Если я начинаю эту книгу со своей автобиографии, то делаю это отнюдь не из чувства тщеславия, но из желания показать, что труд моей последующей жизни стал естественным следствием впечатлений, которые я получил в самом раннем детстве, и что, образно говоря, мотыга и лопата для раскопок в Трое и царских гробницах Микен были выкованы и заточены в той немецкой деревушке, где в раннем детстве я провел восемь лет. Я также считаю необходимым рассказать, как я получил средства, которые позволили мне на закате жизни осуществить великие цели, которые я поставил перед собою, будучи еще бедным маленьким мальчиком. Однако я льщу себя надеждой, что то, как я распорядился своей жизнью, а также то, как я использовал свое богатство, заслужило всеобщее одобрение и что моя автобиография может помочь распространить среди образованной публики во всех странах вкус к высоким и благородным занятиям, которые поддерживали мою отвагу в ходе тяжких испытаний моей жизни и которые станут отрадой на все оставшиеся мне дни.

Я родился 6 января 1822 года в маленьком городке Ной-Буков в Мекленбург-Шверине, где мой отец [5]Эрнест Шлиман был протестантским священником и откуда в 1823 году он был избран на ту же должность в приход деревни Анкерсхагена между Вареном и Пенцлином в том же герцогстве. Именно в этой деревне я и провел восемь последующих лет моей жизни; и мое естественное расположение к таинственному и волшебному переросло в настоящую страсть благодаря чудесам той местности, где я жил. Говорили, что беседку в нашем саду посещает призрак предшественника моего отца, пастора фон Руссдорфа; и как раз за нашим садом был пруд под названием Das Silberschälchen [6*], из которого, как считалось, каждую полночь поднималась дева, державшая в руках серебряную чашу. Еще в деревне был маленький холм, окруженный рвом, возможно доисторический курган (или так называемая Hünengrab) [7], в котором, как гласила легенда, в древние времена рыцарь-разбойник похоронил своего любимого ребенка в золотой колыбели. Говорили, что в руинах круглой башни в саду владельца деревни были погребены великие сокровища. Я так был уверен в существовании этих сокровищ, что каждый раз, когда я слышал, что мой отец жалуется на бедность, удивлялся, почему же он не выкопает серебряную чашу или золотую колыбель и не разбогатеет.

Кроме того, в Анкерсхагене был средневековый замок, стены которого имели толщину 6 футов, и в них был тайный проход; подземная дорога, якобы длиной 5 миль, выходила из замка и проходила под глубоким озером Шпек; говорили, что там водятся страшные привидения, и все селяне говорили о ней с ужасом [8]. Существовала легенда, согласно которой в замке некогда обитал рыцарь-разбойник по имени Хеннинг фон Хольстайн, которого в народе звали Хеннинг Браденкирль: его боялись по всей стране, ибо он грабил и захватывал все, что мог. Однако, к великому его неудовольствию, герцог Мекленбургский даровал охранные грамоты многим купцам, которым приходилось проезжать мимо его замка. Желая отомстить герцогу, Хеннинг смиренно попросил его оказать ему честь и посетить его. Герцог принял его приглашение и в назначенный день прибыл с большой свитой. Однако некий пастух, который был посвящен в план Хеннинга убить своего гостя, спрятался в подлеске у дороги за холмом, который отстоит примерно на милю от нашего дома, и стал ждать герцога, которому он открыл злодейский замысел своего хозяина, и герцог, конечно, немедленно вернулся. Поэтому, говорят, тот холм и называется Вартенсберг, или холм Стражи. Хеннинг, узнав о том, что план его провалился по вине пастуха, в отместку изжарил этого человека живьем на большой железной сковородке да еще и пнул его напоследок левой ногой, когда тот уже умирал. Вскоре после этого герцог явился с полком, осадил замок и захватил его. Когда Хеннинг увидел, что ему не спастись, он сложил все свои сокровища в ящик и зарыл их вблизи круглой башни в своем саду (ее руины все еще существуют), а затем покончил с собой. Говорили, что могила злодея в нашем церковном дворе отмечена длинным рядом плоских камней и из нее веками вырастала его левая нога в черном шелковом чулке [9]. И пономарь Пранге, и ризничий Веллерт клялись, что в детстве они сами отрезали эту ногу и использовали ее кость, чтобы сшибать груши с деревьев, однако в начале нашего века нога внезапно перестала расти. В своей детской простоте я, конечно, верил во все это; я даже часто просил своего отца разрыть могилу или позволить мне раскопать ее, чтобы посмотреть, почему же нога больше не растет.

Еще очень глубокое впечатление на мой ум произвел терракотовый рельеф с изображением человека на задней стене замка; говорили, что это портрет самого Хеннинга Браденкирля. Поскольку к нему не приставала никакая краска, то в народе считали, что он был покрыт кровью пастуха, которую нельзя было стереть. Считалось, что закрытый камин в зале был тем самым местом, где пастуха поджарили на железной сковороде. Хотя остов этой ужасной печи изо всех сил пытались уничтожить, тем не менее он все равно был виден; и это также считали знаком Провидения, которое не желало, чтобы сие дьявольское дело позабылось.

Я также верил в историю о том, как г-н фон Гундлах, собственник соседней деревни Румсхаген, раскопал курган близ церкви и обнаружил в нем большие деревянные бочки с римским пивом.

Хотя отец мой не был ни ученым, ни археологом, он горячо интересовался древней историей. Нередко он с восторженным энтузиазмом рассказывал мне о трагической судьбе Геркуланума и Помпей и, кажется, почитал тех, у кого были средства и время посетить эти раскопки, счастливейшими из людей. Он также рассказывал мне с восхищением о великих деяниях гомеровских героев и о событиях Троянской войны и всегда находил во мне горячего сторонника троянцев. С величайшим огорчением услышал я от него, что Троя была разрушена настолько, что исчезла, не оставив никаких следов своего существования. Следовательно, можно представить мою радость, когда в возрасте примерно восьми лет я получил в 1829 году от отца в качестве рождественского подарка «Всемирную историю для детей» доктора Георга Людвига Еррера [10], в которой была гравюра, изображающая горящую Трою с ее огромными стенами и Скейскими воротами, из которых бежал Эней, неся своего отца Анхиза на спине и ведя за руку сына Аскания. Я воскликнул: «Отец, вы ошибаетесь: должно быть, Еррер видел Трою, иначе он не мог бы изобразить ее здесь». – «Сын мой, – отозвался он, – этот рисунок – лишь плод воображения». Однако на мой вопрос, действительно ли древняя Троя имела такие огромные стены, как показано в этой книжке, отец ответил утвердительно. «Отец, – возразил я, – если некогда такие стены действительно существовали, то они не могли быть полностью разрушены; должны были остаться их большие руины, они просто скрыты под пылью веков». Отец утверждал обратное, и наконец оба мы согласились на том, что когда-нибудь я должен раскопать Трою.

Что бы ни лежало у нас на сердце, будь то радость или горе, всегда у нас на устах, особенно в детстве; так что с детьми, с которыми я играл, я не говорил ни о чем, кроме Трои и всех тех тайн и чудес, которыми изобиловала наша деревня. Надо мною постоянно все смеялись, за исключением двух маленьких девочек, Луизы [11]и Минны [12]Майнке, дочерей фермера в Царене, деревеньке, которая примерно на милю отстояла от Анкерсхагена; первая из них была старше меня на шесть лет, вторая – моя ровесница. Они не только не смеялись надо мною, но, напротив, всегда слушали меня с глубочайшим вниманием, особенно Минна, которая чрезвычайно симпатизировала мне и принимала участие во всех моих грандиозных планах на будущее. Между нами возникла теплая привязанность, и в нашей детской простоте мы обменялись клятвами вечной любви. Зимою 1829/30 года мы оба брали уроки танцев, то в доме моей маленькой невесты, то в нашем, то в старом замке с привидениями, где тогда обитал фермер г-н Хельдт, и там, с тем же глубоким интересом, мы созерцали кровавый бюст Хеннинга, страшный остов зловещего очага, тайные проходы в стенах и вход в подземную дорогу. Когда урок танцев проходил в нашем доме, мы или ходили на кладбище, которое было у наших дверей, чтобы посмотреть, не выросла ли снова наружу нога Хеннинга, или сидели в восхищении перед церковными книгами, написанными рукою Иоганна Христиана фон Шредера и Готтфридриха Генриха фон Шредера – отца и сына, которые занимали место моего отца с 1709 по 1799 год; древнейшие записи о рождениях, свадьбах и смертях, занесенные в эти регистры, имели для нас особое очарование. Иногда мы посещали дочь младшего пастора фон Шредера [13], которой тогда было восемьдесят четыре года и которая жила рядом с нами, чтобы расспросить ее об истории деревни или посмотреть на портреты ее предков; особенно мы любили портрет ее матери, Ольгарты Кристины фон Шредер, скончавшейся в 1795 году, отчасти потому, что мы почитали его шедевром, а отчасти потому, что он был похож на Минну.

Мы часто заходили и к деревенскому портному Веллерту, который был одноглазым и одноногим, и поэтому его прозвали Петер Хюпперт, то есть Прыгающий Петер. Он был неграмотен, но обладал поразительной памятью, так что мог повторить проповедь моего отца слово в слово после того, как слышал ее в церкви. Этот человек, который, если бы у него было университетское образование, мог бы стать одним из величайших ученых в этом мире, был полон остроумия и чрезвычайно возбуждал наше любопытство своим неистощимым запасом всяческих историй, которые он рассказывал с поразительным ораторским мастерством. Приведу лишь одну из них. Он рассказал нам, как, желая знать, улетают ли аисты на зиму, во время предшественника моего отца, патера фон Руссдорфа, поймал одного из аистов, которые строили свои гнезда на амбаре, и привязал к его ноге кусочек пергамента, на котором по его просьбе пономарь Пранге написал, что сам он, пономарь и портной Веллерт в деревне Анкерсхаген в Мекленбург-Шверине, смиренно просит владельца того амбара, на котором аист вьет свое гнездо зимой, сообщить им, как называется его страна. Когда он снова поймал того аиста весною, к его ноге был привязан другой кусочек пергамента, на котором стихами на плохом немецком был написан такой ответ:

Конечно, мы во все это верили и отдали бы годы своей жизни, чтобы узнать, где же находилась эта таинственная земля Святого Иоанна. Если этот и подобные ему рассказы и не улучшили наших знаний по географии, по крайней мере, они возбудили в нас желание знать ее лучше и разожгли нашу страсть ко всему таинственному.

Наши уроки танцев не принесли ни Минне, ни мне никакой пользы – то ли потому, что от природы у нас не было дара к этому занятию, то ли потому, что наши умы были слишком заняты важными археологическими изысканиями и планами на будущее.

Мы договорились, что, как только вырастем, поженимся и тогда немедленно займемся исследованием всех тайн Анкерсхагена; выроем золотую колыбель, серебряную чашу, огромные сокровища, которые спрятал Хеннинг, потом – могилу Хеннинга и, наконец, раскопаем Трою; мы не могли вообразить себе ничего приятнее, чем потратить всю нашу жизнь на то, чтобы откапывать реликвии прошлого.

Благодарение Богу, моя твердая вера в существование Трои никогда не покидала меня во всех превратностях моей насыщенной событиями карьеры; однако мне суждено было только на закате жизни и уже без Минны – или, скорее, вдали от нее – осуществить наши светлые мечты полувековой давности.

Отец мой не знал греческого, однако знал латинский и пользовался каждой свободной минутой, чтобы преподавать его мне. Когда мне было от силы девять лет, умерла моя дорогая матушка; это была невозвратимая потеря, возможно величайшая из тех, что могли выпасть на долю мою и моих шести братьев и сестер [14]. Однако кончина моей матери совпала с другим несчастьем, в результате которого все наши знакомые внезапно отвернулись от нас и отказались общаться с нами далее. Другие были мне безразличны, но больше не видеть семейство Майнке, вовсе расстаться с Минной – никогда снова не видеть ее – это было в тысячу раз болезненнее для меня, нежели кончина моей матери, о которой я вскоре позабыл под грузом подавляющего горя от потери Минны. Позднее в жизни я перенес множество различных несчастий в разных частях света, но ни одно из них никогда не причинило мне и тысячной доли той скорби, которую я почувствовал в возрасте девяти лет из-за расставания с моей маленькой невестой. Обливаясь слезами, один, я часами стоял перед портретом Ольгарты фон Шредер, вспоминая в своем несчастье счастливые дни, которые я провел в обществе Минны. Будущее казалось мне темным, и все таинственные чудеса Анкерсхагена и даже сама Троя на время потеряли для меня интерес. Увидев мое отчаяние, отец послал меня на два года к своему брату, преподобному Фридриху Шлиману [15], который был пастором в деревне Калькхорст в Мекленбурге, где в течение одного года я имел счастье иметь своим учителем кандидата Карла Андреса [16]из Ной-Штрелица; и под руководством этого великолепного филолога я продвинулся столь далеко, что на Рождество 1832 года я смог подарить своему отцу дурно написанное латинское сочинение о главных событиях Троянской войны и о приключениях Улисса и Агамемнона. В возрасте одиннадцати лет я поступил в гимназию в Ной-Штрелице, где меня поместили в третий класс. Однако именно в это время великая катастрофа постигла нашу семью, и, опасаясь, что у моего отца в течение нескольких лет не будет средств, чтобы содержать меня, я ушел из гимназии, пробыв там только три месяца, и пошел в «реальную школу» (Realschule) в том же городе, где меня поместили во второй класс. Весной 1835 года я перешел в первый класс, который я покинул в апреле 1836 года в возрасте четырнадцати лет, чтобы стать подмастерьем в небольшом магазине бакалейщика Эрнеста Людвига Хольца [17]в небольшом городке Фюрстенберге в Мекленбург-Штрелице.

За несколько дней до моего отъезда из Ной-Штрелица, в Страстную пятницу 1836 года, я случайно встретился с Минной Майнке, которую не видел более пяти лет, в доме г-на К.Э. Лауэ [18]. Я никогда не забуду этой встречи, моей последней встречи с нею. Она очень выросла, и теперь ей было четырнадцать. Она была одета в простое черное платье, и простота ее наряда, казалось, подчеркивала ее чарующую красоту. Когда мы посмотрели друг на друга, то оба разрыдались и упали друг другу в объятия, не в силах ничего сказать. Мы много раз пытались говорить, однако наши чувства были слишком сильны; ни один из нас не мог выговорить ни слова. Однако вскоре в комнату вошли родители Минны, и нам пришлось расстаться. Прошло много времени, прежде чем я опомнился. Теперь я был уверен, что Минна все еще любит меня. С той самой минуты я почувствовал внутри себя бесконечную энергию и был уверен, что неустанным усердием я смогу подняться в этом мире и показать, что я достоин ее. Я только молил Бога, чтобы она не вышла замуж до того, как я добьюсь независимого положения.

Я работал в маленьком бакалейном магазине в Фюрстенберге пять с половиной лет; первый год у г-на Хольца и потом у его наследника, превосходного г-на Теодора Хюкстедта [19]. Мое занятие состояло в том, чтобы торговать в розницу селедкой, маслом, картофельным виски, молоком, солью, кофе, сахаром, маслом и свечами; я должен был толочь картошку, чтобы гнать из нее виски, подметать магазин и т. п. Наше дело было настолько мелким, что все наши продажи от силы составляли 3 тысячи талеров, то есть 450 фунтов в год; мы считали необыкновенной удачей, когда удавалось в день продать бакалейных товаров больше чем на 2 фунта стерлингов. Конечно, здесь я общался только с нижними классами общества. Я работал с пяти утра до одиннадцати вечера, и у меня не было ни одной свободной минуты на учение. Более того, я быстро позабыл то немногое, что выучил в детстве. Однако я не утратил любви к учению; в самом деле, я никогда не терял ее, и, пока я жив, я никогда не забуду того вечера, когда в магазин зашел пьяный мельник. Звали его Герман Нидерхеффер. Он был сыном протестантского священника в Ребеле (Мекленбург) и почти закончил свое обучение в гимназии в Ной-Руппине, откуда его выгнали из-за плохого поведения. Не зная, что делать с ним, отец отдал его в учение к фермеру Лангерману в деревне Дамбек; и, поскольку и там его поведение было отнюдь не образцовым, он снова отдал его в учение на два года к мельнику Деттману в Гюстрове. Недовольный своей судьбою, молодой человек предался пьянству, которое, однако, не заставило его забыть то, что он знал из Гомера; ибо в тот вечер, когда он вошел в магазин, он продекламировал нам примерно сто строк поэта, соблюдая ритмическую каденцию стихов [20]. Хотя я не понимал ни одного слога, мелодичное звучание слов произвело на меня глубокое впечатление, и я стал проливать горькие слезы над своей несчастной судьбой. Три раза я заставил его повторить мне эти божественные стихи, вознаградив его за труды тремя стаканами виски, которые я купил за те несколько монет, что составляли все мое состояние. С той самой минуты я никогда не переставал молить Бога, чтобы Он Своей милостью даровал мне счастье выучить греческий.

Однако казалось, что у меня нет никакой надежды вырваться из того злосчастного и низкого положения, в котором я оказался. И, однако, как бы чудом я вырвался. Подняв слишком тяжелый для меня бочонок, я повредил себе грудь, начал харкать кровью и больше уже не мог работать. В отчаянии я отправился в Гамбург, где мне удалось найти место с ежегодной зарплатой 180 марок, или 9 фунтов стерлингов: сначала в бакалейном магазине Линдемана-младшего на рыбном рынке в Альтоне и потом в магазине Э.Л. Дейке-младшего на углу Мюрета и Маттен-Твите в Гамбурге. Однако поскольку я не мог делать тяжелую работу из-за слабости груди, мои наниматели нашли меня бесполезным; отовсюду меня увольняли, после того как я проработал только восемь дней. Видя невозможность найти место продавца в бакалейном магазине и подталкиваемый необходимостью найти любую работу, какой бы грязной она ни была, просто чтобы заработать себе на жизнь, я попытался найти место на борту корабля, и по рекомендации добрейшего корабельного маклера г-на Й.Ф. Вендта, уроженца Штернберга в Мекленбурге, который в детстве воспитывался с моей покойной матушкой, мне удалось найти место стюарда на борту маленького брига «Доротея», которым командовал капитан Симонсен; владельцами его были купцы Вахсмут и Кроогманн из Гамбурга; направлялся он в Ла-Гуайру в Венесуэле.

Я всегда был беден, но никогда еще не оказывался в такой отчаянной нищете, как в то время; мне даже пришлось продать свое пальто, чтобы купить одеяло. 28 ноября 1841 года мы оставили Гамбург при попутном ветре; однако через несколько часов ветер стал встречным, и, таким образом, нам пришлось простоять три дня в реке Эльбе близ Бланкенезе, пока 1 декабря ветер опять не стал попутным. В тот день мы прошли Куксхавен и вышли в открытое море, однако едва мы добрались до Гельголанда, как ветер снова стал западным и оставался таковым до 12 декабря. Мы постоянно поворачивали на другой галс, однако почти или совсем не продвигались вперед, вплоть до ночи с 11 на 12 декабря, когда мы потерпели крушение во время страшного шторма у берега острова Тексель, на банке, которая называлась De Eilandsche Grond. Избежав бесчисленных опасностей, после того как нас в течение девяти часов бросало по воле стихий в крошечной открытой лодке, вся команда, состоявшая из девяти человек, спаслась. Я всегда буду вспоминать с благодарностью Небесам тот радостный момент, когда нашу лодку выбросило прибоем на берег Текселя и все опасности были позади. Я не знал, в какую страну мы попали, но я понял, что это заграница. У меня было такое чувство, как будто бы на этой банке какой-то голос прошептал мне, что в моих земных делах настал прилив и что мне нужно лишь следовать за волной. Моя уверенность подтвердилась, когда в самый день нашего прибытия нашли и подобрали плавающим на волнах мой маленький сундучок, в котором было несколько рубашек и чулок, а также моя записная книжка с рекомендательными письмами в Ла-Гуайру, которые дал мне г-н Вендт – в то время как все мои товарищи и сам капитан потеряли все. Из-за этого странного события меня прозвали Ионой, и так меня называли все время, пока мы оставались на Текселе. Нас любезно приняли там консулы Зондердорп и Рам, которые предложили послать меня вместе с остальной командой через Харлинген обратно в Гамбург. Однако я отказался возвращаться в Германию, где я был так страшно несчастен, и сказал им, что я считаю, что судьба судила мне остаться в Голландии и что я хочу поехать в Амстердам, чтобы записаться там в солдаты, поскольку я был совершенно нищ и в тот момент не знал, как еще я мог бы заработать себе на жизнь. Итак, по моей настоятельной просьбе господа Зондердорп и Рам заплатили 2 гульдена (3 шиллинга 4 пенса) за мой проезд в Амстердам.

Теперь ветер стал южным, и небольшой кораблик, на котором я путешествовал, должен был остановиться на день в городке Энкхойзен, и нам понадобилось не меньше трех дней, чтобы добраться до голландской столицы. При этом переезде я страшно страдал из-за недостатка одежды. Сначала в Амстердаме судьба не улыбалась мне. Началась зима; у меня не было пальто, и я страшно страдал от холода. Мое намерение поступить в солдаты не могло осуществиться так скоро, как я воображал; и те несколько флоринов, которые я собрал в качестве милостыни на острове Тексель и в Энкхойзене, а также те 2 флорина, которые я получил от г-на Квака, мекленбургского консула в Амстердаме, были скоро потрачены в таверне господ Граальман в Рамскее в Амстердаме, где я остановился. Поскольку жить мне было совершенно не на что, я притворился больным, и меня забрали в больницу. Из этого ужасного положения спас меня уже упомянутый любезный корабельный маклер, г-н Вендт [21]из Гамбурга, которому я написал из Текселя, сообщив ему о кораблекрушении и о моем решении искать счастья в Амстердаме. По счастливой случайности он получил мое письмо в тот момент, когда обедал с многочисленной компанией друзей. Рассказ о постигшем меня несчастье возбудил всеобщее сочувствие, и для меня немедленно была организована подписка, в результате которой образовалась сумма 240 флоринов (20 фунтов), которую он послал мне через консула Квака. В то же самое время он рекомендовал меня превосходному генеральному консулу Пруссии в Амстердаме, г-ну В. Хепнеру [22], который добился для меня места в фирме г-на Ф.К. Квина [23].

В моем новом положении моя работа состояла в том, что я наклеивал марки гербового сбора на векселя и обналичивал их в городе, а также носил письма с почты и на почту. Это механическое занятие подходило мне, поскольку оно оставляло мне время, чтобы подумать об образовании, которым я до сих пор пренебрегал.

В первую очередь я позаботился о том, чтобы научиться писать разборчиво, и преуспел в этом после двадцати уроков у знаменитого каллиграфа Магне из Брюсселя. После этого, чтобы добиться повышения, я стал изучать современные языки. Моя ежегодная зарплата составляла только 800 франков (32 фунта), половину из которых я тратил на свои занятия; на другую половину я жил – достаточно бедно, конечно. Моя квартира, которая стоила 8 франков в месяц, представляла собой жалкий чердак без огня, где я дрожал от холода зимой и изнывал от жары летом. Мой завтрак состоял из ржаной каши, и обед никогда не стоил больше 2 пенсов. Однако ничто не подвигает человека к учению сильнее, чем нищета и определенная перспектива вырваться из нее с помощью неустанного труда. Кроме того, желание показать себя достойным Минны создало и развило во мне бесконечную отвагу. Я с необычайным старанием стал изучать английский. Необходимость научила меня способу, который очень облегчает изучение языка. Этот метод состоит в том, чтобы много читать вслух без перевода, брать по уроку в день, постоянно писать сочинения на интересные темы и исправлять их под наблюдением преподавателя, учить их наизусть и повторять на следующем уроке то, что было исправлено днем раньше. Память у меня была плохая, поскольку с детства я не упражнял ее ни на чем; однако я использовал каждую минуту и даже крал время для учения. Чтобы быстро добиться хорошего произношения, я дважды каждое воскресенье ходил в английскую церковь и тихо повторял каждое слово из проповеди священника. Я никогда не ходил по поручениям, даже под дождем, без книги в руке, заучивая что-нибудь наизусть; и я никогда не ждал на почте без чтения. Такими способами я постепенно укрепил свою память, и через три месяца я уже мог без труда прочесть по памяти своему учителю, г-ну Тейлору, на каждом ежедневном уроке, слово в слово, двадцать печатных страниц, прочтя их внимательно три раза. Таким образом я заучил целиком «Векфильдского священника» Голдсмита и «Айвенго» сэра Вальтера Скотта. От перевозбуждения я почти не спал и эти бессонные ночные часы использовал на то, чтобы повторять то, что я прочел предыдущим вечером. Поскольку память всегда гораздо больше сконцентрирована ночью, чем днем, я нашел, что эти ночные повторения полезны в самой высшей степени.Таким образом в течение полугода я выучил английский язык в совершенстве.

Затем я применил тот же метод к изучению французского, трудности которого также преодолел за шесть месяцев. Из французских авторов я наизусть выучил целиком «Приключения Телемака» Фенелона и «Поля и Виргинию» Бернардена де Сен-Пьера. Такое беспрерывное учение в течение года усилило мою память настолько, что изучение голландского, испанского, итальянского и португальского показалось мне очень легким, и, чтобы начать писать и говорить бегло на каждом из этих языков, мне понадобилось не более шести недель.

То ли от постоянного громкого чтения вслух, то ли от влажного голландского воздуха моя грудная болезнь постепенно исчезла в ходе первого года моего пребывания в Амстердаме и никогда более не возвращалась. Однако моя страсть к учебе заставила меня пренебрегать механической работой в фирме г-на Ф.К. Квина, особенно поскольку я начал считать, что она меня недостойна. Мое начальство не собиралось меня повышать; возможно, они считали, что человек, который не может работать в офисе прислугой, тем самым показывает свою неспособность к какой бы то ни было более высокой должности. Однако наконец, после вмешательства моих достойных друзей, Луи Штолля [24]из Маннхайма и Й.Х. Баллауфа [25]из Бремена, 1 марта 1844 года мне повезло получить работу корреспондента и бухгалтера в фирме г-д Б.Х. Шредера и компании в Амстердаме [26], которая наняла меня на зарплату 1200 франков (48 фунтов); однако, когда они увидели мое усердие, они, дабы поощрить меня, добавили еще 800 франков в год. Эта щедрость, за которую я всегда буду им благодарен, фактически послужила основанием моего благосостояния; ибо, поскольку я считал, что я могу стать еще более полезным, если выучу русский, я начал учить и этот язык. Но единственными русскими книгами, которые я смог достать, были старая грамматика, словарь и плохой перевод «Приключений Телемака». Несмотря на все свои усилия, я не смог найти преподавателя русского языка, поскольку, за исключением русского вице-консула, г-на Танненберга, который не согласился бы давать мне уроки, во всем Амстердаме не было никого, кто понимал бы хоть слово на этом языке. Так что я начал учить язык без учителя и с помощью грамматики за несколько дней выучил русские буквы и их произношение. Затем, следуя моему старому методу, я начал писать свои собственные рассказы и учить их наизусть. Поскольку никто не мог поправить мои работы, они, несомненно, были очень плохи; однако в то же самое время я старался исправить свои ошибки практическими занятиями, выучивая русские «Приключения Телемака» наизусть. Мне пришло в голову, что я стану быстрее продвигаться вперед, если у меня будет хоть кто-то, кому я смогу рассказывать о приключениях Телемака; так что за 4 франка в неделю я нанял одного бедного еврея, который должен был приходить каждый вечер на два часа, чтобы слушать мои русские декламации, в которых он не понимал ни слова.

Поскольку полы комнат в обычных домах в Голландии состоят из одинарных досок, люди в нижнем этаже могут слышать то, что говорят на третьем этаже. Таким образом, мои громкие чтения причиняли неудобства другим жильцам, которые жаловались домохозяину, и, изучая русский, я был вынужден дважды менять квартиру. Однако все эти неудобства не уменьшили моего энтузиазма, и через шесть недель я написал свое первое письмо на русском языке г-ну Василию Плотникову, лондонскому агенту крупных торговцев индиго, г-д М., П. и Н. Малютиных [27]в Москве, и оказалось, что я могу свободно беседовать с ним и с русскими купцами Матвеевым и Фроловым, когда они приехали в Амстердам на аукционы индиго. Закончив свое изучение русского языка, я начал серьезно заниматься литературой на языках, которые выучил.

В январе 1846 года мои достойные директора послали меня в качестве своего агента в Санкт-Петербург. Здесь, как и в Москве, в течение первых двух месяцев мои старания увенчивались полным успехом, который далеко превосходил самые горячие ожидания моих нанимателей и мои собственные. Как только я стал необходимым для г-д Б.Х. Шредера и компании в моей новой карьере и таким образом добился практически независимого положения, я поторопился написать другу семьи Майнке, г-ну К.Э. Лауэ в Ной-Штрелиц, описав ему все мои приключения и умоляя его попросить немедленно для меня руки Минны. Однако, к ужасу моему, месяц спустя я получил от него ответ, разбивший мне сердце, – она только что вышла замуж. В то время я считал это разочарование величайшей трагедией, которая только могла постичь меня, и некоторое время я совершенно не мог делать никакую работу и лежал больной в постели. Я постоянно вспоминал все, что произошло между мною и Минной в раннем детстве, все наши сладкие мечты и широкие планы, в окончательном осуществлении которых я теперь видел блестящий шанс для меня; однако как мог я думать о том, чтобы осуществлять их без ее участия? Затем я снова и снова горько обвинял себя за то, что я не попросил ее руки перед отъездом в Санкт-Петербург; но я снова вспоминал, что я не мог сделать этого, не подвергшись насмешкам, поскольку в Амстердаме я был всего лишь клерком, в зависимом положении, подверженный капризу своих нанимателей; кроме того, я отнюдь не был уверен в своем успехе в Санкт-Петербурге, где меня мог ожидать полный провал. Я воображал себе, что ни она не может быть счастлива ни с кем, кроме меня, ни что я не смогу когда-либо жить с другой женой, кроме нее. Почему же судьба оказалась такой жестокой, оторвав ее от меня именно тогда, когда после шестнадцати долгих лет борьбы за то, чтобы приблизиться к ней, я, казалось, наконец преуспел в том, чтобы получить ее? Со мной и Минной как будто случилось то, что бывает с нами во сне, когда нам снится, что мы преследуем кого-то и никогда не можем догнать его, поскольку, как только мы догоняем его, он снова ускользает от нас. Я думал, что никогда не смогу пережить несчастье потери Минны в качестве спутницы жизни; однако время, которое лечит все раны, наконец исцелило и мою, так что, хотя я годами горевал по ней, все же смог продолжать свои купеческие занятия без дальнейших перерывов.

