаче. Я не демон, Умка. Я мудрый политик и имею дело с разными людьми. Далеко не все они так терпеливы, как я. Для многих твои визави как кость в горле. Кто-то их до смерти боится, кто-то готов за них жизнь отдать. А кто-то, — он снова почмокал губами, высасывая лимонный сок, — готов забрать чужую. Речь идет об очень большом куше, Миша. Ты просто не представляешь ставки в игре, а лезешь в нее, как Матросов на дот. Разыгрывается страна, не деревенька на 150 душ, а страна, не самая бедная страна, уж поверь, с населением почти в пятьдесят миллионов человек. О тебе знают, Миша. Знают, что у тебя есть информация, которая может нас очернить. И есть люди, которые очень бы хотели этой информацией воспользоваться. И есть вторые, которые много бы дали, чтобы эту информацию похоронить. Не потому, что она повредит Титаренко или мне, а потому, что есть граждане, непосредственно (он сделал упор на слове «непосредственно») замазанные в тех событиях. И именно их головы первыми лягут на плаху. Догадайся, что интереснее всего?

Сергеев промолчал. Он практически знал, что скажет Блинчик дальше.

— Эти люди… — сказал Блинов и, улыбнувшись, повторил: — Эти люди есть в обоих лагерях — и в моем, и в твоем. Ясно тебе, наивный? Поэтому, если кто-то и будет покушаться на твою жизнь или на жизнь твоих близких, то рекомендую запомнить, обо мне надо думать в последнюю очередь. И не меня надо бить о стенки. Не мною ломать мебель. Потому что, хотя ты и гад, но я тебе обязан. Жизнью, блядь, обязан и помню об этом! Но существует масса народа, Сергеев, не обязанного тебе ничем. Да и будь ты для них благодетелем — это ничего бы не изменило… Впрочем, ты же мне все равно не веришь… Ты сладкий, Миша, и глупый, как не крути… Нельзя быть одиночным носителем такой информации без опасности для организма! Ничего глобального ты не разрушишь, общую картину мира не изменишь, расклады политических сил не откорректируешь, потому что расклады вовсе не от компромата зависят. Но при попытке обнародовать компру ты насрешь в чай вполне конкретным и очень вспыльчивым людям. Это сейчас они политики, а в прошлом у них на балансе виртуозное владение бейсбольной битой и неофициальный разряд по пулевой стрельбе в упор! Поэтому послушай доброго совета. Или сливайся прессе прямо сейчас, чтобы каждая собака знала, что у тебя за пазухой ничего больше нет, а мы будем тебя всячески дезавуировать и требовать расправы над действительными виновниками преступной торговли оружием. Или уматывай из страны на фиг. Потому что в противном случае — ты покойник. А кто тебя завалит, в общем-то, все равно. С твоим исчезновением ценность материалов станет почти нулевой. Никто до сих пор не понял, что именно было в загашнике у Гонгадзе, Миша, и никто уже ничего и не узнает. Очень трудно узнать что-то у покойника… И еще труднее что-либо доказать. Гиви с нами нет, а список подозреваемых в его деле все тасуется и тасуется, как шулерская колода. И с каждым прошедшим днем шансы на то, что виновные будут найдены, становятся все меньше и меньше. Исполнители, если они действительно исполнители, а не назначенные свыше лица, конечно, сядут, а вот заказчики…

— Ты снова пытаешься меня испугать…

— Я пытаюсь тебя предупредить. Я не все могу контролировать, Умка. Ты это знаешь.

Сергеев кивнул и, не сдержавшись, кольнул Блинчика:

— Конечно. Например, ты думал, что контролируешь Раша.

Блинов на иронию не отреагировал, он раскраснелся от выпитого, на лбу выступили бисеринки пота и несколько синеватых сосудов, и Сергеев почему-то подумал, что у Владимира Анатольевича гипертония, явные неполадки с сердечком и печенью, и никаких, абсолютно никаких шансов изменить образ жизни. Как жирный, раскормленный хомяк, бегущий внутри колеса в своем игрушечном домике, он так и будет перебирать лапками, накручивая километры по внутренней поверхности круга власти. И никогда оттуда не выберется. Пока не умрет. А если судить по бьющейся на виске жилке, то случиться это может в любой момент. Сегодня, завтра, вчера. А может и не случиться…

И еще Сергеев подумал, что и о нем можно сказать то же самое. Только, в отличие от Блинова, который знал, за что борется, сам Михаил всю жизнь бескорыстно сражался за чужие знамена. Вначале — за Родину, которая оказалась мачехой, потом за отцов-командиров, которые банально зарабатывали на нем и его сослуживцах деньги… И даже перейдя на свои хлеба, он не смог занять чью-то сторону, катаясь между чужими интересами, как перекати-поле. И рисковал он при том получить не инсульт, а дырку в организме да безымянную могилу за тридевять земель.

Так что разница между ним и Блинчиком если и была, то лишь в диаметре колеса, которое они всю жизнь крутили. Да в деньгах, которые при этом делали. Сергеев был поджарым хомяком, может быть, потому, что всю жизнь бегал в более тяжелых условиях. Но сухопарость сложения не давала ему практического преимущества. Он тоже вынужден был бежать по кругу, не снижая темпа. Пока не умрет.

— Рашид… — сказал Блинов с печалью в голосе. — Рашид — это отдельный случай. Рашида в какой-то степени сделал я.

Сергеев удивленно поднял брови.

— Да-да, Умка! Именно я. Нет, конечно, он появился в Киеве небедным человеком! Все-таки советник президента, да и его бизнес в Ферганской долине… Сам понимаешь!

Блинов покачал головой.

— Он был далеко не беден, но и не так богат, как хотел. Он хотел сотни миллионов, а обладал какими-то несколькими десятками. Да и бизнес на опии хоть и приносил шальные деньги, но… В общем, он нашел меня. И мы договорились. Наш проект был куда более респектабельным, чем маковые караваны, тем более что Рахметуллоев чувствовал себя куда более комфортно, если находился в цивилизованных условиях. Мусульманский мир остро нуждался в оружии, мы же никому, кроме как Азербайджану, ничего не грузили в официале, да и им, если говорить честно, тоже не всегда все шло в открытую. Что поделаешь? Политика… И он пришел ко мне. Как сам понимаешь, по старой дружбе, но слегка надув щеки, как у них на Востоке принято. Поговорил, предложил сделку за какие-то смешные проценты…

Блинов ухмыльнулся, но совсем не добродушно и без прежней светлой печали. Можно даже сказать — осклабился.

— А сам Рашид Мамедович в этот момент вел переговоры еще с одной важной особой, которая, ввиду жадности и глупости чрезвычайной, уже на его условия согласилась. А Васильевич всю информацию о договоренностях уже получил и нам с Титаренко на стол положил. Источник у него был надежный…

Сергеев, который точно знал, что за источник работал с Дональдом Даком — Васильевичем, едва сдержал ухмылку. Действительно, такой информации можно было верить на все сто.

— Рашид позаигрывал со мной, пообещал подумать и быстренько улетел в Ливию, а мы в тот же день слили его груз СБУшникам. Народ прихватил два контейнера в грузовом терминале Борисполя, и уже сверлил погоны под новые звезды… — Тут Блинчик зажег новую сигарету и глубоко, по-шахтерски, затянулся. — Как начались неприятности. Права на груз заявил «Укринмаш», и предъявил СБУ документы, да такие, что комар носа не подточит! Все хорошо вроде, и «конечник»* заявлен разрешенный, никакого эмбарго и близко нет, только вот незадача — СБУшники, хоть и обосрамшись, ведь любая собака знает, ЧЬЯ контора «Укринмаш», но полезли копать и тут же выяснили, что фирма, для которой отправляется груз, в реестрах значится, только вот торгует она не железяками, а фруктами! А указанная в контракте лицензия принадлежит одной английской конторе с сомнительной репутацией. В общем, пошло-поехало… Драка на уровне исполнителей, но груз арестован, выгружен, начался скандал… И тут в бой вступают «папы». Мы с Титаренко уже думали выйти из-за кустов, как тот самый рояль, но вовремя сделали паузу! Битва титанов не состоялась, сам понимаешь, они старые приятели и не могли не договориться — бизнес важнее амбиций, но груз, документы на него, открытые уголовные дела и следственные материалы, как корова языком… Рашид потерял миллионов пять, как минимум, и едва не заработал инфаркт.

— И не подумал, что это твоих рук дело? — с сомнением спросил Михаил.

Владимир Анатольевич повел пышными плечами.

— Уж не знаю точно… Наверное, понял. Но для него было важнее выполнить обязательства, а не стоять в позе обиженного. А выполнить обязательства он мог только с моей помощью.

— А как же значимая особа?

— Сбежал, так что и не видно было. И денег возвращать не хотелось, и очко у него не железное. Как мы с тобой знаем, от значимости пули не отскакивают… Оказалась кишка тонковата да сфинктер слабоват. И Раш быстро сообразил, что со мной можно иметь дело, а вот с ним — нельзя, если хочется пожить подольше. С этого момента и началось его восхождение. До того он просто был при власти, а после того, как через его личные каналы на Восток начало поступать оружие, сам стал властью.

Сергеев вспомнил, как неуклюже, переваливаясь с боку на бок, семеня, словно карикатурный бай из старого советского мультфильма, бежал ставший властью Рахметуллоев по палубе сухогруза, а палубный настил лопался и летел щепой от тяжелых пулеметных пуль. За рычагами «машингана» стоял Базилевич и кричал что-то, клокоча горлом и страшно тряся головой. В такт тряске болталась лоскутом его оторванная наполовину щека, и разлетались в стороны капли черной, густой крови.

Али-Бабу они оставили на перевязку в соседней комнате. Не то чтобы араб был совсем плох (когда Сергеев вывозил его из госпиталя, состояние раненого было гораздо хуже), но раны все еще были воспалены, и та, что на ноге, кровила через шов достаточно сильно. И не был Сергеев уверен, несмотря на все договоренности, что его временному союзнику стоит присутствовать при всех разговорах. Тем более что повод был. Да и сам Али-Баба не чувствовал себя по-настоящему бодро, хотя пытался храбриться, и когда его уложили в натопленной комнате и позвали медиков, поплыл. Лоб его покрылся потом, глаза помутнели — сказывалась усталость, тряска и напряжение последних дней.

