Сердюков. Несостоявшаяся отставка министра обороны Анатолия Сердюкова, который подал президенту соответствующий рапорт с формулировкой «учитывая близкие родственные связи» (как известно, Сердюков женат на дочери премьера Виктора Зубкова), стала самым ярким эпизодом многодневного сериала «смена правительства». Оснований верить (как, впрочем, и оснований не верить) в то, что отставка Сердюкова - это действительно отставка, не было никаких. Назначение Виктора Зубкова председателем правительства лимит на сюрпризы исчерпало, и удивляться каким бы то ни было кадровым решениям Владимира Путина теперь просто неприлично.

Другое дело, что сама формулировка «близкие родственные связи» выглядит странно. Во-первых, по закону министр обороны подчиняется не премьеру, а президенту, в родстве с которым Анатолий Сердюков не замечен, а во-вторых, то, что в былые времена называлось кумовством (или трудовыми династиями), в нашей стране сегодня, мягко говоря, процветает. Новым тому подтверждением стало назначение жены министра промышленности Виктора Христенко Татьяны Голиковой на освободившуюся после отставки Михаила Зурабова должность главы минздравсоцразвития. О детях министров на топ-менеджерских должностях в госкомпаниях и говорить не приходится, таковых у нас без счета.

К тому же Сердюкову уже приходилось бывать подчиненным Зубкова: когда нынешний премьер возглавлял налоговое управление Петербурга, его зять работал в питерской налоговой инспекции номер один, напрямую подчинявшейся ведомству тестя. На этом фоне принципиальность Зубкова и Сердюкова выглядела излишне показной и какой-то ненастоящей. Можно было рассуждать о том, что таким экзотическим способом президент готовится передвинуть Сердюкова на какую-нибудь другую должность, но все оказалось еще прозаичнее. Продемонстрировав нетерпимость к пересечению родственных и служебных связей, Зубков и Сердюков просто подстраховались от возможной критики в свой адрес.

В самом деле, кто рискнет злословить по поводу зятя и тестя, если те сами проявили готовность пожертвовать карьерой одного из них ради репутации другого.

Тема родства в судьбах премьеров путинской эпохи всплывает, между прочим, не впервые. Весной 2004-го, рекомендуя Михаила Фрадкова на должность главы правительства, Путин сказал, что на него «произвело приятное впечатление» то, что младший сын Фрадкова Павел учился в Суворовском училище, а не занял «теплое местечко». Впечатление, вероятно, было настолько приятным, что старший сын экс-премьера Петр стал чемпионом России по теплым местечкам - от вице-президентства в Дальневосточном пароходстве до топ-менеджерской должности в ВТБ. Вероятно, тот же принцип сработал и в отношении Сердюкова. В российской власти ритуалы и аппаратный этикет перевешивают все остальное.

Рафтеры. 25-дневная эпопея со спасением российских рафтеров, пропавших в Китае во время сплава на реке Юрункаш, которую еще никому не удавалось пройти полностью, почти закончилась. Возможно, когда этот номер «Русской жизни» выйдет в свет, спасатели найдут и последнего туриста, Дмитрия Тищенко. Пока его поиски продолжаются, а спасенные рафтеры уже стали героями первых газетных полос и выпусков теленовостей. Вся страна теперь знает, что эти люди провели три с лишним недели в нечеловеческих условиях без еды и воды. Скоро герои вернутся на родину.

В России наших дней ремейк на ремейке сидит и ремейком погоняет. Совсем недавно Москва встречала экспедицию «Арктика-2007», торжественно покорившую Северный полюс на спускаемых аппаратах «Мир». Ни дать ни взять папанинцы двухтысячных (один из них, депутат Госдумы Груздев, собирается стать первым российским космическим туристом - и, если это получится, его можно будет называть не только папанинцем, но еще и гагаринцем).

Рафтерам из Китая тоже нетрудно найти советский прототип - солдаты с Сахалина Зиганшин, Крючковский, Поплавский и Федотов, которых в 1960 году унесло на неуправляемой барже в открытый океан, где они и проболтались без провизии 48 суток.

Но как все-таки ремейки отличаются от оригиналов! Кто рискнет назвать арктическую экспедицию депутатов или приключения рафтеров подвигом? Если люди - от скуки ли, от желания ли себя прорекламировать каким-нибудь экзотическим способом - увлекаются экстремальным спортом, к этим людям можно относиться по-разному, но об их героизме говорить не стоит. Чтобы не обесценивать сильные слова.

В интернет-кафе - две женщины категории «за сорок»; судя по мелькающим в разговоре аббревиатурам, приехали в Москву на какие-то курсы повышения квалификации. Интернет освоили недавно и девически радуются, когда волшебный «Яндекс» выдает ответ на запрос.

Смотрят они, однако, сайт по недвижимости.

- Кутузовский проспект, это где Брежнев жил. Двести пятьдесят пять тысяч, ойеоо… Да у нас дворец хрустальный за такие…

- Ну прям - дворец. А что за единица?

Мне:

- Не подскажете, единица после доллара что означает?

Смотрю: $1 255 000.

- Означает она, увы, миллион.

Женщина начинает нервически застегивать и расстегивать сумку.

- Миллион долларов. И еще двести пятьдесят пять тыщ сверху?

- К сожалению.

- А милиция куда смотрит? - спрашивает она скорее с горечью, чем с гневом. - Двести пятьдесят - такая большая наценка, как у вас это разрешают вообще?

Как скоро вместо заявления об увольнении по собственному желанию будут писать прошение об отставке?

Перебранка в блогах. Известная писательница из Перми живет в коммуналке, просит социальную квартиру: бьет сосед, глумится милиция плюс болезни, операции, возраст. Известная писательница из Москвы советует ей прекратить театр, завести адвокатов, начать сбор денег на жилье. Пермячка: «Бога у тебя нет!» Москвичка: «Войди в правовое поле!» Это диалог даже не сытого с голодным, но двух чужестранок на хорошем русском языке - настолько разные миры стоят за ними. Но почему на фоне беспомощных жалоб риторика права всегда кажется чуть ли не блатной лексикой?

Сантехник перед уходом жался и мялся. «Сколько еще?» - спросила я, взяв в руки кошелек. «Нет, мне хватит… Вы мне травки не отсыплете? - кивнул он на капроновый мешочек с лавандой. - Моя женщина в белье кладет, очень любит, я бы ее порадовал…» Пока отсыпаю, объясняет: «Я ей каждый день приношу. То игрушку, то открытку. Болеет, потому что ей скучно без меня. А скучно, потому что болеет. И детей нет, потому что болеет. Такая диалектика!»

Но как это хорошо - «моя женщина»! Поди, слушал стихи Заболоцкого в исполнении певца Муромова М. Мой сосед, впрочем, долгие годы был уверен, что это Илья Резник, и, выпимши на ноябрьские, благодарил Резника за «великий стих» прямо в экран «Рубина», подвывал «Я склонюсь над твоими коленями», вытирал кулаком дорогую мужскую слезу. Жены у него не было.

На авиабилетах стали писать после фамилии «г-н» и «г-жа». «Мишель Байстрюк, г-жа». Зачем? Пол - самая зыбкая категория, в общественных туалетах то и дело возникают казусы «Вы дверью ошиблись» - «На себя посмотрите». На Лесной улице видела поп-звезду Зверева: шел на высоких платформах, тихо жмурился, надеюсь, страдал.

Отчего же так неловко читать про состоявшийся в Лондоне благотворительный футбольный матч «команд звезд шоу-бизнеса Англии и России в пользу детей, больных лейкемией». Собрали 150 тысяч долларов - святое дело. Приехали несколько десятков русских: звезды, политики, олигархи, их жены и, наверное, подруги. Но и на самый беглый взгляд расходы на мероприятие (билеты явно не эконом-класса, отели, прием в модном ресторане) на круг значительно превышают прибыток. (Вспоминается другого масштаба русский благотворительный бал в Лондоне два года назад, роскоши фантастической; тогда олигарх, кокетливо именующий себя капиталистом-идеалистом, на пожертвованиях истеблишмента отбил миллион долларов, затраченный на волшебную ночь. Тоже «детушкам» ушло - в фонд Раисы Горбачевой, а сколько удовольствия!)

Принцип российской великосветской благотворительности «прогуляю десятку, чтоб рубль подарить» становится слишком вызывающим. Вот и билеты на матч продавались за сущие копейки, по 15 фунтов, и купили их всего 400 зрителей, часть из них - наши соотечественники. Кто же поверит, что в стране, где много таких богатых, щедрых и заботливых взрослых, умирает так много детей.

Главрыбначальник рассказывал в интервью, почему в магазинах нет отечественной рыбы. Я узнала, что у нас плохой закон, в пользу иностранцев и в ущерб отечественному промысловику, что норвежскую семгу кормят мясокостной мукой и что рыба - стратегическая безопасность страны. Потом я варила ребенку суп из тунца консервированного, мэйд ин Таиланд, и с уважением думала об уникальном начальническом таланте: сказав много, не сказать ничего. И еще о том, как хороши, как свежи были карпы в нищем советском детстве, а сейчас они успевают до того состариться в аквариуме Бутырского рынка, что стыдно рубить им головы.

Как страшно жить: елецкая газета «В родном краю» объявила конкурс «Открытка президенту», посвященный дню рождения В.В. Путина. Детям от 5 до 16 лет предлагают нарисовать поздравительную открытку для именинника. Лучшие работы будут отправлены на областной конкурс.

Странно, что проигнорировано текстовое содержание открытки. Ведь самое главное все-таки - светлые пожелания, от чистого сердца, простыми словами. Или одические рати от елецких детишек будут востребованы отдельным конкурсом? Очень хочется почитать.

Только собралась обрадоваться прецеденту - четыре года, пусть и условно, получил районный судья в Амурской области за вынесение неправосудных приговоров, - как прочитала уточнение: «Неправосудные решения по 39 гражданским делам, повлекшие тяжкие последствия в виде причинения материального ущерба государству в особо крупном размере». То есть государство опять себя отбивает. А когда же будут судить судей за причинение ущерба частным лицам, за незаконные конфискации, за неоправданно высокие сроки, за приговоры невиновным.

Дмитрию Медкову с Кубани, осужденному за убийство сестры (которая через три года оказалась живой и здоровой), сейчас выплачивает полмиллиона рублей не судья, а Министерство финансов. Снова никто не виноват, миром правят какие-то темные природные силы, ни имен у них, ни фамилий, ни должностей, ни лиц.

Федеральная комиссия признала самой патриотичной молодежь Ставропольского края. Дело не столько в неистовстве «казачьей педагогики», сколько в близости горячих регионов. Это, как говорила ставропольская знакомая, «мобилизационное чувство: здесь родина всегда в опасности».

- Остановись, я кому сказал, остановись немедленно!

На Страстном останавливаются сразу трое прохожих. Оборачиваются. Молодой человек на ходу орет в мобильник:

- Остановись, потом будет поздно! У него будет моя фамилия, обещаю!

Старуха чертыхается и, дождавшись, пока кричащий поравняется с ней, весело выплевывает:

- Папппаша!

В Амурской области 27-летняя жительница города Свободный приговорена к трем годам лишения свободы за убийство новорожденного ребенка. Свою вину в содеянном подсудимая как на предварительном следствии, так и в судебном заседании признала полностью, пояснив суду, что совершила данное преступление в связи с тяжелой жизненной ситуацией.

Женщина, уже воспитывавшая малолетнего ребенка, проживала со своим отцом и двумя младшими сестрами. 28 апреля около полуночи у нее начались схватки. Она загодя налила воды в таз и поставила его на веранду, где и родила мальчика. Когда роды завершились, молодая мама утопила ребенка в указанном тазу. Далее она, взяв лопату и таз с мертвым ребенком, пошла в огород, где выкопала небольшую яму, в которую вылила воду вместе с ребенком. Затем закопала новорожденного, вернулась в дом и легла спать.

Подсудимая ранее не была судима, не состоит на учете в психоневрологическом диспансере, положительно характеризуется по месту работы.

Убийства новорожденных их собственными матерями, увы, не редкость. Как правило, такие убийства совершают женщины опустившиеся, алкоголички. Раз в криминальной хронике мелькнул сюжет о том, как беременная дама сидела за столом в веселой компании, выпивала, затем почувствовала схватки, отлучилась в кухню, там по-быстрому родила, выбросила ребеночка в мусоропровод и спешно вернулась к столу, чтобы продолжить, судя по всему, интересную беседу.

Здесь же все не так.

Не упоминается ни склонность к выпивке, ни состояние алкогольного опьянения во время убийства. Не одна-одинешенька на белом свете: есть отец, ребенок, сестры. Работает.

Можно предположить, что убийство хладнокровно планировалось заранее. Все прошло без аффектов, криков и т. п. Приготовила таз с водой, родила, утопила, вынесла, выкопала яму, вылила туда воду с трупиком (пословица «Вместе с водой выплеснули ребенка» обрела в данном случае кошмарную буквальность). Закопала.

И пошла спать.

Может, это была защитная реакция психики: после тяжелых потрясений люди, бывает, спят чуть ли не сутками. А может, просто такой человек, такой склад характера. Задумала, сделала, пошла спать с чувством выполненного долга. Как у Платонова:

«Фома Пухов не одарен чувствительностью: он на гробе жены вареную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки.

- Естество свое берет! - заключил Пухов по этому вопросу.

После погребения жены Пухов лег спать, потому что сильно исхлопотался и намаялся».

Какая- то была «тяжелая жизненная ситуация». Может, тотальная бедность, переходящая в нищету (отец-инвалид, малолетние сестры, копеечная зарплата). Может, что-то личное (отец угрожал выгнать из дому и т. п.). Загадка. Если она не пропащая алкоголичка и вообще в своем уме, не понятно, что могло заставить эту женщину совершить то, что она совершила. И после этого спокойно уснула.

Какой бы ни оказалась отгадка, она в любом случае будет страшной.

В начале сентября сотрудники центра «Т» оперативно-розыскного управления ГУ МВД России по Сибирскому федеральному округу задержали жителя Новосибирска, выходца с Кавказа, подозреваемого в похищении человека. При досмотре у него было изъято оружие: помповое ружье 12-го калибра и пистолет ИЖ-79, а также патроны к ним. Не исключено, что подозреваемый действовал не один.

10 августа с одной из новосибирских станций технического обслуживания был похищен мастер-механик. 18 суток рабочего держали взаперти в подвале, заставляли чинить автомобили. В один из дней его привезли в Криводановку, чтобы он отремонтировал очередной автомобиль. После того как автослесарь выполнил работу, его начали избивать. Мужчина чудом вырвался и добрался до города Обь, где попросил помощи.

Сам по себе факт захвата человека в рабство сегодня, к сожалению, не очень удивляет. «Крепкие хозяйственники» (чаще всего, скажем так, южного происхождения) периодически позволяют себе подобное. С точки зрения людей (?) такого типа другой человек, если он не «свой», - не человек, а голая функция. Некий механизм, который может что-то делать: копать, таскать тяжести или, например, ремонтировать автомобили. И зачем, спрашивается, этому механизму платить за работу, когда можно его похитить, избить, запугать, запереть в сарае и кормить гнилой картошкой. Особенно эффективна эта нехитрая схема, если налажены контакты с местной милицией (а они в большинстве случаев налажены).

Обычно жертвы современных рабовладельцев оказываются в роли сельскохозяйственных или строительных разнорабочих. Но здесь мы имеем дело с новым явлением: в раба превратили квалифицированного, судя по всему, специалиста. Можно предположить, что в хозяйстве много машин, может быть, целое автопредприятие, ремонтных работ невпроворот, а тут жизнь свела с настоящим мастером, вот удача-то, и мастер становится рабом.

Если в обозримом будущем эта тенденция продолжится, российское общество столкнется с такими феноменами, как раб-инженер, раб-экономист, раб-юрист, раб-копирайтер. Или, допустим, раб-химик. А что, очень нужная профессия в определенном сегменте экономической деятельности. Рабы всякие нужны, рабы всякие важны.

В районе станции Барабинск на Транссибирской магистрали опасную травму позвоночника получила юная спортсменка. Родители пострадавшей обратились с заявлением в новосибирскую транспортную милицию, сотрудники которой приступили к расследованию чрезвычайного происшествия.

В пассажирском поезде Новосибирск-Адлер на соревнования по водному поло в Анапу следовала новосибирская команда подростков. Дети расшалились и даже к 23 часам не смогли успокоиться. Несмотря на неоднократные замечания тренера по плаванию, сопровождавшей команду, юные ватерполистки продолжали беситься. Тогда тренер сняла с ноги обувь и ударила ею шаловливую девочку 13 лет. Обувь была с толстым каблуком, который травмировал позвоночник девочки. Диагноз оказался неутешительным: перелом сегмента крестца.

В настоящее время дело передано в правоохранительные органы Новосибирска.

Большая группа детей в поезде дальнего следования - это ужасно. Особенно если ехать далеко. Особенно если это подростки.

Они орут, визжат, пищат.

Они бегают по вагону туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, бесконечно, неостановимо.

Они не просто бегают по вагону, они бегают по вагону с дикими воплями.

Они дерутся.

Они ругаются матом.

Они рассказывают мерзкие, похабные анекдоты и реагируют на рассказанные анекдоты мерзкими смешками или диким ржанием.

Они пристают друг к другу.

Они шутят на сексуальные темы.

Они разбрасывают вокруг себя мусор.

Они роняют на пол фрагменты пищи и тут же давят эти фрагменты ногами.

Они слушают при помощи плееров и мобильных телефонов, но так, чтобы всем было слышно, свою отвратительную подростковую музыку.

Они дерзят взрослым.

Они говорят ужасные, чудовищные глупости своими неприятными подростковыми голосами.

Они курят и иногда выпивают.

Они не в состоянии угомониться.

Они не понимают слов.

Они не понимают резких, грубых слов.

Им вообще все по барабану.

И измучившемуся взрослому человеку, отвечающему за это неуправляемое стадо баранов, остается только снять со своей ноги обувь и этой обувью хорошенько дать по заднице самой неуправляемой отроковице.

Конечно, ужасно, что дуреха получила такую серьезную травму. Но, право, перед нами тот случай, когда можно посочувствовать не только потерпевшему, но и преступнику.

Потому что большая группа детей в поезде дальнего следования - это ужасно.

Наркополицейские Приморья перекрыли канал поставки опия из города Артем во Владивосток и ликвидировали организованную преступную группу, специализировавшуюся на сбыте наркотика. ОПГ состояла из трех человек с четко распределенными ролями. Преступный бизнес возглавлял 38-летний житель Владивостока. Он наладил поставку опия из Артема, вовлек в незаконный оборот наркотиков двух наркозависимых лиц, собирал деньги и лично контролировал весь процесс.

Его доверенное лицо, 44-летний наркоман с многолетним стажем, исполнял роль курьера. Он закупал в Артеме опий в количестве до 50 граммов за одну поездку, а также ангидрид уксусной кислоты, необходимый для ацетилирования опия. Наркотики провозились в рейсовом автобусе. Конечным звеном преступной цепочки была 60-летняя гражданка, употребляющая наркотики с 2002 года. Именно к ней на квартиру курьер отвозил товар, а она продавала опий и ангидрид потребителям.

В настоящее время три члена преступной группы ждут суда. Им предъявлено обвинение в сбыте наркотических средств и ядовитых веществ в крупном и особо крупном размере.

Довольно трудно заняться чем-то принципиально новым в 55 лет. Тем более достичь в этом деле успехов, стать в нем профессионалом. Правда, у некоторых получается.

Рассказывают об одном пожилом японце (дело было, кажется, в 70-е годы прошлого века). Выйдя на пенсию, дедушка решил в качестве невинного хобби заняться дзенской медитацией. Прежде он был обыкновенным клерком и ничем подобным не увлекался. Но упорный и дисциплинированный дедушка постепенно втянулся в процесс, и у него стало получаться. Прошло несколько лет, и пенсионер стал одним из самых авторитетных в Японии мастеров дзен. Несмотря на возраст.

55- летняя жительница Владивостока тоже, можно сказать, победила свой возраст. Трудно представить, через что надо переступить, что в себе переломить, чтобы в такие лета подсесть на наркоту. Это ведь тот возраст, когда новых ощущений уже не хочется, наоборот, они вызывают невыразимый ужас. А вот поди ж ты.

Интересно, как эта бабушка… э-э… в общем, принимает наркотики. Внутривенно? Шарит иглой по своему старческому дряблому предплечью? Забивает косяк? Как-то еще? (Вариант нюхания кокаина отбросим как совсем уж фантастический.)

44- летний хронический наркоман, входивший в разоблаченную ОПГ, -явление тоже довольно редкое, но по уникальности оно явно не дотягивает до старушки-«торчка», вдобавок приторговывающей «дурью».

Перефразируя известный анекдот, это не ужас, а ужас-ужас-ужас.

Уголовное дело по факту убийства сотрудника милиции расследуется следственным управлением Следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации по Воронежской области.

29 августа в прокуратуру Новохоперского района поступило сообщение о том, что в приемное отделение центральной районной больницы доставлен Владимир Чеботарев, 1973 года рождения, с огнестрельным ранением в живот. В ту же больницу с огнестрельным ранением правого бедра поступил Сергей Худов, 1966 года рождения.

Проверкой установлено, что Чеботарев, Худов и их знакомые Задачин и Костин охотились на кабана в посадках подсолнечника. Худов и Чеботарев двигались по полю навстречу своим знакомым. Костин, услышав шум и предполагая, что тот создается движущимся в его сторону кабаном, выстрелил из принадлежащего ему ружья, заряженного картечью. В результате Чеботареву было причинено огнестрельное ранение в живот, от которого он впоследствии скончался. Худов был ранен в правое бедро.

Александр Костин подозревается в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 109 УК РФ («Причинение смерти по неосторожности»).

Один человек погиб, другой, возможно, останется калекой. Из-за чего? Из-за развлечения. Есть такое развлечение «для настоящих мужчин»: охота.

Отдохнуть от городской суеты. Подышать свежим воздухом. Расслабиться. Полюбоваться закатами, рассветами. Слиться, так сказать, с природой. Походить, побегать. Пострелять. И еще пострелять. Много раз пострелять. Завалить кабана. Завалить лося. Завалить медведя. Завалить Владимира Чеботарева, 1973 года рождения, сотрудника милиции.

Потом отметить это дело, что называется, обмыть трофеи. В процессе обмывания рассказывать, перебивая друг друга, охотничьи истории. В общем, охотники на привале.

Поскольку в данном случае завалили не кабана, а Владимира Чеботарева, обмывание не состоялось. Вместо водочки и историй - растерянность, тупое тягостное недоумение.

Поохотились, развлеклись. Слились с природой. Отдохнули от городской суеты. Возможно, Александру Костину теперь придется отдыхать от городской суеты довольно долго.

Что- то символичное есть в том, что Костин принял Чеботарева за кабана. Охота, когда ей предается ради развлечения городской обыватель, -занятие зверское.

В Новосибирской области сотрудники транспортной милиции задержали молодого человека, совершившего угон с целью обрести на зиму теплое место. С таким необычным мотивом преступления столкнулись сотрудники линейного ОВД на станции Карасук, в дежурную часть которого поступило сообщение из соседнего Баганского района об угоне грузового автомобиля со станции Савкино.

Злоумышленник пробрался в гараж дистанции пути, откуда угнал грузовой автомобиль ГАЗ-53, покатался на нем и бросил машину в окрестностях одноименного села.

Оперативники вычислили и задержали преступника, который пояснил, что совершил угон специально для того, чтобы сесть в тюрьму. Молодой человек 21 года был ранее судим за кражи, жил один на окраине села, не работал. Зимовать без дров и денег на оплату электричества бывший зэк не хотел. В один из вечеров парень выпивал с соседями, и в ходе разговора у него возникла идея совершить преступление, чтобы его снова направили в место лишения свободы под теплый кров с регулярным питанием. Для этого он угнал машину, а остатки бензина в бензобаке, около 40 литров, слил и продал.

В итоге возбуждено уголовное дело сразу по двум статьям УК РФ: за кражу и угон. Угонщику и вору грозит по совокупности 10 лет лишения свободы.

Для кого- то воля желанна, а кому-то от нее одни неприятности. Как, например, этому 21-летнему пареньку. Вышел он на волю, и что? Денег нет, работать то ли не хочется, то ли работы нет, а может, криминальная романтика не позволяет: «впадлу работать». Скоро зима, суровые сибирские морозы, дров нет, электричество вот-вот отключат за неуплату. Да и вообще одни проблемы. Все непонятно. Куда идти, что делать -неизвестно. Разве что с соседями выпивать.

А соседи подкалывают: что, Ванюха (Серега, Петька, Андрюха и т. п.), дров-то заготовил? Как зимовать-то будешь? Как пингвин в Антарктиде? Ну ничего, зато на воле. Да что мне эта ваша воля! На зоне-то, если подумать, получше будет. Светло, тепло, кормят. Ребята нормальные. Подъем-отбой, все по расписанию. Ни о чем думать не надо. День прошел, и ладно. Ну и сел бы опять, делов-то. Чего мучаешься.

Идея! Сесть! На зону! Туда, где, по словам киногероя, макароны дают. Чисто перезимовать. А потом обратно на волю. По весне-то оно на воле лучше будет. А сейчас надо что-нибудь этакое сотворить, отмочить, отчебучить. «Преступление совершу!»

Среди преступников, как и среди представителей других профессий, довольно много дураков. Наш персонаж относится именно к их числу. Этому идиоту не пришло в голову ничего лучше, чем совершить целых два преступления, и довольно серьезных. Все, наверное, автоматом получилось, как-то само собой. Шел, гулял, увидел машину в станционном гараже, огляделся, никого нет, сел за руль, поехал, какой же русский не любит быстрой езды, покатался по селу, как Петруша на тракторе, выехал за околицу. Чисто машинально слил бензин, чего добру пропадать, продал, деньги, наверное, пропил с теми же соседями.

Этот в высшей степени разумный, рассудительный юноша не додумался до той простой мысли, что его как рецидивиста упекли бы надолго даже в том случае, если бы он украл какую-нибудь мелочь вроде зонтика или буханки хлеба. И не подсказал никто, в том числе сердобольные соседи. Теперь будет сидеть несколько лет, судя по всему. И несколько зим. Глупость штука дорогая.

Девятнадцатого сентября на пульт дежурного ЛОВД на станции Болотное в Новосибирской области поступило сообщение о том, что на остановочной платформе Кошево грузовым поездом смертельно травмированы два пешехода. Прибывшие на место происшествия сотрудники ЛОВД выяснили, что погибшие переходили пути в неустановленном месте.

Как оказалось, пострадавшие - пожилые дачницы, 90 и 70 лет - торопились на электропоезд. Бабушки шли с участков с полными сумками урожая: у каждой было по тележке с овощами. Выходя к железнодорожному полотну, старушки решили сократить дорогу.

По словам очевидцев, одна из потерпевших была уже у остановочной платформы. Но, увидев, что подруга не в силах перетащить тележку через рельс, вернулась ей на помощь. Видимо, продуктовая сумка за что-то зацепилась, так как женщины копошились с ней в течение нескольких роковых минут и слишком поздно обратили внимание на приближающийся грузовой поезд.

В 150 метрах от места, где погибли женщины, установлен переходной настил, которым они могли воспользоваться.

Как это все до жути зримо. Две бабульки, надсадно дыша, тащат тележки с колесиками. Колесики то и дело застревают в земляных и асфальтовых неровностях, запинаются о камешки, запутываются в траве. Тяжко и муторно бабулькам тащить тележки, будь они неладны. А что делать. Урожай. Святое дело. Надо.

Ноги больные, сил нет, тележки тяжелые. До перехода далеко, туда сто пятьдесят метров и обратно столько же, далеко, тяжело, ох, тяжело. А станция вот она, совсем рядом. Пойдем, может, на переход. Ох, давай здесь перейдем, а если поезд, да ничего, видно же, поездов нет, если что - заметим. Сил нет до перехода тащиться.

И конечно, при перетаскивании тележки через пути где-то там эти проклятые колесики застряли, да еще и сумка, наверное, наклонилась или вообще упала, и урожай выкатился из нее, Нинка, ну что ты там, где ты там есть, ой, да сумку не могу перетащить, колесо застряло, ох, ну что же ты, ну давай помогу, давай, ты сюда ее тащи, а я наверх, ох, ну что ты будешь делать, упала, ничего, ничего, давай, отцепляй ее, а я потяну… Увлеклись, да и глуховаты, наверное, и не услышали поезда, а поезд - такая штука, которая не может сразу остановиться, как, например, машина, у него большой тормозной путь, и машинист ничего не может сделать, ему остается только зажмуриться…

Этим бабушкам кто-то должен был помочь. Должны были найтись люди, которые бы могли и хотели взять на себя транспортировку тележек с урожаем. Например, дети. Или внуки. Или соседи. И тогда бабушки были бы живы, пили чай с вареньем, приготовленным из того самого урожая, и вели за чаем свои неторопливые однообразные старушечьи разговоры.

Но таких людей, увы, не нашлось.

В Курской области расследуется уголовное дело по факту убийства 11-летнего сына учительницы музыкальной школы Солнцевского района Ольги Глотовской.

По версии следствия, 29 августа около 22 часов 41-летний житель деревни Зуевка Солнцевского района Олег Глотовский, находясь в состоянии алкогольного опьянения, предложил своей жене Ольге совершить убийство ее малолетнего сына. Супруги считали, что мальчик растет непослушным и мешает им нормально жить. Глотовский грозился бросить женщину, если та не согласится с его замыслом. Глотовская нашла сына на улице в компании друзей, привела его в дом и оставила наедине с мужем. Глотовский стал наносить пасынку заранее приготовленными молотком и двумя ножами множественные удары по туловищу, шее и голове. Смерть мальчика наступила от обильной кровопотери, множественных (более 50) колото-резаных ран тела.

После совершения убийства Глотовские положили труп мальчика в мешок, вынесли в сад, расположенный за двором дома, и спрятали в кустах малины. Вернувшись в дом, Ольга Глотовская смыла следы крови на полу в зале, вымыла молоток и ножи.

По данному факту прокуратурой Солнцевского района возбуждено уголовное дело по ст. 105 ч. 2 п. «ж» УК РФ («Убийство, совершенное группой лиц по предварительному сговору»). Супруги Глотовские задержаны и с санкции суда заключены под стражу. В ходе следствия проверяются обстоятельства и мотивы нанесения Олегом Глотовским телесных повреждений 16-летней дочери Ольги Глотовской, после чего его действиям будет дана правовая оценка.

Сухой язык милицейских сводок иногда поражает. Такие бездны порой разверзаются за этими скучными канцелярскими оборотами.

Вот, например, слово «предложил». Простое, безобидное, в сущности, слово. Один человек что-то предложил другому. Например, муж предложил жене убить ее сына.

Как он сделал это предложение? Каким был этот разговор? Какие слова он говорил? Трудно себе это представить, даже невозможно. Слово «предложил» переводит всю ситуацию в плоскость театра абсурда, и диалог представляется примерно таким.

Муж: Жена, предлагаю совершить убийство твоего сына. Твой сын совсем нас не слушается, мешает нам нормально жить. Если мы избавимся от него, нам станет гораздо лучше. Исчезнут многие проблемы. Начнется новый, светлый этап нашей совместной жизни. А если ты не примешь мое предложение, я оставлю тебя, ибо терпение мое на исходе.

Жена: Пожалуй, ты прав. Мой сын действительно не слушается нас и создает массу проблем. Это печально, но, похоже, другого выхода нет. Я принимаю твое предложение.

В дальнейшем поведении матери также присутствует что-то зловеще-абсурдистское. Спокойно пошла на улицу, нашла сына, повела собственного сына на убой.

Петенька, иди, папа хочет с тобой поговорить.

Преподавательница музыкальной школы.

Что она, интересно, преподает?

Фортепьяно? Сольфеджио?

Труды и дни зека-аристократа

В дни ежовщины Воркута пережила самую жуткую трагедию за весь период существования печорских лагерей. Командированный из Москвы энкаведист Григорович со своей комиссией творил следствие, суд и расправу над каждым, кого НКВД даже в лагере считало опасным. В тот период тут было около 6 тысяч заключенных, среди них много видных троцкистов, партийно-советских сановников и участников последних массовых голодовок зимой 1935-36 годов. В бараках отучились спать, поминутно ожидая очередного вызова кого-нибудь к Григоровичу. Нервы у всех напряглись до предела. Партия за партией под усиленным конвоем уходили на кирпичный. Некоторых на самолетах отправили в Москву, чтобы, допросив еще раз, рассчитаться с ними на месте - в подвалах Лубянки. Опасаясь восстания, Григорович вызвал на Воркуту Усть-Усинский взвод охраны.

Кирпичный завод превратился в гигантскую камеру смертников. Мало кто считал себя виновным, но почти каждый надеялся на помилование.

Как это произошло, никто толком не знает, и рассказывать о том не хочет даже спустя два года. Страх тех дней не рассеялся и поныне. Слова совсем скупы. «Вызвали с вещами. Построили во дворе, сказали, что на рудник. Дали команду. Вышли за ворота. Спустили в лощину. - Рассказчик боязливо оглядывается, хотя мы стоим на пустой дороге, и шепотом продолжает. - Вдруг с обеих сторон косогора стрельба. Пулеметная и винтовочная… Всех уложили. Сколько? Кто их считал! Охрана три дня ходила их закапывать. Наверно, несколько сотен. Вон там, несколько правее…» Как все просто! Вывели и ухлопали. Все! Среди этих несчастных находился и мой первый наставник в лагерном планировании - Натан Исаакович Левин, до лагеря начальник планово-экономического управления Наркомзема РСФСР, осужденный в 1934 году якобы за шпионаж. Мы вместе работали в 1935 году в Усинской водной группе. В начале зимы 1935 года, прощаясь со мной - я тогда переезжал в Покчу, а Левин на Воркуту начальником планового отделения, - он сказал:

- Ну, вы еще все переживете, а со мной счеты кончены.

- Полно! У вас здоровье не хуже моего.

- Не в том дело, - прервал Левин. - Я не выйду из лагеря. Тут со мной и покончат. Я слишком много знаю, чтобы жить. Зачем им рисковать? Они допустили ошибку - они исправят ее. Прощайте!

По старой лагерной привычке я постеснялся задать вопросы, но из прежних бесед и случайных фраз я давно понял, что Левин как европейски образованный специалист не раз участвовал в секретных правительственных комиссиях по разработке различных государственных проблем на много лет вперед. Как-то он обронил застрявшую по сей день в голове реплику: «Ну, это только цветики! Подумаешь, событие - лейтенанты вместо товарищей-командиров! Придет время, удивят еще больше. Прошлой весной мы уже об-суждали, во что лучше реорганизовать наркоматы: в департаменты на французский образец или в министерства на прежний русский. А вы лейтенантам удивляетесь!»

Через два года сбылось предчувствие Левина: он слишком много знал!

Я взглянул на Урал. Во впадине над белой пеленой чернели очертания кровавого завода. Не попаду ль и я туда?

А бежать с Воркуты некуда. До первого деревца двести километров, до первой станции тысяча сто… За непроходимой тундрой - непролазная тайга. Легче с Соловков вплавь добраться до материка, чем с Воркуты пешком до железной дороги. Надежная тюрьма без стен! Твори, что хочешь! Кто узнает, тот промолчит. Прошлой зимой трое решились на побег. Достали лыжи, продукты, компас и в пургу скрылись из лагеря. Но куда уйдешь? Самолет отыскал черные точки в отрогах Урала. Взвод охраны на лыжах догнал их и без никаких пристрелил на месте. Летом тем более пути отрезаны. Куда ни ступишь, всюду воды по колено. Встревоженные стаи тундровой птицы сразу открывают беглеца. Тучи комаров и мошкары за несколько дней высосут всю кровь. Облепят сонного, вопьются, и не откроешь больше глаз. Нет уж, отсюда не убежишь!

…На Воркуте я повстречался с заместителем председателя Верховного Совета Коми Республики, у которого бывал в 1937 году при командировке в Сыктывкар. Теперь судьба уравняла нас - оба вредители.

- Ну и режимчик! - признался он. - А я-то думал, что заключенные живут почти так, как вы, когда были в Сыктывкаре. Верите ли, за пять лет службы не осмотрел ни одного лагеря! Да и когда?! Помнится, я вам в Сыктывкаре во всем помог.

- Да. Именно поэтому я постараюсь кое-что сделать для вас.

- О, пожалуйста! Я не против физического труда, но в таких условиях он быстро меня убьет. Отвык, знаете, и ослаб. Ведь вам знакомо следствие…

Через неделю вторая персона в республике подметала коридор в нашем бараке и еще издали встречала меня поклоном. О люди, люди!…

По утрам мимо барака с инструментами на плечах молча и строем проходили бесчисленные бригады шахтеров, строителей и дорожников. За ними на белом снегу оставались розовые пятна. Это цинготники сплевывали слюну с кровью из размякших синих десен. В лазарет принимали больных лишь с резкой формой цинги, когда ноги опухали и появлялись злокачественные пятна. Остальные еще могут работать!

Сегодня в Воркутскую тюрьму под усиленным конвоем погнали около двадцати заключенных. Всю ночь по лагерю шныряли работники 3-го отдела и охраны, вызывая из бараков людей по уже готовому списку. Носились слухи, будто 3-й отдел раскрыл подготовку крупного диверсионного акта - взрыва центральной силовой станции, после которого остановились бы до лета все монтажные и эксплуатационные работы. Рассказывали, что в районе силовой станции и на чердаке управления лагерем нашли спрятанными несколько мешочков с аммоналом и пироксилиновые шашки. Тревожная обстановка чувствовалась и в управлении. Кто знает, может, вот-вот и сюда явится 3-й отдел, чтобы схватить намеченных жертв.

Большинство не верили в это дело. Слишком уж фантастично: диверсия на Воркуте! Да разве НКВД пропустит в концлагерь способных на этот шаг! Он рассчитывается с ними на месте, в своих подвалах. Нескольким диверсантам, допустим, удалось сохранить свою жизнь. Неужели они настолько безумны и легкомысленны, чтоб пойти на подобную диверсию?!

Двадцать диверсантов!… Когда же сумели они договориться о таком деле, если тут даже другу не доверяют сокровенных мыслей? Все загнаны в свое внутреннее подполье и боятся оттуда показать себя.

Двадцать диверсантов!… К чему бы привел этот жест отчаяния? К новым десяткам невинных жертв и к усилению и без того тяжкого режима для тысяч прочих заключенных. Диверсия повредила бы не большевизму, а нам, его жертвам. Явный абсурд! Сам 3-й отдел по своей инициативе или по указке сверху выдумал или спровоцировал диверсию, чтобы, с одной стороны, заслужить награды за бдительность, с другой - иметь повод к еще большим строгостям и зверствам. Старый метод!

Однако работать в такой атмосфере мучительно: черт их знает, что еще состряпают они в 3-м отделе! Душевная стойкость слабеет день ото дня. Уж слишком угнетающе действуют на психику и бесконечная белая однотонность тундры, и пурга, и эти розовые пятна, и ночные аресты. Снова, как в Покче, после приговора ненависть к режиму оттесняется страхом перед ним. Страх, оказывается, глушит ненависть, когда она бессильна проявить себя. Подавленный страхом не способен сопротивляться.

Тает воля, а с ней и организм. Видно, придется сложить кости на Воркуте. А вдруг пересмотрят мое дело? Надо вырываться!

Сентябрь 1940 года. Наступает конец навигации.

Один за другим вверх по Усе и Печоре медленно тянутся караваны барж. На пристани Усть-Усы - Содом и Гоморра. Причалы забиты баржами. Идет лихорадочная перегрузка.

К пристанскому дебаркадеру пришвартовывается еще один пароход.

- Эй, представитель Воркутпечлага! - слышится голос диспетчера. - Принимайте ваш груз! Плановое время для разгрузки и очистки два часа. Не задерживайте баржу!

Я протиснулся к борту дебаркадера и взглянул на «груз». В барже оказались люди, но в состоянии, которое ошеломило меня. Из нескольких сотен человек только малая часть стояли, а остальные сидели и лежали в самых странных позах: на корточках, на коленках, на боку, на спине. На многих лицах лежала печать страшных физических страданий, другие глядели безучастно и тупо.

От этой массы скорченных тел поднимался и бил в голову какой-то отвратительный смрад, словно под самый нос поднесли протухшую рвоту алкоголика. Так не смердит даже тюремная параша.

Нижние доски бортов и края днища забрызганы желтой слизью с красными пятнами. Я догадался - этап страдал кровавым поносом, спросить о причинах не решался. По бортам палубы, на корме и носу прогуливалась охрана в форме вооруженной конвойной стражи НКВД. С нею разговор был плохой. Откормленные, тупые, они не вступали в беседы и знали только своего начальника. После московской Пролетарской дивизии конвойная стража была самой надежной и послушной из всех родов войск НКВД. Кто попался к ней в руки, тот не уйдет от ее глаза и пули. Каждый конвоир был до фанатизма воспитан в ненависти к заключенным, считая каждого из них за чудовищного преступника: вора - за бандита, «агитатора» - за отчаянного террориста. Едва ли кто кроме НКВД смог создать подобную систему воспитания беспредельной звериной злобы к арестанту. Конвой время от времени покрикивал на людей:

- Не высовывать голов над баржей!

- Эй, в углу, сесть на корточки!

Вслед за этой отрывистой бездушной командой конвоир немного поднимал штык винтовки, будто намереваясь направить в трюм пулю или пронзить штыком непослушного.

Все заключенные были одеты в форму Красной Армии: в зимних шапках, фуфайках, валенках и шинелях. Преобладали красноармейцы, но встречались взводные и лейтенанты. Знаки различия как-то противоестественно выделялись на этой груде тел. Лейтенант Красной Армии в такой клоаке!… Защитники родины, измазанные испражнениями!… Вон еще один, схватившись за живот, перешагивает через тела, торопясь к борту…

Случайность? Головотяпство? Едва ли! У НКВД достаточно опыта в обращении с этапами. Нет, не случайность, а какая-то садистская продуманность!

Уже давно шептали, что скоро и в наш лагерь привезут бойцов и командиров Красной Армии, побывавших в финском плену. Но пока что этапы «освобожденных» пленных проплывали дальше по Печоре. Их везли на Кожву, на строительство железной дороги, в другой лагерь. Для Воркутпечлага это был первый этап.

- Граждане! - раздался окрик конвоира. - Потрудитесь отойти от борта. Здесь охраняют изменников родины!

В голосе конвоира звучит гордость от сознания особой ответственности за особо важных преступников. Как же: попали в плен… Тягчайший грех! Изменили социалистическому отечеству! Не пустили в себя пулю! Теперь загадили всю баржу.

Но ждать повторного приказа не следует! Мы очищаем дебаркадер. Уполномоченный 3-й части, прискакавший по вызову начальника конвоя, о чем-то тихо беседует с ним в сторонке. Вскоре показался лагерный конвой и все шесть подвод транзитного лагеря. Началась «выгрузка».

- Кто еще может сам подняться наверх?

В барже молчание. Перед выстроенными рядами вышел уполномоченный.

- Согласно полученным документам, вы обвиняетесь в нарушении военной присяги - вы сдались в плен врагу. До суда Воркутпечлаг рассматривает вас как следственных заключенных. Согласно закону, оставшиеся на вас знаки различия подлежат удалению.

Уполномоченный еще раз провел взглядом по рядам и приступил к «технической работе». Один рывок, и отлетает лейтенантский квадратик… С высокой горы глазеет группа усть-усинских зырян. Они привыкли уже к лагерным этапам, но на сей раз выдалось необычное зрелище. Молча поглазели, молча разошлись. Науку молчания усвоили не только в центре, но и на Печоре.

Пересчитанная партия тронулась в транзитный лагерь. Пришла очередь поработать санитарам. От баржи к подводам засновали носилки. Мест было мало, а больных много.

- Так не управимся и за пять оборотов, - решил комендант. - А ну!

И он приказал санитарам переложить живые мешки не вдоль, а поперек телег. Приказано - выполнено. Ослабевшие головы и коленки бессильно свесились по бокам телег. Обоз тронулся в путь, к пересыльному лазарету. Скрип колес по кочкам тундры смешивался со стонами больных. Лагерь принимал на себя заботу о новом пополнении.

Вечером я забежал к нашему фельдшеру.

- Видали новеньких?

- Как же! В таком жутком состоянии встречаю первый этап.

- Что с ними?

- Кровавая дизентерия.

- С такой молодежью?! Отчего? Эпидемия?

- Нет. Рассказывают, что в пути морем от Архангельска до Нарьян-Мара они получали четыреста граммов хлеба и по две селедки, а воды - лишь кружку на двоих. Дорогой поднялся шторм. Вместо трех суток плыли неделю. Из трюмов к воде на палубу не выпускали, а от селедок поднялась такая жажда, что люди кинулись на морскую воду. Поделали из портянок веревки, привязали к ним котелки и ну черпать морскую воду через иллюминатор. Вот и подорвали желудки.

- Поправятся?

- И это возможно… народ молодой.

Но люди поправлялись плохо. Каждый день из лазарета нагружали полную подводу трупов. Добрых десять процентов, если не больше, пережили войну и плен, но не выдержали этапа. Остальных вскоре угнали в экспедицию по разведке на уголь и нефть, на Инту - приток Усть-Усы, где нет ни бараков, ни леса. Инта проходит по тундре.

Как- то в ноябре того же 1940 года по вызову начальника Усинского транспортного отделения Воркутпечлага захожу к нему в кабинет с дислокацией замерзших грузов. В кресле против стола начальника сидел неизвестный мне военный в чине капитана.

Подав таблицу, я молча стал сбоку, ожидая вопросов. Без всякой цели окидываю взглядом стол и замечаю толстую кипу хорошей бумаги с типографским текстом. Я прочел на верхнем листе:

По вязкой осенней дороге из Усть-Усы к Усинскому пересыльному пункту Воркутпечлага плелся новый этап. Тут заполнят на него лагерные «паспорта» (формуляры и карточки), установят категорию трудоспособности, научат рассчитываться и стоять в строю, а главное, прогонят через вошебойку - от которой подохнут завозные вши, чтобы освободить место лагерным. Через недельку зашлют кого куда, глядя по возрасту и здоровью: молодых и сильных - в лес, хилых - в лагерные сельхозы.

Оставив в покое таблицы, мы вышли на крыльцо нашего транспортного отделения, примыкавшего к воротам пересыльного пункта.

- Давай, подтягивайся! Не отставай! - неслись знакомые возгласы конвоя. - Тут с вас жир-то спустят!

«Московские, - подумали мы вначале, но, услышав незнакомую речь, догадались: - Балтийцы».

- Вон на того посмотрите, Михаил Михайлович, который в кожаном пальто. Какой товар, какой покрой, а? Сразу видно: заграничная работа. Пожалуй, и за две тысячи не купишь.

- Ну, не поднимайте цен, Игнат Андреевич! Бьюсь головой, что пальто завтра же сплавят в Усть-Усу и отдадут за три сотни. Не забывайте - в четвертом бараке ожидают отправки пятьдесят уголовников. Шпана не пропустит такого редкого случая. Ночью с этапа аж перья посыплются. Пусть простится с пальто…

- Ах, какая шляпа! Чистый фетр! А фасон! Вот бы такую для мужа. Михаил Михайлович, душенька, вы в лагере живете. Сходите в этапный барак, спросите, может, этот гражданин согласится продать ее. Я готова дать все что угодно: деньги, масло, сахар. Такая шляпа!… Обещайте, сейчас же обещайте!

- Вероника Александровна! - с укором отвечаю я жене нашего юрисконсульта, бывшего заключенного. - Откуда вы взяли, что я занимаюсь такими делами? В этой области не специализировался. - И, наклонившись к ее уху, тихо добавил: - Кто ж о таком деликатном поручении говорит во всеуслышание?! Экая вы неосторожная! Ладно. Приготовьте фунт масла и буханку белого хлеба. Устрою, хоть и не люблю этих комбинаций. Не ваши бы пирожки для меня…

Я опять отошел к перилам.

Этап, с нашей точки зрения, выглядел действительно по-буржуйски: сколько хороших пальто на меху, шерстяных костюмов, желтых солидных ботинок, кожаных перчаток! Какие изящные чемоданчики! На некоторых, правда, уже висели потрепанные советские «семисезонки», на одном из-под коверкотового пальто предательски выглядывали наши ватные шаровары. Товарообменные операции с додачей буханки хлеба начались… От этапного пайка с непривычки волком взвоешь и с радостью за ломоть хлеба стянешь с себя последние брюки. Кончились, видно, балтийские жиры. Рады и советскому хлебушку.

Ворота пересылки закрылись. Этап прошел. Мы снова сели за работу. Никому и в голову не пришло обменяться друг с другом своими мыслями, навеянными приходом людей из другого мира. Все мы были старые лагерники, умудренные опытом как можно меньше делать глупостей. У каждого своя голова на плечах, и за всех кричит в бараке радио: «Население Балтики восторженно встретило приход советских дивизий. На многотысячных митингах в Таллине, Ковно, Риге приняты приветственные резолюции вождю народов товарищу Сталину…» Хватит с нас! Не любо, говорят, не слушай, а врать не мешай.

В этапном бараке некуда стряхнуть вошь. На полу под столом - всюду расположились «буржуи», обмениваясь первыми впечатлениями от знакомства с практическими успехами нового для них строя.

Знакомая картина! Бывал в этаких передрягах! Осторожно переступая через людей, добрался до цели. Владелец шляпы на корточках, прислонившись к столбу, дожевывал остатки хлебного пайка, разостлав на коленях носовой платок, чтобы крошки не сыпались на пол. Во время оно так поступали ради чистоты, а тут с иным расчетом - не растерять бы крох. Этапный паек хлеба в этом 1940 году урезали до 400 граммов, а с голоду он всякому кажется еще меньше. Вот люди и дрожат над каждой крошкой.

«Шляпа», заметив, что я неспроста остановился, поднял на меня глаза:

- Вы говорите по-русски?

- А что вам угодно? - с легким акцентом спросил он.

- Откуда вас привезли?

- Из Латвии. Ригу знаете? Из Риги.

«Шляпа» замолк, углубившись в охоту за крошками. Делал он это «технически». Сжав между пальцами первые крохи, он прижимал их к новым, и те прилипали к ним. Хлеб был мягкий, и вскоре «шляпа» подобрал все остатки. Операция «приема этапной пищи», как официально называют завтраки и ужины, закончилась. Обедов в лагере не заведено, в обед надо работать!

- Долго ехали? - начал я прерванный разговор.

- Шесть недель. А почему вас это интересует? Кто вы?

Пришлось удовлетворить справедливое любопытство, смешанное с опасением: «А не агент ли?»

- О, я старый лагерник! Через три месяца исполнится десять лет.

Лед недоверия таял.

- Десять лет?! И выдержали?

- Как видите. Мне удалось.

- А другим?

- Кому как. В конторе при крепком организме можно привыкнуть.

- А на общих работах?

- Там несколько труднее, - слукавил я.

- Вы как думаете, неужели нас продержат по десять лет?

Я оглянулся. Все окружающие с какой-то робкой надеждой смотрели на меня, будто мой ответ может укрепить веру в жизнь или заглушить ее. И снова я сознательно слукавил.

- С какой стати?! Вас взяли только в порядке предосторожности. Укрепят в Латвии новое правительство, организуют все на советский лад, а тогда распустят и вас. Как долго ждать? Ну, два, может, три года? - кто знает? Вас же не застигли с оружием в руках?

- Что вы?! Мыслимо ли?! С оружием?! Нас в постелях застали, оттуда и забрали…

- Ну, тогда определенно недолго ждать свободы…

Я вновь оглянулся. Как наивны, если не сказать глупы, все порядочные люди! Поверили! По печальным лицам пробегали отблески внутреннего оживления. Вот так же точно когда-то верил и я, что мой срок только на бумаге. Еще семь лет назад надежда сопротивлялась трезвому разуму. Отчасти, может быть, именно поэтому я еще и жив. Пусть же и они утешаются ею!

- По вашему внешнему виду у нас заключили, что вы капиталисты, буржуи, как говорят здесь.

- Ах, какой вздор! Среди нас не наберется и десяти собственников. Одна интеллигенция: врачи, адвокаты, архитекторы, инженеры. Богатые до прихода вашей армии убежали в Германию либо уплыли в Швецию.

- Выходит, что рабочих и крестьян НКВД не трогало?

- Это вам так кажется по составу нашего этапа. Рабочих и крестьян отправили с другими эшелонами. Сказали, что едут на поселение вдоль какой-то новой железной дороги на Севере, но точно никто не знает.

- Ну, это отсюда недалеко. Всего в ста двадцати километрах. Там действительно строится новая дорога, и открываются поселки высланных с Запада. А за что же трудовой-то народ в вагоны заперли?

- За то же, за что и нас. Одни в «Крестьянском объединении» состояли, другие хотели восстановить социал-демократическую партию, закрытую Ульманисом. Думали…

- Когда много думают, мало толку выходит, - прервал я. - Тут перед вами проходил этап западных украинцев-галичан, в котором находился один помещик со своим батраком. Спрашиваю батрака: ну как, мол, доволен ты советской властью? «Ничего, - говорит, - власть подходящая. У богатых землю отняла и бедных ею наделила. На собрания нас зовет, голосовать просит. Одного не понимаю: почему пану дали три года, а мне восемь? Хоть бы поровну, не так бы обидно». - «За что же восемь лет?» - спрашиваю. «Да собрание, - отвечает, - у нас было. Приехал на танке красный оратор и давай расхваливать советскую жизнь. Всего-то, мол, вдоволь, всюду техника, всюду машины, тракторы, работать легко и радостно, и у вас, мол, так будет. А я возьми да и скажи: нам, говорю, передавали, что у вас ничего нет, и нечем даже паразитов бить. Мы их, отвечает, трактором давим! Ну, народ и поднял оратора на смех. Тот опомнился и насчет гребешков стал объяснять, что их-де в достатке и что он не понял. А вечером меня и взяли»… Вот видите, какие бывают случаи. Помещик молчал - три года, батрак спросил невпопад - восемь лет… У вас есть еще время присмотреться и приспособиться к новым условиям. Учитесь не попадать впросак. Лагерь - хорошая школа. Умудрит каждого. Старайтесь, пока вас не разослали по отдельным командировкам, защищать друг друга, не то через неделю лишитесь собственной одежды.

- Неужели администрация отбирает?

- Нет! Администрация действует в рамках закона. Она грабежами не занимается. А вот уголовники, те не пропустят случая. Тут их рядом с вами целый барак.

- Что же делать?

- Проявить стойкость. Пустить силу против силы.

- Мы же не хулиганы, чтобы драться!

- Иных средств нет.

- А если пожаловаться администрации?

- Бесполезно. Пока будут разбираться да отыскивать воров, все вещи уже очутятся за лагерем. Попробуйте, наконец, обменять вещи на продукты. По крайней мере, хоть что-нибудь да получите за них.

Возвращаясь, за углом соседнего барака в темноте ночи я заметил шушукающихся уголовников. «Бражка» не спала и вела «организационную подготовку», распределяя «роли». Я уж по личному опыту Покчи и соловецких этапов знал, как это произойдет. Зайдут в полночь в барак пятеро с ножами в руках и тихо скажут: «Не бойтесь. Лежите. Не тронем. Мы только осмотрим», - и в полной тишине общего страха начнут шарить, отбирая все, что им понравится. А у дверей двое, с ножами, как стражи НКВД, зорко следят за малейшим движением. Пусть-ка кто посмеет пикнуть! Через час уголовники скроются, а их подручные, мелкие воры, нагруженные ограбленным, перелезут через забор и к утру вернутся из Усть-Усы с деньгами, водкой и «жратвой». Комендатура получит свою часть.

Жалобы? Одна комедия! Только в обед начнут бесплодные обыски. Все следы уже заметены. Где нужно - подмазано, кого приметили, того уже в лагере нет. Техника лагерных грабежей достигла высокого искусства. Каждый это знает и потому молчит. Двадцать процентов уголовников держат под террором восемьдесят процентов морально чистых людей. Три процента уголовников-блатарей держат в слепом повиновении и страхе остальные девяносто семь процентов преступного мира. Ну чем не копия большевистского государственного строя? Не так ли политбюро держит в подчинении партию, а партия с НКВД - в страхе всю страну?

- Уважаемые сослуживцы! - говорю я в бараке. - Бражка-то готовит налет на новеньких.

- Ну и пусть. За нас никто не вступался! - раздались голоса.

- Да и следует их расшерстить! - послышался из угла голос дневального, башкира-колхозника. - Ишь как разодеты! Буржуи! - с ненавистью, будто выплюнув, крикнул старик. - Двадцать лет ели, пили и носили, что понравилось, а мы в лаптях спину гнули!

- Какие тебе «буржуи»? Там почти такая же интеллигенция, как мы здесь.

- «Такая же!» - криво ухмыльнулся десятник по заготовке дров Корюшкин. - Когда ты носил такое пальто, или костюм, или ботинки, как у них? Впрочем, ты ведь тоже одного с ними поля - заграничный, китайский, оттого и заступаешься. Мы такой одежды и во сне не видели! «Интеллигенция»! Мы - да, интеллигенты, но советские, скромные. Держится на плечах костюм, не разъезжается - и миримся. А у них роскошь. Они о себе думали, а не про то, как мы живем. Не жаль! Не жаль! - выкрикнул с каким-то внутренним огнем обычно угрюмый Корюшкин.

Я понял: cтал на ноги тот конек зависти, на котором прикатил Октябрь с его комитетами бедноты и вооруженным рабочим контролем над хозяином. Старое нержавеющее оружие натравливания одних на других! Вот ведь как долго держится в людях! Третий десяток лет!

Кое- кто, может, и вступился бы за новеньких, но все молчали. Большинство нашей интеллигенции -я это чувствовал без слов, - в душе презирая, ненавидя большевизм, вместе с тем не питало симпатии и к своим коллегам из иного мира.

Наступившее тягостное молчание прервал голос с койки инженера Буртасенкова.

- Ложись-ка лучше спать, Михаил! Без нас обойдется. Знаешь, я сегодня немножко «зарядился» в Усть-Усе, у знакомой зырянки. Ну, приласкал ее легонько… Скучно. «А вы, - говорит она мне, - эту нынешнюю партию в контору-то не сажайте! Жирны как боровы! Пускай, - говорит, - попробуют наших морозов да нашей работы. Морды-то, как в театре, - буржуйские, и одеты, как в картинках не сыщешь. Я, - кричит, - четыреста трудодней заработала, в грудях молока для ребенка нет, и всю жизнь маюсь, а они у себя, видно, лишь танцевали и с девками лапались. Чего такую погань возят? Что они тут наработают? Только корми их!…» Видишь, как народ рассуждает? Ложись да обдумай это на койке.

Судьба русского Гершвина

- Я родился на окраине империи, но музыкальное воспитание получил в Киеве, куда мы переехали к деду после смерти моего отца. Мне было девять лет, когда я начал брать уроки игры на фортепьяно. Затем, после года занятий у Любомирского, известного тогда в Киеве музыкального педагога, я поступил в класс Рейнгольда Морицевича Глиэра, который теперь - один из самых знаменитых композиторов и музыкальных деятелей в России. Он тогда был директором Киевской консерватории и пользовался популярностью не только как композитор, но и как дирижер. В течение трех лет, то есть уже после Октябрьской революции и до отъезда нашего - моей матери, моего брата и моего в 1920 году, - учился по композиции у Глиэра и по фортепьяно у Болеслава Леопольдовича Яворского, тоже известного музыкального деятеля, который, насколько я знаю, проживает в Москве. После этого мы очутились в Одессе, где я взял несколько уроков у тогдашнего директора Одесской консерватории Витольда Малишевского, одного из композиторов так называемой беляевской плеяды.

Затем пошла константинопольская эпопея, и во время моего пребывания в Константинополе (мне было лет шестнадцать-семнадцать) я случайно услышал несколько фокстротов, которые меня поразили своей ритмической свежестью. Тогда это было самое начало джаза, и музыка Ирвинга Берлина, Джорджа Гершвина и некоторых других композиторов только начала завоевывать признание за пределами Америки. В числе этих композиций была пьеса, вернее, песня Гершвина Swanee. Это был onestep, исключительно курьезный, гармоническая оригинальность которого произвела на меня огромное впечатление. Я принялся подражать американской музыке. Конечно, подражания мои были в высшей степени элементарными, но я вскоре понял, что в этом есть какая-то сила, какой-то потенциал, который в будущем мне может оказаться полезным.

- Это были первые ваши работы как композитора?

- Это были мои первые работы как несерьезного композитора. Я до этого написал экзаменационную работу в классе Глиэра - струнный секстет - под большим влиянием Глиэра и Глазунова, затем ряд романсов. То, что пишут все молодые композиторы. Я пробовал заниматься оркестровкой, довольно неудачно. Но в области так называемой легкой музыки, которую я до того совершенно не переваривал, это было первое.

- И вскоре после этого вы из Константинополя переехали в Америку?

- В 1922 году мы - моя мать, мой брат и я - переехали, так как мы работали у американцев в «Русском маяке». Это был клуб, который был устроен для русских беженцев YMCA. В Нью-Йорке я оставался меньше двух лет, до 1924 года. Моя же семья осталась здесь (в Нью-Йорке. - Ив. Т.). Моя мать продолжала свою работу, брат поступил в Массачусетский технологический институт. В Нью-Йорке я познакомился с целым рядом современных композиторов - и американских, и иностранных, например, с Каролем Шимановским, очень большим польским композитором. Это был очаровательнейший человек, меня с ним познакомил знаменитый пианист Артур Рубинштейн.

Кроме того, я подружился с Гершвином, который был тогда в самом зените славы. И первая работа, за которую я получил деньги, - это переложение для рояля соло Rhapsody in Blue Гершвина. Затем в 1924 году я сделал ряд аранжировок его музыки для ревю «Скандалы Джорджа Уайта», в том числе и самого известного номера, до сих пор находящегося в репертуаре многих радиостанций, - Somebody Loves Me. Параллельно с этим я написал фортепьянный концерт для Артура Рубинштейна, который ему очень понравился. И он настойчиво мне посоветовал вернуться в Европу, в Париж, поскольку именно там способны оценить новые таланты. Я отправился в Париж в марте или апреле 1924 года. С тех пор все, что связано с этим городом, неизменно вызывает у меня восхищение. Ему посвящена самая известная моя песня April in Paris, о нем я написал книгу, недавно вышедшую, - «Паспорт в Париж».

Попав в Париж, я был представлен Дягилеву. В этот момент он очень нуждался в новых силах, так как поссорился с Сергеем Сергеевичем Прокофьевым из-за провала балета «Шут». А Игорь Федорович Стравинский тесно сотрудничал с Идой Рубинштейн. Все это совершенно не нравилось Дягилеву.

- Стравинский жил тогда в Париже?

- Он не только жил в Париже, но он стал французским подданным, и его последний, самый удачный балет, «Свадебка», произвел сенсацию именно в год, когда я приехал. На следующий год, между прочим, я играл партию одного из четырех роялей в Лондоне на премьере «Свадебки». Послушав мой фортепьянный концерт, Дягилев сказал, что я должен написать для его труппы балет. И вместе с молодым поэтом и секретарем Дягилева Борисом Евгеньевичем Кохно, который до этого написал либретто «Мавры» Стравинского, а затем еще целый ряд балетных сценариев, мы поехали в деревню Vilaine sur Seine и там сочинили большую часть балета «Зефир и Флора». Премьера состоялась в начале 1925 года в Монте-Карло, затем были спектакли в Париже, в Лондоне, и везде принимали очень благосклонно. Танцевали прекрасные артисты: Долин, Алиса Никитина и совсем тогда еще молодой Сергей Лифарь. Но, несмотря на хвалебные рецензии и большое удовлетворение от успеха, я пришел к заключению, что жить на деньги, заработанные балетами или симфониями, совершенно невозможно.

Композитор в Европе и Америке (о положении дел в России не знаю), если он не исполнитель-виртуоз, или не дирижер, или, в самом крайнем случае, не педагог, прожить на заработок от серьезной музыки не в состоянии. Наоборот, сочинение серьезной музыки - чрезвычайно дорогое удовольствие. Например, для того, чтобы написать симфонию, нужно истратить не менее тысячи, а порой полутора тысяч долларов. Потому что, не говоря уже о покупке бумаги, партитуру нужно переписать, нужно расписать партии, что, как всякому музыкальному деятелю известно, стоит очень больших денег, так как здесь юнионы (профсоюзы. - Ив. Т.) не позволяют нарушать положение о минимальной оплате. А минимум - это два с половиной доллара за страницу. А симфония обыкновенно не менее пятисот-шестисот страниц, вот вам больше тысячи. А для того чтобы показать эту симфонию разным дирижерам, нужно несколько экземпляров партитуры.

Так что я столкнулся с большими экономическими трудностями. Притом, что получать от Дягилева тысячу франков в месяц в те времена было сравнительно неплохо. И тут я вспомнил о своих занятиях джазом. В Лондоне, после успешной премьеры моего балета, моей музыкой заинтересовались многие продюсеры. Чарльз Кохран, известный импресарио, заказал мне музыкальную комедию и заплатил совершенно небывалый для тех времен аванс - пятьсот фунтов. Даже и сейчас сумма неплохая, и, конечно, меня пленила возможность продолжать карьеру в этой сфере. Музыка моя тогда была довольно элементарной, легкой, однако пользовалась спросом. И в течение трех лет я писал для музыкальных комедий и оперетт в Лондоне.

- Тогда наряду с Владимиром Дукельским появился Вернон Дюк?

- Это произошло тоже не без участия Джорджа Гершвина. Сергей Кусевицкий, известный дирижер, был также и издателем, владельцем «Российского музыкального издательства» в Париже. Там печатались Рахманинов, Метнер, Стравинский, Прокофьев. И когда мой балет «Зефир и Флора» получил хорошую прессу, Сергей Александрович предложил мне пожизненный контракт, в соответствии с которым я нигде больше не имел права печататься, а они бы печатали всю академическую музыку, что я писал. За балет заплатил он мне довольно прилично и оговорил в контракте, что я не имею права писать музыку в другом жанре под фамилией Дукельский. Тогда Гершвин сказал: «Что может быть проще? Мы срежем окончание, и получится Дюк». Вернон придумался тоже очень легко. Имя Виктор, скажем, имеет франко- и англоязычную версии, Викентий - тоже, это будет Винсент. А Владимир существует только в русском языке. И мы искали такое имя, которое, как и мое, не имеет иноязычной параллели. И получился Вернон Дюк. И я, таким образом, превратился в двух композиторов в одном лице.

- Как вы думаете, почему в Советском Союзе не исполняется ваша музыка? Она ведь известна во всем мире.

- Я думаю, что меня знают отчасти, не зная, кто я такой. Дирижер Фительберг, ныне покойный, в Варшавской филармонии в 1931-м или 1932 году исполнял с большим успехом мою Вторую симфонию. Так вот, эта симфония была исполнена в России, а предварительно одобрена Союзом советских композиторов, о чем мне сообщили, как это ни странно, Прокофьев и Мясковский. Затем, я уверен, что Утесов и другие поставщики джаза в Россию играли фокстроты Вернона Дюка, думая, что это просто какой-то другой Дюк Эллингтон, потому что одно имя походит на другое. У меня, кстати, есть такое сочинение - «Небесная хижина», написанное в духе негритянской музыки. Оно было поставлено в Нью-Йорке в 1940 году с Этел Уотенс. В 1945-м «Метро-Голдвин-Майер» сделала по нему очень удачную картину. Так некоторые даже подозревали, что я совершенно не русского происхождения, а на самом деле негр. А друзья стали меня звать Вернон Дюк Эллингтон.

- А что касается Союза, то, по всей вероятности, им не хочется говорить, что за рубежом живет такой талантливый русский композитор, иначе пришлось бы объяснять, почему он не на родине.

- Я постоянно читаю журнал «Советская музыка», и там, конечно, обкладывают как нужно и Стравинского, и всех зарубежных композиторов российского происхождения. Но свое имя я там никогда не встречал.

- Среди ваших сочинений есть «Апрель в Париже», «Осень в Нью-Йорке». Кажется, неплохое название для новой работы - «Зима в Москве».

- Пока я этой работой еще не занимался. Но будем надеяться, что когда-нибудь я доеду и до «Зимы в Москве».

Из Австралии в ГУЛАГ

В 1935 году философ Павел Флоренский в письмах из Соловецкого лагеря рассказывал двум своим детям истории о далекой стране. «Дорогая Тика, Мику я писал о путешествии из Австралии. А тебе напишу о самой Австралии. Уже лет 30 тому назад это была самая культурная из стран, виденных моим знакомым, а видел он весь свет кроме Африки…» Знакомый - это, вероятно, сокамерник Флоренского Евгений Гедлин, который когда-то исходил всю Австралию со скаткой за плечами.

В 1952 году Владимир Кабо, студент МГУ, отбывавший десятилетний срок в Каргопольлаге, получил посылку из Москвы с книгой «Австралийские аборигены». Читая ее во время ночной работы в плановой части, он решил, что если когда-нибудь выйдет из лагеря, займется изучением духовной культуры аборигенов. Пятьдесят лет спустя в Австралии вышла его монография «Ванджина и икона: искусство аборигенов и русская иконопись». Вдохновлялся Кабо и работами Павла Флоренского, сохраненными его детьми.

По мере того как «Мемориал» извлекает из небытия имена репрессированных, растет и австралийское население ГУЛАГа. Десятки людей; возможно, сотни.

Александр Леонидович Ященко много путешествовал по пустыням Центральной Австралии. Там, около озера Эйр, в 1903 году он охотился вместе с аборигенами из племени диери, учился добывать воду из корней растений, разжигать костер трением деревянных палочек. В 1955 году Владимир Кабо, выйдя из лагеря, выбрал в качестве темы дипломной работы описание этнографической коллекции Ященко, хранившейся в Музее антропологии и этнографии. В Горках под Москвой он разыскал дочь путешественника Веру Александровну Никифорову, сохранившую рукопись воспоминаний отца о путешествии по Австралии. Эта встреча положила начало возвращению научного наследия А.Л. Ященко из забвения.

Но вся правда о трагедии семьи Ященко стала известна только сейчас, благодаря сведениям, собранным его правнучкой Марией Александровной Ященко и краеведом Виктором Баландиным. После революции Александр Ященко, блестящий ученый, который мог бы составить гордость любого европейского университета, предпочел остаться в России. Он поселился в заштатном городке Сергач под Нижним Новгородом, стал школьным учителем и половину своего дома отдал под антропологический музей. В ноябре 1937 года его арестовали, а в январе 1938-го расстреляли. Незадолго до этого были арестованы его сын и зять.

Этнографическую коллекцию сотрудники НКВД выбросили в ближайший овраг. М.А. Ященко пишет: «Его книгами два дня топили городскую баню, а часть спалили в костре». Чудом уцелевший дневник ученого недавно был переведен на английский, теперь его читают внуки аборигенов, у которых Ященко гостил.

Писатель- натуралист, социал-демократ и теософ Александр Усов покинул Россию после революции 1905 года; он принимал участие в работе партийной школы на Капри, встречался с Горьким, Лениным, Плехановым и Луначарским. В 1912 году отправился в Австралию, написал книгу рассказов об австралийской фауне под псевдонимом Чеглок (разновидность степного ястреба). Вернувшись в Россию после революции, Усов поселился в Лазаревском около Сочи, где построил Дом Солнца -теософский ашрам. Первый раз его арестовали в 1930 году по делу анархистов-мистиков, второй - в 1938 году и тогда же выслали на Север. Не дожидаясь нового ареста, Усов однажды ушел с поселения и умер где-то в лесах.

К основателю экспериментальной педагогической психологии Александру Петровичу Нечаеву судьба оказалась сравнительно более милостива. Он посетил Австралию в 1914 году и был так воодушевлен успехами ее молодой демократии, что, возвратившись в предреволюционную Россию, выступал с лекциями «В свободной Австралии» от Самары до Вологды и Петербурга. В середине 1930-х он был арестован и выслан в Семипалатинск.

Первые реэмигранты из Австралии появились в России вскоре после Февральской революции. Временное правительство выдало сотням политических изгнанников бесплатные билеты на родину. После Октябрьской революции многие из этих людей были репрессированы. Анархиста Ивана Абламского арестовали уже в 1921 году, выпустили на свободу, затем снова арестовали и расстреляли в 1938-м. Эсер Борис Таранов-Сквирский по возвращении вступил в компартию, сделал успешную дипломатическую карьеру и тоже был расстрелян.

Весьма колоритна фигура Александра Михайловича Зузенко, моряка, рубщика сахарного тростника, журналиста, революционера. Он покинул Австралию в 1919 году не по собственной воле: его депортировали за то, что он во время демонстрации в Брисбене поднял красный флаг. Австралийцы в ответ на это разгромили русский квартал Брисбена; эти события вошли в австралийскую историю под именем бунтов красного флага. Вслед за Зузенко выслали его юную беременную жену Цецилию. В Турции они воссоединились, там же родилась их дочь Ксения, а вскоре семья перебралась в Одессу.

В 1990 году аспирант Эрик Фрид приехал в Россию и разыскал там Цецилию. Она рассказала, что в апреле 1938 года Зузенко арестовали по обвинению в шпионаже и через четыре месяца расстреляли. Эрик был, вероятно, первым иностранцем, которого за многие годы увидела Цецилия. Во время интервью она поначалу была очень сдержанна. «Прошло так много лет. Я все забыла. Александра Зузенко нет уже пятьдесят два года». Потом она вспомнила реплику мужа: «Я не удивлюсь, если мы проснемся однажды утром, а у нас будут развеваться фашистские флаги. Это же фашизм, то, что у нас происходит». Вскоре после этого разговора он ушел на работу и не вернулся.

Интервью было закончено, но камера продолжала работать и зафиксировала последние слова Цецилии. «Эрик, знаете, почему я так смело говорю, почему я так вам все рассказала? Потому что я без ног… Они уже ничего со мной не сделают». Через несколько месяцев Цецилия умерла. История революционера, уничтоженного соратниками, России сейчас не интересна, но австралийцы Зузенко не забывают: недавно историк Кевин Уиндл издал книгу о нем.

Анархо- коммунист Сергей Яковлевич Алымов стал популярным советским поэтом-песенником. О своей прежней жизни Алымов молчал. Но теперь мы знаем, что в 1911 году он бежал в Австралию с сибирской каторги. «Был грузчиком, землекопом, лесорубом, работал на скотобойнях, рыбачил, занимался архитектурой и сотрудничал в русской и австралийской прессе, где печатал стихи, рассказы, статьи на русском и английском языке», -писал он в автобиографии. Его ранние стихи эмигрантского периода разбросаны по страницам русских газет, издававшихся в Австралии. В 1917 году Алымов намеревался вернуться на родину, но задержался на девять лет в Харбине, где выпустил три поэтических книги. В 1926 году он наконец вернулся в Советский Союз, был арестован и отправлен на строительство Беломорканала. Там печатался в лагерном журнале «Перековка». Освобожден досрочно. Вскоре вся страна запела его песни «Вася-Василек», «Хороши в саду весной цветочки» и прежде всего «По долинам и по взгорьям». Правда, автором первого варианта текста этой песни является другой лагерник, Петр Парфенов. Алымов отредактировал его неумелые вирши.

Самую многочисленную группу гулаговских австралийцев составили крестьяне и рабочие, потянувшиеся после окончания Гражданской войны через дальневосточные порты на родину. По приблизительным оценкам, в то время Зеленый континент покинули не менее трети австралийских русских, украинцев и белорусов, и многие из них закончили свой жизненный путь в лагерях. Не вполне ясно, почему они возвращались: ведь Австралия тогда считалась раем для рабочих, государством с самой справедливой в мире социальной системой. Отчасти это объясняется тем, что в большинстве они были не настоящие иммигранты, а люди, приехавшие в Австралию на заработки. Многим так и не удалось здесь закрепиться, а после октябрьского переворота и «бунтов красного флага» отношение ко русским в Австралии стало подозрительным, им не давали работу, да и тоска по родине, естественно, сказывалась. Алиса Чеховская, родившаяся в Австралии и вывезенная в Россию ребенком, вспоминает: «Я маму как-то спросила, когда была уже взрослая: „Чего тебе не хватало в Австралии?“ Она говорит: „Снега, черного хлеба и кислой капусты“» В 1923 году Татьяна Чеховская, вдова с четырьмя детьми, приехала из Брисбена на Дальний Восток навестить родителей, но обратно выехать не смогла. В 1938-м ее старший сын Эдуард был арестован и больше не подавал о себе вестей. Сестра Эдуарда Алиса сумела вернуться в Австралию только в 1980 году, после долгих мытарств. Здесь с помощью австралийских властей она выяснила, что ее брат был расстрелян через пять месяцев после ареста.

В 1924 году группа крестьян-реэмигрантов отплыла в Россию из Кэрнса, который тогда еще не являлся фешенебельным курортом. Федор Баскаков, возглавлявший эту группу, десять лет проработал в окрестностях Кэрнса на плантациях сахарного тростника и в шахтах. Едва добравшись до России, несколько членов группы попытались вернуться обратно в Австралию, но было уже поздно. Они отправились в Кирсанов, город на берегах реки Иры, в коммуну имени Ленина. Им повезло: это была образцовая коммуна, в которой собрались многие реэмигранты и иностранцы. Они привезли сюда свой заграничный опыт хозяйствования, и коммуна процветала. В нее возили на экскурсии почетных гостей СССР, например, Бернарда Шоу. В 1937 году начались аресты коммунаров, арестовали и Федора Митрофановича Баскакова. В 1939-м его освободили. О том, что происходило с ним в застенках КГБ, он никогда не рассказывал. У его сына Гарибальди сохранилась лишь одна реликвия, билет члена австралийской компартии, выданный Федору в 1924 году.

Бывали и счастливые исключения. Василий Грешнер, сын начальника нижегородского охранного отделения, убитого эсерами в 1904 году, попал в Австралию моряком, австралийским героем вернулся с фронтов Первой мировой, с конца 1920-х прокладывал линии электропередач в Новой Гвинее, а в 1932-м отправился в Россию повидать мать и родных. «Друзья считали меня сумасшедшим, - пишет он. - Они говорили, что даже мой иностранный паспорт не спасет меня, если органы дознаются, кем был мой отец». Грешнер завербовался как специалист-техник на новое золотопромышленное предприятие под Семипалатинском и в конце концов был арестован. Описание психологического поединка Василия со следователем принадлежит к самым сильным страницам воспоминаний Грешнера. Не зная, что известно следователю, узник утверждал, что его отец был военным врачом. А ОГПУ вело свою игру: неожиданно Василия выпустили и направили работать на местный мясоперерабатывающий комбинат, надеясь, что он будет сотрудничать с органами. Во время очередного посещения Семипалатинского ОГПУ Грешнер столкнулся там со своим товарищем по работе, который заменял временно отсутствующее начальство. Тот посоветовал Грешнеру «немедленно бежать отсюда и никогда не забывать о своем русском опыте; он также предостерег меня, чтобы я никогда не рассказывал о том, что со мной случилось и что я увидел в России, если я не хочу повредить моим родным в Москве». Годы спустя, записывая воспоминания в своем домике под Мельбурном, Грешнер так и не решился указать полные имена людей, встреченных им в СССР.

О Корал Митяниной я прочитала лет двадцать назад в воспоминаниях Веры Шульц, встретившей Корал в 1938 году в Таганской тюрьме. «Мое внимание привлекла мальчишеская фигура светловолосой молодой женщины, очень интеллигентной, с лукавинкой в светло-зеленых глазах». Жена русского, она приехала с ним в Москву. Арестовали обоих. «И как же велика была ее вера в непогрешимость нашей великой страны! - пишет Вера. - Они с мужем ни в чем не виноваты, и это не может не выясниться. А если они погибнут до этого, то страна вместо них воспитает и сделает людьми их сыновей». Веру подвела память: у Корал осталась дочь, а не сыновья. Все остальное верно. Мне удалось узнать начало этой истории, разыскать семью Корал. Ее девичья фамилия Сатклиф, она родилась в Англии, в детстве переехала в Австралию, где повстречала русского паренька, выросшего в Сиднее, Виктора Митянина. В 1932 году с группой «друзей Советского Союза» они отправились в Москву. Подруга, посетившая Корал в 1934-м, вспоминала, что жили они в одной комнате, занимались преподаванием английского языка и ни малейшего желания покинуть Россию не выказывали. Тоска Корал проявилась только в одном: дочку, родившуюся в Москве, она назвала Коалой. Вскоре связь с Митяниными прервалась, и лишь в конце 40-х Корал дала родным знать, что с ней все в порядке, она работает в Сибири. В 60-е годы ее британские родственники сумели добиться разрешения на приезд Корал в Англию. «Она очень серьезно относилась к подписке, которую дала, и ничего не рассказывала нам, - пишет ее племянник. - Она говорила, что работала в Сибири, выехав туда вместе со своим предприятием во время войны. И она не сказала, как погиб ее муж».

Сходная судьба у Мельниковых из Старой Руссы. Петр и Виолетта были арестованы в октябре 1937 года и в декабре расстреляны. Виолетта Виктория Менде родилась и выросла в Северном Квинсленде. Ее историю, как и сотни других, подробно рассказать до сих пор некому.

Канберра

1937 год как торжество демократии

Самоистребление - норма жизни

Главный пункт приговора Советскому Союзу - то, что он рухнул от крошечного горбачевского послабления после брежневского застоя, но устоял после хрущевского разоблачения. То, что СССР - покаялся за 1933-й, 1937-й и 1949 годы, простил сам себя и даже пережил период ни на чем не основанного оттепельного оптимизма.

А ведь организованный голод и репрессирование десятой части населения - в два приема, между которыми была еще война, - достаточный повод для революционного переворота в любой стране. У нас же разоблачение перегибов (так трогательно обозначались репрессии в учебниках истории и юбилейных постановлениях) вызвало небывалую симфонию народа и государства, оттепельный восторг с порывом благодарности к партии, нашедшей в себе силы покаяться.

Минуло 70 лет с начала Большого террора, но этот мрачный юбилей никем не отмечен. Вышел, правда, сериал Н. Досталя «Завещание Ленина», но он - к столетию Шаламова, по другому поводу, да и о другом. В 1937 году страна окончательно разделилась на тех, кто сажал, и тех, кто сидел: две эти армии стали численно сопоставимы. По самой грубой статистике, за время ежовщины (в 1937-м и 1938 годах) взяты полтора миллиона человек, расстреляны не меньше четверти этого количества. Такого размаха самоуничтожения не знала ни одна революция и ни один контрреволюционный реванш, если не считать камбоджийского опыта, в процессе которого был уничтожен каждый пятый. Но в Камбодже существуют музей Туол-Сленг, пусть и снятый с государственного финансирования, - вероятно, самый страшный музей мира - и мемориал на Полях смерти. В России нет ни одной экспозиции, посвященной эпохе массовых репрессий, даже и памятника настоящего нет: не считать же мемориалом Соловецкий камень. А какой музей мог получиться из Лубянки! Наверху выставка достижений советской власти от танка Т-34 до первого космического корабля. А внизу, в подвалах, полная и подробная хроника жертв, которыми эти достижения оплачены. Но в 1991 году было не до того, а потом Лубянка восстала, как Феликс из пекла. Когда-то эту строчку сочинила Новелла Матвеева, но кто же думал, что строчка окажется пророческой?

Массовые аресты, ссылки и казни бывали в истории почти любого народа; случались они и в новейшее время, не только в варварском средневековье. Уникальность России не в том, что с ней это произошло, и даже не в том, что это приняло такие масштабы (хотя и маоистскому Китаю времен культурной революции до них далеко). Уникальность в том, что сегодня мы вспоминаем об этом как о норме. То есть ничего страшного, так и надо было. Иначе не получается.

У нас- де была история, великая и в победах, и в ошибках. Самоистребление времен Гражданской -общая победа: каков масштаб! Самоистребление времен сталинского реванша - еще один рекорд. Все это теперь повод не для покаяния, а почти для гордости: эк же мы сами себя. Никто другой так не сумеет, кишка тонка. Многие всерьез утверждают, что иначе не выиграли бы войну, не мобилизовали население, не подняли отечество из руин… Все правильно, мы молодцы.

Эмма Герштейн описывает человека, которого палач следователь подвергал запредельным унижениям. Потом, в бериевскую оттепель, человека выпустили, и он встретил следователя на улице. Завернули в рюмочную. Следователь разоткровенничался: «Да я знал, что вы невиновны». Человек спросил: «А что же вы тогда меня две недели голодом морили, а потом тарелку супа сапогом придвинули, в этот суп харкнули и смотрели, как я его ем?» Следователь задумчиво ответил: «Знаете, увлекаешься…» Они мирно допили водку, никто из них в стакан соседа не харкнул, и разошлись почти дружески. Таких историй было много. И следователей своих встречали, и конвоиров, и доносчиков. Любопытная статистика: около 80% арестованных в годы ежовщины сели по доносам, по инициативе снизу. Расстрельные и арестные цифры не навязывали, а спускали в соответствии с творческой активностью масс. Активность развернулась такая, что из полутора миллионов арестованных миллион двести человек были оклеветаны соседями, друзьями, коллегами. По возвращении Юрий Домбровский встретился с тем, кто его посадил. Глянув в насмерть перепуганные глаза, сказал: «Да ладно, пойдем лучше выпьем». И выпили. «Убить я его не смог», - признавался Домбровский.

В чем тут штука? В патологической доброте Домбровского? Не похоже, особенно если вспомнить его стихотворение «Меня убить хотели эти суки…». Как во время войны тихие обыватели (говорят, прежде всего бухгалтеры) вдруг превращаются в героев-полубогов, несгибаемых и профес-сиональных вояк, так и во время репрессий люди толпы становятся профессиональными страдальцами и профессиональными палачами. Выбор - дело сугубо добровольное, но третьего не дано. А потом, когда все заканчивается, они опять просто люди и переглядываются в изумлении: что это было?

Пароксизмы самоуничтожения настигают нацию регулярно: раз в сто лет, иногда чаще. И это, в общем, норма; то есть так мы к этому относимся. У нас не история, а механизм воздержания от нее, гениальная система самосохранения. Тут кажущийся парадокс, но на поверку ничего парадоксального нет: чтобы сохраниться в неизменном виде, нужно периодически самоуничтожаться. Упрощать культуру, разрушать социальные институты, сокращать население. Вроде как подстричься, ничего страшного.

Где ужас, с которым читали «Архипелаг ГУЛАГ», где слезы, сквозь которые смотрели сцену из «Покаяния»: женщина, рыдая, обнимает бревно с последней меткой, вырубленной мужем? Где искреннее отторжение самой возможности многолетнего, истового, кафкианского бреда, выпавшего нам на долю? Сегодня тридцать седьмой год воспринимается массами как естественное звено исторической цепи. Разговоры о том, что с нами иначе нельзя, ведутся уже в открытую.

Самое интересное в русских репрессиях 1937 года - их абсолютная немотивированность. Каждый слой общества считал, что метят именно в него: крестьянство - что истребляют земледельцев, партийцы - что Сталин вырубает под корень ленинскую гвардию, даже чекисты - что арестовывают в основном чекистов. Про интеллигенцию нечего и говорить, она всегда воображает себя главной мишенью. На самом деле брали всех без разбору, вопреки каким бы то ни было критериям. У меня в «Оправдании» высказана догадка: не «потому что», а «для того, чтобы». (Кстати, сходная мысль посетила Александра Кожева.) Но и эта гипотеза, увы, несостоятельна, потому что приписывает смысл тому, в чем смысла нет. Во Франции уничтожали аристократию и противников террора, в Германии - евреев и коммунистов, в Камбодже - горожан с высшим образованием. Везде критерий наличествовал и соблюдался, только в России торжествовала непредсказуемость. Впрочем, один критерий был, чисто ситуационный: те, кто успел донести раньше, сажали тех, кто собирался донести позже или вовсе не хотел доносить. И это единственное осмысленное основание, разделяющее страну на два класса - сажающих и сидящих. Все прочие разделения в нашем обществе, по большому счету, условны. При первом же сигнале сверху социум принимается структурироваться по этому образцу, добровольно, радостно, с опережением. Плюхается в привычное болото оргиастического самоистребления. Одним играть врагов народа, другим изображать его слуг. С полным сознанием обоюдного вранья. Сейчас уже и играют-то спустя рукава, третий сорт не брак. Даже особо не заморачиваются поиском доказательств, инсценировками, разветвленными теориями заговора: да, Вышинский старался, но он был романтик, а мы теперь прагматики. Нам главное - результат, а процесс - тьфу.

И это не вызывает в обществе никакого негодования. Более того: мы все время твердим, что хватит уже, честное слово, бить себя пяткой в грудь и каяться перед Западом. Зато у нас не было нацизма и мы не жгли напалмом вьетнамские деревни. Я понимаю трудности, с которыми сталкиваются авторы новых учебников истории: им ведь надо выдумать какой-нибудь смысл. А смысла нет, и как можно требовать от школьников, чтобы те усваивали уроки, когда главный пафос русской истории как раз и состоит в их, уроков, неизвлечении и неусвоении?

У нас сейчас вроде все хорошо, стабильно, репрессии пока не носят массового характера, хотя лента новостей суровеет с каждым днем: вот у банка лицензию отняли, вот журналиста на взятке поймали, вот налоговика ущучили. Начинают с тех, кого общество ненавидит, чтобы оно одобрило тенденцию, а там уж можно шерстить и само общество. Ноу-хау старое, как сама Россия, и отлично проработанное: хочешь сажать писателей - начни с РАППа, хочешь сажать подчиненных - начни с начальства. Точки перехода никто на радостях и не заметит.

Итак, все тихо-мирно, богато-вкусно. На дворе нечетный век, мы отдыхаем от потрясений четного, все происходит по мягкому, николаевскому варианту. (Николай, конечно, подмораживал страну, но в Сибирь ссылал не миллионами, а сотнями.) Откуда же нарастающее ощущение мерзости и тошности происходящего?

Кажется, я понял, откуда. На менеджерском волапюке это называется актуализацией национальной матрицы. А по-русски - воспроизводством национальной модели развития с попутным отказом от всех других рецептов. Такая мы страна. Не умеем стать другой. Пробовали, и у нас не получилось. Следовательно, будем жить, как раньше, но с иным выражением лица. Раньше стыдились, теперь гордимся. Вместо общенациональной депрессии девяностых - общенациональное ликование нулевых.

Так- то оно так, девяностые в самом деле были очень депрессивны. Но столь тошнотворны, как нулевые, не были, и объясняется это очень просто. Тогда мы еще не провозгласили себя венцом всех совершенств, а свой вариант развития -единственно подходящим, и теплилась все-таки надежда на то, что трудности временны, проблемы преходящи, а за далью непогоды есть блаженная страна.

Ключевая черта нулевых - безальтернативность. Всего и вся: истории, идеологии, персонально президента. Всякая попытка отступления от «национальной матрицы» заканчивается большой кровью и полным отсутствием денег. Вы этого хотите? Опять хотите национального унижения? Раскачиваете лодку? В таком случае вы несогласный, и с вами будет поступлено по всей строгости ОМОНа. Если же вы не поборник обнищания и унижения родины по образцу двадцатых и девяностых, то, вероятно, согласитесь поступать в соответствии с лозунгом момента: «Лопай, что дают».

В том и заключается пафос нулевых: мы таковы, каковы мы есть, и другими не будем. Любой, кто советует измениться, желает нам плохого и вдобавок посягает на наши ресурсы. Отсутствие надежды - основная причина тошнотворности нашей гламурной эпохи. Ведь если невозможны перемены, исчезает и представление о добре и зле. Какие там добро и зло в условиях отсутствия выбора? Именно полную утрату критериев, катастрофическое обрушение планки мы и наблюдаем: в телевизоре господствует Петросян, в прессе гламур, в Чечне Рамзан Кадыров, и все это норма. И тридцать седьмой год норма. А массовые репрессии - не исключено, что они ожидают нас опять, хоть и в не столь впечатляющих масштабах, - единственно допустимый вариант развития. Потому что это наша родина, сынок. Здесь ничего не зависит от частного выбора отдельной личности. Она может выбрать только между «сажать» и «сидеть». Альтернатива небогатая и нисколько не способствующая нравственному совершенствованию.

«Актуализация национальной матрицы» - прежде всего прощание с этикой. Подмена ее государственной необходимостью и традицией. Апология этой традиции уже содержится в чрезвычайно беспросветном документе под названием «Русская доктрина». Его лейтмотив все тот же: что бы с нами ни творилось, это наша судьба. Очередной сеанс возвращения из истории в природу происходит на наших глазах, и, боюсь, нынешнее возвращение окончательно.

При этом все все понимают. И про воровство, и про коррупцию, и про тупость единомышленников. Но ничего не хотят менять. Такой вот прагматизм: не изменять себя (это все равно невозможно), а приспосабливаться к тому, каков ты есть. Поначалу подобная стратегия утешает, зато потом вгоняет в такую тоску, что куда там 1993 году. Ведь это ужас, если иначе не будет НИКОГДА. Это кошмар, если 1937-й и 1917-й - НОРМА. Глядя в голубые глаза нынешней власти, мы видим там спокойную констатацию такого положения вещей.

Можно все, и никому не стыдно. Критерии упразднены. В 50-60-е либералы с легкой руки Зиновия Паперного шутили: «Тридцать седьмого года не было. Но будет». Сегодняшний вариант гораздо страшнее: «Тридцать седьмой год был. И что?»

А ничего. На это нельзя ответить адекватно, поскольку любые другие варианты кроме матричного чреваты утратой суверенитета. В том и заключается наш суверенитет (самое модное слово 2000-х), что мы признаем над собой особые законы, отличные от законов, по которым живет человечество.

Вот уж подлинно - нулевая эра.

Размышления у парадного подъезда бизнес-центра

Российский бизнесмен в поисках себя

Это было где-то в середине 90-х, ближе к дефолту. Погоды стояли демисезонные, доллар стоил шесть рублей с какими-то копейками, а меня занесло на праздник к знакомым. Делали свадьбу. В гнездышке новобрачных бушевал ремонт, с рестораном что-то не срослось, так что пили у родителей невесты, в старорежимных советских хоромах на Соколе. Багровели шторы, кровоточил палас. Стол украшали тазы салатиков, рыбная нарезка, итальянское вино и крымское шампанское. В серванте, среди кустящихся хрусталин, сидел каменный Дзержинский с отрешенным лицом тибетского святого.

Гости делились на старых знакомых и новых, с работы. Старые шли «так», в чем и с чем придется. Новые были в костюмах и хрустели дорогими букетами. Новобрачному подарили дартс и газовый пистолет, невесте принесли какие-то «пробники». Я тогда не знал этого слова, оказалось, духи в масенькой скляночке, невеста нюхала и ахала. Потом пили водку под звонки мобильных. Когда очередной знакомец жениха пил за родителей, у него зазвенело под мышкой, и тост закруглился в трубку словами: «Але-але? Ты че это, Сереженька? Может, подъехать и звизды дать?» Рядом ела икру рыжеволосая дева аж с двумя трубками: в одну она время от времени говорила по-английски, в другую устало материлась.

Постепенно мобильники стихали, а водка действовала. Между старыми и новыми людьми завязывались разговоры. Мужик, обещавший Сереженьке звизды, рассказал анекдот про «новых русских». Анекдот понравился: «новых русских» не любил никто. Потом кто-то стал вспоминать, как он ездил в Армению, и там его поили настоящим шустовским коньяком. Рассказ понравился: коньяк любили все. Лед тронулся. Даже рыжая с трубками включилась - и оказалась вполне ничего.

Под конец вечера я не удержался и спросил у Сереженькиного собеседника, чем он, собственно, занимается. То есть чем они все занимаются.

- Воруем, - охотно объяснил товарищ. - Ну, бюджетные всякие дела.

В этом не было рисовки, вызова или, упаси Бог, надрыва. Простой ответ на простой вопрос.

Я кивнул и больше ни о чем не спрашивал.

Происхождение российского бизнеса напоминает историю мидян: оно темно и непонятно, и это лучшее, что о нем можно сказать. Но все же копнем на полштыка, аккуратненько, чтоб червяки не полезли.

Бизнес (то есть деятельность, имеющая целью получение прибыли) имел место всегда и везде, даже в Советском Союзе. В самые глухие года гражданам нужно было покушать, выпить, обуться-обшиться и все такое, и всегда находились другие граждане, готовые посодействовать в этом за небольшое вознаграждение.

Нижним уровнем бизнеса, его дном, можно было считать торговлю продуктами питания начиная с южной плодоовощи, находившейся в руках кавказцев, и кончая самогоноварением, запрещенным, но повсеместным. Выше слоился сектор полулегальной услуги: портные-надомники, парикмахеры по знакомству, репетиторы, книжные спекулянты, доставалы театральных билетов и прочее в том же роде. Где-то рядом обитала фарца, то есть нелегальный внешторг, «джинсы и пластинки». Были цеховики - подпольные производители. Существовали также всякие маргинальные занятия, имеющие отношение к деланию денег, черный рынок услуг и товаров - нумизматика, сутенерство, колдовство, аборты, каратэ, иконопись, много чего еще. Люди, жившие такими занятиями, - иногда обаятельные, чаще неприятные, но всегда знающие, почем фунт лиха и умеющие работать без разрешения, «плюя на паучьи права» - были плоть от плоти советской системы и исчезли вместе с ней. Сейчас уже не осталось того человеческого типа, он вымер, как мамонт.

Настоящие дела начались в Москве и Петербурге где-то в середине перестройки. Кооператоры делали майки с Лениным и пирожки с опарышем, печатали Фрейда и Толкиена, а также обслуживали граждан в мочеполовой сфере: расцвели по всей Руси платные сортиры и видеосалоны с «Эммануэлью» и «Греческой смоковницей». На эти работы шел опять же совершенно определенный тип, проживший недолго: «человек, поверивший в перестройку», прохиндей по мелочи, лох в главном. Травя клиентов порнухой и пирожками с падалью, он, дурилка картонная, питал ведь надежды на будущее, в котором ему грезились книгоиздательские империи, свободные университеты и небоскребы, как в Америке. Такие люди охотно давали интервью перестроечным газетам, трясли миллионами «заработанного» и просили «дать им работать еще».

Под прикрытием этой прослойки шла иная жизнь, где торговали краденой «гуманитарной помощью», вывозили в загранку ценности, а также пытали и убивали за прайс. Этим занимались всякие «общественные организации» - те самые «спортсмены и ветераны», которые в дальнейшем сыграли немалую роль в обустройстве рынка криминальных услуг. Следующий слой составляли те, кому коммерсы были вынуждены платить за инфраструктурные и организационные услуги: официальные хозяева площадей, сдаваемых под нелегальные склады, руководители производств, принимающих цветмет, и прочая вполне официальная публика, ставшая частью новой экономики. Эти интервью не давали, а имели больше, чем карнавальные кооперативщики. Отдельной строкой шел рэкет, но тогда это была именно отдельная строка, а не определяющий фактор.

Настоящие же деньги образовывались от незаметных постороннему глазу операций - скажем, по обналу, то бишь превращению советских «безналичных рублей» в товары (например, в компьютеры) или сразу в нал. Эта деятельность подтачивала систему почище всякой «гласности». По стране стоял хруст: невидимые короеды грызли сухое дерево советской системы, превращая ее в труху.

Бурлило и клокотало до начала 90-х, когда «совок», подточенный короедами, рухнул. Наивных кооператоров задушили налогами и рэкетом, мелкое жулье повымерло или влилось во всенародное челночно-мелкооптовое движение. Тут-то стало ясно, что все предыдущее было не воротами в светлое рыночное будущее, а разминкой перед тараканьими бегами. Таракашки побежали, таща на себе баулы с китайскими тряпками и польской косметикой и проклиная все на свете. Выгодополучателями же оказались другие люди, те, кто умел обращаться с активами. Именно это умение на сей раз оказалось критически важным, так что сливки кооператоров, директора институтов и, скажем, бывшие минфиновские работники оказались равно востребованными в этом качестве и дружно потрусили в одной упряжке. Приватизация влила в те же ряды старые советские кадры - «директоров», ставших легальными владельцами собственности, но, как правило, уже имевших опыт использования таковой в разных целях: наблатыкались за перестройку.

Нарисовался новый типаж: человек с ворохом бумажек в кармане. Бумажки довольно часто рисовались от руки или печатались на лазерном принтере. Главным стало умение оформить все как надо и договориться с кем надо, и надо было еще знать, как оформить и с кем на самом деле договариваться. При этом никто (включая госчиновников) не знал точно, что можно присваивать, а что нельзя, но всем хотелось успеть чего-нибудь урвать. В результате сверхсекретные военные объекты сдавались под складские площади, вертолеты продавались на вес по цене лома и так далее. Сейчас тертые люди вспоминают те былинные времена с кривой усмешкой: сколько ж тогда было возможностей, упустили, прощелкали, эх-ох. Зато как погудели.

Но веселье-то шло не просто так. Во-первых, чиновники всех уровней, включая самый верх, имели со всех процессов свою долю, а то и непосредственно участвовали в качестве хозяйничающих субъектов. Во-вторых, идеологически: был взят курс на уничтожение «совка», и раздербанивание его материальной составляющей приветствовалось - как разрушение вражеской территории. Ценилось именно производимое бизнесом разрушение, в нем-то и была идеальная составляющая процесса.

И, конечно, разноцветная вакханалия была лишь внешним слоем, веселой пеной над подводными финансовыми потоками. Система попила и раздербана родилась вместе с самой российской бюджетно-финансовой системой, в одном флаконе. Разные люди сели на разные ее места, начиная с низового уровня, где разворовывались тощие рубли социалки, и кончая самым верхом, где с золотой вилочки вкушали кредиты Международного валютного фонда и Всемирного банка. Хозяева дорогих московских кабаков внимательно читали газеты: сразу после очередного транша выручка обычно возрастала в разы. Еще больше имели заграничные кабаки: пильщики предпочитали профукивать добытое в России бабло за бугром. Кстати, профукивание бабла за бугром считалось признаком лояльности к существующему политическому порядку, так что «где надо» смотрели на это с одобрительным прищуром. Оно и сейчас осталось: отсюда и бесконечный куршевель, уже обрыдший, но почему-то нужный.

Как относились тогдашние деловые люди к тому, что они делают? Ожидаемый ответ - «со здоровым цинизмом». «Да, ворую, и что? Мне нравится, денег много, какие проблемы?» Такие были - более того, задавали тон. Однако большинства они не составляли. Цинизм в активной позиции, идеология сверхбестии, право имеющей, - вообще довольно редкая штука. Куда больше было циников пассивных, голубеньких глазом. «Да, все воруют, мне лично это не нравится, но таковы правила игры, а у меня мама больная, нужно зарабатывать». Это, кстати, не ирония: про больную маму как причину обращения к торговому делу я слышал несколько раз от ушлых и тертых дядек, профессиональных пильщиков (один так даже в прямом смысле занимался пиломатериалами). Другие ссылались на детей: «Для них стараемся». Это было почти правдой: детишек в этих кругах принято любить, в отличие от работы. Иные же просто старались загнать нехорошие вопросы о сути своей деятельности поглубже в подсознанку. Пособлял им в этом единственный продукт, который тогда производился в России в товарных количествах. Поднявшиеся переходили с нее, родимой, на вискарь или сразу на коньяк. Непьющие бизнесмены в 90-е, впрочем, встречались - те, которые успели зашиться. Кое-кому от болей в душе помогало умеренное воцерковление. И наконец, суровые души бизнес-дядей согревала мысль о перспективе уезда на хрен. В ту пору высшей и последней стадией обогащения стала считаться финансовая эмиграция, то есть срыв крупного куша и последующее бегство на Запад. В нормальную страну, под защиту закона, где не нужно будет воровать, а можно честно проживать наворованное.

В этом смысле интересна функция так называемого криминала. Братва играла в тогдашнем бизнес-мире очень своеобразную роль, сравнимую, пожалуй, с ролью заградотрядов при военных действиях. Если б не братва, коммерсы, утолив первый денежный голод и немного очухавшись, могли, пожалуй, заняться чем-нибудь душеполезным: например, вложить деньги в долгоиграющее, но не прибыльное на первом этапе дело, попытаться начать производство чего-нибудь. Но сверхвысокий криминальный налог, то есть необходимость платить «крыше» (и периодически «попадать») делал любую конструктивную деятельность невыгодной по определению.

С другой стороны, за бизнесом присматривало государство. С теми же целями - не дать ему стать общественно полезным явлением. Налоговый пресс и безумное законодательство плющили всех, кто пытался заняться хоть чем-то помимо мародерства и проедания выручки. При этом самым высоким был налог неофициальный - тот, что должен был заносить коммерс госчиновникам как выкуп права на жизнь и дальнейшее мародерство. И самым страшным было не законодательство как таковое, а система правоприменения. Поэтому, в частности, строгой границы между собственно бизнесом, криминалом и государственным участием во всем этом безобразии не было даже в проекте. Милиции фактически запрещали трогать бандюков (а разрешили бы - тогдашняя милиция свернула бы им шеи за месяц), можно было только завидовать и учиться искусству крышевания и разборок. Хотя самой лучшей школой этого дела стала Чечня, постоянно действовавший источник пополнения кадров криминалитета - в основном кавказского, но и славянского тоже.

Система в химически чистом виде существовала до 1998 года, когда грянул дефолт. Каковой стал не столько крахом системы, сколько ее логическим завершением вроде отделения первой ступени ракеты. От конструкции что-то отваливается с шумом и вонью, но это не потому, что конструкция плоха: так запланировано. Разумеется, кое-кого зашибло, но и это входило в программу.

После дефолта включился иной режим функционирования. Во-первых, стало экономически целесообразно что-то производить - простое и незатейливое, но уже и это было удивительно. Простаивавшие заводы потихоньку прочухивались, и оказалось, что деньги можно делать не только на водке, но и, скажем, на дешевом пиве или даже на макаронах. Ну и не забудем самое главное: подорожала нефть. Отчего в стране завелось кое-какое благосостояние.

Что дальше? Да ожидаемые, в общем-то, вещи. Чиновники присвоили себе самые выгодные бизнесы либо заставили их номинальных владельцев делиться по полной. Государство поглотило криминал, милиция и органы научились у бандитов техникам крышевания и прочей премудрости и взяли на себя их труды. Бандиты не исчезли совсем, но сильно сдулись. Зато надулся класс людей, на которых в лихие 90-е не обращали особого внимания, - обслуга коммерсов, превратившаяся в «менеджеров» разного уровня, включая топ-. Не имея доли и работая на дядю, эти люди научились устраиваться не хуже дяди. И так далее; описывать сложное внутреннее устройство этой сферы было бы долго.

Но все это прошлое. Сколько бы мы ни накопали червяков, всегда можно сказать, что это было, да сплыло. Кто помянет, тому глаз вон.

В таком случае что собой представляет нынешний российский бизнес? В смысле - чем занимается современный российский бизнесовый чел на своем рабочем месте и как он понимает смысл своей деятельности?

Начнем с того, как в бизнес приходят. Не с улицы: времена, когда любой нахал мог открыть частную лавочку, прошли безвозвратно. То есть лавочку-то открыть можно, оформляй ПБОЮЛ в «едином окошке» и вперед. Просто на этом нельзя ничего заработать. Это не бизнес, а самозанятость, клевание зернышек, которыми нельзя накушаться досыта. В тех же сферах, где водятся реальные деньги, за ними строго присматривают. Самозахват тут невозможен, должны пустить. Казалось бы, самое простое - пристроиться на работу к крупняку и там карабкаться по служебной лестнице, а потом заняться делами самому, ну или вырастать в топа. Но на работу в настоящее доходное место - ой, непросто. Образование и способности тут играют роль, но не определяющую. Значима семья: папа возьмет сына к себе в офис и будет учить. Иногда помогает старая дружба семьями: самого друга на работу не возьмут (опыт тут накоплен огромный, нельзя брать друзей на работу), а вот сына друга или тем более дочку могут и пригреть.

Но не будем драматизировать, не все двери закрыты, ищущие иногда обретают. Сейчас какой-нибудь ученый специалист по тому-сему с опытом и дипломом бизнес-скула может стоить очень дорого и даже стать главной расходной статьей своей конторы. Повысилась цена хорошего образования: востребованы сложные западные технологии ведения дел. Правда, вjobывать придется по-черному, десять-пятнадцать часов в сутки плюс какие-нибудь командировки к черту на рога. Но все-таки.

Теперь - зачем люди идут в бизнес? Банально: это единственное занятие, приносящее деньги. Подчеркиваем, единственное. В России. В других странах человек может жить хорошо, работая пожарным, врачом, сочинителем скрипичных квартетов или даже преподавателем эстетики в университете. Здесь все эти люди обречены либо нищенствовать, либо заниматься тем же самым бизнесом, только в извращенной форме. Пожарник - это не тот, кто тушит пожары, а тот, кто вымогает деньги у магазинщика, угрожая закрыть его лавочку под предлогом несоблюдения правил пожарной безопасности. Учитель - не тот, кто учит, а тот, кто сидит в приемной комиссии или принимает выпускной экзамен за мзду. Врач приторговывает «биологически активными добавками» и прочим шарлатанством. А сочинитель скрипичных квартетов подхалтуривает для эстрады, сочиняя мелодийки к гнусным песенкам, от которых тошнит. Чем так, лучше уж бизнес, то же самое, но хотя бы честно. Заниматься гадостью - так за хорошие деньги и без кривляний.

Почему гадостью, спросите вы. Ведь можно же получать удовольствие от сложной напряженной жизни делового человека. Радость от решения сложных, нетривиальных задач, коими изобилует бизнес. Счастье быть нужным: в конце концов, бизнесмены двигают мир, меняют его лицо.

Да, меняют. Но как?

Вот он едет на своем «ламборгини», «бугатти», «мазерати», феллини-антониони, да хоть на летающей тарелке - ну, в общем, на чем теперь у них там принято передвигаться. Хозяйничающий субъект или помощник хозяйничающего субъекта, он едет хозяйничать.

Он едет по центру Москвы. Где каждая вторая машина - тоже вся из себя летающая тарелка, и все они черные и серебристые, и звенят и гудят от натуги, ожидая в бесконечной всетверской-всеарбатской пробке. И он ждет тоже. Хорошо, если пробка плановая, тогда хотя бы примерно известно, когда попустит. Но может быть и внеплановая - скажем, «начальник» погулять выехал, или глава национальной республики заехал в Кремль за данью, или там шествие какого-нибудь молодежного движения. А он будет стоять и звонить по платиновой virtuшке контрагентам: «Извините, задерживаюсь, стою в пробке, это же Москва». Африканские нравы дикой страны, да. Отчего не другие, не африканские? Он-то знает отчего, но с нами не поделится.

Он застрял около пивного ларька, где торгуют дрянным пивом, выпускаемым на российском заводе иностранцами. Такое пиво нельзя пить людям, но можно пить русским. Из чего делается это пиво и что в нем содержится? Он кое-что слышал, но сам он пьет другое пиво, для людей, а нам он портить настроение не будет.

От не фиг делать он разглядывает унылый ряд офисных стекляшек, воткнутых на месте старых, хороших, человеческих домов. Стекляшки уродуют город, но город не жалко, он и без того резаный, уродливый, чего уж теперь-то. К тому же новоделы долго не простоят, потому как ставили их с нарушением законов божеских, человеческих и сопромата. Что там с фундаментами и скоро ль пойдут трещины по фасаду? Он-то может узнать, скоро ль, но ему это не интересно: у него есть недвижимость в маленькой европейской стране, где строят на совесть.

Еще можно включить радио. Там гнусные песенки и такие же новости в промежутках. Его контору собираются подписать на финансирование медийной программы для электората, ох, это хорошие деньги, которых жалко, но придется их отдать, ничего не поделаешь, требование идет с самого верха. Сколько придется отдать? Он знает сколько, и его тошнит при одной мысли об этом.

Но вот попустило, он снова едет. Рессоры у его летающей тарелки мягкие, но все же на паршивом московском асфальте его качает. Московский асфальт, он такой, да, - сколько ни клади, все горбатый. Почему он такой? Он знает почему, но нам не скажет.

Наконец он добирается до родного офиса, где люди и бумаги. Там он подпишет кое-какие документики по строительству очередного жилкомплекса, поинтересуется акциями пивзавода, перетрет вопрос с мэрскими насчет дорожного покрытия, побеседует с представителем главной партии страны на тему финансового участия в проведении некого важного мероприятия, курируемого этой партией. От всего этого у него образуется какое-то количество денег. Часть он переведет на счета в европейскую страну, где у него недвижимость, часть потратит в очередной поездке в другую страну, неевропейскую, но вольнонравную, где он снимает напряжение, кое-что спустит сегодня вечером за коньяком.

Впрочем, рассеянно думает он, листая бумажки, коньяк уже не тот, не берет больше, не радует; хотя, конечно, дело не в коньяке, дело во мне, я устал и теряю темп, слишком много всего было, хватит, хотя нет, не хватит, сын учится в Оксфорде, у него такие расходы, мне надо как-то снимать напряжение. Может быть, попробовать кокс.

Обломов и история

Солженицын не дает себя забывать: напечатал резюме о февральской революции. Уроки Февраля, некоторым образом в пандан к Троцкому с его Октябрем. Как всегда, есть смешное: царских генералов обвинил в подверженности либеральному мифу. Видимо, ему трудно представить себе человека (людей) растерявшимся. Нечеловеческая самоуверенность, не проходящая с годами. Так и надо, в пророке должно быть смешное, но нас, смеющихся над лысиной Елисея, сожрет медведь. Пророк смеется последним. Вернее, плачет, как Иеремия.

Пророк, в точности по Бергсону, существует во «времени», в «длительности», то есть на глубине бытия, а не в «пространстве», не выброшенным на поверхность. Когда же он туда выбирается, то спотыкается и падает. Отсюда смех, самая сущность смеха. Это вроде бодлеровского альбатроса. В английском есть идиома albatross, означающая досаду, ненужное препятствие, «дырку в голове». История для Солженицына - этот самый альбатрос. Сам он живет в «длительности», то есть в вечности.

Пример: его призыв, предостережение, почти мольба - ограничить потребление, засорят и убьют землю товары! - неоспоримы, их даже не пророчественность, а здравый смысл ясны едва ли не каждому. Но - как? Как остановить эту махину? Как ограничить производство и потребление в современной экономической системе? Уничтожить систему? Уже пробовали…

На таких примерах понимаешь, что принципиальных проблем нет, любая проблема - техническая, вопрос средств, а не целей. Принципы - самое легкое, вроде веры в Бога, их достаточно провозгласить. Решают, делают - только техники, спецы.

Но, глядя назад, в кошмарно сбывшееся прошлое, Солженицын выступает именно как «техник»: какую дивизию куда двинуть в феврале 17-го и как воспользоваться телефоном-телеграфом.

Надо повторять об историке, пророчествующем назад?

Солженицына-пророка всегда выручал Солженицын-писатель, СЛОВЕСНИК. Фразы у него вернее мыслей.

«Стояла Россия веками - и дремалось, что ее существование не требует настойчивого изобретательного приложения сил. Вот так стоит - и будет стоять».

Но Солженицын не хочет ее в вечности оставить. Солженицынская собственная настойчивая изобретательноть в сущности не русская, его активизм не русский. В нем Штольц мешает Обломову. И это мешает ему как писателю, не дает ему быть гениальным, развернуть гений. А ведь только гений мог написать приведенную фразу. И гениальное в ней - слово «дремалось».

Ошибка? - рок! - что Россию пытались разбудить, и ведь разбудили. Отнюдь не с Солженицына, а хоть с Петра отсчитывая.

А пробуждение бытия - всегда катастрофа. Сартр: «Мир рождается в обвале бытия, производимом сознанием».

Россия - не страна, не часть света, не шестая и не седьмая, как нынче; Россия - это бытийная целостность. Сказать проще - само бытие. В нем никогда ничего не происходит, то есть происходящее не имеет значения, критерия, точки отсчета, не говоря уже об оценке. Чтобы нечто происходило, чтоб была история, нужен человек, то есть сознание, фиксирующее все эти катаклизмы. Везувию безразлично собственное извержение, как младенцу запачкать пеленку. Бытие - это именно дрема (ставлю солженицынские точки над «е»). Происходившее в допетровской России шло вне сознания, сартровского (в сущности гегелевского) «ничто». Это было вне ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ: очень удачное в русском языке сочетание смыслов гносеологического (разум, мышление, сознание) и социального («прослойка» - и «сознательность»).

Поскольку интеллигенция остается русской, на выходе из бытия она приобретает модальность обломовщины.

Очень хорошо написал об Обломове А. Генис:

Ольга и Штольц «существуют в сегодняшнем дне, в истории. Обломов же пребывает в вечности, бесконечной, как смерть…

Мир требует от человека быть не полноценной личностью, а только частью ее - мужем, чиновником, героем.

Деятельные Штольц и Ольга живут, чтобы что-то делать. Обломов живет просто так. С их точки зрения, Обломов - мертв. С его - смерть и жизнь сливаются воедино, между ними нет строгой границы - скорее промежуточное состояние: сон, мечта, Обломовка».

Но «просто человеком», то есть целостной, а не отчужденной социально личностью, Обломова считать нельзя. Он вообще не человечен, он бытиен. В его наличии - подлинная философема, основной философский вопрос по Камю, вопрос о самоубийстве. Обломов блестяще решает его, не прибегая к самому акту. Он спит, дремлет.

О каком- то американском интеллектуале сказали: конечно, он Гек Финн, но он не уплыл на плоту, а остался у вдовы. Обломов прибился бесхозным плотом к вдове Пшеницыной.

Но русская дрема имеет высокий синоним в европейской духовности: аполлонический сон. Это все то же бытие, но уже как произведение искусства.

Поэтому разговор нужно с Обломова перевести на Гончарова.

«Обломов» как книга, при всех сомнениях в первоклассности автора, - самая важная книга русской литературы, важнее «Войны и мира». Там история хотя и отвергается как состояние неподлинное, но все же есть. Кутузов хотя и победил Наполеона неделанием, но все же победил. А Обломову и раненным под Аустерлицем не нужно быть, чтобы видеть небо Андрея Болконского. Больше того: это небо ничем не отличается от земли. Это «бытие».

«Небокопы», как говорил, кажется, Крученых.

Конечно, Обломов - не просто плод паразитического барства, как нас учили в школе (да и сейчас, должно быть, учат), а национальный архетип. Это русский, у которого слишком много родины, он не может отделиться, отделаться от матери-земли, не только рождающей, но и поглощающей. Диван, с которого не в силах подняться Обломов, - это Россия, непомерная для русского ноша: России слишком много, гравитация русской земли выше мирового уровня. Святогор-богатырь не сильнее земли, это она его сильнее. В России для того, чтобы быть активным, нужно быть злым. Активный русский не любит России: таковы два русских титана активности - Петр и Ленин. И к ним (парадоксально?) подверстывается Солженицын (злой?). Добрый русский - как раз Обломов, он лежит и спит; или Платон Каратаев, который, в сущности, и не добр, а просто ко всему на свете равнодушен. Его «круглость» у Толстого - целостность бытия, «неразличенное единство».

Остальные же русские - в промежутке между Обломовым и Солженицыным - ни то ни се.

Активность Солженицына духовно им не осознана, он ведь в глубине не русский, даже не старовер, а немец, и не Штольц, а пуританин. Результатом его активности должен быть «капитализм». Но в России сейчас не капитализм, а черт знает что, и значит, Солженицын оказался в ней не востребован. Он Россию не итожит.

А Гончаров итог подвел, потому что, даже уйдя из Обломовки и совершив кругосветное путешествие, он в ней остался. Он сделал из России «новеллу» - в формальном смысле Шкловского: дифференцированное кольцо. Сменив стихию, он остался в бытии и даже еще глубже ушел в него: вода - первоначальнее земли. Кругосветное путешествие оказалось проекцией в материнскую утробу, в околоплодные воды.

Гончаров - безвредное («русское», «самобытное») воспроизведение Петра. Он великий писатель воды русской и дедушка русского флота.

Синтез земли и воды, их (отнюдь не рубенсовский!) союз - «пух». Да будет земля тебе пухом, Илья Ильич!

«А берег опустевшей гавани Уж первый легкий снег занес. В самом чистом, самом нежном саване Сладко ли спать тебе, матрос?»

Этот матрос, на борт не принятый, - с фрегата «Паллада».

Вера Павлова, которую должен любить Солженицын, потому что она пишет пословицами, дала исчерпывающий образ русскости: «По воде летать ползком».

Пишет о любовнике, а получается о России.

Союз стихий - это и есть бытие.

Интересной была встреча Гончарова с Японией. Он ее покровительственно жалеет, снисходит с высот Англии и России. Бить японцев жалко. И неуж на них ружья тратить? Лопарями обойдемся. Лопарь, поясняет Гончаров, - толстая морская веревка.

Интересно, что бы сказал Гончаров, доживи он до Цусимы?

Сами вы лопари! И ружей-то когда надо не оказалось.

Но это и значит, что русские - не «героический» народ, не рыцари активности. Русские побеждают только тогда, когда на них нападают активные рыцари. Россия их хоронит в себе, в снегу, в земле, под чудским льдом. В ней тонет все, как в пуховой - обломовской! - перине. Это Розанов написал, у которого «русская идея» - «ничево!». То есть обойдется, «ништяк». Рыцари, «мужи» - голова, но головой вертит шея - жена. Немец в России скинет прусский сапог и влезет в обломовскую туфлю. Забавное литературное совпадение: К. Федин написал в тридцатых автобиографическую повесть «Я был актером» - как его интернировали в Германии в 1914 году. Для прокорма преподавал русский язык отставному генералу, и тот, читая «Обломова», поражался именно этой детали: Обломов, спуская ноги с дивана, не глядя попадает в туфли.

А что тут особенного? Я тоже попадаю.

«Империя» в России - не историческое, а природное явление: растекание воды по ровной поверхности. Случай Гончарова: что земля, что вода. В сочетании - «каша».

Гончарова многие считают посредственным писателем, но «Обломов» - замечательный если не роман, то ПРОЕКТ: написать роман о том, как не вышло романа, причем слово «роман» взято омонимически: не просто Ольги нет, а книги нет, она не произошла. Истинный роман без героя, не то что ахматовская поэма.

И даже без антигероя - Обломов просто нуль.

Еще Генис:

«Гончаров оставляет читателя наедине с нулем - символом круглого, цельного мира Обломова. Этот нуль, находя себе соответствие в композиции книги, напоминает и об идеальном - в континентальном климате - совершенстве годового круга, и о букве „о“, с которой начинаются названия всех романов Гончарова».

Принимая это наблюдение, не нужно забывать и раньше сделанное - о трех «об».

У Руссо была теория происхождения языка: язык начинается с появления согласных, одни гласные - это пение, а не язык, и люди, живя в Раю, были птицами. Как мы ни любим Россию, она все-таки не Рай и мы не птицы, а скорее кроты. Для языка необходимо сопротивление материала. Нужно «землю рыть».

Так что же такое гончаровские «об»?

Обрыв - это «обвал» сартровский, в котором сознание, внося в бытие ничто, рождает мир.

Обыкновенная история - Россия в истории, которая (история) по определению не может быть обыкновенной, а всегда уникальна, единично-событийна. Это «буря-непогода», а не просто погода, хроника, а не вечность.

Обломов - это русский человек, все-таки выброшенный в историю, как ни сопротивлялся, как до сих пор ни сопротивляется. Это - я, уехавший в Америку и делающий вид, что ничего не произошло. А ведь происходит. Вот этот текст, к примеру, пишу. Различаю неразличенное единство Обломова, двигаюсь по диалектическим ступеням к конкретной тотальности, замыкаю сюжетное кольцо.

Получается не просто Россия, а Россия плюс я: как момент различения, дифференциации, несовпадения.

Иван Киреевский писал:

«Логическое сознание… схватывает предмет не вполне, уничтожает его действие на душу. Живя в этом разуме, мы живем на плане вместо того, чтобы жить в доме… Покуда мысль ясна для разума или доступна слову, она еще бессильна на душу и волю. Когда же она разовьется до невыразимости, тогда только пришла в зрелость. Это невыразимое, проглядывая сквозь выражение, дает силу поэзии, музыке и прочему».

Прочее - это я.

На старом добром русском «невыразимые» означало подштанники.

Розанов говорил: литература - мои штаны.

Мне она еще ближе.

В гостях у отшельника

От Угличского льнозавода давно осталось одно название, но на судьбах жителей поселка Отрадное, некогда построенного специально для рабочих этого предприятия (десяток пятиэтажек в семи километрах от Углича), это никаким трагическим образом не сказалось. Просто на работу теперь приходится ездить кому в Углич, а кому и в Ярославль. Развилку дорог на Отрадное и льнозавод маршрутка с отрадненцами проскакивает не останавливаясь, но если бы водитель по какой-либо причине притормозил, внимательный пассажир мог бы заметить слева под кустом трехлитровую банку с молоком. Банка оставлена для местного батюшки, который должен был забрать ее еще утром, но почему-то не забрал. А если пойти по тропинке, которая начинается как раз от этого кустика, километра через полтора выйдешь на опушку с маленькой избой, баней, поленницей и собачьей конурой, из которой выглядывает маленькая и потому агрессивная дворняжка - слава Богу, на привязи.

Хозяина не видно, но если крикнуть «Леша, Алексей!», через минуту-другую из леса выйдет мужчина в офицерском кителе без погон, брюках с лампасами и резиновых сапогах. Не спрашивая, кто ты и зачем пришел, поздоровается и не без гордости поведет тебя по своим владениям.

Его зовут Алексей Борисович Лебедев. Следующей весной ему исполнится пятьдесят. Когда-то он был милиционером - участковым в селе Ордино, километрах в десяти от этой опушки.

- В милиционеры я пошел после армии: служил в погранвойсках в Эстонии, на острове Сааремаа. Сам отсюда, и когда после своей деревни оказываешься, по сути, за границей, начинаешь задумываться о том, почему у тех же эстонцев культура выше, чем у нас. Почему у них пьяных нет? Почему у них чистенько все и красивенько? Я, наверное, тогда всю нашу систему и возненавидел, и как вернулся в родные края, не было уже мне покоя.

На завод не пошел, устроился в милицию, пограничников брали кинологами, и несколько лет, уже не помню сколько, я проработал кинологом в районе. Собаку кормил на свои деньги, постоянно по этому поводу ругался с начальником отдела майором Назаровым, но все без толку. Потом не выдержал, сдал собаку в отдел, перевелся в опера. Был опером, когда в Москве начался путч. Увидел по телевизору Ельцина на танке, взял оружие и поехал в Москву его защищать. Добрался до Ярославля, там меня завернули, отвезли в отдел, передали на руки Назарову. Наказать меня никто не решился, гражданская позиция все-таки, но в отделе за Ельцина был я один, а остальные все за коммунистов. Начали мне мешать. Однажды дело секретное пропало: я его должен был отправить в областной архив, а оно исчезло. Вкатили мне неполное служебное соответствие, дело потом нашлось, а неполное соответствие с меня так и не сняли.

Перевели в участковые, но я и там с системой общий язык не нашел. Допустим, была у меня разнарядка: столько-то народу в ЛТП отправить. А я же вижу, что пользы от этого никакой. Одного вылечили, так он таким скотом стал, что уже через месяц жена и родной сын его топором разрубили на куски и в озеро бросили. И я честно начальству говорил: не нужно никого в ЛТП отправлять. Потом ЛТП закрыли, так что в итоге я прав оказался.

Весной 1992 года старший лейтенант Лебедев уволился из милиции и зарегистрировал крестьянское хозяйство, получил в пользование 6 гектаров лесной опушки под Отрадным. Жена, Алевтина Рюриковна, говорила, что эти крестьянские хозяйства - обман и чепуха. Наверное, была права. Фермером Алексей стать не сумел, и даже не столько по своей вине, сколько потому, что участок оказался так себе, болото да лес, причем деревья вырубать не разрешало лесничество, на которое справка о праве землепользования из райадминистрации никакого впечатления не произвела. Алевтина все капала на мозги: ищи, мол, работу, не то заберу детей и уйду. Алексей ее не слушал, а однажды отправился на рыбалку, возвращается - ни жены, ни детей, ни вещей.

Алевтина с сыновьями Борей и Женей уехала жить в деревню к сестре Алексея. Но в деревне не было работы (Алевтина по профессии швея), через неделю вернулась, говорит: давай квартиру делить.

- Я этой грязи не захотел. - Алексей машет рукой, показывая куда-то в сторону Отрадного. - Погрузил свои вещи на детские саночки и ушел в лес. Десять лет уже прошло с того дня. Десять с половиной.

В разладе с женой Алексей теперь винит себя.

- Это ж тоже ментовская система: все с бабами шляются, ну и я шлялся. Алевтина страдала, а я этого тогда не понимал. Сейчас (год, может быть, назад) я перед ней покаялся, мы помирились, и с ребятами я снова начал общаться. Можно сказать, только теперь по-настоящему себя отцом почувствовал. Только теперь, когда одному двадцать четыре, а другому двадцать пять. А когда мы вместе жили, я про них ничего не знал, не знал даже, что они из дому однажды убегали, не хотели в семье жить. Это мне Алевтина рассказала. А сама она живет с другим мужиком, но они меня иногда к себе пускают, то чаю попить, а то и заночевать, если в лесу совсем уж холодно. Я ее спрашиваю: может, он тебя обижает, может, прогнать его или просто проучить? Но она говорит, что все нормально. А я все эти годы без женщин. Может быть, в конце концов с кем-нибудь и сойдусь, но пока мне и одному хорошо. А женщина мешает с природой в гармонии быть.

Гармония с природой началась не сразу. Первые две зимы Алексей жил в вырытой им на своем участке землянке. Ловил рыбу, но с переменным успехом, и когда несколько дней подряд не было еды, случались голодные обмороки.

- Интересное ощущение: идешь, идешь, а потом ничего не помнишь и в себя приходишь, только когда тебя снегом начинает заметать. Страшное было время. В тот год метели были сильные, так даже кастрюли, которые я с собой привез, замело, я их только весной нашел, уху варить было не в чем. Пару раз хотел повеситься, но не решился все-таки. В первую весну посадил рожь, думал, хлебом себя обеспечу, но дальше каши дело не пошло. Оказывается, хлеб самому печь - это особое умение нужно, у меня его нет. Кроликов разводил, но их всех лисы передавили. Я с лисами здорово воевал, четверых убил, а кроликов не спас. Потом освоился, избушку построил, яблони посадил. Просто раньше у меня веры не было, а потом появилась.

Алексей говорит о вере, но он не сектант. У себя в лесу, говорит, хочет построить Божье Царство, - и в этом состоит главное его разногласие с батюшкой, с которым они, конечно, дружат, но всегда спорят, потому что православие Лебедев считает обманом. Сам себя он называет толстовцем, но не потому, что читал Толстого, а потому, что считает себя на него похожим: «Тоже босиком хожу и тоже сам все делаю».

- На третью осень собрал орехов, продал на рынке, купил козу, на руках ее сюда притащил. Коза была ужасная, непослушная, в загоне жить не хотела, уж я ее и привязывал, и бил - все никак. А у меня собака была, кавказская овчарка, Сэм. Смотрел-смотрел Сэм, как я с козой мучаюсь, и однажды, когда она опять из загона убежала, поймал ее и за ухо в загон притащил: сиди, мол. Она послушалась. С тех пор так и было, зову козу домой, а собака бежит и ее за ухо тащит. Но в какой-то момент коза решила, что она самая хитрая. Однажды кричу «Домой!», а она к Сэму бросается и ну ему морду лизать. Лижет, лижет, он довольный, и козу вроде как уже неудобно ему обижать. Я снова «Домой!», а пес лежит на спине, лапы поднял: мол, он тут ни при чем. А вообще умный он у меня был. Когда голодно было, сам ходил в Отрадное, и себя кормил, и мне откуда-то хлеб приносил. Потом оказалось, что у ребятишек отбирал, но они не в обиде, я их за это орехами угощал. Орехи у меня хорошие. По-моему, это какой-то особый сорт фундука, но я не уверен, напиши - просто орехи.

Теперь коз уже целое стадо. На зиму, говорит Алексей, чтобы не умереть от голода, нужно четыре козы, «вегетарианство красивая сказка, на вегетарианстве в лесу не проживешь». В избе на панцирной кровати козьи шкуры, на них спит, ими же и укрывается.

Коров разводить так и не решился, корове нужны теплый хлев и хорошее питание, а козы всю зиму могут по лесу скакать, и кормить их проще.

Вокруг дома несколько молодых яблонь, пасека в пять ульев, маленький огород со свеклой (ее козы едят), картофельное поле; туда каждый год приходят кабаны и все съедают («Кабан - это как трактор, пройдется по полю, ни одной картофелины не пропустит»), поэтому картошки у Лебедева нет. Зато есть собственноручно вырытый пруд, в котором Алексей разводит карасей и который приходится вручную чистить граблями.

- Предупреждаю: трусов на мне нет. - Желая показать, как он чистит пруд, Алексей снимает китель, брюки, портянки. - Одни трусы у меня, выходные. Их ношу, если к Алевтине в гости иду, вдруг ночевать останусь.

С разбегу прыгает в воду, делает несколько кругов по пруду, потом берет грабли и начинает выгребать со дна гниющие водоросли. Вода уже холодная, и после водных процедур нужно еще побегать, а потом - тридцать отжиманий.

- Никогда не думал, что к старости моржом стану. Зато простуды не мучают, и вообще со здоровьем все в порядке. Самое страшное было, когда ногу этими же граблями пробил насквозь. Стала нарывать, ходить не мог, думал, гангрена будет, но ничего: разрезал ножом, две недели поливал мочой и выздоровел. А больше не болел никогда ничем. В первое лето, бывало, ходишь босиком и ногу порежешь, но теперь у меня подошвы толстые стали, загрубела кожа, так что все нормально.

Возле избы кучей свалены пластиковые бутылки из-под растительного масла. Значит, хозяйство все-таки не совсем натуральное, что-то приходится покупать.

- Да, за маслом, хлебом и солью в магазин хожу. Если деньги есть, иду в магазин, если нет, не иду. Вот сейчас у меня есть деньги, рублей сто, наверное. За яблоки выручил. Хотя яблоки у меня редко берут, в основном орехи: вот их все, кому предлагаешь, с руками отрывают.

Спрашиваю, сколько денег Алексей выручает за орехи. Обижается.

- Да нисколько, так отдаю. Это только если кто сам предлагает десятку или пятерку, беру иногда. А вообще всегда так отдаю.

В прошлом году приходили люди из районной администрации, предлагали оформить участок в собственность. Алексей отказался: «Мне собственности не надо, я сам собственность Божья». А когда ему сообщили, что он рискует однажды обнаружить на своей опушке строителей, которые начнут возводить какой-нибудь коттеджный поселок, рассмеялся визитерам в лицо: какие, мол, коттеджи в этой дыре. Но если землю все-таки отнимут, переберется поглубже в лес: будет уже проще, чем десять лет назад.

- А к людям точно не вернусь. Я им не нужен, они мне не нужны. Никакого конфликта, все так, как и должно быть.

В Отрадном Алексея знают все, но в гостях у него бывают немногие: священник, участковый (с участковым особой дружбы нет, просто ему по должности положено) и пожарный. Китель и брюки как раз подарок пожарного. Еще была шинель, но Алексей ее порезал на портянки.

Безымянная рыжая кошка, живущая у Алексея, сейчас сыта, и пойманная ею где-то мышь съедена будет нескоро. Пока кошка откусила мыши одну лапку, мышь пищит, катаясь по земле, а кошка играет с ней: то подкинет в воздух и поймает на лету, то забросит лапой метра на полтора вперед и догонит прыжком. Алексей смотрит на кошку, потом ему это надоедает, и он давит мышь сапогом. Писк прекращается, кошка хватает мертвую мышь зубами и убегает в кусты.

Чем приветливее взгляд Алексея и чем веселее его голос, тем осязаемее становится ощущение неприятной тайны, которая у этого человека наверняка есть. Бывший милиционер, отшельником живущий в лесу, - идеальный герой фильма ужасов. Допустим, пять студентов, трое парней и две девушки, едут в Углич. Ночью на пустынной дороге машина глохнет, парни по очереди ковыряются под капотом, но все без толку. Одна из девушек вдруг замечает под кустом нечто белое. Ну конечно, банка молока. Пьют молоко, идут по тропинке в чащу. Видят избу, баню, поленницу. Заглядывают в окошко избы, а там…

Золотая пуговица с двуглавым орлом отражается в зрачке испуганной студентки. Запекшаяся кровь на граблях. И орехи, орехи.

Пруд вычищен. Алексей, не одеваясь, идет с граблями к стогу и, чтобы согреться, ворошит сено. Короткий член подрагивает в такт движению граблей. За орешником заливается собака.

Прорыв в космос коммунизма

Мой дед был писатель. Вообще-то это его никак не характеризует, так как то, что он был писатель, знал только он. Близкие (у него их было крайне мало) тоже знали, что он считает себя писателем, и этим практически исчерпывалась его писательская деятельность, а также мера его известности. Я помню, - видел я его всего один раз, когда мне было шесть лет и меня отправили на мучительный месяц к бабке с дедом в большой провинциальный город, где они жили, - что он вставал рано утром, садился за машинку и часа два на ней стукал, в семейных синих трусах и мятой майке, обтягивающей его внушительное брюхо. Затем он готовил завтрак, обед и ужин, слонялся целый день по квартире все в тех же семейных синих трусах и иногда выходил в магазин, для этого надевая обширные тренировочные штаны. Так я его и запомнил, и до сих пор он в моем сознании встает как олицетворение эпохи позднего Хрущева - раннего Брежнева, эпохи моего детства, которое я ненавижу.

Кроме того, что он был писателем, он еще был мужем моей бабки, советской стервы и доктора исторических наук в педагогическом институте большого провинциального города. Она была сухая, очкастая, долговязая и объездила весь мир, от Кубы до Австралии, по каким-то своим коммунистическим путевкам-командировкам. Когда мне было пять лет, из одной из своих поездок она привезла для меня бежевое пальто, запомнившееся мне очень хорошо, так как я меланхолично сжевал у него воротник во время прогулок, за что меня сильно отругали. С сожранным воротником я и впитал тягу к западной культуре, так что бабка все же поучаствовала в моем воспитании; вторым ее подарком, последовавшим еще через пять лет, была рекламная брошюра о Вене, до сих пор мною хранимая, с фотографией ежегодного бала в венской Опере. Оказавшись в Вене много лет спустя, я понял, что она взяла ее в гостинице, и тогда же понял, что в глубине моего подсознания дед и бабка олицетворяли для меня советскую родину, неизбывно отягощая это подсознание ощущением летней жары, подчеркнутой синевой сатиновых трусов, неопрятностью хрущевской квартиры, которой придавали интеллигентность полные собрания сочинений Маркса, Плеханова, Ленина и Драйзера, продавливавшие полки, и полной невозможностью вырваться за пределы пустыря, поросшего лебедой и золотыми шарами и располагавшегося за домом, где я должен был гулять.

Впрочем, позже, вскоре после Вены, я понял и то, что с моей советской родиной не все так просто. Дед все же был автором одного романа, написанного им в конце 20-х и затем уничтоженного, роман назывался «Рот фронт», о немецком рабочем движении. Дед, оказывается, ездил в Германию для сбора материалов и там общался с немецкими леваками и вообще был надеждой пролетарской прозы. В 29-м это общение уже никоим образом не приветствовалось, гранки романа пошли под нож, и моя сообразительная бабка, загодя почувствовав, куда дует ветер, моментально убралась из Москвы в провинцию на кафедру истории в пединститут, а деда отправила на Дальний Восток в действующие войска, где он даже поучаствовал в разгроме Квантунской армии. Все расправы над германскими шпионами благодаря этому их миновали, бабка стала звездой местного значения, уважаемой идеологиней, пишущей удивительно бездарные методички. Дед вернулся только в конце 40-х, застав бабку беременной моим дядей. Отец же мой был отправлен в общежитие в Москву в четырнадцатилетнем возрасте и, как я знаю, с тех пор не сказал бабке ни слова. Он вообще очень мало говорил.

Дед признал новенького сына, вышел на пенсию и зажил жизнью Мастера около своей Маргариты. Месяц этой жизни я наблюдал в шестилетнем возрасте, так как потом видел бабку только мельком и перед самой ее смертью, когда был выгнан из комсомола, получил от нее письмо с уведомлением о разрыве всех отношений, на самом деле никогда и не существовавших. Все подробности я узнал от своего кузена-милиционера, сына того самого новенького сына, увидев его в первый раз в жизни после того, как он неожиданно меня разыскал, зная, что я чем-то там таким занимаюсь, и попросил посмотреть дедовский архив, сваленный в чуланчике его папаши, чью квартиру после смерти последнего он собирался продать. Он не знал, выкинуть ли ему какие-то старые чемоданы с разными непонятными бумагами, и просил в них разобраться. Против моего кузена я ничего не имел, и нежелание быть уж полным подлецом по отношению к «крови» пересилило во мне нежелание куда-либо ехать, так что я оказался около крохотного чуланчика смутно знакомой хрущобы перед четырьмя старыми фибровыми чемоданчиками явно нерусского происхождения.

«В геенне пламя нашей науки», In Gehenna Nostrae Ignis Scientiae, - гласила подпись под старой гравюрой, изображавшей дородную Семелу на пылающей кровати, широко расставившую ноги и явно испускающую дух, в то время как стоявший рядом Меркурий запустил ей руку в вагину, вытаскивая наружу эмбрион чрезвычайной уродливости. Грязная и рваная гравюра была сплошь наклеена на лист картона, а вокруг нее располагались различные, на первый взгляд хаотично разбросанные вырезки из книг на латыни, иврите и других экзотичных языках. По-разному повернутые и перевернутые, состоящие то из нескольких фраз, то из одной заглавной буквы, они образовывали причудливый орнамент, потом вдруг составлявший стройную композицию. Где-то поверх текста или на пустых местах между вырезками оказывались вписанными отдельные слова, причем чаще всего повторялись названия трех городов, Праги, Милана и Лиона, европейских столиц черной магии, с бесконечными вариациями шрифтов и правописаний. Тексты, насколько я мог понять, мешали старые алхимические трактаты о силе огня с выдержками из учебников химии и физики, астрономическими таблицами, исследованиями солнечных лучей. На втором листе из того же чемодана вырезки из учебников по истории рассказывали об аутодафе, с изображениями осужденных в длинных балахонах и колпаках, корчащихся на кострах крошечных фигурок, старой ведьмы, вырезанной по контуру из репродукции известной картины Бальдунга Грина. Потом шли листы с вулканами, с рассказами о самосожжениях, среди которых привлекал внимание текст на русском из дореволюционной газеты, о хлыстах, с изображениями старых и новых пушек, артиллерийских взрывов и столкновений комет. На одном листе четко было написано выразительным шрифтом ар-деко по-немецки: «„Чистота“ и „огонь“ на санскрите обозначены одним словом», - а далее следовали различные рассуждения о пытках огнем и история жены брамина, сжигающей себя на погребальном костре мужа. На другом, под абзацем, вырезанным из De bello Gallico Юлия Цезаря и повествующим о том, как друиды в плетенках из ивовых прутьев сжигали людей и животных, следовали различные описания ада на всех языках, центральным из которых был кусок из Данте. Заканчивалось все утверждением «Брахма есть огонь», Марсом, Моисеем, Илией, архангелом Михаилом с пылающим мечом, рассуждением о сошествии Духа Святого в виде огня на апостолов и английским текстом о том, что знак Ян мужественен, светел и беспощаден. Внизу готической вязью от руки было подписано: «И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч».

Гравюра, украшавшая первый лист этого чемодана, изображала тонущего Леандра, увлекаемого в бездну наядами под управлением Нептуна, и вдалеке - Геро, прыгающую с башни в пучину моря, с подписью: Album Quae Vehit Aurum, «То несет белое золото». Геро неуклюже перевернулась в воздухе вверх тормашками, и на плечи ей была приклеена фотография с головкой модной толстощекой девицы в аккуратной стрижке и маленькой шапочке. Вокруг роились мелкие, набранные петитом сообщения из газет всего мира об утопленниках, причем около каждого карандашом оказалась методично проставлена дата. Следующий лист повествовал о кораблекрушениях, и середину его занимал быстрый и схематичный набросок огромного разломанного корабля, погружающегося в воду, с подписью большими буквами TITANIC. Вокруг корабля были разбросаны мелкие точки, отмечающие тонущих. Центр другого листа занимал большой кусок греческого текста, видимо, платоновское рассуждение об Атлантиде, вокруг которого группировались на совсем уже не ясных мне языках каллиграфически выписанные фразы и абзацы, из которых единственной более-менее читаемой была латинская строчка из Овидия о Тритоне, всплывшем после потопа. Отдельными сюжетами послужили Ганг, Янцзы и Амазонка с их картографическими портретами, покрытыми штриховкой, отмечающей разрушения, и целыми историями с миллионами жертв от древности до наших дней. Поверх одного листа из угла в угол шла надпись Die heilige See, а под ней, набегая одно на другое, сообщения о преследовании еретиков. В нижнем левом углу стояла строчка из Евангелия от Иоанна: «…кто жаждет, иди ко Мне и пей». Воды горькие, воды мертвые обозначались Мертвым морем и исследованиями глубин океана, перемежающимися цитатами из книг пророков Исайи и Ионы. Черно-белая фотография с картины Каспара Давида Фридриха «Корабль во льдах» была подписана триграммой k?an, означающей бездну, и сопровождалась рассуждением о том, что вода - стихия холода и женственности, мрака и тишины, взятым из китайской философии. Затем следовала оппозиция - рассуждение о том, что вода есть жизнь, стихи о ливнях и хлябях, набросок какой-то пустынной местности с вырастающим прямо из нее словом DER SUMPF («Болото») и под ним - рисунок матки и схема пребывания зародыша в плаценте во время внутриутробного развития. Заканчивалось же все картинкой с «Потопом» Леонардо да Винчи и подписью: «Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить».

Вокруг здоровенной барочной бабы, державшей в руках довольно тощий рог изобилия, неприлично переплетаясь, ползали по абсолютно голой земле толстощекие младенцы, казавшиеся почему-то крайне грязными из-за обильно наложенных на них черных теней. Trium Elementorum Receptaculum Recondo Aurifoalinam, «Я скрываю убежище трех элементов, несущих золото», - а из рога изобилия на скудную землю сыпались мелкие изображения танков и броневиков, похожих на лобковых вшей, пририсованные к гравюре тонким грифелем. Рассыпаясь по земле, они подбирались к кувыркающимся младенцам и задирали свои хоботки. С гравюры они переползали на белый лист, закручивая причудливые брачные хороводы, заползая друг на друга в садистском сладострастии, и постепенно их контуры растворялись в повторенном мелким шрифтом сотни раз слове das Erde, das Erde, das Erde, все более и более мельчающем к краям листа. Другой лист занимало изображение огромного черного квадрата, написанное глухой черной тушью, и под ним читалось: «Земля есть субстанция универсальная, Prakriti, хаос первичный, материя, первой отделенная от вод, если верить Книге Бытия». И ниже: «А если не верить?» (ABER DAS GLAUBE ICH NICHT). И еще ниже: «Земля имеет форму квадрата, ограниченную своими четырьмя горизонтами. Поэтому и империя китайская есть квадрат, разделенный на квадраты и центром своим квадрат имеющий, Ming-t?ang, квадрат квадратов». Потом на отдельном листе глянцевой сияющей бумаги четким и красивым почерком было выведено гигантское слово DER SELDSTMORDER, «Самоубийца». В левом верхнем углу была наклеена вырезанная по контуру крошечная фигурка Меланхолии из репродукции гравюры Дюрера и под ней удивительно изящно, тончайшим шрифтом набросано:

А далее шли бесконечные листы с различными типами могил - от пирамид, мавзолеев и курганов до ужасающих фотографий генуэзского и миланского кладбищ с их китчевыми надгробиями. На одном особо выдающемся, с бюстом усатого надутого мужчины в окружении крылатых и грудастых дамочек, сидел пририсованный скелет и курил сигару. Прямо по фотографии жирно было начертано Omnia Amor Vincit («Любовь побеждает все»). Последним был лист с пустынями и вырезанным «Воскрешением из мертвых» Луки Лейденского с подписью: «Я взглянул, и вот, конь вороный, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей».

Воздух представлял Юпитер, восседающий на орле, держащем в лапах бандероль с надписью Aurefica Ego Regina («Я золото творящая королева»), а внизу лежала крошечная Даная, похожая на выпотрошенную курицу, и на нее низвергался поток золотого дождя. Под картинкой крупными буквами было подписано MAL?ARIA («Дурной воздух») и следовало рассуждение о том, что воздух есть элемент мужественный и оплодотворяющий, активный и деятельный. Затем, как в калейдоскопе, мелькали бесчисленные упоминания об ураганах, смерчах, вихрях и тайфунах, и против каждого стояло какое-нибудь мужское уменьшительное имя, по большей части англо-американское вроде Джонни, Денни, Микки и Робби. Сообщения выплывали из набросков воздушных водоворотов, и иногда вместе с ними появлялись фигурки ангелов с мечами и трубами, один даже с саксофоном, чем-то похожие на скомканные бумажки, несомые ветром. А потом птицы, множество птиц, то злые птичьи глаза над хищными клювами, то когтистые лапы, то целые стаи морских птиц, маленькая падающая с ног фигурка человека, а над ней кружащееся темное облако пернатых, и похищение Ганимеда, Александр Македонский, возносимый орлами, первый летательный аппарат Леонардо и летательный аппарат Татлина, улыбающийся Райт около своей машины, тупые морды дирижаблей, парящие на крыльях летучих мышей люди Гойи, евангелист Иоанн, оседлавший орла, как детскую лошадку, и роскошный набросок с коршуна, выклевывающего печень Прометея с композиции Рубенса в Вальраф-Рихардц-музеуме в Кельне. Постепенно птиц становилось все меньше, и все больше различных типов самолетов всех национальностей, то летящих, то стоящих на земле, то сфотографированных после авиакатастроф. Предпоследний лист, испещренный изображениями взрывов, был украшен надписью «Воздух есть начало любого созидания и любого плодородия, промежуточная связь меж огнем и водой, и он есть первая буква lam имени божественного, - гласит мудрость измаилитов». Заканчивалось же все коллажем из фотографий рядов военных машин на безбрежном аэродроме с надписью LUFTWAFFE, отчеканенной поверх изображения, и подписью: «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертой частью земли - умерщвлять мечем и голодом, и мором и зверями земными».

Чтобы понять, что передо мной находится, мне не обязательно было искать подпись, довольно часто мелькавшую на отдельных листах: Das Merzwelt. Kurt Schwitters. В том, что это настоящие коллажи Курта Швиттерса, у меня не было сомнений где-то с третьего листа первого чемодана. Не было сомнений и в их происхождении, так как все выстраивалось в очень четкую картину: дед во время своего пребывания в Германии наладил связи с немецкими леваками и даже вел переговоры о посещении тамошними коммунистами и сочувствующими Страны советов. Я точно знал, что дед побывал в Ганновере, где, наверное, и встретился с Швиттерсом, тогда испытывавшим интерес к русскому авангарду и подумывавшим о поездке в Россию а-ля Вальтер Беньямин. Слава Богу, у него хватило ума поехать в Англию, а не в Россию, но эти четыре фибровых чемодана должны были стать своего рода подарком советскому народу, презентирующим Merz в СССР. Дед, к счастью, сообразил, что советскому народу Merz не нужен, но чемоданы по свойственной ему барахольности прикопал, хотя все остальные документы, связанные с немецкой поездкой, честно сдал в органы. В своих синих семейных трусах он просидел на этом сокровище полвека, и теперь уже никто не узнает, отдавал ли он себе отчет, что у него хранилось.

Впрочем, мне не было дела до семейных переживаний. Швиттерс создал другую проблему. С каждым новым листом, появлявшимся из чемодана, передо мной с все большей ясностью вырастали миллионы. Сколько именно миллионов, было не совсем понятно, также не было понятно и как эти чемоданы обменять на миллионы, и что делать с кузеном-милиционером, которому чемоданы вообще представлялись хламом, подлежащим ликвидации. От подобных размышлений голова распухла, взор потух, и я весьма естественно промямлил, что для полной ясности мне нужно забрать чемоданы в Москву, чтобы с ними «поработать». Невинный кузен ничтоже сумняшеся отпустил меня с миром и со Швиттерсом, и всю дорогу в поезде я ломал голову над проблемой: как быть и что делать. Устроить выставку в ГМИИ и подарить их Антоновой, удовольствовавшись славой вместо денег и увековечиванием деда? Тоже мне альтруизм в стиле «Рот фронт». Предложить Свибловой? Или Церетели? От Свибловой особых денег не жди, Церетели уж больно одиозен. Может, толкнуть через Стеллу мужикам из бизнес-класса? Грубо. Поговорить с Ником Ильиным по поводу Дойче-Гуггенхайма? Дойче Банк ради Швиттерса может в Москве и выставочный зал отгрохать.

Раздираемый соображениями столь же радужными, сколь и мучительными, я приехал в Москву и в первый же вечер проболтался своей подруге, опытной тусовщице из молодых. Этому чудному созданию, полугламуру-полубогеме, было все едино, что Швиттерс, что Шмиттерс, что Мерц, что Херц, но история ее живо заинтересовала, она прощебетала что-то кому-то по мобильнику, потом еще, а потом сказала, что мне будут звонить утром. Утром позвонили и назначили завтрак в «Галерее».

Как описать этот завтрак? Я не только вспотел, но, кажется, поседел. Холодная жесткая любезность столь явно указывала на то, что я залез не туда, где мне следует находиться, что, придя домой, я с огромным облегчением обнаружил, что чемоданов нет. Зато жив. Все в квартире было без малейших изменений, только в ящиках стола, куда я их засунул, чемоданы отсутствовали. Нет и не было, и пропал прорыв в космос с хрущевского двора моего детства, залитого асфальтом, сквозь который пробивались лебеда и мать-и-мачеха невыносимо жолтого, как пишет Блок, цвета.

С тех пор я пристально слежу за аукционами, но Швиттерс пока нигде не всплыл. Так что я начинаю забывать про Швиттерса и лишь изредка, когда пишу или читаю, вдруг ни с того ни с сего припомнится мне то Ignis, то хлопанье крыльев Aer, то мое возвращение в поезде, когда мне казалось, что я везу с собой целый мир. А еще реже, в минуты, когда меня томит одиночество и мне грустно, я вспоминаю смутно, и мало-помалу мне почему-то начинает казаться, что я еще найду Merzwelt, что он где-то меня ждет, и что мы встретимся.

Швиттерс, где ты?

Историческая небыль

Громада собора не давала ветру разгуливаться, дома же на Ильинке и Солянке заслоняли редких ночных прохожих от снега, сделав дорогу к вокзалу приятной прогулкой после утомительных и бесплодных заседаний; на шапке-ушанке развязаны тесемки, в карманах длинной шинели нашлись рукавицы. До смены всего пять минут, Иосиф перебежал через пути, чтоб не опоздать. Бригада встретила его дружелюбными насмешками, Иосифа здесь любили и помогали чем могли, зная, что их товарищ и брат по классу тянет на себе больную жену и трех детей; левая рука искалечена царским режимом, днем подрабатывает где-то курьером, в Мосторге висят дешевые пальто, а ходит все в шинели, однажды выразился так: «Я солдат партии».

На станции Москва-товарная встретила его эта бригада. Подошедший вскоре нарядчик повел ее к месту работы, бригадир не поддался уговорам и твердо стоял на своем: от пакгауза до отведенных им вагонов - вдвое больше указанной нормы, пора повысить расценки и удлинить обеденный перерыв. Нарядчик молчал, а бригадир и бригада ждали, что скажет Иосиф: этот чудесный грузин славился своей прямотой и справедливостью. Опережая его, кто-то заговорил было робко о недопустимости капиталистической эксплуатации, но с тем большей убежденностью прозвучали слова Иосифа.

- Труд в нашей стране давно стал делом чести, доблести и геройства. За работу!

Распределились: трое в вагоне, столько же в пакгаузе, остальные подставляют спину под мешки и носят их; каждые полчаса смена: те, что перетаскивали мешки, станут принимать их в пакгаузе, соответственно спрыгивают на землю товарищи из вагона, на их места забираются грузчики, у кого плечи заныли. Не совсем так, как предписал нарядчик, но Иосиф - с одобрения коллектива - сказал, что трудовой ритм не догма, а руководство к действию.

Работа спорилась, и как ни трудна была она, грузчики переговаривались, сообщая друг другу много любопытного, самое главное прозвучало на политинформации, провел ее бригадир на выкроенной пятиминутке. Угрозу империалистического окружения восприняли спокойно, веря в могущество страны; много интересного узнали из уст человека, из темноты пришедшего; человек просил помощи, поддержки, защиты у своих друзей по классу. Сам он, сказал человек, из другой бригады, проработал в ней четыре месяца, но затем отдел кадров обнаружил его принадлежность к оппозиции, троцкист он в прошлом, чего не скрывал при поступлении на работу, а теперь эти перестраховщики спохватились и выгнали его, лишили права на труд. «Выручайте, братцы! - взмолился лишенец. - Возьмите к себе!»

Это было возмутительно, и бригада недовольно зашумела. Раздавались голоса: «А куда раньше смотрели?»

Взоры всех обратились к грузчику Иосифу, который всегда давал мудрые советы. А он сейчас медлил, разминал папиросу, чтоб набить табаком трубку. Подозвал к себе бывшего троцкиста, поинтересовался, с какого уклона, правого или левого, сверзился тот в антипартийную группировку. Потупив взор, бывший фракционер признался: в годы Гражданской войны был машинистом поезда, на котором Троцкий мотался по России взад и вперед, руководя фронтами и создавая Красную Армию…

Не успел классовый брат докончить, как грузчики возмущенно загудели: да как он смеет так говорить, ведь Красную Армию создавал товарищ Сталин!

Лишь Иосиф молчал, разглаживая усы и тепло смотря на бывшего фракционера.

- А сам ты, товарищ, не бывал в штабном вагоне Троцкого?

Нет, нет и нет, - отрицал тот. Он всего лишь машинист, а что в вагонах делалось - так это его не касалось. Самого Льва Давыдовича видел издалека, а результат такой: из грузчиков поперли, жену и детей пока не трогают, да они и в деревне, никто не знает где, но слухи-то разные…

Иосиф думал, переминаясь с ноги на ногу: была у него такая привычка. Пыхнул трубкой и нашел верное решение. Бывшего троцкиста в бригаду принять, но, чтоб впредь не случались подобные бюрократические мерзости, надо попросить ВЦИК ввести в анкеты, которые заполняются при приеме на работу, пункт с таким примерно содержанием: «Примыкал ли к антипартийной группировке? Разделял ли взгляды Троцкого и когда?»

Все одобрительно зашумели. Кое-кто очарованно смотрел на Иосифа.

- Но, - продолжил Иосиф, - надо учитывать материальные интересы семей бывших троцкистов, они ни в коем случае не должны страдать. Сын за отца не отвечает. То есть надо позаботиться о семьях. Пусть поэтому раскаявшиеся троцкисты заранее указывают членов своих семей, их адреса, где проживают в данный момент. А мы напишем письмо, Так, мол, и так: выражая интересы трудящихся, просим впредь при поступлении на работу…

Вскоре подошло время обеденного перерыва. Собрались в пакгаузе, вокруг стола, каждый выложил на него взятое из дома. Самым скудным оказался обед Иосифа: всего граммов триста московской полукопченой колбасы, жареный цыпленок да пучок трав, без которых ни один уважающий себя грузин не возьмет в рот мясного, и столь же обязательная для грузина оплетенная бутыль вина. У сидевшего напротив товарища еда побогаче: глечик со сливками да окорок по-тамбовски размером в три кулака, что отнюдь не вызвало завистливых взглядов соседей, потому что они принесли с собой не менее аппетитную пищу. У одного несколько котлет в ладонь толщиной, у другого отварная курица и круг колбасы, третий приволок гуся и балык, но больше всех порадовал бригаду Тарас, к нему из-под Умани приехали родичи, еле уместились в пятикомнатной квартире, не с пустыми руками, кабанчика преподнесли и два полупудовых шмата проперченного сала с прожилками. Хлеб у всех был свежайший, куплен по дороге на смену, да и как не быть такому хлебу отменным: из всех деревень рапортуют о богатом урожае, закрома родины заполнены до отказа…

- Жить стало лучше, жить стало веселей! - подвел итог Иосиф под аплодисменты братьев по классу, которые вполголоса запели его любимую песню «Сулико».

Пока бригада сытно обедала, вышедшая из дома вслед за Иосифом женщина побродила по центру Москвы, вернулась на Моховую, постояла несколько минут в раздумчивости, чтоб принять верное решение, и медленно пошла по Тверской. У высокого дома в Гнездниковском остановилась и долго стояла. Набралась мужества, поднялась на третий этаж и позвонила. Дверь сразу открыл по-военному одетый мужчина, словно он - в три часа утра - ожидал прихода этой женщины, мягкого, ненавязчивого обаяния которой не могли скрыть ни темнота, ни одежда.

- Товарищ Генрих! Приношу извинения: я, кажется, разбудила вас.

- Отнюдь нет, товарищ Надежда, - любезно ответствовал хозяин квартиры, невольно оглядев себя в зеркале. Все на нем было ладно - гимнастерка, бриджи, сапоги, прочая амуниция. - Позвольте, я помогу вам… - Он поспособствовал гостье снять пальто. - Я весь внимание. Прошу в мой кабинет.

Товарищу Надежде был предложен мягкий стул. Она нервно закурила, папироса дрожала в ее тонких пальцах.

- Хочу задать вам прямой, как коммунист коммунисту, вопрос: это вы ведь осуществляете наблюдение и контроль за безопасностью членов ЦК и правительства?

Страдание выражало лицо человека с ромбами в петлицах.

- Не обижайте меня, товарищ Надежда! Какой, пардон, то есть извините, контроль? Какая безопасность? Ведь контроль и наблюдение - это запрещенные законом и социалистической моралью вторжения в частную жизнь советского гражданина! Да и… Ничто ведь не угрожает жизни членов ЦК! И никто! Сам народ стоит на страже их.

- Я знаю и понимаю это, товарищ Генрих. Но и вам надо понять меня. Под наблюдением я понимаю нечто иное. Я, - замялась товарищ Надежда, - женщина, и во мне еще бродят презренные мелкобуржуазные страстишки. И я, признаюсь в этом с горечью, я… я начинаю испытывать ревность. - Вся в стыду, товарищ Надежда опустила голову. - Да, ревность, как это ни странно, и я готова перед партийной организацией, перед всем народом понести ответственность за наличие в себе этого позорного чувства. Но не перед мужем. Он очень вспыльчив. Вам ведь известно, кто он. И я обязана сказать вам, что…

Товарищ Генрих почтительно наклонил голову, давая тем самым согласие выслушать горькую, но так необходимую большевику правду.

Воцарилась гнетущая тишина. Большие грустные глаза товарища Надежды в упор смотрели на товарища Генриха.

- Дело в том, - скорбно вымолвила она, - что мой муж по ночам… - голос ее совсем ослабел, - уходит из дому.

- Куда? - подался вперед товарищ Генрих.

- На Курский вокзал, - прошептала товарищ Надежда и потупила взор.

- А какой поезд он там встречает? - вкрадчиво осведомился товарищ Генрих. - И кого он ждет на перроне?

- Он… он… - замялась Надежда. - Он там работает грузчиком!

Ошеломленный товарищ Генрих откинулся в кресле. Но вскоре пришел в себя.

- Успокойтесь, товарищ Надежда. Ничего мелкобуржуазного в ваших опасениях нет, но ревность в данном случае неоправданна. Многие члены ЦК и правительства в свободное от непосредственных занятий время трудятся на производстве. Киров, к примеру, по ночам запускает токарный станок в мастерской трамвайного депо. Емельян Ярославский по субботам чистит в синагоге нужник. Но я услышал что-то о ревности…

- Да! - призналась товарищ Надежда, густо покраснев. - Дело в том, что… - Она боролась с собой. - В том дело, что… На том же вокзале работает грузчицей одна солистка Большого театра - в порядке укрепления смычки между рабочим классом и мастерами культуры, и она способна… Кроме того, там же помогают разгружать уголь балерины того же театра…

Товарищ Генрих был государственным деятелем, он смотрел в глубь явления, в корни его.

- А какова зарплата грузчиков?

- Они получают не хуже колхозников - восемьсот рублей в месяц, не меньше. А муж мой, во главе государства стоящий, двести пятьдесят, сам себе такой оклад выдумал. Я понимаю, конечно, что восемьсот рублей плюс двести пятьдесят - вполне хватает на нашу семью, трое детей все-таки.

- А сколько получают балерины за выгрузку угля?

Товарищ Надежда в горестном недоумении вздохнула.

- Точно не знаю, но одно могу утверждать: им сверх тарифа за что-то приплачивают. Товарищ Генрих, вы влиятельный большевик. Не можете ли вы подсказать кое-кому - надо рабочим урезать зарплату, чтоб не было соблазна… Вы понимаете, о чем я говорю?

- Понимаю, понимаю… - Удрученный товарищ Генрих погрузился в раздумья. Продолжил не сразу. - Если б знали вы, с какой светлой грустью вспоминаю я детство и юность свою. Отцу-аптекарю помогал толочь порошки в ступе, бедным помогал, иногда бесплатно отпуская лекарства… Да что там говорить… Товарищ Надежда! - Голос его окреп. - Аппарат у меня малюсенький, людей нет, и за синагогой смотреть, и за депо, и за вокзалом - да тут разбросаешься. Давайте так: как только ночью муж ваш покинет дом - вы сразу мне позвоните. Да вообще звоните, мало ли что, балерины путаются под ногами, солистки разные… Только не звоните из Кремля, лучше из автомата на Ильинке, деньги на телефон я выделю вам и дам под расписку. Договорились?

Один из грузчиков, со смаком хлебавший густые щи из котелка, обглодал затем индейку, вытер губы бумажной салфеткой и с удовлетворением заметил, что, к счастью, кое-кто лишен у нас права на высококалорийную пищу, разных там уголовников кормят из рук вон плохо. Другой грузчик, поглощавший пышные сырники со сметаной, вспомнил: вот вчера дневная бригада разгружала вагон, а рядом - заключенные в товарняке, так ребята сбросились и дали заключенным кое-что из еды, не подыхать же им.

Сидевшие за столом не одобрили, однако, зряшного хлебосольства дневной смены, многие даже возмутились: да разве можно так пособничать, преступники есть преступники, пусть несут наказание по всей строгости законов, нечего их подкармливать! Гул начал стихать, когда Иосиф поднял свою покалеченную руку. Он, не одну тюрьму прошедший, был другого мнения. Советские все же люди в товарняке том были, советские! Оступились, временно потеряли нравственную стойкость, но - исправятся же! Перекуются, как многие на строительстве Беломорканала. Правда, инициативу сотоварищей из другой бригады поддерживать не стоит, но тех, кто поделился пищей с ними, - надо поощрить в приказе, надо бы узнать их фамилии и сообщить администрации. А узнает и сообщит…

Иосиф оглядел товарищей по классу, и чуткий взгляд его остановился на бывшем троцкисте, которого и обязали составить список тех из дневной смены, кто проявил сострадание к социально близким. Споров и возражений не последовало, а тут и начальство пришло, попросило выйти на работу в выходной день. Все согласились. Потом начальники отозвали Иосифа в сторону, повели речь о том, что не пора ли ему вступать в ряды ВКП(б), но тот сослался на то, что еще не искоренил в себе недостатки. Да и справедливо ему указали не так давно, что слишком большую власть он взял в бригаде. А то, что груб…

- Да, я груб с врагами рабочего класса, - с достоинством подтвердил Иосиф, милосердие и доброта его были всем известны. Не так давно один из недоперекованных Беломорканалом втесался в их бригаду, порол разную чушь, кто-то уже закатывал рукава, чтоб набить клеветнику морду, но вступился Иосиф, сказал, что у товарища нервы сдали, и он через знакомую медсестру положит его в кремлевскую больницу, там кого угодно подлечат.

Переносом последнего мешка кончилась дружная, на благо народа и партии работа.

Уже светлело. Иосиф шел по Солянке к центру. Начиналось новое утро страны.

В 30-х годах прошлого века известный британский политолог и социолог Гарольд Джозеф Ласки (1883-1950) посетил Советский Союз. Будущий член, а затем и председатель исполкома лейбористской партии осмотрел места заключения и пришел в восторг. Он писал: «Все заключенные заняты нормальной производственной работой, и все получают заработную плату. Они имеют право на выходные; им щедро дозволяются посещения; их привилегия писать и получать письма практически не ограничена и не подвергается цензуре. Ни у кого из тех, кому довелось увидеть русскую тюрьму и сравнить этот опыт с посещением тюрьмы в Англии, не оставалось сомнения в том, что преимущество целиком на стороне русских».

Он же ознакомился с бытом советских людей, а британскому обществу рекомендовал брать пример с русских, с их незыблемых прав: свобода личности превыше всего, а скромность вождей поражает. В частности, Гарольд Ласки привел потрясающий факт: Иосиф Сталин по ночам разгружает вагоны, трудом приобщаясь к морали рабочего класса.

Прекраснодушный Гарольд не собрал документальных свидетельств о трудовой деятельности И.В. Сталина вне стен Кремля. Возможно, откроются когда-нибудь архивы, и мир узнает правду о Великом Вожде. Пока же биографы помалкивают, а в обширной сталиниане так и не нашлось места для вдохновенных поэм и романов о ночных приключениях знатного кремлевца. Вокзальные труды Вождя просятся на экраны телевизоров, они станут основой сериалов, и какие, подумать только, коллизии намечаются, какие якобы случайные встречи могут иметь место!

Факт, донесенный Гарольдом Ласки до миллионов людей планеты, только на первый взгляд кажется невероятным. По здравом размышлении его следует признать абсолютно правдивым, поскольку он объясняет многие странности И.В. Сталина и загадочные зигзаги руководимой им страны.

Все биографы, к примеру, талдычат о министрах, генералах и директорах, которые сидят по ночам у аппаратов связи и ждут рыка вертушки и гневного голоса Вождя. Да, телефоны, это верно, во все годы раззванивались на Урале и в Сибири, но ведь - разница часовых поясов, Сталин-то давал указания вечером по московскому времени. А по ночам он отлучался на стройки первых пятилеток, во время войны же покидал с темнотою Кремль, пробирался на фронт и там руководил боями местного значения. Потому и не выехал вместе с правительством в Саратов при октябрьской панике 1941 года, ведь оттуда добираться до передовой много сложнее. И немцев вообще допустил до окраин Москвы, чтоб быстрее преодолевать расстояние от Ставки до первой линии обороны. А слоган «За Сталина!», с каким в годы войны поднимались бойцы в атаку, родился по недоразумению. В воспетую поэтом темную ночь, когда только пули свистят по степи, красноармеец Сталин получил легкое ранение, остался лежать, истекая кровью, на нейтралке, и когда наши бойцы стали выскакивать из окопов, чтоб вытащить его оттуда и оказать первую медицинскую помощь, то на стенания разных политруков «Да куда вы прете без приказа, черти драповые?!» отвечали дружно: «За Сталиным! За Сталиным!» Окончания творительного падежа с течением времени сглотнулись - и родился знаменитый клич «За Сталина!».

Сведения же о том, что Сталин время от времени появлялся в окопах Сталинграда, крайне сомнительны, Верховный побаивался самолетов. Слухи о ночных вылазках красноармейца Сталина просочились, тем не менее, в массы, как ни замалчивало ближнее окружение его отлучки, и весь народ, не желая подвергать Вождя опасности, тщательно скрывал от врага его настоящее местоположение. Так, одна партизанка, схваченная немцами и пытаемая ими, на вопрос, где сейчас Сталин, ответила: «Он всегда на боевом посту!» Что касается кочевавшего по фронтам присловья «Сталин с нами», то, есть надежда, историки колыхнут архивы и отчитаются перед нами от всего сердца и с чистой совестью.

Стоит внимательно всмотреться в последние дни и ночи бывшего грузчика Иосифа - и сразу обнаружится правота Гарольда Джозефа Ласки. Сталин к концу своего правления определенно захотел тряхнуть, так сказать, стариной и хотя бы одну ночь посвятить работе на конвейере автомобильного завода его имени. Или, чего проще, побывать на станции Москва-товарная. Не потому ли им был, впервые за все годы, отдан охране - ночью 28 февраля 1953-го - приказ ни в коем случае не заходить к нему без вызова? Не мог не знать к тому же Иосиф, что его братья по тогдашнему классу, то есть бригада членов Политбюро, все до единого точат ножи на него и давно уже не страдают щепетильностью товарища Генриха.

Многие открытия ждут нас. Разрешится, к примеру, стародавний спор историков, которые до сих пор терзаются вопросом: а где же был И.В. Сталин в самую для него и государства решающую ночь 25 октября по старому стилю? Абсолютно достоверно только следующее: в штабе революции, каким был Смольный, Сталина никто не видел. Питерские исследователи склоняются к тому, что в ту ночь Иосиф гонял в подвале Смольного чаи с истопником, бывшим матросом, даже фамилию приводят. Москвичи уперлись в куртуазные манеры бывшего тифлисского кинто и переносят его в квартиру Аллилуевых, где ждет его не дождется юная школьница, румяная, аппетитная и целомудренная Наденька, будущая товарищ Надежда, крайне заинтригованная большевиком с героическим прошлым; кавказский говор ночного гостя, члена ЦК, приятно волнует ее…

Пора с этими спорами кончать. Ни в подвале Смольного, ни в квартире Аллилуевых Сталин не был, потому что в ту ночь на Финляндском вокзале он разгружал вагоны.

Сталинские репрессии в воспоминаниях очевидцев

Внучка создателя Трехгорки Вера Ивановна Прохорова о старых деньгах, новых богачах, страхе и стойкости

Какое у Веры Ивановны родство! Что за история у ее семьи! Василий Васильевич Прохоров, совершенно набоковский персонаж, взял в жены девицу Верочку Зимину из известной орехово-зуевской текстильной династии, и состояние его достигло размеров эпических. Близкий приятель артиста Качалова, поклонник Московского Художественного театра, он летал на спектакли из своего подмосковного имения на собственном аэроплане. Пионер русской авиации. Анисья Николаевна Прохорова вышла замуж за Александра Ивановича Алехина, известного земского деятеля. Их сын - шахматист Алехин. А сколько в семье известных благотворителей. Константин Константинович Прохоров женился на Прасковье Герасимовне Хлудовой, наследнице знаменитой миткалевой династии из Егорьевска. Вместе они построили в Сыромятниках дом призрения бедных, начальное училище и женское ремесленное училище. Елена Прохорова вышла за Семена Ивановича Лямина, пайщика Товарищества Покровской мануфактуры, и основала в Москве детскую Иверскую больницу. Ближе к сегодняшнему дню? Пожалуйста. Мама Веры Ивановны - дочь московского головы Гучкова, крупнейшего общественного деятеля. В родне матушки - Боткины, Зилоти. Двоюродная сестра, Милица Сергеевна, была замужем за пианистом Нейгаузом. Словом, разветвленная, просвещенная, богатая семья. От которой мало что осталось. Осталась чужая Трехгорная мануфактура, осталась несгибаемая Вера Ивановна, остался Институт иностранных языков, в котором она проработала всю жизнь. А ей сейчас 89 лет.

- Я недавно видела телевизионную передачу, нечто вроде исследования образа жизни богатых людей, - говорит Вера Ивановна. - Героям, людям действительно далеко не бедным, задавались вопросы: какие у вас жизненные цели, как думаете распорядиться богатством. Ответы меня поразили: богатство - это цель, быть богатым модно. Герои говорили: почему бы нам не жить хорошо; мы всего добились сами; бедные просто завидуют. Одна из дам сказала: спонсорством мы не занимаемся, это не модно.

И что ж это они сами о себе говорят с такой непобедимой серьезностью, подумала я, - богатство да богатство? Почему бы не сказать попроще: «Я человек со средствами». И сразу многое станет понятно: богатство не цель, это средство. В том числе и средство помочь. Откуда такое себялюбие, такое отчуждение? Ну, стоите вы на более высокой ступени иерархической лестницы, однако это же не значит, что для вас смерти нет. Все смертны, все подвержены болезням и страданиям, сочувствие - суть жизни, а не мода.

Василий Иванович Прохоров, крестьянин (впрочем, переехав в город, он записался мещанином Дмитровской слободы), родоначальник текстильного производства, очевидно, был предприимчивый и крайне сообразительный человек. В 1771 году он завел свое дело. У него было модное (теперь уже можно сказать - всегда модное) предприятие: пивоварня. И была жена, простая женщина Екатерина Никифоровна Мокеева. А Екатерину Никифоровну удручало, что не может она молиться за успех мужнина дела, так как через него разоряется и спивается простой народ. В итоге Василий Иванович согласился с женой, в пятьдесят лет бросил пивоваренный торг и занялся новым для него и рискованным текстильным делом. И я все думаю: что же было в этих людях, чего совершенно нет в нынешних богачах. Они не менее сегодняшних желали благополучия себе и своим детям. Видимо, страхи разные. У них страх Божий, а сейчас самый главный страх неуспеха. Я видела портрет Екатерины Никифоровны, платочек по-крестьянски завязан. Дама, которая считает, что спонсорство не в моде, наверное, сочла бы, что выглядит она решительно негламурно.

Гламур - жуткое слово. Это для меня что-то вроде Вия. Внешний блеск, пышность, признание публики - и это все, чего следует желать в жизни?

- Вера Ивановна, - спрашиваю я, - а нынешний миллионер Прохоров не из ваших?

- Упаси Господь, нет. У них у всех какие-то случайные деньги. Впрочем, я знавала Березовского в его бытность юношей, он работал вместе с одним из моих племянников; так, пожалуй, в нем можно было отыскать качества, которые предопределили его дальнейшую судьбу.

- Какие же?

- Он был способный юноша с очень хорошим аппетитом.

- А как же духовная сила?

- Сила желания наличествовала. Помню, как он кожаными стенами и креслами, набитыми гагачьим пухом, восхищался, - на какой-то они были высокой конференции.

Нынешние богачи - материалисты, они отрицают Высшую силу, но верят в высшую силу вещей. У них есть специальное ругательное слово: лох. Это такой дурак, который не понимает, зачем богатому человеку десять яхт. Можно подумать, что человечество разделилось на две цивилизации, бедных и богатых, и уже никто никогда не поймет друг друга. Нет, Прохоровы были не такие.

Вера Ивановна сурова, как нить, тянущаяся из прошлого. Через пропасть лет старое богатство смотрит на новое, залитое ослепительным светом моды. «О эти честные старые деньги, растущие двести лет, - писал Скотт Фицджеральд, - они скорее, чем титул, облагораживают семьи. Если бы не было старых денег, новые состояния развратили бы Америку. Если бы не было великих чикагских боен, черных огненных питсбургских заводов, конвейеров, от которых тянет старым злом и старым добром, мы бы точно были уверены, что деньги растут из воздуха и даются в наказание за грехи». В России нет старых денег, зато есть Вера Ивановна Прохорова, которая знает, как они взращивались. Они росли «в условиях взаимосвязи между общественным и личным богатством».

Трехгорка - безусловно, памятник социальной архитектуры. Не в том смысле, что вот были построены для рабочих дом отдыха и театр и выглядели достаточно привлекательно, со всей поэзией модного тогда красного фабричного кирпича, а в том смысле, что у социума есть своя архитектоника, и выстроено общественное здание мануфактуры было на диво грамотно.

- Мой отец Иван Николаевич Прохоров, - продолжает Вера Ивановна, - после революции был самими же рабочими выбран красным управляющим национализированной фабрики; а в восемнадцатом году его арестовали. За отсутствием денег отец выдал рабочим зарплату товаром, тканями. После недолгого допроса его приговорили к расстрелу. Приговор был любопытно сформулирован. Что-то такое: «Хищник-капиталист пытался ограбить рабочий класс; буржуй разграбил добро, буржуй подлежит расстрелу… всегда будем приговаривать к высшей мере тех, кто протягивает свои когти к народному добру». Отца формулировка позабавила; он написал на приговоре: «Прочел с удовольствием».

Однако рабочие Трехгорной мануфактуры хорошо учились в фабричной школе и соображали в политике. Они в тот же день организовали собрание, выбрали делегатов в ЧК, среди которых были коммунисты, и отстояли отца. После этого случая он консультировал мануфактурные артели, которые уже начали проявляться в преддверии нэпа. Но с рабочими связи не терял, равно как и они с ним. Мы жили под Москвой, в местечке Царицыно-дачное. По воскресеньям приезжали в гости рабочие в выходных костюмах, я их запомнила как дядю Лешу, тетю Фиму, дядю Петю. Папа делал крюшон, устраивались танцы.

Отец был прекрасным, любимым рабочими человеком. Но мне кажется, что и заслуги деда придали этой любви некоторую глубину. Каким блестящим финансистом был дед, каким обаянием был наделен! Какое счастье, что он умер в пятнадцатом году и не дожил до революции.

Первым приезжал он на фабрику и уезжал последним - а люди всегда уважают и понимают труд. Он не разрешал без своей визы ни увольнять рабочих, ни накладывать на них штрафы.

- Не слишком ли идиллическая картина? Возможно ли, чтоб между владельцем Трехгорки и рабочими не было некоторого конфликта интересов?

- Ну разумеется, все было. Был и девятьсот пятый год. Некоторые рабочие, знаете ли, получили настолько хорошее образование, что стали интересоваться революционным движением, посещать кружки. После неудачи пресненского восстания дед был приглашен в суд, где разбирались дела некоторых рабочих мануфактуры, ставших впоследствии крупными революционерами. Дед говорил на заседании: «Я ничего не знаю о факультативной деятельности этих людей, но они отличные рабочие!» Когда иные из них были осуждены (и не к расстрелу, надо сказать), дед принял их детей в заводской приют. Приютских детей каждое воскресенье привозили к нему на дачу. В наши дни, когда деда наконец перестали публично проклинать, в одной из газет появилась статья старого рабочего, девяностолетнего Ивана Крылова. Он был воспитанником приюта, вспоминал о том, как дети жили. Их обучали не только техническим навыкам, но и литературе, музыке. Летом у каждого в огороде была своя грядка. Каждый месяц возили в театр, они и сами играли в домашних спектаклях. Еще до войны дедушка получил орден Почетного легиона - именно за свое отношение к рабочим. Французская делегация была потрясена разнообразием форм социальной деятельности на фабрике. Пожалуй, в отношениях с рабочими моя семья проповедовала глубинное равенство. Девизом многих представителей прогрессивного купечества было слово «делиться». Это тогда было модно - делиться. Делились и дедушка, и отец, - но, возможно, для них было более важно понятие «причастность». В 1927 году, когда мой отец умер, рабочие несли его от церкви до кладбища на руках. Несли мимо фабрики. На ленте венка написали: «С тобою хороним частицу свою, слезою омоем дорогу твою». Они понимали, что такое целое и что такое часть, знали цену причастности.

А потом три года кормили нас с мамой. Помню, приезжали ночью, привозили муку, сахар. Три года мы жили на средства рабочих. Как только мама поступила на службу, она поблагодарила их и просила больше ничего не приносить: нэп уже кончался, рабочие могли пострадать за поддержку семьи капиталиста. Будущее показало, что мама была права. В 1937 году за отцом пришли.

- Как так?

- Очень просто. Вошли товарищи. «Нам нужен Иван Николаевич Прохоров!» Мама говорит: «Его нет!» Всполошились: «Как нет?! И где же он живет?» И тут мама с бесконечным злорадством ответила: «На Ваганьковском кладбище!»

Арестованы были многие из семьи Прохоровых, арестовали в конце концов и Веру Ивановну.

- 17 августа 1950 года (я была в отпуске) мне неожиданно позвонили из института: вас ищут из Совета министров! Вероятно, им срочно нужен человек с хорошим английским. И точно, ищут. «Давайте встретимся, познакомимся, хорошие условия, интересная работа, Совет министров…» - «Слушайте, - говорю я, - осталось всего полмесяца до начала занятий, нельзя ли отложить встречу?» - «Речь идет лишь о знакомстве, нам срочно, прекрасные условия…» Пришлось соглашаться. «Хорошо, только ненадолго. Сегодня я занята, очень тороплюсь».

Я никого не предупредила, что ухожу; только оставила сестре записку: «Скоро вернусь». На встречу пришел молодой человек, штатский, вполне вежливый. Садимся мы в троллейбус, едем мимо «Националя», мимо Дома союзов вверх, к Лубянке. «Вот же Совет министров! Отчего мы не вышли?» - «Нам дальше!» Дальше останавливается троллейбус возле прекрасного дома на площади. «Нам здесь выходить». - «Это же НКВД! Почему вы мне раньше не сказали?» - «Да какая же вам разница?» Имеется в виду: какая разница, где работать, - ведь мне предложили вести курсы английского языка. Разница очень большая, однако объяснить истинную причину (нежелание иметь какое-либо дело именно с этой организацией) я не могу. Говорю первое, что приходит в голову: «У вас крайне секретная работа. Я не готова в полной мере соответствовать этому высокому уровню закрытости. Я могу потерять бумаги, например. Потом, у меня нет с собой паспорта». - «Ничего, я вас проведу».

Идем по центральной лестнице - ковры, цветы, пятый этаж. Кабинет. Дверь мне открывает опять же штатский и вежливый человек. Сопровождающий мой исчезает. Завязывается светская, даже элегантная беседа: трудно ли учить английский, тяжело ли добиться правильного произношения, какие учебники хороши? Время идет, два часа пролетели; мне пора домой. Говорю: «Вы знаете, я, наверное, все же не смогу здесь работать». Веселое удивление моего лощеного собеседника: «Как не сможете?» Между тем я ничего еще не подозреваю, ни о чем не догадываюсь. Вновь принимаюсь за объяснения. «У меня, как вы прекрасно знаете, происхождение, потом мой характер: все теряю». - «Ну что вы, Вера Ивановна, при чем тут происхождение! У нас условия очень хорошие, вам понравится! Прошу вас подумать. Мы вам позвоним». Смотрит на часы, встает, пожимает мне руку. Я беспокоюсь по поводу паспорта. Выпустят ли внизу? «Наш дядя Вася все устроит», - сказал мой собеседник с веселым смехом. И тут мне впервые стало как-то неприятно.

Появляется дядя Вася, угрюмый, лысый, и ведет меня вниз по другой, не парадной уже лестнице. Я бегу-спешу. А он мне, усмехнувшись: «Чего торопишься?» Внутри все растет неприятное чувство: происходит что-то не то. Но я абсолютно еще не понимаю, что уже арестована. Мне следователь потом говорил: «А вы вообще лишний месяц прогуляли. Ордер еще в июле был выписан». Наконец я вижу перед собой дверь, дергаю ручку и оказываюсь в ярко освещенной электричеством комнате. Это каптерка, казенное помещение для охраны, солдаты играют в домино. Увидели меня, окружили. Началась процедура ареста.

Легко понять, почему Вере Ивановне так помнится эта сцена. Как в неприятном сне: вместо ожидаемой улицы, выхода - залитая беспощадным электричеством казенная комната, каморка, вход.

Сам арест необъяснимо театрален.

- Два часа чистого театра, причем абсолютно бесполезного, потому что по сути дела я уже СИДЕЛА, - говорит Вера Ивановна. - Впрочем, мой следователь и потом обнаруживал если не артистизм, то чувство юмора. Например, когда мы с ним в первый раз встретились уже с разъясненными ролями, он спросил: «Ну, как вам, Вера Ивановна, камера?» Я ответила: «Ничего».

«Иногда аресты кажутся даже игрой, - пишет Солженицын в „Архипелаге ГУЛАГ“, - столько положено на них избыточной выдумки, сытой энергии, а ведь жертва не сопротивлялась бы и без этого. Хотят ли оперативники так оправдать свою службу и свою многочисленность?»

В «Архипелаге» перечисляются случаи изобретательных, лукавых арестов: кавалер приглашает девушку на свидание и везет на Лубянку; управленцу неожиданно дают в месткоме путевку в санаторий («Отдыхайте на курортах Северного Кавказа!») и арестовывают на вокзале с чемоданом отпускного барахла; веселого предпраздничного покупателя приглашают в отдел заказов гастронома, а там его уж заждались.

Вера Ивановна вспоминает случаи, известные ей. Историю встревоженной дачницы, например. Женщине сказали, что ее срочно вызывают с дачи домой. Та, как была, в домашнем летнем платье, бросилась в машину. Привезли же ее не домой, а в присутствие.

- У одной несчастной так остался ребенок маленький, - говорит Вера Ивановна. - Попросили выйти на минутку на улицу: пришло-де письмо на ее имя. Она подошла к машине - и все.

Скучали и придумывали себе развлечения? Множили растерянность, абсурд - чтобы клиент был податливее?

- Вера Ивановна, вас арестовали как дочку Прохорова, как внучку Гучкова?

- Нет, за антисоветские разговоры, по доносу. Пятьдесят восьмая, пункт первый. Следователь мне говорил: «Ну что, Веруся, клеветали? Эк вы попались! Надо ж такое сказать: „Жалко людей!“» Я ему отвечала: «А в чем попалась-то? Ну, жалко мне людей, и что с того? Я их к бунту, что ли, призывала?» Я не подписывала протоколов и признательных бумаг, но знала, что ничего в моей судьбе уже не изменится. Что б ни делала, все равно получила бы свою детскую десятку. Детскую - оттого, что в те годы это был самый маленький срок по пятьдесят восьмой статье. Тюремная и лагерная атмосфера пятидесятых годов отличалась от климата тридцатых и сороковых. С одной стороны, на Лубянке веселое оживление. Начинается страшнейшая антиеврейская кампания, борьба с космополитами. Ох, как веселились следователи по поводу того, что я русская: «И как это вы в лагере будете одна русская?» На радость работникам органов, очень много было арестованных евреев, а еврей - это вообще очень смешно. Потом, укрупняются Особлаги, срок появился новый, двадцатипятилетний. Те, кого сажали в пятидесятом, должны были выйти в семьдесят пятом: это ж какие многолетние перспективы, сколько работы, какие масштабные планы! С другой стороны, что-то в воздухе уже начало меняться, лагеря были все же не такие страшные, как в конце тридцатых. Я долгое время Шаламова читать не могла, настолько страшно то, что он пишет. Состав послевоенного лагеря: несчастные жены-повторницы, подросшие дети расстрелянных родителей, несчастные коммунисты - уже из тех, кто раз в жизни мельком видел Троцкого на собрании. Шестьдесят процентов лагерного контингента - Западная Украина, оуновцы, бендеровцы, крестьяне, пустившие партизан переночевать. В пятидесятом пошел поток «бендеровских жен», получавших десятку за недоносительство на мужа. В Литве и Латвии как раз началась коллективизация… Много было немцев: остатки Коминтерна и просто арестанты из восточной зоны, те, кто был побогаче. Им давали статью «измена родине», они все не могли понять, какой же именно родине изменили.

Оказалась я в Озерлаге. Тайшет, Братск, Красноярский край. Природа потрясающей красоты. Эти древесные купола, реки. Однако я по своей природе не приспособлена к физической работе, поэтому мне даже не пришлось притворяться. Было ли в лагере что-то просветляющее? Я не говорю о тоске, о разлуке с близкими, об уверенности в том, что свободы не будет никогда. Но лагерь давал примеры дружбы, свободу разговоров и возможность совместно праздновать религиозные праздники.

Трудно забыть лагерное Рождество. На Западной Украине обычай: в сочельник на столе должно быть тринадцать перемен блюд. И вот месяцами эти женщины экономили свои жалкие посылки - изюм, муку. Стряпали по вечерам, заранее пекли какие-то пирожки и прятали их в снегу. Проносили в барак елки; конечно, конвой отбирал, но ведь десятки женщин несли под полой бушлата эти елочки, и какое-то количество удавалось спрятать и пронести. Они стояли в рождественскую ночь, осыпанные слюдой (рядом был слюдяной карьер). А на столе было тринадцать перемен блюд. И всех звали к столу. Великая спасительная сила традиции, веры, уклада. Каркас человека и общества.

Это о том, что лагерь дал Вере Ивановне. А вот свидетельство того, какова она была в лагере. Майя Улановская (Вера Ивановна называет ее своей лагерной дочкой) писала в мемуарах: «Здесь, на 42-й колонне, я встретилась с Верой Прохоровой. Пришел очередной этап, и в столовую потянулось новое пополнение. Вера выделялась высоким ростом, шла, прихрамывая на обе ноги - обморозила в этапе. Из-под нахлобученной мужской ушанки глаза глядели задумчиво и отрешенно. Мне сказали, что она из Москвы, и я пошла вечером к ней в барак. Все в ней меня поражало, начиная с происхождения. Она была религиозна, и мне было легче понять с ее помощью высоту религиозного сознания. Я почувствовала в ней утонченность большой европейской культуры, которую получаешь по наследству. В юности Вера была комсомолкой, проклинала своих предков-капиталистов, за что, как она считала, и покарал ее Бог тюрьмой… С каким исключительным смирением и кротостью она переносила заключение! Я впервые столкнулась с особым явлением: добротой из принципа, которая была выше человеческих возможностей».

- Вера Ивановна, вы действительно были активной комсомолкой?

- Была. Мама и тетя говорили мне: не принимай все на веру, ты должна во всем разобраться сама. Но знаете, колоссальное значение имеет хорошая агитация. А она была поистине хорошая. Я до сих пор помню восторг и трепет первомайских демонстраций моей юности. Разумеется, как только начались повальные аресты, я прозрела, однако пережила еще одну волну патриотического подъема, в начале войны. Практически никто не пишет и не рассказывает о 16 октября 1941 года. Между тем для Москвы и для меня это был переломный день войны. То был день паники, хаоса. Горели «Ява» и «Большевичка». На помойках валялись стопки красных книг - учебников по истории партии. Люди бежали на восток, к шоссе Энтузиастов, кто в чем: я видела женщину, которая бежала с чайником, батоном и ребенком. А к Белорусскому вокзалу шли те, кто хотел оборонять Москву. Наши мальчики однокурсники и многие институтские преподаватели записались в ополчение. Ночью 17 октября мы случайно узнали, что состав, в котором они должны были добраться до фронта, еще не отправлен. В непроглядной тьме мы бежали вдоль состава и выкрикивали их имена. И они отозвались. Мы услышали: «Девочки, не бойтесь, мы вас защитим». Никто из них не вернулся.

Вера Ивановна продолжает работать в Инязе, консультирует дипломниц и аспиранток. Живет она в маленькой квартире с двумя кошками. Кошек своих любит. Первое, что я от нее услышала, - рассказ о столкновении младшей кошки с соседской собакой. Все прекрасно в Вере Ивановне: высокий рост, осанка, поставленный преподавательский голос. Интонация совершенно джеклондоновская: «Пискун дрожал от ярости и страха; несчастный Том Джой рисковал остаться без глаз!»

Пискун - одна из тех мужественных кошек, которые обречены (во имя великой гендерной иллюзии) отзываться на мужское имя. Между тем разве жизненная стойкость - мужское качество? Женское, конечно. Уж Вере ли Ивановне не знать все о стойкости и жизнелюбии.

Евгений Гнедин глазами дочери

Профессор Леонид Бородкин о лагерной экономике

Город после ГУЛАГа

Издали думалось: тайга и тундра, гиблая, скудная земля. Но мы приехали в багрец и золото, и увидели высокий ковер нежно-голубого ягеля и карстовые озера с неестественно яркой бирюзовой водой, «цвет морской волны», так называлось это в детстве. Вызывающе, кричаще красивый лес - знали, где расстреливать. Вещественное наследие Ухтарского лагпункта ничтожно: доска, перекладина, яма, траншея, остатки фундамента. Евгения Зеленская, председатель ухтинского «Мемориала», показывает: здесь в землю была врыта бочка, где солили капусту; здесь была, по всему судя, мертвецкая. Вот полусгнившая перекладина - стоял барак…

На хрупкий лед одного из этих озер (Параськиных, как их зовут) - идеально круглого, как тарелка, отмеченного четой желтеющих берез, - по преданию, клали больных зеков и смотрели, кто потонет, а кто удержится. И это, кажется, единственная мифологема Ухтарки, места массовых расстрелов в 1937-38 году заключенных Ухтпечлага - главного управления всех лагерей на территории республики Коми.

Он сидит у «Печорнипинефти» - черный, новый, блестящий, чуть надменный, поза вольготная, на плечах, само собой, крылатка, а в руке книга. Тривиальная эмоция: «У чукчей нет Анакреона, к зырянам Пушкин не придет», - а вот пришел, в аккурат через сто лет после Черной речки. Он был создан за несколько ночей из гипса и кирпича, цемента, дерева, глины и - этого-то в избытке - колючей проволоки. С ума сойти от распоряжений истории, от бессердечных рифм ее: Пушкина в гробу одним из первых рисовал Федор Бруни, и ровно через век его потомок Николай Бруни, французский шпион и доходяга, собирал Пушкина в Ухтпечлаге. Там уважали культуру и вместе со всем цивилизованным миром отмечали столетие роковой дуэли. За памятник Бруни получил шикарную премию - недельное свидание с женой; рассказывают, что он не взял у нее копченое сало и сухари, велел везти обратно, будучи уверенным, что дети голодают (так оно и было). Вместо фотографии жена привезла его карандашный автопортрет.

Он прожил какое-то невероятное количество жизней, и каждая - блестящая. Николай Александрович Бруни - выпускник Тенишевского, полиглот и эсперантист, выпускник консерватории и солист филармонии, футболист, на Первой мировой - санитар-доброволец, потом военный летчик, кавалер трех Георгиевских крестов, потом - священнослужитель в нескольких церквах, в том числе и в Николы-на-Песках на Арбате (когда служил панихиду по Блоку, читал с амвона «Девушка пела в церковном хоре…»), и одновременно печник и столяр, потом - авиаконструктор и профессор МАИ. Мандельштам поминал его в «Египетской марке» (тоном довольно-таки пакостным: «„Николай Александрович, отец Бруни!“ - окликнул Парнок безбородого священника-костромича, видимо еще не привыкшего к рясе и державшего в руке пахучий пакетик с размолотым жареным кофе») и насмешливо отзывался о его стихах; ровесники и однокашники, они погибли почти одновременно. В 1938 году Бруни водил по Москве французского авиатора-коммуниста Жана Пуантиета с семейством, и Пуантиеты какую-то одежонку с плеч подарили его детям, ужаснувшись страшной нужде. Для пятьдесят восьмой достаточно. Когда Бруни уводили, он очень старался не хромать; человеку, у которого одна нога короче другой на семь сантиметров (последствия авиакатастрофы, в которой напарник погиб, а он чудом выжил, после чего, собственно, и стал священником), не хромать было трудно.

Но он был из прямоходящих, и он - старался.

«Старая Ухта» звучит гордо, почти как «мой Арбат», - часть города, отмеченная архитектурным усилием. Хозяин частной гостиницы везет меня в хрущевку, извиняется: «Зато - Старая Ухта». Он бывший инженер, теперь у него бизнес «квартиры посуточно», и, судя по джипу и евроремонту, бизнес удачный. Ухта, приросшая нефтегазовыми корпорациями, входит в полосу экономического кипения, кишит иномарками и командировочными, уже не хватает гостиниц, ресторанов и такси. Дежурно спрашиваю у хозяина, как он попал в Ухту. Как почти все здесь, отвечает. Дальше - сага, страшная и обыденная история. Такие истории здесь в запасе почти у каждого, их рассказывают спокойно, без слезы и патетики. С кем не бывало, да вот и у вас, наверное? И у нас. Обыкновенное дело.

В бабье лето и сухую погоду город буколически прекрасен: ели и березы, и плотные рябиновые ряды, и тепло идет от двухэтажных деревянных домов (застройка 30-40-х) с круглыми каютными окнами (местный проект), во дворах - бурьян, на центральной площади лошадь пощипывает газонную траву. Спрашиваю, как пройти к церкви, - показывают на торжественный театр сталинского ампира. Объясняют: «Большевики клубы в церквах открывали, а у нас наоборот - церковь в клубе. Раньше вообще крест был прямо на лире, теперь оставили венец лавровый». В парке (знаменитый детский парк в сосновом бору, гордость и сантимент всех горожан) стоит памятник Павлику Морозову. Павлик очень хорошенький, мрачноватый, серо-голубой. Ныне он называется «Мальчик, просто мальчик», а почему бы и нет. Другой пионер, разноцветный и в три этажа высотой, нарисован на стене Дома пионеров, и я не сразу понимаю, что он трубит в горн, а не сосет кока-колу.

Слово Ухтпечлаг (Ухто-Печорский лагерь) тоже кажется каким-то теплым, домашним. На месте высадки легендарной первой экспедиции ОГПУ, на берегу реки Ухты в 1974 году поставили памятник первопроходцам. Символика палаток, газовой трубы, нефтяного факела.

- Это первый памятник политзаключенным, установленный советской властью, - объясняет Евгения Зеленская. - Потому что девяносто девять процентов первостроителей - зеки.

Смотрим на другой берег Ухты.

- Видите голову Ленина?

То, что я приняла за сильно искривленное громадное колесо обозрения, оказывается наглядной агитацией. Эта контурная металлоконструкция - и в самом деле профиль Ильича. Ухтинцы еще помнят, как по голове Ленина пускали иллюминацию, и влюбленные, держась за руки, гуляли под этим светом, смотрели на реку, огни, на новый прекрасный современный город, выросший в непроходимой тайге усилиями энтузиастов и романтиков, жизни не пожалевших на то, чтобы на советских кухнях горел голубой огонек, да лилась-бурлилась бы нефть-кормилица - черная кровь земли.

Обоснование нефтеносности зырянского поселка Чибью сделал зек Тихонович (профессор-геолог с мировым именем) еще в Бутырской тюрьме, первая экспедиция ОГПУ вывезла спецов из Соловецкого лагеря на теплоходике «Глеб Бокий» в 1929 году. Поселок Чибью представлял собой пустынный высокий берег на реке Ухте с заброшенной нефтяной вышкой, поставленной еще в 1907 году Русским товариществом «Нефть». К жизни воззвав эти дебри бесплодные, город отстроили с кавалерийской стремительностью, но как они это сделали - все равно непонятно. В многочисленных мемуарах описано, как сотни километров тащили на руках пятисотпудовые крелиусовские буровые станки, как сутками расчищали, стоя по пояс в замерзающей воде, заросшие ручьи, чтобы смогли пройти лодки с разобранным на части оборудованием, как зимовали в палатках при минус сорока, - а все равно: не верится. Кажется, это был, среди прочего, еще и антропологический эксперимент советской власти, призванный доказать возможность невозможного, сверхвыносливость человеческой природы в условиях природы нечеловеческой.

Мороз- отморозок дозором

Меня, собственно, интересовал Йосема-Мороз Яков Моисеевич, начальник Ухтпечлага, чекист, авантюрист, одессит до мозга костей, красный директор с двумя классами образования, один из авторов ухтинского индустриально-экономического чуда.

У Якова Моисеича на фотографии - толстое, доброе складчатое лицо, а ведь он был молодым, в сущности, человеком, принял руководство в неполные тридцать и двух лет не дожил до сорока.

- Он такой гулаговский шиндлер, да? - приставала я к ухтинским мемориальцам.

- Он продукт своего времени, - отвечали они сдержанно. - Сложная, противоречивая личность.

Мороз и сам был - прошу прощения за тавтологию - тем еще отморозком. На Соловки он попал «за превышение полномочий» (застрелил рабочего) - а в Ухтпечлаг приехал уже с партийным билетом и чистыми документами, поди пойми как. Неукротимый Мороз вытаскивал наилучших специалистов из других лагерей и создавал им более-менее сносную - а по зековским меркам и просто роскошную - жизнь. Иные получали жилье и возможность выписать семью. Он гениально сыграл на двух, может быть, самых сильных потребностях человеческих, на двух жаждах: творчества и свободы. Фантастичность производственной задачи захватывала, а реальность досрочного освобождения или хотя бы просто расконвоирования обязывала к особенной настойчивости. Все, что было построено в Чибью, не могло быть создано под ударом прикладов: это требовало профессионального азарта, в чем-то - фанатического упорства. Спецы загорались идеями и масштабом, инженеры, вернувшись в бараки, продолжали за счет короткого сна чертить, считать и спорить.

«Был тут и знаменитый Мороз, заявлявший, что ему не нужны ни машины, ни лошади: дайте побольше з/к - и он построит железную дорогу не только до Воркуты, а и через Северный полюс. Деятель этот был готов мостить болота заключенными, бросал их запросто работать в стылую зимнюю тайгу без палаток - у костра погреются! - без котлов для варки пищи - обойдутся без горячего! Но так как никто с него не спрашивал за „потери в живой силе“, то и пользовался он до поры до времени славой энергичного, инициативного деятеля, заслуживающего чинов и наград. Я видел Мороза возле локомотива - первенца будущего движения, только что НА РУКАХ выгруженного с понтона. Мороз витийствовал перед свитой - необходимо, мол, срочно развести пары, чтобы тотчас - до прокладки рельсов - огласить окрестности паровозным гудком» (Олег Волков, «Погружение во тьму»).

Его боготворили и ненавидели; его уважали за личный аскетизм и здравый смысл, его боялись и презирали - и все заслуженно. Каждый раз, читая про таких, как Мороз, сталкиваешься с мучительной личной необходимостью - совместить несовместимое. Потому что нельзя отменить реальность, в которой за какие-то четыре года в непроходимой тайге Заполярья, отрезанной от всех дорог (до Москвы добраться - минимум шесть суток), построили «Северный Баку» с многочисленными производствами и промыслами, своей авиацией и флотилией, с клубами и профессиональным театром, школами, стадионами и газетами, с техникумом и сангородком. Тот мир, в котором звучали сквозь тайгу кремлевские куранты, резвились «Семеро смелых», а Чук и Гек прятали коробку с пыжами и верили, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовется Советской страной.

Точно так же нельзя отменить иную реальность, где сожгли, будто в Хатыни, барак с сотней заключенных и поливали из пулеметов тех, кто выскочил из пламени. Где расстреливали целые этапы, где в поселке Абезь мучительно и тихо угасали философ Карсавин и искусствовед Николай Пунин, где пожилые амнистированные ученые - лучшие умы нефтехима и геологии - за десять минут вновь становились шпионами всех империалистических разведок, диверсантами и вредителями, где молодые и здоровые люди за три недели умирали от пеллагры, где убивали за луковицу или головку чеснока…

Администрация Ухтпечлага уверенно сознавала себя субъектом Большой Истории - кем-кем, а временщиками они точно не были. Уже в 1934 году украинский писатель Остап Вишня по заказу Мороза начал работу над сборником «Пять лет борьбы за недра тайги и тундры». Часть сборника составлял официоз, другую - мемуары первопроходцев (уже появилось почетное звание «старый ухтинец»), третья посвящалась заключенным-ударникам, нравственно и социально возродившимся в горниле социалистического труда. Вишня работал над сборником вместе с поэтом Рамзи, бывшим наркомом просвещения Узбекистана, и журналистом Евгением Лидиным (Барятинским), которого ненавидел. Заносил в дневник: «Он из князей. Дегенерат. Крысиное шелудивое лицо с редкими гнилыми зубами… Мразь, подлюка и стерва!» Можно лишь догадываться, как он кривился, когда писал о перековавшихся спецах, человеке-звере Бригермане и чистоплотных уголовницах с трудной женской судьбой. «А бурить куда сложнее, чем грабить. Значит, нашел он себя на этой работе, и как он бесконечно благодарен лагерям и людям за то, что человека из него сделали. Он колонизировался, с ним живет его жена, работница керосинового завода». Или: «Нервно смяв папиросу, продолжает Алексей Алексеевич: „Наверное, я поседел недаром, попав под молот революции, как соучастник грозненского процесса вредителей… Здесь, в Ухте, я понял, как рабочий класс перевоспитывает старое инженерство…“»

Сборник, впрочем, так и не вышел, а к середине 1938 года Ухтпечлаг перестал существовать, рассыпавшись на четыре лагеря, комиссия обнаружила долг в 28 млн рублей, вредители-ежовцы Мороз и главный инженер Юрий Максимович были арестованы и расстреляны, а в Ухту прибыл известный палач Кашкетин, в лагерях заработали тройки, начались знаменитые кашкетинские расстрелы, - начался настоящий тридцать восьмой.

В квартирах ухтинцев можно увидеть ноутбук и плазменный телевизор, гравюры XIX века в торжественных багетах и старинную мебель большого изящества и такой же хрупкости - вывозили в основном из Ленинграда, где у многих корни, бабушки, дедушки, родня (а сейчас обратный исход: дети едут учиться в Петербург). Уклад города был сформирован научно-технической, итээровской элитой, двумя потоками: зековским и спецовским (молодые специалисты приехали по распределению, здесь же и осели), они задавали тон и атмосферу. Евгения Зеленская рассказывает, что впервые услышала уличный мат, будучи уже в десятом классе, - и мальчик, который шел с ней, покраснел, ему было неловко.

И сейчас что-то осталось в воздухе - отголоски больших любовей и больших трагедий. В Ухте есть пара, воссоединившаяся через шестьдесят лет. Он отбывал срок на Севере, она - в Караганде. Кажется, она его не любила совсем, а полюбила в возрасте сильно за восемьдесят. Да так, что когда на одном из мероприятий молодая сотрудница поцеловала его в щеку - получила от нее длинный телефонный выговор. Есть дочь одного из харбинцев, тяжелого нрава женщина, не проявлявшая особенной нежности к близким при их жизни, но после их смерти почти поселившаяся на Загородном кладбище и состоящая в мистическом, что ли, общении с ушедшими. Двадцать лет она ухаживает за могилами репрессированных, ставит кресты, убирается, подметает: «все души милых - на высоких звездах», и с ними ей хорошо.

…Пишмашинки не было, и нам осталась чудесная каллиграфия безвестного писаря НКВД: кружево, вязь, тончайший узор. Но при этом: «архиолог» (наверное, от «архиважно»). Это из копии личного дела Григория Иосифовича Боровки, известного археолога и палеонтолога, сотрудника Эрмитажа. Исследование о судьбе Боровки написали юные историки-археологи из объединения «Ермак» при Доме пионеров. Руководитель кружка Татьяна Федотова - внучка репрессированного воронежского кулака, отбывавшего заключение на Печоре; окончив истфак в Перми, Татьяна вернулась в Ухту и уже почти четверть века организует детские исследования. Я смотрела их - это очень добросовестные, честные работы, напрочь лишенные демагогии и общедемократической риторики, которой непременно отличились бы столичные дети. Ермаковцы нашли ученика Боровки (он преподавал немецкий язык в техникуме), связались с исследователями из Эрмитажа и Академии наук, восстановили в подробностях картину его последних лет. Боровка был освобожден в 1940-м, но из Ухты не уехал - было много работы: преподавание, исследования, - и в сорок первом его арестовали уже как лицо немецкой национальности, а в сорок втором расстреляли.

«Дети 30- х годов говорят о школьных годах как о самом радостном времени в своей жизни, утверждают, что преподавание велось на высоком уровне. Некоторые уроки проводили специалисты, ученые, находящиеся в заключении. В классах было правило -хорошие ученики брали „на буксир“ отстающих. Дети вспоминают, что в Ухтинской школе у них были учебники и самые настоящие тетради». Это из другой работы ермаковцев, «Дети Ухты».

Про счастливое детство вспоминают и дети репрессированных. У журналиста Галины Тиктинской было счастливое детство, она говорит это уверенно. Оно прошло на знаменитом Асфальтитовом руднике, что в 50 километрах от Ухтпечлага, - одном из самых жестоких лагпунктов. Ее отец Гилель Тиктинский (на фото - демонический красавец), бывший экономист Апатитского комбината, после освобождения остался на руднике вольнонаемным и встретил юную зечку Абакумову, игравшую в спектакле «За тех, кто в море». Девушка была «фашистская подстилка» с Украины. Органы не скоро, но разобрались, что ее мать руководила Запорожским подпольным обкомом партии, и юная дочь ей, соответственно, помогала. Сразу после освобождения она вышла замуж за Тиктинского.

Галина рассказывает: она выросла в атмосфере бесконечного праздника и любви. В пятидесятые годы на руднике жили жадно и весело, азартно радовались самому факту существования, это была настоящая vita nuova, полная счастливых ожиданий и захватывающих планов на будущее. В страшнейшей нищете, когда и метра ситца было не достать, устраивали маскарады, елки, домашние праздники, музицировали, пели, читали стихи, вообще много читали, выписывали книги и толстые журналы, всевозможный «Новый мир» шел бесперебойно чуть ли не в каждый дом. Галина вспоминает плетеные бутылки армянского коньяка, как-то попадавшие в поселок, и застолья, и разговоры с гостями, и общий дух взаимовыручки и товарищества, не убитый, а, напротив, обостренный испытаниями.

Счастливое детство - только отцы умирали совсем молодыми.

Отец Галины - когда ей было десять лет. Дед Евгении Зеленской троцкист Сергей Галицкий - сорокапятилетним, через пять лет после освобождения и соединения с семьей.

Из глубины ухтинских руд Николай Александрович Бруни написал стихотворение «Декабристы».

Бруни погиб ранней весной 1938-го, на Ухтарке. По одному лагерному преданию (Ирина Гогуа, бывшая узница Ухтпечлага, рассказывала Игорю Губерману), он шел на расстрел спокойно, с поднятой головой, - и пел псалмы. По другому, призвал всех приговоренных встать с колен и молился вслух. А третьи говорят: тихо, негероически загнулся от пеллагры. Но важно ли здесь «на самом деле»? Надо верить, что были псалмы.

Китай и Россия: 350 лет плечом к плечу

Норильск. Промышленный рай с запахом серы

Ил- 86 совершил посадку в аэропорту Алыкель, покатился по полосе, снизил скорость почти до нуля, но не остановился, а стал отклоняться вбок, к краю полосы. Возникли нехорошие мысли о так называемом выкатывании. Вдруг возьмет да и выкатится. В таких случаях ничего хорошего с самолетом и пассажирами не происходит. Но нет, не выкатился. Вместо выкатывания гигантский Ил лихо развернулся прямо на полосе, как какие-нибудь «жигули» на перекрестке, и бодренько порулил к аэровокзалу.

Выход в город - щель в сером заборе. Рядом с щелью надпись «Выход в город». Аэровокзал переживает реконструкцию, его уже частично облепили ярко-сиреневыми пластиковыми панелями, скоро он заработает на полную катушку, и выход в город примет более цивилизованные формы, а пока - просто щель в заборе.

За забором толпа людей. Встречающие и таксисты. Таксисты произносят слово «такси» с равными временными интервалами. Встречающие ничего не говорят, молча встречают. Бросаются в глаза относительная молодость толпы (бывалые сорокалетние таксисты выглядят в этой толпе почти аксакалами) и обилие лиц, явно указывающих на криминальные наклонности их носителей. Вот персонаж словно из сороковых или пятидесятых годов: кепка (не бейсболка), золотые фиксы, неброский пролетарский прикид с преобладанием черно-серых тонов. Про такого не скажешь «бандит» или даже «гопник», тут самое подходящее слово - «хулиган». Да, именно хулиган; в Москве этот типаж уже давно вытеснен бандитами и гопниками, а тут сохранился. Правда, в этой толпе он был один такой, в остальном преобладали бандиты, гопники, бывалые таксисты и обычные люди.

Таксист выруливал со стоянки минут двадцать. Он то и дело высовывался из окна, и тогда происходили примерно такие диалоги: ты, сволочь, куда прешь, не видишь, люди стоят, а ты, сволочь, куда прешь, не видишь, люди едут, ты, козел, где встал, не видишь, люди едут, а ты, козел, куда едешь, не видишь, люди стоят. И так далее, с незначительными вариациями. Все эти слова произносились сторонами без какого бы то ни было выражения, в них не было агрессии, злобы и даже досады, это были дежурные слова, примерно как в офисе утром сотрудники, встречаясь в коридоре, бросают друг другу на ходу «Привет», «Как дела?» и, не останавливаясь, идут дальше по своим офисным надобностям. Так и здесь: водители просто приветствовали друг друга словами «козел», «сволочь» и некоторыми другими, это был ритуал, и если не сказать в нужный момент «козел» или «сволочь», это будет, пожалуй, даже невежливо, все равно что не подать руки или нарочито отвернуться при встрече.

В конце концов как-то вырулили, проехали мимо скопления небольших аэропортовских домиков и выехали на трассу. Кругом тундра, в это время года представляющая собой относительно ровную буровато-зеленую поверхность с намеком на травянистость. Слева параллельно трассе - одноколейная железнодорожная линия. Вдоль железной дороги тянулась череда столбов, такие столбы предназначены для подвески контактной сети, но никаких проводов не было, вернее, раньше были, раньше здесь ходили электрички, а потом электрички упразднили, и провода сняли за ненадобностью, и столбы теперь стоят без проводов, бесконечный ряд столбов, уходящий вдаль, посреди буро-зеленой тундры, под облачным северным небом.

На горизонте показалось небольшое скопище современных высоких разноцветных домов. Дома выглядели довольно бодро и оживляли пейзаж. Но по мере приближения дома все меньше оживляли пейзаж и выглядели все менее бодро. Когда подъехали совсем близко, выяснилось, что дома - мертвые. В них никто не живет. В окнах нет не только стекол, но и рам. Брошенные дома. Таксист сказал, что это поселок Алыкель. Дома построили на рубеже 80-х и 90-х, здесь должен был быть расквартирован полк то ли истребительной, то ли бомбардировочной авиации, в домах должны были жить летчики, но перестройка и развал Союза смешали все карты, полк перевели куда-то в другое место, и дома так и остались пустыми и заброшенными.

Выехали на трассу Дудинка-Норильск. Опять тундра, серое небо и железная дорога с мертвыми столбами.

Мост через речку Амбарная. Вернее, три моста рядом, параллельно друг другу, но на разной высоте, как бы карабкаясь друг за другом по склону небольшого холма. Внизу мост, по которому мы едем. Вверху железный железнодорожный мост. Между ними деревянный мост, ветхий и перекошенный, по которому проложены примерно сто метров узкоколейного железнодорожного полотна. На этом обрубке стоит небольшой черный паровоз. Здесь раньше (до начала 50-х) проходила узкоколейка, и по ней ходили вот такие паровозы, потом построили нормальную железную дорогу, а узкоколейку за ненадобностью разобрали, оставили только этот стометровый кусок, и ветхий деревянный мост, и паровоз в качестве памятника.

Паровоз аккуратно выкрашен черной краской с вкраплениями белого и красного и выглядит, как новый.

В пролете железнодорожного моста, того, который сверху, висит белый транспарант с надписью «Добро пожаловать в Норильский промышленный рай». Правый край транспаранта подогнут, он не уместился в рамку, с самого края видно начало буквы «о», наверное, создатели транспаранта имели в виду «район», но получился рай, Норильский промышленный рай, и сразу стало понятно: сейчас что-то начнется.

Началось, собственно, вот что: местность справа от дороги, до того представлявшая собой плоскую равнину, вздыбилась горами, пусть и невысокими, и по мере нашего приближения к Норильску лавинообразно нарастала индустриальность.

Кайеркан, небольшой шахтерский город. Здесь добывают каменный уголь. Грузовая станция, несколько кварталов относительно современных домов. Рядом со станцией циклопическое промышленное здание из кирпича, выкрашенное прямо поверх кирпичной кладки в жуткий темно-зеленый цвет. От циклопического кирпичного здания в сторону дороги отходит наклонная галерея, тоже кирпичная и огромная, выкрашенная в жуткий светло-зеленый цвет. Раньше по галерее, видимо, транспортировалось нечто вроде угля. В стенах галереи имеются редкие слепые окна. При попытках представить, что там, внутри этой галереи, становится очень страшно. Не доходя до дороги, галерея заканчивается гигантской грудой битого кирпича, рядом экскаватор и бульдозер. Галерею, судя по всему, целенаправленно элиминируют при помощи экскаватора и бульдозера, эти мощные железные машины своими железными орудиями разрушают галерею, просто тупо фигачат по ней, разбивая на куски кирпичную кладку, видно, галерея утратила свое народно-хозяйственное значение, и ее теперь медленно приканчивают, как будто два хищных зверя отгрызают конечность у огромного, но беспомощного существа.

Что это, спрашиваю, такое. Галерея, после некоторой паузы отвечает таксист. Ломают галерею.

Ну да. Ломают галерею. Можно было и не спрашивать.

А это вот - надежда, говорит таксист, показывая на огромное скопление заводских корпусов, высоченных дымящих труб и бесконечно змеящихся трубопроводов. В смысле - надежда? Ну, завод так называется: Надежда. Что, прямо вот такое официальное название? Ну да, Надежда. И завод, и место это так называется.

Надежда. Рай и надежда. Какой рай, такая и надежда.

Проехали Надежду, и Норильский промышленный рай предстал во всей своей красе. Справа горы, темные, угрюмые. Тут и там заводы, множество заводов, кажется, они везде, и прямо по курсу, и справа, у подножья гор, и где-то вдали, из труб интенсивно валит дым различных оттенков серого, дым сливается с обрывками низко летящих облаков, серое небо, вдали светло-серой массой маячит Норильск, кругом ветвятся железные дороги. Это даже трудно назвать индустриальным пейзажем. Индустриальный пейзаж - неотъемлемая часть современной урбанистической среды, дело, в общем-то, обычное, даже если речь идет об огромных заводах-монстрах. А тут нечто другое. Какая-то совсем другая индустриальность, невероятная, запредельная, марсианская. Марс, на котором так и не зацвели яблони, зато дымят заводы и выплавляются цветные металлы.

Когда проезжали Медный завод, ощутимо запахло серой. И долго еще пахло, как будто где-то неподалеку зажгли миллион спичек и одновременно потушили. Чувствуете, серой пахнет, сказал таксист и, хохотнув, широко улыбнулся.

Эта улыбка, которую вряд ли когда-нибудь удастся забыть, стала последним поворотом кубика Рубика, последним элементом пазла, придавшим окружающей картине завершенность. Оставшийся путь до гостиницы промелькнул, как в тумане. Оперативная память переполнилась и уже не могла воспринимать городские виды Норильска. Какие-то улицы, дома. Гостиница. Ну вот, приехали. Спасибо, всего вам доброго. И вам тоже удачи.

Войдя в гостиничный номер, поймал себя на мысли, что лучшим решением было бы пересидеть весь срок командировки здесь, в этом относительно уютном одноместном номере, просто сидеть или лучше лежать, читать книжку, переключать телевизор с первого канала на второй, а потом тихо смотаться в аэропорт и улететь в Москву, туда, где индустриальные пейзажи трогательны и патриархальны и где не пахнет серой.

Надо же, придет же такое в голову. Нет, надо немного отдохнуть, оклематься или, как некоторые говорят, очухаться и продолжить ознакомление с местностью.

Пока отдыхал и очухивался, пошел дождь, и знакомиться с Норильском пришлось под довольно сильным ливнем. Ну а что делать.

От гостиницы по Советской улице вышел на Ленинский проспект, главную магистраль города. Первое впечатление: город по-северному, по-заполярному суров и насторожен. Похожее ощущение возникает в Мурманске и Воркуте. Проспект и прилегающие улицы уставлены монументальными домами постройки 40-х -50-х годов. Некоторые подчеркнуто аскетичны, ничего лишнего. Другие, наоборот, украшены колоннами, карнизами и прочим декором. Почти все дома заметно обшарпаны: где-то отвалилась штукатурка, где-то неприятно темнеют подтеки воды. Заметил на стене одного из домов табличку «Осторожно! Возможно обрушение фасада». Поначалу воспринял это как некий курьез. На следующем доме - такая же табличка. И на других то же самое. Практически на всех старых домах написано про обрушение фасадов. Ну понятно. Климат. Снег, пурга, дикие морозы. Перепады температур. Влажность. Фасады не выдерживают, от них отваливаются куски штукатурки, элементы декора. Могут зашибить.

Обнаружил чудесную табличку на одном доме: «Осторожно, сосули!» И на некоторых других домах такие же видел, но гораздо реже, чем про обрушение фасадов. Наверное, фасады обрушаются повсеместно, а сосули свисают не везде, выборочно.

Народу на улице мало: дождь, да еще и выходной. Среди тех, кто все же изредка попадается навстречу, категорически преобладает молодежь.

Гвардейская площадь, большая и круглая, образована двумя полукруглыми зданиями и одним прямоугольным. Отдаленно напоминает площадь Гагарина в Москве, только поменьше.

Постоял на площади, огляделся. Вообще-то красивый город. Какой-то статный. Прямостоящий. Нехилый. Вызывающий уважение, несмотря на бросающуюся в глаза обшарпанность зданий.

Еще одна парадная площадь, Октябрьская. В отличие от Гвардейской, она квадратная, ее обрамляют два огромных помпезных здания, образующих как бы торжественные ворота города. Фасады обоих помпезных зданий находятся в катастрофическом состоянии. С площади открывается вид на озеро Долгое. На берегу озера мрачный остов недостроенной девятиэтажки, рядом аккуратненькая мечеть с толстеньким невысоким минаретом. Дальше вдоль берега - кварталы многоэтажных домов брежневской эпохи, так же, как и сталинские дома в центре, не отличающихся ухоженностью.

Раньше вдоль берега шла железнодорожная ветка, а на Октябрьской площади располагалась железнодорожная станция Октябрьская. Отсюда отправлялись электрички до аэропорта, Кайеркана и Дудинки. Потом электрички упразднили, станцию разрушили, железнодорожное полотно вдоль озера разобрали. На этом месте ничего не построили, осталась пустая полоса земли вдоль берега, кое-где еще виднеются шпалы и выстроились в ряд столбы без проводов - опоры бывшей контактной сети.

Долго стоял на берегу озера, смотрел на гору Шмидтиху, на Никелевый завод и окружающие его другие предприятия, сросшиеся в огромную заводскую массу, состоящую из корпусов, труб и миллиона трудноопределяемых крупных и мелких предметов. Несмотря на всю монструозность пейзажа, ощущение марсианскости незаметно сошло на нет. Да, неуютно, да, дождь, ветер и холодно, да, трубы дымят и, несмотря на дождь, пахнет какой-то гарью. Но окружающее перестало восприниматься как нечто чуждое и чужое. Нет, просто такой город. Очень промышленный. Здесь располагается компания «Норильский никель», крупнейший в мире производитель никеля и один из крупнейших в мире производителей меди. В «Норильском никеле» работает дикое количество людей, и все они живут в этом городе. Так что ничего марсианского.

Не хотелось уходить: пейзаж был странно привлекателен, он состоял из огромного количества разнообразных объектов, как природных, так и антропогенных, их было захватывающе интересно рассматривать, от горы Шмидтихи веяло мрачным величием, все это было, можно сказать, даже прекрасно, но дождь все усиливался, и пришлось уйти. Прошел мимо спорткомплекса «Арктика». Надо ли говорить, что фасад спорткомплекса… да, довольно обшарпанный. Здесь выступает мини-футбольная команда «Норильский никель», довольно сильная. В ее составе играет один бразилец. Интересно, как ему местный климат.

На следующий день поехал в Дудинку, морской порт на Енисее. Это примерно в 80 километрах от Норильска. Поехал для того, чтобы увидеть Енисей и более подробно осмотреть те объекты, которые поразили меня накануне по дороге из аэропорта.

Практически сразу после выезда из города слева показалось строение, которое я накануне почти не заметил, проскочил в состоянии легкой прострации. Между тем это очень важное для Норильска строение - железнодорожный вокзал. Попросил водителя остановиться, вышел, посмотрел.

Огромное трехэтажное здание, построенное в 1953 году в лучших (или худших) традициях сталинской архитектуры. Помпезное, угрюмо величественное, одиноко стоящее. Сразу видно, что вокзал не действует. Действующий железнодорожный вокзал никогда не бывает так одинок. Вокруг него всегда люди, к нему в обязательном порядке примыкают какие-нибудь строения и строеньица. Даже если это самый что ни на есть мелкий провинциальный вокзальчик, рядом обязательно должен быть хоть крошечный газетный киоск или ларек с пивом и чипсами. Рядом с этим вокзалом не было никого и ничего. Плоская ровная земля, и на ней отдельно от всего стоящий огромный вокзал. На закрытых дверях табличка «Управление Норильской железной дороги». Бывший вокзал используется как учреждение, офис. За вокзалом видны железнодорожные пути, на них стоят множество товарных вагонов. Видно, что эти пути и вагоны не имеют к вокзалу никакого отношения.

Вокзал построили в расчете на то, что Норильск будет крупной станцией на огромной трансарктической магистрали, которая должна была протянуться за Полярным кругом через всю страну с запада на восток. Норильский участок построили раньше других для обслуживания горнометаллургического комбината. На вторую половину 50-х было запланировано соединение Норильской дороги с основной железнодорожной сетью Советского Союза. Но ничего из этого не вышло. После смерти Сталина великий проект был заморожен. Так Норильская железная дорога стала железнодорожным островом, куском, обрубком железной дороги посреди бескрайней тундры.

При этом Норильская дорога продолжала развиваться. К началу 70-х большинство линий электрифицировали, из Норильска в разных направлениях ходили многочисленные электрички, которые были главным местным транспортом: они, в отличие от автобусов, не зависели от погоды и курсировали строго по расписанию.

Потом наступили 90-е, образовался «Норильский никель». Электрички были объявлены нерентабельными и нецелесообразными. Маршруты стали закрываться один за другим, а в 1998 году норильские электрички ликвидировали полностью. Заодно было решено провести, так сказать, деэлектрификацию - случай поистине уникальный. Старая контактная сеть требовала ремонта, люди с экономическим образованием подсчитали, что ремонт обойдется слишком дорого и что дешевле эту контактную сеть просто уничтожить. Наверное, тут еще сказалась специфика «Норильского никеля» - компании было невыносимо видеть, как медь, ценный цветной металл, болтается себе на ветру, подвешенная на каких-то столбах. Провода сняли, столбы по большей части оставили, электрички и грузовые электровозы продали другим железным дорогам. Правда, Норильская железная дорога по-прежнему действует. Теперь по ней осуществляются только грузовые перевозки, довольно интенсивные. Люди ездят на работу и в аэропорт на автобусах и «газелях». Или не ездят, когда дорогу перекрывают из-за сильных метелей. О великом трансарктическом мегапроекте сегодня напоминает только огромный вокзал, одиноко стоящий в пустынном месте у дороги.

Ладно, едем дальше. Проехали благоухающий серой Медный завод, Надежду, Кайеркан с его полуразрушенной кирпичной галереей. То есть все то же самое, что и вчера. То же, да не то же. Все воспринималось теперь как-то по-другому. Возможно, сыграли роль солнце и ясное небо (для Норильска не такое уж частое явление). Но не только. Исчезло ошеломляющее ощущение пребывания на какой-то другой, возможно, враждебной, планете. Ну да, заводы, дымящие трубы, неприятные запахи. Нормальные такие заводы. Просто очень большие, и их очень много. Ну да, галерея страшного светло-зеленого цвета, хищные желтые бульдозер и экскаватор в нее вгрызаются, ну что же делать, сооружение отслужило свой срок, его разбирают, страшновато, конечно, все это выглядит, но жить вполне можно, можно, можно жить.

В общем, виды окрестностей Норильска утратили свою апокалиптичность, сохранив живописность. Только мертвый поселок Алыкель был по-прежнему призрачен и страшен, и по-прежнему страшно и тоскливо было смотреть в его пустые окна.

Хотел было написать про Дудинку и Енисей, но - нет, не буду. Иначе получится очередное «описание природы», а это ведь совершенно не нужно, из литераторов, в разное время описавших реки разной степени величественности, можно составить мотострелковый батальон, если не дивизию, стоит ли присоединять свой голос к этому оглушительному какофоническому хору. Енисей прекрасен, широк и велик - и все, точка. Если бы у меня было достаточно времени, я бы стоял и смотрел на Енисей часов пять или десять, но пришлось ограничиться примерно получасом и уехать назад в Норильск.

В третий раз проехал мимо мемориального паровоза на кривом деревянном мосту, мимо несчастной кайерканской галереи, Надежды, Медного завода, вокзала. Чуть ли не родными стали теперь для меня эти чудовищные по сути своей объекты.

Пошел гулять по Норильску. По Ленинскому проспекту, Пушкинской улице, мимо стадиона «Заполярник», мимо церкви Всех Скорбящих Радости. Тихий теплый воскресный вечер, тут и там гуляют парочки, на скамейках сидят группки молодежи - кругом практически одна молодежь, изредка попадается человек в зрелом возрасте, а пожилого человека за все время я встретил только одного, это был гражданин лет пятидесяти, у него было что-то с ногами, он передвигался с трудом, как-то боком и смотрел неподвижным взглядом перед собой, над ним смеялись мальчишки, а он никак не реагировал, возможно, он был глухой, трудно сказать. Других пожилых людей я в Норильске за два дня не видел.

У церкви ко мне подошли два улыбающихся мужика в пиджаках и галстуках. Здравствуйте, сказали мужики и заулыбались еще сильнее. Здравствуйте. Мы хотим предложить вашему вниманию брошюру, в ней рассказывается об актуальных проблемах современного общества, вот посмотрите, простите, какую организацию вы представляете, да понимаете, мы не заостряем внимание на организации, сейчас это не столь важно, вот посмотрите, в этой брошюре рассказывается о, и все же, ну, в общем, свидетели Иеговы, спасибо, всего доброго, до свидания.

Пересек улицу Кирова, свернул на Талнахскую, потом на Павлова, пройдусь по абрикосовой, сверну на виноградную, хотелось гулять и гулять по этим тихим строгим норильским улицам, не спеша вышел опять на Ленинский, пошел к площади Металлургов. Стало понятно и очевидно, что Норильск задумывался как очень красивый город, заполярный чудо-город, «город-сказка, город-мечта», как поется в одной довольно дурацкой песне, сияющий прекрасный город будущего, и это отчасти удалось. Только очень предвзятый человек может сказать, что суперпроект «Норильск» не удался, сам факт, что в таком совершенно не пригодном для жизни месте существует такой большой город с необходимой инфраструктурой и промышленностью мирового уровня, следует считать чудом и победой. Проблемы разве что с фасадом, фасад, то бишь внешний антураж, у города не особенно блестящий, не такой, как задумывалось, не выглядит он сияющим чудо-городом, недаром на домах везде висят таблички про обрушение фасада, да, с фасадом проблемы, и, конечно, с экологией, и еще очень жаль, что трансарктическая магистраль заглохла и электрички отменили.

На Ленинском около мэрии развлекается, как может, местная эмо-молодежь. Из магнитофона доносится громкая, но не особенно омерзительная музыка. Прошел еще пару кварталов, посидел на веранде летней кафешки.

Удивительно, но за эти неполные два дня я как-то привык к Норильску. Не то чтобы полюбил или там сроднился с ним, разумеется, нет, а вот именно что привык. Самую малость, но все же. Немного привык к его строгим улицам и красивым облезлым домам. К его диковатым индустриальным пейзажам. Промелькнула даже мысль, что если бы вдруг возникла необходимость провести здесь несколько месяцев, не больше, в длительной командировке, например, за хорошее вознаграждение, это не стало бы большой проблемой. Конечно, зимой здесь люто, но ничего, как-то, наверное, можно выжить, люди ведь живут. Здесь можно жить, да. Хотя лучше все-таки жить не здесь, а в более приспособленных для этого местах.

Перед вылетом из аэропорта «Алыкель» Ил-86 снова начудил: выехал на взлетку, проехал ее своим ходом из конца в конец, лихо развернулся прямо на полосе, как какая-нибудь «Волга» на загородном шоссе, потом остановился, врубил двигатели на всю катушку, разогнался и полетел в Москву.

В Домодедово купил «Спорт-Экспресс». Выяснилось, что в первом туре чемпионата России по мини-футболу «Норильский никель» продул ЦСКА со счетом 0:5. Почувствовал что-то вроде легкой досады, чему немало изумился.

Электричка ехала из аэропорта в Москву мимо зеленых лесов и полей. Надо же, деревья, высокие, с густой зеленой листвой. В Норильске с деревьями напряженка, вернее, их там вообще нет, то есть совсем. А тут - зеленые деревья.

Если кто скажет, что в Москве нечем дышать и вообще плохая экология, то он… в общем, он будет не прав.

Эволюция загородной жизни

Кто- то точно подметил, что с понятием «дача» по глубине может соперничать только понятие «Бах». Борис Пастернак, узнав от Лидии Чуковской о своем исключении из Союза писателей, задал один-единственный вопрос: «Как вы думаете, дачу отнимут?» Нобелевского лауреата, культового поэта, интересовала не судьба написанного и даже не будущее семьи, над которой очевидным образом нависла опасность. Страх за себя, за родных и за написанное был ничтожен по сравнению с ужасом от возможной потери дачи в Переделкине. «За забором сеет репу и бурак запредельный член Литфонда, Пастернак», -напишет потом Андрей Вознесенский, обосновавшийся по соседству, в бывшей фединской даче.

Любовь русского человека к даче поистине беспредельна и частенько запредельна - потому что иррациональна, неразумна и опасна. Писательский поселок в Переделкине - отличная иллюстрация той часто оспариваемой сейчас мысли, что А. П. Чехов был выдающийся знаток русской жизни и пророк похлеще Достоевского. Распиленный пролетарскими писателями на гектарные участки сосновый бор, принадлежавший вместе с главной усадьбой роду Самариных, - совершеннейший «Вишневый сад», только без признаков символизма. Вся дачная история России - история разрезания чьего-то чужого большого на свое, но маленькое. Процесс неостановимый, необратимый - и оттого, как ни горько это сознавать, он представляется абсолютно закономерным.

Первые «дачники» в современном смысле - истомленные городом лоботрясы, любители пленэра, прогулок при луне и сторонники теории, что на свежем воздухе лучше пьется, - появились как раз в чеховские годы. До того загородная культура за редчайшими исключениями была величественной, усадебной. Первые «дачи» были отчаянно похожи на барские дома - только с меньшим размахом. Примеры таких сооружений сохранились в Репине, один дом есть в Переделкине; часть таллинского Кадриорга застроена домами того времени с необъятными террасами, для пущей красоты остекленными разноцветными стеклышками.

Массовым дачное движение становится в 20-е годы. Государство, озабоченное вопросом, чем бы еще отметить выдающихся своих сынов, решает наградить их загородом. Для высшего партийного состава строится поселок Новь в Барвихе, выдающихся ученых и работников искусств отправляют куда подальше - на Николину Гору, еврейской культурной и научно-технической интеллигенции отдают Малаховку и Кратово, артисты селятся в Валентиновке. Так начинается советская дачная культура - одно из самых выдающихся явлений, рожденных советским строем, которое до слез обидно было потерять.

Дома были в основном деревянные: к срубу, собранному в лучших традициях русского зодчества, пристраивался второй этаж и бесконечные веранды, открытые и закрытые. На веранду вывешивался абажур с бахромой, дровами, полученными из сваленных здесь же, на участке, деревьев, топилась печка, в сарай, выкрашенный ядовитой зеленой краской, запирался велосипед с вечно заклинивавшим звонком, передававшийся из поколения в поколение. Важно отметить, что хорошая советская дача всегда стояла на лесном участке. Тем, кто порасторопнее, нарезали сосновый бор; тем, кто поплоше, - сосново-еловый, ну а всяким там ДСК «Планировщик» и «Снабженец» - уже с преобладанием лиственных пород. В этом дача, конечно, была прямым оппонентом дворянской усадьбе, стоявшей, как известно, на пригорке с видом на окрестные луга, леса и реки. Свои луга. Свои леса. Свои реки.

Невозможно вспомнить ни одного сколько-нибудь значительного государственного деятеля, военного, деятеля культуры, ученого или хозяйственного работника, который не жил бы на даче. Как? У вас нет дачи? Значит, жизнь пошла под откос, дала трещину, не задалась. Ради дач совершали преступления, подчас чудовищные: Вышинский репрессировал большевика Серебрякова единственно для того, чтобы завладеть его дачей на Николиной горе. Сейчас потомки палача и жертвы живут под одной крышей: по дачным поселкам тоже прокатилась волна реабилитаций, и выживших родственников снова принимали в члены кооператива.

В пейзажном смысле дачи сильно отличались от деревень. Высокие потолки, отсутствие огородов, какая-то некуркулистость, что ли, страшно диссонировали с традиционным сельским укладом. С деревенскими дачные дружбу не водили, но и до открытого противостояния не доходило. Благодаря дачникам строились дороги, проводилось электричество, газ, улучшалось «снабжение». Самый легендарный поселок той поры - Николина Гора, где собрался цвет мировой культуры и науки: достаточно назвать Прокофьева, Капицу, Туполева. Это сейчас главное семейство на Николиной - Михалковы, но так было далеко не всегда. Когда смотришь на старый план поселка, понимаешь, что размер дачи в советское время не зависел от величины таланта: талант давал только право на дачу, а дальше уж сам, как извернешься. В результате получалось, что участок композитора Старокадомского (и дом тоже) значительно больше прокофьевского. Николина Гора была еще и первым дачным поселком Подмосковья, где дачи начали под шумок сдавать, породив таким образом еще один тип дачника - дачника-съемщика. Некоторые семьи живут в съемных дачах из поколения в поколение и стали уже большими никологорцами, чем сами никологорцы.

Хрущев дал старт столь радикальному изменению представлений о даче, что само это понятие придется еще долго отмывать от чудовищных шестисоточных напластований. «Мы на даче» теперь обозначало: мы в грязи, на грядках, с лейкой, посыпаем нитроаммофоской капусту, которую пытается сожрать безобидная c виду белая бабочка. Пепин, «пятьсотграммовка», белый налив мешаются в моей памяти с розовой брикаделью (помидор), «Комсомолкой» (клубника) и поздней Владимирской (кажется, вишня; вся померзла). Самый шестисоточный цветок - астра. На первосентябрьской линейке детей с Николиной всегда можно было отличить от питомцев СТ «Железнодорожник»: никологорские приносили гладиолусы, купленные в соседних деревнях, а нищие шестисоточники - скромные астры, плод собственного тяжкого труда. Шесть соток - вот действительно постыдная страница нашей истории. Сколько здоровья угроблено на выращивание этого бессмысленного укропа, ревеня, на сбор колорадского жука в поллитровые банки и набор воды во все подходящие и неподходящие емкости в те два часа в неделю, когда воду включали. Гамак на этой, с позволения сказать, даче смотрелся непозволительной роскошью. Соседи, завидев такое, крутили пальцем у виска.

Новое время смешало все со всем. В полном соответствии с законами истории наследники гигантских академических участков, не наделенные талантами отцов, были вынуждены потихоньку отрезать кусочки своих владений представителям новой жизни. Жадность, вообще свойственная наследникам, на сей раз сыграла с ними совсем дурную шутку: в погоне за очень большими деньгами в качестве покупателей наследники сплошь выбирали совсем уж откровенных бандитов. Бандит приходил, безжалостно срезал 100 вековых сосен и ставил дом точно по контуру участка. Наследника, конечно, начинала бить истерика, но боржом пить было уже поздно: деньги потрачены, счастья нет. От обаяния старых дачных мест к сегодняшнему дню ничего не осталось. Тюремные заборы, колючая проволока, камеры видеонаблюдения и бандитские детишки на снегоходах. Утешает одно: сук под собой дачники срубили своими руками, веление времени, как в послереволюционные годы, здесь ни при чем.

Одновременно с раздербаниванием старинных дачных мест началось строительство новых поселений - коттеджных поселков. Это и не загородный дом в полном смысле слова, и не дача. Большинство так называемых коттеджей - расширенный вариант городской квартиры с туалетом при каждой спальне. «Зачем же при каждой?» - спросил я у владельца такого «идеального дома». «Пусть будет. Я рос в бараке, где был один унитаз на двенадцать семей». Что ж, это многое объясняет. В другом коттеджном поселке меня потрясли три очень странных дома - одноэтажные, вытянутые, с дверью, но без окон. «А, это миллионеры с Сахалина, - пояснил провожатый. - Они другой архитектуры никогда не видели».

И вот я мучительно решаю вопрос: неужели каждый теперь имеет право на дачу?

И слушать Баха - тоже?

Почему в моде ненависть к шести соткам

Если дача Бах, то сапоги - Пушкин. Все перепуталось, и странно повторять: астры - цветы не шестисоточные. Их рисовал Станислав Жуковский в 1912 году на вполне дворянской белой веранде, а романс «Астры осенние, грусти цветы, тихи, задумчивы ваши кусты» композитор Харито написал еще до Первой мировой, в аккурат после хризантем, которые отцвели уж давно, и исполнял в одном концерте. С дачей же в точности наоборот: уже к середине XIX века это было явление столь же массовое и демократическое, как, к примеру, самовар. У кого самовар золотой, у кого жестяной, а у кого и закопченный, но это уже подробности. Летний город позапрошлого века с его, мягко говоря, несовершенными коммуникациями отчаянно вонял, и повальное бегство горожан всех сословий на природу объяснялось не столько модой, сколько благими гигиеническими порывами.

Образ «величественной, усадебной дачи» можно отнести, пожалуй, к допушкинскому веку. Институт дачного найма возник уже при жизни солнца русской поэзии. Личное дачевладение было знаком особого процветания («Они теперь на даче. У них богатейшая своя дача». Достоевский, «Вечный муж», 1870). К середине века за город рванули мещане, и уже в 1863 году по ветке Москва-Серпухов пустили дачные («веселые») поезда, чтобы всякий мелкий служащий, «оставя беспокойство в граде», мог из присутствия поспеть к семейному ужину. Платформа Перловская под Москвой создана коммерческой инициативой купца Перлова, застроившего местность как раз дачами под съем. «А кто не мог одновременно платить и за городскую квартиру, и за дачу, выезжал за город со всем своим скарбом (а квартира на лето сдавалась…). Но считалось, что детей надо вывозить обязательно, чего бы это ни стоило» (из интервью Е. Фрикен). Или у Тэффи: «У нас начинают искать дачу в марте, когда еще снег лежал и ничего видно не было». И титулярный советник, и писарь, и мастеровой могли себе позволить дачу внаем - где дом, где избу с хозяевами, а где комнату: в предместье ли, в дачной местности или просто в деревне. И чиновники, и художественная интеллигенция от Репина до Гольденвейзера дачи снимали, и Ахматова родилась на съемной даче (избушке, как она потом ее назвала, может, и привирая; к столетию на месте «избушки» установили барельеф Анны Андреевны с такими длинными пальцами, каких она не имела отродясь). Имущественный ценз здесь был вторичен.

Дачное движение стало массовым (условно массовым) не в 20-е, а в 30-е годы. В 1927-м появилось постановление ВЦИК о дачных поселках. Таковыми предлагалось считать селения, где не более четверти проживающих занимались подсобным хозяйством. В таком поселке с укладом предместья, молочницами, старыми садами и близкой железной дорогой жили Тимур и его команда. Массового дачного строительства в дохрущевскую эпоху не было и быть не могло: страна строила совсем другие объекты, обыватель жил аскетически, радовался «Краковской», девушки чистили парусиновые тапки зубным порошком. «Веселые ребята» явно резвились на арендованной даче какого-то недорезанного; семья будущего академика Лихачева во времена его студенчества снимала дачу в Токсово, которую «нужно было использовать по полной» (Ленинград унаследовал дачеманию Петербурга). «Цеховые» поселки стали появляться в середине 30-х (Переделкино заложили в 1935-м), а обывателям, как встарь, оставался частный сектор - наемные комнаты, углы, деревни. Номенклатурные же дачи были не собственностью в строгом смысле слова, а частью соцпакета, элитного пайка, и прозвучавший в 1958 году вопрос Пастернака «А дачу отберут?» самым выразительным образом характеризует зыбкость и хрупкость имущественного сознания.

Ненависть к шести соткам - в особенности ненависть того, кто глядит с «На Рублевке», - кажется иррациональной и, пожалуй, заслуживает особого внимания. Нет бы радоваться: люди сорок лет выпускали социальный пар, вывозили детей из неволи душных городов, зимой худо-бедно имели витамин в маринадах и черносмородиновом желе. Нет, один и тот же лай: нерентабельность, черный труд, уродство, в грязи, в говне, колорадский жук. Эта интересная эмоция, похоже, сформирована не столько тоской по утраченной эстетике дворянского и советского дачного биг-стайла, сколько охранительными интуициями. В самом деле: эксперимент с шестью сотками был грандиозным покушением на миражи советского истеблишмента, на его (в войновичевском смысле) «шапку», на чувство сословной исключительности, особенно бережно пестуемое процветающей частью интеллигенции. Недвижимость перестала быть премией и статусной меткой, превратилась в предмет массового обладания, такой же, как холодильник ЗИЛ и телевизор «Рубин». Мелкие обыватели - инженеришка с учителкой да слесарь с контролершей - где интуитивно, а где сознательно эпигонствуя, занялись символическим присвоением чужих культурных образов.

Потому что - не грядкой единой. Люся с 1-го шарикоподшипникового не только трясла мясами да корячилась в голубых панталонах; к началу 80-х она, приметливая сволочь, розы принималась выращивать. У ограды сажала жасмин и белый шиповник, страсти виновник, покупала у кустаря плетеное кресло, набрасывала на него самовязаную шаль и ставила цветы на белую скатерть - выходил заемный интерьер. Не клеенка, селедка, газета, но, против всех и всяких правил, просторная терраса и летящая шторка. Как у благородных, ей-богу. Как у людей.

Едва по периметру вырастали кусты, чуть прикрывающие от соседей, появлялись и гамак, и журнал. Шестисоточник тасовал уклады: землю попашет - заляжет в гамак. В чем ужас и оскорбление: и розы, и мотыльки, бьющиеся в лампу, и душистые вечера, и сияние неба сквозь крону оказывались такими же, как на Николиной Горе, и «яблочной нежности навыки, скрип уключин по дачным прудам» (С. Гандлевский) становились не только доступными обыкновенному человеку, но и востребованными им. Сосен не было, так ходили в рощицу с пледами. Дети строили свою швамбранию, собирали гербарии, гоняли на велосипедах, заводили дачные романы. Гвоздику клали в маринад - ну точно как в Малаховке, грубый и матерчатый лист смородины годился и на чай, и на огуречную закрутку. Лирическая составляющая дачного уклада - собственно, самое драгоценное в его содержании, поэтическая его сторона - была самым вульгарным образом оприходована советским простонародьем, и всякий итээр, закуривая ночью на крыльце, теперь имел право подумать: «На даче спят два сына, как только в раннем детстве спят…» Эклектика уклада, беспардонное смешение стилей, размывание границ между низким «трудом на прокорм» и благородным прохладным «отдохновением» - вот то, чего не могут простить шестисоточникам.

А я вспоминаю, как на берегу дачного пруда, окруженного «участками», перед школьным выпускным пили от родителей тайком красное вино и зачитывали друг другу Кушнера. И затеряли его в траве - так и не нашли. Трава была очень высокая.