В мой первый год в Санкт-Петербурге мои действия были уже настолько успешны, что в начале 1847 года я был записан в гильдию, как настоящий купец. Но, несмотря на свои новые функции, я остался в связи с г-дами Б.Х. Шредером и компанией из Амстердама, которые были моими посредниками в течение почти одиннадцати лет. Поскольку в Амстердаме я узнал все об индиго, мои деловые операции были почти исключительно ограничены этим товаром; и, пока мое состояние не превысило 200 тысяч франков (8 тысяч фунтов), я никогда не давал кредит никому, кроме первостатейных купцов. Поэтому сначала я должен был довольствоваться очень небольшими доходами, однако мой бизнес был совершенно безопасным.

Не слыша ничего от моего брата Луи Шлимана, который в начале 1849 года эмигрировал в Калифорнию, я отправился туда весною 1850 года и узнал, что он умер. Таким образом, случилось так, что я был в Калифорнии тогда, когда 4 июля 1850 года она стала штатом, и все, кто жил в ней, тем самым стали натурализованными американцами, я с радостью воспользовался возможностью стать гражданином США.

В конце 1852 года я основал в Москве дочернюю фирму для оптовой торговли индиго, сначала под руководством моего превосходного агента, г-на Алексея Матвеева, и после его кончины – под заведованием его слуги Ющенко, которого я сделал купцом 2-й гильдии, считая, что способный слуга может легко стать хорошим директором, в то время как из директора никогда не получится хорошего слуги.

Поскольку в Санкт-Петербурге я всегда был по горло занят работой, я не мог продолжать там свои лингвистические исследования, и только в 1854 году я смог выучить шведский и польский языки.

Божественное провидение чудесным образом хранило меня, и не однажды лишь случайность спасала меня от очевидно верного разорения. На всю жизнь я запомню утро 4 октября 1854 года. Это было во время Крымской войны. Русские порты были блокированы, все товары, направлявшиеся в Санкт-Петербург, пришлось везти в прусские порты Мемель или Кенигсберг, а оттуда переправлять по суше. Сотни ящиков с индиго, а также большое количество других товаров было таким образом переправлено г-дами Б.Х. Шредером и компанией в Лондоне [28]и г-дами Б.Х. Шредером и компанией в Амстердаме от моего имени двумя пароходами моим агентам, г-дам Мейеру и компании в Мемеле, чтобы последние послали их по суше в Санкт-Петербург. Я только что вернулся с индиговых аукционов в Амстердаме, чтобы присмотреть за своими товарами в Мемеле, и поздно вечером 3 октября прибыл в «Отель де Прюсс» в Кенигсберге, где, выглянув из окна своей спальни на другое утро, я увидел следующую зловещую надпись, выведенную большими золотыми буквами на башне соседних ворот [29], которые назывались Das Grune Tor [30*]:

Хотя я и не суеверен, эта надпись сильно подействовала на меня, и меня охватило что-то вроде паники, как будто бы надо мною нависло неведомое несчастье. Продолжая свое путешествие в почтовой карете, я с ужасом узнал на первой станции после Тильзита, что днем раньше весь город Мемель поглотил страшный пожар; когда я подъехал к городу, это, увы, слишком хорошо подтвердилось: город напоминал огромное кладбище, из которого почерневшие стены и трубы выступали, как надгробные камни, печальные памятники хрупкости всего земного. Почти в отчаянии я бежал среди дымящихся руин, пытаясь отыскать г-на Мейера. Наконец я нашел его и спросил, в безопасности ли мои товары; вместо ответа он указал на дымящиеся склады и сказал: «Там они и похоронены». Удар был ужасным: в ходе восьми с половиной лет тяжкой работы в Санкт-Петербурге мне удалось отложить лишь 150 тысяч талеров, то есть 22 500 фунтов, и все это теперь уже было потеряно. Однако, как только я со всей уверенностью осознал, что разорен, мне удалось взять себя в руки. Меня очень утешало то, что у меня не было никаких долгов: это было только самое начало Крымской войны, и, поскольку все дела были очень ненадежны, я покупал только за наличные. Так что я решил, что г-да Б.Х. Шредер и компания в Амстердаме дадут мне кредит, и я был вполне уверен в том, что мне удастся возместить эту потерю с течением времени. Вечером, собираясь уже уезжать в почтовой карете в Санкт-Петербург, я рассказывал о своем несчастье другим пассажирам, когда один из присутствующих внезапно спросил мое имя и, услышав его, воскликнул: «Шлиман – единственный, кто ничего не потерял! Я – главный клерк фирмы «Мейер и компания». Когда прибыли пароходы с его товарами, наши склады были забиты до отказа, и нам пришлось соорудить рядом со складом деревянный барак, в котором вся его собственность лежит в целости и неприкосновенности».

Внезапный переход от глубокой скорби к огромной радости трудно перенести без слез; на несколько минут я решился дара речи. Мне казалось, что это сон: я не мог поверить, что я один невредимым спасся от всеобщего разорения. Но это было именно так. Странно то, что пожар начался на каменном складе фирмы «Мейер и компания», на северном конце города, откуда из-за страшного ветра, который все время дул с севера, пламя быстро распространилось по всему городу; в то время как, под защитой того же самого ветра, деревянный барак остался невредимым, хотя он стоял лишь в нескольких ярдах к северу от склада. Таким образом мои товары сохранились, и я быстро продал их, и очень выгодно, снова и снова оборачивая деньги; я вел крупную торговлю индиго, красильным деревом и военными материалами (селитрой, серой и свинцом); и, поскольку капиталисты боялись вести крупные дела во время Крымской войны, я смог получить значительную прибыль и за год более чем удвоил свой капитал. В моих делах во время Крымской войны мне очень помогли огромный такт и способности моего агента и дорогого друга г-на Изидора Лихтенштейна, старшего партнера в фирме г-д Маркуса Кона и сына в Кенигсберге и его младшего партнера, г-на Людвига Лео, который переправлял мне все мои транзитные товары с поистине поразительной быстротой.

Мое желание выучить греческий всегда было велико, но до Крымской войны я не осмеливался взяться за его изучение, ибо боялся, что этот язык слишком очарует и отвлечет меня от моих коммерческих дел; а во время войны я был так занят работой, что не мог даже читать газеты, не говоря уж о книге. Однако, когда в январе 1856 года первые новости о мире достигли Санкт-Петербурга, я уже не мог сдерживать свое желание учить греческий и немедленно энергично принялся за работу, взяв в качестве преподавателя сначала г-на Николаоса Паппадакеса, а потом г-на Теоклетоса Вимпоса; оба были родом из Афин, где последний из них теперь архиепископ. Я снова верно следовал моему старому методу; однако, чтобы быстро приобрести словарный запас в греческом, который показался мне гораздо труднее, чем даже русский, я достал современный греческий перевод «Поля и Виргинии» и тщательно прочел его, сравнивая каждое слово с его эквивалентом во французском оригинале. Когда я закончил этот труд, я знал по меньшей мере половину греческих слов в книге, и, повторив эту операцию, я уже знал их все, или почти все, не теряя ни одной минуты на то, чтобы смотреть в словарь. Таким образом, мне потребовалось не более шести недель, чтобы овладеть трудностями современного греческого, и затем я занялся древнегреческим; за три месяца я выучил этот язык достаточно, чтобы понимать некоторых древних авторов, и особенно Гомера, которого я читал и перечитывал с живейшим энтузиазмом.

Затем я почти два года занимался исключительно литературой Древней Греции; в это время я с любопытством прочел почти всех классических авторов и множество раз – «Илиаду» и «Одиссею». Что касается греческой грамматики, то я выучил только склонения и глаголы и почти не терял своего драгоценного времени на то, чтобы овладеть ее правилами; ибо, когда я увидел, что мальчиков в течение восьми лет утомляют и мучают в школах утомительными правилами грамматики и тем не менее ни один из них не может написать ни буквы на древнегреческом без сотен страшных ошибок, я подумал, что метод, который применяют школьные учителя, должен быть неверен в принципе и что подробное знание греческой грамматики можно приобрести только на практике, – то есть внимательным чтением прозы классиков и заучиванием наизусть избранных мест из них. Следуя этому очень простому методу, я выучил древнегреческий так же, как я учил бы современный язык. Я могу писать на нем очень бегло на любую тему, с которой я знаком, и никогда не смогу забыть его. Я превосходно знаком со всеми его грамматическими правилами, даже не зная, содержатся они в грамматиках или нет; и каждый раз, когда кто-нибудь находит в моем греческом ошибку, я могу доказать, что прав я, просто прочитав вслух пассажи из классиков, где встречаются предложения, употребленные мною [32].

Между тем мои купеческие дела в Санкт-Петербурге и Москве продолжались с постоянным благоприятством. Я был весьма осторожен в своем бизнесе, и, хотя я получил суровые удары во время страшного коммерческого кризиса 1857 года, они не сильно задели меня, и даже в этом катастрофическом году мне в конце концов удалось получить некоторую прибыль.

Летом 1858 года я возобновил со своим другом, профессором Людвигом фон Муральтом [33], в Санкт-Петербурге мое изучение латинского языка, которое прервалось почти на двадцать пять лет. Теперь, когда я знал и современный, и древнегреческий, я нашел латинский язык достаточно легким и вскоре овладел всеми его трудностями.

Таким образом, я настоятельно рекомендую всем директорам колледжей и школ ввести тот метод, которому я следовал; избавиться от жуткого английского произношения греческого, которое не используют нигде вне Англии; сначала заставить детей выучить современный греческий с помощью профессоров-греков и начинать древнегреческий только тогда, когда они смогут бегло говорить и писать на современном языке, что едва ли может занять у них более шести месяцев. Те же самые преподаватели могут преподавать и древний язык, и, следуя моему методу, умные мальчики смогут овладеть всеми его трудностями за год, так что они не только выучат его как живой язык, но смогут и понимать древних классиков, и окажутся способными бегло писать на любую тему, с которой они знакомы.

Это не пустая теория, а факт, который, как известно, упрямая вещь, и к нему следует прислушаться. Жестоко и несправедливо годами навязывать несчастному ученику язык, о котором после окончания школы он, как правило, будет знать едва ли больше, чем знал, когда только начал учить его. Причинами этого жалкого результата, как правило, является своевольное и отвратительное произношение греческого, принятое в Англии; а во-вторых, используемый ошибочный метод, благодаря которому учащиеся привыкают полностью пренебрегать ударениями и считать их просто помехой, в то время как ударения дают огромное подспорье в изучении языка. Как было бы полезно для всеобщего образования и каким огромным стимулом для научных исследований послужило бы, если бы образованные молодые люди в течение восемнадцати месяцев могли полностью овладеть современным греческим и прекраснейшим, божественнейшим и наизвучнейшим языком, на котором говорили Гомер и Платон, и могли бы выучить его, как живой язык, так чтобы никогда не забывать! И как легко и с какими малыми расходами можно было бы произвести эту перемену! В Греции есть множество высокообразованных людей, которые прекрасно знают язык своих предков, вполне знакомы со всеми древнегреческими классиками и с радостью за умеренную плату согласились бы работать в Англии и Америке. Я не могу лучше показать, насколько знание современного греческого помогает ученику овладеть древнегреческим, чем приведя в пример такой факт: в Афинах я видел канцелярских клерков, которые, не чувствуя склонности к коммерции, оставляли банк, садились за учебу и за четыре месяца могли уже понимать Гомера и даже Фукидида.

По моему мнению, латынь следует учить не до, а после греческого.

В 1858 году я решил, что у меня достаточно денег, и пожелал уйти из коммерческой жизни. Я путешествовал по Швеции, Дании, Германии, Италии и Египту, где плавал вверх по Нилу вплоть до Второго порога. Я воспользовался возможностью выучить арабский и потом путешествовал по пустыне из Каира в Иерусалим. Я посетил Петру и объехал всю Сирию; таким образом, у меня была прекрасная возможность приобрести практическое знание арабского, более глубокое изучение которого я продолжил впоследствии в Санкт-Петербурге. Оставив Сирию, я посетил Смирну, Киклады и Афины летом 1859 года и уже собирался отплыть на остров Итаку, когда меня сразила горячка. В то же самое время я получил из Петербурга сообщение, что один купец, г-н Степан Соловьев, который разорился, будучи должным мне большую сумму денег, и с которым я договорился, что он выплатит мне эти деньги за четыре года с помощью ежегодных платежей, не только не сделал первой своей выплаты, но и подал на меня в коммерческий суд. Вследствие этого я спешно вернулся в Санкт-Петербург, и перемена климата исцелила меня от горячки; я быстро выиграл дело. Однако мой противник направил апелляцию в Сенат, где ни один процесс нельзя закончить меньше чем за три с половиной или четыре года; поскольку мое присутствие на месте было необходимо, я снова вернулся к делам, скорее против своей воли и с гораздо большим размахом, чем раньше. Мой импорт с мая по октябрь 1860 года был настолько велик, что составил сумму 500 тысяч фунтов. Кроме индиго и оливкового масла, я также в 1860 и 1861 годах занимался в основном хлопком, который дал мне большую прибыль, благодаря Гражданской войне в США и блокаде портов южан. Но когда хлопок стал слишком дорог, я оставил его и вместо этого занялся чаем, импорт которого по морю был позволен с мая 1862 года. Мой первый заказ чая к г-дам Д. Генри Шредеру и компании в Лондоне был на 30 ящиков; и когда я с выгодой продал их, я импортировал тысячу, и после 4 тысяч и 6 тысяч ящиков. Я также купил у г-на Й.Э. Гюнцбурга из Санкт-Петербурга, который решил отойти от дел, весь его запас чая по довольно низкой цене и в первые полгода заработал 7 тысяч фунтов на сделках с этим товаром. Однако когда зимою 1862/63 года в Польше разразилось восстание и евреи, пользуясь царившим там беспорядком, начали провозить огромное количество чая в Россию контрабандой, я не мог вынести такой конкуренции, поскольку я-то должен был платить большую пошлину на импорт. Таким образом, я снова ушел из чайной торговли, однако мне понадобилось много времени, чтобы продать с довольно небольшой прибылью те 6 тысяч ящиков, которые оставались у меня на руках. Однако моим основным товаром всегда оставалось индиго, поскольку этот товар я знал хорошо и г-да Джон Генри Шредер и компания в Лондоне всегда любезно предоставляли мне возможность приобрести высококачественный и дешевый товар; кроме того, я импортировал большое количество индиго прямо из Калькутты и никогда не доверял продажу индиго клеркам или слугам, как это делали другие, но всегда стоял на складе сам и показывал и продавал товар лично и оптом торговцам индиго. Так что у меня не было причины бояться конкуренции, и мой чистый доход с этого товара составлял в среднем 10 тысяч фунтов в год с 6 процентами ренты на используемый капитал.

Небо продолжало благословлять все мои купеческие предприятия чудесным образом, так что к концу 1863 года я был владельцем состояния, о котором никогда не осмеливался даже мечтать. Однако среди всей этой бурной коммерческой деятельности я никогда не забывал о Трое или об уговоре раскопать Трою, который я заключил со своим отцом и с Минной в 1830 году. Действительно, я любил деньги – но только как средство осуществления этой великой мечты всей своей жизни. Кроме того, мне пришлось снова заняться делами против моей воли и просто для того, чтобы чем-то заняться и отвлечься, пока продолжался этот утомительный процесс с купцом, который так напал на меня. Итак, когда его апелляция была в конце концов отвергнута Сенатом и я получил от него в декабре 1863 года последнюю уплату, я начал ликвидировать мое дело. Однако перед тем, как посвятить себя целиком археологии и осуществлению мечты всей моей жизни, я захотел еще немного посмотреть мир. Так что в апреле 1864 года я отправился в Тунис, чтобы исследовать руины Карфагена, и оттуда через Египет проследовал в Индию. Я побывал на острове Цейлон, в Мадрасе, Калькутте, Бенаресе, Агре, Лакхнау, Дели, в Гималайских горах, Сингапуре и на острове Ява; два месяца провел в Китае, где я посетил Гонконг, Кантон, Амой, Фучу, Шанхай, Тяньцзинь, Пекин и Великую стену. Затем я отправился в Иокогаму и Эдо в Японии, оттуда пересек Тихий океан на небольшом английском судне и прибыл в Сан-Франциско в Калифорнии. Наше плавание продолжалось пятьдесят дней, которые я употребил на написание своей первой книги – «Китай и Япония» [34](La Chine et le Japon). Из Сан-Франциско я, через Никарагуа, перебрался в Восточные Соединенные Штаты, пропутешествовал через большинство из них, посетил Гавану и город Мехико и весной 1866 года обосновался в Париже, чтобы изучать археологию, отныне уже без всяких перерывов, кроме небольших путешествий в Америку.

Наконец я мог осуществить мечту всей своей жизни и на досуге посетить места, где происходили те события, которые всегда так сильно интересовали меня, и страну героев, чьи приключения радовали и утешали меня в детстве. Таким образом, в апреле 1868 года я через Рим и Неаполь направился на Корфу, Кефалонию и Итаку. Я тщательно исследовал этот знаменитый остров; однако единственные раскопки, которые я произвел там, были в так называемом замке Улисса, на вершине горы Ээт. Я нашел, что характер местности на Итаке вполне согласуется с описаниями в «Одиссее», и на следующих страницах я еще опишу этот остров более подробно.

После этого я посетил Пелопоннес и, в частности, осмотрел руины Микен, где мне стало ясно, что тот пассаж Павсания [35], в котором описываются царские гробницы и который теперь стал таким знаменитым, неправильно интерпретировали; и, вопреки общему мнению, этот автор считал, что гробницы находятся не в нижнем городе, но в самом акрополе. Я посетил Афины и из Пирея направился в Дарданеллы, откуда я прибыл в деревню Бунарбаши на южном конце Троянской долины. Бунарбаши вместе со скалистыми вершинами за ним, которые именуются Бали-Даг, до сих пор, в Новое время,почти по всеобщему мнению считались местом, где располагался гомеровский Илион; думали, что источники у подножия этой деревни – те самые, о которых писал Гомер [36], один из которых изливал теплую, другой – холодную воду. Но вместо всего лишь двух источников я нашел их тридцать четыре, и, возможно, их сорок; место, где они находятся, турки называют Кырк-Гоз, то есть «сорок глаз»; более того, я обнаружил, что температура всех источников одинаковая – 17° Цельсия, что равняется 62,6° по Фаренгейту. Вдобавок к этому расстояние от Бунарбаши до Геллеспонта по прямой линии составляет 8 миль, в то время как все указания в «Илиаде», как кажется, доказывают, что расстояние между Илионом и Геллеспонтом было очень кратким и едва превышало 3 мили. Кроме того, было бы невозможно, чтобы Ахиллес преследовал Гектора по долине вокруг стен Трои, если бы Троя стояла на вершине Бунарбаши. Я немедленно убедился в том, что гомеровский город здесь находиться не мог. Тем не менее я хотел исследовать столь важный вопрос с помощью настоящих раскопок и нанял нескольких рабочих, чтобы выкопать ямы в сотне различных мест между сорока источниками и самой высшей точкой холма. Однако у источников, а также в Бунарбаши и в других местах я нашел только чистую девственную землю и на очень небольшой глубине наткнулся на скалу. Лишь на южном конце холма находились какие-то руины, принадлежавшие очень небольшому укреплению, которое я – вместе с ученым археологом, моим другом, г-ном Фрэнком Калвертом [37*], вице-консулом США в Дарданеллах, – считаю идентичным с древним городом Гергифой. Здесь покойный австрийский консул, Г. фон Хан [38*], производил в мае 1864 года некоторые раскопки в обществе астронома Шмидта из Афин. Оказалось, что в среднем глубина, на которую уходят эти руины, не превышает полутора футов; и фон Хан, как и я, обнаружил только фрагменты эллинской керамики невысокого качества, относящиеся к македонскому времени, и ни одного фрагмента архаической керамики. Стены этой крошечной цитадели, в которой столько светил археологии признавали стены приамовского Пергама, ошибочно называли «циклопическими».

Итак, поскольку Бунарбаши дал отрицательные результаты, я затем осмотрел все возвышенности справа и слева от Троянской долины, однако мои изыскания не принесли никаких плодов, пока я не прибыл на место, где располагался город, именуемый у Страбона Новый Илион [39], который отстоит лишь на 3 мили от Геллеспонта и полностью соответствует как в этом, так и во всех прочих отношениях топографическим требованиям «Илиады». Особое мое внимание к этому месту привлекло господствующее положение и естественные укрепления холма, именовавшегося Гиссарлык, который образовывал северо-западный угол Нового Илиона и, казалось мне, отмечал место его акрополя, а также приамовский Пергам. Согласно измерениям моего друга, месье Эмиля Бюрнуфа [40*], почетного директора Французской школы в Афинах, высота этого холма составляет 49°, 43 метра, или 162 фута, над уровнем моря.

В яме, вырытой здесь в случайном месте двумя крестьянами примерно двадцать пять лет назад, на краю северного склона, в той части холма, что принадлежала двум туркам из Кум-Кале, был найден небольшой клад примерно из 1200 статеров Антиоха III.

Первым современным писателем, идентифицировавшим Гиссарлык с гомеровской Троей, был Макларен [41]. Он показал с помощью самых убедительных аргументов, что Троя никогда не могла находиться на высотах Бунарбаши и что, если она когда-либо существовала, она должна была находиться на месте Гиссарлыка. Однако еще до него доктор Эдв. Дан. Кларк [42]высказывался против Бунарбаши и считал, что гомеровский город находился у деревни Чиблак; эта теория потом была принята П. Баркером Уэббом [43]. Такие весомые авторитеты, как Джордж Грот [44], Юлиус Браун [45]и Густав фон Экенбрехер [46], также высказывались в пользу Гиссарлыка. Далее, г-н Фрэнк Калверт, который начал с поддержки теории, помещавшей Трою в Бунарбаши, благодаря аргументам вышеупомянутых авторов, и особенно, судя по всему, Макларена и Баркера Уэбба, перешел на сторону теории «Троя—Гиссарлык» и стал ее горячим защитником. Калверт владеет почти половиною Гиссарлыка, и в двух маленьких рвах, которые он выкопал на принадлежащей ему земле, перед моим визитом ему удалось обнаружить некоторые остатки македонского и римского периода, а также часть стены эллинской кладки, которая, согласно Плутарху (в его жизнеописании Александра), была построена Лисимахом. Я немедленно решил начать здесь раскопки и объявил об этом намерении в книге «Итака, Пелопоннес и Троя» (Ithaque, le Péloponnèse et Troie), которую я опубликовал в конце 1868 года [47]. Когда я послал экземпляр этой работы вместе с диссертацией на древнегреческом в университет Ростока, это ученое учреждение почтило меня дипломом доктора философии. С неустанным усердием я с тех пор стараюсь показать себя достойным оказанной мне чести.

В вышеназванной книге я упомянул (гл. 2), что, согласно моей интерпретации пассажа Павсания (II. 16. § 4), в котором он говорит о микенских гробницах, царские гробницы надо искать в самом акрополе, а не в нижнем городе. Поскольку эта моя интерпретация противоречила мнению всех других ученых, она в то время была отвергнута; однако, когда в 1876 году я обнаружил эти погребения с их великими сокровищами на том самом месте, которое я указал, оказалось, видимо, что не правы были мои критики, а не я.

Обстоятельства вынудили меня пробыть почти весь 1869 год в США, и только в апреле 1870 года я смог вернуться в Гиссарлык и произвести предварительные раскопки, чтобы проверить глубину, на которую простирался культурный слой (artificial soil). Я делал раскопки на северо-западном углу, там, где величина холма значительно возрастала и где, соответственно, скопление руин эллинского периода было очень большим. Здесь, только углубившись на 16 футов ниже поверхности, я обнаружил стену из огромных камней толщиной 6 ¹/ ₂фута, которая, как показали мои позднейшие раскопки, принадлежала башне македонской эпохи.

Чтобы произвести более обширные раскопки, мне нужен был фирман от Блистательной Порты, который я получил только в сентябре 1871 года благодаря любезному содействию моих друзей, дипломатического представителя США в Константинополе, г-на Уэйна Маквея, и покойного драгомана посольства США, г-на Джона П. Брауна.

Наконец, 27 сентября я отправился к Дарданеллам вместе со своей женой, Софией Шлиман, которая является уроженкой Афин и горячей почитательницей Гомера и которая с жизнерадостным энтузиазмом присоединилась ко мне в осуществлении той великой задачи, которую примерно полвека назад я в своей детской простоте обещал осуществить своему отцу и которую планировал вместе с Минной. Однако на нашем пути вставали постоянные помехи со стороны турецких властей, и лишь 11 октября мы наконец смогли фактически начать нашу работу. Поскольку у нас не было никакого другого крова, нам пришлось поселиться в соседней турецкой деревне Чиблак, в миле с четвертью от Гиссарлыка. Проработав в среднем с восемьюдесятью рабочими в день до 24 ноября, мы были вынуждены прекратить раскопки на зиму. Однако за это время мы смогли выкопать большую траншею на поверхности крутого северного склона и углубиться на 33 фута под поверхность холма.

Сначала мы обнаружили здесь остатки позднего эолийского Илиона, которые, в среднем, достигали глубины 6 ¹/ ₂фута. К несчастью, нам пришлось разрушить фундамент здания длиной 59 футов и шириной 43 из больших обработанных камней, судя по надписям, найденным в здании или близ него (они будут приведены в главе о греческом Илионе), очевидно, представляло собой булевтерий, или Дом Сената. Под этими эллинскими руинами на глубине около 13 футов руины состояли из нескольких камней и кое-какой очень грубо сработанной вручную керамики. Под этим слоем я нашел большое количество стен домов из необработанных камней, сцементированных землей, и в первый раз обнаружил огромное количество каменных орудий и жерновов, а также еще больше грубой керамики ручной работы. На глубине примерно от 20 до 30 футов мы не обнаружили ничего, кроме обугленных руин, огромные массы высушенных на солнце или слегка обожженных кирпичей и стен домов из них, много жерновов, но меньше каменных орудий других видов и керамику, сделанную вручную, но гораздо более качественно. На глубине 30 футов и 33 фута мы нашли фрагменты стен домов из больших камней; многие из них были грубо обтесаны; мы также нашли большое количество огромных блоков. Эти камни из стен домов выглядели так, как будто их отделило друг от друга страшное землетрясение. Мои рабочие инструменты для раскопок были весьма несовершенны; мне приходилось работать с одними мотыгами, деревянными лопатами, корзинами и восемью тачками.

Я вернулся в Гиссарлык с женой в конце марта 1872 года и возобновил раскопки со 100 рабочими. Но вскоре я смог увеличить число моих рабочих до 130, и часто у меня работало даже до 150 человек. Теперь я был хорошо подготовлен к работе, поскольку мои досточтимые друзья г-да Джон Генри Шредер и компания в Лондоне снабдили меня самыми лучшими английскими тачками, мотыгами и лопатами, а также прислали трех надсмотрщиков и инженера, г-на А. Лорана, чтобы сделать карты и планы. Последний получал ежемесячно 20 фунтов, надсмотрщики – 6 фунтов каждый и мой слуга – 7 фунтов 4 шиллинга; в то время как ежедневная заработная плата моих обычных рабочих составляла 1 франк 80 сантимов, или около 18 пенсов. Теперь я построил на холме Гиссарлык деревянный дом с тремя комнатами и складом, кухней и т. п. и покрыл здания водонепроницаемым войлоком, чтобы защитить их от дождя.

Рис. 1. Вид на Трою с Кум-Кея в июне 1879 г.

На крутом северном склоне Гиссарлыка, который поднимается под углом 45° на глубине 46 ¹/ ₂фута по перпендикуляру к поверхности, я выкопал платформу шириной 233 фута; там я обнаружил огромное количество ядовитых змей; среди них весьма многочисленные экземпляры маленькой черной гадюки, которую называют antelion (άντήλιον): она лишь чуть толще земляного червя и получила свое название от народного поверья, что человек, которого она укусила, доживает только до заката.

Впервые я наткнулся на скалу на глубине около 53 метров под поверхностью холма и обнаружил, что низшая часть культурного слоя состоит из очень компактных руин домов, твердых как камень, и стен из небольших кусков необработанного или очень грубо обтесанного известняка, сложенных так, что соединение между двумя камнями в нижнем слое было всегда покрыто камнем в слое над ним. За этим нижним слоем следовали стены домов из больших известняковых блоков, чаще всего необработанных, но нередко и грубо обтесанных приблизительно в форме параллелепипеда. Иногда я обнаруживал большие массы таких массивных блоков, которые плотно лежали друг на друге и выглядели как разрушенные стены какого-то большого здания. Следов большого пожара не было, как в слое зданий, построенных из больших камней, так и в нижнем слое руин; в самом деле, многочисленные ракушки, обнаруженные в этих двух нижних слоях, совершенно не пострадали, что вполне доказывает, что они не подвергались воздействию сильного жара. В этих двух нижних слоях я нашел те же каменные орудия, что и раньше, но керамика была другая. Керамика также отличалась от керамики в верхних слоях.

Поскольку раскопки большой платформы на северной стороне Гиссарлыка продолжались довольно медленно, 1 мая я заложил вторую большую траншею с южной стороны; однако, поскольку склон здесь был не очень крутым, мне пришлось дать ей угол наклона 14°. Здесь близ поверхности я обнаружил небольшой аккуратный бастион, состоявший из больших блоков известняка, который может быть датирован эпохой Лисимаха. Южная часть Гиссарлыка была образована в основном руинами позднейшего, или Нового, Илиона, и поэтому греческие древности обнаруживаются здесь на гораздо большей глубине, чем на вершине холма.

Поскольку моей целью было раскопать Трою, которую я ожидал найти в одном из нижних городов, я был вынужден уничтожить многие интересные руины в верхних слоях; так, например, на глубине 20 футов под поверхностью руины доисторического здания 10 футов вышиной, стены которого состояли из обтесанных блоков известняка, совершенно гладких и сцементированных глиной. Это здание, очевидно, принадлежало к четвертому из огромных слоев руин (считая от материка); и если, в чем нельзя сомневаться, каждый слой представляет собой руины отдельного города, оно принадлежало к четвертому городу. Оно стояло на обугленных кирпичах и других руинах третьего города [48]; последний был, очевидно, отмечен руинами четырех разных домов, которые следовали на этом месте один за другим; самый нижний был основан на остатках стен или просто камнях, относившихся ко второму городу. Я также был вынужден уничтожить небольшую канаву, выложенную зеленым песчаником шириной 8 дюймов и глубиной 7, которую я обнаружил на глубине около 36 футов под поверхностью и которая, возможно, служила сточной канавой в каком-то доме.

С согласия г-на Фрэнка Калверта я также начал 20 июня с помощью семидесяти рабочих раскопки на его поле на северной стороне Гиссарлыка [49], где, рядом с моей большой платформой и на глубине 40 футов по перпендикуляру под плоскостью холма, я выкопал на его склоне другую платформу, шириной примерно 109 футов, с верхней террасой и боковыми галереями, чтобы облегчить срытие руин. Как только я начал работу, мы наткнулись на мраморный триглиф с великолепной метопой, изображающей Феба Аполлона и четырех коней Солнца [50]. Этот триглиф, а также несколько барабанов дорических колонн, которые я обнаружил здесь, не оставляли никаких сомнений в том, что здесь некогда существовал храм Аполлона, построенный в дорическом ордере, который, однако, был настолько разрушен, что я не обнаружил ни единого камня фундамента in situ.

Стена построена из больших блоков, соединенных с маленькими; ряды камней наклонены и, видимо, следуют углу наклона древней почвы. Стена А еще древнее; это abamurus, или поддерживающая стена; она должна была поддерживать склон холма.

Рис. 2. Вид спереди на стены, относящиеся к первому и второму городам

Когда я выкопал эту платформу на расстояние 82 фута в глубину холма, понял, что начал ее по меньшей мере на 16 ¹/ ₂фута выше, чем следовало, и вследствие этого я забросил ее, удовольствовавшись тем, что вырыл в центре ее траншею шириной 26 футов вверху и 13 футов шириной на дне [51]. На расстоянии 131 фута от склона холма я нашел большую стену высотой 10 футов и толщиной 6 ¹/ ₂фута (см. рис. 2В), вершина которой находилась только на 34 фута ниже поверхности. Она построена в так называемой циклопической манере – из больших блоков, соединенных с маленькими; некогда она была гораздо выше, как, видимо, доказывает множество камней, лежащих рядом с нею. Она, очевидно, принадлежала к городу, построенному из больших камней, второму от материка. На глубине 6 футов под этой стеной я нашел поддерживающую стену из более мелких камней (см. рис. 2А), которая поднималась под углом 45°. Эта последняя, конечно, должна была быть гораздо древнее первой: она, очевидно, служила для того, чтобы удерживать склон холма, и, несомненно, доказывает, что со времени ее постройки холм вырос на 131 фут в ширину и 34 фута в высоту. Мой друг профессор А.Г. Сэйс [52*]был первым, кто указал, что эта стена А построена точно в том же стиле, что и стены домов первого и самого нижнего города: соединение между двумя камнями в нижнем слое всегда покрыто третьим камнем в верхнем. Соответственно, соглашаясь с ним, я, без сомнения, отношу эту стену к первому городу. Руины нижнего слоя были тверды как камень, и мне было очень трудно раскапывать их обычным способом; мне было легче подрыться под них, пробиваясь через них по вертикали; с помощью лебедок и огромных железных рычагов (примерно 10 футов длиной и 6 дюймов в обхвате) мне удалось расшатать их и таким образом разбить на фрагменты высотой 16 футов, шириной 16 и толщиной 10 футов. Однако я нашел такой способ раскопок очень опасным, поскольку двое рабочих оказались под массой руин объемом 2560 кубических футов, и спаслись лишь чудом. После этого происшествия я отказался от идеи прокопаться через большую платформу шириной 233 футов по всей длине холма и решил сначала выкопать траншею шириной 98 футов вверху и 65 футов у дна [53].

Рис. 3.Большая башня Илиона: вид с юго-востока. Верх находится на 8 метров (26 футов) ниже поверхности холма; основание стоит на скале 14 метров (46 ¹/ ₂фута) глубиной; высота башни составляла 20 футов

Поскольку большие масштабы моих раскопок делали для меня необходимым работать не менее чем с 120–150 рабочими, 1 июня я был вынужден, ввиду начала сезона жатвы, увеличить поденную плату до 2 франков. Но даже это не позволило бы мне набрать достаточное число людей, если бы покойный г-н Макс Мюллер, германский консул в Галлиполи, не прислал мне 40 рабочих оттуда. Однако после 1 июля я легко мог получить 150 рабочих на постоянной основе. Благодаря любезности г-на Чарльза Куксона, английского консула в Константинополе, я достал 10 ручных тележек, которые везли два человека и толкал третий. Таким образом, у меня было для работы 10 ручных тележек и 88 тачек; вдобавок к этому я держал 6 повозок с лошадьми, каждая из которых стоила 5 франков, или 4 шиллинга в день, так что общая стоимость моих раскопок доходила до более чем 400 франков (16 фунтов) в день. Помимо винтовых домкратов, цепей и лебедок, мои инструменты состояли из 24 больших железных рычагов, 108 лопат и 103 мотыг, все – лучшего английского производства. У меня было три бригадира, и моя жена и я сами присутствовали на раскопках от рассвета до заката; однако наши трудности постоянно возрастали, поскольку ежедневно расстояние, на которое мы должны были отвозить мусор и щебенку, увеличивалось. Кроме того, постоянный сильный ветер с севера бросал нам в глаза ослепляющую пыль, что было крайне неудобно.

На южной стороне холма из-за небольшого естественного склона мне пришлось проложить свою большую траншею с наклоном 76°. Здесь я обнаружил на расстоянии 197 футов от начала траншеи большую массу каменной кладки, представлявшую собой две отдельных стены, каждая примерно 15 футов шириной, построенные близко друг к другу и заложенные на скале на глубине 46 ¹/ ₂фута ниже поверхности. Высота обеих составляет 20 футов; поверхность внешней стены на южной стороне имеет угол наклона 15°, а на северной стороне – вертикальна. Внутренняя стена имеет угол наклона 45° на южной стороне, которая находится напротив северной стороны внешней стены. Таким образом, между двумя стенами пролегает глубокая впадина. Внешняя стена построена из небольших камней, сцементированных глиной, однако она не состоит из сплошной каменной кладки. Внутренняя стена построена из больших необработанных кусков известняка; на северной стороне сплошной камень доходит только до глубины около 4 футов; здесь стена опирается на нечто вроде вала шириной 65 ¹/ ₂фута и высотой 16 ¹/ ₂фута, который отчасти состоит из известняка, который пришлось снять, надо было сровнять скалу для того, чтобы построить на ней стену. Эти две стены наверху совершенно плоские и никогда не были выше; длина их составляет 140 футов, общая ширина 40 футов с востока и 30 футов на западном конце. Остатки кирпичных стен и массы разбитых кирпичей, керамики, пряслиц, каменных орудий, жерновов и т. д., которыми они были покрыты, судя по всему, говорят о том, что стены использовались жителями третьего, или сожженного, города, как и основания Большой башни; итак, чтобы избежать недопонимания, я буду называть в данной работе эти стены Большой башней, хотя, возможно, первоначально строители предназначали их и для иной цели. Рис. 3 схематично показывает две стены так, как они выглядели тогда, когда были впервые обнаружены и когда они все еще казались сплошной массой кладки. Гораздо лучший вид на эти две больших стены дает рис. 144.

Я прекратил раскопки 14 августа 1872 года и возобновил свою деятельность в обществе своей жены 1 февраля следующего года. Предыдущей осенью рядом с нашими двумя деревянными бараками мы построили себе дом из камней, обнаруженных в ходе моих раскопок, и сделали стены толщиной 2 фута [54]; однако нам пришлось поселить в нем наших бригадиров, поскольку у них было недостаточно одеял и покрывал, и иначе они просто пропали бы от страшного зимнего холода. Поэтому бедная моя жена и я очень страдали, поскольку ледяной северный ветер (заставлявший вспомнить о частых упоминаниях порывов Борея у Гомера) так яростно дул через щели в стенах нашего дома, которые были сделаны из досок, что вечером мы даже не могли зажечь лампы, и, хотя в очаге у нас и был огонь, термометр показывал -4° по Реомюру, или 23° по Фаренгейту, так что вода, которая стояла рядом с очагом, замерзала в сплошную массу льда. Днем мы хоть как-то могли терпеть холод, работая на раскопках, однако вечерами ничто не согревало нас, кроме нашего энтузиазма от великой работы – открытия Трои [55].

Однажды мы просто каким-то чудом едва не сгорели заживо. Камни нашего очага лежали просто на досках пола, и то ли через трещину в цементе между камнями, то ли по какой-то другой причине, но однажды ночью огонь перекинулся на пол, и он загорелся; когда случайно в три часа ночи я проснулся – увидел, что большая часть пола горит. Комната заполнилась густым дымом, и северная стена уже начала гореть; нескольких секунд было бы достаточно, чтобы в ней прогорело отверстие, и тогда весь дом загорелся бы меньше чем за минуты, поскольку с той стороны дул сильный северный ветер. Однако я не потерял присутствия духа. Вылив содержимое ванны на горящую стену, я немедленно остановил огонь в том направлении. Наши крики разбудили рабочего, который спал в соседней комнате, и он позвал бригадиров из каменного дома нам на помощь. Не теряя ни минуты, они схватили молотки, железные рычаги и мотыги; они разбили пол, разобрали его на куски и набросали на него кучи мокрой земли, поскольку воды у нас не было. Однако, поскольку нижние бревна горели во многих местах, прошло четверть часа, прежде чем мы потушили огонь и опасность миновала.

Первые три недели у меня было в среднем только 100 рабочих, однако 24 февраля нам удалось увеличить их число до 158 и позднее до 160; таким оставалось среднее число наших рабочих вплоть до самого конца.

Кроме продолжения раскопок на северной стороне на поле г-на Фрэнка Калверта, я открыл другую траншею шириной 42 ¹/ ₂фута на той же стороне, на восточном конце большой платформы [56], на которую я должен был бросать основную часть выработанного мусора, поскольку трудно было бы относить его на отдаленное расстояние. Кроме того, я копал в северо-западном направлении из юго-восточного угла древнего города [57].

Рис. 4. Троянские здания на северной стороне. Справа – большая траншея, которая проходит через весь холм, – вид на раскопки в июне 1873 г. В начале траншеи, справа и слева, видимая часть большой внешней стены

Поскольку в этой точке холм был очень пологим, мне пришлось дать новой траншее значительный угол наклона, однако мы смогли сделать восемь боковых проходов для выемки отвалов. Опыт показал, что масса драгоценного времени была потеряна на разборку земляного вала длинными железными рычагами с помощью молотов и что гораздо полезнее и менее опасным для рабочих было всегда оставлять земляной вал под восходящим углом 55°, поскольку тогда они смогут копать так, как этого требуют обстоятельства, и вынимать мусор из-под мотыг.

В этой новой траншее мне сначала пришлось пробиться через стену толщиной 10 футов, состоявшую из больших блоков мрамора, большинство из которых были барабанами коринфских колонн, сцементированных известью; затем мне пришлось пробиться через стену Лисимаха, которая также имела толщину 10 футов и была построена из больших обтесанных камней. Кроме того, нам пришлось пробиться через две троянских стены – первая толщиной 5 с четвертью футов, вторая – 10; обе они состояли из камней, сцементированных землей [58]. Производя эти раскопки, я обнаружил большое количество крупных глиняных винных кувшинов (пифосов) высотой от 3 ¹/ ₃до 6 ²/ ₃фута и шириной от 2 до 4 футов, а также многочисленные барабаны коринфских колонн и другие скульптурные блоки мрамора. Все эти мраморы, видимо, принадлежали зданиям эллинского времени, южную стену которых я открыл на расстоянии 285 ¹/ ₂фута [59]. Сначала эта стена состоит из небольших камней, соединенных цементом, и покоится на хорошо обтесанных блоках известняка; далее она состоит только из кладки второго типа. Направление стены (и поэтому – всего здания) – на востоко-юго-восток.

Среди руин я обнаружил три надписи [60], в одной из которых говорится, что она была поставлена в ἱερόν – то есть в святилище, и это не оставляет никаких сомнений в том, что речь идет о храме илионской Афины, Богини-Градодержицы, поскольку только это святилище могло было быть названо просто «святилище» из-за его размера и важности, которая превосходила все храмы Нового Илиона.

Фундамент храма нигде не достигал глубины больше чем 6 ¹/ ₂фута. Пол, состоявший из больших известняковых плит, покоившихся на двойном слое обтесанных блоков из того же материала, нередко был покрыт всего лишь футом земли, и никогда не более чем 3 ¹/ ₄фута ее. Это объясняет полное отсутствие целых скульптур; ибо, какие бы скульптуры ни стояли в храме или на храме, они не могли погрузиться в почву на вершине холма, когда здание было разрушено, и, таким образом, оставались на поверхности в течение многих веков, пока их не разбили – от религиозного ли усердия или просто из чисто хулиганских побуждений. Поэтому мы легко можем объяснить огромную массу фрагментов статуй, которые покрывают весь холм. Чтобы откопать саму Трою, мне пришлось пожертвовать руинами этого храма, из которых я оставил только некоторые части северной и южной стен [61].

Прямо под южной стеной храма я обнаружил остатки небольшого круглого погреба диаметром 3 ¹/ ₂фута и высотой около 2 ¹/ ₂фута, который стоял под фундаментом и, следовательно, был древнее, чем сам храм. Он был построен из мела и камней, однако внутренняя его сторона была покрыта штукатуркой из чего-то вроде лака или глазури и казалась глянцевой на вид. Этот маленький подвал был заполнен фрагментами греческих терракот, среди которых, однако, я нашел шесть почти целых небольших ваз.

Рис. 5. Раскопки перед храмом Афины. Вид с востока. Вид на раскопки в апреле 1873 г.

Под храмом, на глубине от 23 до 26 футов под поверхностью, я обнаружил дом с восемью или девятью комнатами [62]; стены его состояли из небольших камней, сцементированных землей, толщиной от 19 ²/ ₃до 25 ¹/ ₂дюйма. Многие из этих стен были 10 футов в высоту, и на некоторых из них можно было видеть большие куски штукатурки из желтой или белой глины. В большинстве комнат полы были деревянные; только в одной я обнаружил пол из необтесанных плит известняка.

Около дома, а также в его более обширных комнатах я нашел большое количество человеческих костей, но только два скелета, которые, видимо, были скелетами воинов, поскольку они были найдены на глубине 23 фута с фрагментами шлемов на головах или около них. К несчастью, фрагменты были так малы и подверглись такой коррозии, что шлемы нельзя было собрать снова; однако их верхние части (φάλοι) сохранились хорошо, и их рисунок будет приведен в нужном месте. Мой досточтимый друг, профессор Рудольф Вирхов из Берлина, любезно сделал точные рисунки этих черепов, которые будут приведены в главе о третьем, сожженном городе, вместе с его очерком о нем. Около одного из этих скелетов я нашел большой наконечник копья, рисунок которого я также приведу.

Количество керамики, обнаруженной в доме и вокруг него, было действительно огромным. Заслуживает особого упоминания то, что, когда был построен храм Афины, место, на котором он стоял, было искусственно разровнено и значительная часть его была срыта. Это доказывается обгорелыми руинами сожженного города, которые были обнаружены непосредственно под фундаментами храма, в то время как в других местах между эллинским и сожженным городом есть два отчетливых отдельных слоя руин.

На восточной стороне дома был жертвенный алтарь очень примитивного вида, который был повернут на северо-западо-запад и состоял из куска сланцевого гранита длиной около 5 ¹/ ₄фута и шириной 5 ¹/ ₂фута [63]. Верхняя часть камня была вырезана в форме полумесяца, возможно чтобы облегчить забой жертвенного животного. Примерно в 4 футах ниже жертвенного алтаря я обнаружил канавку из плит зеленого сланца, которая, возможно, служила для отвода крови. Алтарь стоял на пьедестале из лишь слегка обожженных кирпичей и был окружен огромным количеством подобных же кирпичей и угля на высоту до 10 футов. Как жертвенный камень, так и пьедестал были покрыты коркой белой глины, которая на пьедестале была почти в дюйм толщиной.

Рис. 6. Большой алтарь для жертвоприношений, найденный под храмом Афины (масштаб 1:25). Вид алтаря в 1873 г.

Рис. 7. Троянские постройки (алтарь и нижние постройки), открытые под храмом Афины; вид раскопок в июне 1873 г.

Ниже уровня алтаря и уже упомянутого доисторического дома я нашел стены укрепления [64]и стены очень древних домов [65], которые были все еще частично покрыты слоем глины и белой краской; все это несло на себе следы страшного пожара, который настолько пожрал все в комнатах, что мы лишь иногда находили обугленные фрагменты керамики среди красных и желтых древесных углей, которыми было заполнено это пространство. Любопытно, что ниже были найдены еще и другие стены: они опять-таки должны быть древнее, чем стены над ними, и так же, как они, несут на себе следы воздействия сильного жара.

Фактически этот лабиринт древних стен домов, построенных один над другим и открытых под храмом Афины, построенным Лисимахом, совершенно уникален и дает археологу богатейший материал для исследования. В связи с этим открытием величайшие трудности доставила нам одна из вышеупомянутых крепостных стен высотой 11 ³/ ₄фута, которая проходит через весь этот лабиринт с западо-северо-запада на востоко-юго-восток. Она также построена из камней, скрепленных землей, и ее ширина составляет 6 футов вверху и 12 футов у основания. Она стоит не прямо на материке; она была построена только тогда, когда скала уже покрылась слоем земли 1 ³/ ₄фута толщиной. Параллельно с этой крепостной стеной, только в 2 ¹/ ₂фута от нее и на той же глубине проходит стена высотой 2 фута, которая также построена из камней, сцементированных землей [66].

Рис. 8. Склад с колоссальными кувшинами под храмом Афины; вид в июне 1873 г.

Комната на самой большой глубине, на которой я раскапывал, имеет 10 футов в высоту и 11 ¹/ ₄фута в ширину; однако она могла быть и выше; в ее длине я не имел возможности удостовериться. Одно из помещений в самых верхних домах, прямо под храмом Афины, и относящееся к третьему, сожженному городу, видимо, использовалось как склад для хранения зерна или вина, поскольку в нем есть девять гигантских глиняных кувшинов (пифосов) различной формы примерно 5 ³/ ₄фута высотой и 4 ³/ ₄фута в поперечнике; ширина их горлышка составляет от 29 ¹/ ₂до 35 ¹/ ₄дюйма [67]. Каждый из них снабжен четырьмя ручками шириной 3 ³/ ₄дюйма, и толщина глины, из которой они сделаны, составляет целых 2 ¹/ ₄дюйма. На южной стороне от кувшинов я нашел крепостную стену длиной 26 футов и высотой 10 футов, построенную из высушенных на солнце кирпичей, которые, хотя они и были полностью обожжены в пламени пожара, оказались исключительно хрупкими.

В середине марта я также начал большие раскопки рядом со своим деревянным домом и к западу от Большой башни [68]. Недалеко от поверхности я обнаружил руины большого дома греческого времени, которые простирались на глубину 6 ¹/ ₂фута. Он, видимо, принадлежал какому-то выдающемуся человеку, возможно первосвященнику, поскольку полы комнат были сделаны из больших плит красного камня и прекрасно отполированы. Под этим греческим домом я обнаружил, как обычно, слой мусора и лишь несколько камней; затем – несколько стен домов, сложенных из небольших камней, сцементированных землей; и под ними – снова огромные массы сожженных и отчасти остеклившихся кирпичей. Наконец, на глубине 30 футов под поверхностью, я обнаружил улицу шириной 17 ¹/ ₂фута, замощенную каменными плитами длиной от 4 ¹/ ₄до 5 футов и шириной от 35 дюймов до 4 ¹/ ₂фута, которая идет круто вниз к долине на юго-запад [69]. Наклон улицы настолько велик, что, в то время как на северной стороне (насколько ее там удалось раскрыть) она находится лишь в 30 футах под поверхностью холма, на расстоянии 33 футов дальше к югу она уже лежит на глубине целых 37 футов от поверхности.

Рис. 9. Башня Илиона, ворота и руины большого дома; вид на север через траншею, которая проходит по всему холму. Вид на раскопки в мае 1873 г. 1– деревянный дом и склады доктора Шлимана; 2– каменный дом доктора Шлимана, упомянутый выше; 3– долина Трои и Геллеспонт; 4– башня Илиона

Эта хорошо замощенная улица заставила меня сделать вывод, что упомянутое большое здание некогда стояло в конце ее, на небольшом расстоянии к северо-востоку, и поэтому я немедленно послал 100 человек копать землю, которая лежит перед ним в том направлении. Я обнаружил, что улица на высоту от 7 до 10 футов покрыта желтыми, красными или черными древесными углями, смешанными с полностью обожженными и нередко отчасти остеклившимися фрагментами кирпичей и камня. Над этим толстым слоем руин я нашел руины большого здания, состоявшего из камней, сцементированных землей, которое я разрушил лишь настолько, насколько это было необходимо, чтобы расчистить дорогу с ее парапетами [70]. Продвигаясь таким образом в северо-восточном направлении, я обнаружил два больших проема для ворот, которые стоят на расстоянии 20 футов друг от друга, и в каждом из них – большой железный засов, который, несомненно, служил, чтобы запирать деревянные створки ворот; изображения засовов я привожу здесь. Ширина первых ворот составляет 12 ¹/ ₄фута; их образовывают два выступа боковой стены, один из которых выступает на расстояние 2 ¹/ ₂фута, другой – на расстояние 2 ³/ ₄фута; у обоих высота составляет 3 ¹/ ₄фута, ширина – 3 ³/ ₄фута. Мостовая из больших плит кончается у первых ворот, откуда до вторых ворот (на расстоянии около 20 футов) улица очень грубо замощена большими необтесанными камнями [71]. Возможно, мостовая стала неровной вследствие падения стен Большой башни, которая некогда должна была венчать ворота; о ее существовании со всей очевидностью свидетельствуют массы обугленного щебня глубиной от 7 до 10 футов, покрывавшие проход. Вполне очевидно, что дерево широко применялось при постройке этих стен; это ясно не только по огромному количеству древесного угля, но также и из того факта, что большие красные плиты на улице, хотя и выглядели новыми и прочными, когда были впервые обнаружены, очень скоро крошились, как только подвергались воздействию воздуха; это обстоятельство можно объяснить только тем, что они пережили страшный пожар.

Рис. 10. Большая траншея на северо-западной стороне, ворота и замощенная улица, городская стена, часть дома старейшины или царя и стены башни греческого периода; вид с юго-востока. Вид на раскопки в июне 1873 г.: 1– стена Трои, ворота и замощенная дорога к долине; 2– место, где был найден самый большой клад; 3– греческая башня (там, где стоит человек); 4– Геллеспонт, долина Трои, Скамандр; 5– Самофракия, Имброс; 6– каменный дом и бараки доктора Шлимана; 7– долина Трои: вид через большую траншею; 8– позднейшие, но доэллинские строения, отчасти построенные над руинами дома старейшины или царя; 9– большая башня; 10– мощеная дорога

Рис. 11, 12. Медные засовы. Обнаружены точно в центре первых (рис. 11) и вторых (рис. 12) ворот

Как и первые ворота, вторые также были образованы двумя выступами стены, высота которых составляла 2 фута, ширина – более 3 футов, и выступали они примерно на 2 ¹/ ₂фута.

Я очистил улицу примерно на 5 футов на северо-восток от вторых ворот, но не осмелился двигаться дальше, поскольку это можно было сделать, только разрушив еще больше стены большого дома, воздвигнутого на руинах, которыми она была покрыта на глубину от 7 до 10 футов. Дом, конечно, был построен позднее, чем двойные ворота; однако я все же полагал, что он представляет большой интерес для археологии, тем более что под ним находились руины обширных и более древних зданий справа и слева от ворот. Эти последние находились на одном уровне с двойными воротами, и, поскольку к северо-востоку от них находилось, видимо, самое большое здание сожженного города (третьего по счету от материка), я счел, что это жилище городского старейшины или царя этого города. Справедливость этого мнения, судя по всему, подтверждает большое количество сокровищ, которые я обнаружил в нем или рядом с ним. Более новый дом был воздвигнут тогда, когда руины более древних домов были полностью покрыты пеплом и сгоревшими руинами: это очевидно из того факта, что более новые стены идут во всех направлениях через древние стены и никогда не стоят прямо на них; зачастую они отделены от них слоем обгорелого мусора толщиной от 7 до 10 футов. Разрушенные стены нижних, как и верхних домов построены из камней, скрепленных землей; однако стены нижних домов гораздо толще и более прочной постройки, чем верхних. Очевидно, что более новый дом был построен только тогда, когда улица была уже покрыта на глубину от 7 до 10 футов руинами и мусором от разрушенных зданий.

Рис. 13. Двойные ворота. Башня Илиона и часть дома городского старейшины; вид с северо-запада. Вид на раскопки в июне 1873 г.: 1– блок щебня, покрывавшего руины дома городского старейшины или царя; 2– башня Илиона; 3– блок щебня; 4– ворота и замощенная дорога; 5– стена Трои

По этим и другим соображениям я хотел сохранить так много, как только возможно, как от древних, так и от более новых построек, тем более что я боялся, что моим утверждениям касательно их могут не поверить. Вследствие этого после очистки двойных ворот я оставил руины обоих зданий in situ и убрал мусор из комнат только тех древних домов, которые могли быть раскопаны без вреда для зданий над ними. Я обнаружил в них большое количество керамики самого любопытного вида, о которой я поведаю читателю в нужном месте.

Страшный холод длился недолго, и потом у нас все время была прекрасная погода. Однако ночи оставались холодными вплоть до середины марта, и к утру термометр нередко падал до точки замерзания, в то время как днем жар солнца уже начинал становиться мучительным; нередко термометр в полдень показывал 18° в тени по Реомюру (72,5° по Фаренгейту). С 1 марта мы слышали беспрестанное кваканье миллионов лягушек в окружающих болотах; на второй неделе марта вернулись аисты. Одним из множества неудобств жизни в этой глуши, в которой мы жили, являлись гнусные вопли бесчисленных сов, которые строили свои гнезда в отверстиях в моих траншеях; эти вопли звучат странно и жутко и ночью были особенно невыносимы.

Вплоть до начала мая 1873 года я полагал, что холм Гиссарлык, который я раскапывал, скрывал под собой только цитадель Трои; бесспорным является то, что Гиссарлык представлял собой акрополь Нового Илиона [72]. Таким образом, я воображал, что Троя была больше, чем позднейший город, или, по крайней мере, такой же большой. Однако я считал важным обнаружить точные границы гомеровского города. С этой целью я прорыл двадцать шахт вплоть до самого материка к западу, юго-западу, юго-юго-востоку и к востоку от Гиссарлыка, прямо у подножия или на некотором расстоянии от холма, на плато Илиона греческой колонии. Поскольку в этих шахтах я не нашел никаких следов фрагментов доисторической керамики или доисторических стен домов и ничего, кроме фрагментов эллинской посуды и эллинских стен домов; и, более того, поскольку холм Гиссарлык имеет очень крутой склон на севере, северо-востоке и северо-западе, там, где он смотрит на Геллеспонт, и такой же крутой склон на западной стороне, которая смотрит на долину, город не мог простираться ни в одном из этих направлений за пределы самого холма. Таким образом, кажется очевидным, что древний город не мог распространяться ни в одну сторону за пределы первоначального плато Гиссарлык, окружность которого обозначена с юга и юго-запада Большой башней и двойными воротами, а с северо-запада, северо-востока и востока большой пограничной стеной.

Шахты, которые я выкопал за пределами холма, все обозначены буквами от A до U на плане эллинского Илиона, где также указано, на какой точно глубине в каждой из них мы наткнулись на скалу; даны также разрезы семи наиболее глубоких шахт. Таким образом, я обращаю особое внимание читателя на этот план [73]. Я также обращаю особое внимание на погребения, которые я обнаружил в шахтах, которые помечены буквами D, O и R на плане Нового Илиона. Каждая из этих трех гробниц была вырублена в скале и покрыта плоскими плитами; в каждой находилось тело; однако тела были так повреждены, что черепа рассыпались в пыль, когда соприкоснулись с воздухом. Гробницы были поздними и очевидно принадлежали небогатым людям, поскольку та немногая керамика, найденная в них, оказалась очень низкого качества и явно принадлежала римскому периоду. Однако тот факт, что в трех из двадцати шахт, которые я вырыл случайным образом на месте Нового Илиона, содержались погребения, как кажется, с большой долей вероятности говорит о том, что обитатели этого города хоронили своих умерших или большую их часть в границах города. Однако они также использовали и кремацию, поскольку в первой траншее, которую я вырыл в апреле 1870 года, я наткнулся на урну римского периода, заполненную пеплом, образовавшимся от горения животной материи, перемешанным с остатками обугленных костей, которые, очевидно, принадлежали человеческому телу. Я не нашел никаких других сожженных тел в слое Нового Илиона, однако следует помнить, что я вел раскопки только на Гиссарлыке, который занимает от силы двадцать пятую часть позднейшего города [74]. Более того, Гиссарлык был акрополем Нового Илиона и в нем находились основные храмы, вследствие чего он, вероятно, считался священной землей, где не позволялось делать могил. Поэтому весьма возможно, что если в нижнем городе произвести систематические раскопки, то можно обнаружить множество захоронений и погребальных урн.

Обитатели пяти доисторических городов Илиона, как кажется, чаще всего сжигали своих умерших, поскольку в 1872 году я обнаружил две урны-треножника с обугленными человеческими останками на материке в первом городе; и в 1871, 1872 и 1873 годах я нашел большое число крупных погребальных урн с человеческим пеплом в третьем и четвертом городах. Однако я не нашел костей, за исключением одного зуба, и однажды среди пепла я обнаружил человеческий череп, который хорошо сохранился, за исключением пропавшей нижней челюсти; поскольку рядом с ним я нашел бронзовую брошь, я полагаю, что он мог принадлежать женщине. Я также обязан профессору Вирхову за рисунки этого черепа, которые будут приведены, вместе с его работой о нем и о других черепах, в главе о третьем, сожженном городе.

Действительно, почти вся керамика, найденная в доисторических руинах Гиссарлыка, разбита, и едва ли можно найти хоть один большой сосуд из двадцати, который не сохранился бы в виде одних лишь фрагментов; ведь в первых двух городах вся керамика была расколота от веса и давления камней, из которых построен второй город. Но даже если все погребальные урны с человеческим пеплом, когда-либо захороненные в Гиссарлыке, хорошо сохранились, однако, судя по их фрагментам – несмотря на изобилие этих фрагментов, – я едва ли могу думать, что общее количество целых урн когда-либо превышало тысячу. Таким образом, очевидно, что обитатели пяти доисторических городов Гиссарлыка хоронили только небольшую часть своих погребальных урн в самом городе, и, следовательно, мы должны искать их главный некрополь в другом месте.

В то время как происходили все эти важные раскопки, я пренебрегал траншеями на северной стороне и работал там только тогда, когда у меня были лишние рабочие. Однако здесь я обнаружил продолжение большой стены, которую я, в согласии с профессором Сэйсом, отношу ко второму каменному городу [75].

Желая исследовать укрепления на западной и северно-западной сторонах древнего города, в начале мая 1873 года я также начал делать траншею шириной 33 фута и длиной 141 фут на северозападной стороне холма, в том самом месте, где я прорыл первую траншею в апреле 1870 года [76]. Сначала я пробился через эллинскую окружную стену, возможно, ту самую, которую, согласно Плутарху (в жизнеописании Александра) построил Лисимах, и нашел, что ее высота составляет 13 футов и толщина – 10 футов; состоит она из больших обтесанных блоков известняка. После этого я пробился через более древнюю стену высотой 8 ³/ ₄фута и толщиной 6 футов, состоявшую из больших блоков, сцементированных землей. Эта вторая стена была соединена с большой стеной, которую я обнаружил в апреле 1870 года, и обе они образуют две стороны четырехугольной эллинской башни [77], через третью стену которой мне пришлось пробиваться позже.

Эта часть холма в древности, очевидно, была намного ниже, что доказывает, по-видимому, не только стена Лисимаха, которая некогда доходила до значительной высоты над поверхностью холма, в то время как теперь она покрыта 16 ¹/ ₂фута щебня, но также остатками эллинского периода, которые здесь найдены на большой глубине. Фактически представляется, как будто веками мусор и обломки зданий сбрасывали на этой стороне вниз по склону, чтобы увеличить высоту этого места.

Чтобы ускорить раскопки на северо-западной стороне холма, я вырубил большую траншею и на западной стороне [78], в которой, к несчастью, я наткнулся по касательной на окружную стену Лисимаха, высота которой здесь составляла 13 футов и ширина 10 футов, и, таким образом, был вынужден вынимать двойное количество камней, чтобы пробиться через нее. Однако здесь я снова наткнулся на руины больших зданий эллинского и доэллинского периода, так что раскопки могли продолжаться лишь очень медленно. Здесь на расстоянии 69 футов от склона холма на глубине 20 футов я наткнулся на древнюю окружную стену высотой 5 футов с выдающейся бойницей, которая вследствие ее сравнительно современной структуры и небольшой высоты должна была относиться к послетроянскому периоду. За ней я обнаружил ровное место, отчасти вымощенное большими каменными плитами, частью – более или менее обтесанными камнями; и после этого шла крепостная стена высотой 20 футов и толщиной 5 футов, построенная из больших камней и земли, которая проходила под моим деревянным домом, но в 6 ¹/ ₂фута над троянской окружной стеной, которая начинается от ворот [79].

Идя вдоль этой окружной стены и открывая ее все более и более рядом с древним зданием и к северо-западу от ворот, я наткнулся на большой медный предмет самой замечательной формы, который тем более привлек мое внимание, поскольку мне показалось, что за ним я вижу золото [80]. Поверх него был слой красных обугленных руин толщиной от 4 ³/ ₄до 5 ¹/ ₄фута, твердых как камень, и над этим снова вышеупомянутая крепостная стена (шириной 5 футов и высотой 20 футов), построенная из больших камней и земли, которая должна была быть воздвигнута вскоре после разрушения Трои. Чтобы спасти это сокровище от моих рабочих и сохранить его для археологии, нельзя было терять время; так что, хотя час завтрака еще не настал, я немедленно объявил païdos. Это слово неизвестного происхождения, которое пришло в турецкий язык, и здесь используется вместо греческого άνάπαυσις, или время для отдыха. Пока люди ели и отдыхали, я вырыл сокровище с помощью большого ножа. Это требовало огромных усилий и было сопряжено с большим риском, поскольку крепостная стена, под которой мне пришлось копать, каждый момент грозила рухнуть на меня. Однако вид стольких предметов, каждый из которых имел безмерную ценность для археологии, сделал меня бесстрашным, я и не думал ни о какой опасности. Но я не смог бы достать сокровище без помощи моей дорогой жены, которая стояла рядом со мной, готовая сложить вещи, которые я вырубал, в свою шаль и унести их. Все различные предметы, из которых состояло сокровище, будут описаны в должном месте точно в том порядке, в котором они были вынуты из руин. Здесь я даю только общий вид на целое (рис. 14).

Рис. 14. Общий вид сокровища (обнаружено на глубине 28 футов); а– ключ от сундука с сокровищами; b– золотые диадемы, повязка, серьги и небольшие драгоценности; с– серебряные .таланты. и сосуды из серебра и золота; d– серебряные вазы и любопытная медная тарелка; е– оружие и наконечники шлемов из меди или бронзы; f– медный сосуд; g– медный котел; h– медный щит

Поскольку я нашел все эти вещи вместе в форме прямоугольной массы или запакованные одно в другое, кажется несомненным, что они были помещены на городскую стену в деревянном ящике. Это предположение, судя по всему, подтверждается тем фактом, что рядом с этими вещами я нашел медный ключ. Таким образом, возможно, что кто-то запаковал сокровища в ящик и унес их; у него даже не было времени вынуть ключ; когда он достиг стены, рука врага или огонь захватили его, и он был вынужден бросить ящик, который немедленно был покрыт пеплом и камнями от соседнего дома на высоту 5 футов [81].

Возможно, предметы, найденные за несколько дней до того в комнате в доме старейшины, рядом с местом, где было обнаружено сокровище, принадлежали этому несчастному человеку. Этими предметами были шлем и серебряная ваза с чашей из электра; они будут описаны в главе о третьем городе.

На толстом слое щебня, который покрывал сокровище, строители нового города поставили уже упомянутую крепостную стену, состоявшую из больших обтесанных и необтесанных камней и земли. Эта стена простиралась на 3 ¹/ ₄фута внутрь поверхности холма.

То, что сокровище было запаковано в момент величайшей опасности, судя по всему, доказывает, помимо всего прочего, содержимое большой серебряной вазы, которое состояло почти из 9 тысяч золотых предметов, которые будут описаны на последующих страницах. Человек, пытавшийся спасти сокровище, к счастью, достаточно сохранил присутствие духа, чтобы поставить серебряную вазу с драгоценными предметами в ней стоймя в ящике, так что ничто не могло выпасть, и все сохранилось целым и невредимым.

Надеясь найти здесь другие клады, я снес верхнюю стену, и также срыл огромный блок щебня, который отделял мою западную и северо-западную траншеи [82]от больших массивных стен, которые я обычно называл башней. Однако, чтобы сделать это, мне пришлось снести больший из моих деревянных домов и перекрыть ворота, чтобы облегчить выемку мусора. Там я нашел множество интересных древностей, в частности три серебряные тарелки (фиалы), на 1 фут 9 дюймов ниже того места, где было открыто сокровище; два из них были разбиты на куски мотыгой рабочего; третья – целая. Само сокровище избежало повреждений от мотыг благодаря большому медному сосуду, который защитил его так, что я мог вырезать все из твердого щебня ножом.

Теперь я понял, что траншея, которую я проделал в апреле 1870 года, пролегала именно там, где нужно было копать [83], и что, если бы я продолжал ее, я бы в течение нескольких недель обнаружил наиболее замечательные здания Трои; в то время как, оставив ее, мне пришлось проделать колоссальные раскопки с востока на запад и с севера на юг через весь холм с тем, чтобы найти их.

Мы прервали раскопки 17 июня 1873 года.

В декабре того же года турецкие власти в Кум-Кале захватили многие золотые украшения, которые два моих рабочих нашли в трех различных местах в марте предыдущего года, работая для меня в траншеях Гиссарлыка на глубине почти 30 футов под поверхностью холма. Большинство этих драгоценностей находилось в вазе с головой совы. К несчастью, один из рабочих попросил ювелира в Рен-Кее расплавить часть своей добычи и сделать из нее украшения по современной турецкой моде. Все эти золотые украшения, как настоящие, так и сделанные заново, теперь находятся в Императорском музее в Константинополе. Подлинные украшения будут воспроизведены и прокомментированы на следующих страницах; из этого станет очевидно, что они все почти того же самого типа, как и те, что содержатся в великом сокровище, обнаруженном мною, хотя подобные типы никогда больше не бывали найдены нигде.

В начале 1874 года г-н Ф.А. Брокгауз в Лейпциге опубликовал по-немецки рассказ о моих раскопках и открытиях в Трое под названием «Троянские древности» (Troianische Altertümer), французский перевод которого, выполненный г-ном Александром Р. Рангабе, посланником Греции в Берлине, появился одновременно. Оба издания сопровождались атласом, содержавшим 218 фотографий, изображавших почти 4 тысячи предметов, открытых во время раскопок, вместе с подробнейшим описанием каждого из них. Английский перевод той же работы, сделанный мисс Дорой Шмиц и отредактированный г-ном Филипом Смитом, был опубликован г-ном Джоном Мюрреем в Лондоне в ноябре 1874 года под названием «Троя и ее остатки» (Troy and its Remains).

Получив от греческого правительства позволение раскапывать в Микенах, я начал работы там в феврале 1874 года, выкопав тридцать четыре шахты на его акрополе, и я только обнаружил место, где находились древние царские могилы, упомянутые Павсанием, как мои исследования были прерваны судопроизводством, начатым против меня в Афинах турецким правительством, которое требовало половину моей коллекции троянских древностей. Процесс продолжался в течение года; наконец суд решил, что я должен заплатить турецкому правительству штраф в 400 фунтов, чтобы удовлетворить его требования. Но вместо 400 фунтов в апреле 1875 года я послал 2 тысячи фунтов в пользу Императорского музея турецкому министру общественного образования, выражая мое горячее желание всегда оставаться в дружеских отношениях с ними и объясняя им, что им столь же нужен такой человек, как я, как они нужны мне. Мое дарение было принято Г.Г. Сафвет-пашой, тогда министром общественного образования, настолько любезно, что в конце декабря 1875 года я осмелился отправиться в Константинополь, чтобы получить новый фирман на раскопки Трои. При энергичном содействии моих досточтимых друзей, его превосходительства дипломатического представителя США г-на Мейнарда, его превосходительства посла Италии графа Корти, Г.Г. Сафвет-паши и в особенности благодаря неустанному энтузиазму и непоколебимой энергии его превосходительства великого логофета Аристархбея я почти что уже получил свой фирман, когда моя просьба внезапно была отвергнута Государственным советом.

Однако его превосходительство великий логофет Аристарх-бей представил меня его превосходительству покойному Рашид-паше [84], в то время министру иностранных дел, человеку высококультурному, который в течение пяти лет был губернатором Сирии; мне было нетрудно вдохнуть в него горячий энтузиазм к Трое и ее остаткам, так что он сам отправился к его превосходительству великому визирю, Махмуд-Неджим-паше, энергично выступил в мою защиту и получил от него приказ дать мне фирман без промедления. Таким образом, я получил свой фирман в конце апреля 1876 года и немедленно отправился в Дарданеллы, чтобы продолжить свои раскопки. Однако здесь я нашел генерал-губернатора Ибрагим-пашу совершенно враждебным продолжению моих раскопок, возможно, потому, что с тех пор, как в июне 1873 года я прекратил раскопки, он имел обыкновение давать нечто вроде фирмана многочисленным путешественникам, которые приезжали посмотреть на мои раскопки, и, конечно, это прекратилось бы, если бы раскопки возобновились. Таким образом, он продержал меня в Дарданеллах почти два месяца под тем предлогом, что он, дескать, еще не получил подтверждения моего фирмана; наконец он позволил мне продолжить раскопки, но дал мне в качестве охранника некоего Иззет-эфенди [85], единственной задачей которого было ставить мне палки в колеса. Видя полную невозможность продолжать работу, я вернулся в Афины и написал оттуда письмо в «Таймс» (опубликовано 24 июля 1876 года), в котором я выставил поведение Ибрагим-паши на суд цивилизованного мира. Эта статья была перепечатана константинопольскими газетами, и в октябре 1876 года его перевели в другой вилайет.

Таким образом, я мог продолжать раскопки в Трое; однако в конце июля я снова начал копать в Микенах и не мог оставить свою работу там до тех пор, пока полностью не исследовал гробницы. Поистине удивительный успех, сопровождавший мои раскопки, огромные и чудесные сокровища, которыми я обогатил греческую нацию, хорошо известны: во все грядущие века путешественники со всех концов света будут стекаться в греческую столицу, чтобы увидеть там, в музее Микен, результат моего бескорыстного труда. Публикация моей работы о Микенах на английском и немецком заняла весь 1877 год; работа над французским изданием шла до лета 1878 года, и только в июле того же года я мог подумать о том, чтобы продолжить раскопки в Трое. Однако мой фирман от апреля 1876 года был дан только на два года, и теперь его срок уже прошел, и следовало достать новый фирман; возникло много и новых трудностей, которые я не мог бы преодолеть без помощи моего досточтимого друга сэра Остина Генри Лэйарда [86*], посланника ее величества королевы Великобритании в Константинополе, который сгладил все трудности с турецким правительством, добился для меня более либерального фирмана, чем тот, что был у меня раньше, и всегда любезно предоставлял мне свое могущественное содействие в любое время, как только я просил о нем, что иногда в ходе раскопок случалось по два раза в день. Таким образом, я исполняю приятнейшую обязанность и могу теперь сердечнейше поблагодарить его превосходительство публично за все те услуги, что он оказал мне; без этого я никогда бы не мог завершить свою работу. Однако мой новый фирман был готов только в сентябре 1878 года, и между тем у меня было время более тщательно исследовать остров Итаку.

С сожалением я говорю, что о систематических раскопках для археологических целей речь здесь совершенно не шла. Я начал свои исследования в долине под названием Полис, которая находится в северной части острова и обычно считается местом, где находилась гомеровская столица Итаки, – в первую очередь из-за ее названия, которое совпадает с греческим словом «город»; во-вторых, из-за ее великолепной гавани на расстоянии лишь 2 миль от небольшого островка, который теперь именуется Матитарио; это единственный остров в проливе между Итакой и Кефалонией, и его, естественно, всегда отождествляли с гомеровским островом Астер, за которым женихи Пенелопы сидели в засаде, ожидая Телемаха после его возвращения из Пилоса и Спарты [87]. В качестве четвертой причины для отождествления Полиса с местом, где находилась столица Итаки, я могу упомянуть акрополь, который, как кажется путешественнику, он может увидеть на очень крутой скале на высоте около 400 футов на северной стороне порта. Моей первой задачей было взобраться на эту скалу, и я нашел, что она состоит из очень неоднородного известкового камня, который, очевидно, никогда не был тронут руками человека и конечно же никогда не служил в качестве защитного сооружения. Однако, если смотреть на эту скалу снизу, она действительно имеет форму крепости. До сих пор ее здесь называют кастрон, и, скорее всего, точно так же в глубокой древности ее называли полисом; первоначальное значение этого слова, видимо, было акрополь. Таким образом, нет сомнения, что название этой деревни происходит не от настоящего города, как думали раньше, но просто от воображаемой крепости.

Кроме того, эта долина – самое плодородное место на Итаке, и, таким образом, она никогда не могла бы быть использована как место для города; фактически во всей Греции еще не было случая, когда город строили бы на плодородной земле, и менее всего так могло бы быть на скалистой земле Итаки, где пахотная земля так исключительно редка и драгоценна. Таким образом, если в Полисе когда-то и был город, он мог быть построен только на окружающих долину скалистых высотах, а их заостренность, обрывистость и всегда неправильная форма исключают возможность, что на них когда-то жили люди. Полковник Лик (Leake) [88]говорит о древних руинах на южной стороне порта; они все еще существуют, но это всего лишь средневековая христианская церковь.

Я посетил и тщательно измерил остров Матитарио. Его длина составляет 586 футов; ширина варьируется от 108 до 176 футов. Из-за его малых размеров этот остров вряд ли можно отождествить с гомеровской Астерой, где, как говорит поэт, было два порта, каждый из них с двумя входами. Однако у меня все-таки нет причин сомневаться, что вид Матитарио мог дать Гомеру идею его воображаемой Астеры. На этом острове находятся руины башни и трех построек, одна из которых, как говорят, была школой, что объясняет название Матитарио. Руинам этим вряд ли может быть больше двухсот лет.

Хотя по всем этим причинам я вполне убедился в том, что никакого города никогда не могло находиться в плодородной долине Полиса, я тем не менее решил, что для науки будет представлять интерес исследование этого вопроса с помощью настоящих раскопок. С позволения владельца земли, г-на Н. Метаксаса Занниса, я прорыл здесь множество шахт; однако почти что во всех я наткнулся на природную скалу на глубине от 10 до 13 футов, за исключением середины долины, которая, как кажется, была весьма значительно углублена горным ручьем. Все, что я нашел, – это фрагменты грубо изготовленной черной или белой греческой керамики и куски черепицы. Здесь было лишь несколько фрагментов архаической керамики, которую я мог отнести к VI веку до н. э. На близлежащих высотах иногда обнаруживают захоронения, но, как доказывают содержащаяся в них керамика и монеты, они относятся к III, IV или V веку до н. э. К тому же периоду принадлежат и древности, найденные в пещере справа от порта Полиса; обнаруженную там надпись я могу с уверенностью отнести к VI или даже к VII веку до н. э. [89]Таким образом, предположение, что на месте Полиса находилась гомеровская столица Итаки, теперь должно быть решительно оставлено.

Затем я тщательно исследовал оставшуюся северную часть острова, однако нигде не нашел остатков древнего города, кроме как в окрестностях небольшого здания циклопической кладки, который обычно называют Гомеровской школой и который владелец этой собственности, священник Сп. Врето, в своем благочестивом усердии недавно превратил в небольшую церковь. Однако, к несчастью, он оставил внутри толстый слой щебня, который в ней содержался и который теперь стал полом церкви. Если бы он расчистил и тщательно собрал черепки, то, возможно, мы немедленно нашли бы в них ключ к дате постройки. Он отказал мне в разрешении произвести раскопки в церкви, однако позволил мне сделать это на близлежащих полях, где несколько вырубленных в скале фундаментов домов и остатки циклопических стен свидетельствовали о существовании древнего поселения. Я вырыл здесь множество ям, однако всегда натыкался на материк на глубине менее чем 3 метра и иногда на глубине менее чем 12 дюймов; так что не может быть сомнений, что здесь в античные времена существовал город, и, скорее всего, это тот самый город, о котором говорит Скилак в «Перипле» (34) и Птолемей (III. 14. 13).

Оттуда я направился на гору Ээт, расположенную на узком перешейке шириной едва ли в милю, который соединяет Северную и Южную Итаку. Я полагал, что древний город должен был быть у северного подножия этой горы и простираться по всему небольшому хребту, который пересекает лощину между ней и горой Меровуни к югу от нее. Однако я обнаружил, что ошибался, ибо везде нашел чистейшую девственную почву, за исключением самого гребня холма, где близ часовни Святого Георгия я отыскал очень небольшую долину, где культурный слой достигал 10 футов в глубину. Я выкопал здесь две большие траншеи, в одной из которых нашел стену-террасу высотой 7 футов, состоящую из огромных многоугольных блоков, хорошо пригнанных друг к другу; при сравнении этой стены с современными стенами террас, которые окружали ее, она кажется работой гиганта рядом с работами карликов. Керамики я не нашел здесь никакой, кроме небольших фрагментов черных греческих ваз. Поскольку здесь мои изыскания также не удались, я тщательнейшим образом исследовал гору Ээт, которая поднимается на 600 футов над уровнем моря; на ее искусственно, но весьма грубо выровненной вершине находится треугольная платформа с двумя большими цистернами и одной небольшой, а также остатки шести или семи небольших циклопических строений, которые или были отдельными домами, или, скорее всего, комнатами большого циклопического дворца, который, как говорят, стоял здесь и который обычно называют замком Улисса. Едва ли можно сомневаться в том, что точно так же, как Кимон расширил афинский Акрополь [90], взяв большую часть северо-восточного склона и заполнив нижнее пространство камнями и щебнем, ровная вершина горы Ээт была расширена на север и юго-запад с помощью все еще существующей большой циклопической стены, и пространство между вершиной и стеной было заполнено камнями и щебнем. Таким образом, вершина горы образовывает ровную четырехугольную платформу длиной 166 футов 8 дюймов и шириной 127 футов 4 дюйма, так что на вершине было достаточно места для большого дома и двора. К северу и югу от окружной стены находятся башни циклопической кладки; от каждой из них вниз идет огромная стена из гигантских булыжников. Однако на некотором расстоянии эти две стены начинают изгибаться и в конце концов соединяются друг с другом. Еще две циклопических стены идут вниз с вершины – одна на восток, другая на юго-восток – и соединяются с изгибом, образованным двумя вышеупомянутыми стенами. Наконец, я должен упомянуть об огромной окружной стене примерно в 50 футах ниже верхней окружной стены. Эта стена на западной стороне рухнула, однако на других сторонах сохранилась удивительно хорошо. Чтобы увеличить обороноспособность этого места, подножие скалы было срезано так, что получилась перпендикулярная каменная стена высотой 10 футов. В стенах можно видеть трое ворот.

Между всеми этими циклопическими стенами некогда находился город, который мог содержать 2 тысячи домов, или вырубленных из скалы, или построенных из циклопической кладки. Я обнаружил более-менее сохранившиеся руины 190 таких домов. Я измерил двенадцать из них и обнаружил, что длина их колеблется между 21 и 63 футами и ширина – от 15 до 20 футов. Обычный размер грубо вырубленных камней – 5 футов в длину, 4 фута 8 дюймов в ширину и 2 фута в толщину. Размер этих камней значительно превосходит камни в циклопических домах, которые я обнаружил в Микенах и Тиринфе. Некоторые дома состоят только из одной комнаты; в других было четыре или даже шесть комнат. Снизу ни один из домов не виден; и поскольку крестьяне Итаки думали, что это просто кучи камней, они не показывали их чужеземцам, которые могли всходить на гору Ээт сотни раз, не замечая ни одного из них, поскольку склоны Ээта поднимаются под углом 35°, и, таким образом, они на 7° круче, чем верхний конус горы Везувий. Вследствие этого подниматься на гору Ээт исключительно тяжело и утомительно, тем более что она полна острых скал и заросла колючим подлеском и чертополохом. Кроме того, тропинка, по которой крестьяне водят гостей на вершину, не проходит мимо ни одного из лучше всего сохранившихся циклопических домов; она идет только мимо нескольких фундаментов, в которых даже лучший археолог может не узнать остатки домов, если только он не видел лучше сохранившиеся здания. По всем этим причинам даже полковник Лик видел только «на склоне Ээта несколько террасных стен и несколько фундаментов зданий»; по этому замечанию никто не мог бы ожидать найти здесь более-менее хорошо сохранившиеся руины 190 домов древнейшей столицы Итаки, которая, однако, еще до полковника Лика была идентифицирована Уильямом Джеллом [91]. Эта циклопическая столица уникальна для всего мира, и каждый поклонник Гомера должен поехать и посмотреть ее. Посетители должны взять в качестве гида крестьянина Николаоса Псарроса, которого я несколько раз водил по древнему городу. Живет он у подножия горы Ээт, рядом с часовней Святого Георгия.

В течение двух недель с тридцатью рабочими я вел раскопки в этих циклопических зданиях, однако единственными результатами всей моей работы были фрагменты керамики, которые не походили ни на какую микенскую керамику, но были очень похожи на керамику двух древнейших городов Трои, фрагменты любопытнейших черепиц с оттиснутым на них орнаментом, а также две с какими-то писаными буквами, которые я не могу считать очень древними, и фрагменты очень древней и весьма интересной ручной мельницы. Однако следует дивиться и тому, что мне удалось найти хотя бы это, поскольку из-за крутого склона скопление мусора здесь было невозможно, и сильные зимние дожди веками смывали все остатки древнего ремесла в море. Жара на вершине Ээта страшная – из-за скал и камней, которые нагреваются на солнце.

Едва ли стоит говорить о том, что рисунок с изображением замка Улисса, который дает сэр У. Джелл в своей «Итаке», совершенно фантастический.

Я также начал раскапывать сталактитовый грот вблизи небольшого порта Дексия, который обычно отождествляется с портом Форкидой, куда Одиссея высадили феаки; поэтому грот поспешили отождествить с гомеровским гротом нимф, в котором Одиссей с помощью Афины спрятал свои сокровища. Но, вырыв траншею перед маленьким алтарем вплоть до скалы и не найдя ни черепка, я оставил эти бесплодные раскопки. Грот весьма обширен и в точности отвечает описанию Гомера, который говорит, что

Все это правда, однако под входом для богов поэт имел в виду искусственно вырезанное отверстие в своде грота, которое должно было служить трубой для отвода дыма от жертвенных огней. От этой «трубы» до дна грота высота составляет 56 футов, и, конечно, ни один человек так войти в грот не может. Однако веками собственники поля, судя по всему, использовали «трубу», чтобы избавляться от камней, которых здесь великое множество, ибо грот заполнен небольшими камнями на глубину около 5 или 6 футов. Со свода грота свисают бесчисленные сталактиты, которые дали Гомеру идею каменных урн и амфор, а также каменных станов и веретен, на которых нимфы ткали пурпурные плащи и покрывала [93]. Я тщательнейшим образом исследовал всю южную часть Итаки. Городу Вати, современной столице Итаки, от силы сто лет от роду, и полное отсутствие древних черепков на плоской почве, по всей видимости, доказывает, что в древние времена на этом месте не было никакого города или деревни. До основания Вати город находился на скалистой высоте примерно в миле дальше к югу. На месте старого города я нашел лишь очень небольшой слой мусора и никаких следов древней керамики.

Близ юго-восточной оконечности острова, примерно в 4 ¹/ ₂мили от Вати, есть несколько комнат, напоминающих конюшни, в среднем 25 футов в длину и 10 футов в ширину, отчасти вырубленных в скале, отчасти образованных циклопическими стенами из очень больших, грубо обтесанных камней, которые, очевидно, дали Гомеру мысль о двенадцати стойлах для свиней, построенных божественным свинопасом Евмеем [94]. К востоку от этих стойл и как раз перед ними тысячи весьма обычных, но очень древних черепков говорят о присутствии древнего сельского жилья, которое Гомер, должно быть, описал нам в виде дома и хозяйства Евмея [95]. Это еще более вероятно, поскольку на очень кратком расстоянии к югу от этого места, вблизи моря, находится белая скала с перпендикулярным обрывом высотой 100 футов, которая до сего дня зовется Коракс, Воронья скала, о которой упоминает и Гомер, когда рассказывает о том, как Одиссей подбивает Евмея на то, чтобы «низвергнуть его с утеса», если он сочтет, что гость лжет [96]. Под Кораксом, в укромном уголке находится природный и всегда полноводный источник чистой воды, который традиция отождествляет с гомеровским источником Аретуса, где поили свиней Евмея [97]. Я вел раскопки в конюшнях, а также перед ними на месте сельского поселения; я обнаружил, что конюшни заполнены камнями, однако на месте дома я наткнулся на скалу на глубине 1 фута и нашел там три фрагмента очень интересной, древнейшей нерасписанной керамики и архаической керамики с красными полосами, а также массу разбитой черепицы позднейшего периода.

В ходе своих раскопок у подножия горы Ээт я нашел две итакийские монеты, на одной стороне которых изображен петух с легендой ΙΘΑΚΩΝ а на другой стороне – голова Одиссея в конической шапочке, или пилидионе; а также две монеты Агафокла Сиракузского. Эти позднейшие монеты нередко обнаруживаются и в большом количестве имеются в продаже. Коринфские и римские монеты здесь также встречаются очень часто. Согласно Аристотелю и Антигону Каристию, ни один заяц не может жить на Итаке. Но на самом деле наоборот: зайцев здесь гораздо больше, чем на каком-либо другом греческом острове, и практически невозможно охотиться на них по крутым склонам огромных гор, поросших колючим подлеском.

Могу добавить, что Итака, как и Утика, – слово финикийское и значит «колония». Согласно Гомеру, Посейдон был дедом Лаэрта, и г-н Гладстон, судя по всему, прав, считая, что происхождение от Посейдона всегда означает «происхождение от финикиян».

Я от души рекомендую посетить Итаку не только всем поклонникам Гомера, но также и всем тем, кто хочет увидеть древнегреческий тип мужской и восхитительной женской красоты. Гости, будучи в Вати, пусть не преминут заглянуть к моему другу г-ну Аристидесу Дендриносу; его и его любезную супругу, г-жу Праксидею Дендринос, я здесь горячо благодарю за их щедрое гостеприимство. Г-н Дендринос – самый богатый человек на Итаке и в любое время будет счастлив помочь путешественникам своим советом. У него есть сын Телемах и дочь Пенелопа.

Я возобновил свои раскопки в Трое в конце сентября 1878 года с большим количеством рабочих и множеством запряженных лошадьми тележек, заранее построив покрытые войлоком деревянные бараки с девятью комнатами для своего собственного проживания и для моих надсмотрщиков, слуг и гостей. Дополнительно я построил деревянный барак, который служил как складом для древностей, так и небольшой столовой, а также деревянный склад, где хранились древности, которые предстояло разделить между Императорским музеем и мною и ключ от которого был у турецкого представителя; для моих инструментов, тачек, ручных тележек и других машин для раскопок был построен деревянный склад; кроме того, маленький каменный дом под кухню, деревянный дом для моих десяти жандармов и конюшню для лошадей. Все эти здания были поставлены на северо-западном склоне Гиссарлыка, который здесь спускается на долину под углом 75°. Место, где находились мои бараки, по измерениям месье Бюрнуфа, расположено на высоте 25,55 метра = 84 фута над уровнем моря и соответственно на 23,88 метра = 78 футов ниже вершины Гиссарлыка.

Десять жандармов, которым я платил 20 фунтов 10 шиллингов ежемесячно, были все беженцами из Румелии и были очень полезны для меня, поскольку они не только служили охраной против бандитов, которыми кишела Троада, но также бдительно следили за моими рабочими во время раскопок и таким образом вынуждали их быть честными.

Насколько мои жандармы были необходимы для меня – не могло быть лучше доказано, чем сражением, которое произошло вскоре после моего отъезда в деревне Калифатли лишь в двадцати минутах ходьбы от Гиссарлыка, между крестьянами и большим количеством вооруженных черкесов, которые ночью напали на дом крестьянина, у которого, как говорили, было 10 тысяч франков. Крестьянин поднялся на террасу своего дома и стал звать на помощь, на что его соседи поспешили со своими винтовками и убили двоих нападающих, но, к несчастью, потеряли и двоих своих – шурина и зятя демарха Калифатли.

Заработная плата моих трех наблюдателей составляла от 5 до 10 футов ежемесячно; рядовых рабочих – 2 франка, или 20 пенсов, в день; три плотника получали 3 ¹/ ₄франка, или 2 шиллинга 7 пенсов; колесник – 5 франков, или 4 шиллинга, в день. Однако самую высокую зарплату приходилось платить моему слуге, который считал себя незаменимым и вследствие этого отказывался работать меньше чем за 300 франков, или 12 фунтов, в месяц; но он зарабатывал по меньшей мере вдвое больше в своей винной и хлебной лавке, где управляющим был его брат, так как он продавал моим рабочим в кредит, и, поскольку он был моим кассиром, он всегда легко мог получить свои деньги обратно и никогда не мог оказаться в проигрыше.

Мои старания теперь были в основном направлены на раскопки большого здания к западу и северо-западу от ворот и на северовосточное продолжение ворот [98]. Я всегда считал большое здание резиденцией последнего правителя или царя Трои, поскольку в нем или рядом с ним было найдено не только большое сокровище, которое я обнаружил сам, но также и сокровище, которое было скрыто от меня моими рабочими и захвачено турецкими властями, помимо большого количества троянской керамики; но теперь я еще больше уверен в этом отождествлении, поскольку я опять открыл в нем или рядом с ним три небольших клада и большой клад золотых украшений. Из них первый был найден и раскопан 21 октября в присутствии семи офицеров корабля ее величества «Монарх», в комнате в северо-восточной части здания на глубине 26 футов 5 дюймов под поверхностью холма. Он содержался в разбитом терракотовом сосуде ручной работы, который лежал в наклонном положении примерно в 3 футах над полом и, видимо, упал с верхнего этажа.

Я привожу рисунок дома городского старейшины в главе о третьем городе. Его самая длинная стена идет параллельно с большой внешней стеной города и ее длина составляет 53 фута 4 дюйма, а высота – 4 фута 4 дюйма; она состоит из мелких и крупных камней, сцементированных глиной. Вблизи северо-западного конца этой стены и примерно в 3 футах над землей я нашел в слое серых древесных углей два клада поменьше; оба они находились в разбитых терракотовых вазах ручной лепки, из которых одна лежала в наклонном, а другая в горизонтальном положении. Из этого я сделал вывод, что оба они упали с верхней части дома; горлышки ваз почти соприкасались друг с другом. Только в 3 футах от этой находки, но на самой стене дома и на глубине 26 футов под поверхностью земли был найден более крупный клад из бронзового оружия и золотых украшений. Все предметы, содержащиеся в этих четырех кладах, а также все другие древности, обнаруженные в ходе этих раскопок, будут описаны на последующих страницах, как и золотые украшения, найденные в других местах.

Я также продолжил раскопки на месте моей старой платформы, на северной стороне холма [99], однако из-за зимних дождей был вынужден остановить работы 26 ноября. Согласно тому, что было оговорено в моем фирмане, я должен был отдать две трети всех найденных мною предметов в Императорский музей и увез сам только треть.

Я отправился в Европу и возвратился в Дарданеллы к концу февраля 1879 года. Обеспечив себе снова услуги десяти жандармов, или заптиехов, и 150 рабочих, я возобновил раскопки 1 марта. До середины марта я жестоко страдал от северного ветра, который приносил такой ледяной холод, что в моих деревянных бараках нельзя было ни читать, ни писать, и я мог согреваться только активной физической работой в траншеях. Чтобы не простудиться, я, как всегда, очень рано каждое утро отправлялся к Геллеспонту, чтобы искупаться в море, но всегда возвращался в Гиссарлык до восхода и до начала работы [100]. Два моих жандарма всегда служили мне охраной во время этих омовений и во всех случаях, когда мне приходилось отлучаться с Гиссарлыка. Однако холод длился только две недели, и после этого все время стояла прекрасная погода. Аисты появились в начале марта.

В конце марта ко мне в Гиссарлыке присоединился мой досточтимый друг профессор Рудольф Вирхов из Берлина и месье Эмиль Бюрнуф из Парижа, почетный директор Французской школы в Афинах; последнего послало в Трою с научной миссией французское правительство по инициативе месье Жюля Ферри, министра общественного образования. Оба помогали мне в моих исследованиях в полную силу своих способностей. Профессор Вирхов изучил флору, фауну и геологические характеристики долины Трои и также состояние руин и щебня, обнаруженных в ходе моих раскопок; и месье Бюрнуф, который является прекрасным инженером и художником, сделал все планы и карты, а также многие из набросков, содержащихся в этой книге. Он также изучил геологию долины Трои и многие слои руин на Гиссарлыке.

Мои усилия в тот момент были направлены в основном на то, чтобы раскрыть все стены в окружности, и, таким образом, я вел раскопки к востоку и юго-востоку от ворот [101](которые, согласно измерениям месье Бюрнуфа, находятся в 41,10 метра = 135 футах 2 дюймах над уровнем моря и в 8,33 метра = 27 футах 5 дюймах ниже поверхности холма), а также к северо-западу и к северу от дома старейшины и к востоку от моей большой северной траншеи [102]. Было особенно важно сохранить дома сожженного города; поэтому я постепенно раскапывал руины трех верхних городов по горизонтали слой за слоем, пока не достиг легкоузнаваемых обгоревших руин третьего, или сожженного, города. Сведя к одному уровню все пространство, которое я намеревался исследовать, я начал с конца этого участка, раскапывая дом за домом и постепенно продвигаясь с этой работой в направлении северного склона, куда приходилось сбрасывать мусор. Таким образом я смог раскопать все дома третьего города, не повредив их стен. Однако, конечно, все, что я смог найти от них, были основания или первые этажи высотой от 3 до 10 футов, построенные из кирпича или камня, сцементированного землей. Огромное количество кувшинов, которое в них было, не оставляет никаких сомнений в том, что эти помещения служили в качестве подвалов; хотя с первого взгляда кажется трудным объяснить редкость дверных проемов, лишь немногие из которых могут видеть посетители, однако представляется, что в эти нижние части домов входили по деревянным лестницам или стремянкам сверху. Тем не менее обычные дверные проемы существуют во всех комнатах и покоях большого здания к западу и северо-западу от ворот.

Профессор Вирхов обращает внимание на тот факт, что с архитектурной точки зрения положение третьего города является точным прототипом зданий того типа, который все еще характерен для деревень Троады. Только когда медицинская практика [103]заставила его войти внутрь современных домов, он смог понять архитектурные детали домов древнего города. Для этой архитектуры характерно то, что в большинстве случаев в нижней части домов не было входа и она окружена каменной стеной. Верхний этаж, который строят из квадратных, высушенных на солнце кирпичей, служит жилищем для всей семьи; нижний, в который входят по лестнице или стремянке сверху, служит кладовкой. Если в нижнем этаже есть отдельная дверь, то он, как правило, используется как стойло для скота. Когда, как нередко случается и сегодня, современные дома такого типа разрушаются, эти руины выглядят точно так же, как руины третьего, или сожженного, города Гиссарлыка. На камнях стен первого этажа троянских домов нет никаких следов обработки; они извлечены из легкодоступных естественных слоев третичного пресноводного известняка соседнего горного хребта. Комнаты, окруженные этими стенами троянских домов, содержат гигантские терракотовые кувшины, которые нередко стоят рядами; их огромный размер (в каждом из них человек может стоять) говорит о значительном богатстве.

Улицы также были редки; ибо за исключением широкой улицы, которая вела от ворот, я обнаружил только одну улицу шириной 4 фута, замощенную большими плитами, которые несут на себе следы сильного жара. Эту улицу можно видеть прямо над руинами второго города на восточной стороне моей большой траншеи [104]; кроме того, есть между троянскими домами проход шириной 2 фута, который отходит под прямым углом от улицы dна северо-восток. Далее, я вел раскопки на восток и юго-восток от Большой башни, где я был вынужден уничтожить несколько стен домов рядом со складом, в котором находились десять больших кувшинов, обнаруженных в 1873 году [105], чтобы открыть городскую стену и ее связь с двумя гигантскими каменными стенами, которые я назвал Большой башней. Все это было исполнено. Мои раскопки на юге, юго-западе, западе, северо-западе и к северу от ворот также позволили мне обнаружить городскую стену в этих направлениях; так что теперь вся ее окружность открыта, за исключением того, что было срезано моей большой траншеей. В ходе этих исследований я нашел (в присутствии профессора Вирхова и месье Бюрнуфа) на склоне северо-восточной части стены еще один клад, состоявший из золотых украшений, который будет описан позже.

Вне города, на восточной стороне, я обнаружил множество стен домов, однако почти никаких древностей; это обстоятельство, как кажется, доказывает, что в пригороде обитали более бедные классы. Юго-восточный угол города не несет никаких следов большого пожара.

Я раскопал примерно половину моей большой траншеи до известняковой скалы и таким образом обнажил три параллельных стены [106]домов первых поселенцев Гиссарлыка. Я также выкопал большую канаву для отвода дождевой воды.

Хотя его превосходительство Муниф-эфенди, министр общественного образования, уже в январе 1879 года дал согласие на просьбу его превосходительства сэра Генри Лэйарда с тем, чтобы мне был дарован фирман на раскопку курганов, так называемых гробниц героев Троады, мне было очень сложно получить его. Однако мне очень помог сэр Генри Лэйард и мой досточтимый друг г-н Эд. Мэлет, уполномоченный посол во время его отсутствия, а также его превосходительство граф Хатцфельдт, немецкий посланник в Константинополе, который помог мне по просьбе профессора Вирхова, и фирман наконец был получен 17 апреля. Я немедленно начал исследовать два крупнейших кургана Троады, Бесика-Тепе и Ужек-Тепе, а также четыре меньших. Эти раскопки будут описаны подробно в главе о курганах.

В обществе профессора Вирхова я снова посетил деревню Бунарбаши и высоты за ней – Бали-Даг, которые в течение почти ста лет пользовались незаслуженной честью считаться местом, где располагался гомеровский Илион.

Профессор Вирхов полностью согласен со мною в том, что окружные стены небольшого акрополя – которые, согласно измерениям месье Бюрнуфа, находятся в 144,36 метра = 472 футах над уровнем моря и в которых столь многие современные светила археологии видели стены приамовского Пергама, – ничем не заслуживают именования «циклопические». Он был первым, кто заметил по особой манере, в которой обтесаны камни в этих стенах, что они были аккуратно обколоты (abgesplittert) с помощью железного отбойного молотка и, следовательно, должны принадлежать к гораздо более позднему периоду. Как уже было сказано выше, эти руины, возможно, отмечают место, где находилась Гергифа; там, согласно Ксенофонту, царица Мания держала свои сокровища [107]. Я показал ему, что средняя глубина культурного слоя в маленьком акрополе составляет только 1 фут 6 дюймов и что здесь обнаруживается только эллинская керамика. В лощине в форме амфитеатра он распознал агору этого городка; здесь еще можно видеть руины четырех рядов каменных сидений. Странно, что эту агору никто не замечал раньше и что именно острому глазу профессора Вирхова было суждено обнаружить ее.

Мы также посетили источники [108]в Бунарбаши [109], которые, согласно измерениям месье Бюрнуфа, находятся в 27,77 метра = 91 футе над уровнем моря и в которых защитники теории «Бунарбаши—Троя» узнают лишь два источника – один теплый, один холодный как лед, – дабы заставить их согласоваться с тем, как описывает Гомер источники, близ которых Гектор был убит Ахиллом:

Профессор Вирхов обнаружил, что в двух источниках температура составляет 16,8 °C (62,24° по Фаренгейту), в третьем – 17° (62,6° по Фаренгейту). Последний источник бьет в болоте, и, как объясняет профессор Вирхов, именно поэтому он чуть теплее, поскольку вода тут стоячая. С другой стороны, источник с температурой 17° тут же впадает в небольшой ручей, образованный другими источниками выше его, и поэтому он кажется чуть более холодным; температура двух источников с температурой 16,8° была измерена прямо там, где они, бурля, вытекали из-под скалы; и, таким образом, как говорит Вирхов, вполне понятно, что разница в температуре воды в болоте и в проточной воде ручейка еще более очевидна зимой, чем весной или летом, когда можно видеть, что пар поднимается из первого, но не из второго.

Далее, я посетил вместе с тем же самым другом обширные руины Александрии-Троады на берегу почти напротив Тенедоса [111]. Оттуда мы отправились к горячим источникам под названием Лигия-Хаммам, в долине на юго-востоке; высота над уровнем моря здесь составляла, согласно Вирхову, 85 футов. Вода была соленой и железистой, и ее температура равнялась 150° по Фаренгейту, согласно Баркеру Уэббу [112]; согласно Кларку [113]– только 142° по Фаренгейту. Многочисленные древние руины в долине не оставляют никаких сомнений в том, что эти источники славились и в древности. Источники часто посещают летом больные ревматизмом и страдающие кожными заболеваниями. Мы провели ночь в цветущей турецкой деревне Кестамбул, которая господствует над великолепным видом на гору Чигри (именуемую по-турецки Чигри-Даг) и Эгейское море. Затем мы поднялись на гору Чигри (ее высота над уровнем моря составляет 1639 футов, согласно Вирхову), прошли на своем пути мимо древних каменоломен близ деревни Коч-Али-Овасси. Здесь мы видели семь колонн, которые были вырублены целыми из гранитной скалы, каждая длиной 38 футов 6 дюймов; их диаметр составляет наверху 4 фута 6 дюймов и 5 футов 6 дюймов у основания. Они, видимо, были предназначены для Александрии-Троады, поскольку в точности похожи на три колонны, которые лежат там на побережье.

На вершине горы Чигри мы пришли в восторг от огромных эллинских руин, которые, как полагает г-н Калверт, отмечают место, где находилась Неандрия, в то время как другие отождествляют их с Кенхреями. Крепость, которая отличается необычайной длиной в 1900 шагов и шириной в 520, считается очень древней, и некоторые ее части можно отнести к той же эпохе, что Тиринф и Микены. Однако здесь мы не смогли обнаружить ничего, что смогло бы претендовать на глубокую древность; кроме того, доисторические города всегда очень малы. Средняя ширина стен составляет 10 футов; они состоят из двух параллельных стен правильной горизонтальной кладки из гранитных блоков, промежуток между которыми заполнен небольшими камнями. Мы думаем, что такую кладку (которую также можно видеть на знаменитом акрополе Асса) нельзя считать древнее македонского периода, тем более что камни были обработаны железным молотком. Некоторые части стен, которые мы видели, состояли из хорошо пригнанных друг к другу многоугольных камней, однако они также не показались нам очень древними. Фактически я могу указать в Греции на несколько стен из многоугольных камней, которые, как мы знаем, были воздвигнуты в македонский период; например, фундаменты некоторых мавзолеев на древнем кладбище Святой Троицы в Афинах и укрепления Саламина. Стены крепости на горе Чигри большей частью достаточно хорошо сохранились, однако во многих местах они более или менее разрушены. Я отношу это на счет корней деревьев, которые растут между небольшими камнями и, видимо, раздвигают большие блоки. Профессор Вирхов считает это объяснение существенным, однако предпочитает приписывать разрушение стен землетрясениям. Следует заметить, что голая скала выступает наружу во многих местах в этой крепости и что здесь нет скопления мусора; только местами я видел позднеримские черепки и несколько фрагментов поздних кирпичей.

Далее, мы посетили небольшой турецкий городок Ине на Скамандре, расположенный в 304 футах над уровнем моря, название которого, возможно, является испорченным Aenea [114]. Как бы то ни было, представляется очевидным, что Ине стоит на месте древнего города, возможно, как полагает г-н Калверт, Скамандрии, поскольку здесь можно видеть множество фрагментов древней керамики и массы фрагментов сосудов выступают из глиняных стен домов; многие фрагменты являются эллинскими. Из Ине мы отправились в красиво расположенный город Байрамич, который стоит на плато на берегах Скамандра в 516 футах над уровнем моря, согласно Вирхову, откуда мы проехали в аккуратную деревеньку Эвджилар, которая расположена в 864 футах над уровнем моря; название Эвджилар означает «деревня охотников». Она также стоит на берегу Скамандра, ширина которого здесь варьируется от 40 до 66 футов, притом что глубина воды составляет от силы фут. С нами было три верховых и два пеших жандарма, поскольку в сельской местности тут небезопасно.

Затем мы взошли на вершины Иды, которые покрыты прекрасным дубовым и сосновым лесом [115], смешанным с каштановыми деревьями, платанами, липами и т. п. Дождь, стекавший вниз бурными потоками, не дал нам подняться на вершину Гаргары, которая расположена в 5750 футах над уровнем моря. Мы смогли добраться только до истоков Скамандра, которые лежат в 4056 футах ниже вершины горы. Главный источник, который, согласно Вирхову, расположен в 1694 футах выше уровня моря, изливает поток примерно 7 футов шириной из естественной пещеры в почти вертикальной скальной стене высотою от 250 до 300 футов, которая состоит из грубого кристаллического мрамора. Поток сразу падает почти вертикально вниз на 60 или 70 футов на выступающую часть скалы, и через 200 футов в него впадает еще небольшой ручеек, образованный водами трех меньших, но все же изобильных источников, а также крошечные ручейки, вытекающие из расщелин скал рядом с большой пещерой, и довольно большая речка, которую образовывает тающий снег (летом воды в ней совсем немного). Примерно в 200 футах от большой пещеры, в пяти или шести шагах от русла реки, находится небольшая впадина, очевидно та самая, о которой пишет П. Баркер Уэбб [116]и из которой некогда тек изобильный источник теплой воды; но теперь, возможно уже много лет, эта впадина пуста, и источник прорезал себе другую дорогу через скалу значительно ниже и ближе к Скамандру, в который он втекает. Температура этого источника, по наблюдениям Вирхова, составляет 60,44°, температура воздуха – 58,64°, а температура Скамандра, вытекающего из пещеры, равнялась 47,12°. Профессор Вирхов отмечает [117]: «Хотя в «Илиаде» [118]говорится, что Скамандр – одна из рек, вытекающих из горного массива Иды, однако по поводу точного местонахождения его истоков присутствовали некоторые сомнения. Мне представляется, что эти сомнения возникли благодаря утверждениям Деметрия из Скепсиса, который среди различных вершин Иды говорит о Котиле как о месте, где находятся истоки Скамандра, в то время как формулировки, содержащиеся в «Илиаде», скорее указывают на гору Гаргара. Здесь Зевсу были посвящены роща и алтарь [119], и здесь он имел обыкновение находиться подолгу [120]. И если Скамандр именуется сыном Зевса, где еще мог быть его источник, как не на горе Гаргара? Хотя, согласно Гершеру [121], постоянное добавление «вечным рожденного Зевсом» [122]может считаться поздней интерполяцией, остается еще эпитет «излиявшийся с неба» [123], который встречается три раза; и даже если начало двенадцатой книги «Илиады», где Скамандр называют «священным» (διος) [124], не является подлинным, однако божественный характер реки-бога ясно засвидетельствован в «Приречной битве» [125*]. Здесь Гера называет Скамандр «бессмертным богом» [126], а Ахилл – «громовержцев питомец» [127]. В воображении поэта река и речной бог сливаются в одну личность, и происхождение обоих справедливо приписывается великому божеству бури с горы Гаргара».

Рис. 15. Долина Симоента. Вид с края южного болота. Слева – высоты между Симоентом и Геллеспонтом; справа – плато между Симоентом и Фимбрией; на заднем плане – Улу-Даг

Мы вернулись в Эвджилар и оттуда через Эренлю (780 футов над уровнем моря), Буджук-Бунарбаши и Айваджик отправились в Бехрам – древний Асс, откуда в открытой лодке мы возвратились на Троянскую долину. Согласно измерениям Вирхова, Буджук-Бунарбаши находится в 907, Айваджик – в 871 и акрополь Асса – в 615 футах над уровнем моря. Я полностью согласен с полковником Ликом в том, что руины Асса дают наиболее совершенное представление о греческом городе, чем что-либо и где-либо еще. Его окружные стены построены лучше и лучше сохранились, чем в каком-либо другом дошедшем до нашего времени греческом городе. В среднем их толщина составляет 8 футов 4 дюйма, и они состоят из обтесанных камней, квадратных или клиновидных, которые сложены точно так же, как стены большой крепости на горе Чигри; внутренняя часть стен, а также промежутки между стенами заполнены маленькими камнями. Там, где стена состоит из квадратных блоков, они на равномерном расстоянии перемежаются длинными клинообразными блоками, которые служат для того, чтобы лучше закрепить их. На всех стенах есть вполне очевидные следы обработки с помощью железного молотка, и, следовательно, они не могут относиться к очень глубокой древности. Профессор Вирхов согласен со мною в том, что, хотя некоторые части стены могут относиться к VI веку до н. э., однако большая часть ее была построена в македонское время.

В обществе профессора Вирхова и месье Бюрнуфа я также проехал через долину Думбрека к горе Кара-Юр и горе Улу-Даг. Первая из них, согласно измерениям месье Бюрнуфа, находится в 209 метрах = 686 футах над уровнем моря и до сего времени удостаивалась чести быть отождествляемой с Калликолоной, упомянутой дважды у Гомера [128]. Однако поскольку поэт говорит, что бог войны перепрыгивает то с Илиона на Калликолону, то с Калликолоны на Илион, то, по мнению профессора Вирхова, это должно предполагать, что Калликолона должна быть видна от Илиона, а гора Кара-Юр не удовлетворяет этому условию; он отождествляет с гомеровской Калликолоной гору Улу-Даг, поскольку это единственная другая крупная вершина в окрестностях Симоента; кроме того, Гиссарлык и почти любую точку на Троянской долине можно видеть с этой горы, чего нельзя сказать о горе Кара-Юр. Что касается Улу-Дага, то он, по измерениям месье Бюрнуфа, находится в 429,80 метра = 1409 футах над уровнем моря.

Мы также посетили руины древнего города Офриний, теперь Палеокастрон, который стоял между мысом Ретий и деревней Рен-Кей на высокой возвышенности, нависающей над Геллеспонтом; поэтому он так и назывался (от слова ὀφρύς [129*]). Его акрополь примерно того же размера, что и на Гиссарлыке. Остатки стены с остатками двух башен видны на трех сторонах; возможно, на четвертой стене, которую защищает обрыв, стены и не было. Внутри акрополя находятся остатки множества зданий. Кажется, что нижний город простирался в долину на южной стороне акрополя, где множество куч камней, видимо, отмечают места, где находились дома; однако все фрагменты керамики, которые я смог собрать там или в акрополе, относятся уже к эллинскому периоду. Что касается отождествления этого места с Офринием, то монеты, найденные здесь, не оставляют в том никаких сомнений. На карте адмирала Спрэтта [130*]местоположение Офриния ошибочно обозначено к востоку от Рен-Кея, в 2 милях от его настоящего местоположения.

Рис. 16. Вид на Трою из эллинского амфитеатра. Болото справа образовано водами Симоента и водами источников, которые находятся под стенами Нового Илиона. На заднем плане справа – долина Скамандра. Вид на раскопки в 1879 г.

Мы также посетили скалистую высоту напротив Бали-Дага на восточной стороне Скамандра. Здесь на северо-западе, севере, северо-востоке, востоке и юго-востоке вершины мы нашли фрагменты больших стен, которые, судя по большим грудам камней по обеим сторонам от них, видимо, достигали высоты 20 футов или больше; они состоят из необработанных камней вместе с небольшими камнями. Самые большие блоки в этих стенах имеют длину 3 фута и примерно 1 ¹/ ₂фута в ширину и высоту; однако в среднем камни намного меньше. Внутри стен можно проследить несколько фундаментов домов. Гораздо больше фундаментов можно заметить на плато под вершиной, а также по всему склону, куда, видимо, простирался нижний город. Холм на южной и западной стороне круто спускается к Скамандру почти по вертикали. Из-за множества неровностей почвы в этом маленьком акрополе, а также в нижнем городе дожди настолько смыли все следы культурного слоя, что везде выдается голая скала и раскопки здесь невозможны. Несмотря на самый тщательный осмотр, я не смог найти ни единого фрагмента керамики ни на акрополе, ни в нижнем городе. На северном склоне есть куча беспорядочно сваленных камней, которая потеряла свою коническую форму. Руины этого древнего акрополя и города помечены на карте адмирала Спрэтта 1840 года, однако они были указаны ему г-ном Фрэнком Калвертом, который обнаружил их.

Здесь я даю выдержку из речи, которую произнес профессор Вирхов по своему возвращении в Берлин из экспедиции в Троаду перед Берлинским обществом антропологии, этнологии и доисторической археологии 20 июня 1879 года:

«Та часть холма-цитадели Гиссарлык, в которой были обнаружены обугленные руины « сожженногогорода», ко времени моего отъезда из Троады была расчищена в значительном числе мест вплоть до материка. В одном месте мы достигли самой скалы, на которой был построен древнейший город. В середине большой траншеи Шлиман оставил стоящим большой блок, который (пока он держится) покажет посетителям первоначальный уровень поверхности. Он образует большую четырехугольную колонну, которая поднимается на высоту от 8 до 9 метров (от 26 футов 4 дюймов до 29 футов 7 дюймов) над уровнем почвы, на которой стоял дом городского старейшины. Однако под этим последним уровнем можно копать вглубь на 6, 8 и даже 10 метров (19 футов 9 дюймов, 26 футов 4 дюйма или 32 фута 10 дюймов) прежде, чем проникнуть через все слои руин. Таким образом, общая глубина всех слоев руин с поверхности до самой скалы достигает почти 20 метров. Все эти слои состоят из руин древних жилищ. Во всем нет даже намека на то, что это могло бы относиться к чему-либо другому.

Выглядит все это следующим образом: на последнем выступе третичного горного гребня, который выдается из вулканических гор на восток к Скамандру и поднимается на высоту, возможно, около 100 футов над долиной, находится холм, состоящий из слоев руин, в котором легко распознать стратификацию поселений, следовавших один за другим. Эти массы руин действительно выросли до невероятной высоты. Однако само то обстоятельство, что, возможно, нигде в мире не было еще открыто скопления такого рода – конгломерата, состоящего из таких масс руин следовавших друг за другом поселений, – доказывает, что необычайно долгое время должно было пройти от основания первого поселения до разрушения последнего. Что бы мы ни думали о том, как именно строились эти следовавшие друг за другом здания, для того, чтобы массы руин достигли такой глубины, несомненно, требовалось больше времени, чем мы могли бы обоснованно отвести на образование скопления руин в каком-либо другом месте в мире. Если кто-либо желает сравнивать, в лучшем случае некоторой параллелью могли бы послужить холмы Ассирии, в которых, благодаря большому количеству кирпичей, использовавшихся при постройке зданий, расползшиеся массы глины достигли необычайного объема. До некоторой степени аналогией могут служить также раскопки на Палатинском холме в Риме. Однако руины Гиссарлыка отличаются от всех других тем, что здесь наличествует более длинный ряд следовавших друг за другом разнородных слоев,нежели в каком-либо другом известном нам месте; и они всей своей природой и состоянием свидетельствуют о неоднократно повторявшейся смене населения. Действительно, хотя продолжительность этих стадий нельзя определить в точном числе лет, однако мы тем не менее получаем хронологический базис на основе исследования заключенного в них материала, который находится там в изобилии.

Сколь долго вышеупомянутый блок сможет сопротивляться воздействию погоды, я не могу сказать. Во всяком случае, он будет еще в течение длительного времени служить свидетельством не только гигантской высоты этой массы руин, но также, как я полагаю, и невероятной энергии того человека, который с помощью своих личных средств успешно срыл такие огромные массы земли. Если бы вы могли видеть, какие горы земли (в полном смысле этого слова) нужно было срыть и убрать, чтобы увидеть нижние слои, вы действительно едва ли могли бы поверить в то, что один человек за несколько лет может осуществить столь великое предприятие. По этому случаю я должен защитить Шлимана от упрека (который, будучи сам по себе вероятным, обесценивается при близком рассмотрении) в том, что он не копал с поверхности слой за слоем, чтобы получить полный план для каждого последующего периода.

Несомненно, способ его раскопок – а именно единовременное выкапывание большой траншеи через весь холм – возымел в высшей степени разрушительное воздействие на верхние слои. В слоях, близких к поверхности, находились остатки храмов эллинского периода, колонн, триглифов и всевозможных мраморных фрагментов, беспорядочно набросанных друг на друга. Тем не менее с великим тщанием и вниманием, как те, с какими производятся раскопки в Олимпии, могло бы оказаться возможным восстановить храм или, по крайней мере, часть его. Однако Шлимана совершенно не интересовал храм, принадлежащий к периоду слишком позднему для него. Я могу также сказать, посмотрев на значительную часть фрагментов, что я сомневаюсь, была бы, если бы все они были собраны вместе, получена какая-либо существенная польза для истории науки или искусства. Я, конечно, могу согласиться с тем, что это было нечто вроде святотатства. Шлиман перерезал храм (Афины) прямо надвое: строительный материал был выброшен и отчасти снова закопан; нелегко было бы кому-нибудь, даже со значительными затратами, собрать его снова. Однако, несомненно, если бы Шлиман продолжал подобным же образом, снимая руины слой за слоем от поверхности, из-за огромности этой задачи он даже сегодня, очевидно, не достиг бы слоев, в которых были найдены основные предметы. Он добрался до них, только немедленно вытащив «ядрышко» большого холма.

Холм Гиссарлык также вырос с течением времени не только в высоту, но также и в длину и толщинуиз-за масс руин, срытых и выброшенных следовавшими друг за другом поколениями, чтобы получить место, где они могли бы строить. Поскольку раскопки в этом направлении проводились теперь систематически, можно с величайшей точностью извлечь хронологические выводы из скопления руин, которые в вертикальных шахтах показывают ряд слоев, лежащих друг на друге и наклоненных наружу под углом. Едва ли можно было бы прийти к таким выводам, если бы слои, которые лежат один на другом, но не всегда на одном и том же уровне, были просто последовательно сняты.

Рис. 17. Вид на Трою с юго-восточной стороны. Точка зрения – с плато между Симоентом и Фимбрией, над амфитеатром Нового Илиона. Вид в 1879 г.

Близ поверхности в одном месте мы видим основание храма, в другом – стену, состоящую из правильных слоев обработанных камней эпохи Александра, так называемую стену Лисимаха. Ее положение очень характерно. В вертикальных шахтах, прорытых через внешнюю окружность холма, можно видеть последовательные наклонные слои руин, по которым легко можно понять, что мусор сбрасывали со склонов холма. На этих грудах руин и построена стена [131]; она стоит не на первоначальной скале, но на материале, который отбрасывали вниз, в сторону, и там, где внизу скалы вообще нет. Это говорит о том, что поверхность холма явно увеличивалась в ширину от поселения к поселению. Окружность холма продолжала постоянно расширяться с течением времени. Таким образом она выросла до размеров, которые как в высоту, так и в ширину значительно превышают размеры «сожженного города». Этот последний составляет сравнительно небольшую центральную часть целого. Следовавшие друг за другом города становились все больше и больше, и их радиус увеличивался. Мы впервые обратили на это внимание в нашей собственной работе по раскопкам «сожженного города». Мусор вынимали из середины и относили в сторону; однако, поскольку здесь был склон, мусор выносили через траншею, которая была прорезана по радиусу через холм до края склона, и сбрасывали вниз. В результате масса земли отчасти сползала по склону и отчасти оставалась лежать на нем, в то время как только большие камни скатывались вниз, на долину. Таким образом холм явно и постоянно рос, и, если смотреть на него снизу, казалось, что он становится все больше и больше. Теперь, как мне кажется, он выглядит еще величественнее, чем когда-либо раньше. Различные траншеи и груды земли придают холму вид чего-то очень похожего на большую крепость. Итак, искусственно раскопанный холм теперь находится в следующем состоянии. Помимо отдельных траншей, внешняя часть поверхности древнего холма все еще находится на своей первоначальной высоте, в то время как внутренняя часть раскопана. Стоя на окружных стенах, посетитель смотрит в нечто вроде огромного котла, на дне которого находится «сожженный город», и его стены и фундаменты видны ясно, как на плане. Таким образом можно познакомиться с особой природой этих сооружений.

Рис. 18. Вид Трои после раскопок 1871—1873 гг. Северная сторона: вид с берега древнего Скамандра

Все это, следовательно, представляет большой интерес для тех филологов, которые хотят выяснить, насколько указания Гомера согласуются с существующими условиями: например, с упоминанием о том, что Гектор и Ахилл три раза описали круг вокруг города. Речь уже не идет, как раньше, обо всем холме Гиссарлык, но только о центральной части ее, которая действительно представляет собой древнее поселение. Это последнее гораздо меньше, чем все содержимое и окружность самого Гиссарлыка. Однако я должен особо подчеркнуть тот факт, что в сравнении с акрополем Бали-Дага даже эта небольшая часть все-таки составляет значительный город, который существенно превосходит поселение на Бунарбаши».

Во время моего последнего путешествия по Англии и Германии я постоянно слышал, как говорят, что я, поддавшись своим амбициям, разоряюсь на своих археологических раскопках в ущерб собственным детям [132], которые после моей кончины останутся без единого пенни. Поэтому я считаю необходимым уверить читателя, что, хотя из-за моих нынешних научных занятий я должен воздерживаться от всяких коммерческих сделок и вынужден довольствоваться небольшими процентами на свой капитал, я все еще имею годовой доход в 4 тысячи фунтов чистой прибыли от арендной платы на мои четыре дома в Париже и 6 тысяч фунтов мне приносят проценты на ценные бумаги, что в общем составляет 10 тысяч фунтов; в то время как, даже включая большую стоимость моих раскопок, я трачу не более 5 тысяч фунтов в год и, таким образом, могу добавлять к моему капиталу ежегодно 5 тысяч фунтов. Таким образом, я полагаю, что после своей смерти я оставлю своим детям достаточно большое состояние, чтобы они смогли продолжить научные занятия своего отца, даже не трогая своего капитала. Я пользуюсь этой возможностью, дабы заверить читателя, что я люблю и почитаю науку ради нее самой и никогда не буду извлекать из нее прибыль. Ценность моих огромных коллекций троянских древностей невозможно подсчитать, однако они никогда не будут проданы. Если я не подарю их при жизни, они в любом случае по моему завещанию перейдут Музею народа, который более всего люблю и почитаю.

Я не могу закончить это введение, не выразив свою самую горячую благодарность моим досточтимым друзьям: г-ну Фрэнку Калверту, консулу США; г-ну Павлу Венизелосу, консулу Греции; г-ну Эмилио Витали, консулу Италии; и г-ну Николаосу Дидимосу, первому драгоману и политическому агенту турецкого правительства в Дарданеллах, за всю ту доброту, что они проявили по отношению ко мне, и за все те неоценимые услуги, которые они оказали мне в течение длительного времени моих раскопок на Гиссарлыке. Я также горячо благодарю своих друзей: д-ра Ф. Имхоофа Блюмера из Винтертура и г-на Ахиллеса Постолаккаса, хранителя Национальной коллекции монет в Афинах, – первого за огромную любезность, которую он выказал мне, сфотографировав для меня все различные монеты Илиона, которые были в его распоряжении; второго за огромную дружескую услугу, которую он мне оказал: под его руководством были выполнены рисунки этих монет, а также всех монет Илиона, содержащихся во вверенной его попечению коллекции, а также за научную работу о монетах и медалях Илиона, которую он написал для меня и которая будет опубликована в главе о Новом Илионе.

Интерпретируя гомеровскую географию Троады, Страбон справедливо говорит [133]: «Итак, побережье Пропонтиды простирается от Кизикской области и местностей на Эсепе и Гранике вплоть до Абидоса и Сеста, тогда как от Абидоса и Лекта [134]тянутся области около Илиона, Тенедоса и троянской Александрии. Над всеми этими землями расположена гора Ида, которая тянется до Лекта. От Лекта же до реки Каика [135]и до так называемых Канов идут области вокруг Асса [136], Адрамиттия, Атарнея [137], Питаны [138]и Элаитского залива [139]. Вдоль всех этих местностей простирается лежащий напротив остров лесбийцев; далее непосредственно следуют области вокруг Кимы до Герма [140]и Фокеи; последняя есть уже начало Ионии и конец Эолиды. При таком расположении местностей поэт дает нам понять, что троянцы как раз владели областью до реки Каика; их страна была разделена по числу отдельных владений на 8 или 9 частей. Все же остальные вспомогательные силы племени перечисляются среди союзников».

Таким образом, гомеровская Троада включала в себя северозападную часть позднейшей Мисии между реками Эсеп и Каик; это полностью подтверждает и сам поэт, который заставляет Ахилла упомянуть в разговоре с Приамом о том, что владения Приама включают в себя все, что с северо-запада (ἄνω) ограничивается Лесбосом, а с северо-востока (καθύπερθεν) Фригией и Геллеспонтом. Все народы, которые обитают в этой области, именуются у Гомера троянцами (Τρωες), хотя иногда он обозначает этим именем в особенности обитателей Илиона и его непосредственной округи.

Мы будем следовать за Бухгольцем [141]в описании в следующем порядке восьми или девяти меньших владений, из которых состояла Троада:

I. Владение Пандара [142].

II. Владение Адраста и Амфия [143].

III. Владение Азия [144].

IV. Владение Энея (Дардания) [145].

V. Владение Гектора (Троя в более узком смысле слова) [146].

Гора Ида (ἡ Ἴδη [151], τὰ Ἰδαια ὄρη [152]) все еще сохраняет свое древнее имя. У Гомера она именуется «высокой» ((ὑψηλή) [153], «многоводной», «потоками шумной», «обильной потоками» (πολυπίδαξ) [154]; и из-за изобилия дичи на ней она также именуется матерью или кормилицей диких зверей (μήτηρ θηρων) [155]. Она простирается через всю Западную Мисию множеством отрогов с юго-запада на северо-восток. Из-за ее многочисленных ответвлений древние сравнивали Иду с многоножкой (scolopendra) [156]. Один из ее основных отрогов простирается по северному побережью залива Адрамиттий и выходит на мыс Лект [157]; другой простирается в западном направлении по реке Эсеп и заканчивается у города Зелия:

На Иде начинаются реки Рес, Гептапор, Карес, Родий, Граник (Греник), Эсеп, Скамандр и Симоент:

Как уже говорилось, высочайшей вершиной Иды является гора Гаргара, которая теперь называется Каз-Даг, высотою 1750 футов над уровнем моря. На Гаргаре находились «роща его [Зевса] и алтарь благовонный» [160]. Далее гора Гаргара упоминается у Гомера еще три раза [161].

Согласно Баркеру Уэббу [162], вершина Гаргара состоит из актинолитового аспидного сланца; почти вся остальная гора состоит из слюдяного сланца. Этот сланец сопровождается огромными отложениями первозданной белой известняковой скалы. Здесь находятся истоки Скамандра, которые, как я уже говорил выше, я посетил в обществе профессора Вирхова. Согласно Уэббу, путешественники проникали в пещеру на расстояние 200 метров (658 футов), откуда изливается главный источник, не достигнув его истоков. Согласно измерениям Чихачева [163], источники находятся в 650 метрах (2138 футах) над уровнем моря. Слюдяной сланец Гаргара имеет слегка зеленоватый оттенок; иногда в нем содержится немного асбеста. В нижней части горы этот сланец имеет несколько другой вид; и в этой новой форме, которая представляет собой истинный слюдяной сланец, он распространяется только с вершины Гаргара вплоть до деревни Саликлар-Кей. Эта первозданная скала выходит на долину на северной стороне реки, где несколько возвышаются холмы.

Обращаясь же к югу, мы видим землю, которая очень отличается от той, что мы только что покинули. Александрия-Троада построена на пепельном сиените, состоящем из трех обычных элементов, среди которых преобладает полевой шпат; он придает свой цвет всей массе, несмотря на значительное число кристаллов черноватой слюды. Этот сиенит проходит через всю страну к востоку от Александрии-Троады, вплоть до Ине (или Эне). Долина Лигия-Хаммам образована сланцем, окруженным со всех сторон сиенитом. Между Кемалли и Ине находятся серебряные рудники, о которых уже говорилось выше. П. Баркер Уэбб продолжает:

«Спустившись по холму примерно на 200 метров, мы оказались на вулканическом туфе, за которым сначала следовали колонны фонолита, а затем – трахита до самого Ине. На расстоянии двух часов от Ине сиенит сталкивается с целым рядом трапповых и базальтовых скал. Неподалеку от Ине находится любопытный конический холм, именуемый Ине-Тепе или Суран-Тепе, который некоторые считают искусственным курганом; однако в действительности он представляет собою всего лишь изолированную массу базальта, которая резко выступает в середине долины. Долина Байрамича, а также другие долины, которые сходятся сюда, состоят из вторичного известняка Троады. Множество гряд холмов проникают в эту долину в направлении на юг; они состоят полностью из базальтовой и трапповой скалы и поднимаются из большого центра древних вулканов вокруг Асса. Крупнейшая из этих боковых долин – уже упомянутая долина Айваджика в трех часах к юго-западу от Байрамича. Примерно на полпути между двумя городами поднимается прекрасный конический холм под названием Кара-Эвли, который изолированно стоит в долине. Его стороны, напоминающие стены, образованы из базальтовых колонн, которые являют глазу тысячи изящных очертаний. Когда мы прошли эту гору, перед нами и вокруг нас были тысячи разновидностей трахита и других скал вулканического происхождения с вулканическими агломерациями и туфом. Иногда достаточно большие массы отвердевшей сланцеватой глины перемежаются разноцветными полосками вместе с яшмой и яшмообразным фермантидом. Айваджик построен на высоте вулканической скалы, и стены его состоят из того же материала. Среди камней стен мы заметили очень странный белый туф, который, возможно, был вырублен в близлежащем карьере. Куда бы мы ни смотрели, вся земля, пока мы не прибыли в Асс, казалась вывороченной от действия древних вулканов. В Манташе, которая находится в часе езды от Асса, на дороге в Айваджик, можно видеть руины замка на вершине небольшого холма, который выглядит как потухший вулкан. Мы также заметили идущий по направлению к морю поток трахитовой лавы значительной длины. Поскольку здесь обнаруживаются туфы и конгломераты [164*], весьма возможно, что речь идет о подводном вулкане, чьи шлаки, пепел и пемза были унесены водой. Тем не менее мы с огромным удовольствием наблюдали вулканические остатки и беспорядочные массы обсидиана, набросанные там и сям на поверхности потока. Вершина, на которой расположен Асс, является отрогом вершины Манташи, хотя первая гораздо выше и занимает гораздо более значительное пространство. С вершины, откуда теперь мы видим руины цитадели Асса, потоки трахита расходятся в различных направлениях, почти что как в Неми близ Рима – главным образом в направлении Адрамиттия. Эта страна также напоминает (хотя и в более крупных масштабах) вулканический холм Радикофани в Тоскане; и это сходство еще увеличивается благодаря нашей находке в скале минерала, который Томсон называет флоритом,а немецкие минералоги именуют гиалитом.Хотя вулкан уже не действует, мы видели очевидные следы внутренних движений земли и частых землетрясений, которые опустошают эту страну [165].

В Троаде нет первобытной вулканической формации; основная часть вулканических областей расположена на юге. Здесь на каждом шагу мы находим термальные источники и множество соленых ключей, на тесную связь которых с феноменом вулканических извержений так часто указывают геологи; эти горячие источники здесь настолько многочисленны, что пары, производимые горячей водой, заставили некоторых авторов утверждать, что они выпускают густое облако, которое лежит до самого края залива Адрамиттий… [166]Низины и та их часть, которая собственно называется Троянской долиной, перемежаются частыми возвышенностями, можно даже сказать, легкими волнами на поверхности, которые образованы подножиями горы Ида, которая незаметно заканчивается на морском берегу. К Дардании и Кебрене покрытые соснами горные цепи Иды вздымаются одна над другой. Базальтовые скалы Бали-Дага связывают эти горы с сиенитовыми горами за Александрией-Троадой, в центре которой вздымаются конические массы скал: они видны на большое расстояние с моря» [167].

Между двумя рукавами Симоента, которые встречаются у деревни Думбрек, согласно исследованиям профессора Вирхова и месье Бюрнуфа, находится обширная более-менее закругленная масса наносов, состоящая из кварца, диорита, серпентина, трахита и т. д. Растительность состоит в основном из земляничных деревьев, портулака и сосен, которые вырастают в размере вместе с высотой горных цепей. Есть настоящий лабиринт горных хребтов, сформированных из кварцевого слюдяного сланца, где сосны достигают огромной величины. В каждой долине протекает ручеек. Долины становятся все более и более глубокими, и трудно идти вперед из-за кустарника, покрывающего склоны. Теперь мы подходим к Улу-Дагу;это длинный хребет, относящийся к цепи Иды, высота которого составляет 429,80 метра = 1409 футов. Улу-Даг состоит в основном из несколько слоистого серпентина; на его округлой конической поверхности мы видим множество крутых огромных масс скал из белоснежного кварца и коричневого железистого кварцита, которые лежат точно в направлении на север и юг. Эта горная цепь выглядит так вплоть до Кара-Юра; только там хребет, отходящий к Чиблаку и Гиссарлыку, состоит из третичного известняка.

С Улу-Дага можно видеть значительную часть Троады, Иду, Лесбос, Кара-Даг, острова Тенедос, Имброс и Самофракию, долину Трои, Гиссарлык и место слияния Симоента и Скамандра. Спуститься по горному склону нетрудно; здесь, под соснами, проходит хорошая дорога; местами сосны образуют красивые заросли. Теперь туркмены растят этот лес на продажу; то тут, то там можно видеть их могилы.

Следуя за горным хребтом, мы подходим к Кара-Юру.Высота этой горы составляет 209 метров = 686 футов; она образует восточный край плато, которое отделяет бассейн Симоента от бассейна Фимбрия. От Кара-Юра открывается прекрасный вид на бассейн Фимбрия вплоть до вершины Бунарбаши со всеми ее изгибами; однако Гиссарлык отсюда не видно.

Я могу здесь напомнить читателю, что до сих пор гору Кара-Юр отождествляли с гомеровской Калликолоной; однако, поскольку отсюда не видна Троя, я теперь, следуя предположению профессора Вирхова и в согласии с точкой зрения месье Бюрнуфа, передаю эту честь Улу-Дагу, который отвечает этому, очевидно, необходимому условию. Однако я должен заметить, что Страбон, опираясь на авторитет Деметрия из Скепсиса, очевидно, полагал, что Кара-Юр и есть гомеровская Калликолона, поскольку он утверждает, что она только на 5 стадиев отстоит от Симоента и на 10 стадиев – от «селения илионцев»; эти расстояния вполне согласуются с положением Кара-Юра, но не с положением Улу-Дага [168]. Более того, профессор Вирхов напомнил мне, что на Кара-Юре есть фундамент древнего здания, возможно храма, в то время как на Улу-Даге нет никаких следов построек.

Плато между Кара-Юром и деревней Чиблак пустынно, не возделано, лишено леса и полно расщелин. То тут, то там встречаются какие-то кустарники, напоминающие чахлую прерию. По мере продвижения на запад почва превращается в известняк, но растительность остается той же самой, за исключением сосен, которые исчезают, когда начинается сланец.

Что касается мысов,то в первую очередь я должен упомянуть мыс Лектнапротив Лесбоса, который является самым западным пиком Иды и крайней южной точкой троянских владений. Во времена Страбона здесь все еще показывали алтарь, который, согласно традиции, был поставлен Агамемноном двенадцати богам [169]; однако уже само упоминание об определенном числе богов показывает, что он должен был возникнуть в более поздний период. Здесь, как уже говорилось выше, Гера в обществе Сна впервые коснулась троянского берега, отправляясь на гору Гаргара [170]. Лект упоминается и у Геродота [171].

Далее следует знаменитый мыс Сигей,который образует северозападную оконечность всей Азии у входа в Геллеспонт, напротив города Элеуссы на южном конце фракийского Херсонеса. Теперь он именуется мысом Ени-Шехр. Согласно измерениям месье Бюрнуфа, высота мыса Сигей равна 77,20 метра = 252 фута над уровнем моря. На этом мысу (а не на высоком плато к юго-юго-западу от него, как ошибочно показано на карте адмирала Спрэтта) был расположен древний город Сигей: в первую очередь потому, что здесь имеется скопление древних руин глубиной 6 футов, в то время как на соседнем плато ничего подобного нет; и, во-вторых, потому, что в Сигее был порт, который действительно существует непосредственно к востоку от мыса, в то время как у подножия плато его также нет. Город был разрушен илионцами вскоре после падения Персидской империи и в эпоху Страбона уже не существовал [172]. Как и весь горный хребет, северо-восточной оконечностью которого он является, этот мыс состоит из известняка и очень круто обрывается к морю. Теперь он увенчан деревней Ени-Шехр, где обитают исключительно христиане: она стоит на черепках и руинах древнего города Сигея.

По прямой линии к востоку от мыса Сигей находится мыс Ретий,теперь именуемый Ин-Тепе на Геллеспонте. Расстояние между этими двумя мысами равняется, согласно Страбону [173], 60 стадиям; однако это лишь одно из множества доказательств того, что географ никогда не посещал Троаду, ибо настоящее расстояние составляет только 30 стадиев, как указано у Плиния [174]. На этом мысе раньше находился город Ретий (τὸ Ῥοίτειον) [175]. Это не мыс в собственном смысле этого слова, но высокий скалистый берег со множеством пиков, из которых самый высокий, согласно измерениям месье Бюрнуфа, поднимается только на 168 футов. Поэтому Антипатр Сидоний называет его также Ретийским взморьем (Ῥοιτηΐδες ἀκταί) [176]. Вергилий называет его «Ретийскими берегами» (Rhoetea litora) [177]. Ретий упоминается и у Ливия [178]. На нижнем пике этого мыса находится курган, который традиция приписывает Аяксу; о нем я буду говорить позднее. Заслуживает особого внимания то, что названия обоих мысов, Сигей и Ретий, не встречаются у Гомера и что он упоминает о них лишь однажды, когда мы читаем у него, что, хотя морской берег был широким, он, однако, не мог вместить всех кораблей, и людям пришлось толпиться; поэтому они поставили их в ряды и заполнили длинное устье всего берега настолько, насколько он был ограничен двумя мысами [179].

(а) Симоент (ὁ Σιμόεις), ныне именуемый Думбрек-Су, берет свои истоки, согласно Гомеру, на горе Ида, а точнее – на Котиле. Вирхов [180], который исследовал реку вместе со мной, пишет о ней следующее:

«В начале – это свежий горный ручей. Его истоки находятся к востоку от лесистых гор Улу-Дага. Сначала из множества небольших потоков, которые отчасти выходят, бурля, из скалы (иные образуют небольшие водовороты), образуются два ручейка. Один из них, более длинный и многоводный, втекает в лощину между выступающим отрогом Улу-Дага, отделенным от основной горы глубокой зеленой долиной и выступом третичного горного хребта, который спускается от Рен-Кея к Халил-Эли, почти параллельно гряде Ретия. Более короткий южный ручей берет свои воды с Кара-Юра и горного хребта, который соединяется с ним близ Улу-Дага. Оба ручья сливаются чуть выше Думбрек-Кея и образуют Думбрек-Су (Симоент), который представляет собой нечто среднее между небольшой рекой и большим ручьем. Его русло, которое глубоко прорезано по всей длине и образует то короткие, то более длинные изгибы, имеет у Думбрека ширину примерно от 12 до 20 ярдов; однако 11 апреля вода покрывала только часть дна этого русла и глубина ее нигде не превышала 6 дюймов. Мы могли перейти его вброд без всякого труда. Течение довольно быстрое; дно покрыто небольшими гальками, а иногда и более крупными закругленными валунами с Улу-Дага [181]. Сама долина невелика, но очень плодородна. Если затем пройти через горную гряду, которая пересекает долину ниже Думбрек-Кея, и спуститься по ее покатой западной стороне к окрестностям Халил-Эли, которые изобилуют деревьями и плодами, мы увидим, что в этой деревне река едва ли становится больше. Здесь мы могли проехать через нее верхом, и вода не доходила даже до колен лошадям. Чистая вода позволяла нам видеть, что дно покрыто мелкой галькой и гравием. Неподалеку от деревни, которая расположена на правом берегу реки, она разделяется на два рукава. Правый, или северный, рукав сливается с Дождевым ручьем Рен-Кея, очень небольшой и незначительной речушкой, в которой вода течет лишь время от времени и образует большое болото, в котором и теряется. С другой стороны, левый, или южный, рукав все больше и больше приближается к горной цепи, которая простирается от Кара-Юра мимо Чиблака к Гиссарлыку и протекает достаточно близко к нижнему краю ее склона. Сначала, пока он протекает через долину, русло у него несколько более глубокое; его берега нередко оказываются размытыми то тут, то там каждые 5 или 6 футов; ширина его различна, однако едва ли она где-либо превышает 20 футов. Местами на берегу и на небольших островках в русле растут рощицы ив и других деревьев; пышные заросли кустов, особенно тамарисков и Vitex agnus-castus [182] ,простираются вдоль реки. Однако далее, по мере того как речушка приближается к подножию горной цепи, она разделяется на все большее и большее число рукавов, течение которых, как легко можно понять, бывает очень извилистым. Один за другим они исчезают в большом и глубоком болоте, которое во многих местах связано с северным болотом, доходит до самого подножия Гиссарлыка и занимает бóльшую часть так называемой долины Симоента. В то время как разветвление рукавов и их исчезновение в большом болоте вызывает постоянное уменьшение количества проточной воды, остается тем не менее главный рукав, который продолжает свое течение вдоль горной гряды. Мы все еще могли проследить его течение наверху вдоль трех источников Трои, хотя здесь он сжался до крошечной речушки шириной 4–5 шагов и с незначительным, хотя все еще быстрым течением. Из этих трех источников (все они помечены на нашей карте Троады) первый, который выходит из каменной ограды и имеет температуру 14,6° Цельсия = 58,28° Фаренгейта, течет непосредственно ниже руин древней городской стены. Второй, каменная ограда которого разрушена, и третий, с хорошо сохранившейся каменной оградой и двойным течением, имеют температуру от 14,3° до 15° Цельсия = 57,74° до 59° Фаренгейта и находятся в четверти мили от первого источника.

На западном конце большого болота, образованного водами Симоента, снова собирается короткий ручей, который втекает в Калифатли-Асмак. Место, где сливаются воды, находится достаточно близко по прямой линии, проведенной от Гиссарлыка до Ин-Тепе-Асмака; то есть на краю западного конца болота, который находится дальше всего от Гиссарлыка. Почти внезапно возникает большое широкое русло с множеством извивов между крутыми берегами высотой от 6 до 8 футов; это русло прерывается множеством островков, но почти везде оно довольно глубоко. Пройдя от силы 10 минут, этот поток вливается в восточный изгиб Калифатли-Асмака, чуть выше того места, где искусственный канал ведет от Калифатли-Асмака до Ин-Тепе-Асмака, над каменным мостом, который здесь пересекает Калифатли-Асмак в направлении Кум-Кея. Вода может течь в этом канале только в случае наводнения».

Симоент (Симоис) семь раз упоминается в «Илиаде». Так, поэт говорит:

И еще:

И еще:

И еще:

И еще:

И наконец:

Река также упоминается у Эсхила [189], Птолемея [190], Стефана Византийского [191], Мелы [192], Плиния [193], Горация [194], Проперция [195]и Вергилия [196].

Отождествление этой реки с гомеровским Симоентом подтверждает Страбон [197], который пишет, ссылаясь на Деметрия из Скепсиса: «…От горной цепи Иды в этой области тянутся к морю 2 отрога: один прямо до Ретия, а другой прямо к Сигею, образуя вместе полуокружность; оканчиваются они на долине на том же расстоянии от моря, как и современный Илион; последний расположен именно на концах вышеупомянутых отрогов, древнее же поселение лежит между их началами. Внутреннее пространство между отрогами заключает в себе Симоентскую долину, через которую протекает Симоент, и долину Скамандра, которую орошает Скамандр. Последняя долина и называется в собственном смысле Троянской, на ней у поэта происходит большая часть битв, потому что она шире; здесь мы видим упомянутые поэтом места: Смоковницу, могилу Эсиета, Батиею, надгробный памятник Ила. Реки Скамандр и Симоент (первый из них приближается к Сигею, а второй – к Ретию) сливаются невдалеке перед современным Илионом; затем они впадают в море в сторону Сигея, образуя так называемую Стомалимну. Большой горный хребет отделяет друг от друга упомянутые долины и тянется по прямой линии между названными отрогами, начинаясь от современного Илиона, с которым он связан. Этот хребет простирается до Кебрении и вместе с отрогами по обеим сторонам образует букву ε».

Описание Плиния согласуется с описанием Страбона: «Затем порт ахейцев, в который впадает Ксанф, соединенный с Симоентом, прежде образуя болото Палескамандра» [198].

Кроме того, отождествление этой реки с гомеровским Симоентом подтверждает Вергилий, который рассказывает нам, что Андромаха после смерти Гектора вновь вышла замуж за Гелена, другого сына Приама, который стал царем Хаонии:

Итак, могила Гектора находилась в роще близ Симоента; однако, согласно Страбону [200], могила Гектора была в роще близ Офриния, и это также подтверждает Ликофрон в своей «Кассандре». Однако Офриний находится совсем рядом с рекой, о которой мы теперь говорим и которая, согласно этому и всем другим свидетельствам, не может быть ничем иным, как Симоентом.

Поскольку считается, что современное название Симоента – Думбрек– слово не турецкое, некоторые считают его испорченным именем Фимбрий и используют это для доказательства того, что эта река – которая протекает через северо-восточную долину Трои и впадает в Калифатли-Асмак (древнее русло Скамандра) перед Илионом – и есть Фимбрий и уж никак не может быть Симоентом.

На это я могу ответить, что нет ни одного примера тому, чтобы греческое слово, заканчивающееся на os,передавалось по-турецки словом, кончающимся на k; далее, Думбрек должен представлять собою, очевидно, два искаженных турецких слова: Don barek. Donозначает «лед», а barek«владение» или «жилище»; таким образом, оба слова значат то же, что «содержащий лед», и это имя можно объяснить тем фактом, что наводнения, причиняемые Симоентом, зачастую замерзают зимой, когда вся северо-восточная долина превращается в ледяное поле.

Однако если во времена Античности эта река называлась Симоентом, то не может быть никаких сомнений в ее идентичности с гомеровским Симоентом, поскольку – как справедливо замечает Макларен [201]– во всех частях света реки сохраняют свои имена с удивительным упорством, несмотря на все языковые изменения и политические революции. Действительно, древнее имя может быть утрачено, но, если оно еще существует, трудно понять, как оно могло бы перейти с одной реки на другую.

В «Илиаде» ничего не говорится о каком-либо броде на Симоенте, хотя армии должны были постоянно переходить эту реку, идя на долину между этой рекой и Скамандром, где происходили все сражения, и возвращаясь обратно. Однако, хотя в Симоенте, возможно, в древности было несколько больше воды, до изобретения водяных мельниц это не могло иметь большого значения. Таким образом, не было и нужды говорить о броде.

(b) Фимбрий,именуемый у Страбона [202]и Евстафия [203]ὁ Θύμβριος, – это маленькая речка, которая зарождается в непосредственной близости от горы Кара-Юр и принимает в себя воды, стекающие со склонов десяти или двенадцати долин; она впадает в Скамандр под прямым углом напротив Бунарбаши. Ее современное название – Кемар-Су, от греческого слова «камара» («свод») и турецкого слова «су» («вода»), поскольку примерно в 3 милях от слияния рек ее пересекает римский акведук. Гомер вообще не упоминает эту реку, хотя у него говорится о городе Фимбре [204].

Место древнего города соответствует ферме в Акши-Кее на берегах Фимбрия, владелец которой, г-н Фрэнк Калверт, производил здесь раскопки и нашел надписи, которые не оставляют никаких сомнений касательно этого отождествления. Все это место усеяно архаическими греческими черепками. Высота над уровнем моря (там, где стоит ферма г-на Калверта) составляет, согласно измерениям месье Бюрнуфа, 63,35 метра, или 207 футов. Страбон утверждает, что неподалеку от места слияния Фимбрия и Скамандра и на расстоянии 50 стадиев от Нового Илиона стоял знаменитый храм Фимбрийского Аполлона [205], который, как замечает мой друг, профессор Э.Г. Сэйс [206], недавно посетивший Троаду, должен быть идентичен с почти полностью искусственным холмом Ханай-Тепе, который я раскапывал в обществе г-на Калверта и о котором я расскажу потом. Согласно измерениям месье Бюрнуфа, высота Ханай-Тепе составляет 87,75 метра = 285 футов над уровнем моря; место слияния Фимбрия и Скамандра находится в 24,5 метра = 80 футах 5 дюймах. Расстояние, данное Страбоном, совершенно правильно.

Месье Бюрнуф делает следующее замечание по поводу этой реки: «Фимбрий стекает во впадину долины между холмами Акши-Кея и вершинами на юге. Его ширина составляет около 30 футов. Берега у него крутые; воды его совершенно прозрачны и затенены большими деревьями. Его берега, высотой от 10 от 12 футов, состоят из двух очень различных слоев: первый – современный наносной слой; второй, под ним, – толстый слой суглинка, аналогичный тому, что образует почву долины Скамандра. Место слияния Фимбрия и Скамандра нетрудно определить [207], поскольку берега высоки. В ходе наводнений большой многоугольник, образованный Фимбрием, Скамандром и холмами к востоку, покрывается водой, которая течет с большим напором в восточном направлении; она заливает болото к северу от Акши-Кея (что делает эту местность здоровой на время разлива); вливается в большое русло Калифатли-Асмака, которое идентично с древним руслом Скамандра, и образует другие потоки, текущие в том же направлении. 18 мая 1879 года мы видели, что вся долина была покрыта мертвыми деревьями и ветвями, которые унесло в том же направлении: они застряли в зарослях авраамовых деревьев и тамариска».

(c) Скамандр(ὁ Σκάμανδρος, как, согласно Гомеру, он назывался на языке людей, однако боги именовали его Ксанфом, «желтым потоком») [208]– это современный Мендерес, явно испорченное название Скамандр.

Евстафий [209]объясняет название Скамандр как своего рода каламбур: «Скамандр – это σκάμμα ἀνδρὸς («ров мужа», то есть Геракла), который вывел Ксанф из-под земли». Это, конечно, просто чепуха; однако окончание этого слова мы находим во многих названиях рек Малой Азии, таких как Меандр, Аландр и т. п. Возможно, что название, под которым эта река была известна на «языке богов» – то есть греческих поселенцев, – представляет собой перевод местного названия [210*].

Как уже говорилось выше [211], Гомер говорит, что Скамандр берет свое начало из двух источников – одного теплого, другого холодного – рядом с городской стеной; в то время как в другом пассаже, уже процитированном, он справедливо утверждает, что эта река зарождается на вершинах Иды. Я уже описал эти истоки по своим собственным наблюдениям [212]. Страбон утверждает, ссылаясь на Деметрия из Скепсиса (который, как он говорит, является уроженцем этой страны), что Скамандр течет из единого истока на горе Котил, одной из вершин Иды, примерно в 120 стадиях над Скепсисом, и что Граник и Эсеп рождаются на той же горе из многих источников, в такой близости к истокам Скамандра, что все они находятся внутри пространства в 20 стадиев, причем Скамандр течет на запад, а две других реки – на север, а длина Эсепа составляет 500 стадиев [213]. Он подтверждает тот факт, что Скамандр и Симоент сливаются, и говорит, что Скамандр впадает в Геллеспонт близ Сигея: «Реки Скамандр и Симоент (первый из них приближается к Сигею, а второй – к Ретию) сливаются невдалеке перед современным Илионом; затем они впадают в море в сторону Сигея, образуя так называемую Стомалимну» [214](то есть «озеро у устья»).

Далее он говорит: «Немного выше этой местности находится селение илионцев (Ἰλιέων Κώμη), где, как полагают, был расположен некогда древний Илион, в 30 стадиях от современного города» [215]. И еще: «Но теперь на этом месте не найдешь горячего источника, нет здесь и источника Скамандра; он находится на горе и – только один, а не два. Таким образом, горячий источник, вероятно, иссяк, а холодный, вытекая из Скамандра через подземный проход, снова выходит в этом месте (перед Ἰλιέων Κώμη) на поверхность; или же вода этого источника только потому считается источником Скамандра, что она находится поблизости от него; таким образом, у одной и той же реки считается несколько источников» [216].

Длина Скамандра от его истоков до устья в Геллеспонте рядом с Кум-Кале составляет, согласно Г. фон Экенбрехеру [217], по прямой линии 10 германских миль [218](= почти 47 английских миль); согласно Чихачеву [219], 20 французских лье. Истоки Скамандра находятся на 650 метров (= 2138 футов) выше уровня моря; наклон потока составляет в среднем 21 метр (= 69 футов) на лье, что равняется 30 футам на милю [220]. Однако наклон варьируется в зависимости от местности: так, от истоков до области Ине (Эне) и даже до Бунарбаши наклон очень крутой, но далее он сравнительно незначителен.

Месье Бюрнуф, который весьма тщательно изучал древнее и современное русла Скамандра, послал мне следующую заметку на эту тему:

«Во время наводнения Скамандр с огромным напором прорывается через узкий проход между скалами Бунарбаши, неся с собой песок и гравий, который он наносит на достаточно большие пространства земли и которых достаточно, чтобы изменить его течение. Таким образом, его течение склонно меняться: оно принимает постоянное направление только после слияния с Фимбрием, который, когда я измерял его в конце мая, был в 24 ¹/ ₂метра (80 футов 5 дюймов) выше уровня моря. Эта высота очень важна со всех точек зрения, поскольку она показывает наклон Троянской долины. Чтобы получить средний наклон на метр, достаточно взять на нашей карте расстояние по прямой линии от слияния с Фимбрием до морского побережья рядом со Стомалимной и разделить это расстояние на 24 метра 50 сантиметров. Таким образом мы получим число миллиметров на каждый метр, что будет представлять средний наклон долины. Чтобы получить наклон реки, необходимо следовать всем ее извивам на карте. Число полученных таким образом метров будет больше; однако, если их разделить на 24 метра 50 сантиметров, результат покажет, что средняя быстрота потока должна быть довольно значительна. Во время наводнений эта скорость значительно увеличивается, поскольку подъем в 24 метра 50 сантиметров из-за подъема вод доходит до по меньшей мере 26 метров 50 сантиметров или 27 метров. В ходе наводнения Фимбрий несет довольно значительное количество воды, поскольку, несмотря на его высокие берега, русло реки в это время полно воды, которая выливается на долину. У места слияния ширина Скамандра составляет около 150 метров = 492 фута. Его берега не так высоки, как у Фимбрия, поскольку здесь нет верхнего наносного слоя, как на берегах последнего. Таким образом, нижняя часть долины Фимбрия возвышается на 2 метра над долиной Скамандра в том же самом месте. Высота долины Скамандра у его слияния составляет 27 метров 22 сантиметра = 90 футов 9 дюймов. После слияния нынешнее русло Скамандра становится более узким; река течет оттуда между двух крутых берегов суглинка. У парома близ Калифатли высота берегов равна примерно 1 метру = 3 фута 4 дюйма; ширина реки здесь только 30 метров = 98 футов 5 дюймов; по всей ширине она глубока. На мосту в Кум-Кале ложе Скамандра имеет ширину 117 метров = 384 фута, из которых в межсезонье между подъемом воды и засухой примерно половина занята водой.

Древнее ложе Скамандра,которое идентично с Калифатли-Асмаком, характеризуется обрушенными берегами, отсутствием ровной почвы и небольшими холмами наносного песка, в то время как новое ложе имеет крутые берега и здесь нет наносных песчаных дюн, кроме как в Кум-Кале рядом с устьем. Скопление песка и гравия почти полностью стерло древнее ложе на некотором расстоянии ниже слияния Скамандра с Фимбрием. Западные ветры нанесли этот песок на восточную сторону долины; их завихрения способствовали образованию небольших песочных дюн почти по всей длине древнего русла. Я сам наблюдал это явление. Последнее наводнение оставило на затопленных землях слой, раздел глубиной около дюйма; солнце высушило его, и ветер, который уносил песок к востоку, образовал из него небольшие холмики вокруг кустов в старом ложе Скамандра, обнажив снова суглинок долины. Переносу ложа реки способствовал характер почвы. Отроги высот на восточной стороне долины имеют в своей нижней части выступ, который спускается к реке и образует крутой берег, в то время как маленькие долины между отрогами кончаются в болоте. Перед Новым Илионом древнее русло Скамандра проходит между такой возвышенностью и довольно высоким холмом из наносного речного песка, после чего ложе реки снова расширяется и длина его составляет не менее 200 метров = 656 футов. Немного далее оно соприкасается со склоном, который спускается с Гиссарлыка к западу; он вынуждает реку повернуть почти под прямым углом; потом идет еще один изгиб, который возвращает ее к первоначальному направлению. Фактически перед Троей долина внезапно поднимается, образуя нечто вроде вала от bдо bвысотой по меньшей мере 5 футов; от этой точки древнее русло идет прямо к мосту под Гиссарлыком.

Рис. 19. План, показывающий древнее русло Скамандра перед Троей

У моста долина поднимается на 15 метров = 49 футов 2 дюйма над уровнем моря; ширина древнего ложа здесь составляет 93 метра = 305 футов. Яма, вырытая на этом месте на правом берегу, показала, что ложе реки некогда было больше и что оно сузилось из-за скопления речного песка. В этом песке нет морских отложений; он состоит из обломков скал, которые образуют массивный блок горы Ида. Местность, заключенная между мостом перед Гиссарлыком и небольшим холмом, который мы отождествляем с курганом Ила,обладает в высшей степени интересными чертами. Примерно в 500 метрах = 1640 футах ниже моста на левом берегу древнего ложа Скамандра поднимается большой холм речного песка, западная часть которого покрыта руинами и мусором, отмечающими место, где находился древний город; остатки его стен все еще существуют. Очень возможно, что это Полий, который, согласно Страбону, построили на Симоенте астипалийцы, обитавшие в городе Ретий; потом он назывался Полисма. Поскольку город не был построен на месте, укрепленном природой, вскоре он был уничтожен [221].

Правда, что это место находится не в точности на Симоенте, но непосредственно перед его устьем на древнем ложе Скамандра. Теперь оно отчасти занято жалкой деревушкой Кум-Кей (Песчаная деревня), которая летом необитаема из-за нездорового воздуха; на восточном конце находится турецкое кладбище. Между этим кладбищем и древним Скамандром – плоская земля, нечто вроде лагуны, которая доходит до реки. На восточном берегу древнего Скамандра находится долина Симоента, которая выдается к бывшей реке берегом на 2 метра = 6 футов 7 дюймов выше, чем левый берег. Непосредственно ниже находится место слияния Симоента с древним Скамандром. Поскольку последний в этом месте внезапно изгибается к западу, его ложе кажется продолжением ложа Симоента, который течет с востока; это заставило топографов сделать ошибку и утверждать, что Симоент течет прямо в море через ложе реки Ин-Тепе-Асмак. В этом изгибе берег древнего ложа Скамандра со стороны Кум-Кея стерт и смешался с равниной; напротив берег остался высоким. Долина, которая заканчивается на этом крутом берегу, постепенно поднимается к холмам Ин-Тепе и представляет собою неодолимую преграду для вод Симоента. Потом идет мост в Кум-Кей – к северу от холма наносного речного песка. Яма, выкопанная рядом с кладбищем, дошла до суглинка на одном уровне с равниной: это доказывает, что песочный холм близ Кум-Кея действительно образован речными наносами.

Рис. 20. Дюны древнего Скамандра. Место слияния Симоента и древнего Скамандра находится между Троей и холмом к северо-востоку от Кум-Кея. Долина Симоента здесь на 2 метра выше, чем долина Скамандра. Перед этим слиянием находится большая песчаная дюна, которую прорезала река между Кум-Кеем и гробницей Ила; впадина между долиной (8,33 метра) и холмом Каливья давала реке проход; затем она вливалась в русло Ин-Тепе. Между курганом Ила и этим ложем Ин-Тепе можно видеть песок, который заполнил впадину. (Цифры обозначают высоту в метрах)

К северу от моста в Кум-Кее высота берега составляет 10 метров 56 сантиметров = 34 фута 8 дюймов над уровнем моря, и почва сохраняет эту высоту на расстоянии около 1000 метров = 3281 фут на запад. Плато заканчивается остатками конического кургана, который, судя по его положению, следует отождествлять с курганом Ила, о котором часто говорится в «Илиаде». Однако вырытая здесь яма не дала никаких подтверждений тому, что это погребение; скорее всего, речь идет просто о холме речного песка, который традиция превратила в курган. В его современном разрушенном состоянии курган поднимается всего на 1 метр = 3 фута 4 дюйма; однако почва, на которой он стоит, состоит из речного песка, высота которого составляет более 2 метров = 6 футов 7 дюймов выше среднего уровня воды. На расстояние более 200 метров = 656 футов к западу от гробницы Ила берег древнего Скамандра состоит из речного песка; после этого он представляет собой обычный суглинок. Итак, на этом месте находится своего рода барьер из песка, через который река прорыла свое русло. От гробницы Ила этот барьер простирается на север на протяжении более 500 метров = 1640 футов в длину и имеет значительную ширину. Это пространство возделывается, однако бедность и скудость зерна здесь представляет разительный контраст богатым урожаям, который выращивают на суглинке долины к востоку и западу. На расстоянии 500 метров = 1640 футов на краю песчаного поля находится колодец; высота этого колодца составляет не более 7 метров 23 сантиметров = 23 футов 9 дюймов над уровнем моря, то есть ниже уровня реки, которая у гробницы Ила составляет 8 метров 30 сантиметров = 27 футов 3 дюйма над уровнем моря. Таким образом, очевидно, что если песок убрать, то поверхность глины образует большой канал, через который могла бы протекать река. Эта впадина в земле заканчивается в ложе Ин-Тепе-Асмака. Таким образом, можно с очень большой долей вероятности считать, что в то время, когда холмики речного песка у Кум-Кея и гробницы Ила не мешали еще течению древнего Скамандра, воды его текли на север и вливались через современное русло Ин-Тепе в море. Наступление песка заставило реку пробить себе новое русло на запад. Этот вывод тем более вероятен, поскольку общий уровень большой долины к западу от Ин-Тепе-Асмака выше, чем поверхность песчаной впадины.

Если во время Троянской войны основное течение Скамандра занимало большое русло, которое все еще несет его воды во время периодов наводнения, то описанное только что изменение могло произойти вскоре после нее. Это, видимо, убедительно доказывается словом «Стомалимна» (пруд у устья), используемым Страбоном, поскольку это слово показывает, что устье реки было в Стомалимне во времена этого географа или, по крайней мере, во время Деметрия из Скепсиса (около 180 до н. э.).

Ниже гробницы Ила древний Скамандр течет между очень высокими вертикальными берегами, которые говорят о том, что русло сформировалось сравнительно недавно. У деревянного моста над Стомалимной высота долины составляет не более 2 метров 77 сантиметров = 8 футов 10 дюймов; ширина древнего Скамандра здесь равняется 45 метрам = 147 футам 8 дюймам.

Стомалимнапредставляет собою пруд длиной около 800 метров = 2625 футов и шириной в среднем 200–300 метров = от 656 до 984 футов. В этот пруд втекают воды Калифатли-Асмака, который следует отождествлять с древним Скамандром. Этот пруд узким каналом связан с Геллеспонтом; вода в нем солоноватая. Суглинок долины доходит справа от пруда до моря и выходит на него вертикальным берегом. Слева от пруда – то есть на западной стороне – суглинок заканчивается примерно в 300 метрах = 984 футах от морского берега; следующее за этим пространство образует треугольный перешеек, который заканчивается у канала Стомалимны.Этот перешеек представляет собой волнистую песчаную насыпь, ямы или пустоты в которой находятся на 50 сантиметров = 1 фут 8 дюймов выше уровня моря, в то время как его выступы распространяются от 1 до 2 метров = 3 фута 4 дюйма до 6 футов 7 дюймов над уровнем моря. Я выкопал в одной из этих впадин яму глубиной 1 метр = 3 фута 4 дюйма и таким образом проник нижеуровня моря. Глубина верхнего слоя, состоявшего из серого песка, равнялась всего 2 сантиметрам; далее шел темно-синий песок, смешанный с множеством корней растений; ниже я нашел чистый темно-синий песок, более древний, болотного характера. Эти слои, очевидно, были продуктом речных наносов; они не содержали морских отложений и камней. Место, занимаемое этой волнистой песочной насыпью, очень невелико; почва в ней, видимо, сформировалась тем же образом, что и наносы в Кум-Кале, но, очевидно, она не может простираться далее в море, поскольку течение Геллеспонта обычно удерживает его в его современных границах. Поскольку яма была выкопана ниже уровня моря, она постепенно заполнилась водой вплоть до этого уровня; вода сначала была замутненной, но вскоре стала чистой и имела едва заметный солоноватый привкус; следовательно, она шла не из моря, а из самой Стомалимны».

Профессор Вирхов также утверждает, что он не нашел на Троянской долине ничего, что говорило бы в пользу или морской формации земли, или роста и увеличения долины к Геллеспонту. В длинной и ученой работе [222]он доказывает безо всяких сомнений, что гидрография долины Трои должна была быть во времена Плиния и Страбона примерно такой же, как сейчас, и что, когда Плиний [223], обозревая троянский берег с юга на север, пишет: «Скамандр – судоходная река; на побережье – город Сигей; затем – порт ахейцев, в который втекает Ксанф, соединившийся с Симоентом; сначала Палескамандр [древний Скамандр] образует пруд», он не может при этом иметь под древнимСкамандром в виду ничего другого, как Ин-Тепе-Асмак; под «Ксанфом, соединившимся с Симоентом» – Калифатли-Асмак, в который в его время, как и теперь, вливался Симоент; а под Скамандром – большую реку близ Сигея.

Профессор Вирхов пишет: «Не может быть сомнений в том, что объем воды, который некогда протекал через русло Калифатли-Асмака, был гораздо больше, чем тот, что теперь течет в нем, даже в период наводнений. Его ложе столь хорошо соответствует большому и могучему потоку, что нынешняя река выглядит лишь как остаток прежнего богатства. Там, где раньше текла вода, теперь широкие склоны песчаных насыпей, поросших кустарником, среди которых порой видны глубоко врезанные извилистые линии побережья. То тут, то там все еще встречаются глубокие бухты, происхождение которых нельзя объяснить исходя из современного течения. Во многих местах, особенно на левом берегу, мы видим ряды песчаных холмов, которые некогда, видимо, были образованы наносами; теперь они так высоки, что даже до их подножий никогда не достигает вода. Общие истоки Асмака в болоте Дуден, рядом с Акши-Кеем, недостаточно изобильны, чтобы наполнить большую реку. Теперь в области слияния Фимбрия и далее вниз широкие и по большей части сухие русла отходят от Скамандра, доходя до Калифатли-Асмака рядом с этими истоками, и даже теперь, когда вода высока, в них поступает выступающая из берегов вода Скамандра. Но даже этих лишь временных течений недостаточно, чтобы сделать Калифатли-Асмак таким бурным потоком, каким он должен был некогда быть, о чем свидетельствуют его берега. Это может случиться опять, только если основную массу воды Скамандра вновь направить в это русло. Происходило ли это когда-либо? Взгляд на карту Спрэтта действительно показывает, что основное «зимнее русло», которое ведет от места слияния Фимбрия с Калифатли-Асмаком, является прямым продолжением Скамандра, так, как эта река продолжает свое течение, обойдя Бали-Даг, и входит в долину. Если линию русла реки, которое направлено здесь почти прямо к северу, продолжить, то она по прямой линии идет к источникам в Дудене. Таким образом, более вероятно, что некогда Скамандр тек именно так и что Калифатли-Асмак представляет собою дальнейшее течение Скамандра в то время. Позднее он мог переместить свое русло из-за собственных аллювиальных наносов и мог пробить себе новое русло далее к западу через долину».

Далее [224]профессор Вирхов полагает вполне доказанным, что прямо под Кум-Кеем древний Скамандр (в русле Калифатли-Асмака) поворачивал к востоку и затем вливался в Геллеспонт через русло Ин-Тепе-Асмака на восточной стороне долины, рядом с мысом Ретий. Он полагает, что глубокая песчаная впадина, обнаруженная месье Бюрнуфом под Кум-Кеем, между Калифатли и Ин-Тепе-Асмаком, отмечает древнее русло Скамандра. Он считает, что такая связь тем более вероятна, что Ин-Тепе-Асмак имеет слишком широкое и глубокое русло, чтобы полагать, что его мог сформировать северный рукав Симоента, который является совершенно ничтожной речушкой. Эта речушка могла течь дальше в Ин-Тепе-Асмак, возможно, в то время, когда сообщение между древним Скамандром (Калифатли-Асмак) и Ин-Тепе-Асмаком уже закрылось, однако, скорее всего, она никогда не была достаточно сильна, чтобы произвести русло последнего. Профессор Вирхов добавляет [225]: «Калифатли, в той части своего течения, которое простирается от области между Гиссарлыком и Калифатли до соединения с Симоентом, имеет настолько широкое русло, что оно ничуть не уступает современному руслу самого Скамандра, и ни одна другая река в Троаде даже близко не стоит к нему, и этот факт упустили из виду практически все критики».

Далее профессор Вирхов [226]пишет: «Говоря о речных наносах на долине, Макларен [227]выдвинул важный аргумент. Он исходит из замеров глубины лотом, которые были сделаны в Геллеспонте английским адмиралтейством; они показаны на карте адмиралтейства. Следуя им, он провел вдоль берега Геллеспонта три кривых, которые связывают вместе глубины в 1, 2 и 3 фатома [228*]соответственно. Эти линии не параллельны берегу, однако они почти соединяются с руслом Скамандра; они отступают от берега перед Стомалимнойи еще больше – перед Ин-Тепе-Асмаком и опять сближаются вместе с берегами у перешейка вблизи Ретия. Кроме того, есть разница в форме побережья, которую дают кривые в 1 и 2 фатома; то есть они изгибаются внутрь к югу, в то время как линия в 3 фатома образует кривую, которая с севера изгибается к Геллеспонту, и простирается гораздо дальше берега и перешейка. Непосредственно за ней глубина воды составляет 10, 12, 16 и 19 фатомов. Макларен делает из этого вывод, что: массы речных наносов, которые подняли дно Геллеспонта, не могли быть произведены современным Скамандром, но должны быть отнесены к тому времени, когда река текла сначала через Ин-Тепе-Асмак, а потом – через Стомалимну;что Геллеспонт, чье течение имеет скорость 2 мили в час, несет свои собственные наносы и большую часть наносов Скамандра в Эгейское море, однако противотечение вдоль троянского берега, которое иногда, особенно при западном и юго-западном ветре, бывает очень сильным, распределяет некоторое количество этого материала вдоль берега до самого Ретия; и что, если бы устье Скамандра всегда находилось там, где сейчас, линии глубин были бы параллельны линии берега. На это можно отметить, что мы не можем немедленно принять предположение Макларена, согласно которому глубина Геллеспонта некогда была почти столь же велика у берега, как и в середине пролива, и что современная разница в глубине вызвана просто отложениями наносов. С другой стороны, у нас есть некоторые надежные указания, которые показывают как наличие отложений, так и их направление. Среди этих указаний я считаю нужным назвать следующие: 1) песчаный нанос перед устьем Ин-Тепе-Асмак, который имеет точно то же направление, что и течение Геллеспонта, поскольку он с восточной стороны соединяется с Ретием и далее идет оттуда на значительное расстояние на запад; 2) песчаные наносы у устья Скамандра; 3) песчаная долина, которая выдается в Геллеспонт, на которой расположено Кум-Кале и которая простирается в юго-западном направлении к подножию кургана Ахилла. Мне представляется, что эти факты доказывают не только существование значительных речных наносов, но и то, что их формирование было обусловлено восточным потоком. Если бы они зависели в основном от западного или юго-западного противотечения, то не было бы ни перешейка у Кум-Кале, ни песчаного наноса Ин-Тепе-Асмака. Здесь следует упомянуть еще об одном обстоятельстве, которое не следует недооценивать, а именно направление и силу ветра. Я могу привести два наблюдения, которые я считаю достаточно достоверными. Одно из них касается движения песка в цитадели Кум-Кале, которое доказывает преобладание восточного или северо-восточного направления ветра, в соответствии с направлением и течением Геллеспонта. Другое – положение деревьев на Ретии и в нижней части долины. Стволы всех этих деревьев (дубов крупночешуйчатых) одинаково наклонены к западо-юго-западу. Это соответствует утверждению Макларена, что ветер, который раньше назывался Ventus Hellespontinus, дует вдоль Геллеспонта по меньшей мере десять месяцев в году. Это направление ветра достаточно объясняет, почему песок несет вдоль берега в западном направлении и почему с течением времени он все больше собирался под и перед Сигеем, так что сформировался перешеек в Кум-Кале. Таким образом, прибрежное болото, как таковое, остается защищенным против скопления песка, если только (как в Стомалимне)само море не смывает часть заболоченной земли. Действительно, мои исследования в Стомалимнепоказали, что здесь не только нет наносов, но что скорее болотистая почва смывается,и ее частично заменяет морской песок, однако дюны при этом не образовываются. Это смывание происходит на западной стороне Стомалимны;оно свидетельствует о мощном действии воды в направлении течения Геллеспонта. Таким образом, я должен признать, что аргументы Макларена не столь уж бесполезны, как может показаться. Если оказывается, что, несмотря на силу восточного течения воды и ветра, линия в 3 фатома перед Ин-Тепе-Асмаком идет по выпуклой кривой далеко в Геллеспонт, и действительно, даже далеко за перешеек у Ретия, это решительно говорит в пользу той точки зрения, что все это большое количество наносов было некогда принесено Ин-Тепе-Асмаком и, возможно, также течением Стомалимны,принимая при этом, конечно, во внимание подъем дна Геллеспонта, вызванный песками и другими наносами. Это не доказано, но возможно. Но ни в коем случае я не соглашусь с тем, что этот подъем мог быть вызван отложениями воды Геллеспонта, которая идет с Пропонтиды. Таким образом, хотя я не сомневаюсь в том, что существование скоплений песка у побережья можно считать доказанным, а на некотором расстоянии от побережья в самом Геллеспонте – возможным, я все-таки немногое могу на этом основании сказать о формировании прибрежной линии. Действительно, Страбон весьма уверенно говорит [229]: «Симоент и Скамандр, сливаясь на долине, несут с собой много ила, заносят им побережье, образуя «слепое устье», лиманы и топи». Однако нигде на побережье нельзя доказать, что почва поднимается из-за настоящего ила (ἰλύς), кроме как в самом Ин-Тепе-Асмаке, а именно в верхней его части. Ил, который достигает Геллеспонта, очень быстро очищается от своих глинистых ингредиентов; оставшееся – чистый песок-плывун. Этот песок может менять или заполнять устья рек и может, таким образом, запрудить воду; но, за исключением перешейка в Кум-Кале, он нигде не оказывает непосредственного влияния на рост береговой земли, по крайней мере, пока существуют прибрежные болота. Таким образом, чтобы, стоя на твердой почве, обсуждать вопрос о наносных формациях, нам представилось необходимым обследовать почву самой долины во многих местах».

Профессор Вирхов [230]начал свои исследования, выкопав несколько ям; первую справа от моста, который пересекает Калифатли-Асмак близ Гиссарлыка. На глубине 1,25 метра он обнаружил весьма компактную черную почву, а под ней – грубый песок, среди которого выделялись небольшие кусочки кварца, лепестки слюды, черные зерна и более грубые фрагменты скалы. Остатков раковин не было. Он выкопал вторую яму на плоском, похожем на дюну холме на левом берегу Калифатли-Асмака близ Кум-Кея, там, где находится турецкое кладбище. Здесь на глубине 2 метров он не нашел ничего, кроме грубого темного песка, состоявшего в основном из угловатых зерен кварца, смешанного со слюдой, и нескольких более грубых, но сглаженных скальных камней; никаких следов ракушек. Он выкопал третью яму неподалеку от дороги на Кум-Кале, там, где кончается зона распространения крупночешуйчатых дубов и начинается прибрежное болото, как таковое. Здесь на глубине 1 метра он нашел очень жирную темную глину, из которой состоят также берега Калифатли-Асмака. Он выкопал четвертую яму в сухом заросшем русле Ин-Тепе-Асмака, близ небольшого перешейка на юго-западном конце Ретия. Здесь он нашел ту же компактную липкую черную землю на глубине 1 метра 10 сантиметров; в ней не было камней, зато нашлось большое количество закругленных кусков обожженного кирпича. Он выкопал пятую яма глубиной 1 метр к западу от Калифатли в засыпанном рукаве Скамандра. Почва здесь состояла из мелкого песка близ поверхности и из грубого песка ниже; последний был смешан с мелким глинистым песком и небольшими зернами кварца, отчасти закругленными и отчасти угловатыми, а также большими лепестками слюды и грубыми камушками, по большей части угловатыми, однако закругленными по углам. Ни в однойиз этих ям не было найдено никаких следов морской формации. Профессор Вирхов взял образцы песка из всех этих ям и, проанализировав их в Берлине, обнаружил, что они все состоят из кварценосного сиенита. Это, по его мнению, решает вопрос о происхождении наносных слоев на долине, ибо Скамандр протекает над Эвджиларом через широкую зону сиенита, который находится в процессе дезинтеграции [231]. Подобный же регион, также орошаемый Скамандром, находится в северо-восточной части Чигри-Дага. Следовательно, наносы на долине Трои по сути являются продуктом высоких гор, в особенности Иды. В период наводнения Скамандр уносит не только первичные продукты дезинтеграции сиенита, но, возможно, и большая часть ила, который река приносит на нижнюю долину, происходит из более старых отложений на верхней долине между Ине и Байрамичем. Здесь Скамандр и его многочисленные притоки постоянно отрывают и уносят все новые и новые части берегов. Его вода, которая у истоков совершенно чиста и которая у Эвджилара все еще не показывает никакой замутненности, в нижней части долины становится мутной и желтоватой, так что название Ксанф здесь вполне уместно. Таким образом, это изменение в его виде происходит, когда река протекает через верхнюю долину, и взвесь, которая придает реке мутный вид, принадлежит в основном только что растворенным массам очень древних наносов, которые образовались в верхней долине в то время, когда она еще была озером. Если таким образом доказано, что наносная почва нижней долины происходит в основном от сиенита, то немедленно исчезает всякая возможность приписать другим рекам и ручьям какую-либо решающую роль в переносе наносных отложений. Ни Бунарбаши-Су, ни Кемар-Су, ни Калифатли-Асмак нельзя при этом принимать во внимание, если только они фактически не могут иногда случайно сдвинуть наносы, уже принесенные Скамандром. Особенно важен тот факт, что отложения всех Асмаков – Калифатли-Асмака, древнего русла Скамандра к западу от Калифатли, и в особенности Ин-Тепе-Асмака – происходят с высоких гор. Материал с Улу-Дага, такой, как переносит Симоент, не мог заполнить Ин-Тепе-Асмак; примесь сиенита в глине, которую я взял из древнего русла этого Асмака, теперь заполненного, со всей определенностью указывает, что оно было покрыто илом из Скамандра. Долина Калифатли-Асмака также содержит под более поздним слоем отложений мелкого глинистого песка тот же грубый песок, который теперь, как и раньше, один Скамандр приносит с высоких гор. Даже зыбучий песок Стомалимны,хотя и намного более мелкий, отнюдь не морского происхождения, не считая примеси раковин; во всем остальном этот песок – такой же сиенит, как и песок на долине, речной песок, который реки выносят в Геллеспонт, но который бросает в них земля [232].

Далее профессор Вирхов [233]пишет: «Каким бы удовлетворительным ни был сам по себе результат, он не слишком полезен в вопросе хронологии. Только в Ин-Тепе-Асмаке я нашел фрагменты кирпичей в отложениях речного русла, которые свидетельствуют о том, что эти отложения – сравнительно поздние; следовательно, это должно было произойти тогда, когда люди, умевшие обжигать кирпичи, уже обитали на долине. Здесь я заметил, что эти фрагменты кирпичей встречаются не только на поверхности, но и ниже. Таким образом, с этой стороны не должно быть никаких возражений против мнения, что Ин-Тепе-Асмак перестал быть настоящей рекой только в сравнительно недавнее время».

Результат исследований Вирхова и Бюрнуфа, доказавших, что, за исключением гидрографии, долина Трои едва ли пережила какие-либо материальные изменения со времен Троянской войны, совпадает с тем, что получил профессор П.В. Форххаммер [234]в ходе исследований, которые он производил здесь в 1839 году в обществе лейтенанта (теперь адмирала) Т.Э.Б. Спрэтта. «Мы, – говорит он, – отвергаем, как полностью ошибочную, теорию, согласно которой нижняя долина могла быть сформирована наносами, образовавшимися уже после гомеровских времен, и что последние могли занести существовавший якобы порт, который некогда находился на значительном расстоянии внутрь земли. Факты решительно противоречат обеим этим теориям, и их ни в коей мере не подтверждают гомеровские поэмы. Было бы совершенно необъяснимо, как наносная почва по обеим сторонам рек могла бы образовать вертикальные берега высотой от 6 до 10 футов после их продолжения и на восточной стороне побережья, в то время как они не заполнили лагуны и в то же время были отделены от Геллеспонта песчаной насыпью. Гомер, который говорит о большой лагуне, не знает ни о порте по соседству с греческим лагерем и ни единым словом не намекает на его существование. Напротив, многие пассажи в «Илиаде» [235]доказывают, что греческий лагерь фактически находился на берегу моря или на Геллеспонте. Скилак справедливо утверждает, что расстояние от Нового Илиона до моря равняется 25 стадиям. Долина в ее современном состоянии во всех своих основных чертах является древним царством старца Приама и полем битвы Гектора и Ахилла».

Я могу также процитировать здесь то, что я написал на ту же тему двенадцать лет назад [236]: «Я проследовал по морскому берегу на запад к мысу Сигей, внимательно исследуя природу почвы, чтобы понять, могла ли она состоять, как утверждает Страбон, из наносов, образовавшихся после Троянской войны. Постепенный подъем высот Ин-Тепе, как показалось мне, немедленно опровергает предположение о том, что здесь когда-либо мог существовать залив, и я полностью убедился в этом, увидев высокие вертикальные берега маленьких речушек Ин-Тепе-Асмак и Калифатли-Асмак близ их устья в болотистой почве. Если бы почва долины произошла от наносов нынешних рек и речушек, их берега не могли бы иметь перпендикулярную высоту от 6 до 10 футов там, где земля болотистая и мягкая. Кроме того, большие глубокие лагуны на побережье долины делают невозможным то, чтобы Троянская долина могла быть образована – целиком или отчасти – речными наносами; поскольку, если бы реки отлагали наносы, увеличивая тем самым долину, эти глубокие лагуны заполнились бы первыми. Большая Стомалимна,или лагуна и болото, о которой говорит Страбон [237], все еще существует, и, несомненно, сейчас она не больше и не меньше, чем во время этого географа, поскольку вода, которая испаряется из лагуны, немедленно восполняется водой, просачивающейся из моря. Более того, течение Геллеспонта, скорость которого составляет 2 мили в час, уносит речные наносы и отлагает их на мелководье слева, вне Геллеспонта, на расстоянии множества километров от Троянской долины; то же самое течение во все времена должно было предотвращать разрастание берега».

В своей ученой работе [238]«Об азиатском береге Геллеспонта» г-н Фрэнк Калверт, который уже двадцать лет проживает в Дарданеллах, доказывает безо всякого сомнения, что рост земли на берегу прекратился и что море постепенно находит на сушу. Процитировав несколько примеров тому, как воды Геллеспонта смывали части земли на азиатском берегу над Троянской долиной, он пишет: «В настоящее время воздействие Геллеспонта на наносы рек, которые вливаются в него, можно сравнить с воздействием мощного течения большой реки у устья ее притока. Поскольку на побережье у Султание-Кале [239]и Кум-Кале [240]у устьев рек Родий и Скамандр никакого увеличения берега не возникло, это с очевидностью доказывает, что с 1453 и 1659 годов роста берега не произошло. Если принять гипотезу об исчезновении значительной части наносного перешейка Нагары (Абидос) со времен Ксеркса, тогда эта пропорция может, на основании исторических доказательств, быть датирована гораздо более ранним периодом, а именно 480 годом до н. э. Естественное геологическое свидетельство, предоставленное разрушающимися склонами берега, омываемыми морем, и узкое побережье рядом с устьями рек и их дельтами, особенно близ мысов Сигей и Ретий, доказывает, что разрушительное воздействие моря имело место задолго до исторического времени, в то время как отступление дельт доказывает, что это следует приписать изменению в относительном уровне моря и земли. Это изменение не ограничивается Геллеспонтом. Исследование всего северного берега залива Воло в 1875 году доказало, что в этих сравнительно спокойных водах, где нет течения, море также наступает на землю. Если признать, что наносный берег между мысами Сигей и Ретий отмечает место греческого лагеря и стоянки кораблей, тогда, как мне кажется, свидетельство геологии доказывает, что побережье во время Троянской войны ничем не отличалось от сегодняшнего».

Далее, я могу упомянуть, что те, кто из «Илиады» делает вывод о существовании глубокого залива в долине во времена Гомера, с моей точки зрения, неправильно интерпретируют пассажи, которые они цитируют, где поэт говорит, что греки «вкруг по безмерному брегу, несчетные, к сонму тянулись» [241]и, опять, что «наполнили целый берег залива широкого, все между мысов пространство» [242]. Он, очевидно, просто имеет в виду низкий берег Геллеспонта, ограниченный, как и теперь, мысами Сигей и Ретий, то есть высотами Ин-Тепе. Опять-таки, слова «но Ксанф быстротечный бурной волной унесет в беспредельное лоно морское» (ἑυρέα κόλπον) [243]не могут заставить нас думать о настоящем заливе; кроме того, слово ἑυρύς в «Илиаде» означает «широкий», а не «глубокий»: ἑθρύς κόλπος, таким образом, не может означать ничего иного, кроме широкого или большого морского пространства.

Я сам всегда утверждал не только что Калифатли-Асмак и древний Скамандр – это одно и то же, но и что последний некогда повернул у Кум-Кея в ложе Ин-Тепе-Асмака, через которое он впадал в Геллеспонт рядом с мысом Ретий [244]. То, что древний Скамандр имел такое течение, и никакое другое, очевидно, исходя из Гомера; ибо, если бы он занимал свое нынешнее русло во время Троянской войны, он протекал бы через греческий лагерь, и Гомер имел бы массу возможностей упомянуть об этом важном факте. Поскольку он никогда не говорит о реке в лагере, из этого мы можем сделать вывод, что он не знал, что таковая в нем имелась. Однако в «Илиаде» есть множество пассажей, свидетельствующих о том, что, по мысли поэта, греческий лагерь находился слева,а не справа от Скамандра, как было бы, если бы река текла по своему сегодняшнему руслу. Когда, например, Приам во время своего визита к Ахиллу проходит мимо кургана Ила и немедленно после этого попадает к броду через Скамандр, где поит своих лошадей и мулов [245], греческий лагерь, разумеется, должен быть слева от реки; это, очевидно, так и тогда, когда по своем возвращении в греческий лагерь он снова подходит к броду через Скамандр и ведет своих коней в город, в то время как за ним следует запряженная мулами телега с телом Гектора [246]. Далее, я могу процитировать тот пассаж, где, когда Гектор ранен, его спутники берут его на руки и уносят с поля боя, в то время как его колесничий оставался с его блестящей колесницей и быстрыми конями, которые уносят героя, жалобно стонущего, в город. Но когда они достигают берега широкопучинного Ксанфа, рожденного Звесом, друзья поднимают его с колесницы, кладут на землю и поливают водой [247]. Как справедливо замечает В. Крист [248], этот пассаж не оставляет никаких сомнений в том, что по пути в Илион Гектору необходимо было пересечь Скамандр (или Ксанф), ибо нельзя считать возможным, чтобы колесничий мог отклониться от более короткой и прямой дороги, дабы подъехать к реке и оросить водой опасно раненного героя.

То, что греческий лагерь был слева от Скамандра и что эта река протекала между городом и лагерем, далее доказывается тем пассажем, где, после того как Патрокл отрезал лучшие троянские войска, он прогнал их назад к кораблям, положил конец всем их попыткам вернуться обратно в город и атаковал и истребил их между кораблями, рекой и высокими стенами Трои [249].

Мою теорию, согласно которой Скамандр после его слияния с Симоентом впадал в Геллеспонт к востоку от греческого лагеря, горячо защищал еще в 1852 году покойный даровитый исследователь Юлиус Браун в своей ученой диссертации «Гомер и его время» [250]. В. Крист [251]тем не менее полагает, что Скамандр должен был протекать к западу от греческого лагеря, поскольку все основные сражения происходили на долине между Скамандром и Симоентом, где армии преследовали друг друга то до города, то до кораблей, причем ничего не упоминалось о том, чтобы им приходилось переходить реку. Но Гомер был эпическим поэтом, а не историком: он пишет с поэтической вольностью, а не с мелочной аккуратностью географа, и мы должны быть благодарны ему за то, что он дал нам общее понятие о топографии долины. Из цитированных выше пассажей, где упоминается брод через Скамандр, очевидно, что, чтобы добраться до греческого лагеря, нужно было пересечь реку, слева от которой он находился. Поэт далее мельком упоминает [252]слияние Симоента и Скамандра непосредственно перед Троей; он неоднократно и весьма подробно описывает основные сражения, которые происходят на долине между двумя реками и городом; однако требовать от него описания того, каким же образом армии переходили через Скамандр, – это, думаю я, требовать слишком много от эпического поэта. Пассаж, на который ссылается В. Крист [253], может означать только долину между Скамандром, Симоентом и Троей. В уже процитированном пассаже [254]говорится, что греческие корабли заполняют весь берег между двумя мысами – Сигеем и Ретием. Однако то же самое можно было бы сказать и о лагере, который простирался от мыса Сигей на восток и был отделен от противоположного мыса только течением реки.

Гомеровские эпитеты Скамандра – ἠϊόεις  [255], что означает «с высоким берегом», от ἠϊών (это слово Гомер использует только применительно к морскому берегу), ἑΰῤῥοος («прекрасно текущий») [256]; δινήεις («пучинный») [257]; μέγας ποταμὸς βαθυδίνης («поток быстроводный, глубокопучинный») [258]; βαθύῤῥοος ἀργυροδίνης («серебристопучинный, глубокотекущий») [259]; ἑΰῤῥοος ἀργυροδίνης («могучий поток, серебристопучинный») [260], διος («священный») [261]. Его берега были отвесны и высоки [262], и ему приносили в жертву живых быков и «коней звуконогих» [263]. Говорили, что Скамандр рожден Зевсом [264], и в Трое у него был свой жрец, которого люди посещали как бога [265]: это заставляет нас предполагать, что у речного божества был храм или по меньшей мере алтарь в городе. Боги называли его Ксанфом, и он присутствовал в собрании богов на Олимпе [266]; он принимал участие в сражении богов перед Троей [267]; он производил страшные наводнения [268]; и, как и сегодня, его берега были в изобилии покрыты вязами, ивами, тамарисками, лотосом, камышом и кипреем [269].

Я могу добавить, что ничто, как мне кажется, не показывает лучше то огромное значение, которое имела для троянцев эта река, и то почитание, которое они ей оказывали, чем тот факт, что Гектор, могущественнейший герой Илиона, сравнивает самого себя со Скамандром и дает своему сыну Астианакту имя Скамандрий, то есть «скамандриец» [270].

Геродот говорит, что, когда армии Ксеркса достигли Скамандра, это была первая река, которую они пересекли с тех пор, как оставили Сарды, где воды им не хватило: ее было недостаточно, чтобы удовлетворить жажду людей и скота; затем персидский монарх поднялся в Пергам Приама [271], чтобы посмотреть на него. В рассказе Геродота, судя по всему, нет преувеличения: ибо, хотя в Скамандре много воды зимой и весной, в сухой сезон он обычно превращается в очень тонкий и мелкий ручей. Я видел это множество раз, и последний раз в сентябре и октябре 1878 года: он так высох, что на всей Троянской долине вообще не было потока – фактически ничего, кроме луж стоячей воды. Это случается отнюдь не редко: именно жители деревень Калифатли, Ени-Шехр и Ени-Кей уверяли меня, что в сухое лето, в среднем раз в три года, в августе и сентябре в реке на Троянской долине вообще нет проточной воды. Они также уверили меня в том, что это всегда случается поздним летом или осенью, если в апреле или мае в горах Иды шли обильные дожди, которые растопили снег, а за этим следовала долгая засуха. Если армия Ксеркса подошла к Скамандру именно в такой момент, то неудивительно, что воды для людей и животных не хватило. Такое положение Скамандра описано с некоторыми преувеличениями у Лукана, который говорит, что Цезарь пересек излучину Ксанфа по сухому песку, сам того не заметив, и безопасно переставлял ноги среди высокой травы [272].

Во времена римского географа Помпония Мелы, который жил в царствование императора Клавдия (41–54 н. э.), также считалось, что Скамандр и Симоент не имеют никакого другого значения, кроме воспоминаний о связанных с ними событиях; ибо, говоря о них, он замечает: «Реки, великие скорее своею славой, чем по природе» («Fama quam natura majora flumina») [273]. Это весьма справедливое замечание сильно контрастирует с утверждением Плиния [274], который двадцать пять или тридцать лет спустя, сообщая о том, что он видел со своего корабля, проплывая мимо побережья Троады, говорит о Скамандре как о «судоходной реке». Назвать Скамандр «судоходной рекой» кажется злой шуткой, поскольку даже зимой он не судоходен и для маленьких лодок из-за сильного течения и множества отмелей. Кроме того, римский натуралист совершает еще одну очевидную ошибку, говоря о Ксанфе и Скамандре как о двух разных реках и упоминая, кроме того, еще и Палескамандр. Ученые, которые никогда не посещали Троаду, постоянно утверждают, что, поскольку Плиний говорит о судоходном Скамандре перед мысом Сигей, он не может иметь в виду ничего другого, кроме искусственного канала, через который часть вод речушки, именуемой Бунарбаши-Су, втекает в залив Бесика. Ширина этого канала, однако, составляет только от 13 до 20 футов, а глубина – от 1 до 4 футов; но у устья она еще меньше. Таким образом, было бы просто издевательством называть это «судоходной рекой». Здесь я совершенно согласен с профессором Вирховом в том, что Плиний под Скамандром не мог иметь в виду ничего другого, кроме современного Скамандра, а под «Ксанфом, соединенным с Симоентом» – Калифатли-Асмак, в который все еще впадает Симоент и русло которого, как мы уже объясняли, идентично руслу древнего Скамандра, и, наконец, под Палескамандром – Ин-Тепе-Асмак: через это русло древний Скамандр некогда впадал в Геллеспонт рядом с мысом Сигей [275].

(d) Ин-Тепе-Асмак [276]«течет вдоль восточной границы долины параллельной линией с хребтом Ретия и впадает в Геллеспонт на расстоянии примерно 600 футов к северу от Ин-Тепе, кургана, приписываемого Аяксу. Согласно Акербладу [277]и Форххаммеру [278], местные жители называют устье Ин-Тепе-Асмака Каранлык-Лимани (порт Каранлыка; это слово означает «тьма»). Однако это неверно, так как этим названием обозначается не устье Ин-Тепе-Асмака, но небольшая бухта или ручей непосредственно к востоку от выдающегося перешейка Ретия; она окружена напоминающей вал оградой гребня третичного хребта и, таким образом, очень хорошо спрятана; отсюда и ее название. Здесь, как я уже говорил, я всегда принимал свои утренние ванны в темноте [279*]. Макларен [280]считает, что устье Ин-Тепе-Асмака идентично с «портом ахейцев», упомянутым многими древними авторами [281]. Это устье отделено от Геллеспонта широкой и плоской песчаной насыпью, которая (как считает профессор Вирхов) имеет длину 230 шагов и которая на восточной стороне связана с выдающимся перешейком Ретия. От его устья до моста [282], длина которого равна 72 шагам, Ин-Тепе-Асмак становится довольно большой рекой. Он сохраняет свою длину на некотором расстоянии, однако его отмели и берега покрыты более богатой растительностью; его очень твердые и острые камыши становятся выше и толще; то тут, то там среди них пропускает свои длинные побеги дикий виноград (Vitis vinifera); высокие поросли асфоделей и ароматной артемизии занимают более высокие и сухие места. Примерно в 50 шагах выше моста открытый поток воды в русле становится узким и вскоре исчезает среди пышной растительности – тростника, камышей и рогоза. Он снова появляется то тут, то там, однако покрыт при этом густой вуалью водяных лютиков. Еще дальше в речном потоке можно видеть более или менее длинные островки, отчасти покрытые растительностью, а также массы почвы, выдающиеся в реку от берегов, которые здесь выше, так что ширина русла совершенно не соответствует ширине водяного потока. Примерно в десяти минутах ходьбы над первым мостом находится второй каменный мост, но он короткий и низкий. Вскоре после этого поток воды виден только в небольшой канавке; наконец, он окончательно запруживается кустарниками и более твердой почвой. Это происходит несколько ниже возвышенности, которая выдается из юго-восточной стороны Ретия и которую легко распознать по нескольким овчарням, которые стоят на ней и которые принадлежат деревне Кум-Кей. Здесь древнее ложе реки, которое легко распознать по его наклонным берегам, все еще имеет ширину 42 фута, однако оно совершенно сухое: только на его правой стороне имеется похожее на канаву русло шириной от 4 до 5 футов, в котором нет течения. Оно все еще имеет в разрезе форму чаши, но поверхность его неровная, местами слегка холмистая, и в основном оно чуть выше в центре, чем по бокам. Оно покрыто травой, перемешанной с клевером (λωτός) и множеством голубых цветков гинандририса; то тут, то там еще встречаются густые заросли тростников. Чуть дальше выше по склону русло еще более заполнено, и на другой стороне уже упомянутой возвышенности старое русло уже нельзя ясно различить». Далее профессор Вирхов пишет: «Я описал характер Ин-Тепе-Асмака так полно, чтобы положить конец неопределенности касательно протяженности, характера и связей этой реки. Из этого описания видно, что в настоящее время этот Асмак представляет собой мертвое, стоячее русло,верхняя часть которого все более и более зарастает и нижняя часть остается открытой только благодаря воде из Геллеспонта. Этот поток уже не дает, но принимает в себя воду(то есть является заливом-Inwike). Вода, которую он получает, за исключением периода разливов, может быть только дождевой водой».

(e) Бунарбаши-Су.Основная часть воды в этой речушке происходит из 34 или, скорее, 40 источников у подножия высот Бунарбаши, которые я посещал и исследовал в обществе профессора Вирхова [283]. Первые три из них находятся совсем рядом; чуть дальше к северу – еще два, а другие текут на расстоянии около 1700 футов. Их воды образуют речушку глубиной от 3 до 6 футов и шириной от 13 до 20 футов. В нее немедленно втекает очень небольшой приток, который происходит из долин к востоку от Бали-Дага. «В своем дальнейшем течении, – пишет профессор Вирхов [284], – она образует ряд больших болот, которые весьма точно были описаны М. Форххаммером [285]. Ручей Бунарбаши, – добавляет он, – несмотря на то что вода из него отводится искусственным каналом, в ходе своего краткого течения имеет четыре больших бассейна, где достаточно воды даже летом. За исключением просачивания через плотную почву у самих источников, к востоку от Ужек-Тепе мы обнаружили большой водоем, глубокий в середине и поросший тростниками и камышом; даже в разгар лета по нему могут плавать рыбачьи лодки. Ниже, в Еркасси-Кее, находится небольшое, обильное водой болото. Подобное же болото есть в долине, через которую проходит канал. В дождливый сезон та же самая речушка (Бунарбаши-Су) через зимнее русло своего первоначального ложа, так называемый Лисгар, наполняет также большое болото в изгибе мыса Ени-Шехр ниже Агиос-Деметриос-Тепе.

Уже упомянутое зимнее русло «речушки», как весьма значительно именует Бунарбаши-Су Форххаммер [286], является, по его мнению, идентичным с его первоначальным руслом, которое существовало до того, как был прорыт искусственный канал к Эгейскому морю. Это древнее русло отчасти глубоко вырезано в суглинке и отчасти разливается по плоскому пространству без определенных берегов. Однако даже в этих плоских местах его пределы не изменяются от года к году. В то время как зимой поток предпочитает уже существующее русло какому-либо другому течению по более высокой почве, летом он тем более сохраняет русло, отпечатанное в суглинке, поскольку от жары глина становится твердой почти как камень. В этой твердой глинистой почве на ровных местах этого зимнего русла видны небольшие искусственные каналы, возможно весьма почтенного возраста. Зимнее русло Бунарбаши-Су в двух местах впадает в Скамандр над Ени-Шехром и вместе с ним вливается в Геллеспонт.

«Из этого описания очевидно, что вся западная сторона долины вдоль хребтов Ужек и Сигей полна болотами Бунарбаши-Су, и это еще более очевидно на карте Спрэтта. Эти болота занимают все изгибы побережья и в большой степени наступают на долину, так что они оставляют только в южной ее части небольшую часть для возделывания; и даже эти участки подвержены разливам Скамандра. Лучше всего увидеть все это, следуя по дороге, которая ведет из Калифатли до Еркасси-Кея и Ужек-Кея. 22 апреля она была в следующем состоянии. Пройдя поле, все еще очень влажное после последнего разлива и местами покрытое, там, где оно высохло, жирной потрескавшейся коркой, сначала я пришел к двум небольшим рукавам Бунарбаши-Су, которые находятся рядом друг с другом и в которых была открытая, но едва текущая и грязная вода; через них вел полуразрушенный мостик. Справа (к северу) эти рукава терялись в большом болоте, густо заросшем пышными водяными растениями. Слева, где болото было не менее обширно, все еще стояли старые камыши вдвое выше человеческого роста. Через это болото длинная извилистая дорога вела по разрушенной каменной плотине. На западной стороне мы подошли к другому небольшому каменному мостику, который одной короткой аркой был переброшен через выкопанный ниже канал. Несколько мутноватая, но все еще прозрачная вода протекала по нему быстрым потоком. Непосредственно за ним, на западном берегу, начинается твердая почва».

Далее, говоря о ряде болот, и особенно о древних руслах Бунарбаши-Су, профессор Вирхов [287]полагает, что сооружение искусственного канала к Эгейскому морю не может относиться к очень глубокой древности. Фактически о его возрасте делались различные предположения. Впервые о нем упоминает Вуд [288], который считает, что его выкопал турецкий губернатор. Хант [289], путешествовавший по Троаде в 1801 году, говорит, что от крестьян он слышал, что восемьдесят лет назад (то есть в 1720 году) этот канал был выкопан султаншей сераля, которая в то время была владелицей этих земель, и что после этого он был восстановлен Гассан-пашой. Турки из Еркасси-Кея уверяли Лешевалье [290], что капудан-паша Гассан построил мельницу и бани в соседней долине и что их самих использовали на строительстве нового канала. Лешевалье считает, что воду Бунарбаши-Су раньше отводил к Александрии Троаде акведук Герода Аттика. Баркер Уэбб [291]также говорит, что Гассан-паша эль-Гази провел воду Бунарбаши-Су через старый канал, который он восстановил и который движет мельницу. Модюи [292]полагает, что канал восстанавливался в разное время, но что он существовал уже в эпоху Ксеркса и что во время Деметрия из Скепсиса он отводил всю воду Бунарбаши-Су (который он называет Скамандром) в Эгейское море. Форххаммер также придерживается мнения, что этот канал очень древний [293]. Полковник Лик [294]не осмеливается решать вопрос, был ли канал работой древних или же турок. Однако я полагаю, что лучший ответ на этот вопрос могут дать наносы, отложенные этим каналом, которые покрывают пространство около мили с половиной в длину и ширину и таким образом уже заполнили едва ли не большую часть бухты Бесика. То, что такая маленькая речушка, как этот канал, может образовать такие огромные наносы за сто лет, совершенно исключено; мне кажется, что для этого нужны многие столетия. Этот канал, как уже говорилось, имеет ширину от 13 до 20 метров и глубину от 1 до 4 футов. На длительном расстоянии он вырублен в скале.

Вирхов пишет: «Как справедливо замечает г-н Форххаммер в процитированном выше пассаже, древние русла Бунарбаши-Су отчасти очень глубоко врезались в почву, и я могу добавить, что они врезались настолько глубоко, что мы не можем предполагать, что они сохранились в таком виде на протяжении тысяч лет. Это лучше всего видеть, следуя по дороге от Ени-Кея до парома на Скамандре. Сначала нужно сделать длинный поворот к северу вокруг Лисгара; потом дорога заворачивает вокруг отрога горной гряды к нескольким мостам, по которым можно пересечь два таких потока. Когда я в первый раз прибыл сюда, я подумал, в особенности на восточном мосту, что передо мной величественная река. Насколько достигал взгляд по обеим сторонам, перед нами было широкое русло с лишь небольшими изгибами, заполненное открытой водой и четко вырезанными берегами – своего рода миниатюрная копия соседнего Скамандра. Однако дальнейшее исследование показало, что это русло не является неразрывным; даже во время разлива оно связано с Бунарбаши-Су только болотами и разлившейся водой. Однако эту воду приносит не Бунарбаши-Су, а Скамандр, который затапливает его левый берег в определенных местах. Три основных места, где это происходит, точно помечены на карте адмирала Спрэтта, там, где я их и нашел. Первое находится чуть ниже Бунарбаши, где, после того как Скамандр вливается на долину, он делает свой первый большой изгиб к западу и образует острова. Второе – напротив Ужек-Тепе, и оно действительно имеет отчетливую связь с большим камышовым болотом на Бунарбаши-Су. Третье расположено гораздо ниже, напротив Ени-Кея; отсюда наполняются болота области Лисгара и прилегающие низины.

Собственно говоря, отношение Бунарбаши-Су к Скамандру очень напоминает Калифатли-Асмак. Оба они в большой степени обязаны своим существованием своему могучему «брату». Если бы не искусственный канал к бухте Бесика, воды Бунарбаши-Су полностью изливались бы на долину и заполнили бы расположенные ниже русла, которые теперь сухи, так же, как вода источников Дудена заполняет русло Калифатли-Асмака. Таким образом, должно было бы быть и название «Бунарбаши-Асмак». Название «Су» уместно только в том случае, если говорить об искусственном канале с его проточной водой.

Другой канал, который, очевидно, потребовал еще большего труда, был выкопан неизвестно когда через мыс Сигей между Ени-Кеем и Агиос-Деметриос-Тепе. Согласно Форххаммеру [295], длина канала составляет 3 тысячи футов, глубина – более 100 футов и ширина вверху – около 100 футов. В настоящее время он на 10–15 футов в глубину заполнен землей, так что от него нет никакой пользы. Очевидно, он был построен для отвода вод Лисгара и зимнего разлива Бунарбаши-Су».

До того как был прокопан искусственный канал и до того как Скамандр принял свое современное течение, Бунарбаши-Су протекал по высотам Сигея и впадал в Геллеспонт. Из-за своего положения, а также из-за своей незначительности он ни в коей мере не препятствовал движению армий и поэтому не упомянут у Гомера.

f) Относительно Калифатли-Асмака– который я вместе с Вирховом, Бюрнуфом и Калвертом считаю идентичным с древним руслом Скамандра – я уже говорил довольно подробно. Здесь достаточно добавить, что один из его рукавов берет свое начало в болотах Дудена [296]на ферме г-на Калверта Акши-Кей, в то время как другой рукав начинается с того места, где встречаются Скамандр и Фимбрий. Второй рукав, широкий и глубокий, приносит во время разлива огромное количество воды из Скамандра и соединяется с первым рукавом на небольшом расстоянии к северу от болота Дуден. Едва ли следует сомневаться в том, что это и есть древнее русло Скамандра. На небольшом расстоянии к северу от места слияния Скамандра и Фимбрия находится второе русло и немного далее – третье; через них Скамандр сейчас изливает лишнюю воду в Калифатли-Асмак. Во всех трех руслах, но в особенности в последнем, можно видеть стволы вывороченных деревьев, которые были унесены вниз по течению силой потока. В Калифатли-Асмаке почти нет течения, кроме как в зимние месяцы; в сухой сезон он состоит из длинного ряда прудов со стоячей водой.

(g) Река Рес(ὁ Ῥυσος) [297]во времена Страбона именовалась Реитом (Ῥοείτης), который, однако, ссылаясь на Деметрия из Скепсиса, говорит, что, возможно, река, которая впадает в Граник, идентична с гомеровским Ресом [298].

(h) Река Гептапор(ὁ Ἑπτάπορος) [299], согласно Страбону [300], протекает в 180 стадиях к северу от Адрамиттия.

(i) Река Карес(ὁ Κάρησος) [301]текла от Малунта между Палескепсисом и Ахейоном, на берегу напротив Тенедоса, и впадала в Эсеп [302].

(j) Река Родий(ὁ Ροδίος) [303], возможно – маленькая река, которая впадает в Геллеспонт у Дарданелл [304]. Согласно Страбону, он впадал в Геллеспонт между Абидосом и Дарданом; напротив его устья, на фракийском Херсонесе, находился так называемый Собачий курган, Киносема ( Cynossema,Κυνