В актовом зале Экономической академии, нового вуза столицы, на две трети частного, на треть государственного (сие хозяину вуза нужно было для того, чтобы не возникало никаких сомнений в качестве учебы, и дипломы признавались так же, как и дипломы Бауманского и МГУ), проходил торжественный вечер, посвященный Дню милиции. В этом вузе все государственные праздники отмечались, а День милиции — как же можно проигнорировать? Все же вуз только на две трети частный!

На сцене выступали ребята из команды студенческого КВН. Парень и девушка пели куплеты про МВД.

— Если бы наша милиция… — тянул парень. — …ездила на «шкодах-фелициях», — вздыхала девушка.

— То она могла бы догнать хоть кого, — предполагал парень.

— Если б только знала, для чего, — грустила девушка.

В зале зазвенел смех, послышались аплодисменты. Хлопала в ладоши и Светлана Воронина, блондинка с пышными льняными локонами, падающими на плечи, синими глазами, тонким длинным носом с чуть вздернутым кончиком и красиво очерченными губами. Она хлопала, но взгляд ее был грустен.

А вот сосед ее, весьма полный рыжий парень в костюме «с отливом», хлопал с явным удовольствием, потому что это был последний номер концертной программы, а потом — танцы. Парень был сыном одного из «колбасных королей» столицы, мог себе позволить многое, и позволял, но папа намекнул, что пора бы за ум взяться, и Степан Багрянов решил последовать его совету. То есть жениться. Не потому, что очень уж слушался папу, для столь решительного шага была и другая, вполне материальная, причина. Три года назад отец открыл на его имя счет в банке на сто тысяч долларов, но пользоваться этими деньгами Степан мог только после того, как ему исполнится восемнадцать лет и если женится. А пока что мог тратить лишь проценты — пять тысяч баксов в год. Что это за деньги для честолюбивого юноши?

Ну так почему бы не жениться? Квартиру отец купит, все остальное тоже устроит, а деньги он, Степан Багрянов, будет тратить по своему усмотрению. В худшем случае можно будет развестись через какое-то время — квартира-то останется, и счет в банке тоже. Но пока что о разводе он не думал, ибо Светка Воронина по-настоящему завела его. Во-первых, красивая девчонка, просто обалденная, а во-вторых, ее мамаша работает в Генпрокуратуре, солидную должность занимает, по военным меркам — генеральша! Отец наверняка одобрит его выбор, еще бабок подкинет: такая родственница не помешает, ведь прокурор в России, тем более в Москве, — больше, чем прокурор!

Но сказать по правде, мысли о теще совершенно отсутствовали в голове Багрянова сегодня. Красавица Светка почему-то в упор его не видела и только посмеивалась, когда он пытался пригласить ее в ресторан или еще куда-нибудь. Любую другую телку давно бы затащил в постель, а эта и на выставку отказывается с ним пойти (и такое предлагал).

Может быть, на этом вечере что-то завяжется? Сидит он рядом с ней, разговаривают, соперников и близко не видать, на танец пригласит ее первым. Только она какая-то смурная, но, может, растормошит?

— Танцы! — объявил ведущий, когда дуэт ушел со сцены. — Отдыхайте на полную катушку! Удачи всем! И будьте счастливы, друзья мои!

Парни быстро сдвинули кресла к задней стене, освободив пространство перед сценой, и вскоре из мощных динамиков зазвучала песня «Наутилуса» «Гуд бай, Америка», явно намекая на то, что первый танец должен быть медленным. Багрянов кресла не носил, стоял возле Светланы, дабы кто-то другой не увел девушку. И вообще не его это дело — носить кресла.

— Света, я приглашаю тебя, — торопливо сказал он, заметив, что сразу несколько соперников двинулись в сторону Светланы.

— Хорошо, — нейтрально сказала она.

Танцевать можно было и на сцене, несколько пар уже ломались там, несмотря на то что мелодия подразумевала медленный танец. Но Светлана уверенно остановилась перед сценой.

— Ты сегодня обалденно красивая, Света, — сказал Багрянов. — Просто фантастика.

— Да?

— Конечно! Слушай, я хочу тебе предложить…

— Не надо, Степа.

— Нет, ты только послушай. На рождественские праздники можем на Кипр махнуть, неделю полюбуемся на море, там уже загорать можно.

— У нас в это время сессия, не забыл?

— Да и черт с ней, к экзаменам успеем вернуться, а зачеты свалим досрочно, я это организую.

— Степа, Степа… — укоризненно сказала Светлана, — ты забыл, что я не «платник», как ты, а сама по себе поступила и учусь бесплатно. И должна дорожить своим местом, понял? Значит — никаких Кипров!

Багрянов тяжело вздохнул и кивнул, соглашаясь с ней. Песня кончилась, и они отошли ближе к креслам.

— Может, хочешь выпить? — спросил Багрянов, доставая из кармана пиджака плоскую металлическую емкость. — Коньяк, французский, между прочим.

— Нет, спасибо.

Он сделал большой глоток, спрятал емкость во внутреннем кармане пиджака.

— Свет, пойдем еще потанцуем?

— Нет, Степа, я больше не хочу. И вообще, пора мне домой, не нравится этот праздник.

— Можно, я тебя провожу?

— Нет.

Багрянова бесило ее равнодушие, да он бы мог десяток точно таких телок «уговорить» за ночь, а эту никак не получается! Кого она из себя строит?! Но резких шагов делать не следовало — все-таки дочь прокурора! И он сделал свой выбор, теперь уже дело принципа уломать эту девчонку.

— Свет, я могу тебя подвезти домой на своей тачке с водилой. Она ждет меня. Хочешь?

Светлана наморщила лоб, сосредоточенно думая, как быть. С одной стороны, возвращаться домой на метро не хотелось, если есть машина, то почему бы и не воспользоваться ей? А с другой… терпеть еще полчаса общество этого рыжего «колбасника» не слишком приятное занятие.

— С одним условием — ты только доставишь меня домой, и все, — наконец сказала она.

Багрянов думал, что в машине может случиться все, что угодно, собственно, и случалось, поэтому обрадованно усмехнулся. Хорошо уже то, что она согласилась! А то ведь такую королеву из себя корчила, прямо и не знаешь, как подступиться!

— Потанцуем еще — или нах хаузе?

— Домой, не очень мне все это нравится.

— Мне тоже.

Багрянов взял девушку под локоть и повел к выходу. Многие парни смотрели на него со злостью. На выходе из зала один встал на их пути.

— Степа, душка ты моя… тушка ты моя… Если обидишь Светку — и пахан не поможет, — сказал парень.

Был он явно поддатым, Багрянов понял, что связываться с таким себе дороже.

— Я провожаю девушку, ты что-то имеешь против? — холодно спросил он.

— Имею! Девушка такая, что все хотят с ней потанцевать. Ты куда ее уводишь, Степа?

— Она собралась домой, я просто хочу проводить ее. Если не веришь, спроси у Светы сам.

— Отвали, Вася, — с досадой сказала Светлана. — Я еду домой, и тебя не касается, с кем, понял?

— Да ладно, Свет… Я просто хотел… потанцевать с тобой. А этот колбасник… Извини.

— Как-нибудь потанцуем, ты только не пей много, ладно, Вася?

— Какие проблемы, Свет… Как скажешь, так и будет… — развел руками Вася.

Они прошли в раздевалку, оделись: Багрянов в длинное черное пальто, как и подобает крутому молодому человеку, Светлана — в кожаную куртку, — потом вышли во двор, направились к черной «БМВ», водитель которой уже выскочил из машины и открыл заднюю дверцу. Багрянов, галантно поддерживая Светлану под локоть, пропустил ее на заднее сиденье, тяжело сопя, уселся рядом.

— Давай, Петя, поедем на Пречистенку, девушку отвезем, а после — домой, — сказал водителю Багрянов. — Мы тебя не очень-то задержали, правда?

— Это верно, Степан, — сказал пожилой водитель, включая двигатель.

Черная «БМВ» выкатилась со двора и, набирая скорость, помчалась по холодным, влажным улицам осенней Москвы. Светлану неприятно удивило, что Степан говорит «ты» человеку, который ему в отцы годится, если не в деды, но промолчала.

— Света, у меня самые серьезные намерения, — сказал Багрянов, хлебнул из фляжки и положил руку на ее коленку. — Я хочу, чтобы мы…

— Убери, — сказала Светлана.

— Что, не понял?

— Руку свою убери, Степа. Мысленно считаю до трех, не уберешь — получишь в морду. Я уж не говорю о попытке изнасилования.

Багрянов торопливо отдернул руку, будто нечаянно прикоснулся к раскаленной сковородке. Дочь прокурора!

— Света, я вполне серьезно, понимаешь…

— И помолчи, хорошо?

— Если тебе это не интересно…

— Мне это не интересно.

— Понятно, молчу.

Багрянов откинулся на спинку сиденья, обиженно засопел. Была б она простой телкой — выгнал бы из машины, и все дела. Топай домой сама, раз такая важная. Но такую разве выгонишь? Он не видел, как пожилой водитель довольно улыбается, внимательно глядя на влажный асфальт. Первый раз подвозил такую принципиальную девчонку, да, похоже, и вправду подвозил. Молодец, девка!

Светлана отодвинулась к дверце, почти прижалась к ней, откинула голову и прикрыла ресницы. Вспомнила, как первый раз попала на дискотеку с Саней Малышевым.

Любовь Георгиевна Воронина сидела на кухне своей скромной двухкомнатной квартиры и задумчиво смотрела на плиту, где стояла сковородка с нехитрым ужином для дочери — две магазинные котлеты и макароны. Готовить Воронина не любила и не умела. В основном готовила дочь, но сегодня у нее вечеринка в академии, пришлось самой жарить эти чертовы котлеты. Невысокая худощавая женщина тридцати девяти лет, с чертами лица, которые скопировала дочь, только глаза смотрели холодно и высокомерно. А на лице не было и тени косметики. Вот уже лет десять она не пользовалась никакой косметикой, выбросила всю после того, как погиб муж, он тогда был майором, оперативником угрозыска. Погиб в девяносто третьем при задержании банды особо опасных преступников. Да и ей, генералу Генпрокуратуры, не к лицу ходить с накрашенными губами.

Ее боялись, ненавидели и уважали самые крутые авторитеты Москвы. Дважды намеревались убить, но в первом случае взрыв прогремел чуть позже после того, как она прошла мимо почтовых ящиков в своем подъезде, а во втором киллер ранил ее в грудь, но рана оказалась несмертельной.

Какие могла бы иметь апартаменты, деньги и все, что с ними связано, могла иметь, если бы хоть раз не то что предала, а просто смягчила свои требования! И ведь предлагали эти деньги не раз и не два. «Любовь Георгиевна, мы знаем вашу принципиальность, но какая вам разница, по какой статье будет проходить подсудимый? Потребуйте другую, он все равно получит срок, но меньший, дальше мы позаботимся. Вы только намекните, что хотите, миллион баксов для нас не проблема. И полная гарантия, что все будет сделано тип-топ… Ну поймите, у него жена, трое детей…»

Она была красивой блондинкой, помощником районного прокурора и больше всего думала о том, чтобы не переборщить с наказанием. Считала, что человека можно исправить, если наказать за совершенное преступление, но не слишком жестоко. Так, чтобы понял, осознал и вернулся к нормальной жизни не искалеченным долгим сроком, а вполне жизнедеятельным гражданином. Красавица дочка, отличница, любимый муж, все было так, что хотелось помогать даже убийцам осознать свою вину и исправиться. Но гибель мужа круто изменила ее характер. Не только косметику она выбросила в мусоропровод, но все свои добрые помыслы. Не сказать, что крыша поехала, но убеждение в том, что преступность нужно выжигать каленым железом, с годами лишь крепло в ней. Никакие посулы, никакие угрозы не могли ее заставить отступиться от своего правила. «Пушистая» красавица блондинка превратилась в жестокого прокурора, и карьера ее пошла резко вверх. Стала районным прокурором, потом окружным, потом ушла в Генпрокуратуру.

Московские авторитеты выли от злости, когда узнавали, что обвинителем на процессе по делу их кореша будет выступать именно она. Не скупились на взятки чиновникам Генпрокуратуры, чтобы только сменить обвинителя на процессе. Понимали, что судьи считаются с ее мнением и почти всегда принимают ее сторону. А она требует по максимуму. Но и с чиновниками, и даже с начальством Воронина говорила жестко и убедительно. И ее безоговорочно поддерживали все оперативники Москвы, ибо понимали — если обвинителем на процессе будет Воронина, их труд не пропал даром. А многие знали ее мужа, Игоря. С таким прокурором и самое высокое начальство будет считаться, тем более теперь, когда в стране хоть какой-то порядок установили.

Сейчас она сидела на кухне, ожидая дочь. Не складывались их отношения в последнее время. Дочь в упор не хотела видеть мать, говорила с ней односложно и очень грубо. Ну, может, сегодня удастся поговорить по душам? Да и тревога застряла в груди, все же Светка ее дочь, и тут может быть все, что угодно. Врагов, и очень влиятельных, и с большими деньгами, у нее столько, что не позавидует и самый задолжавший бизнесмен-неудачник. Могут отыграться на дочке. Конечно, дочке нужно бы нанять телохранителя, да не сомневалась, что та категорически откажется. Знала, что и более мелкие чины нанимают для своих чад телохранителей, и не только. Строят дачи в самых престижных местах под Москвой, но изменить своим принципам не могла. Это было как предать Игоря, который был единственным мужчиной в ее жизни. Самым любимым.

А отношения с дочерью испортились, когда Светка стала встречаться с потенциальным бандитом Малышевым. Ну дурак дураком парень, троечник, учителя плачут от него. Знала об этом давно и с ужасом поняла, что ее дочь встречается с этим поганцем, и не только встречается…

Очертания сковородки на плите вдруг расплылись, вместо них пришли воспоминания, такие яркие, как будто это было на самом деле и сегодня.

Черная «БМВ» свернула во двор, мягко остановилась у подъезда. Светлана открыла дверцу, вышла из машины, Багрянов, натужно сопя, хотел последовать за ней.

— До свидания, Степа, — сказала она, наклоняясь к открытой дверце. — Спасибо, что подвез, у тебя красивая машина.

— Да это не моя, но предок обещал, скоро…

— Все равно спасибо.

— Свет, я хотел проводить тебя.

— Не надо, сама дойду.

— А может…

— Нет. Пока. Мать уже дома, она может не совсем правильно понять твои намерения.

Светлана резко выпрямилась и стремительно вошла в подъезд. Багрянов тяжело вздохнул, захлопнул дверцу и, глядя на носки лакированных туфель, пробурчал:

— Поехали домой, Петя.

— Красивая девушка, — одобрительно сказал водитель, выезжая со двора на Пречистенку. — Прямо королева.

Багрянов подумал, что водителю Светлана понравилась только потому, что послала его, Степана Багрянова! И не такие красивые были в этой машине, да только Петя не хвалил их, потому что завидовал, старый идиот!

— Почему это она королева? — спросил он. — Потому, что продинамила меня, да? Мамаша не так поймет меня! А что тут понимать? Я же просто хотел проводить ее!

— Вела себя достойно и красивая.

— Вела себя! — презрительно хмыкнул Багрянов. — Дочка прокурорши, вот и выпендривается, дура. Да что у нее там есть такое особенное?

— ТАМ у них все одинаковое, — степенно ответил водитель. — Но жить-то не с тем, что у них есть ТАМ, а с человеком. Она хороший человек, порядочный. С такой девушкой и сам будешь выглядеть достойно.

— А сейчас нет, да?

— Сейчас ты просто молод, Степа.

Багрянов подумал-подумал и не стал спорить. Зачем же портить отношения с человеком, которому отец полностью доверяет? И который ни разу не заложил его, а при случае и заднее сиденье может протереть, чтобы убрать с серой кожи следы его пребывания с очередной девицей. Да в общем-то и прав был Петя. Оно, конечно, плохо, что продинамила, а с другой стороны — и хорошо. Даже интересно приручить такую телку.

Светлана поднялась по лестнице на третий этаж, своим ключом отперла дверь, вошла в прихожую. Из кухни вышла навстречу мать:

— Я уж было волноваться начала, дочка.

— Чего ради? Я ушла намного раньше, чем можно было. Ребята до сих пор танцуют.

— Стояла у окна, ждала тебя. На красивой машине приехала. Богатый ухажер появился?

— Да, придурок один привязался. Папа за ним прислал машину с водителем, ну он и решил подвезти меня. Ладно, подвез.

— Интересный парень?

— Я же сказала — придурок! Чего ты вяжешься ко мне?

— Иди на кухню, я там котлеты приготовила, ты, наверное, проголодалась?

— Знаю я твои котлеты! Их и в блокадном Питере не стали бы есть!

— Блокадным был Ленинград, а не Питер, и не нужно ерничать по этому поводу.

— Странный ты человек, — с издевкой сказала Светлана. — Прямо хамелеон какой-то! Я же точно помню, как при Советской власти, еще папа был жив, ты в компании ментов называла Ленинград Питером. А теперь — обратный ход? Потому, что президент родом из Ленинграда?

— Света, я устала на службе, ты пойдешь ужинать или нет?

— Или нет.

Воронина тяжело вздохнула, но сдержала себя.

— Я оставлю котлеты в сковородке. Захочешь — поешь. И кстати, завтра попрошу у руководства охрану для тебя.

— Зачем?

— Понимаешь, мы занимаемся сложными проблемами, у меня много врагов. Не исключено, что ты можешь пострадать, надеюсь, понимаешь, о чем я?

— Уже пострадала из-за твоей работы. Попробуй только приставить ко мне своего шпика!

— Света…

— Отстань! Я на него собаку натравлю, у меня есть знакомый со злым бультерьером. Пусть только покажется! Я ему морду набью, понятно тебе?

Светлана торопливо сбросила туфли, куртку, повесила ее в шкаф и стремительно ушла в свою комнату.

Воронина с огорчением покачала головой и пошла в свою. Какой ребенок был — добрый, ласковый, умный, любимая доченька. А теперь что? Да почему же?! Только потому, что она, мать, уберегла ее от страшной ошибки? Еще не известно, уберегла или нет…

Светлана быстро переоделась в махровый халат, пошла в ванную. Приняла душ, надела ночнушку и вернулась в свою комнату. Там застелила скрипучий диван, легла под толстое ватное одеяло, нашарила пульт, включила телевизор. Переключая с канала на канал, просмотрела десяток программ — ни одна не понравилась. Котлеты она приготовила! Генерал в юбке! Лучше б нормальной матерью была, женщиной. Такой, с кем и посоветоваться насчет косметики можно, и приготовить вместе какое-то обалденное блюдо на ужин, да и вообще… Мало ли что могут сделать вместе дочь и мать, в театр сходить, например, в кино, просто погулять в выходные по центру Москвы, в какой-то экзотический ресторанчик заглянуть. Или о мужчинах поговорить, она ведь уже взрослая, девятнадцать лет, а мать — вдова. Могла бы встретить ее парня, Саню Малышева, стол накрыть, компанию составить, поговорить о том о сем, а потом удалиться к подруге…

Но она же генерал, а не женщина! Уж как любила своего покойного отца, а думала — хоть бы мужика себе нашла, глядишь, и стала бы женщиной. Нет! И Саню она…

Светлана выключила телевизор, погасила торшер, повернулась на бок. Она уже тогда поняла, что Саня — ее любовь, тогда замыслила свое злодеяние. А ведь ничего же не было…

— Пас! Пас! Дай мяч, козел! Ну, сука, я тебе рога поотшибаю за это!

Судья свистнул — перерыв, и разгоряченные футболисты отправились на свои скамейки. Это был не матч высшей лиги по мини-футболу, а состязание двух команд в колонии общего режима. Первой бригады со второй. Новшества министра Грызлова дошли и до этих действительно не столь отдаленных от Москвы мест. А и вправду, городок Дорохин во Владимирской области не так уж далеко от столицы. И то, что здесь осужденные играют в мини-футбол, тоже понятно, потому что недалеко от столицы и журналисты снимают этот поединок, чтобы потом заявить на всю страну — в наших лагерях и тюрьмах все нормально. Правда, специального зала для игры не имелось в наличии, но была волейбольная площадка, на ней и играли.

— Козел этот Бадя, я ж ему орал — дай мне пас, мудак! А он сам поперся… — сжимая кулаки, сказал худощавый мужик лет тридцати со злыми серыми глазами.

— Заткнись, Диван, — с досадой сказал Малышев. — Бадя правильно все делал, только забить не смог.

— И мы проигрываем этим козлам! — махнул рукой Диван. Такая была у него кличка. Ну а какой она может быть у человека по фамилии Иванов, да еще с именем Дмитрий? Д. Иванов — и есть Диван.

— Ну и что?

— Малыш, тут полный привет. Ни хрена мы не тянем против них. Ну, если бы мы с тобой вдвоем против двоих, тогда другое дело. А так… полный бред.

— Ты думаешь?

— Да точно знаю. Бадю не нужно было брать в команду.

— Да вроде крепкий мужик…

— А тупой до невозможности. Нет, Малыш, тут нам вряд ли подфартит. Ну, лады, будем биться…

— Погоди хоронить, Бадя, иди-ка сюда.

— Чё надо, Малыш? — пробурчал огромный брюнет, подходя к Малышеву.

— Будешь играть в защите. Если что — коси их нападающих. Ты все понял?

— Лады, Малыш, — флегматично сказал здоровяк, пожимая плечами. Посмотрел на Дивана и добавил: — Будешь орать на меня, мячиком попаду — и сломается… Диван.

— Дождется этот громила, скажу Бронку, он ему быстро рога поотшибает! — прошипел Диван, когда Бадя отошел.

— Остынь, — сказал Малышев.

Они с Бадей попали в колонию в один день почти восемь месяцев назад, и поначалу оба чувствовали себя прескверно, поэтому держались друг друга. Бадя, люберецкий бандит, пришел сюда на пять лет, Малышев на три года. Если учесть, что месяц сидел под следствием, осталось еще два года и три месяца. Вообще-то приняли их нормально, Вадим помог, снабдил нужными рекомендациями, как вести себя на первых порах, да и пахану «привет» с воли прислал, попросил присмотреть за другом, не давать его в обиду. Но пахан блюдет воровские законы, и если человек слаб и не может постоять за себя, никакой пахан ему не поможет. Тот же Диван, он уже отмотал три года из семи, попытался сделать из Малышева «шестерку», получил жесткий отпор, успокоился, а вот другие не сразу поняли, с кем имеют дело. Несколько раз Малышеву приходилось драться с тремя, а то и больше противниками. Устоял. Как-то они вместе с Бадей выдержали в умывальнике атаку сразу десятерых отморозков. Битва еще та получилась, и они по крайней мере не проиграли. Узнав об этом, пахан сказал зачинщику:

— Не можешь — не берись, усек? Еще раз рыпнешься — будешь иметь дело со мной.