В проветренной гостевой штабного домика стало легко дышать, но людей, пришедших с холода, от резкого перепада температур пробил озноб. Сорвиголова окно плотно прикрыл, оставил открытой только форточку, и снова подбросил в разогретую докрасна «буржуйку» несколько коротких, аккуратных поленьев. В печке полыхнуло проголодавшееся пламя, и левинская доха внезапно запахла на всю комнату сухой травой и хлевом. Лев Андреевич призывно махнул рукой: мол, давайте, грейтесь. Дважды предлагать не пришлось — через мгновение все они, сняв верхнюю одежду, тянули руки к живому огню.

Саманта наконец-то протянула озябшие кисти к печке, и Сергеев заметил (а до этого никогда не замечал!), что руки у нее, хоть и крупные, с огрубевшей от работы и погоды кожей, но неожиданно красивой формы с длинными, как у пианистки, пальцами.

К огню тянулся и Вадим. Он снял пятнистую куртку и черную бандану и словно выпустил на волю огромные, хрящеватые уши, развернувшиеся, как солнечные батареи космической станции. Уши были разными. Правое, сломанное в нескольких местах — шелушащимся и красным, как маков цвет, а левое — почти целым, нормальным, розовым, только со свеженадорванной мочкой.

Мотл не стал раздеваться — просто расстегнулся до половины, свалился на скамью, стоявшую вдоль стены, и к печке тянул не руки, а ноги, обутые в зимние ботинки на толстой рубчатой подошве. Он был бледен с мороза, не по-здоровому бледен — на лице не было ни кровинки, только налитые усталостью веки обводили усталые глаза мясной каемкой, да губы серо-устричного цвета выделялись кляксой на меловом фоне. Дышал Подольский с тем самым знакомым Сергееву присвистом, неровно, и Сергеев вспомнил, что ни разу за их поездку не видел, чтобы Матвей колол морфий, а ведь он сам говорил, что последний месяц сидит на обезболивающих. Таблетки Подольский принимал, но что такое обычное болеутоляющее для ракового больного? Вероятнее всего, он терпел боли всю дорогу, стараясь не показывать, насколько мучителен для него многодневный переход. А морфий оставил раненым, посчитав, что им нужнее… И проделал весь путь, ни разу не обронив ни стона.

А теперь он ждал.

Подольский не хотел, чтобы Ирина видела, как он умирает, но не смог отказать себе в последнем желании: еще раз увидеть ее, перед тем как уйти. Михаил прекрасно его понимал. Матвей не был героем. Он никогда не старался им быть и даже не старался таковым показаться. Когда Сергеев впервые встретил его у Равви, Мотл был нескладным, длинноволосым, как хиппи, парнем, с растерянным взглядом и угловатыми движениями. Он смешно морщил лоб, силясь вспомнить хоть какие-то подробности из еврейской жизни, и явно тяготился ролью первого советника при полковнике Бондареве. А Равви Подольского сразу оценил по достоинству — и не ошибся. Уже через несколько месяцев Матвей, до Потопа никогда не державший в руках оружия, стал не только консультантом по религиозным вопросам (правда от таких познаний любой правоверный еврей выдрал бы себе бороду с корнем!), но и прекрасным командиром боевого подразделения.

Михаил видел, как преображался в деле этот вечно смущенный еще молодой мужчина, и только диву давался. А Мотла уже тогда грызла беспощадная болезнь, вошедшая в его тело вместе с волной, накрывшей Каховку в далекие жаркие дни. В этом безбровом, лишенном ресниц одутловатом и бледном лице было трудно угадать прежнее обличье Матвея. Рак съел Подольского. Но ничего не смог поделать с его взглядом. Матвей приоткрыл веки, и на Сергеева упал тяжелый взор измученного постоянной болью и тоской человека. Но не сломленного человека. Несдавшегося человека. Человека, оставшегося человеком в нечеловеческих условиях, перед лицом близкой смерти, неизбежной, как закат после длинного солнечного дня. Подольский встретился глазами с Сергеевым и вдруг улыбнулся самым краешком губ, едва заметно для окружающих, но улыбнулся. Ободряюще улыбнулся.

По спине Михаила волной скатился холодок предчувствия, но он, переборов невольную дрожь, нашел в себе силы улыбнуться в ответ.

«Погоди немного, — подумал Сергеев, — она придет. Обязательно придет, как только услышит, что ты здесь. Ты сильный человек, Мотл. Ты не потерял способность любить. Я должен чувствовать себя виноватым перед тобой, но почему-то не чувствую. Тогда вы оба знали, что делаете, чего хотите. Я помню вкус ее губ, запах ее плоти, но, Матвей, и тогда и теперь я готов голову дать на отсечение, что в те минуты любила она тебя. Для тебя она пришла ко мне. Не за ласками. За ребенком, которого и я ей не смог дать. Только за этим. Раньше я догадывался, теперь твердо уверен».

Он вспомнил свой последний разговор с Плотниковой с удивительной четкостью, словно река памяти внезапно обмелела, и хрипловатый голос Вики всплыл из глубин через все двенадцать лет, бездонной пропастью отделившие ту жизнь от этой.

— Сергеев, здравствуй, — сказала она. — Ты еще можешь говорить?

Телефон зазвонил, когда Михаил уже собирался нажать кнопку и выключить мобилку. Самолет разогревал моторы, и небольшой тягач с упорством муравья тащил лайнер на «рулежку». Стюарты и стюардессы с приклеенными к лицам заботливыми улыбками брели по салону между рядами кресел.

Одна из стюардесс, хорошенькая, светлоглазая, еще у входа стрелявшая в Сергеева заинтересованными взглядами, с укоризной глянула на него и жестом показала, что трубку пора отключать. Михаил улыбнулся в ответ и развел руками.

— Да, Вика… Пока могу. Я в самолете…

— Я знаю, — перебила она. — Извини, еще пару секунд… Я знаю, что тебе звонил один старый друг… Выслушай меня молча, пожалуйста, не говори ничего. Просто послушай. Не лезь в это дело. Не надо ехать в Москву. Не надо искать встречи с этим твоим Андреем Алексеевичем… Забудь.

— Откуда ты знаешь, что мне кто-то звонил? — жестко спросил Сергеев.

— Глупый вопрос. Ты же сам знаешь ответ, Сергеев. Твоя война давно кончилась, а ты почему-то отказываешься в это верить. В мире нет абсолютного зла и абсолютного добра, Миша, все зависит от стороны, которую ты принимаешь. Картинка на экране телевизора — это только картинка, все остальное зависит от комментария…

— Кто просил тебя позвонить? — спросил он и понял, что боится услышать ответ. — Это тоже секрет? Ты знаешь, мне интересно, какие у тебя расценки? Сколько ты берешь за то, чтобы закрыть на что-то глаза, прокомментировать картинку в нужном ракурсе или за то, чтобы позвонить бывшему мужу…

— Дурак ты, Сергеев, — сказала Плотникова устало. — Как есть дурак… Неужели ты думаешь, что я хоть на минуту поверила в то, что могу тебя остановить? Я просто не хочу, чтобы тебя убили. Мне должно быть все равно, а мне почему-то не все равно! Понимаешь ты, чурбан! Мне не все равно! Я не хочу, чтобы кто-то позвонил мне и сказал, что тебя больше нет, потому что ты не понимаешь правил игры… И не говори мне, что это не игра, Сергеев! Это именно игра! На деньги! Только на большие деньги. Настолько большие, что все мы — бесконечно малые величины. Ставка — целая страна, понимаешь ты, идеалист сраный? Страна! И в какую сторону она наклонится, для народа совершенно все равно — его будут еб…ть, как еб…и всегда. Одни тянут влево, другие вправо, и у каждого своя корысть. А у тебя ее нету. Поэтому — отвянь. Сделай вид, что у тебя отшибло память. Улетай на Канарские острова. На Мальдивы. На Кубу свою любимую улетай! Хочешь — я с тобой полечу! Но не лезь к Мангусту! Он убьет тебя, Сергеев!

Она замолчала на мгновение и добавила:

— Это он звонил мне, Миша.

— Я догадался, — ответил Сергеев.

— Я боюсь его. Ты был прав, когда говорил, что он страшный человек…

— Вика, — сказал Сергеев. — Давай обсудим это потом, когда я вернусь…

Моторы ревели все громче, свист турбин наполнил фюзеляж самолета, и сероглазая стюардесса нависла над креслом Михаила с укоризненным выражением на лице.

— Ты не станешь вмешиваться? — спросила Плотникова настойчиво. — Пообещай мне, что не станешь лететь в Москву…

— Прости, Вика, — произнес Сергеев через силу, выдавливая из себя слова, — я тебя не слышу… Я совсем тебя не слышу…

И выключил телефон.

Михаил качнул головой, выскальзывая из полудремы, куда столкнули его воспоминания.

Ныла грудь, боль отдавала в лопатку, но Сергеев чувствовал, что это не сердечная боль, а боль от ушиба — когда хватало сердце, у него сбивалось дыхание. А сейчас дышал он ровно, только испарина, выступившая на висках, напоминала ему, что организм измучен и требует отдыха.

…Он заставил себя вернуться в реальность, запереть хрипловатый голос в дальних комнатах памяти и закрыть дверь. Но не навсегда. Потому что от прежней жизни не осталось практически ничего, кроме воспоминаний.

Маскировочные сети, накрывавшие кибуц сверху, создавали в домах сумрак и средь белого дня, поэтому в гостевой, в специальных держалках, дожидались своего часа смолистые толстые лучины. По подшитому светлыми досками потолку тянулись темные пятна копоти.

— Сейчас, — сказал Левин, потирая ладони, — поесть принесут. Горяченького! И выпить!

Он бросил взгляд на Мотла.

— И доктора для тебя, Матвей, нужно… Что-то ты совсем мне не нравишься…

— Ира здесь еще? — спросил Мотл негромко, будто бы выдавил из себя через силу.

Левин кивнул.

Мотл невольно улыбнулся, отчего лицо его ожило на мгновение, потеряв схожесть с посмертной маской.

— Плохие новости, — произнес Левин чуть погодя, нарушив висящее в комнате молчание. — Знаешь, Сергеев, у меня впечатление, что на севере я скоро останусь один.

— Последняя колония? — спросил Михаил, заранее предвидя ответ.

— Еще нет, но до этого недалеко…

— Все так плохо?

— Гораздо хуже, чем было год назад, Миша. Или полгода назад.

— Равви ты не говорил?

— Равви я не говорил. Объяснять почему? Или ты сам догадаешься?

Они снова помолчали, но остальные присутствующие так напряженно вслушивались в возникшую паузу, что молчание стало невыносимым.

— Нам ты можешь сказать, что происходит? — спросил Сергеев.

Левин пожал плечами и полез в самодельный комод, напоминающий нижнюю часть старого массивного буфета.

— Могу, — голос его доносился глухо, словно из другой комнаты. — А я из этого секрета и не делаю, только сам понимаешь, что Равви немедленно бросится сюда, ко мне на выручку, а я не хочу подставить его отряд под удар.

Он появился из внутренностей буфета с большой, литра на два, пластиковой бутылкой.

— Тем более что у меня одни предчувствия, — закончил Сорвиголова, выставляя заначку на стол. — Из моих колонистов с начала осени никто не пострадал. Поля убрали без единого выстрела. Веришь, один раз на востоке нарисовались какие-то орлы на тачанках, покрутились в километре от плантации и слиняли в проход на минном поле. Мои минометчики и прицелиться не успели…

— В проход, говоришь? — переспросил Мотл. — Интересно.

— Вот и мне интересно, — согласился Левин, щурясь. — Тем более что проход был не наш, наш левее метров на триста. Мы, вообще, не знали, что там проход есть. И еще, знаете, раньше над кибуцем хоть раз в месяц, но обязательно пролетал вертолет. А теперь не летает.

— Так вы бы радовались, — хмыкнул Вадик и потрогал малиновое правое ухо. — На фиг надо, чтобы над вами летали? Хоть раз в месяц, хоть чаще?

— Было бы неплохо, чтобы не летали совсем, — сказал Левин и улыбнулся Вадиму, но как-то невесело улыбнулся. — Кто ж спорит? Только вот когда нарушается определенный порядок, порядок, к которому ты привык, значит, что-то идет не так.

— Есть маршруты, — произнесла Саманта уверенно. — Определенные маршруты, по которым летают. У ООНовцев одни коридоры, у восточников другие, у конфедератов — третьи. О них знают все стороны, причем знают хорошо, чтобы не пересекаться — ну, кому нужен очередной конфликт? Это только кажется, что поиск у них свободный — на самом-то деле все строго разбито по секторам, и на пять километров севернее не встретишь ни восточников, ни ООНовцев, ни конфедератов… Только сунься на север, и русаки, что охраняют трубу, засадят тебе «стрелу» в движок без предупреждения. Западнее на десяток километров барражируют вертолеты Безпеки, по Днепру летают республиканцы, южнее — белые каски…

— И все сейчас так жестко регламентировано? — спросил Сергеев.

— Бывают исключения. На юге четких зон нет, но там и интересов ни у кого особых нет… Там Дикое поле. Высокий уровень заражения.

— Дикое поле — это под Одессой, — возразил Сергеев. — Там, конечно, не сахар, тут ты права. Но не все так плохо, я там проходил и жив, как видишь. Выше все немножко благополучнее.

— Был там в этом году? — осведомился Сорвиголова с интересом.

— Ранней весной. И там тоже неспокойно.

— А где спокойно? — Сорвиголова мотнул головой по направлению окна. — У нас спокойно? Или во втором кибуце? Знаешь, если я начал обращать внимание на то, что над нами не летают объединенные силы, то у меня точно паранойя! Ты же понимаешь, что все эти сетки, защитные валы и прочая дребедень — для самоуспокоения. Самообман да и только. Вокруг поля худо-бедно, но возделанные, дорожки натоптанные, сам кибуц в инфракрасном диапазоне, наверное, сияет так, что у спутников линзы потеют…

— Значит, не хотят трогать… — Сергеев пошарил в карманах куртки и вытащил полупустую пачку сигарет. — Хотели бы — давно бы тронули. Я рад, что ты объективно смотришь на вещи. Ну, кто о тебе не знает? Только ленивый! И не в спутниках даже дело, хотя ты прав, видно тебя — нет сомнений! — как на ладони… Дело в том, что здесь, на Ничьей Земле, у всех свои агенты. И доклады о тебе и поселении, можешь мне поверить, уже всем оскомину набили! Вопрос, друг мой, не в том, кто тебя видит и о тебе знает! Вопрос в том — почему тебя не трогают?

— Дай мне, — попросил Матвей и протянул за сигаретой руку.

Сергеев не стал возражать. Лишняя сигарета здоровью Подольского навредить никак не могла.

— Хороший вопрос! — протянул Левин задумчиво. — Просто отличный вопрос! А, действительно, почему? Я, например, не знаю.

— Так и я не знаю, — продолжил Сергеев после того, как они закурили. — Но голову дам на отсечение, у кого-то явно есть свои соображения и планы, в которых ты играешь немаловажную роль. Практически севернее тебя никого нет. Ты — форпост Ничьей Земли. С тебя Зона начинается, на тебе кончается.

— А Киев? — спросил Левин хитро. — Киев ты вообще со счетов сбросил?

— Киев я в расчет не беру, Киев не поселение, а символ. В нем не живут, за него воюют. Я туда уже два года не захожу — ни терпения, ни патронов не напасешься. Раньше говорили, где два украинца, там три гетмана, а теперь у нас каждый бандит объявляет себя правителем и старается обосноваться в бывшей столице. Блин, мания величия, наверное! Набрать человек двадцать и считать, что ты уже кум королю и министру брат!

— Ну, зато, — добавил Левин с улыбкой, — у нас меньше хлопот. Они там между собой воюют, и численность их популяции падает. Хорошая штука — естественный отбор! И войскам есть, где себя показать. Вот дня три-четыре назад лупили по городу так, что мы здесь столбы дыма видели! И транспортники туда шли…

— Десант? — спросил Сергеев.

Саманта покачала головой.

— Не похоже. Двое моих ребят были в пределах видимости. Такое впечатление, что внизу штурмовая команда кого-то искала, и если бы нашла, то тогда бы десантура прыгнула. Но не нашли, и через полчаса — как дали по квадрату. Там от десятка кварталов камня на камне не осталось.

— Штурмовую группу эвакуировали?

— Естественно. Мои лежали ни живы ни мертвы, пока вертушки не свалили на базу — как раз над ними проходили. Говорят, грузилось человек тридцать-сорок, никак не меньше.

«Интересно, — подумал Михаил с невольным злорадством, — что бы сказал Али-Баба, услышав, какой комитет по встрече его ждал? Наверное, огорчился бы… Смешно полагать, что, купив одного из людей Конторы, покупаешь всю Контору. Кто же все-таки кем рулил? Али свечки надо ставить тем детишкам, которые отправили его на больничный! Вовремя, надо сказать, отправили. Десяток кварталов в пыль! Из «града», наверное лупили, не меньше! Но то, что они закончили поисковую операцию зачисткой, означает, что сейчас они и понятия не имеют, где именно находится Али-Баба. Потеряли след, волкодавы! Как пить дать — потеряли! Вот и лупят из минометов по квадратам наудачу, на авось…»

— И снова, обрати внимание, — Левин поднял вверх указательный палец, словно профессор, читающий лекцию студентам, — к нам — никаких претензий. Что уж, казалось бы, естественней: после такой «генеральной чистки» прилететь к ближайшему поселению и на наглядном примере показать, что ожидает всех здешних деятелей! Но — нет! Никто не летит. Никто не трогает. Неужели боятся вспугнуть?

— Ну вы даете, ребята! — вступила Саманта. — Вы что? Кого вспугнуть? После того, как там камни плавились еще кого-то вспугнуть можно? Так все уже так испуганы, что штаны не отстираешь.

Она перевела взгляд на Сергеева и покачала головой: медленно так и очень убедительно.

— Не сходится! — легко согласился Сорвиголова. — Действительно — никакой логики. А если…

Он задумался.

— Они искали Али-Бабу, — сказал Сергеев. — Искали и не нашли, но решили не рисковать…

— И поэтому стерли с лица земли несколько кварталов, — констатировал Подольский. — И я их понимаю. Это, знаешь ли, Миша, не со страху… Это, Миша, вполне обдуманная акция.

Некоторое время Левин молчал, очевидно, сопоставляя факты, а потом щелкнул пальцами, что должно было означать некий эквивалент возгласа «Бинго!».

— А вот так сходится!

— Что сходится? — спросил Вадик недоуменно. — Что должно сходиться? Мне кто-нибудь что-нибудь пояснит?

— Они сохраняют кибуц, как точку встречи, — сказал Сергеев. — Что толку тебя бомбить или устраивать здесь резню? Все идущие на Север будут прыгать к границе отсюда!

— Или от нас… — добавила Сэм. — Больше неоткуда.

— Ну, положим, не так уж неоткуда, — не согласился Сорвиголова. — Лес большой…

— Но не очень удобный для подготовки перехода, — перебил его Сергеев. — Уж мне-то можете верить! Я границу столько раз переходил, что и не сосчитать… У наших противников логика, скорее всего, простая: если есть место, где можно готовить переброс, то что толку по кустам прятаться? Лес, землянки, холод и сырость… А тут — никаких проблем! Все компактно собраны на точке старта. Спутник, несколько беспилотных аппаратов на высотах за 5000, два-три агента внутри поселения — и мы имеем тотальный контроль. И зачем, скажи, тебя трогать без крайней причины? Чтобы загнать проблему вовнутрь? Так они не глупцы! Надо будет — захватят весь кибуц с дорогой душой! Или рванут на фиг! Но если тебя рвануть, проблема становится на порядок сложнее! Как сделать так, чтобы на границу шел не сплошной вал, а вполне организованный поток, как через шлюз в плотине! Все суть улавливают?

Вадим кивнул.

— Значит, ты думаешь, что кибуц не рассадник заразы, а колония полезных микробов?

— Ну, так резко бы я не говорил… Но от истины ты недалек… Вы — меньшее зло. «Вампиры» куда опаснее, но и их не трогают.

Саманта кивнула.

— А с той поры, как их шеф-основатель вхож к императорскому двору они должны быть «в законе»…

— Знаешь, Сергеев, — сказал Левин, прищурившись, — есть у тебя одно любопытное свойство. Обобщать ты умеешь. Причем так обобщать, что в твои предположения начинаешь безоговорочно верить. Но вот легче от этого не становится. Становится тяжелее.

Михаил пожал плечами и виновато улыбнулся.

— Ну, ты спросил — я постарался ответить. Понимаешь, Лев Андреевич, ты же и без меня обо всем догадался. Вот только всегда нужен гонец, приносящий дурную весть. Потому что тогда есть причина кого-то повесить.

— Не очень удачная шутка, — сказал Левин.

— Точно, — согласился Сергеев спокойно. — Только это не шутка. Я в последнее время приношу дурные вести, Лева. И с этим ничего не поделаешь.

В комнате стало тихо. Трещал огонь, пожирающий смолистые сухие дрова, да тикали большие напольные часы у стены, настоящая древность — с корпусом из полированного дерева, белым циферблатом и крупными черными цифрами на нем. Внутри узкого короба раскачивался блестящий маятник, закрытый мутноватым от времени стеклом. Пожиратели времени… Сергеев невольно поежился.

Ма-мы боль-ше нет! Па-пы боль-ше нет!

Горло свело, как в тот далекий день.

— Мне нужна помощь, — наконец-то выговорил он не без труда и потушил окурок в пепельнице. — И так получилось, что мне больше некого попросить.

— Так, — сказал Левин. — Это я, дружище, сразу понял. Мальца искать будешь?

— Да.

Дверь в гостиную приоткрылась, и несколько колонисток, шумные и румяные с мороза, начали накрывать на стол. Одна из них так стреляла глазами в сторону Вадима, что коммандос оживился и закрутил лопоухой головой, не выпуская крепенькую, как гриб, девицу из поля зрения.

Тишину вымело из комнаты поганой метлой. Вместе со звоном извлекаемой из «комода» посуды, шагами, шуршанием застиранной до дыр и аккуратно заштопанной скатерти, мгновенно накрывшей доски стола, женским сдержанным смехом в комнату вошел уют. Атмосфера изменилась, и Сергеев почувствовал, что сжатая в тугой узел пружина начинает потихоньку ослабевать, освобождая виток за витком.

Тут можно было не ожидать выстрела в спину. Тут можно было прикрыть глаза и задремать, разомлев от тепла. Тут пахло домом, выскобленным деревом, соленой капустой и горячим хлебом. Настоящим хлебом, который только что из печи. С корочкой и нежным мякишем. Такой хлеб больше всего любил Молчун. Любил больше всех лакомств. Но жизнь редко баловала мальчишку. Сухари, галеты, запитые водой, отдающей дезинфекатами и лежалый плиточный шоколад, если очень повезет.

Сергеев стал у окна и незаметно для себя самого закурил еще одну сигарету, выпуская дым в форточку. За стенами гостевого дома кибуц жил своей жизнью. Взбудораженный прибытием гостей поселок хрустел по снегу ногами прохожих, хлопал дверями, перекликался разными голосами и не думал успокаиваться. Закрывавшие небо маскировочные сети душили последние лучи потускневшего зимнего солнца. Холодало к ночи, воздух был прозрачен и чист, и на озябшем небе, у самого горизонта, из облаков вывалился бледный серп молодой луны.

— Убрать, что ли, сетки? — спросил Сорвиголова за сергеевской спиной. — Ну, на кой они нужны при таком раскладе?

— А если я ошибаюсь?

Левин рассмеялся.

— Да ну? Миша, что-то я тебя не узнаю! С каких пор в тебе поселился бес сомнений?

Сергеев пожал плечами.

— Ты насчет того, что здесь есть наблюдатели, пожалуйста, вслух не говори… — попросил Левин, понизив тон почти до шепота. — Не надо…

— Ты же человек военный, — сказал Сергеев негромко. — Сам должен понимать.

— Я понимаю. Тут всегда война, а, значит, есть и агенты. Что уж жизнь из меня выжгла, так это наивность. Тут вот в чем дело, Миша… Не то чтобы я хотел что-то скрывать от своих, но…

Он помолчал.

— Кибуц, по определению, место, где не должно быть сомнения в товарище. Иначе идея становится нежизнеспособной. Тут все делается вместе. Работа, воспитание детей, приготовление пищи, оборона периметра. И иначе никак нельзя. Мы — одна большая семья. Это не идеология, Сергеев. Это метод выживания. И если в эту семью бросить зерно взаимного недоверия, то — все! Пиши — пропало…

— Так ты с агентурой не борешься?

Левин улыбнулся так, что Михаил невольно повел плечами, как от холода.

— Ну, почему не борюсь? Борюсь. И не один. У меня и помощники есть.

— Много?

— Двое. Но им я по-настоящему доверяю.

— Значит, Лева, у тебя своя контрразведка. Я бы удивился, если бы было иначе. И как успехи?

— Нормально.

— Не уверен, что ты делаешь правильно. Общий враг — неплохая цель для закрытого сообщества. Как ты поступаешь, когда находишь… агентов? Несчастные случаи? Таинственные исчезновения?

— По-разному, — уклончиво промолвил Левин.

— Я бы на твоем месте никого не трогал, — сказал Сергеев серьезно. — Что ты меняешь? Несколько дней, ну от силы месяц и к тебе внедрят кого-то еще. И не факт, что ты его вычислишь. Известный враг — наполовину друг. Ты, Лева, прямой, как танковый ствол. Ну, что тут у тебя можно нашпионить? Как капусту солить? Или как зерно высушивать? Послушай доброго совета: следующего засланного казачка не скармливай медведям, а, наоборот, холь и лелей! Пусть пасется вольно, шлет радиограммы начальству и удивляется твоей наивности и совершенству своей маски. Пестуй его. И только тогда, когда нужно будет действовать быстро и скрыто — пристрели. Только на глазах у всех. Без тайн и обмана.

— Умный ты мужик, Сергеев, но не пошел бы ты со своими советами куда подальше.

— Дело твое, Левин. «Вампиры» меня послушались. Я не говорю, что все плохо. Я боюсь того, что когда-нибудь ты ошибешься. И кто-то, кого ты подпустишь близко, потому что будешь в нем уверен, выстрелит тебе в спину… Разницу улавливаешь?

— Когда-нибудь все ошибаются…

— Резонно. Только цена у ошибок разная. Ты за окно глянь. Как твое хозяйство без тебя обойдется?

— Вот только не надо меня учить, — сказал Левин с плохо скрываемым раздражением, но не повышая тона. — Мы с тобой, конечно, не ровесники, Миша, но у обоих жизнь была не простой. У меня тоже кое-какой жизненный опыт имеется. Я знаю, что ты умеешь выживать, но ты одиночка. А одиночка умеет заботиться только о себе. Ты просто не привык заботиться о тех, кто рядом. Для тебя люди — это идея. Это человечество, город, отряд, но не отдельный человек — ты у нас стратег, Миша! Ты категориями личности не мыслишь. Так тебя учили. Для достижения стратегической цели можно пожертвовать не то что другими, а и собой…

— А что неправильного? — прервал монолог Сорвиголовы Сергеев. — Ты не так же делаешь? Не так мыслишь? Или тебе не приходилось жертвовать кем-то ради жизни остальных? Неужели ты, зная меня, действительно считаешь, что для меня люди — пешки, и только для тебя они бесконечная ценность? Лева, что ты говоришь? Я стратег, а ты тактик? Спасибо, конечно, за комплимент, но здесь и сегодня есть только тактика, а стратегия развития событий, увы, не от нас зависит. И те, кто эту самую стратегию формируют, Лев Андреевич, находятся не здесь, не в пределах досягаемости, что жаль, а очень далеко отсюда, и не пожалеют они ни меня, ни тебя. И подопечных наших тоже не пожалеют. Нет у них такого органа, чтобы кого-то пожалеть.

Левин покачал головой.

— Я знаю, что ты прав, Миша. Знаю, что никого из засланных казачков трогать нельзя. Но буду их уничтожать, тихо, хитро, незаметно, буду придумывать им геройские смерти, если придется. И держать все в секрете. Это нужно, чтобы выжить… А холить и лелеять это говно — тут уж извини.

— Не спорю. Делай, как знаешь. Это твоя вотчина.

— Вот и ладненько, — Левин слегка натянуто улыбнулся. Чувствовалось, что разговор его не на шутку разозлил.

Сорвиголова был для всех подчиненных непререкаемым авторитетом. По его приказу колонисты были готовы сражаться, трудиться и умирать. Каким бы праведным не был человек, но абсолютное подчинение развращает — с историей не поспоришь — и сам факт, что кто-то оспаривает позицию главы поселения был для него раздражающим.

«Интересно, — подумал Сергеев, глядя на собеседника искоса, — сколько времени пройдет, пока Лева превратится в местного тирана? Года хватит? Ведь совсем недавно он с удовольствием спорил и даже не стеснялся прислушиваться к чужим мнениям. Может быть, тут, в Зоне, это единственный метод управления? Тот же Равви, при всей его внешней простоте в общении, у себя в отряде правит железной рукой. Порядки в Бутылочном Горле, светлая память ребятам, были более демократичны, но тоже смотря с кем сравнивать! Госпиталь Красавицкого управляется авторитарно и с каждым годом все жестче и жестче… Страной ты управляешь или колонией из нескольких сотен человек — в период большой смуты плюрализм недопустим. Главное — не скатиться к тупому террору, естественно, по отношению к своим. А вот по отношению к чужим допустимо все. Тут ни у кого не должно быть сомнений. А если таковые возникнут, то рекомендуется навестить зрительный зал кинотеатра, в котором мы с Вадимом давеча побывали, зал, полный сытых крыс и обглоданных колонистов, если, конечно, он не выгорел дотла после нашего бегства. Посетить и задуматься над тем, что в этом мире возможно, а что нет, и какое отношение к этому всему имеет человеческая справедливость. Сильная рука, безжалостный к чужакам лидер — это неоходимо для выживания. Остается выяснить одно: когда человек, наделенный властью казнить и миловать, перестанет отличать своих от чужих?»

— Какая помощь тебе нужна? — спросил Левин, окончательно беря себя в руки.

— Пока что только информация. А потом определимся. Раненого надо переправить на Большую Землю.

— В Россию?

— Да.

— Ну, это, скорее, к Саманте, чем ко мне… Ты останешься здесь?

Сергеев отрицательно качнул головой.

— Есть у меня впечатление, что мое пребывание может быть для твоего хозяйства опасным.

— Ну, ты не Али-Баба, — улыбнулся Сорвиголова. — Это ради него к центру Киева «град» подтянули.

— Вот именно, что не Али-Баба. — Михаил оставался серьезным. — Я могу оказаться куда как вреднее для здоровья окружающих — «град», знаешь ли, не самое мощное оружие. Все зависит от обстоятельств. Есть у меня несколько доброжелателей, могут расстараться не на шутку.

— Спасибо, что предупредил, — пошутил Левин, внешне ставший почти прежним Сорвиголовой, но что-то неуловимое, оставшееся в воздухе между ними, мешало Сергееву поверить в обратное превращение. — Но выгонять тебя никто не станет, и не надейся. Пора к столу, все уже накрыли…

Распахнулась дверь, ведущая в комнату, где перевязывали Али-Бабу. Открыли ее резко, так что она хрустнула в петлях, и тут же с грохотом обрушился на пол массивный табурет, попавшийся под ноги с трудом сохранившему равновесие Матвею. Он вскочил, словно и не сползал в дрему последние десять минут. Вскочил и замер столбом, беззвучно разевая рот…

В дверях стояла Ира. Сергеев помнил ее совершенно другой, вернее, в памяти его отпечатался иной образ. Женщина, замершая в проеме, была совсем не хороша собой и даже не благообразна. Невысока, чтобы не сказать приземиста, с темными, жесткими, как проволока волосами, обильно тронутыми сединой. Черты лица ее были резки, кожа испорчена морозами, жарой и отсутствием должного ухода. Но ее глаза…

Ирина смотрела на Подольского с таким чувством, с такой нежностью и преданностью, что Сергеев совершенно против своей воли им позавидовал.

От напряжения, от электрического разряда, проскочившего между ними, воздух в комнате наполнился тревожными потрескиваниями, заставившими замолчать женщин, накрывавших стол. Замерла и замолчала помогавшая им Сэм, застыл Вадим, еще минуту назад заигрывавший с одной из колонисток.

Из всей череды женщин, прошедших через жизнь Сергеева, не было ни одной, которая бы смотрела на него так. И не было ни одной, на которую он бы смотрел так — разве что на Вику в период их бурного романа. Его любили искренне и неискренне, и он любил так же. И искренность с неискренностью в этой извечной игре отношений далеко не всегда совпадали.

В этом было счастье, и в этом не было счастья: все зависит от того, как посмотреть. И еще от того, как прокомментировать картинку.

Сергеев и не предполагал, что схватка будет столь быстротечной.

Конечно, кубинцы всегда считались крутыми вояками, особенно в те годы, когда борьба за освобождение от колониализма и апартеида на советские деньги носила массовый характер, но то, что охрана каравана стоимостью в сотни миллионов долларов будет настолько халатна и беспомощна, было трудно даже предположить. И ведь не по бульвару прогуливались — известно, что в Африке безопасных дорог нет, — ехали по воюющей стране. Должны были, просто обязаны были, оплатить достойный конвой — БТРы, БМП — и на звено боевых вертушек не поскупиться.

Конвой, сопровождавший караван, был слабоват даже для перевозки сотни тонн топлива. Для местных партизан или эритрейских повстанцев горючка была очень даже не лишней, а уж об оружии и говорить бы не пришлось. То, что нельзя использовать, можно перепродать. В Африке, где цена жизни одного человека и полутора сотен человек отличаются только стоимостью потраченных патронов, Сергеев не рискнул бы перевозить такой груз без должной охраны.

Те, кто организовывал доставку — рискнули. В принципе, в их действиях была определенная логика. Не могли же они притащить из Европы целый батальон наемников, да и нанимать бойцов здесь, на месте, не могли. Это было бы равнозначно тому, чтобы нарисовать на лбу мишень, а на грудь повесить табличку: «Я — идиот! Ограбьте меня!». Впрочем, как минимум рота контейнеры сопровождала. Рота темнокожих парней из местных племен: бойцы, умеющие грабить, но не охранять и защищать. Шпана в разномастном хаки и с автоматами. Естественно, предатель, сообщивший маршрут каравана, был из их числа. Никто не стал его искать или оберегать во время атаки. И в планах такого не было.

Восемь минут. И еще пять на зачистку. Кубинцы не участвовали в добивании раненых и не мародерствовали. Было кому добивать и мародерствовать: команда Кэнди-Конго работала с огоньком, экономя патроны — со стороны бывшего поля боя доносились хрусткие удары мачете и иногда стоны или вскрики.

Ни сам Сергеев, ни Хасан, ни перепуганный до потери рассудка Базилевич в нападении практически не участвовали. Трудно было назвать участием бег трусцой с разряженными автоматами в руках на фоне горящих грузовиков и окровавленных тел под бдительным оком Вонючки и чернокожего оператора с теле— и фотокамерами, одетого в «разгрузку» поверх грязной майки с надписью «Я люблю Нью-Йорк». Но на пленке, Михаил это твердо знал, все будет выглядеть совершенно по-другому. На пленке даже неуверенная иноходь Базилевича будет выглядеть вполне бодрым шагом, а уж они с Аль-Фахри будут смотреться настоящими сухопутными флибустьерами. Что, в общем-то, и требовалось доказать всему цивилизованному миру.

Сергеев невольно покачал головой.

«Бред! Базилевич! С автоматом! Чихуахуа под седлом! Ну, не может же автор этого сценария считать всех остальных идиотами! Или все-таки может? Ведь не дурак же был Геббельс, говоривший, что люди охотно верят самой чудовищной лжи? И чем она глупее, тем охотнее верят? Что из того, что люди масштаба Базилевича, пусть даже и проигравшиеся по жизни в пух и прах, НИКОГДА не принимают участия в акциях, подобной этой? Они к таким эскападам просто не приспособлены! Что из того, если есть документ, подлинность которого признает любая экспертиза! Не верите! Вот посмотрите! Я и сам не знаю — зачем… Но вы узнаете? Это Базилевич? Ах, человек похожий на Базилевича? Ну, хорошо… Хорошо… Значит, человек похожий на Базилевича, участвует в операции по захвату оружия в Африке! Да, на границе с Эритреей! Что из того, что он был в Лондоне! Он же живет на деньги оппозиции! Вот они и профинансировали это нападение! Заметьте, это не я, это вы сказали! Я просто показал вам кинодокумент! Нет, нет… Не монтаж. Мы и сами думали, что монтаж, заказывали экспертизу… Пленка настоящая… Вот видите, здесь этот здоровый негр отрезает раненому голову… Да что ж вы так пугаетесь, не дай бог! Что ж вы такой впечатлительный! На войне, как на войне… Вот, на заднем плане стоит человек, похожий на Базилевича! Весь забрызганный кровью? Видите? А рядом с ним бывший военный советник Сергеев… Ах, помните? Да, да… Действительно, жил в Киеве, МЧС. Все так. Террорист, работал на террористов… Я не шучу, работал на оппозицию и имел еще интересы в этом деле. А рядом с ним арабский террорист, очень известный — Аль-Фахри. Понимаете теперь, куда шло оружие? А ведь обвинять во всем будут нас!»

Сергеев еще раз окинул взглядом поле боя и содрогнулся.

На каменистой взлетно-посадочной полосе, специально расчищенной для приема тяжелых самолетов, дымили два «транспортника» — брюхастые, одутловатые C-130. Под провисшим крылом одного из них ярко пылал, выплевывая из себя жирные черные клубы, грузовик с охраной. Вернее, с телами охранников — осколочный «выстрел» из гранатомета рванул прямо под тентом, обратив полтора десятка человек в фарш. Второй грузовик, осевший на корму, словно собака с перебитыми задними лапами, не горел и не дымился. Солдат, ехавших в нем, разбросало на несколько метров вокруг, а тело одного из них нанизало на лопасти пропеллера. В начале «взлетки» валялся на боку «лендровер», попавший под шквальный огонь из тяжелых пулеметов, а два его собрата уткнулись в валуны за пределами ВПП. И везде в красной пыли валялись тела… Изуродованные, практически целые, разорванные на части…

Кубинец недаром слыл неплохим стратегом тайных операций — нападение было произведено классически, в тот момент, когда контейнеры уже были закреплены на платформах, а колонна сопровождения еще не была сформирована: все только рассаживались по машинам. А вот охрана полосы сворачивалась — необходимости в ней уже не было, и часовые со стрелками занимали свои места в джипах. Вот тут-то и вступили в бой гранатометчики и мигом подскочившие на позиции моторизованные пулеметчики.

Восемь минут. Почти мгновенный огневой контакт. Вечность для тех, кто участвует в бою.

По контейнеровозам ударили снайперы — все стрелки были кубинцами. Лишь одному из них понадобилось два выстрела для того, чтобы убить водителя. Остальные справились с первого. Только один сопровождающий успел выпрыгнуть из машины и тут же попал под шквальный автоматный огонь группы заграждения.

В последнюю очередь стрелки ударили по самолетам.

Один из транспортников даже успел завести моторы и пытался развернуться, но тут заговорили едва успевшие разогреться тяжелые пулеметы, и тысячи крупнокалиберных пуль начали дырявить обшивку, прошивая насквозь фюзеляжи, баки, кабины и затаившихся в них людей. Четыре «машингана», делающих более семисот выстрелов в минуту, превратили оба C-130 в решето, а экипажи и обслугу — в покойников менее, чем за три минуты.

Целыми остались только контейнеровозы и контейнеры. Стандартные сорокафутовые контейнеры, без маркировок. Обслуга, прибывшая на самолетах, руководила выгрузкой-погрузкой настолько ловко, что возникало впечатление, что в работе участвует натренированная команда. Затаившимся в засаде оставалось только ждать, пока прибывшие закончат дело, и уж потом…

Все, что задумал Раш, пока получалось. Случайности в таких вот партиях крайне редки, а это значит, что Рашид Мамедович продумал все в тонкостях и дело свое знает туго. «Настолько туго, что и мы с Хасаном бродим в кадре с автоматами в руках, исполняем свои роли в фотосессии и мирно готовимся к закланию».

Сергеев посмотрел на Аль-Фахри.

Араб стоял рядом, заложив за спину руки и полуприкрыв глаза, напевал что-то тягучее, без слов. Он был спокоен. Михаил чувствовал его настроение: он и сам был не чужд фатализма.

Нукер был готов умереть. Нукер был готов сражаться и убивать. Нукер не хотел умереть на коленях в любом случае.

Хасан был врагом — так сложились обстоятельства. Но он был достойным врагом. Сергеев мог убить его без колебаний в нужный момент, но не мог не уважать, как противника. Араб был опасен, словно гремучая змея, но невольно вызывал восхищение силой своего духа.

Базилевич же сидел на земле, растерянный, жалкий и нелепый. Он был смешон в этой криво сидящей военной форме, и запах пота, исходящий от него, был настолько наполнен этим страхом, что шибал в ноздри, как ацетон, перебивая тяжелую вонь спекшейся на жаре крови. Он видел, что дело кончено, и боялся выстрела в затылок, который мог прозвучать в любую минуту.

А он мог прозвучать…

В нескольких метрах сзади, в тени чахлого рахитичного дерева, им в спины пялилась Вонючка. Сержант Че была возбуждена боем, да так, что едва сдерживала дрожь. Запахи крови, гари и пороха действовали на нее круче мужской ласки: на верхней губе выступили крупные капли пота, кончик широкого носа подрагивал, по хэбэ расплывались темные пятна. И глаза… Глаза у нее были безумные и стеклянные, словно не она смотрела на пленников, а нечто, на человека мало похожее, сидящее у нее внутри.

Рядом с ней, опасливо косясь на старшую, толклись двое здоровых, но бестолковых и неуютно себя чувствующих негра из здешних. Чувствовали они себя неуютно не потому, что вынуждены были охранять пленных в обществе странной сержантши с неприятным взглядом — эти тонкости их не интересовали. А вот то, что остальные бойцы отряда Кэнди грабили трупы, а они в этом участия не принимали, было действительно волнительно и заботило охранников значительно больше, чем исполнение приказа.

На ВПП выехал джип Рашида, и он выполз наружу, под лучи вечернего солнца, покрасневшего от вездесущей пыли и пролитой крови. Неуклюже ковыляя в непривычной обуви, похожий на панду-переростка, Рахметуллоев зашагал к стоящему у контейнеровозов Кубинцу, стараясь держаться подальше от разбросанных там и тут фрагментов тел.

— Ну? — сказал Хасан негромко на фарси. — Что будешь делать? Ждать дальше?

— Чего ты беспокоишься? Он же обещал оставить тебя в живых? — отозвался Сергеев.

Аль-Фахри помолчал несколько секунд, пожевал губами что-то невидимое и просвистел своим простреленным горлом:

— Я ему не верю…

— Я ему тоже не верю, — согласился Сергеев, в очередной раз оглядывая диспозицию. — Может быть, и поверил бы, но мы ему сейчас настолько без надобности, что даже удивительно — почему еще живы! Разве что ему еще нужно что-то доснять?

Базилевич, не понимавший чужого гортанного языка, посмотрел на Сергеева своими глазами раненой лани и быстро-быстро зашептал, сглатывая слова:

— Надо бежать, Михаил Александрович! Надо бежать! Нас всех убьют! Я знаю Рашида Мамедовича, знаю, поверьте, он очень жестокий человек… Я вас прошу, не бросайте меня! Прошу! Они убьют меня! Они вас тоже убьют!

Губы у Антона Тарасовича ходили ходуном, шлепали одна о другую. Он начал раскачиваться всем телом, то и дело ударяя ладонями о пыльную землю, припадая грудью к собственным коленям.

— Эй! — весело окликнула их Сержант Че. — Мачо! Скажи своему дружку, чтоб закрылся! Не то я забью ему в глотку его колокольчики!

— Мне страшно! Мне страшно! Мне страшно! — продолжал Базилевич, монотонно выбрасывая из себя слова, словно мулла, распевающий молитву. Он потерял контроль над собой и начал соскальзывать во влажную тьму безумия, и какие именно демоны ждали его в этой тьме, Сергеев даже и предположить не мог. — Сделайте что-нибудь! Сделайте что-нибудь! Сделайте что-нибудь!

— Думаю, — сказал Сергеев, оглянувшись, — что тебе, Антон Тарасович, действительно лучше помолчать. Никто тебя бросать не собирается, но если наша барышня выполнит обещание, то брать с собой будет нечего…

Глаза у Базилевича раскрылись еще шире, и он уже не шептал, а просто шевелил губами, словно кто-то выключил звук. А, может быть, он действительно начал молиться? В таких случаях и атеисты вдруг ощущали религиозный экстаз. Скорая смерть, знаете ли, способствует вере в чудеса.

— Ну, почему, — произнес Хасан на английском, так, чтобы Базилевич его понял, если еще был способен понимать чьи-то слова, — почему я должен идти на заклание, как баран, да еще и вместе с этой тряпкой… С предателем…

В голосе его звучала неподдельная тоска.

— Зря ты остановил меня тогда, в Лондоне, когда у меня еще был пистолет, Сергеев. Нас бы убили, но и мы бы успели убить многих из них… Отважные попадают в рай!

Сергеев едва заметно пожал плечами.

— Ты был бы уже мертв, Хасан. А так — ты все еще жив. У мертвеца нет надежды. А у тебя есть…

Аль-Фахри слегка повернул голову в сторону собеседника и ухмыльнулся краем рта.

— Надежда? Красивое слово. Сколько их здесь? Полсотни? Или больше? Они только что напились крови, они сильны, у них оружие… На что ты надеешься, Сергеев? На чудо?

— Мигелито, — проворковала Вонючка за спиной, — мальчик мой! Хотя я с нетерпением жду нашей интимной встречи, но если ты не заткнешься…

На этот раз Сергеев повернулся к Вонючке всем корпусом и уперся взглядом в ее горящие недобрым огнем глаза.

Сзади него, на полосе, усеянной телами, медленно молотил винтами горячий до густоты воздух изрешеченный крупным калибром транспортник, так и не закончивший разворот. С откинутой аппарели свисал обезглавленный труп.

Надеяться на чудо было бы непростительной глупостью. Мангуст всегда говорил, что умный курсант надеется только на себя, а опытный — на удачное стечение обстоятельств.

Сердце Сергеева начало биться быстрее, адреналин брызнул в жилы и смешался с кровью. Голова вдруг стала легкой, мысли прозрачными и быстротекущими, и Михаил вдохнув полной грудью, понял, что будет делать дальше.

— Ну, так что ты стоишь? — спросил он Вонючку, улыбаясь. — Что ты стоишь, красотка? Чего же ты до сих пор не отрезала мне яйца, неотразимая! Что тебе мешает? А? Что? Хочешь, скажу? Хочешь? Ты не можешь меня тронуть потому, что ты никто! Никто! Тупая, вонючая сука, не годная ни на что, кроме как делать грязную работу. Да если бы ты только попыталась причинить зло хоть кому-нибудь из нас, Кубинец бы порезал тебя на ремни! Он бил бы тебя сапогом по твоей мерзкой физиономии и мочился в твой поганый рот!

Базилевич посмотрел на Сергеева, перевел на Хасана полные животного ужаса глаза и начал заваливаться на бок, теряя сознание.

Сергеев намеренно говорил на английском, медленно и раздельно, чтобы спич был по достоинству оценен двумя другими охранниками. Один из них, скорее всего, знающий английский, заржал в голос, словно увидел гэг Бени Хилла, и принялся, хихикая, говорить что-то напарнику — наверное, переводил.

Сержант Че тоже расплылась в улыбке, но Сергеев, увидевший, как напряглись ее пальцы, сжимающие цевье АК, понял, что и улыбка, и спокойствие дались ей нелегко.

— А ну не спать! — заорал Михаил и внезапно пнул Антона Тарасовича в испачканный бок. — Не спать! Замерзнешь!

Удар вышел, как и задумывался — болезненным. Базилевич взвизгнул поросенком, хватаясь за ушибленные ребра, но зато сознания не потерял.

— Что смотришь, сука? — продолжил Сергеев, уже откровенно паясничая в угоду двум конвоирам, уже не сдерживающим смех. — Ты никто! Тебя же никто даже из жалости не трахнет, вот ты и ходишь с автоматом и держишься за него, как за хер! Все потому, что живого не видишь годами! Даже те, кого ты пытаешь, выберут смерть, потому что трахать тебя — страшнее смерти…

У Сержанта Че начала дергаться щека, а вместо глаз образовались провалы. Она оскалила зубы и вдруг, неестественно вытянув шею, словно атакующая змея, зашипела на пленников и вместе с дыханием из ее рта вылетело облако мелких капель слюны.

— Аггггг-ххх!

Звук был по-настоящему страшен, как и это жуткое в своей противоестественности, невозможное для нормального человеческого тела, движение головы. Сергеев даже слышал, а может быть, ему это показалось, как похрустывают позвонки.

— Аггггг-хххх!

Если в мире когда-нибудь существовали ведьмы, то выглядели они именно так, как Вонючка в этот момент.

— Ты умрешь, Мигелито! Сдохнешь! Я разрежу тебя на части живого! Я настругаю тебя, как хамон, ты, кастрат! Я буду грызть тебя зубами, грязный педераст!!!

Она не кричала — хрипло орала, топчась на месте от ярости, не находящей выхода. Автомат в ее руках дергался, как у припадочной. Укороченный АК, снятый с предохранителя: Хасан не сводил с него глаз.

— Закрой рот, вонючая тварь, — выплюнул ей в лицо Сергеев, наполнив голос максимальным презрением. — От тебя смердит так, что любой мужчина предпочтет стать педерастом, чем спать с тобой!

И тут случилось то, чего он ждал.

Охранник, понимающий английский язык, засмеялся во все горло и с размаху шлепнул Сержанта Че по заднице. Он не понимал, что она опасна, как граната с вынутой чекой. Ему, выросшему в стране, где женщина всегда была товаром, средством для удовлетворения похоти и пустым местом, даже в голову не приходило, что этот шлепок, который можно было счесть проявлением симпатии, последнее действо в его жизни.

Реакция Сержанта Че последовала незамедлительно. Кубинская госбезопасность натаскивала своих сотрудников не хуже, чем Старший Брат. И те, кого учили убивать инструктора с гаванской Лубянки, умели это делать мастерски.

Сергеев видел все фазы движения.

Провоцируя Вонючку, он ожидал чего-то подобного, но все равно был поражен скоростью исполнения и отточенностью приема. Казалось, лезвие тяжелого ножа само прыгнуло ей в ладонь, рука, подгоняемая инерцией разворота корпуса, описала стремительный полукруг, шорхнула под напором стали разрезаемая плоть, и голова шутника со все еще распахнутым в смехе ртом, начала заваливаться назад, открывая взглядам свидетелей совершенно другую улыбку.

Второй охранник, знавший английский похуже, реагировал на смерть товарища со скоростью опытного бойца, но и ее хватило только на то, чтобы начать поднимать автомат. Совершив па, похожее на танцевальное, Сержант Че уперла свой АКМ ему в солнечное сплетение, и нажала на курок, продолжая вдавливать ствол в тело противника. Из спины партизана вырвались куски плоти и пороховой выхлоп, но все это Сергеев видел, словно в рапиде. Он уже летел, распластавшись над землей в отчаянном прыжке, понимая, что времени исправлять промах у него не будет. Одна попытка. Всего лишь одна.

Вонючка увидела его движение периферийным зрением, но ее автомат был погружен в тело противника и тот — здоровущий парень почти двухметрового роста — завалился на нее всем весом, мешая отразить атаку. В этой ситуации Сержант Че сделала все возможное, но прикрыться своей жертвой не успела. Сергеев врезался в нее с мощью пушечного ядра, нанося удар локтем и коленом одновременно. Хрустнули кости. Вонючку смело, словно ударом молота, и швырнуло вместе с мертвым охранником на кривой узловатый ствол безымянного деревца. Снова хрупнуло и оба тела мешком рухнули у корней. Из спины убитого торчал покрытый кровью, как ржавчиной, автоматный ствол.

Сергеев по инерции кувыркнулся, больно ударившись плечом о сухую и твердую, как железо, землю и тут же вскочил на ноги, сжимая в руках оброненный первым убитым автомат. Время продолжало тянуться, словно растаявшая на жаре ириска. Медленно поворачивался не успевший дойти до контейнеровоза Рашид, выпрямлялся Кэнди, и мачете в его руках отразило луч закатного солнца. Пулеметчик в кузове пикапа начал поворачивать голову в сторону, откуда только что звучали выстрелы и крики…

Когда-то, под пронзительным крымским небом, в испепеляющем зное курортного для остального приезжего люда лета, Сергеева учили определять, какая из целей несет первоочередную опасность, а с поражением какой можно мгновение повременить. Учили хорошо, вгоняя методики просчета на уровень подсознания, потому что в боевых условиях рефлексы всегда значительно надежнее, чем умственная деятельность. Инстинкт эффективнее разума. По-настоящему хороший боец — этот тот, кто умеет отдаться инстинкту в нужный момент и вовремя вернуться обратно.

Поэтому Рашид остался жив.

А пулеметчик даже не успел окончить поворот головы. Сергеев снес ему полчерепа одиночным выстрелом и раньше, чем убитый упал на рифленое железо в кузове, выпустил короткую очередь по Кэнди. Он не понял попал или нет: дистанция была пустяковой — метров тридцать, но между ним и Кэнди был смятый взрывом джип и от его горящих колес клубился черный, словно сажа, дым… Мелькнула рубчатая подошва ботинка, парил над дымом мачете… Сергеев начал бег в сторону открытой аппарели и увидел, что Хасан тоже стартует с проворством спринтера. И даже Антон Тарасович, в котором от смертельного страха проснулись инстинкты, бежит на четвереньках, словно неуклюжий заяц, и от каждого его движения вьется красная марсианская пыль…

И в этот момент мир снова набрал скорость.

Гильзы, медленно взлетающие в раскаленный воздух, вдруг исчезли из поля зрения. Ударил в уши многоголосый шум кипящего вокруг действия: крики, рокот дизелей, равномерный низкий вой крутящихся вхолостую самолетных винтов, лязг металла.

Они не бежали — они летели по отлогому склону, ожидая свинцового шквала, который мог обрушиться на них каждую секунду, и выскочили на полосу в тот момент, когда охрана Раша открыла по ним огонь. Но теперь туша транспортника уже закрывала беглецов от обстрела, и стрелкам надо было менять позицию. Краем глаза Михаил видел Базилевича, который несся рядом с ним, забыв о дыхании и стуча ботинками, как атакующий носорог копытами. Хасан стелился над землей со стремительной грацией профессионала, и в руках у него уже был неизвестно когда поднятый «калаш».

Семьдесят метров до аппарели C-130 они преодолели за рекордное время, так Михаил не бегал даже в молодые годы. Воздух внутри фюзеляжа был раскален, как в печи, сквозь проделанные пулями дыры в оболочке били, перекрещиваясь, световые лучи. Сергеев проскочил через них, как через паутину, отметив сильный запах авиационного керосина и разогретого масла. На доли секунды ему стало страшно. Транспортник был так изрешечен, что сама мысль о том, чтобы поднять его в небо, казалась кощунством. Пулеметы в клочья изорвали топливопроводы и маслопроводы, превратили в дуршлаг дюралевый корпус, навигационное оборудование…

Протиснувшись в тесный проход между переборкой и все еще принайтовленным к крюкам креплений джипом, который так и не успели выгрузить, Михаил распахнул дверь в кабину экипажа.

Тот, кто никогда не видел, что делает с человеческой плотью пулеметная пуля авиационного калибра, тот и представить себе не может…

Сергееву некогда было ужасаться.

Он одним движением частично освободил кресло от того, что когда-то было пилотом и схватился за рычаги. На приборной доске не хватало доброй половины приборов, в ноздри лез горький запах горелой изоляции, но это было к лучшему, потому что из-за него Михаил не слышал других запахов. Самолет трясло, одна из турбин захлебывалась, и транспортник то и дело бросало в дрожь. Взлет был безумием. Но остаться на земле означало верную смерть. Моторы взревели, винты слились в серебристые круги, полосуя воздух, и самолет завершил разворот, начатый теперь уже мертвым экипажем.

За спиной Сергеева гулко застучал автомат: Хасан наконец-то обнаружил цель. В кабину сунулся было Базилевич, но увидев то, что было разбросано по креслам, метнулся обратно, стремительно зеленея лицом, и замер, забившись где-то между переборкой и джипом.

Моторы, за исключением одного, как ни странно, обороты держали, но Сергеев отлично понимал, что при таких повреждениях отказ может случиться каждую секунду. А уж на земле это произойдет или в воздухе — особой разницы не будет: остаться на ВПП или упасть с полутора сотен метров означало умереть. Самолет ощутимо тянуло вправо, и Михаил «на автомате» откорректировал увод тягой.

Воинство Рахметуллоева уже пришло в себя. Через остатки остекления кабины Сергеев видел, как бегут к полосе вооруженные люди, как козлом прыгает в их сторону пикап с пулеметом в кузове, как, пригнувшись, с удивительной при его комплекции скоростью, спешит к своему джипу Раш. Будь на крыльях C-130 пулеметы — и диспозиция была бы изменена за несколько секунд, но пулеметов на крыльях не наблюдалось. А стрелок в кузове пикапа добрался наконец до гашетки своего «машингана», и над истерзанным самолетом пронесся свинцовый вихрь. Тряска мешала пулеметчику прицелиться, но дистанция стремительно сокращалась, и вскоре он сможет стрелять в упор.

Самолет уже не катился, а бодро ехал по полосе, оставляя за собой огромное красное облако пыли, поднятой пропеллерами. Джип Рахметуллоева рванул в сторону, как испуганная антилопа — из открытых окон беспорядочно палила испуганная охрана и пули стучали по обшивке, а одна даже прожужжала совсем рядом, влетев через разбитые стекла. C-130 пронесся по тому месту, где двадцать секунд тому назад стоял вездеход Рашида, и удирающего прочь противника затянуло пылью.

В кабину проскользнул Хасан, проехался взглядом по разбитой приборной доске и, сунув ствол автомата в выбитую форточку, дал несколько коротких очередей куда-то вперед и вправо. По рубке запрыгали стреляные гильзы, Сергеев вывел газ до упора и попытался разглядеть, по чему стреляет Аль-Фахри. Увиденное не радовало. Прыгая по бездорожью так, что колеса отрывались от земли, наперерез им несся грузовик, и его водитель явно собирался пойти на таран, поставив машину поперек полосы. Грузовик был старый, один из тех, на которых везли горючее, но достаточно шустрый, чтобы успеть перегородить «взлетку». Хасан снова выстрелил, и тут же АК лязгнул затвором — кончились патроны. До момента, когда грузная туша транспортника оторвется от земли, оставалось несколько секунд. Аль-Фахри зашарил по кабине в поисках сергеевского автомата, Михаил скосил глаза на приближающегося африканского Гастелло в сухопутной версии, и потянул штурвал на себя изо всех сил.

Сзади, на аппарели, что-то грохнуло, самолет содрогнулся от удара. Гидроусилитель рулей высоты скорее всего был поврежден пулями, потому что у Сергеева от усилия захрустели мышцы, но нос самолета все-таки приподнялся. C-130 подпрыгнул, просел вниз, снова подпрыгнул…

Аль-Фахри нащупал оружие и снова приник к окну, но грузовик уже был рядом: в кузове виднелись несколько бочек, из кабины его кубарем летел кто-то, очень похожий на Кэнди, такой же массивный и ловкий, и стрелять было, в общем-то, бесполезно, зато самое время было начинать каяться.

Транспортник снова подпрыгнул, из фюзеляжа раздался перекрывающий рев моторов крик Базилевича. Сергеев зажмурился в ожидании удара. Самолет коснулся земли и сразу же пошел вверх, но не взлетел, кряхтя от натуги, а перепорхнул, словно ожиревший домашний гусь на несколько метров. Грохнули отбойники амортизаторов шасси, у Сергеева ухнул в пятки желудок: C-130 взмыл вверх, торжествующе ревя моторами, и по касательной врубился стойкой в подкатившийся под фюзеляж грузовик: как раз в измятую кабину. Сергеев не видел момента удара, но транспортник швырнуло в сторону так, что край правого крыла прошел в сантиметрах над рассохшейся землей. Грузовик скрутило, как кусок фольги: он взмыл вверх, наперегонки с оторванной стойкой шасси и уже в воздухе расплылся огненным шаром, словно заряд фейерверка. Взрывная волна ворвалась в фюзеляж через незакрытую аппарель и вылетела, промчавшись насквозь через весь транспортник, с грохотом захлопнув дверь кабины. Тяжелая машина закачалась, как лодка на волнах, но продолжала с натугой, медленно набирать скорость и высоту.

Снизу ударил тяжелый пулемет: его оглушительное стаккато не могли заглушить ни моторы, ни рев ветра, но стрелок явно не взял упреждение, и ни одна пуля в фюзеляж не попала. Зато автоматчики просто осыпали самолет очередями, но для них дистанция уже была великовата. Снова застрочил пулемет, и на этот раз стоящий за гашетками целил гораздо лучше — два раза в корпус ударило, словно кувалдой, но старый, построенный, наверное, лет тридцать назад «сто тридцатый» продолжал тянуть вверх с упорством мула.

Альтиметр был разбит. На глаз они набрали полторы сотни метров, но Сергеев понимал, что радоваться пока рано, ничего еще не кончилось. А тем, кто с грехом пополам взлетел, надо бы еще и сесть хоть как-то… И словно в ответ на эту мысль из правого двигателя, как раз того, который захлебывался еще на земле, ударила струя огня и повалил черный, маслянистый дым. Потом сработала система пожаротушения, движок окутался паром, фыркнул и затих — винты уже не образовывали сверкающую плоскость, а вяло крутились от набегающего потока в режиме авторотации. Но самолет продолжал полет и даже набирал высоту. Сергеев посмотрел на левое крыло — за ним в воздухе тянулся туманный шлейф — скорее всего, вытекало горючее. Но зато оба левых мотора работали бесперебойно.

Михаил буквально силой — руки сводило от напряжения — заставил себя отпустить натянутый на себя до упора штурвал и перевел транспортник в горизонтальный полет. С-130 слушался рулей с неохотой, не исключено, что пулями были повреждены обе системы гидравлики — и основная и дублирующая. Как посадить машину без одного из шасси, сколько еще времени сможет пробыть в воздухе многотонный самолет, и что будет с ними в тот момент, когда откажут гидроусилители или вытечет из трубопроводов все топливо, Сергееву и думать не хотелось. Они были живы, хотя, по логике вещей, должны были умереть еще четверть часа назад. И это было вполне достаточным поводом для радости.

Путь один — лететь на восток, к океану. Дальнейших планов не было. Да и откуда им было взяться?

По дырявой кабине гулял ветер, говорить было невозможно. Хасан сидел на полу у двери и трогал рукой оцарапанную щеку. Из раны на щетину сочилась кровь, и он то и дело смахивал ее грязной ладонью. Заметив, что Сергеев отвлекся от управления самолетом, Хасан попытался что-то сказать, но расслышать его шипение Михаилу не удалось, он махнул рукой, мол, позже переговорим, Хасан улыбнулся в ответ и зачем-то начал стучать по двери в кабину.

Сергеев не понял, зачем Хасан выстукивает по дюралю в таком непонятном рваном ритме, а потом увидел, как в серебристом дверном полотне появляются отверстия, беспорядочно, одно за другим, и сделал такое страшное лицо, что Хасан успел оглянуться и броситься на пол, за мгновение до того, как две новых дырочки появились как раз в том месте, где только что была его голова.

Считая про себя секунды, Михаил на всякий случай щелкнул тумблером автопилота. Табло индикации режима полета было разбито, но, похоже, что сам механизм работал — автоматика взяла штурвал под контроль. Можно было только удивляться живучести систем этого древнего самолета, но времени на это не осталось. Еще одна пуля пробила дверь и, вжикнув по перемычке остекления, вылетела прочь из кабины, как раз навстречу легким, похожим на сигаретный дым, облакам, обтекающим фюзеляж.

Автомат Сергеева был в руках у Аль-Фахри. Михаил зашарил глазами по кабине и натолкнулся взглядом на залитую кровью кобуру одного из пилотов, пристегнутую к огрызку торса, зажатого между переборкой и креслом штурмана. Через секунду у Сергеева в руке оказалась 9-миллиметровая «беретта», а сам он замер возле всё еще закрытой двери, силясь расположиться так, чтобы его не зацепило следующей серией выстрелов.

Теперь, находясь совсем рядом, они могли разговаривать, но необходимость в этом отпала — надо было действовать. Хасан сделал безошибочно опознанный Сергеевым жест рукой — «смотри слева», а дальше все пошло как по нотам. Дверь распахнулась и вместе с воздухом, который дунул в пустоту фюзеляжа, словно в аэродинамическую трубу, они вкатились в грузовой отсек под прикрытием принайтовленного джипа.

В отсеке было холодно, значительно холоднее, чем в кабине. С-130 летел на высоте более километра и, похоже, по чуть-чуть забирался все выше, дыхание Сергеева сразу же начало «парить». Это было очень некстати: вырывающиеся изо рта облачка могли прекрасно указать на его местонахождение. Чуть опустив подбородок, Михаил принялся дышать в ворот хэбэ — повлажневшая материя скрадывала дыхание. Он сделал еще несколько шагов вприсядку и обнаружил Базилевича. Вернее, услышал: мужественный лидер оппозиции в изгнании отбивал зубами такую барабанную дробь, что попасть в него можно было с закрытыми глазами. Антон Тарасович, не будь дурак, нашел себе превосходное место для укрытия — забился между сиденьями в джипе и вжался всем телом в пол. Для того, чтобы лежать и бояться, место было на редкость комфортным.

Услыхав осторожные шаги Сергеева, Базилевич задышал свободнее и даже подал голос шепотом:

— Это она, Михаил Александрович, — прошептал он еле слышно, но все же перекрывая гудение ветра у аппарели. — Там, у входа…

Сергеев медленно лег на металлический пол, даже не лег — растекся, перейдя телом в другое физическое состояние. Обзор был так себе — видимость перекрывали колеса машины и парковочные крюки, к которым она была привязана. С нижней точки Михаил мог видеть очень малую часть пространства. Значительно меньшую, чем ему бы хотелось, но все же, все же…

В хвостовой части, поперек аппарели, зацепившись разбитой мордой о гидравлические штанги, перекосившись, стоял армейский вездеход. При взгляде на него Сергеев понял, что так грохнуло в корме самолета в момент взлета. Вонючка, а в том, что это была она, Михаил не сомневался, сходу вскочила «лендровером» на погрузочную платформу С-130 за секунды до полного отрыва и теперь пряталась где-то в самолете. Хорошо хоть транспортник — не пассажирский лайнер, в котором можно долго играть в прятки, но сказать, что 130-й совсем уж не имел мест, где мог спрятаться человек с комплекцией Сержанта Че, было бы самонадеянной глупостью. Вонючка была профессионалом. То, что она выжила после ударов Михаила, было прекрасным тому подтверждением. Как любой профессионал, она имела уязвимые места, их Сергеев и использовал при побеге, однако на роль легкой добычи не подходила совершенно. И чтобы остаться в живых, следовало постоянно об этом помнить.

Сергеев выщелкнул обойму из «беретты» — она была полна и снова дослал магазин в рукоять. Сержант Че обстреливала двери в пилотскую кабину с возвышения, иначе бы ей мешал «лендровер». Им просто повезло, что порыв ветра и сотрясение захлопнули двери. Не случись этого, и для Вонючки застрелить их в спину было бы делом нескольких секунд. Пока все складывалось в их пользу, но любая ошибка могла изменить расклад. Сергеев «перетёк» на полметра дальше и снова осмотрелся, разглядывая возможную позицию Сержанта Че под другим углом.

У Вонючки было несколько вариантов. Первый из них — использовать фактор внезапности и расправиться с беглецами сходу — провалился. Даже беспомощный, но с перепугу шустрый Базилевич, успел забиться в норку. Дальше — начиналась позиционная борьба, в которой Сергеев с Хасаном имели определенное преимущество: их было двое. Аль-Фахри замер с другой стороны джипа, выставив вперед ствол автомата — Михаил видел его.

Еще полметра. Еще. Теперь Сергеев был уверен, что самолет продолжал потихоньку набирать высоту. Земля в проеме откинутой аппарели явно удалялась, хотя медленно. Через некоторое время в грузовом отсеке будет невозможно дышать. Он физически ощущал, что Вонючка находится где-то рядом. Она напряженно ждала их ошибки, ждала, пока кто-то из них подставит свою голову под пулю. Совсем рядом.

Выглянув из-за колеса, Сергеев постарался «сфотографировать» картинку и тут же спрятался вновь. Он даже закрыл глаза, мысленно «проявляя» увиденное, стараясь с особым тщанием восстановить детали.