Он вообще был немногословен, этот сухой, жилистый старик, и хотел только одного — чтобы понятия соблюдались и было спокойно. И мог этого добиться запросто.

После того случая Диван записался в друзья к Малышеву, понятно почему — с таким корешом можно жить спокойно, а Бадю возненавидел — конкурент!

Этот матч они все же проиграли. После финального свистка журналисты стали брать интервью у осужденных, Малышев отошел в сторону, присел на пожухлую траву. Со стороны смотрел на красивую женщину, телекорреспондента в короткой курточке и синих эластичных брюках, плотно облегающих задницу. Когда она наклонялась с микрофоном к тем игрокам, которые сидели на скамейке, стараясь отдышаться, это было такое зрелище…

Вот уже девять месяцев он живет без женщин, и это после того, как был счастлив с самой красивой девушкой в мире! Тяжело… Светланка несколько раз приезжала к нему, но… Он чувствовал, что теряет ее. Медленно, почти незаметно, да теряет. И ничего не может с этим поделать, абсолютно ничего! Она учится в институте, теперь это сплошь академии да университеты, вокруг до черта разнаряженных козлов с мобильниками, кто-то рано или поздно уломает ее. Потому как — а чего она может ждать от него? Ни квартиры, ни образования, ни денег… Да, любит она его, пока еще любит, но три года — слишком большой срок. А Светланка очень красивая девушка. Был бы рядом — наизнанку бы вывернулся ради нее… А он за колючей проволокой с охранниками на вышках. Это страшное ощущение собственной беспомощности! А без нее для него и жизни нет.

Вспомнился их первый вечер, когда он смог…

Он был очень внимательным, ласковым, нежным, и все случилось так, как она и представляла себе. Даже боль, которую он причинил ей, тут же забылась, а потом она мысленно благодарила его за то, что поступил так, отвлек ее разговорами и… Если бы сомневался и мямлил (хотя как можно мямлить ТАМ?), глупо, если бы тянул и не решался, было бы намного болезненнее. И так приятно осознавать, что он думал прежде всего о ней. И так странно чувствовать себя уже женщиной. Много думала об этом, представляла, как все будет, вот оно и случилось, одно из главных событий в ее жизни. Она стала женщиной.

Саня проводил ее до подъезда.

— Светланка, ты какая-то грустная. Что-то не так?

— Сань, пожалуйста, не приставай. Для девушки это особенное событие, нужно как-то привыкнуть, что ли… Вы, мужчины, этого не можете понять.

— Я понимаю.

— Не смеши меня, Саня!

— Правда, понимаю. Я ведь тоже стал как бы… мужчиной, это совсем другое, теперь я в ответе за свою девчонку и вообще… Все уже не то. Но ты верь мне, Светланка, я тебя никому не отдам, сдохну, а сделаю так, чтобы ты была счастливой. Правда-правда.

— Дурак ты, Малышев, и не лечишься, — с улыбкой сказала она. — Это я тебя никому не отдам и на всякие гнусные дискотеки запрещаю ходить.

— Ладно, не буду. Как прикажешь, моя принцесса.

Тогда она вдруг резко ощутила — опять! Он вел себя так же, как покойный отец. Только папа говорил ей «моя принцесса». А мать — никогда. Она и в тот вечер ничего хорошего ей не сказала. Уже была дома и, наверное, видела в окно, как они с Саней прощались у подъезда.

— Ты встречаешься с этим шалопаем? — резко спросила мать, едва она вошла в комнату.

— Почему ты думаешь, что он шалопай?

— Потому что я прояснила ситуацию. Он учится еле-еле на тройки, и есть большая вероятность, что вообще не закончит школу! Я уж не говорю о дисциплине! Учителя прямо-таки стонут от этого человека. А ты — встречаешься с ним? Милуешься у подъезда?! Ты соображаешь, что творишь?

— Отстань, мам. Он хороший человек, поняла?

— Нет, не поняла! Может, ты уже… Ты хоть предохраняешься, дура?

— Да, предохраняюсь, дура! — с вызовом сказала она и, взяв свой халат, закрылась в ванной.

А мать еще минут десять распалялась у закрытой двери. Все венерические болезни вспомнила, действительно дура, все проблемы, связанные с любовью к бандиту. Она лежала в ванне с горячей водой и думала о том, что да, есть много легенд о несчастной любви дочери прокурора к бандиту, но, во-первых, Саня не был бандитом, а во-вторых, пора бы уже поумнеть прокурорам. Хотя бы матери. Если б она по-человечески отнеслась к Сане, помогла им, была бы у них крепкая, дружная семья. А мать что делает? Только укрепляет эти легенды! И вместо того чтобы поговорить с Саней, с его отцом, который, между прочим, был известным журналистом, кричит — бандит, бандит! Ну и какой смысл тут возражать, что-то объяснять? Все предельно ясно — Саня ей не нравится, и даже каких-то усилий, чтобы понять человека, она предпринимать не желает. Генерал! Сказала — и все тут же отвечают «есть!».

Да только с ней этот номер не пройдет. Если бы и не любила Саню, назло матери выскочила бы за него. А она любила…

В кабинете Ворониной тихо жужжал кондиционер. Хозяйка кабинета сидела во главе стола, сбоку, у другого стола, сидели ее сотрудники — следователи Дронов и Бромчик, ее заместитель Шабалин.

— В связи с последними приказами руководства и прямыми указаниями президента об усилении борьбы с незаконным распространением наркотиков мы обязаны довести дело Мурада до логической развязки. Игорь Борисович, — она повернулась к Шабалину, — вы будете выступать обвинителем на этом процессе. Доказательная база основательная, я полагаю, следует требовать двадцать лет в колонии строгого режима.

— Нет проблем, Любовь Георгиевна, но нам будет противостоять адвокат Игнашкин, а он человек известный… по своему участию в различных телешоу и со связями. Я не сомневаюсь, что Мурад откажется от своих показаний, заявит, что сделал их под принуждением, и процесс затянется.

— Сие нам только на руку. Шоумен Игнашкин — бездарный адвокат. Двадцать лет, Игорь Борисович, для этого говнюка. Мы все знаем, что он виновен не только в наркоторговле, но и в двух убийствах. Дронов, Бромчик?

— В этом нет никаких сомнений, Любовь Георгиевна, — заверил ее Бромчик. — Все экспертизы подтверждают нашу версию. Дактилоскопическая, баллистическая, химическая плюс показания самого Мурада… Даже если он откажется от них, это будет выглядеть несерьезно.

— Вы все поняли, Игорь Борисович? Требуйте пожизненного, но если договоритесь с Игнашкиным на двадцать — это выгодно и ему, и нам. Я надеюсь на вас, Игорь Борисович. Все свободны.

— Любовь Георгиевна, а по делу Козлова? — спросил доселе молчавший Дронов. — Папка с документами у вас на столе, дело тоже непростое, надо бы определиться.

— Я еще не ознакомилась с документами, Валентин Павлович. Завтра-послезавтра поговорим о деле Козлова. Продумайте линию обвинения на этом процессе. Козлова нужно посадить, это ясно. Но насколько… Завтра предоставьте мне свои соображения. Спасибо, коллеги, свободны.

Оставшись в одиночестве, Воронина хлопнула ладонями по столу, тяжело вздохнула. Все это, конечно, нужное дело, работа, но как заниматься ею, когда дома все идет наперекосяк? Дочка прямо-таки свихнулась, ни видеть, ни слышать мать не желает, думает только о своем парне. А он попал туда, куда и стремился, естественный процесс. Вопрос — дождется ли она его или нет? Светлана — красивая девушка, ухажеров хоть отбавляй, но она не реагирует на них, чертом смотрит на мать… Дождется — ну что ж… придется смириться с этим. А нет — ну и слава Богу. Значит, она была права, оградив дочь от притязаний наглого бандита. Вспомнила: «Ты черствая, жестокая, злая! Ты… просто гадина, а не мать! Я тебя видеть не хочу!»

Такое не забывается. А еще:

«Если с Саней что-нибудь случится — я тебя… я тебя убью, заразу такую!»

В этот день Светлана после института пошла не домой, а в квартиру Малышева. Позвонила, дверь открыл его отец.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич, я пришла…

— Пришла, так заходи. Я тут над большой статьей работаю, один журнал заказал… Светочка, угостить особо ничем не могу, но кофе приготовлю, хочешь?

— Да, если вам не трудно…

— Какие трудности, Светочка, ты же не в гостях, а, можно сказать, дома. Как успехи в академии?

— Нормально.

— Вот и ладненько. Знаешь, Сашке осталось два года и три месяца, я тут дни считаю.

На кухне Светлана попыталась помочь Малышеву-старшему, но он вежливо отверг ее предложение.

— Дело в том, Светочка, что рецепт этот от прадеда, буржуазный, что весьма актуально сейчас, а в нашей семье актуальным был всегда. Кофе с корицей, и только в турке, с коньяком… Это прелесть.

— Да вы вообще мастер по части кулинарии, — сказала Светлана. — Так умеете готовить, что пальчики оближешь.

— Это тоже наследственное, у нас в семье все мужчины умели готовить превосходно. Ну а мне сам Бог велел, коли остался бедный журналист не у дел, прямо стих получился. Но после того как Сашка… что-то не хочется, понимаешь? А помнишь, как мы с тобой тут хозяйничали, а Сашка все спрашивал: ну когда будет готово, есть хочу?

— Так здорово было… — тихо сказала она.

Он разлил по чашкам ароматную жидкость, принес бутылку коньяку, добавил в чашки спиртное.

— А то нет? Мне тоже нравилось готовить вместе с такой очаровательной помощницей.

— Спасибо за кофе, Владимир Сергеевич, очень вкусный. — Она сделала маленький глоток, блаженно зажмурилась. — Я завтра еду к Сане, присоединитесь?

— Рад бы, да не могу. Статью нужно закончить послезавтра, таково условие контракта. А нужно еще столько сделать… Но я… Да что я? Ты ему нужна в первую очередь.

— Не скажите, Владимир Сергеевич, Саня очень любит вас.

— Я знаю. — Малышев сбегал в комнату, вернувшись, положил перед Светланой десять сторублевых купюр. — Купи ему чай, сигареты, ну и что он любит. Извини, что мало, но это аванс за статью. И передай, что считаю дни. Закончу работу, непременно приеду.

— Владимир Сергеевич, у меня есть деньги, я повышенную стипендию получаю.

— Ты умница, Светочка. А эти деньги — да просто мое извинение, что не могу поехать с тобой к Сашке. Бери-бери и даже не думай отказываться.

Светлана взяла деньги, сунула в сумочку. Как же у них все хорошо, по-человечески получается всегда — и когда Саня был здесь, и когда его нет. По-доброму, красиво они любят друг друга, уважают друг друга, иногда спорят, но потом проигравший честно признает свое поражение, а победивший в споре не торжествует, а просто констатирует факт — он был прав. Дома известный хулиган Саня Малышев был совсем другим человеком, и ей всегда было очень приятно приходить в эту квартиру. Даже просила Саньку, пусть отец будет дома, с ним так интересно поговорить, а еще интереснее поспорить. Она сама участвовала в этих спорах, на стороне Сани, конечно. Правда, Владимир Сергеевич изрядно поддавал, но никогда голос не повысил на сына, даже в самом жарком споре. А Саня однажды сказал, что не вправе судить отца, если б у него ушла любимая жена, может быть, он вел себя более агрессивно.

Симпатичная семья, вот уж не знала, не думала, что ей так понравится у них бывать. Не то что дома… Вечно занятая, сердитая мать, которой не нравится, что она где-то пропадает вечерами, встречается с бандитами… Да хоть бы пришла, познакомилась, посидела бы за столом на кухне у Малышевых, так, может, и поняла бы что-то… Нет, не хотела. Она генерал, сама все знает. Что она знает — непонятно, наверное, только плохое. А в каждом человеке ведь и хорошее есть! Думает, она просто трахается с бандитом? Ну и дура. Зачастую они просто сидели на кухне и болтали. Владимир Сергеевич такой интересный человек, что слушать его можно было часами. И при этом обниматься, целоваться с Саней… Так хорошо было…

— Спасибо, Владимир Сергеевич, я все поняла. Кофе был очень вкусный, да и вообще… Жаль, что Саньки нет.

— Мне тоже. Но он вернется, Светочка. Он сильный мужик и все переживет. А ты жди его и, главное, учись. Вернется, я его заставлю поступить в МГУ на журфак. Поступит. У меня там много друзей.

— Ну, я пошла?

— Скажи, что я дни считаю.

— Конечно, Владимир Сергеевич. — Светлана встала из-за стола, наклонилась, поцеловала Малышева в щеку. — Знаете, у вас я чувствую себя более дома, чем… дома.

Малышев тоже встал из-за стола.

— Наш дом — твой дом, — сказал он. — Но не обижай маму. В какой-то мере она заложница ситуации. Так бывает. Пожалуйста, будь с ней внимательной, хорошо?

— Не знаю, но… постараюсь.

Он проводил ее в прихожую, открыл дверь, на прощание чмокнул девушку в щеку.

— Мы все любим тебя: я — как отец, Сашка — понятно как. Ты, главное, жди его, и все будет замечательно.

— Я жду…

— Ты умница, Светочка, и красавица. Я рад за Сашку, что у него есть такая девушка. И вот еще что… Я не хотел, но все-таки скажу. Пожалуйста, поверь мне — Сашка не совершал преступления, он поступил как настоящий мужик.

— Но ведь он избил своего начальника…

— На то была веская причина. Я бы на его месте сделал то же самое.

— Вы? Владимир Сергеевич, я просто не верю в это. Какая же это причина? Даже представить не могу… — Она изумленно смотрела на Малышева, ожидая ответа.

— Когда-нибудь узнаешь, извини, я обещал Сашке, что не скажу тебе. Почти сказал, но… пожалуйста, не заставляй меня нарушать обещание. Просто верь.

— Хорошо, — кивнула Светлана.

Вышла из квартиры и как будто в другой мир попала. Мир жестокий и злобный, в нем есть мать, которая совершенно не понимает ее и не желает понимать, властная, жестокая прокурорша. Грязная лестница, грязная улица… И дома… Она бы с удовольствием осталась жить в квартире Малышевых, точно знала, что Владимир Сергеевич относился бы к ней как к дочери, и это гораздо приятнее, чем отношение родной матери. Но решится на такое не могла. А еще не выходили из головы слова Санькиного отца. Не совершал преступления? Поступил как настоящий мужик? И самое главное — отец поступил бы точно так же. Этого она действительно не могла себе представить — Владимир Сергеевич, размахивающий кулаками. Саня — да, он мог, а Владимир Сергеевич, вежливый, интеллигентный… Что это за причина такая была у Сани?

Вместо академии Светлана утром поехала на станцию метро «Щелковская», откуда ходили автобусы до Владимира. Надела новое белье, голубые джинсы, синий свитер под горло, полчаса провела у зеркала в своей комнате, выбирая тушь, помаду и тени. Знала, что Саня ее любит и ненакрашенной, но хотелось доставить ему удовольствие, быть рядом с ним красивой и не вульгарной. Мать была еще дома, когда она пришла на кухню выпить кофе. Внимательно посмотрела, одобрительно кивнула:

— Отлично выглядишь, дочка. Достойный ухажер появился?

— Тебе какое дело? — ответила она.

— Самое простое. Приятно видеть, что дочь — красавица. Познакомишь со своим ухажером?

— Когда-нибудь — да.

— И на том спасибо. Только не забудь, ладно? Если это тот мальчик, который подвозил тебя на иномарке…

— Следишь за мной?

— Да нет, просто стояла у окна и видела. Машина солидная, парень галантный, одобряю.

— Спасибо.

Светлана выпила растворимый кофе, надела сапоги, кожаную куртку и вышла из квартиры. На «Щелковской» купила билет на автобус до Владимира. Продукты купит во Владимире, там все дешевле, чем в Москве, знала это по собственному опыту, пятый раз ехала на свидание с Саней.

За три с половиной часа бело-красный «Икарус» доставил ее в древний русский город, ныне бедный областной центр. Там Светлана купила две большие пачки крупнолистового цейлонского чая, два блока сигарет «LD», два батона сырокопченой колбасы. Уже знала, почему все нужно покупать в двойном количестве. Половина пахану, чтоб не давал в обиду, вторая половина — Саньке и его друзьям. Купила еще и пирожные, Санька любил сладкое, зефир в шоколаде, упаковку соленых крекеров. Билет на обратный рейс тоже купила, на пять вечера. До автобуса в Дорохин оставалось еще время, и она отправилась бродить по городу. Постояла под «Золотыми воротами», прошлась по главной улице и, тяжело вздохнув, вернулась на автостанцию.

В комнате с зелеными стенами, где был стол и два стула, она просидела минут двадцать, прежде чем туда вошел Саня. Уже привыкла к его короткой стрижке, уже знала, что это место встреч, а не свиданий, но все равно вскочила со стула, бросилась к нему, обняла, жадно поцеловала потрескавшиеся губы.

— Санька… — прошептала потом, глядя в его красивые зеленые глаза. — Я так рада видеть тебя…

— Я тоже, Светланка. А папа не смог?

— Я вчера была у него, он извинился, срочный заказ, работает над статьей, хорошие деньги обещают. Но дал мне тысячу рублей, я вот купила тебе… — Она протянула ему пластиковый пакет. — Все тебе, Саня… и я тоже…

— Хорошо, что папа снова работает, — сказал он.

Светлана села на стул. Малышев взял пакет, оставил его на столе, приблизился к ней, опустился на колени, прижался губами к ее животу. Опустил губы чуть ниже, обхватил ее ягодицы. Она вздрогнула.

— Саня, если ты хочешь… я тоже хочу.

— Нет, Светланка, нет, моя любимая, — прошептал он. — Здесь есть камеры наблюдения, я не хочу, чтобы мою любимую видел кто-то еще.

Он сжимал пальцами ее ягодицы и целовал джинсы чуть пониже «молнии», а она нервно гладила его короткие волосы. Прежде она приезжала с Владимиром Сергеевичем, это был первый раз, когда они остались одни в этой комнате с зелеными стенами.

— Саня… Саня!

— Светланка…

— Са-а-а-ня…

— Да, моя хорошая, согласен с тобой. — Тяжело дыша, он сел на полу у ее раздвинутых колен.

— Ты сумасшедший, Санька…

— Да нет, просто соскучился по тебе.

— Видно, что я вся мокрая?

— Нет, не видно.

— И то хорошо. Ох, Саня, я так скучаю по тебе!

— Подожди еще немного, моя хорошая. Два года… Как в армии.

— Я жду, Саня.

— Вадим не дает тебя в обиду?

— Нет, даже приглашал поработать стриптизершей в его дискотеке.

— Вадим? Тебя?

— Ну да, я сказала — спасибо, не хочу.

— Верь после этого людям… Вернусь и с Вадимом разберусь. Но ты молодец.

— Сань, мне так хорошо с тобой, даже здесь…

— Мне тоже, ты понимаешь, тут у нас проблемы по части женщин…

— Понимаю.

— Но если бы мне предложили на выбор — две голые телки или просто поговорить с тобой, я бы выбрал второе. И ни минуты бы не сомневался. Я люблю тебя, Светланка.

— Я тебя тоже. С учебой у меня все нормально, получаю даже стипендию, повышенную, все экзамены пока сдаю на пятерки.

— Я рад за тебя. Поклонники, наверное, достают?

— Ну… иногда. Недавно у нас был вечер, посвященный Дню милиции, так меня подвез сын колбасного короля на «БМВ» с водителем. Но это все чепуха, Саня.

— Понятно…

Голос из стены, там, наверное, был динамик, возвестил, что свидание окончено. Она обняла Саню, крепко поцеловала в губы, с тоской посмотрела в его красивые зеленые глаза.

— Саня…

— Я верю тебе, Светланка, — с улыбкой сказал он.

Она вдруг поняла, что все время хотела спросить его: какая же причина вынудила Саню избить начальника? Но так и не решилась, не хотела подводить Владимира Сергеевича.

А потом, шагая к автостанции, поняла другое — неправильно она вела себя. Нужно было бодро сказать: «Да, пытаются ухаживать, да мне плевать на них! А особо настойчивым говорю, кто мой парень, — и как ветром сдувает». Вместо этого невнятно промямлила, что да, есть, про то, что в «БМВ» домой ехала… А Саня что должен думать, сидя за решеткой?

Ну дура, и все тут. И ведь не исправишь свою оплошность сразу… Нет, уж лучше приезжать вместе с Владимиром Сергеевичем, он умный, знает, что говорить, всегда может исправить любую ее оплошность. Правда, такого сексуального наслаждения не получит, но с этим можно подождать. Два года — разве это срок? Санька вернется, и тогда они все наверстают…

Но почему-то не верилось в это. И сама не знала почему. Наверное… два года все-таки срок, и немалый, за это время все может измениться. Она не хотела никаких изменений, но… не верила себе.

Вот автовокзал, вот старый автобус до Владимира, она встретилась с любимым человеком, ей было хорошо, а теперь — плохо.

«Икарус» мчался по шоссе сквозь плотную пелену осеннего дождя. Шипела вода под колесами, с шипением проносились встречные машины, с шипением сквозили мысли в голове, яркие, как фары встречных машин, и такие же тревожные.

Она окончательно поняла, что расстроила Саню. Накрасилась… как будто кукла, вырядилась, да еще и брякнула, что ее на иномарках домой подвозят. Он не осудил ее, ни единым словом не выдал своего разочарования, но глаза… Они не умели лгать. Что бы он ни говорил, они были грустными, его глаза. И так Сане трудно, а еще и она своим приездом не облегчила его состояние, а напротив… Вот ведь дура!

А дома ждет мать, наверное, уже прознала, что она не была в академии, устроит допрос… Ушла бы к Владимиру Сергеевичу, если бы… у него была жена. А то что же получится? Девятнадцатилетняя студентка живет в одной квартире с холостым журналистом, довольно-таки привлекательным мужчиной. И хоть точно знала, что Владимир Сергеевич ничего плохого ей не сделает, но решится на этот шаг не могла.

С таким настроением, да к злой мамаше… Куда она возвращается? В какую-то кошмарную действительность.

Зачем же мать сделала ее жизнь кошмаром? Ведь могла помочь Сане, а значит, и родной дочери. Не такое уж большое преступление он совершил — отлупил своего наглого начальника, все могло бы закончиться условным сроком. Не захотела. У нее, видите ли, свои принципы, все отца, убитого бандитами, вспоминает. Она тоже чтит память отца и точно знает — он бы помог Сане и ей, вернее, он бы сделал так, чтобы ничего не случилось, они с Саней жили бы счастливо вместе… Не мать, а прямо монстр какой-то!

Могли бы жить счастливо… Могли бы…

Странная это штука — одиночество. Вроде бы привыкаешь к нему, с головой погружаешься в работу, возвращаешься домой поздно, сил хватает лишь на то, чтобы поужинать, иногда — почитать хороший роман или посмотреть умную передачу. А перед тем как уснуть, необходимо было еще раз поразмыслить над очередным делом. Но это в нормальной обстановке, когда знаешь, что в доме порядок, дочь учится, она отличница, умница, да и красавица, чего там скромничать. Но вот случаются проблемы в доме — оказывается, что привыкнуть к одиночеству нельзя. Работа из рук валится, ни читать, ни смотреть дурацкие телепередачи абсолютно не хочется.

Друзей у нее не было, друзья покойного мужа время от времени звонили, поздравляли с праздниками, но все реже и реже это случалось. Дочь была для нее всем, но… много ли времени она уделяла дочери? Ох, мало, совсем мало. Чтобы забыть о смерти любимого мужа, приходилось много работать, а работа такая, что душа черствеет. Не раз ловила себя на мысли, что и с дочерью разговаривает с повелительной интонацией в голосе, потом жалела, вспоминая, но Светка росла умненькой девочкой, все понимала.

И вот что получилось из этого — она потеряла дочь. Появился какой-то бандит, и все пошло наперекосяк.

Воронина сидела на кухне, думала о своей жизни, но прежней злости к Малышеву-младшему не испытывала. Да, он был связан с местными бандитами, да, хулиган и троечник, но… Светка ведь не дура! Умница! И выбрала его не случайно, значит, что-то было в этом парне? А папаша его каков! Только сегодня она увидела его настоящего! Из жалкого пьянчуги мужик превратился в настоящего… дворянина! И значит, сын его не такой уж пропащий, коли отец спокоен за его будущее.

Она виновата, виновата во всем. Повелительные интонации в голосе могла простить девочка-отличница, школьница, но самостоятельная красавица Светлана не будет мириться с ними. Да и не мирится уже больше года.

Вспомнился светлый майский вечер, они возвращались из театра, Светке тогда было девять лет.

Цех был небольшой и мало чем отличался от обычных заводских цехов — те же станки, грохот прессов, только на окнах были стальные решетки, у железной двери замер парень с автоматом. А так — все нормально, сиди себе работай, выполняй план. За это еще и деньги платят, не бог весть какие, но на сигареты хватает.

Малышев сидел у пресса, штамповал детали с затейливой конфигурацией, которые были необходимы для сборки электродвигателей. Процесс был крайне прост и утомителен — двигаешь лист железа, нажимаешь на педаль. Потом снова двигаешь, снова нажимаешь. И так до тех пор, пока не прозвучит сирена, на обед или означающая конец рабочего дня. Не выполнил норму — пеняй на себя, штрафы были драконовские, выполнил — молодец, перевыполнил — дурак, ибо завтра твой рекорд станет нормой. Вполне советская система труда, но тут о демократии никто и не заикался.

В работе Малышева все было отлажено до мелочей, он привык систематизировать свои действия. Норму почти выполнял за час до сирены, оповещающей о конце рабочего дня, а оставшиеся детали вырубал в замедленном темпе. Ходить и говорить с друзьями по несчастью не поощрялось, а вот думать и вспоминать никто не мог запретить.

Вода под ногами, ржавые листья, как медузы, плавают в черных лужицах. Дождь то сыплет редкими каплями, то превращается в снежинки, а потом опять капли… Деревья стоят голые, без листьев, за ними высятся обшарпанные фасады домов. Красавица Москва выглядела так же, как и красивая девушка, с которой сорвали вдруг одежды и выяснилось, что у красотки жуткий целлюлит, да и прыщей навалом…

Светлана решительно шагала по опавшей листве и лужицам на асфальте к станции метро, а рядом, тяжело сопя, шел Багрянов. А за ними катилась иномарка с личным водителем сына колбасного короля. Прямо анекдот, да и только! На что он рассчитывает, этот Багрянов?

А на что она рассчитывает в этой жизни? Хочет дождаться Саню, и дождется. А дальше-то что? Вряд ли ему предложат должность охранника где бы то ни было. И ведь никакой специальности у него нет. «Что дальше, Саня, ты-то сам знаешь?!»

Он не знал. А вот Багрянов знал, что дальше. Он упрямо шагал рядом с ней, и даже зонтик держал над ее головой. Был бы Саня на свободе, разве можно было бы представить такое? Да никогда! Она могла бы отшить Багрянова раз и навсегда, если бы рассказала ему, кто такой Саня, где он сейчас находится и что ждет толстого парня после того, как Саня вернется. Но почему-то не хотела.

Ну, отошьет, и с чем останется? Домой возвращаться не хотелось — туда скоро мать приедет, злая, бесчувственная прокурорша; Владимир Сергеевич занят работой над статьей, он, конечно, и накормит ее, и поговорит, но она-то знает, что будет отвлекать его от выгодной работы.

Идти одной на дискотеку — и денег особо не было, у матери давно уже не просила, и не хотелось. А что там? Пьяные парни, которые хотят только одного — затащить поскорее в постель девчонку, которая приглянулась. А ей это надо?

В такой ситуации даже тупого Багрянова отшивать не хочется. Пусть болтает, хоть и тупой, а слушать приятно.

— В Париж можем поехать, Светка, — бубнил Багрянов. — На новогодние праздники. Отель — пять звезд, лучшие рестораны — к твоим услугам. Представляешь — новогодняя ночь на Елисейских полях? А потом ужин в ресторане «У Максима», правда, это уже будет, скорее, завтрак по времени, но что за дела?

Был бы Саня рядом, даже смешно представить, что она шла бы по осенней улице и слушала эти предложения!

— Извини, Степа, я привыкла Новый год встречать дома, в семейной обстановке.

Так оно и было, и даже минувший праздник она встречала в семейной обстановке — с Владимиром Сергеевичем, Саня уже находился тогда в Бутырке…

— Лады, Света, можем и в семейной… Хочешь, я приглашу тебя к нам? Познакомлю с предками, они в общем-то нормальные, посидим немного, а потом махнем в солидный клуб, там будут известные певцы, сбацают для тебя все, что захочешь. Машина будет в моем… нашем распоряжении, можно потом прокатиться по новогодней Москве.

— Я же сказала, Степа, — дома встречаю Новый год, всегда. У себя дома.

— Это не проблема. Я приеду, загружу твой дом под завязку всем, что тебе нравится. Мы пригласим выступить певцов… Скажи, кого ты хочешь, и он приедет к тебе в новогоднюю ночь, и споет. Запросто.

Светлана не выдержала и засмеялась. Слишком ярко представила себе реакцию матери, когда та увидит продукты, которыми Степа намеревался «загрузить» ее дом. Он что, и вправду хочет удивить прокурорского генерала своей щедростью? Идиот! Хорошо, если она просто вышвырнет его из квартиры! А ведь может быть и хуже.

— Что тут смешного? Я ж от чистого сердца предлагаю.

— Ты хоть представляешь, Степа, кто моя мать?

— Конечно. А что тут такого? Звезды — они ж не ворованные, а самые настоящие. Что может не понравиться твоей матери?

— А насчет «загрузить»?

— Ну не с пустыми же руками являться в гости?

— К прокурору — только с пустыми, — смеясь, сказала Светлана. — Иначе твой визит будет расценен как дача взятки должностному лицу, а это уже преступление. В лучшем случае — получишь по голове, в худшем — проведешь новогодний вечер в КПЗ.

Она внимательно посмотрела на спутника и снова засмеялась, увидев растерянность на его округлом лице. Напугала парня, и рада была этому.

— Нет, ну это прямо какой-то маразм… — пробормотал Багрянов. — Почему взятка? Я же просто хочу сделать праздник… ну, красивым, необыкновенным.

— Потому что — взятка. Ты же хочешь купить меня, задобрить мать, а она таких штучек терпеть не может. Ты спроси своего отца: кто такая Любовь Георгиевна Воронина? А потом подумай, стоит ли меня провожать или нет.

Багрянов машинально обернулся, выискивая в толпе прохожих секретных агентов генеральши, таковых не обнаружил, повернулся к Светлане, неуверенно пожал плечами.

— Я не хочу тебя купить, — мрачно сказал он. — Я хочу для тебя сделать все, чтоб ты… чтоб всегда праздник был, понимаешь?

— За деньги отца? А что ты сам, лично, можешь для меня сделать?

— При чем тут деньги отца? У меня свои есть. Когда стукнуло пятнадцать, он открыл мне счет в Сбербанке. За три… уже четыре года там одних процентов набралось… Я, правда, тратил их, но не все.

— Я не деньги имею в виду. Сможешь, например, подраться вон с тем здоровенным парнем в черной куртке?

— Зачем?

— По-моему, он хочет пристать ко мне.

— Да он и не смотрит на тебя. И вообще, я не люблю драться. Я вообще-то добрый…

— Понятно, Степа. Спасибо, что проводил до метро, дальше я сама. Пока!

Она резко ускорила шаг и скрылась в толпе пассажиров. А Багрянов так и замер на месте, хотелось бежать следом, но и страшно было после того, что услышал. Постояв минуты две, он повернулся и пошел к машине, которая замерла в пяти шагах позади него.

А Светлана спустилась по эскалатору на платформу метро, замерла, прислонившись спиной к мраморной стене, в ожидании поезда. Степа явно не «герой ее романа», так и надо ей, дуре, которая не смогла уберечь своего парня. Почему не смогла, что она должна была сделать? Наверное, должна была попытаться убедить мать, что Саня не бандит, познакомить их, а потом и с Владимиром Сергеевичем познакомить. Тот, когда не пьяный, — обаятельный мужчина, умный, ироничный, говорить с ним одно удовольствие. Но как это сделать, если мать и слышать не хотела о Сане? Как-то нужно было, а она пошла напролом. Глупо, наверное, но ведь мать — умная женщина, могла бы понять, что творится на душе у дочери, сама сделать шаг навстречу… Надеялась, ждала, что так оно и будет, ночью мысленно придумывала целые речи, которые скажет матери в защиту Сани и Владимира Сергеевича.

Подошел поезд, Светлана вошла в вагон, остановилась у двери, прижавшись спиной к стальной дуге сиденья.

Да, она ждала, когда мать поговорит с ней, как… мать. Но та лишь изредка намекала за ужином, что связь с бандитом ни к чему хорошему не приведет, рассказывала как бы невзначай случаи из прокурорской практики, когда девушки из приличных семей связывались с бандитами — и пропадали. После этих разговоров такая злость возникала в душе, что смотреть на мать не хотелось, не то что говорить с ней по душам.

Вот и получилось… то, что получилось.

А как хорошо было им вдвоем с Саней!

Дождь усилился, а она не взяла зонтик. Но не посвящать же водителя служебной «Волги» в свои планы? Вошла в подъезд, остановилась, стряхивая влагу со светлых волос. Подниматься в квартиру за зонтиком не хотелось, дочь увидит, наверняка спросит: куда это она направляется в дождь? Врать — излишнее напряжение создавать, а правду говорить не следовало. Когда «Волга» развернулась и уехала, Воронина выскочила из подъезда и быстрым шагом двинулась к дому Малышева. Сегодняшний разговор с Хлоповым убедил ее, что друзей больше нет. А врагов становится все больше… В теннисе, которым она иногда баловалась на кортах спорткомплекса Генпрокуратуры, было понятие «невынужденная ошибка». Так она расценивала свой вчерашний разговор с журналистом Малышевым.

Не права была однозначно, угрожала его сыну… Если бы кто-то осмелился угрожать ее дочери — с грязью смешала бы. А сама… Вела себя глупо и непрофессионально. Малышев ответил достойно, не испугался и орать не стал, только напомнил, что… А ведь и вправду может устроить ей нелегкую жизнь, если с парнем что-то случится на зоне. Есть много изданий, чьи хозяева недовольны ее действиями, но пока молчат. Дай им повод, достоверные факты — из мухи слона раздуют!

Но не только из соображений безопасности бежала она под дождем к дому Малышева, хотелось просто, по-человечески извиниться. Ибо вчера сказала то, что не следовало говорить ни при каких обстоятельствах. Угрожать детям, да еще тем, которые в трудной ситуации находятся, — подлость даже среди бандитов. И как это ее угораздило брякнуть такое?

Малышев открыл дверь, усмехнулся, оглядев мокрую гостью, посторонился, пропуская ее в квартиру. Заметно было, что он уже изрядно выпил, правда, на ногах держался вполне уверенно. Элегантным жестом попросил Воронину пройти на кухню, а сам отправился почему-то в комнату.

На кухне был накрыт скромный стол — соленые огурцы, селедка, мясные нарезки, стояла наполовину опорожненная бутылка водки. И — никого. Может быть, у него женщина в комнате? Она прислушалась — нет, тихо там, даже музыка не звучит. Зачем же он пошел в комнату?

Ответ на этот вопрос она получила через минуту. Малышев пришел на кухню с желтым махровым полотенцем, протянул его Ворониной:

— Возьмите, Любовь Георгиевна. Вытритесь, вы же вся мокрая.

— Хотите сказать — мокрая курица?

— Я этого не сказал. А если честно — вы довольно-таки привлекательная женщина, я уже говорил, что Светлана очень похожа на вас, а она — красавица. Но к сожалению, вы прокурор, и этим все сказано.

— Вы считаете, что прокурорами могут быть только мужчины? — с раздражением спросила Воронина.

Но полотенце взяла, оно было чистым и даже выглаженным, не из ванной, а из гардероба. Вытирая мокрые волосы, подумала, что сама точно не знает, где у нее в гардеробе лежат чистые полотенца, дочка занималась домашним хозяйством…

— Я считаю, что профессия накладывает свой грим на внешность ее обладателя. Понимаете, да?

— Не будем спорить, Владимир Сергеевич. Я пришла, чтобы извиниться за вчерашнее. Я сказала это… просто какое-то затмение нашло. Я ничего плохого вашему сыну не желаю.

— Я тоже. Он замечательный парень, ваши извинения принимаются, Любовь Георгиевна. А почему Светлана не пришла сегодня?

Воронина бросила полотенце на кухонный диванчик, внимательно посмотрела на Малышева, слегка прищурилась:

— Почему она должна приходить сюда? Что у вас с моей дочерью?

— Что? Да то же самое. Она невеста моего сына, она мне как дочь, как друг… А вы что подумали?

Он снова переиграл ее. Она не спрашивала, она предупреждала, а Малышев ответил просто и понятно. Чертов журналист! А ведь выпил полбутылки водки!

— Вы можете хоть иногда быть нормальным, Владимир Сергеевич? Зачем вы пьете?! Да еще и в одиночестве? Это же… бытовое пьянство, которое приводит… к весьма печальным последствиям.

— В данном случае обмываю гонорар. Статью приняли на ура, деньги дали, ждут других статей. Партии! Смешно даже слово такое произносить по отношению к этим кучкам прохвостов. Но я что? Я напишу, если заплатят. Кстати, вы, наверное, замерзли, хотите водки? Дождь льет все сильнее, а вы без зонтика. Переждите несколько минут.

— Хочу! — с вызовом сказала она.

Малышев достал из шкафа вторую рюмку, налил водки, протянул Ворониной. И чистую тарелку поставил на стол, рядом с ней вилку положил.

— Садитесь, Любовь Георгиевна, не стесняйтесь. Извините, что стол мой скромен, да я ведь не ждал гостей. Ваша дочь тут не гость, а хозяйка, и, сказать по правде, очень умелая. Чудо, а не девчонка — и красавица, и хозяйка. Будь я на вашем месте, еще раз извиняюсь за столь странное сравнение, я бы взятки брал, чтобы обеспечить такой дочери королевскую жизнь.

Воронина усмехнулась, вот тут он явно оплошал! Она села на диванчик, держа в руке рюмку с водкой.

— В таком случае могу вас заверить, что хорошей хозяйки из нее никогда бы не получилось. Так называемая королевская жизнь вырабатывает совсем иные качества у детей.

— Не всегда. И вообще это спорный вопрос. Я предлагаю выпить за наших детей, не возражаете?

Воронина задумалась. Ей очень не хотелось пить за сына Малышева, который причинил ей столько страданий, но в конце концов решила, что она может выпить за то, чтобы он вышел на волю живым и здоровым. К тому времени Светлана найдет себе достойного парня и выйдет замуж. Она согласно кивнула, подняла рюмку, залпом опорожнила ее. Подцепила вилкой кусок селедки, отправила в рот, потом взяла четвертинку соленого огурца, который тут же захрустел на ее зубах. Четвертинка огурца… Пьяница, а эстет!

— У вас нет друзей? Не с кем отпраздновать крупный гонорар, Владимир Сергеевич?

— А у вас они есть?

— Не сводите разговор к выражению «сам дурак». Вы же умный человек, ваш интеллект явно выше этого.

— Спасибо за то, что признаете у меня наличие интеллекта. Друзья у меня есть, но видеть их особого желания нет. Знаете почему? Жена, когда ушла от меня, по привычке приглашала на какие-то праздники моих друзей, тех, кто вхож был в дом. Они не могли отказаться от ужина в шикарном ресторане. А я почему-то не могу простить им этого.

— Вы много пили, поэтому от вас ушла жена?

Малышев сочувственно усмехнулся:

— Не в глаз, а в бровь, так следует оценить вашу реплику. Очень вы далеки от своей дочери, уважаемая Любовь Георгиевна. Как тут не вспомнить демократов, которые как были, так и остались страшно далеки от народа?

— Может, объясните?

— Светлана знает эту историю давно. Я никогда не был трезвенником, ну, разве что в раннем детстве, но и в одиночестве не пил. Семью обеспечивал, на Кипр летом вывозил, на Мальту. А жена… Она ушла к какому-то нефтепромышленнику. Всегда хотела быть причастной к высшему свету и не сдержалась. Ушла. А я до сих пор не могу понять этого.

Воронина опустила глаза. Действительно, дура она. Светка это знает, а она… Сколько дел проходило через ее руки, когда жена уходила к богатому, а муж пытался мстить или маньяком становился! А этот Малышев держится, в доме порядок, чистота, но боль свою глушит спиртным по ночам. Имеет право. Если бы знала, не стала бы затрагивать эту тему. Да и вообще… не стала бы так думать о Малышеве.

— Я понимаю вас, Владимир Сергеевич.

— Да откуда, милая? — усмехнулся Малышев.

— Налейте еще, — решительно сказала Воронина.

Он выполнил ее просьбу, наполнил рюмки водкой, поднял свою, но она решительно выпила, не чокаясь. Закусила соленым огурцом, внимательно посмотрела на Малышева:

— Владимир Сергеевич, у меня был любимый муж, майор уже тогда, ему прочили большое будущее. Я была за ним как за каменной стеной. Он в дочке души не чаял, и она любила его. А я была только рада этому. Знаете, баба с бабой найдет общий язык, извините за грубость, а если дочка с папой — просто влюбленная пара, так и у самой радостно на душе… Его убили при задержании особо опасной группы. Он спас жизнь своему другу Хлопову, а сам погиб. Как настоящий мужчина, понимаете? Я хочу сказать… Мне знакома страшная боль утраты и чувство пустоты, которое возникает потом. Извините, я была несправедлива к вам.

Малышев по новой наполнил ее рюмку. Теперь он был гораздо трезвее, чем когда встречал гостью.

— Спасибо, что рассказали мне это, Любовь Георгиевна.

— Спасибо… за что?

— За доверие. Моя бывшая жена приходила недавно, хотела помочь Сашке, да и вообще… вернуть прошлую жизнь. Я прогнал ее… нет, не прогнал, просто попросил уйти. У вас проще — муж был настоящим мужиком, я таких уважаю, Сашка мой — такой же. Выпьем в память о вашем супруге, Любовь Георгиевна.

Ворониной показалось, что она уже пьянее хозяина стала, но не могла отказаться помянуть Игоря. И выпила. А потом сообразила, что он сравнивал своего сына с ее мужем.

— Извините, Владимир Сергеевич, но я не хочу, чтобы моя Светка встречалась с вашим Александром, — жестко сказала она.

— Почему?

— Он связан с бандитами.

— Это исключено.

— Я знаю!

— В наше время не связан с бандитами в России только Господь Бог. Но Сашка ничего предосудительного, противозаконного не сделает никогда. И не сделал.

— Но ведь он избил хозяина фирмы, в которой работал! Вы считаете это законным действием?

— Да, если учесть причину, которая побудила его к этому. Это был настоящий мужской ответ подонку.

— Назовите мне эту причину!

— Не могу, я обещал. Но поверьте, Любовь Георгиевна, если я назову ее, вы тоже станете пить в одиночестве. Если, конечно, не все у вас еще отсохло.

— Что вы имеете в виду? У меня отсохло… что?

— Женское начало. Но я надеюсь, что нет.

— Может, объясните, что это за мифическая причина, в которую вы так веруете? — язвительно спросила Воронина. — Мне проще будет судить об этом.

— Вы уже насудили там, Любовь Георгиевна. Больше не надо.

— Надеюсь, это образ?

— Разумеется.

— Понятно. Спасибо за… за выпивку, Владимир Сергеевич, мне пора домой.

— Я провожу вас, если не возражаете.

— Возражаю. Сама дойду.

— Но там идет дождь, а у вас нет зонтика. У меня есть. Провожу вас до подъезда.

— Вы такой назойливый, Владимир Сергеевич… Ну хорошо, если у вас есть зонтик, то ладно, проводите меня… только до подъезда.

— Как ни странно — с удовольствием, Любовь Георгиевна.

Малышев сбегал в комнату, вернулся в прихожую с черным зонтом-тростью. Воронина ждала его у двери, растерянно хлопая ресницами. Вдруг пришла в голову странная мысль — да этот пьяница куда приятнее многих ее трезвых коллег. А за ней другая просквозила — может, и его сын, бандит и неуч, такой же обаятельный и умный парень, несмотря на то, что школу еле-еле окончил?

Дождь был и вправду сильный, без зонтика ей пришлось бы туго. Шутка, что ли, — промокнуть под холодным ноябрьским дождем? Ей уже не двадцать и не тридцать лет, здоровье не то… Но зонтик Малышева помог. У подъезда они попрощались.

Первым желанием, после того как вошла в квартиру, было залезть в ванну и наслаждаться горячей водой и белой пеной… если еще есть соль для ванны. За всеми хозяйственными мелочами следила дочь, а она лишь оставляла деньги в ящике гардероба. Светка знала, что и когда нужно покупать, и тратила деньги разумно. Она никогда не требовала от дочери отчета, во всем полагалась на нее. Это у нее от отца, Игорь, несмотря на свою суетную профессию, в домашнем хозяйстве был королем, все решал сам, а она только с улыбкой соглашалась с его решениями, и никогда не жалела об этом. А принципиальность у Светки — от нее. Даже теперь, зная, что дочка бегает на свидания к бандиту, она не сомневалась, что ни копейки ее денег на передачи младшему Малышеву Светка не потратила.

Ванна — да, но в комнате дочери горел свет, и она пошла туда. Светлана сидела за столом, перед ней лежал толстый том и тетрадь, куда она записывала то, что прочла в книге.

— Света, извини, я отвлеку тебя ненадолго.

— Что ты хочешь, мам? — недовольно сказала дочь, поворачиваясь к ней. — Вся мокрая… Где ты была?

— Дела, дочка, дела…

— Ну так иди в ванную, а то простудишься. На ужин я сделала котлеты с жареными кабачками, найдешь на кухне.

— Да, Света, спасибо. Ты мне вот что скажи — какая причина побудила Александра избить Полевика? Ты знаешь?

— А тебе это зачем теперь?

— Я хочу понять.

— Ты сделала свое черное дело, что толку теперь понимать?

— Но ты знаешь эту причину?

— Отстань, мам! Саня не сказал мне. Но я знаю другое: если он так сделал — значит, прав.

— Как прав, дочка? Избил бизнесмена, весьма известного… двум телохранителям тоже досталось… Что это за правота такая? Я хочу знать…

— Поздно ты хочешь, мам. Саня в колонии, все случилось так, как ты хотела. Чего дергаешься? Радуйся, что такая умная, такая всемогущая. И не мешай мне учиться.

Воронина согласно кивнула и пошла в ванную. Есть не хотелось, она все же перекусила у Малышева, а вот согреться надо бы. Замерзла. И погода — дрянь: слякоть, сырость, — и настроение — дрянь. Через пять минут она лежала в горячей воде под белой шапкой пены и расслабленно думала о том, что если Малышев умный мужик, а это так, и он доверяет своему сыну, то значит… Если тот решил избить босса — на то была уважительная причина. Но почему она не прозвучала на суде? А если принять во внимание то, что Светка доверяет этому парню, а она умная девчонка, многое знает из ее рассказов, многое понимает, то значит — была причина! Какая? И где она, черт возьми?!

И вдруг пришла догадка, и не из области криминалистики, психологии преступлений, а из области кино и литературы. Когда мужчины на суде скрывают факты, оправдывающие их? Когда дело касается женщины! А какой женщины касалось дело Александра Малышева? Да ее дочери!

Захотелось выскочить из ванны и бежать… Светка все равно ничего не знает, она и не должна знать, согласно законам жанра или, если угодно, законам порядочности этих чертовых дворян. А Малышев-то знает!

Но не скажет.

Часы в прихожей пробили девять вечера. Степан Багрянов посмотрел на свои наручные, швейцарские суперточные, и обнаружил, что напольные часы в прихожей отстают на целую минуту. Значит, нужно пригласить мастера, чтобы настроил эту башню в прихожей! Подумал и тут же забыл, сегодня ему нужно было то, что в прежние дни казалось излишним. А именно — поговорить с отцом. Всегда казалось счастьем, что поговорить с собственным отцом не так-то просто: он то чересчур занят, то отдыхает в престижном ночном клубе, то вместе с мамашкой торчит на какой-то презентации или юбилее известного актера. Классный расклад, а он в это время дома с телками забавляется. И главное — никаких дурацких вопросов, что с учебой, как готовишься к экзаменам… И никакого желания общаться с предком, к счастью, предок, похоже, тоже так думал. Класс, а не жизнь, бабки на карманные расходы есть, а сурового предка вроде как и нет. Занят он постоянно.

Но сегодня Степану хотелось поговорить с отцом. А тот как будто чувствовал это, приехал с работы довольно рано, еще мать не вернулась из своего института, где преподавала физику. Услышав, как открылась дверь, Степан вышел в просторный холл как раз в тот момент, когда отец в сопровождении двух громадных телохранителей заходил в квартиру. Приветственно махнул сыну, выпроводил телохранителей, запер дверь на три суперсекретных замка и пошел в свой кабинет.

Вот на хрена ему телохранители у порога, если живут они в охраняемом жилом комплексе «Золотые струи», куда посторонние никак не могут проникнуть? Целых два амбала, которые провожают босса аж прямо в квартиру? Бред, и только.

Степан вернулся к себе в комнату, подождал минут десять, надеясь, что отец пойдет в столовую ужинать, там проще было разговаривать. Не дождался и, тяжело вздыхая, поплелся к кабинету отца. Постучал в дверь красного дерева, услышал «да» и открыл ее.

— Слушаю тебя, сын, — сказал Багрянов, отворачиваясь от монитора компьютера. — Как дела в институте?

Из-за таких вопросов Степан держался подальше от этого кабинета, но теперь пришлось сюда войти самому, по доброй воле, чего за ним уже лет десять не наблюдалось.

— Да нормально, пап…

— С девушкой встречаешься? Кстати, мог бы и познакомить. Она москвичка?

— Да, москвичка.

Багрянов одобрительно кивнул. Он уже переоделся в домашний халат, но все равно выглядел внушительно — коренастый, с коротким ежиком седеющих волос и цепким, немигающим взглядом холодных серых глаз.

— Ну что ж, успехов. Пора, пора за ум браться, хватит дурака, понимаешь, валять. А точнее — дур с Тверской, это может плохо кончиться.

— Пап, а кто такая Любовь Воронина, прокурор? Ты что-нибудь знаешь про нее?

— То есть? — Багрянов выключил компьютер, скрестил руки на груди, внимательно глядя снизу вверх на сына. — Почему тебя интересует прокурор Воронина?

— Меня она не интересует, то есть… она мать моей девушки, Светки Ворониной. И какая-то странная.

Багрянов задумался. Степан прямо-таки чувствовал, что в его массивном черепе решается вопрос — нужно ему, чтобы такая девушка встречалась с сыном, или нет. «Самый совершенный компьютер» — так он называл свою голову, все домашние были согласны с этим определением. Кто ж будет спорить, если этот «компьютер» обеспечивал им роскошную жизнь?

— В чем проявляется ее странность? Ты виделся с ней? Она не желает, чтобы ты встречался с дочкой? Или дочка не в ладах с мамашей?

— Да нет, я ее не видел, не знаю, а Светка… хорошо ко мне относится, я ее даже домой отвозил… Она очень красивая девушка, нравится мне жутко, и… между нами еще ничего не было. Я хотел прийти к ней на Новый год с продуктами, подарками всякими, а Светка говорит, что это будет взяткой, могут даже в КПЗ посадить. Я ничего не понимаю, что ж мне в гости с пустыми руками идти?

— Правильно сделал, Степан, что спросил, — серьезно сказал отец. — Прокурор Воронина — генерал по ихней иерархии, самый одиозный сотрудник Генпрокуратуры. Другого такого тупого и упертого прокурора я во всем мире не знаю. Скажу тебе честно — если со мной что случится, ну, сейчас это вполне возможно, буду молить Бога, чтобы мной не занималась Воронина. Ты все понял?

— Нет… — честно признался Степан.

— С дочкой — встречайся, можешь ее в гости пригласить, нас с мамой познакомить, шоб все было как надо. Но будь аккуратен, никакого хамства, никакой наглости. Теперь, надеюсь, правильно понял?

— Да, пап… — растерянно пробормотал Степан.

— Помни, что ты не какой-то там нищий интеллигент, а вполне солидный и состоятельный человек. Если у тебя серьезные намерения, так и действуй, значит, серьезно, основательно.

Похоже, отец так и не решил, хорошо, что его сын встречается с дочерью прокурорши, или нет. Его знаменитый «компьютер» завис. Степан нервно теребил край куртки спортивного костюма, не мог понять, как это — вести себя аккуратно с девчонкой, которая ему нравится? Стихи ей читать, что ли? Да кому это надо, такое дело?!

— Я понял, пап… Спасибо, что растолковал… Значит, она и вправду с приветом, эта прокурорша?

— Не вздумай где-нибудь еще брякнуть такое. О делах моей фирмы с ней, то есть с девчонкой, не говори. А лучше — найди себе кого-нибудь попроще. Сдается мне, этот орешек не по зубам тебе.

Степан согласно кивнул и пошел в свою комнату. Речь отца разочаровала его. Ну и что теперь делать? Девчонка уже снится ему чуть ли не каждую ночь, а он должен осторожничать? О каких делах не должен говорить со Светкой? Можно подумать, отец рассказывает ему о том, как нужно вести бизнес! Сам же заявил в прошлом году первого сентября: мол, закончишь третий курс — буду вводить тебя в курс дела, а пока что учись.

Но это мелочи, хуже то, что отец, всегда решительный и жесткий, почему-то засомневался. Похоже, не хотел, чтобы он встречался со Светкой, но и не сказал об этом прямо. Он тоже боится эту жуткую прокуроршу?

Как ни странно, разговор с отцом лишь усилил его желание приручить загадочную девчонку, дочь прокурора. Он просто не мог не думать о ней, и чем больше думал, тем больше хотел — ее, только ее одну!

Карцер — это бетонная клетка два на три метра, стул у зарешеченного окна и нары, которые автоматически выдвигаются из стены в десять вечера, а задвигаются в шесть утра, не полежишь. Писать и читать здесь нельзя, кормят два раза в день, утром и вечером и, похоже, объедками, которые остались после завтрака и ужина в столовой.

Уже давно стемнело, под потолком светила лампочка, она тоже была за решеткой. А могла бы светить в торшере какого-нибудь… колбасного короля. Но оказалась здесь, на зоне, в самом страшном ее месте. Разве она виновата в этом, лампочка? Такая же, как и прочие, а вот поди ж ты! И с людьми то же самое может случиться. Одного судьба командирует в олигархи, другого — на нары. И сколько бы ни твердили сильные мира сего, что добились успехов благодаря своему уму и работоспособности, — это чушь собачья. Только невероятное стечение обстоятельств дало им невероятные блага, ибо рядом всегда были люди, которые и умнее в несколько раз, и работоспособнее, но судьба почему-то не дала им шанса. Или дала, но потом отняла. Почему она так решила — никто не знает. А если знает — никогда не скажет.

Малышев не отчаивался, попав в карцер. Он усиленно занимался поддержанием своей физической формы. Пятьдесят раз отжался от пола, потом десять раз присел на одной ноге, десять на другой, поднимаясь из последнего приседания, покачнулся, едва не потерял равновесие. Огорченно покачал головой — теряет форму. Не всегда удавалось потренироваться как следует, мешали проблемы, которые нет-нет да и возникали, если не у него, то у Бади или Дивана.

На Дивана он не злился, досадовал на самого себя. Должен был сдержаться, сохранить ясность мысли, а вот поди ж ты! Сорвался. Мудрый Рустам Сабиров всегда говорил ему: «Все у тебя есть, Саня, или будет гарантировано. Только силу духа тренируй, власть мысли над действием развивай, слушай!»

Он тренировал, но, видимо, не так старательно, как хотелось бы Рустаму. Чемпионат области выиграл, а на зональные соревнования не попал. Его поверженный противник будет представлять Московскую область, потому что он оказался в настоящей зоне.

Малышев сел на шпагат, склонил туловище в одну сторону, потом в другую. Вспомнил, как Светка просила его сделать это упражнение, и он, в одних только белых трусах, садился на шпагат. Как ее возбуждало это — словами не передать… Что она творила потом… Об этом лучше не думать, забыть и не вспоминать!

Но как это можно? Малышев встал на ноги, смахнул пот со лба, попрыгал, а потом принялся ходить по тесной бетонной клетке от двери до крохотного зарешеченного окна под потолком, успокаивая дыхание.

Резкий щелчок возвестил о том, что уже десять, от стены оторвались деревянные нары, со стуком превратились в более-менее приличное ложе. Эта колония считалась передовой, тут даже карцер был автоматизирован. Нары стали горизонтальными — значит, можно было открыть стальную дверцу и вытащить из бетонной ниши подушку и одеяло. В шесть утра все это надлежало вернуть в бетонную нишу, после чего открыть дверцу было невозможно, да и незачем — нары «приклеивались» к стене.

Малышев быстро застелил постель, простыней и наволочек тут не предполагалось, а лампочка светила после щелчка ровно две минуты, потом ее свет заметно слабел. Но он еще минут десять ходил в полной темноте по тесной клетке, успокаивал дыхание, а потом лег и закрыл глаза.

Он ни о чем не жалел. Что случилось — то случилось. Его крупно подставили, и понятно было — кто. Но мстить этой женщине он не собирался. Если Светланка дождется его — он докажет, что достоин ее любви. Если нет… Хотелось, и нужно было сказать — ну так нет, да почему-то не получалось. Потом, если он выйдет и узнает, что она счастлива с сыном колбасного короля или какого-то другого, не станет ей портить жизнь, но сейчас… Это ведь сейчас решается его судьба, сейчас она мучительно размышляет, ждать ли зэка, или жить припеваючи с состоятельным мужем… А его рядом нет, никак он не может повлиять на ее решение.

Такое было на чемпионатах мира по футболу. Мы можем пройти дальше, если кто-то проиграет кому-то. Но от нас уже ничего не зависит. Наши при таких раскладах всегда оставались ни с чем. Кто-то не проигрывал кому-то… Но что он может сделать, будучи здесь, в карцере, а не рядом со Светланкой?

Ничего.

Как попал, а?! Да можно ли было что-то изменить в этом гнусном раскладе? Он вспомнил…

Мягкий диван, ватное одеяло, легла — и спи без задних ног, а вот же — не спится. С детства знала, что девушка должна быть скромной, не думать о всяких глупостях, но думалось же! И как ни вертись, избавиться от этих мыслей не удавалось!

А они такие простые — был бы Санька рядом, вот здесь, на этом диване, и как бы изменилась жизнь! Она бы стала сплошным фейерверком страстей и удовольствий, красивым и ярким фейерверком. Вдвоем с Санькой они такое могли устроить…

Где он сейчас, о чем думает? Если не спит, наверное — о ней… А она? Лежала и злилась. Нет его рядом, значит — сам виноват. Почему он оказался там? Почему вдруг избил своего хозяина, сотворил глупость несусветную, почему?!

Не могла понять. Они же договорились… он поклялся ей, что без причины драться не будет, прекратит всякие отношения с Вадимом, чтобы у матери не было повода называть его бандитом. Значит, была причина? Какая? Владимир Сергеевич сказал, что это чисто мужские дела и Саня поступил правильно. Больше — ни слова. Что это за мужские дела?!

Глупо, глупо! С Вадимом не встречается, а хозяина фирмы избил при свидетелях! Зная, как относится к нему ее мать, зная, что нужно быть осторожным! Что же это такое с ним случилось? На свидания ездила, сколько ни спрашивала — лишь усмехался в ответ. Иногда говорил: «Так было надо, Светланка».

Кому это надо?!

Теперь он там, за колючей проволокой, а она одна в этом огромном пустом городе, рядом с мамашей, которую возненавидела после суда. Какой-то придурок пытается ее купить, золотые горы обещает… Другие придурки, случается, прямо на улицах останавливают машины, распахивают дверцы: «Поехали, красавица, куда хочешь, только скажи!» Потому что Сани рядом нет.

Как же он мог так поступить?!

Мамаша вдруг озаботилась, хотела выяснить, что же так разозлило Саньку? А раньше не могла это выяснить? У нее же следователи самые лучшие, друзья менты…

Она догадывалась, что «чисто мужские дела» каким-то образом связаны с ней, Саня обо всем рассказывал ей, а тут замкнулся и — ни слова. Да и Полевику, фирмачу этому чертову, она явно понравилась. Ну и что? Иногда к ней на улицах приставали, когда Саня покупал мороженое, так он же морду никому не бил, просто объяснял, что девушка с ним, просто и внятно, всегда мужики мигом отвязывались. Даже если Полевик и сказал что-то, Саня просто не мог его ударить!

Вспомнила судебный процесс, речь обвинителя, кажется, у него была странная фамилия Бромчик. Вспомнила и на всю жизнь запомнила слова судьи, пожилой женщины, которая с некоторым удивлением заметила, что весьма польщена работой Генеральной прокуратуры, которая находит время и для таких малозначительных судебных процессов. Запомнила потому, что холодный пот заструился вдруг по спине, и стало ясно — теперь-то мамаша упечет Саню далеко и надолго. Так ясно, что в глазах потемнело, едва не потеряла сознание. Владимир Сергеевич сидел рядом, крепко сжал ее ладонь, легонько похлопал по плечу, успокаивая. Это помогло.

Когда полковник Хлопов остановил свою «тойоту» у подъезда весьма скромного дома на Пречистенке, Воронина уже стояла у подъезда. Немолодая женщина в строгом сером костюме, с черной сумочкой, висящей на правом плече. Седеющие волосы коротко подстрижены, на лице никакой косметики, хотя она была прямо-таки необходима, лицо уставшее, синяки под глазами, видно, что плохо спала. Но выцветшие голубые глаза смотрят уверенно, жестко.

— Поехали, — сказала она, усевшись на переднее сиденье «тойоты». — Что у тебя за проблемы, Ваня?

— Один из парней, которые работали по меховому салону, ушел в частный бизнес, решил стать сыщиком, придурок. Теперь у него возникли проблемы, видимо, нарвался на крупную шишку, которая может дать отпор…

— И теперь требует от тебя денег, короче — шантажирует? — перебила его неторопливый рассказ Воронина.

Она все на лету схватывала. И в который уж раз за свою жизнь Хлопов подумал, что женщины — существа более жестокие и решительные, чем мужики. Что преступницы, что прокурорши. У мужиков какая-то логика имеется, какой-то выпендреж присутствует, даже у маньяков, а женщины, если решили кому-то отомстить за оскорбление, действуют целенаправленно, не считаясь ни с какими опасностями, не придерживаясь никакой логики. Идут напролом, чем нередко ставят следствие в тупик, на собственном опыте убедился.

— Ты все правильно понимаешь, Люба. Дискета у него имеется, грозится обо всем рассказать, если не заплачу пять тысяч долларов. Откуда у меня такие деньги?

Воронина оглядела его машину, саркастически хмыкнула. Хлопов напрягся.

— А ты, значит, выдашь меня в случае опасности?

«Не в бровь, а в глаз», — машинально подумал полковник. И разозлился:

— Не про то говоришь, Люба. Я тебе помог как другу, как вдове моего лучшего друга. Теперь позаботься сама о том, чтобы эта дурацкая просьба была нейтрализована, — жестко сказал он. — Я не обещал покойному Игорю, что буду платить шантажистам бабки после того, как выполню свою клятву! Или ты думаешь по-другому?

— Пожалуйста, успокойся, Ваня, следи за дорогой, не хватало еще, чтобы два солидных чиновника силовых структур въехали в автобус. Твоя Зина не поймет этого.

— Поймет, не переживай за нее.

— Я не думаю, что ты должен платить, более того, не думаю, что должен переживать по этому поводу. Данные шантажиста.

— Знаешь, какие бы мы ни были, но потеря сотрудника всегда тяжело переживается, — задумчиво сказал Хлопов. — Но теперь благодаря тебе я рад, что второй парень погиб при задержании банды грабителей. Не рад, а как-то спокойнее на душе от того, что он погиб. Благодаря тебе, Люба.

— Хватит соплей, Ваня. Данные.

Хлопов рассказал ей все, что знал о Шестипалове и его охранной конторе, которая на самом деле занималась частным сыском. Воронина не записывала, только согласно кивала, запоминая информацию и продумывая свои дальнейшие действия. Хлопов так не мог, оставалось еще раз поразиться способностям женщин. Дальнейший путь они проделали молча, и, лишь сворачивая на Петровку, Хлопов не выдержал и спросил:

— Люба, парня-то посадили. У него могли быть проблемы материального порядка на службе, но посадить на три года… Это ведь ты организовала.

— Он избил хозяина фирмы, при свидетелях. Я не заставляла его это делать.

— А если хозяин в качестве компенсации приказал привести на ночь девушку парня, твою Светку? Денег-то возместить ущерб у него не было наверняка.

— Что-о?! — закричала Воронина, вцепилась в плечо полковника, тряхнула его так, что «тойота» вильнула, едва не вылетев на противоположную сторону движения.

— Успокойся ты, черт возьми! Это у них нормальный расклад, вернее, нормальный расчет. Конечно, если девчонка симпатичная. А Светка у тебя — красавица. Вот парень и набил морду этому говнюку.

— Заткнись, Ваня, все, хватит! Я сама разберусь с этим.

У ворот знаменитого здания на Петровке, 38 она вышла из машины, обошла ее, открыла дверцу водителя:

— Ваня, забудь об этом. Я решу все проблемы. И знаешь что? Я ошиблась и постараюсь исправить свою ошибку. Пока, привет Зине передавай.

Воронина решительно пошла во двор, ей даже пропуск предъявлять не пришлось, дежурный на КПП вытянулся по стойке «смирно», завидев прокуроршу. А Хлопов не сразу тронулся с места, еще несколько минут сидел неподвижно в машине, пытаясь понять, что означают последние слова Любки. Она, с ее-то опытом и проницательностью, не могла понять, почему парень избил хозяина фирмы? Скорее, не хотела — это да. Попался, ну так это ей и нужно было. А что ж такое теперь случилось? Совесть проснулась? А она у нее была? Тот еще вопрос!

Автоматчики в масках ворвались в скромный офис охранной фирмы, единственного сотрудника, а также хозяина охранной фирмы «Перст» оттеснили в сторону, поставили лицом к стене. В это мгновение Бромчик, вошедший вслед за группой «физического прикрытия», положил в нижний ящик стола пистолет и пакетик с героином, двадцать граммов, и лазерный диск.

— Понятые, пожалуйста, войдите, — скомандовал он, быстро отойдя от стола.

Понятые — двое пенсионеров из соседней квартиры — робко вошли. Офис фирмы «Перст» располагался в жилом доме на Остоженке, в однокомнатной квартире на первом этаже. Хозяева, наверное, жили на даче, а может, у родственников, квартиру сдавали — в Москве такое не редкость, особенно среди пенсионеров. На скромную пенсию не проживешь…

— Пожалуйста, смотрите внимательно. Все, что будет извлечено и приобщено к делу, должно быть подтверждено вами в письменной форме.

— Наверняка что-нибудь подложил, — с ненавистью сказал Шестипалов.

Он не видел, как выдвигался ящик, стоял лицом к стене, и не слышал, «физики» в этот момент громко орали, но понял, в чем дело. Пара несильных ударов по ребрам заставила его замолчать. Пенсионеры испуганно замерли посередине скромного офиса, в котором были только стол, кресло и стул для посетителей, мощный компьютер да железный сейф.

— Вы вошли сюда следом за мной, как только я убедился, что никакой опасности для жизни не существует, — объяснил Бромчик. — Я к его столу и тем более к сейфу не подходил и, конечно же, ничего не мог подбросить.

Пенсионеры согласно закивали.

— А теперь внимательно смотрите, что мы будем извлекать из стола, офис принадлежит человеку, который официально занимается частной охранной деятельностью, а на самом деле шантажирует московских бизнесменов. Пожалуйста, будьте внимательны.

Шестипалову надели наручники и усадили на стул для посетителей. Пенсионеры подошли поближе к столу, и Бромчик открыл верхний ящик. Достал из него пистолет, аккуратно положил на стол. Старушка испуганно ахнула при виде оружия.

— Это «ИЖ-71», маломощный пистолет, наверняка у гражданина Шестипалова имеется на него разрешение. Да вот оно… номер совпадает, все правильно. — Бромчик достал и разрешение, положил рядом с пистолетом.

— Тебя Хлопов послал, да? — спросил Шестипалов. — Знаю я ваши штучки, сам работал… Если что-то найдешь… подброшенное, ему кранты, понял?

— Молчать! — рявкнул громадный оперативник.

Бромчик достал из верхнего ящика две записные книжки, четыре использованные авторучки, связку ключей. Средний ящик оказался пуст, из нижнего были извлечены две папки, набитые бумагами, и… еще один пистолет.

— А вот это уже серьезно. Боевой пистолет Макарова, на него разрешение не выдается. Что у нас тут еще имеется? Господа понятые, вы внимательно смотрите? Это здесь было, или я сам положил?

— Было, было, — важно кивнул старик. — Вы только ящик открыли и все достаете из него.

— Целлофановая упаковка, а в ней вещество белого цвета. И это вещество… — Бромчик надорвал ногтем упаковку, попробовал на вкус, яростно сплюнул. — Чистый героин. Да-а, тяжела работа шантажиста, приходится стимулировать себя. Тут еще и лазерный диск имеется. Что на нем?

Шестипалов болезненно скривился, хотел возмутиться, но только отчаянно мотнул головой. На плече лежала тяжелая рука оперативника, особо не возмутишься. Да он и не сомневался, что все будет именно так. Едва увидел людей в масках и сразу все понял. Но… это были не люди Хлопова. А мужик представился следователем по особо важным делам Генпрокуратуры. Понятно, откуда ноги растут. Пять лет работал вместе с Хлоповым, знал, что начальник был другом погибшего майора Воронина. А кто вдова Воронина теперь — тоже знал. Но Хлопов считал ее просто сумасшедшей и последние годы не общался с прокуроршей. Он, Шестипалов, на это и рассчитывал! Прокурорша неподкупная, а Иван-то Дмитриевич очень хорошо живет, да еще и гадости говорит о ней. Должен опасаться, что все это станет известно ей, и тогда ему будет очень-очень плохо. Ошибся… Черт побери, как же он ошибся!

Между тем Бромчик уже включил компьютер, вставил лазерный диск. Нажал нужные кнопки, и на экране монитора появился текст. Бромчик быстро «листал» электронные страницы, обращая внимание понятых на заголовки крупными буквами: «Солнцевская преступная группировка», «Люберецкая…», «Красногорская…». Он тяжело вздохнул, покачал головой.

— Знаете, что это такое? — спросил старика.

— Ну а как же, телевизор смотрим. Бандиты самые настоящие. Он что, на них работал?

— Хуже. Он собирал материал, чтобы их шантажировать. Я, как следователь Генеральной прокуратуры, могу вас заверить — это добром не кончилось бы. Бандиты могли взорвать его офис вместе со всем домом.

— А вы куда смотрите? — возмутился старик.

— Мы боремся с этим, но у каждого дома, где поселился такой дурак, часового не поставишь ведь. Понятно, для чего ему пистолет, для чего героин.

— Зараза такая! — возмущенно завопила старушка. — Ты что же такое делал тут, в нашем доме?! Все люди как люди у нас тут, нормальные, а из-за какого-то квартиранта могли весь дом взорвать? Да я тебя сама взорву!

Шестипалов догадывался, что по правилам игры ему должны предложить отказаться от своих требований и никогда больше не заикаться о них. Все же Хлопову невыгодны его откровения, более того — опасны для полковника. Взамен пообещают его дело положить в сейф, дабы впредь не вздумал рыпнуться против бывшего начальника. Ну что тут скажешь? Скорей бы это случилось. Он проиграл… Надеялся на силу, которая испугает Хлопова, а вышло — сам нарвался на нее. С этой силой бороться бесполезно, дураку понятно. А у него ведь еще проблемы с влиятельным бизнесменом, которого заснял с любовницей по заданию жены… Но с бизнесменом можно договориться, а с Генпрокуратурой…

Они ведь могли и внаглую посадить его. Дабы другим было неповадно шантажировать большие милицейские чины.

— Теперь нам предстоит ознакомиться с содержимым его сейфа, — сказал Бромчик. — Я думаю, это ключи от сейфа, откроем и посмотрим, что там имеется.

В сейфе лежали две тощие папки с бумагами. Больше искать было негде, да и нечего, ибо все уже было найдено. Бромчик приказал увести задержанного, понятым предложил сесть за стол и описать все, что они видели. За стол сел старик, старушка остановилась за его спиной.

— Ты все напиши, ничего не забудь. И про пистолет, и про наркотики!

— Сам знаю, не мешай!

Бромчик довольно усмехнулся.

Багрянов упрямо провожал Светлану до метро, надеялся, что рано или поздно она согласится пойти с ним в престижный ночной клуб, а там посмотрит, подумает и станет более сговорчивой. Отец сказал — относись ко всему с юмором, женщинам это нравится. Не следует тупо соблазнять и тупо обижаться, когда тебя посылают. Иронизируй над всем процессом и больше всего — над самим собой.

Как это — иронизировать над самим собой, он не совсем понимал, но пытался.

— Знаешь, Свет, когда отец злится на мать, она ему говорит: «Тебе надо поправиться, дорогой, посмотри на Степана, он толстый и спокойный», — сказал он, размашисто шагая рядом со Светланой.

— Очень смешно! — ответила Светлана.

Щелк-щелк — каблучки ее полусапожек по мокрому асфальту. Шмяк-шмяк — его башмаки рядом. Уже давно стемнело, сегодня лекции у их группы начались поздно, во второй половине дня, и закончились поздно, в семь вечера. Дождя не было, но сырой ветер был противнее дождя и мороза, вместе взятых.

— Светка, а хочешь, я познакомлю тебя со своими предками? Отец у меня юморной мужик, сама увидишь.

— С чего бы это, Степа?

— Ну, просто так. Вернее, не совсем просто, а… Ну познакомлю, а что тут такого?

— Я не хочу.

— Уже вечер, мы можем поехать в классный клуб, там тихо, спокойно, меня все знают. Известные певцы выступают, — гнул свою линию Багрянов.

— Мое увлечение современной эстрадой закончилось после распада «Наутилуса» и заката «Агаты». Да и не могу я сегодня, с подругой встречаюсь.

— А клуб обалденный, «Зимбаба» называется.

— Это что же, зимняя баба, так нужно понимать?

— Можно и так, а можно и — зимбабвийская баба, то есть такая страна где-то в Африке. Слушай, а хочешь — возьмем и твою подружку, там и встретишься с ней. Все расходы беру на себя.

Светлана задумалась. Варька пригласила ее в гости, но… в солидном клубе, конечно же, интереснее будет встретиться, если Степа обеспечит их всем… Почему бы и нет? Что им торчать у Варьки дома, когда можно послушать нынешних, заметно потускневших звезд, поглазеть на знаменитостей, если таковые там будут. Ну и где ж им быть вечерами, как не в закрытых ночных клубах? Вернется домой поздно, ну вот и хорошо, мамаша не станет доставать своими глупыми вопросами.

— С подругой? — переспросила она.

— Ну да! — возликовал Багрянов, видя ее сомнения. — Заедем за ней и махнем втроем. Она может там познакомиться с каким-то крупным бизнесменом, если нет парня. Слушай, мы классно проведем время, гарантирую тебе. Ну?

— Мне нужно позвонить ей, согласится — поедем. Отойди, пожалуйста, к машине, это женский разговор.

— Как скажешь, — с радостной улыбкой пробормотал Багрянов и чуть ли не вприпрыжку помчался к машине, пожилой водитель Петя остановил черную «БМВ» в десяти метрах позади них.

Светлана достала мобильник, набрала домашний номер подруги:

— Привет, Варя, это я, Света. Слушай, нас приглашают в солидный ночной клуб, называется «Зимбаба». Может, поедем?

— Классный клуб, Светка. А кто приглашает, и что это значит?

— Знакомый однокурсник, и это абсолютно ничего не значит. Все расходы берет на себя, его там знают и уважают.

— Хороший однокурсник… — усмехнулась подруга. — А как же Саня Малышев?

— О нем — ни слова, поняла? Я просто встречаюсь там с тобой, а все остальное — чушь. Он давно хочет меня куда-то пригласить, да ничего не получалось. А тут я подумала — почему бы не встретиться с Варькой в этом клубе?

— Я не против, но… нужно привести себя в порядок.

— Вот и приводи, а мы за тобой заедем. Минут через двадцать.

— Он и такси возьмет?

— Зачем? У него «БМВ» с личным водителем. И папа — колбасный король.

— Ну ты даешь, Светка! Все, я побежала в ванную! Может, подскажешь, где такого «однокурсника» можно найти?

— Я тебе этого уступлю. Понравится — бери и пользуйся, меня он совершенно не интересует.

— Ты просто супербаба!

— Ладно, через двадцать минут я у тебя.

Светлана махнула Багрянову, и черная «БМВ» мягко остановилась у ее ног, а мгновением позже прибежал запыхавшийся Багрянов, услужливо распахнул заднюю дверцу красивой машины. Светлана села на заднее сиденье, Багрянов, тяжело дыша, устроился рядом.

— Приказывай, куда ехать.

— На Остоженку, а там покажу.

— Слыхал, Петя? Давай на Остоженку.

— Рад вас видеть, Света, в этой машине, — степенно сказал водитель, трогаясь с места. — Вы ее украшаете.

— Спасибо, Петр… простите, не знаю, как вас по отчеству.

— Да не важно, оно длинное…

— Нет, важно.

— Владиславович.

— Спасибо, Петр Владиславович.

— Он очень сильно уважает тебя и твою мать, — пояснил Багрянов. — И думает, что я недостоин тебя.

«Так оно и есть», — подумала Светлана, но вслух не стала говорить этого.

— Я не так думаю, Степа, — сказал водитель. — Я считаю, что рядом с такой красавицей ты должен быть галантным кавалером, настоящим джентльменом.

— А я тупой колбасник, ну что ж тут поделаешь? Профессия выдает меня… — решил пошутить Багрянов.

— Поведение кавалера зависит не от профессии, а от человека, — важно сказал водитель.

— Пожалуйста, перестаньте спорить, — сказала Светлана. — У вас, Петр Владиславович, очень красивая и удобная машина.

— Спасибо вам на добром слове, Светочка. Да только она не моя.

Багрянов засмеялся, но, увидев растерянный взгляд Светланы, закрыл рот.

— Извините… — пробормотала она. — Но вы замечательный водитель и очень хорошо смотритесь за рулем именно этой машины.

— Вы умница, — сказал водитель.

Машина остановилась во дворе пятиэтажного дома старой постройки на Остоженке, Светлана легко выскользнула из нее и побежала в дом, сказав, что скоро вернется с подругой. Багрянов стоял на тротуаре, ожидая девушек. Он был вполне доволен собой, почему-то не сомневался: как только Светка попадет в клуб, увидит все его возможности — изменит свое мнение о нем. Перед тем как выйти из машины, он сказал водителю, чтобы тот не очень-то разглагольствовал, а то передаст матери его слова, что Светлана украшает этот автомобиль. Ей вряд ли понравится это.

— Ты дурак, Степа, — прямо сказал водитель. — Если я не прав, скажи матери. Но не забывай о том, что я могу сказать в свое оправдание и чем мотивировать свое мнение.

— Тоже мне философ выискался! Начитался детективов и шпарит — «мотивировать»! Ладно, ты прав, только молчи дальше, прошу тебя.

Степан достал мобильник, позвонил отцу, сказал, что Светлана согласилась поехать с ним в ночной клуб.

Варя, стройная брюнетка с черными смешливыми глазами, первая выскочила из подъезда, подбежала к Багрянову, остановилась, повернулась к подруге:

— Свет, у тебя и вправду очень даже солидный друг!

— В смысле — толстый и неповоротливый? — спросил Багрянов, вспомнив наставления отца. — Так оно и есть. Позвольте представиться — Степан Багрянов.

Он галантно поцеловал девушке ручку.

— Но смешной и симпатичный, — сказала Варя.

— До Карлсона ему далеко, — сказала Светлана, подталкивая подругу к машине. — Садись, поехали.

— Машина — супер! — взвизгнула Варя, забираясь на заднее сиденье «БМВ». — Давно на такой не ездила!

— Петя, в «Зимбабу», — приказал Багрянов, он сидел между двумя красивыми девушками и чувствовал себя королем. Правда, вольности они не поощряли, ну да ладно, можно и потерпеть, притвориться любезным поклонником.

Черная «БМВ» помчалась по улицам вечерней Москвы. Водитель вел машину легко и уверенно, точно знал, что даже подвыпившие любители быстрой езды не станут «подрезать» солидную иномарку: уступят. Да и двадцать лет работы московским таксистом кое-что значили.

Варя упивалась комфортом и быстрой ездой, глаза ее горели от восторга, Светлана грустно улыбалась, глядя на подругу. Сегодня Багрянов был каким-то другим, не таким тупым, как прежде, даже иронизировал над собой… Может, он не так уж и плох? И тут же, как удар молнии, просвистела в голове мысль: а как же Саня?

Сумасшедший был день, но результат налицо, и, значит, можно было вздохнуть с облегчением. Половина девятого, а она еще на службе, хотя сказала Малышеву, что будет у него в девять. Может, и успеет еще.

Он был трезв и говорил с ней вполне доброжелательно, уже приятно. А она бы выпила, но не здесь, а… если Малышев предложит рюмку водки — не откажется. Хотелось расслабиться.

Текущие дела требовали особого внимания, а еще непростые переговоры с коллегами из ГУИН, чтобы перевести племянника Осинина в Дорохин. А еще напряженное ожидание известий от Бромчика. Он вернулся только в половине третьего, доложил, что все нормально, рассказал о деталях операции. Дело Шестипалова — под сукно, пусть лежит до поры до времени. Взамен бывший оперативник, а ныне частный предприниматель обязуется никогда и нигде не вспоминать странный эпизод из своей биографии, связанный с налетом на салон мехов гражданина Полевика. Ну а если не выдержит, к уголовному делу по факту налета пристегнут и сегодняшнее, мало не покажется.

Молодец Бромчик, все сделал, как надо.

Она позвонила Хлопову, сообщила о решении его проблемы, напоследок предупредила, что следует вести себя крайне осторожно. В нынешней ситуации любая ошибка может стать роковой. По уставу ведь никто не живет, особенно милиционеры в этой стране и в это время, она все понимает, но вряд ли что сможет сделать для друга семьи, если тот попадется на крючок управления собственной безопасности. Иван обрадовался, долго благодарил, пригласил в гости вместе со Светланой, но она отказалась: мол, дел по горло, сейчас некогда.

Он умный мужик, надеялась, сделал соответствующие выводы. Не хотелось бы заниматься делом хоть и бывшего, а все же друга семьи.

Генеральный вызывал, требовал довести дело Мурада до логической развязки, пришлось провести совещание с Шабалиным и Дроновым, оба гарантировали, что все материалы готовы для передачи в суд. У Игнашкина нет шансов выиграть этот процесс.

Ей бы их уверенность! Материалы дела знала прекрасно, да с такими деньгами, как у Мурада, всякое возможно. И бывало уже не раз — преступление раскрыто, доказано материалами следствия, а в суде все доводы обвинения умело опровергались опытными адвокатами. Что ж тут поделаешь? Адвокаты частной практикой зарабатывают свой хлеб, поэтому стараются на совесть, а следователи на окладе, да у каждого по десятку дел, поэтому зачастую не обращают должного внимания на мелочи, из-за которых и рассыпаются в суде, казалось бы, вполне законченные дела. Она приказала Шабалину проконтролировать тщательную проверку всех материалов следствия, доложить через два дня.

Лишь к половине девятого она покончила с основными текущими проблемами и поехала домой, решив, что сегодня еще раз зайдет к Малышеву, попытается выяснить истинную причину столь странного поведения его сына. После того, что она сделала для парня, отец должен открыть сию тайну.

Странные чувства испытывала она, возвращаясь домой. С одной стороны, понятно было, что столь частные визиты в квартиру Малышева выглядели не совсем неприличными, более того, унизительными, будто бы пыталась извиниться за свое резко отрицательное отношение к парню, да и к папаше тоже, но с другой — да и нужно извиниться, она ведь была сильно не права. А где-то в подсознании гнездилось ощущение того, что в квартире Малышева ей уютнее и спокойнее, чем в собственном доме.

Решила про себя, что узнает сегодня всю правду о мотивах поступка младшего Малышева и больше никогда не переступит порог его квартиры.

«Волга» мягко въехала во двор ее дома на Пречистенке, сегодня он был очень уж темным, похоже, фонари не горели. Подумать о том, почему вдруг погасли фонари, она просто не успела, ибо тотчас же навстречу резко вспыхнули фары, на мгновение ослепили, но только на мгновение.

— Тимофей, ложись на сиденье! — приказала Воронина и сама упала даже не на заднее сиденье, а на пол машины.

Не понаслышке знала, что такое неожиданный резкий свет фар встречной машины в темном дворике. Гулко ударила автоматная очередь, зазвенели осколки лобового, а потом и заднего стекла, зашипели сиденья, пробитые пулями. Мгновением позже хриплый стон вырвался из груди водителя, который не успел выполнить ее приказ. Тимофей упал грудью на рулевое колесо, «Волга» по инерции катилась вперед, а Воронина, сжав кулаки, лежала на грязном полу, прижимая к груди сумочку и жалея о том, что не носит с собой пистолет.

Казалось бы, нескончаемая автоматная очередь умолкла так же неожиданно, как и началась, взревел двигатель встречной машины, она промчалась мимо, выскочила на Пречистенку. «Волга» мягко ткнулась носом в старый тополь и замерла. Неестественная тишина воцарилась во дворе. Воронина выбралась из «Волги», чувствуя на себе невидимые взгляды жильцов, наверное, все, кто был в это время дома, прильнули к окнам. Возможность того, что где-то остался киллер, была минимальной, уж слишком много свидетелей видели бы его, а не удаляющийся зад машины преступников.

— Пожалуйста, немедленно вызовите милицию! — громко крикнула она и бросилась к передней дверце, открыла ее, вытащила водителя из машины, положила на асфальт, поближе к окнам квартиры первого этажа, хоть какой-то свет исходил от них.

Губы водителя подрагивали, он что-то пытался сказать, но не мог. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — с такими ранениями не живут.

— Потерпи немного, Тимофей. Тима, пожалуйста, потерпи, — пробормотала она, сидя рядом на корточках и поддерживая голову водителя ладонью.

Левой рукой достала из сумочки мобильник, позвонила дежурному, сообщила о покушении, а когда снова склонилась над водителем, увидела безжизненные глаза, удивленно глядящие в черное небо, словно хотели они сказать вослед улетающей душе: «Куда же ты?..»

Из подъезда уже выскочили несколько мужчин, сосед с нижнего этажа, Слава Носков, осветил фонарем изувеченную «Волгу», приблизился к Ворониной:

— Любовь Георгиевна, ментов уже вызвали. Что-нибудь надо еще?

— Нет, Слава, спасибо. Тимке уже ничем нельзя помочь, а я… я в порядке.

— Ну, падлы! — зло сказал парень. — Совсем обнаглели! Это ж надо, чуть ли не в центре Москвы — из автоматов!

— Значит, не зря работаем, — тоскливо усмехнулась Воронина. — К сожалению, это чуть ли не единственное доказательство того, что работаем правильно.

Через пять минут к дому подъехал ближайший наряд патрульно-постовой службы, еще через десять — опергруппа из управления, которым руководил Иван Хлопов, во главе с начальником.

— Люба! — бросился к ней Иван, крепко обнял и даже поцеловал в щеку. — Я так перепугался, когда дежурный сообщил о покушении, но хорошо, что ты жива. Не ранена?

Сейчас он говорил своим настоящим голосом, который она помнила с тех времен, когда два дружных семейства жарили шашлыки на даче или отмечали какой-то праздник на кухне. Как бы ни изменился Иван за последние годы, а все-таки — старый друг. Новых-то не появилось…

— Спасибо, Ваня, я не пострадала. Сейчас приедут наши, сами займутся этим делом. Пусть твои люди поговорят с жильцами, кто-то, наверное, видел незнакомую машину во дворе, я-то ни черта не успела заметить.

Она ждала, что выбежит встревоженная дочь, ведь, наверное, уже дома, наверное, слышала автоматную очередь, ее громкий голос. Должна выбежать, обнять мать, может быть, заплакать… Как ни грустно сознавать, эта трагедия могла снова их сблизить, вернуть прежние доверительные отношения, вон даже Иван действительно разволновался… Во дворе неподалеку от места происшествия уже толпились человек двадцать жителей дома, из других домов тоже, наверное, пришли, но дочери среди них не было.

Дождавшись оперативников из Генпрокуратуры, Воронина в сопровождении Хлопова поднялась в свою квартиру. Время — почти половина десятого, а Светлана, похоже, еще не вернулась из института, хотя давно пора было бы. Она посмотрела на Хлопова, тот нахмурился, сжал кулаки.

— Думаешь, они могли?

— Не знаю, Ваня, не знаю. У меня к тебе просьба — найди ее немедленно и привези домой. Я понимаю, это странная просьба, но я тебе дам телефоны ее подруг, может, она у них, может, знают, с кем встречается. Я просто не в состоянии названивать сейчас, понимаешь?

— Нет вопросов, Люба, — кивнул Хлопов. — Лично займусь этой проблемой, немедленно.

Воронина записала на листке бумаги телефоны подруг дочери, протянула полковнику.

— И вот еще что. Если найдешь — не говори, что со мной случилось, хорошо?

— Понял. Ты в порядке? Хочешь, побуду с тобой.

— Нет, спасибо, нужно успокоиться, немного привести себя в порядок, да и коллеги, думаю, не дадут скучать.

Хлопов еще раз кивнул и пошел к двери.

Публика в клубе «Зимбаба» и вправду был солидной, Светлана узнала трех известных певцов, артиста и актрису, которых мельком видела в отечественных сериалах, и одну телеведущую. Все они вели себя по-разному: певцы вовсю дурачились, негромко пародировали новую звездную пару, которая выступала на полукруглых подмостках, пела вживую и намного хуже того, что звучало по радио, но никто не обижался. Впрочем, и новые звезды не обижались на коллег, подмигивали им. Актеры о чем-то серьезно беседовали с молодыми людьми в черных смокингах, а телеведущая наслаждалась обществом пожилого респектабельного господина. Да и те, кого она не знала в лицо, выглядели вполне солидно — смокинги, бабочки, белоснежные рубашки, массивные золотые цепи, запонки с камешками. Светлана поначалу застеснялась — такие наряды, а она в черных джинсах и свитере… Но чуть позже, приглядевшись, обнаружила, что лишь мужчины были одеты как на президентский прием (за исключением певцов), многие женщины, особенно молодые, так же как и она, явились в джинсах и свитерках, некоторые даже — в драных джинсах. В общем, она почти ничем не отличалась от других девушек, разве что ценой своих джинсов, но в полумраке трудно было определить, что куплено в дорогом салоне, а что на рынке.

Варя была на седьмом небе от счастья, увидев, куда попала. Ну еще бы — в зале стояли пластиковые пальмы и кустарники с цветами, слышался мерный звон цикад и дальний шум прибоя, как будто бы столики стояли в пальмовой роще на берегу океана.

А между столиками сновали полуголые девушки в набедренных повязках и лифчиках — официантки.

Их усадили за столик у стены, Багрянов заказал шампанское, хотел удивить их всякими экзотическими блюдами вроде мяса крокодила или гремучей змеи, но девушки дружно отказались, Варя попросила пару бутербродов с черной икрой, а Светлана — плитку шоколада.

Их просьба тотчас же была удовлетворена. Вообще обстановка в этом клубе была вполне спокойной, люди отдыхали и веселились, никто не мешал соседям. Никакого сравнения с дискотекой, куда они ходили с Саней, но… там она после начального испуга чувствовала себя чуть ли не королевой: Саню все знали, девчонки пялились на нее — кто с любопытством, кто с завистью, а придурка, который пытался грубить ей, мигом привели в чувство. А здесь она была просто подругой Степы Багрянова, на которого никто не обращал внимания.

И какого черта поперлась сюда?

Багрянов уверенно разлил шампанское по бокалам, себе тоже заказал только плитку шоколада, надеялся, что Светлана все же захочет отведать какое-то экзотическое блюдо, тогда и он вместе с ней.

— Степа, ты просто прелесть, — затараторила Варя, выпив шампанского. — Знаешь, еще по бокальчику, и, может быть, решусь попробовать чего-нибудь такого эдакого. Ты думаешь, наши желудки способны переварить крокодила?

Багрянов ждал этих слов от Светланы, но она молчала, задумчиво разглядывая бокал с шампанским, которое едва пригубила. Он решил не торопить события, пусть даже сегодня ничего и не получится, она запомнит этот вечер, потом согласится пойти с ним и без подруги.

— Целого — не знаю, а порцию — вполне, — сказал он. — А ты чем занимаешься, Варя?

— Учусь в Педе. Мы со Светкой давние подруги, в одном классе учились, даже в одного парня были влюблены, правда… — Заметив строгий взгляд Светланы, Варя мигом исправилась: — Он женился на другой. Поэтому и не поссорились, а остались хорошими подругами, правда, Светка?

— Правда, — согласно кивнула Светлана.

— Понятно, — улыбнулся Багрянов.

Вдруг подумалось, что выяснил причину холодности Светланы — влюбилась, а он женился! Ну так это ж просто замечательно! Женился — и хрен с ним, а он, Степан Багрянов, попытается растормошить девчонку.

— А у тебя родители бизнесмены, да? — не могла остановиться Варя. — А чем они занимаются?

— У него папа — колбасный король, — пояснила Светлана.

— Ух ты! А как это?

— Да очень просто — у него больше всех колбасы в холодильнике, — с иронией сказал Багрянов, мысленно благодаря отца за мудрый совет. Уже и самому интересно было иронизировать над собой по всякому поводу. И вроде как получалось, Светлана невольно фыркнула, услышав его слова.

— Ты, Степа, хохмач самый настоящий! — объявила Варя. — Плесни-ка даме еще шампанского. Мне здесь жутко нравится.

Багрянов наполнил ее бокал золотистым пенистым напитком, повернулся к Светлане:

— Видишь парней вон за тем столом? У их подъездов толпы фанаток выстраиваются. Я с ними знаком, хочешь, и тебя познакомлю?

— Зачем?

— Ну… просто так. Они могут пригласить тебя на концерт.

— Думаешь, мне это нужно? Я не фанатка, да у них и свои девушки есть за столом.

Однако несмотря на то что за столом поп-звезд сидели три девушки, один певец подошел к их столику, дурашливо поклонился и сказал:

— Багряныч, у тебя две красавицы, можно пригласить одну на танец?

— Конечно! — воскликнула Варя, торопливо вскочила со стула, бросилась на шею поп-звезде.

Парень растерянно заморгал белесыми ресницами, но вынужден был подчиниться напору девушки и повел Варю ближе к подмосткам, где звездная пара плохо пела свой очередной шлягер.

Багрянов засмеялся.

— Паша хотел тебя пригласить, — сказал он. — А Варька его обломала.

— Мне он совершенно безразличен, — ответила Светлана.

— Да нет, нормальный парень. Но если не хочешь с ним танцевать — никто тебя не заставит, здесь главное — не мешать соседям, кто нарушает это правило — исключаются из членов клуба. Свет, чего ты такая мрачная? Посмотри на подругу — она наслаждается жизнью, давай и мы что-нибудь придумаем, а? Хочешь, потанцуем?

— Нет, не хочу.

— Ну тогда выпьем.

Светлана молча подняла свой бокал, выпила, не замечая протянутого к ней бокала Багрянова. Вот так все просто может решиться — и дорогие кабаки станут ей доступны, и дальние страны, и дорогие наряды упадут на плечи, стоит лишь только согласиться на предложение толстого увальня. Познакомиться с его родителями, понравиться им и заключить брачный контракт, по которому сама станет обладательницей солидной суммы в банке. С такой матерью, как у нее, можно предусмотреть все мелочи, и вряд ли колбасный магнат позволит сыну нарушить условия контракта. Вполне современный брак по расчету, и все будут довольны — Багрянов, ее мать, родители Багрянова… Кроме нее самой. Жить со Степаном, спать с ним ради денег?.. А зачем?

Она никогда не знала нужды, жила в достатке, была любима родителями и постоянно чувствовала повышенное внимание к себе со стороны взрослых, особенно после того, как отец погиб, а мать резко пошла в гору. Даже самые злые хулиганы не решались досаждать ей, знали, с кем имеют дело. А что особых нарядов никогда не имела, в роскошных кабаках не бывала и на дорогие курорты не ездила, так ей и не нужно было это. В Сочи с матерью они отдыхали каждое лето (кроме двух последних), а готовить она сама умела и любила. Санька был таким же. Сын известного журналиста, внук академика, дворянин… И тоже не избалованный роскошью, а в последние годы у него была сложная жизнь, но терпел, понимал и уважал отца, поддерживал его. Как им хорошо было вместе, несмотря на происки мамаши, так хорошо, что она… просто была счастлива! Они созданы друг для друга, они — две половинки, родные половинки. Но эта зараза мамаша… Все испоганила! И теперь…

Зачем она сюда приперлась?

Песня закончилась, публика вежливыми аплодисментами поблагодарила плохих, но весьма уже популярных певцов, а поп-звезда галантно проводил к столу сияющую Варю.

— Мерси, мадам, — сказал он. — Но я хотел бы пригласить на следующий танец и вторую твою подругу, Багряныч.

— Перебьешься, — мрачно сказала Светлана.

— Не понял? — протянул певец.

Багрянов встал, отвел певца в сторону, растолковал ему на ухо, кто эта девушка и как вести себя с ней, дабы избежать ненужных проблем. Тот все понял сразу, вернулся к столу, поцеловал Светлане ручку и дурашливо сказал:

— Вы прекрасны, мадам, если захотите попасть на наш концерт — только позвоните. У Степана есть мой телефон. Багряныч, а ты делаешь невиданные успехи!

— Просто обалдеть! — простонала Варя. — Слушай, Степа, вот теперь я готова чего-то попробовать. Но не змею, я их жутко боюсь… нет. Какой-то бифштекс можно заказать?

— Мясо косули под белым соусом, — сказал Багрянов, глядя на Светлану.

— Ой, подходит! — обрадовалась Варя. — Косуля — это же почти говядина, кла-асс!

А Светлана смотрела в сторону двери, от которой к их столику решительно шагали двое мужчин, первого, пожилого, она сразу узнала — Иван Дмитриевич Хлопов.

— Развлекаемся? — мрачно спросил Хлопов, останавливаясь у стола. — Шампанское пьем?

— А вы кто такой? Отойдите, не мешайте, — сказал Багрянов. Обернулся, ища поддержки у охранников клуба, но они, обычно быстрые и решительные, не спешили прийти на помощь. — Что вам нужно от нас?..

— Это полковник Хлопов, начальник нашего УВД и друг семьи, — с кривой усмешкой сказала Светлана.

— Ну? — Диван низко наклонился над лежащим на своей кровати Малышевым, говорил шепотом.

Понятно почему. В палате появились двое новых пациентов, пострадавших в драке, вспыхнувшей накануне вечером. Досталось им крепко — головы забинтованы, у Ильяса сломана рука, у Бочкарика — нога. Губы Дивана уже были почти нормальные, правда, сломанные ребра, как это ни странно звучит, выручали, иначе давно бы уж вытурили из «больнички». А Диван хотел выйти отсюда не в зону, а на волю и уже второй день талдычил об этом Малышеву.

— Не знаю, — так же шепотом ответил Малышев.

— А кто знает, слышь? Ночью отсюда проще выбраться, охраны нет, только дежурный лепила, дверь запирают, да мне это пара пустяков.

— А дальше?

— Я ж тебе толковал — кусачки прихватил с собой. Изолированные. Есть тут мертвая зона, я все просчитал. Только нужно момент выждать, когда охранник на вышке отвернется. Я подсажу тебя, быстро перережешь «колючку», ты спортсмен, залезешь на стену, меня втянешь — и ходу!

— Дальше?

— У меня тут есть хата, пересидим пару-тройку дней, а потом кореш отвезет нас в Москву. Ты же рвешься туда, так?

— На хрена мне это нужно, Диван? Я полсрока оттарабаню, а там и досрочку могут оформить.

— Перебьешься, понял? Попал в карцер — какое тут «примерное поведение»? И не надейся.

Малышев и сам это знал. Он не хотел бежать, понимал, чем это обернется, но… С каждым днем все больше и больше не верил Светлане. Как ни пытался сконцентрировать свои мысли на чем-то другом — не получалось. Колбасные короли на «БМВ», другие мужики раз в неделю, эти как минимум предлагают бары, кабаки и заморские страны… Не выдержит она, не выдержит! Чем дольше они в разлуке, тем реже она вспоминает о нем, еще полгода, год — и все. Зачем ей ждать возвращения зэка, если кругом столько соблазнов, красивая девчонка с такой солидной мамашей имеет право выбрать и красавца, и богача. Вот только он не имеет права смириться с этим, сидеть за колючей проволокой и чувствовать, как Светланку охмуряет какой-то козел! Бездействие, беспомощность — самое страшное, что может чувствовать мужик.

На «досрочку» и вправду надеяться не приходилось, учитывая, кто был его противником. Уж мамаша Светланки этого точно не допустит. И уже не раз мелькала в голове мысль — сбежит, накажет козла, который ухлестывает за его девчонкой, докажет ей, что любит, ради нее совершил это, и, может быть, она оценит его поступок. Пусть срок добавят, будет ждать.

Разум говорил — это абсолютная глупость, ничего он этим не добьется, только усугубит свое положение. Но хотелось, очень хотелось увидеть Светланку в Москве, понять, как она относится ко всем этим козлам, если холодно — так просто послать коленкой под зад провожатого и провести с ней ночь где-нибудь на даче, а потом… Она поймет, на что он способен ради нее. И точно будет ждать его.

Или не будет? Прибавят еще пару лет, за это время найдет богатого козла, укроется в резервации для олигархов, куда и не пройти без пропуска… Он все равно убьет падлу, без Светланки жизнь кончена, а толку-то? Она найдет себе потом другого. Это ж как наркота, попробовала — и все, пропала баба…

Но здесь-то он почему оказался? Не иначе прокурорша какую-то провокацию задумала. Из холодного карцера — да в теплую «больничку», такое и с авторитетами не часто случается. Что-то задумала… Для чего? Понятно, для чего. Срок ему увеличить, они на это мастера, прокурорские.

Получается, в любом случае он получит еще один срок, и значит…

Лучше бежать, так хоть увидит Светланку, поймет, как она там, на воле, живет без него. А все остальное… Да гори оно синим пламенем! Выживет в зоне, а когда вернется — пусть не обижаются. А может, успокоится и простит, но сейчас он и пяти минут не мог прожить, чтобы не думать о ней. Прямо горело в груди…

— Малыш, а ты как тут оказался? — спросил Ильяс.

— Сердечный приступ, — сказал Малышев, — чуть не помер.

— Да? А я видел, как ты «качался» утром…

— Это лечебная гимнастика по системе йогов, восстанавливаюсь помаленьку. У тебя все нормально, Ильяс?

— Да ништяк, но курить охота — жуть. Слушай, не верь этому провокатору, Малыш. Он гнилой чувак.

— А ты кто такой? — зашипел Диван. — Заткнись лучше, понял? А то я тебя заткну. Выйдешь отсюда в деревянном бушлате!

— Кишка тонка, Диван. Бадя правильно все сделал. А я добавлю. Малыш, верь своей телке, и все дела. Если не верить — тут сдвинуться можно запросто. Это я тебе говорю, три года уже оттрубил, а жене своей, Зариме, верю. Так и живу.

— Спасибо тебе, Ильяс. Сигарет нет, но я постараюсь достать, — сказал Малышев.

— Да плюнь ты на этого татарина, — зашипел на ухо Диван. — Он женатый, у них там все по-другому! А тебе нужно в Москву, поверь мне, красивые телки в Москве не тоскуют на балконе по вечерам. В татарской деревне — может быть, а в Москве — нет, уж я-то знаю про это! Там все к их услугам, и накачанных говнюков — навалом!

Он верил Ильясу, но, как ни странно, верил и Дивану. Если Вадим предлагал Светлане выступать в его стриптиз-шоу, то что думать о других крутых мужиках, которые рыскают по Москве в поисках классных телок? Рано или поздно найдут…

А Светланка сама сказала — сын колбасного короля вяжется. Ну, еще месяц потерпит, ну два, а потом пойдет с ним куда-то…

Он зажмурился, скрипнул зубами.

— Я подумаю, Диван.

— А чё тут думать, Малыш?

— Отвали. Вечером после ужина расскажи мне все в деталях, а пока отвали.

— Понял, Малыш, все понял.

В палату вошла медсестра:

— Больной Малышев, на процедуры!

Мылышев напрягся. Началось?

Смутная тревога весь день не покидала Светлану. Старалась внимательно слушать лекции, конспектировать, но когда в перерыве просматривала конспект, ничего понять не могла — обрывки фраз, никак не связанные между собой. И вспомнить, о чем говорилось на лекции, тоже не могла.

Что-то случилось, в этом вся беда, но что именно, как ни пыталась, не могла понять. Хлопов каким-то образом разыскал ее в ночном клубе и срочно увез домой. Такого никогда не было. Мать с лейкопластырем на лбу какую-то ахинею несла… Впрочем, почему ахинею? Она говорила, что не нужно встречаться с другими парнями, у нее ведь есть Саня. Не ахинея, а… прямо-таки бред какой-то! А это не одно и то же? Ее мать, которая считала Саню конченым бандитом и слышать ничего не хотела о нем, которая загнала его в зону, вдруг намекает, что нужно его ждать?!

Да и вообще вела себя как-то странно…

Кажется, нужно было поговорить с ней, серьезно поговорить, попросить как-то помочь Сане, да уж больно разозлило ее неожиданное свидание с Хлоповым.

Багрянов в институт не пришел, по правде сказать, она обрадовалась этому. Надеялась, что увлекся Варей, вот и ладно. Подруги-то они с первого класса, да когда стала встречаться с Саней, Варя не на шутку обиделась и не разговаривала с ней до тех пор, когда Малышев не попал за решетку. Она ведь тоже хотела встречаться с ним. Кажется, Степан Варьке действительно понравился, ну и ладно.

Хотя… вряд ли Багрянов серьезно отнесся к подруге, вчера он был с ней просто вежлив, не более того. И снисходительно усмехался, когда она чересчур бурно восторгалась интерьером ночного клуба и его посетителями.

Еле дождалась, когда кончатся лекции, и помчалась домой с твердым намерением серьезно поговорить с матерью. У своего подъезда столкнулась с соседом с нижнего этажа Славкой Носковым, он был на три года старше ее, уже отслужил в армии и теперь работал водителем-дальнобойщиком.

— Привет, Светка, ну как там Любовь Георгиевна? — спросил Носков.

— Как обычно. А почему ты спрашиваешь?

— Ну ты даешь, девушка! Ничего не знаешь, что ли?

— Нет… — растерянно сказала Светлана, качнув головой.

— И телик не смотришь?

— Иногда смотрю… Хватит придуриваться, Носков! Ты скажешь, в чем дело или нет?!

— Твою мать вчера чуть не убили, прямо тут, во дворе! «Волгу» продырявили из автоматов, прямо-таки изуродовали машину, водителя убили, а Любовь Георгиевну не достали. Я первый выскочил, вон там, — он показал рукой, — у окна лежал парень, весь в крови, а она была рядом. Я фонарь прихватил, посветил на тачку — прямо-таки сито из нее сделали.

Светлана растерянно развела руками, не зная, что сказать. Утром шла в институт — ничего не заметила подозрительного, наверное, дворники убрали осколки и смыли кровь. А вчера вечером… Хлопов высадил ее из машины у самого подъезда, куда она и направилась, не глядя по сторонам.

— Я задержалась в институте, а она… ничего…

— Да по всем телеканалам это талдычат сегодня. Я всех этих ментов и прокуроров не уважаю, честно говоря, но Любовь Георгиевна — особ статья. Ее даже бандюки уважают. Как она уцелела — понять не могу, тачка была сплошное решето. Когда я выскочил во двор, увидел убитого водителя, молодой парень, так прямо не по себе стало, а она ничего, только бледная была. Но держалась, молодец тетка.

— Сам ты «тетка»! — сердито сказала Светлана и побежала домой.

Чувствовала себя явно не в своей тарелке. Вошла в квартиру, торопливо сбросила полусапожки и куртку, побежала в свою комнату, села на диван, обхватила голову ладонями.

Вдруг все стало ясно — мать вчера чуть не убили, понятное дело, примчались менты и Хлопов, конечно же. А где дочь, которая давно должна быть дома? И мать приказала Хлопову найти дочку и доставить домой. Что она думала в это время — понятно. Хлопов, наверное, позвонил родителям Варьки или приехал к ним, и они сказали, где их дочь и с кем.

А она приехала и накинулась на мать с упреками… Это жестоко и даже подло, конечно же, подло! Но мать не одернула ее, не сказала о том, что случилось, не попросила ни словом, ни жестом пожалеть ее, хотя бы посочувствовать… Более того, сказала, что есть парень, которого нужно ждать…

Господи, да что ж это такое творится-то?!

А если бы мать убили? Ведь должны были убить, Славка же сказал — машина в решето превратилась. Как бы она жила дальше? Одна в этом огромном, суетном городе… Не совсем одна, Владимир Сергеевич был бы рядом, но мать — это мать, какой бы странной она ни казалась. Была такой чуткой, ласковой, заботливой… когда папа был жив… Может, прозрела после покушения? Снова стала такой, какой была когда-то, не зря же говорила, что она должна ждать Саню, не прямо так, но — так! А она сидела в ночном клубе и пила шампанское, когда машину матери расстреливали из автоматов бандиты. Страшно… Дико!

Поначалу Светлана решила пойти к Владимиру Сергеевичу, он умный человек, может, посоветует что-то дельное. Потом отказалась от этой мысли. Все-таки это их личное, семейное дело, лично и решать его следует. Мать, наверное, скоро вернется с работы, нужно какой-то ужин приготовить. Да и самой поесть не мешало бы. Но в холодильнике было пусто. Светлана взяла деньги из ящика гардероба в комнате матери и пошла в магазин за продуктами.

Возиться с готовкой не было настроения, но и есть котлеты фабричного приготовления или куриные окорочка не хотелось. Выход был прост — парная курица на гриле. И несложно, и вкусно, особенно если нашпиговать ее чесноком. А на гарнир гречка, ее следовало отварить, а потом растопить в сковородке сало, добавить лук и слегка поджарить гречку со шкварками. Тоже очень вкусно получается. Хоть и не собиралась возиться с готовкой, а час потратила на нее. За это время узнала из телевизионных новостей, что мать ее — одна из самых компетентных сотрудниц Генпрокуратуры, которой доверяли все генеральные прокуроры, потому что в политических пристрастиях не была замечена, просто делала свою работу и добивалась серьезных успехов.

Она открыла глаза и ужаснулась — чужая комната, чужой диван, лежит на нем, укрытая одеялом, голова на подушке, но простыни нет… Боже правый, где это она?

И тут же вспомнила — квартира Малышева, ужин, водка, горькое осознание несуразной глупости, которую она совершила, слезы, снова водка… Хоть и закусывала, а все равно быстро опьянела, весь день на нервах, а вечером оказалось, что сбылись ее самые худшие предположения. И лежала сейчас, в юбке и колготках, на чужом диване… Да оно и хорошо, что в юбке и колготках…

Ну и что теперь делать? Уйти потихоньку домой? Но это будет совсем уж позорное бегство. Она торопливо ощупала себя — все в порядке. Этот Малышев очень порядочный мужчина, не воспользовался ее временной слабостью, отвел в комнату сына, уложил на диван, укрыл одеялом…

Да она и не сомневалась в этом. Потому, наверное, и расслабилась впервые за последние десять лет, позволила себе то, чего даже в своей комнате, одна, не могла позволить.

Он не только порядочный, но еще и умный, заботливый, да и симпатичный мужчина. Пьет, правда, много, но после того, что ему довелось пережить, кто же упрекнет его в этом? Упрекать, презирать легко, попробуй сам выдержать такой удар! Вот так, да, именно так.

Интересно, а как он относится к ней на самом деле? Кажется, говорил, что очень волновался после покушения, да, точно говорил. И они… были уже на ты, она называла его Володей… А он ее — Любой.

Только Хлопов мог позволить себе такое, а больше никто. Но черт побери, приятно было слышать, когда тебе говорит симпатичный мужчина просто Люба.

А что же дальше-то делать? Днем — ясно, а сейчас, ночью, или дело к утру идет? Лежать как дура на чужом диване и ждать рассвета, чтобы уйти достойно, или… Она мысленно обратилась к покойному мужу: «Игорь, тебя давно уже нет, а я устала от одиночества. Жизнь-то проходит, а что я вижу? Преступники, бандиты, говнюки всякие. Вернешься домой — а там Светка, которая и поговорить с матерью не желает… Я, конечно, виновата перед ней, я исправлюсь, ну а сейчас? Тебя же нет, Игорь…»

И показалось, что Игорь ответил ей. Он сказал, что был жестким и резким, а она — мягкой и ласковой красавицей, поэтому у них была прекрасная семья. А теперь она стала жесткой и резкой генеральшей, а мужик… не мягкий, но добрый и заботливый, интеллигентный — именно такой ей и нужен. Он с иронией отнесется к ее жесткости, промолчит, услышав резкое суждение, и она сама поймет, что была не права. Игорь не возражал против того, чтобы она жила с этим мужчиной.

Это была не мистика. Она нередко говорила с покойным мужем о мужчинах, которые появлялись в ее жизни. Игорь всегда был против. То ли и вправду покойный муж подсказывал, то ли она сама чисто психологически просчитывала варианты, но, думая, что говорит с покойным мужем, она понимала — с этим мужчиной ей не светит семейное счастье. Что бы там ни было, но как-то Игорь помогал ей. Никогда бы не осмелилась сказать об этом вслух, но в глубине души верила — помогал.

И вот теперь он одобрял ее решение. Осталось только решиться… А если Малышев не поймет ее? Это мягко сказано — не поймет. Что тогда?

Да то, что было, и останется.

И тут впервые за много лет она вдруг подумала, что выглядит, мягко говоря, непрезентабельно. По-русски — неподарочно. Костюм помятый, лицо, наверное, тоже, зубы на ночь не чистила, значит, перегаром несет… Не помылась вечером… Хоть бы духи какие были в сумочке, так духов она не признавала, считала, что главное — чистота тела. Теперь вот ни чистоты, ни духов… Что поделаешь?

Она встала с дивана, пошла в соседнюю комнату, благо квартира была такая же, как и ее, ориентировалась в темноте довольно уверенно. Вошла, подошла к дивану, на котором спал Малышев, остановилась. Глаза немного привыкли к темноте, она видела его спокойное лицо, слышала его мерное дыхание и… не знала, что делать. Тронула за плечо. Малышев открыл глаза:

— Люба? Ты нормально себя чувствуешь?

— Да, Володя. — Она присела на кровать, положила руку ему на грудь. — Я проснулась и подумала…

Он торопливо вскочил, сел на постели, а она испуганно отдернула руку.

— Может, чего-то надо, Люба?

— Я просто пришла к тебе.

— Зачем?

— Ты идиот, Володя! — раздраженно сказала она. — Зачем женщина приходит к мужчине?! Все, хватит, я ухожу домой!

Она решительно встала с дивана.

— Нет-нет-нет, Люба! — сказал Малышев, успел схватить ее за руку и усадить на диван.

— Да что — нет? Я подумала, что между нами… Извини, ошиблась.

— Нет, ты не ошиблась, просто… Ну пожалуйста, пойми меня, я… все же это не так просто, понимаешь. Я не мог даже надеяться.

— Что же ты за мужик, Володя? Мне что, самой все нужно решать, да?

— Это говорит генерал в юбке, — с улыбкой сказал Малышев. — Товарищ генерал, иди ты к черту! А женщина пусть останется, она красивая и очень мне нравится.

Он притянул к себе Воронину, прижался губами к ее губам. Они были сухими и жесткими. Но Малышев так неистово целовал их, что вдруг эти губы расцвели красивым страстным цветком, настолько страстным, что он даже удивился. А тело генеральши под серым костюмом — юбка помята, жакет тоже — вдруг превратилось в красивое женское тело, отзывчивое на ласки, гибкое и чуткое к любому прикосновению, страстно изгибающееся. К черту эту юбку, этот жакет… Она тоже так думала.

Через пять минут они оба застонали и замерли на постели.

— Я не сказала Светке, что… не приду домой…

— Я позвонил ей, сказал, что ты на задании.

— Какой ты умница, Володя…

— Извини, все так быстро произошло… У меня давно не было женщины…

— Я успела… У меня уже десять лет… Я не помылась и зубы не почистила, наверное, это ужасно…

— Я ничего такого не заметил, это было прекрасно.

— Правда? Не ври.

— Не вру. Света очень похожа на тебя, только ты…

— Мужик в юбке?

— Да нет, просто… нужно быть женщиной, и все. Я тебя отведу в косметический салон, у меня же гонорары приличные…

— Только попробуй — убью! — Она толкнула его локтем в бок. — Я сама знаю, что к чему, только не хотела…

— А теперь?

— Хочу. Ох, я же не предохранялась…

— Ну, родишь мне девочку.

— У меня уже есть девочка, я хочу парня.

— А у меня уже есть парень, хочу девочку, похожую на тебя.

— Перебьешься! Кого хочу, того и рожу.

Малышев засмеялся, она, глядя на него, тоже захихикала. Потом обняла его крепко, прижалась всем своим горячим телом, сказала-выдохнула:

— Володя, ты хоть понимаешь, что случилось?

— Вернее, с кем случилось, ты хочешь сказать? Теперь шаг вправо, шаг влево, прыжок вверх — выстрелят без предупреждения?

— Нет. Я десять лет не давала повода никому…

— Люба, ты мне очень нравишься, именно как женщина, а не как доблестный прокурор.

— Правда, Володя? Знаешь, я уже никому и ничему не верю.

— Правда, Люба. На часах половина пятого, мы еще можем… Но вначале помчались в ванную, чтобы у тебя не было никаких комплексов?

— Вот прямо так и помчались? Голыми?

— Нет, можешь костюм надеть и в нем помыться. Что-то в этом есть авангардистское.

А ведь Игорь говорил ей именно об этом. Или она подсознательно чувствовала, но не могла признаться, что это ее соображения? Она шлепнула ладонью по его груди, встала с постели и направилась к двери.

— Стой! — закричал Малышев.

Она остановилась, обернулась.

— Какая же ты красивая, Люба… — с восхищением сказал он.

Она довольно усмехнулась:

— Потому, что темно. Ты идешь, Володя?

— Я теперь думаю, не следует ли мне надеть костюм, дабы не смущать красавицу своими убогими мышцами…

— Идиот! А ну-ка бегом!

— Слушаюсь, товарищ генерал!

Воронина вышла из своей машины и в сопровождении Виктора с автоматом под рукой направилась к двери офиса компании, возглавляемой Игнатом Полевиком.

Охранники почтительно расступились, узнав, что перед ними ведущий сотрудник Генеральной прокуратуры, секретарша испуганно охнула, вскочила с кресла, но тут же села в него. Воронина махнула Виктору, чтобы остался в «предбаннике», решительно толкнула дверь кабинета генерального директора фирмы. Полевик изучал какие-то документы, увидев непрошеную гостью, встал из-за стола, но, поняв, кто к нему пожаловал, тихо опустился в кресло.

Они ни разу не встречались, но Воронина ничуть не сомневалась, что перед ней тот самый Полевик, именно таким она его и представляла себе: лощеный, смазливый говнюк, привыкший к вниманию женщин и не понимающий, как ему можно отказать.

— Я Воронина из Генпрокуратуры. Нужно поговорить с вами, Игнат Васильевич.

— Понял уже… Слушаю вас.

Видел по телевизору вчера, запомнил.

— По делу Александра Малышева.

— Ну а по какому еще делу вы стали бы врываться в мой офис? Что скажете, Любовь Георгиевна?

— Скажу вам, Игнат Васильевич, что послезавтра Мосгорсуд рассмотрит апелляцию адвоката Бородинского на приговор межрайонного суда.

— Ну и что они могут решить?

— Многое, Игнат Васильевич, многое.

Она еле сдерживала себя. Немало повидала на своем веку, с какими только извергами не сталкивала работа, но то были преступники, а этот отвратительный мерзопакостник. Воспользовавшись бедственным положением парня, приказал ему — самому! — привести на ночь его девушку! Как такое возможно? И не просто девушку, а ее родную, единственную дочь!

Знала, что возможно, понимала, что сама во всем виновата. И от этого злость в душе становилась еще сильнее. Она ведь хотела, чтобы парня просто выгнали с работы, чтобы он оказался на мели, а получилось — чуть не опозорила свою собственную дочь, едва не испоганила ей жизнь! Что бы с ней было, если б встречалась не с Александром Малышевым, а с обычным парнем?! Да все, что угодно, могла бы от безысходности руки на себя наложить!

А он сидит в своем офисе, в дорогом костюме, наодеколоненный, руководит фирмой, в то время как Малышев страдает на зоне! Как она ненавидела этого говнюка с фамилией Полевик!

— Я вас не понимаю. Решат — ну и пусть решают, мне-то какое дело?

— Вас это касается самым серьезным образом.

— А конкретно?

— На ваш магазин, где в то время дежурил Малышев, было совершено нападение. Но вы отказались от помощи милиции, сказали, что это просто недоразумение, сами разберетесь. Уголовное дело по факту нападения на магазин не было возбуждено, согласно вашему желанию. Так?

— Так, ну и что?

— На суде вы не сказали об этом и о том, что, воспользовавшись ситуацией, домогались девушки Александра Малышева, за что, собственно, и пострадали. Так?

— Не сказал, мы с ним договорились по-хорошему. Он молчит об этом, я молчу о нападении на магазин и огромных убытках.

— А если бы сказали, судьи бы дали ему максимум год условно, да и то вряд ли. И что же мы имеем? На магазин было совершено нападение, которое вы не стали афишировать. Малышев в этом не виноват, но если не заводить уголовное дело, можно его шантажировать. Не вы ли сами организовали это нападение, а? Чтобы прибрать к рукам девушку Малышева?

— Я? Да ничего подобного! — возмутился Полевик.

Но в глазах его затаился страх. Он прекрасно понимал, с кем разговаривает. Президент прислал ей телеграмму, вся страна возмущена покушением, Генпрокуратура на ушах стоит, разыскивая преступников, и уже кого-то нашли!

— А факты свидетельствуют о другом. В УВД есть данные о нападении на магазин. Малышев поступил очень благородно и по отношению к своей девушке, и по отношению к вам — он ничего не сказал. Пора бы вам отплатить той же монетой.

Бульдозер, да просто танк с полным вооружением против него… Раздавит, сровняет с землей, разорвет на части — и не заметит! Ну и что тут делать?

— Хорошо, Любовь Георгиевна, я виноват, я готов… Что нужно сделать?

— Написать заявление, что не имеете претензий к Малышеву Александру Владимировичу.

— А как я объясню его поведение? Он же избил меня!

— И правильно сделал. Между нами — если бы я раньше узнала об этом, вас бы не просто избили за такие дела! Придумайте что-нибудь. Упали с лестницы, попали в автокатастрофу и решили подставить сотрудника, которого недолюбливали на излишнюю самостоятельность.

— И меня посадят? За то, что организовал…

— Малышев не будет требовать компенсации. А нет заявления — нет и дела.

— Вы гарантируете?

— Я бы посадила вас с большим удовольствием, есть на то причина. Организация нападения на собственный магазин, с тем чтобы принудить девушку к сожительству, — это уже серьезная статья. Ну да черт с вами. Сделаете все, как надо, останетесь на свободе. Гарантирую. Знаете почему? Не хочу позорить имя своей дочери.

Полевик криво усмехнулся. Имя дочери! А имя его жены, если дело приобретет огласку, как будет выглядеть? Да при чем тут имя? Что она ему скажет, когда узнает обо всем этом?!

— Хорошо, я согласен. Прямо сейчас писать заявление?

— Прямо сейчас. Я отвезу его адвокату Бородинскому.

— А что… писать?

— А то и пишите, Игнат Васильевич.

— Но… я просто откажусь от своих претензий, а потом, на суде, если спросят, обосную их. Каким-то образом… придумаю.

— Попробуйте только не придумать!

— Ладно…

Полевик достал из ящика стола листок бумаги, принялся писать. Воронина внимательно смотрела на него. Он размашисто подписался, придвинул листок Ворониной. Она внимательно прочитала его заявление, удовлетворительно кивнула и встала со стула.

— Не пытайтесь перехитрить меня. Я сделаю то, что сказала, слово свое держу. Но если возникнут проблемы — не обижайтесь, Игнат Васильевич.

Полевик согласно кивнул, он и сам прекрасно понимал это. Воронина сунула листок в сумочку и, не прощаясь, пошла к двери.

В машине она позвонила адвокату Бородинскому, тот готов был встретиться с ней прямо сейчас. Вот к нему она и поехала, чего же откладывать важные дела на потом? А более важного дела, чем освободить сына Малышева, для нее сейчас не было. Глядя из окна «Волги» на сырые, угрюмые московские дома, она улыбалась, вспоминая минувшую ночь. И утро. Это ж надо — погладил ее юбку и жакет, и кофе сварил, и завтрак приготовил! И все было так естественно, как бы само собой разумеющееся. Да и правильно! Ей на службу, она устала, а он дома сидит — нормальный расклад. А если ему нужно будет на службу или еще куда идти — она вскочит, погладит ему все, что нужно, и завтрак приготовит! Именно так она и представляла себе семейную жизнь, все делать вместе, нет мужских и женских обязанностей, кто что может, тот и делает!

Правда, она совсем не умела готовить, а Володя в этом деле преуспел, Светка же говорила, да и сама уже знала, что готовит он отлично. Что же, мужик будет стоять у плиты? Да это не обязательно, он может руководить процессом, а она ему помогать станет — картошку почистить, зелень порубить, пусть только командует. Вот и никому не обидно.

А как здорово! И даже самой интересно стало что-то приготовить под руководством Володи. Да и Светка может участвовать в этом, и его сын, когда вернется… И сядут они потом за стол дружной семьей… Это же просто идиллия!

Господи, не дай разрушиться этому союзу! Столько ведь трудностей пережила и пришла к простому и понятному выводу — хорошо готовить под командованием того, с кем… хорошо. Еще вчера днем она, генерал Генпрокуратуры, и подумать не могла об этом. А сегодня… хотелось!

И тогда была поздняя осень, холодный ветер срывал с деревьев последние листья, и они ползли, тихо шурша, по асфальту, пока ни упирались в препятствие или лужу, и замирали. Поневоле приходило на ум сравнение со старостью и смертью, ибо летом Москва напоминала дородную красавицу в пышных одеждах аллей и парков, не юную, но еще ого-го какую женщину (это Саня придумал такое сравнение). Но вот прохудилась ее одежда, разлетелась истлевшими клочками по ветру, и обнажилось дряхлое тело столицы — стены домов обшарпаны, увядшие газоны замусорены пивными банками и пластиковыми пакетами… Старуха!

— Ну вот скажи мне, чудак-человек, а как ты дальше собираешься жить? Весь век в охранниках сидеть? В следующем году тебе восемнадцать стукнет, в армию заберут!

— Я готов. Между прочим, приписан к ВДВ.

— А я не готова!

— Хорошо, тогда поступлю в институт.

— Интересно, в какой же? — ехидно поинтересовалась она. — Уж не в МГУ ли?

— Нет, туда сложновато будет. В какой-нибудь педагогический.

Они сидели в обнимку на лавочке на Гоголевском бульваре, она собралась проводить его до работы, но Саня отказался. После того как услышал ее разговор с Полевиком, не хотел, чтобы она провожала его. Наверное, Полевик зачастит в этот магазин, он мужчина самоуверенный, отказов не терпит, и Саня не хочет конфликтовать с хозяином. Время до начала его ночной смены еще есть, можно и на лавочке посидеть.

— Хочешь стать педагогом?

— Нет, журналистом. У отца есть связи в газетах, на радио и на телевидении тоже. Буду учиться и подрабатывать. Получу диплом, с работой проблем не будет. Может, какой-нибудь звездой стану к тому времени. Шоу на телеканале буду вести. От поклонниц отбоя не будет.

— Я тебе дам поклонниц!

— Ага, испугалась?

— Да ничуть! Ты просто балабол, Саня!

— А я тебе докажу обратное. Представь себе, иду по улице, а вдоль дороги стоят несчастная, брошенная мужем Шарон Стоун, издерганная Деми Мур, на которую Брюс Уиллис не обращает внимания, неудовлетворенная Наоми Кемпбелл, ну что можно ждать от пацана Макалея Калкина? Ким Бессинджер, замученная очередным братом Болдуином, от которого не знает, куда деться. И Король Буке, и Брук Шилдс, и наши всякие там… Стоят и говорят: «Шоумен Малышев, обрати на нас внимание! А ты вся трясешься от страха — вдруг да и обращу? А я важно так говорю: «Успокойтесь, девочки, у меня есть Светланка, она лучше всех вас, вместе взятых».

— Трепло ты, Малышев!

— Почему трепло? Что, я выгляжу хуже Якубовича или какого-то Шендеровича? А остальное докажу на деле.

— Сань, а мне почему-то страшно бывает иногда. Как подумаю — сейчас мы вместе, все хорошо, а что дальше?

— Будет еще лучше. Крепкая российская семья, здоровые дети, прогресс по всем направлениям.

— Ты в это веришь?

Он тяжело вздохнул, крепче обнял ее, поцеловал в щеку. А она теснее прижалась к нему, так и сидели на холодном осеннем ветру и молчали.

— Знаешь, Светланка, это и хорошо, что все у нас так запутанно и неопределенно, — сказал Саня минут через пять. — В смысле конкретных бытовых деталей. Мы все решим, главное — у меня есть ты, и ради тебя я готов на все. Хоть грызть гранит науки, хоть… зарабатывать большие деньги для тебя. Способ я найду, да его и не надо искать.

— Я боюсь тебя потерять, Саня…

— Как ты себе представляешь это?

— Вдруг тебя не станет рядом, и я… не смогу выдержать, вот чего я боюсь, понимаешь?

— Куда же я денусь? Уйду в армию? И ты не дождешься?

— Армия тут ни при чем, что-то другое… Ну вот боюсь, и все, понимаешь?

Он снова поцеловал ее.

— Глупая ты, Светланка… Всегда страшно, если все очень хорошо. Потому что потом возникнут сложности, таков закон жизни. Но мы их переживем, потому что любим друг друга, и все дела.

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Ох, Саня, мне бы твою уверенность.

Малышев лежал на кровати, смотрел в потолок и напряженно размышлял, стоит ли делать то, на чем настаивал Диван. Сегодня днем тот расписал предстоящий побег в деталях, получалось вроде бы толково. С его физическими возможностями и с кусачками, которые прихватил с собой Диван, может получиться. А дальше что? Ну увидит Светланку, попрощается с ней… Потом ведь все равно поймают. И тогда уж прокурорша точно уничтожит его.

Но жить и чувствовать, что теряет свою любимую, без которой жизни себе представить невозможно, чувствовать и ничего не делать — это разве лучше? Пусть загнется в зоне строгого режима, да хоть в душе будет жить ощущение, что сделал все возможное.

Ну раз уж так получилось, видимо, не дано жить долго и счастливо. Одному ему такое предначертано? Да нет, понятно, ну и что ж тут огорчаться?

Светланка сама не раз говорила ему, что не выдержит долгой разлуки, не хотела даже, чтобы он в армию уходил, надеялась упросить мать, чтобы та оставила его служить в охране Генпрокуратуры. Он даже слышать об этом не хотел. Во-первых, не следует просить ни о чем ее мать, которая просто враг им, во-вторых, внутренние войска не для него. Два года подождет, и он вернется, и сделает для нее все, что может.

Но то армия, а тут колония, не два, а три года, и вернется не героем-десантником, а бывшим зэком. На работу потом трудно будет устроиться, разве что идти к Вадиму. Но с его делами на свободе долго не протянешь. И нужно ей, красавице студентке, ждать три года такого парня, когда другие…

Каждую неделю… колбасный король… Да они ж не дремлют, падлы! Мало им певичек всяких, звездопопок убогих, на улицах высматривают симпатичных девчонок и пытаются затащить в свои навороченные тачки. Про Берию такое говорят, так он один был такой любитель женщин, а теперь их чертова прорва!

Вспомнилось…

Бромчик вошел в кабинет, остановился у стола, растерянно моргая белесыми ресницами.

— Ну вы даете, Любовь Георгиевна… — пробормотал он.

— Что вы хотите этим сказать, Павел Григорьевич?

Бромчик растерянно пожал плечами:

— А что тут скажешь? Вы прямо как… кинозвезда. Совсем другой стали, Любовь Георгиевна.

— В чем? — спросила она, делая вид, будто не понимает подчиненного.

— Да во всем. Хотите честно?

— Хочу.

— Были начальником, а теперь просто очень красивая женщина. Конечно, и начальник, но совсем другой. Такому подчиняться — одно удовольствие. Приятно даже.

— А раньше, выходит, было неприятно?

— Нет, раньше подчинялся как начальнику, ну, вы понимаете, а теперь совсем другой компот.

— То есть раньше вы меня женщиной не считали, так следует понимать? — допытывалась Воронина.

После недолгой паузы Бромчик осторожно сказал:

— Так вы же сами этого хотели.

— Спасибо за откровенность, Павел Григорьевич. А теперь к делу. Пожалуйста, оформите мне документы на инспекционную поездку в Дорохинскую колонию. Это раз. Проследите, чтобы документы на препровождение осужденного Малышева были доставлены в колонию вовремя. Я хочу проследить за этапированием его в Москву, завтра будет рассмотрена апелляция адвоката.

— Парня освободят?

— Я надеюсь.

— Любовь Георгиевна, у меня есть предложение по этому поводу. Парнишке предстоит служить в армии, а что, если взять его в наш спецназ? До сих пор не могу забыть морды двух телохранителей, которых он отделал. Такой кадр погоды не испортит.

— Подумаем, Павел Григорьевич, у нас впереди еще суд. Вам там выступать обвинителем.

Бромчик недовольно поморщился.

— Ведите себя естественно, как совесть подсказывает. И все будет нормально.

— Понял, Любовь Георгиевна.

— Свободны, Павел Григорьевич. О документах позаботьтесь немедленно.

Через час Воронина позвонила Малышеву:

— Володя, ты еще дрыхнешь?

— После такой ночи… А что, Люба?

— Сорок минут тебе на сборы, я заеду, двинем во Владимир. И не болтай по телефону лишнего, понял?

— Так точно, товарищ генерал!

Она положила трубку, довольно усмехнулась. Какая это была ночь, Господи! Что они только не вытворяли на его диване, потом в ванной, потом опять на диване! Часа в три только уснули, обнимая друг друга, а утром Володя даже глаза едва открыл, когда она вскочила с дивана.

— Прости, Любаша… я не могу тебе приготовить кофе, — пробормотал он. — Это выше моих сил.

— Я сама тебе приготовлю, Володя! — сказала она, целуя его в щеку.

— Кофе? Нет, не надо, я хочу еще немного поспать, извини, но ты сумасшедшая женщина…

А она чувствовала себя превосходно и в чужой квартире ориентировалась легко и свободно. Впрочем, она уже и не казалась чужой, эта квартира, привыкала потихоньку. Они ведь договорились, что когда Александра освободят, она поселится тут. А ребята будут там. Это просто и понятно — Володе дорога его квартира, а ей все равно где жить. Никаких особых чувств к собственной квартире она давно уже не испытывала — ну место, где она может переночевать, поужинать, если дочка приготовит, — и все.

Светлана позвонила вчера, сказала, что добралась домой нормально, ложится спать. Она там хозяйка, и пусть они вдвоем живут… Да, конечно, пусть. Им, молодым, нужно пространство, чтобы жить вместе, любить друг друга. Это же так прекрасно! Ну вот и ладненько.

Когда вчера шли к дому Володи, Светлана рассказала о том, как однажды Александр побил солидного телохранителя и даже стекло «мерседеса» разбил, требуя, чтобы его наглый хозяин вышел и встал на колени перед ее дочкой. Она еле утащила его от этой машины, хозяин хоть и перепугался, но мог и стрельбу открыть, они же все ненормальные, такие любители женщин.

Это ж надо — требовать такое! Она тотчас же спросила, запомнила ли Светлана номер машины; да, конечно, нет, испугалась до смерти. Но парень-то был каков, а? Молодец!

Чем больше она думала о Малышеве-младшем, тем больше уважала его. Ну все, хватит лишних мыслей. Бромчик сделает нужные документы, они с Володей поедут во Владимир, вернее, в Дорохин, проследят, чтобы Александра немедленно отправили в Москву. А завтра начнется разбирательство. И пусть только бизнесмен Полевик не сдержит своего слова!

«Бойтесь данайцев, дары приносящих», — любил повторять отец. Вот эта присказка и обрела реальные очертания. Из карцера да в «больничку», на кровать с одеялом и простыней. Из мрачной, холодной бетонной клетки — в теплое помещение. С чего бы это? А там Диван с опухшей мордой. Опухоль быстро сошла, могли бы и выпроводить, но ребра сломаны. Так ли это? Вряд ли. Судя по тому, как он наносил удары Ильясу, — в порядке у него были ребра, просто нужен был рядом с ним этот паскудный провокатор. А вернее — нужен был повод, чтобы продлить ему срок. Не получился побег, спасибо Ильясу, получилось другое. И кому какое дело, что на кусачках нет его отпечатков пальцев? Да и откуда они у него могли взяться, если приведен был из карцера? Но что-нибудь придумают, они ж мастера на эти штучки, а он не станет оправдываться. В такой ситуации оправдываться — самого себя не уважать.

Малышев ходил от стены к двери — четыре шага туда, четыре обратно. Холода он не чувствовал, холод был в груди — черная пустота безысходности. Он смотрел на сырые стены отрешенным взглядом и не мог понять: почему в мире так много подлых людей? А с виду все были нормальные. Воронина — большой начальник, явно не дура, но приказала начальнику колонии… Да и тот не дурак, семья у него большая, должен же понимать, что нельзя человека уничтожать ни за что. Про Дивана и говорить нечего, считал его другом, помогал…

А бандит Бадя оказался настоящим, порядочным мужиком. Он, конечно, тупой, но честный. Если считает человека другом — пасть порвет за него любому, что и доказал, избив ночью Дивана. Ильяс и другом-то не был, но понял, что к чему, пытался помочь. Нормальный мужик, да и попал за похожее дело — стукнул ножом козла, который заигрывал по пьяни с его женой. А та, видать, тоже перебрала, кокетку из себя строила, вот Ильяс и не выдержал.

Жив он или нет? Прежде всего хотелось, чтобы выжил, жена мужика раскаялась, ждет не дождется мужа, дети у них. Ну и его судьба, вернее, новый приговор во многом зависит от этого.

Стена — дверь, стена — дверь, пусто и холодно в груди. О Светланке он почти не думал. Решил для себя, что она потеряна раз и навсегда. Теперь недавние планы казались полной чушью — побег, романтическая ночь перед арестом…

Он повзрослел за последнюю ночь лет на десять. Светланка разом вдруг отлетела куда-то в дальние края, где все хорошо, люди нормальные, а если и не очень, так он легко мог поставить их на место. Это было давно, в какой-то другой жизни. В этой все другое. И Светланке в ней просто нет места.

Стена — дверь, стена — дверь… Даже с отцом не хотелось уже встречаться. Он тоже остался в другом мире. Хороший человек, но… ничем не может ему помочь. Значит, нужно самому терпеть, стиснув зубы, терпеть, чтобы потом, когда выйдет на волю, со всеми рассчитаться по полной программе.

Отныне только ради этого он будет жить, бороться за свое существование, терпеть…

Шум за дверью отвлек его на мгновение, Малышев отошел к стене, где вверху было маленькое оконце с решеткой, прижался к ней спиной. Идут предъявлять обвинение? Ну ладно, послушаем. Главное — жив Ильяс или нет.

Дверь открылась, и в клетку уверенно шагнула… Мать Светланки! Вот так новость! Сама приперлась проконтролировать, как продвигается дело, которое она задумала?

— Здравствуй, Александр. Василий Иванович, не могли бы вы оставить нас наедине.

— Помилуйте, Любовь Георгиевна! Этот парень способен на все, что угодно.

— Пожалуйста, я прошу вас — закройте дверь! — жестко приказала Воронина.

Начальник колонии со вздохом выполнил ее приказ. Дверь с лязгом захлопнулась, в карцере остались только они — прокурор и осужденный.

— Тебе привет от Светланы и от отца. Мы приехали вместе с Владимиром Сергеевичем, но его не пустили в карцер, это естественно. Что ты натворил тут? — строго спросила Воронина.

— Ничего, Любовь Георгиевна, — спокойно ответил Малышев.

— Но руководство колонии собирается завести против тебя новое уголовное дело!

— Это их право.

— Александр, я приехала сюда, чтобы перевезти тебя в Москву. Завтра будет рассмотрена апелляция твоего адвоката, есть надежда на твое освобождение. Но теперешняя ситуация…

— Я вам не верю.

— Почему? Это я добилась твоего перевода в лазарет!

— Не сомневался в этом.

— Расскажи, что там случилось. Прошу тебя, это очень важно для принятия решения. Владимир Сергеевич ждет в комнате для свиданий, он очень волнуется.

— Вам я ничего не стану рассказывать. Вы и сами все прекрасно знаете, а отец… мне жаль, что он связался с вами. Наверное, совсем спился… Жаль.

— Александр, как ты можешь?! Черт побери, ты же не враг себе?!

— Я враг вам, потому что люблю Светланку. И вы мне тоже враг. Я не хочу с вами разговаривать. Пусть шьют новое дело, пусть назначают новый срок. Все идет так, как вы и задумали.

Воронина подошла к двери, стукнула в нее, вышла в коридор.

— Я должна поговорить с пострадавшим, — заявила она начальнику. — Немедленно!

— Любовь Георгиевна, это невозможно, он плохо себя чувствует… — сказал Осинин.

— Я сама определю, как он себя чувствует. Вперед, Василий Иванович!

Осинин качнул головой, но вслух не осмелился выразить свое возмущение. Да какое там возмущение — ненависть к ней и зэку, за которого просила! Она выполнила свое обещание, но родственник не добрался до его колонии — был убит при попытке к бегству. Может, она тут и ни при чем, но он во всем винил именно ее. Не позвонила бы со своей просьбой, он бы тоже ни о чем не просил, глядишь, родственник был бы жив. А теперь что ж… Кто-то должен ответить за его гибель! А тут и гадать нечего — тот, о ком она просила, и ответит. И все будет законно, комар носу не подточит. Решил и сделал. Получилось не совсем так, но тоже годится. Не ждал, что она сама тут же примчится, никак не ждал. Откуда только узнала о том, что случилось в лазарете?!

— И подготовьте Малышева к отправке в Москву, — приказала она.

— Не много ли берете на себя, уважаемая Любовь Георгиевна, — недовольно сказал Осинин. — Он в карцере.

Воронина остановилась, в упор посмотрела на начальника колонии:

— С этим будем разбираться, немедленно. А сейчас у вас на столе лежат документы ГУИН. Вас они не убеждают? У меня есть и другие доводы. Местный спецназ готов помочь мне выполнить предписание. К тому же я, как вы могли понять, имею санкцию на полную инспекцию колонии и немедленно встречусь с пострадавшим. Есть еще вопросы?

— Нет. Я готов, так сказать, полностью содействовать… — пробормотал Осинин. — Возможно, мы погорячились с определением степени виновности Малышева.

— Вот это мы и решим.

Спустя десять минут она была уже в больничной палате, присела на койку к осужденному Шамсутдинову.

— Ильяс Вагитович, я Воронина, следователь Генеральной прокуратуры, осуществляю надзор за исполнением наказаний.

— Здравствуйте, гражданин прокурор…

— Расскажите, что было в лазарете, когда на вас совершили нападение?

— Я ничего не помню…

— Ильяс Вагитович, вас сегодня же переведут в другую колонию. Можете не опасаться мести со стороны начальства, это я гарантирую.

— Переведут?

— И я помогу вам с досрочным освобождением. Мне нужны факты.

— Только пусть переведут, ладно? — Ильяс с опаской посмотрел на начальника колонии. — И побыстрей, гражданин прокурор…

— Я обещаю.

— Думай, что болтаешь, Ильяс! — не выдержал Осинин.

— Ну что тут сказать? Диван уговаривал Малыша, то есть Малышева, совершить побег…

Чем дольше он говорил, тем суровее становилось лицо Ворониной, а начальник колонии резко сник. Он уже не вмешивался в разговор и смотрел себе под ноги.

— Я не понимаю вас, Василий Иванович! — жестко сказала Воронина, упершись немигающим взглядом в лицо начальника колонии. — Так против кого же вы собираетесь открыть новое дело и на основании чего?!

— Раньше он молчал, у нас были все предпосылки думать, что удар нанес Малышев… — пробормотал Осинин.

— Я никогда такого не говорил! — возразил Ильяс.

Осинин растерянно развел руками. Потом прижал их к груди, умоляюще посмотрел на Воронину:

— Любовь Георгиевна, простите, тот молчит, и этот молчит, тот здоровый, я и решил…

Ильяс взирал на это с искренним изумлением. Чтобы суровый начальник, царь и бог этой зоны, так извинялся, и перед кем — перед бабой!.. Такого он и представить себе не мог.

— Василий Иванович, я прощаю вас, не стану возбуждать служебного расследования, вы понимаете?

— Спасибо, Любовь Георгиевна, премного вам благодарен.

— Но надеюсь, что истинные виновники этого происшествия понесут заслуженное наказание. Малышева немедленно отправьте в Москву, документы у вас на столе. Шамсутдинова временно препроводите в СИЗО.

Осинин мог бы возразить, но кому? Генералу Генпрокуратуры, которой сам президент прислал телеграмму… Таким людям возражать не стоило, тем более что сам лопухнулся. Все могло быть намного хуже.

Черная «Волга» мчалась по вечернему шоссе к Москве. Уже стемнело, накрапывал дождь. Машин на трассе Владимир — Москва было немного, дистанция в тридцать — сорок метров была вполне комфортной для водителя.

Воронина дремала на переднем пассажирском сиденье, Малышев устроился на заднем сиденье. Она специально так решила, от охраны отказалась, но водитель все же был пока что чужим человеком, если бы она сидела рядом с Малышевым, запросто могла задремать у него на коленях, а этого не следовало делать, никто не должен знать об их близких отношениях. Пока.

И на переднем сиденье можно было подремать, а вот когда вернутся в Москву… Она не ляжет спать, просто сядет на диван, включит телевизор, обнимет своего мужчину и так покемарит минут двадцать. А он обнимет ее и будет рядом, вот и все, что нужно ей для того, чтобы восстановить силы. Пусть он будет рядом, и правда ведь, дело не в деньгах и даже не в сексе. Стремление быть рядом с человеком, что-то делать для него — это и есть, наверное, любовь. Не только быть, но и чувствовать, что он тоже рядом всегда, невзирая на всякие проблемы.

А потом позвонит Светке, она прибежит, и они вдвоем будут помогать «шеф-повару» готовить ужин. Картошку чистить или зелень рубить на мелкие кусочки… Это же так просто, банально, буднично, но так прекрасно, ибо это — семья! Наверное, его бывшая жена имеет теперь много денег, может себе позволить всякие фитнесы, дорогие покупки, поездки, но у нее нет главного — семьи. Нет и никогда не будет. Хорошо, что она ушла от Володи, хорошо, что он не простил ее, когда попыталась вернуться. Каждому свое. Теперь у нее есть он, и есть дружная, симпатичная семья. Александр со временем простит ее, и все будет еще лучше. Как соберутся вчетвером, хоть в московской квартире, хоть на даче, как устроят пир! И кто им еще нужен? Впрочем, если придут гости, они не помешают. Пусть завидуют, какая у нее семья!

Назойливый звук мотора отвлек ее от сладких грез, да и от дремоты избавил. Синяя иномарка стремительно догоняла «Волгу». Конечно, может быть, бизнесмен стремился поскорее добраться в Москву, но впереди было немало других иномарок, и все они ехали со скоростью примерно сто километров в час, не приближаясь к передним и не удаляясь от задних машин. А эта решила во что бы то ни стало догнать их… Зачем?

— Гена, прибавь скорость! — приказала она водителю.

Тот выполнил просьбу, иномарка тоже увеличила скорость.

— Что случилось Лю… Любовь Георгиевна? — спросил Малышев. — Какие-то проблемы?

— Возможно. Володя, ляг на сиденье, приоткрой правую дверцу. Быстро, быстро, я сказала!

— Хорошо… — озадаченно пробормотал Малышев. — Но я на такой скорости не могу прыгать из машины.

— Гена, когда догонят, резко тормози носом к кювету и выпрыгивай из машины следом за мной. Понял?

— Вы думаете, Любовь Георгиевна…

— Я чувствую, Гена!

Синяя иномарка поравнялась с ними, из открытого окна машины высунулся ствол автомата. Гена резко затормозил, прижимая «Волгу» к кювету. Автоматная очередь прозвучала очень резко, будто стреляли над ухом, но все пули ушли перед «Волгой».

— Володя, Гена, прыгайте в кювет и затаитесь! — крикнула Воронина и сама выпрыгнула из машины.

Иномарка догнала впереди идущую машину и резко развернулась, свернув к центру шоссе. Длинная автоматная очередь прошила салон «Волги», а потом последовал выстрел из гранатомета. «Волга» подпрыгнула на месте, оранжевое пламя заплясало в салоне машины.

Другие автомобили, мчавшиеся следом за «Волгой», испуганно тормозили, а синяя иномарка, махнув на полосу встречного движения, помчалась обратно к Владимиру, а мгновением позже свернула на проселочную трассу и исчезла из виду.

Ильяс вышел из палаты в сопровождении надзирателя, не сомневаясь, что его отправят в СИЗО, а оттуда в другую колонию. Но в коридоре его ждал сам начальник Осинин.

— Что, падла, думаешь легко отделаться за свой базар?! — крикнул он.

— Гражданин начальник, я только сказал правду.

— А кто тебя просил говорить ее? Я же предупредил — молчи, и все будет в норме! Я предупредил тебя?!

— Но прокурор хотела знать правду, я не мог…

— Теперь сможешь!

Резкий удар в лицо свалил Ильяса на пол. Осинин с остервенением принялся пинать ногами поверженного.

— Тварь! Думал, эта сучка поможет тебе? Она уже никому не поможет, понял? Встать!

Ильяс с трудом поднялся на ноги.

— Я не понимаю, гражданин начальник…

— Поймешь, тварь ничтожная, скоро все поймешь! Я тебе устрою веселую жизнь, и твоему корешу тоже. В карцер его! К Малышеву, пусть спят вдвоем на одних нарах, как гомики!

В коридоре появились два конвоира с автоматами. Ильяс заложил руки за спину и, с трудом передвигая ногами, пошел вперед. Он ничего не понимал.

Тесная бетонная клетка была никак не предназначена для двоих. Откидные нары еще не выскочили из стены, Ильяс просто сел у двери, дрожа от холода.

— Тебя-то за что? — спросил Малышев.

— А тебя почему не отправили в Москву? Я сам слышал, прокурорша приказала — немедленно.

— Чушь все это, Ильяс.

— Нет, не чушь, Малыш! Я рассказал ей все, как было. Ты бы видел начальника — прямо весь затрясся от страха, стал умолять: мол, ничего не знал, все исправит… А она приказала — меня в СИЗО, потом в другую колонию, чтоб он не доставал, а тебя — в Москву. Она мне обещала досрочку.

— И ты поверил? — усмехнулся Малышев.

— Поверил. Она с ним знаешь как говорила? Как надо, понял? Он готов был на колени перед ней встать, этот собака Осинин. А теперь меня сам ударил и сказал — эта сучка никому уже не поможет.

— Так прямо и сказал про Воронину?

— Так и сказал и ударил. У меня и так голова болит, а он — в карцер. Потому что правду ей сказал. Холодно тут…

Малышев шагнул вперед, назад, нервно сжал кулаки.

— Значит, ты думаешь, она действительно хотела мне помочь? И тебе тоже?

— Понятное дело. Да нормальная баба, я ей поверил на все сто. Башка раскалывается… прямо круги перед глазами… Слушай, Малыш, есть только один способ не выполнить ее приказ, понимаешь, да?

— Грохнули?

— Ну. Она ж сказала, что истинный виновник должен быть наказан. Диван. Как его накажешь? Заложит начальника, он же гнилой. А нет ее — и все получится, как он задумал.

— Считаешь, это Осинин все затеял? А на хрена ему это? — с тревогой спросил Малышев.

Ильяс кивнул, он прислонился спиной к бетонной стене, закрыл глаза. Пот катился по его бледным щекам.

Да, было над чем задуматься. Она действительно велела перевести его, совершенно здорового, в «больничку». А Диван оказался там… понятно почему. Бадя постарался. И тогда начальник решил устроить провокацию. Но зачем? Почему? Что против него имеет начальник?

Воронина впервые назвала его Александром, передала привет от Светланки, такого он и представить себе не мог. И она… приехала вместе с отцом, но его он не увидел, понятное дело, в карцере же сидит, какое уж там свидание! А она пришла. Завтра будут рассматривать апелляцию адвоката, может, и отменят приговор. Он не поверил ей, ничего не сказал, но она все же поговорила с Ильясом, выяснила, что произошло в палате, и приказала… А Осинин совсем озверел, сделал прямо противоположное, значит… Он же не дурак, понимал, что делает! Такое можно совершить, если Ворониной нет в живых. Но ведь отец приехал вместе с ней, значит, и обратно ехали вместе… Отца убили тоже?!

Малышев ходил по тесной бетонной клетке взад-вперед, скрипел зубами, все еще сомневаясь в правоте своих предположений. Но сомнения таяли, как сигаретный дым на спортплощадке, после игры в футбол многие курили…

И вдруг ему стало страшно. Если Воронина хотела помочь ему и ее убили, на что же он может рассчитывать? Уж с ним-то начальник сделает все, что хочет! Он даже нары сегодня не даст им, будут спать стоя, на бетонном полу не очень-то поспишь без матраса и одеяла!

А Ильяс едва держался, того и гляди, потеряет сознание… Вот дура она, эта прокурорша! Как загнать в зону — так запросто, а как вытащить отсюда — хрена с два! Да еще и отца приплела в это дело!

— Спасибо, Паша, что приехал быстро, — сказала Воронина Бромчику. — Я чертовски устала. И вся грязная. Пришлось в траве кувыркаться.

— Любовь Георгиевна, я и не надеялся, что назовете меня Пашей. У меня сегодня праздник. Думаю, обязан этим вашему спутнику, если не ошибаюсь, это Владимир Сергеевич Малышев. Владимир Сергеевич, вы как сами?

— Нормально, Павел Григорьевич.

— Не таите на меня зла?

— Ни в коем разе. Вы просто выполняли свой долг… Жаль парня, который сидел за рулем.

— Не то слово, — сказала Воронина. — Теперь вряд ли кто согласится быть моим водителем. Вторая смерть за несколько дней. Паша, я домой, устала чертовски, а ты поезжай в Дорохин, разберись со всеми делами.

— Понял, Любовь Георгиевна. Наши люди уже кое-что сделали, я прослежу за остальным. Садитесь в машину и… Вы наша гордость, простите за высокопарность, но это так.

— Спасибо, Паша. Проследи, чтобы в Дорохине все сделали как надо.

— Нет проблем, Любовь Георгиевна! Я жутко рад, что все обошлось, и вообще рад за вас.

Воронина устало кивнула и пошла к «ауди», что ждала их на обочине. Села за заднее сиденье, Малышев сел рядом. Машина резко рванула вперед, направляясь к Москве.

— Теперь ты понимаешь, Володя, с кем связался, — устало сказала Воронина. — Можешь отказаться, пока не поздно.

— Дура ты, Люба, — сказал Малышев, обнимая ее. — Я рядом с тобой всегда. Запомни это. Я лишний раз убедился, как тяжела твоя служба, и обещаю — помогу, чем могу, всегда.

Она тоже обняла его, прижалась губами к уху, тихо прошептала:

— Ты сказал то, что я хотела услышать. Обещаю, что сделаю все, что ты пожелаешь.

Малышев усмехнулся и тоже прошептал на ухо:

— Никаких «я тебе — ты мне». Будем делать то, что нам самим хочется. Я — заботиться о своей генеральше…

— А я — любить своего мужчину…

— Какая ты красивая, Люба…

— Особенно после того, как вывалялась в грязи кювета…

— Особенно после этого.

— Я хотела Светку позвать, чтобы вместе поужинать, но теперь не хочу. Завтра устроим ужин вчетвером, да, Володя?

— Да, Любаша…

— Страшно было?

— Потом. А когда все это творилось, я подчинялся твоим приказам и думал о тебе. Прыгал, катился в кювет. А потом стало страшно. Я же не супермен.

— И мне было страшно, Володя, и я думала, успел ты выпрыгнуть до взрыва или нет. И так была рада, когда ты подполз ко мне.

— А я лежал в грязи и целовал женщину, которая держала в руке пистолет…

— Приедем домой, первым делом залезем в ванну. Вместе.

— Я не возражаю.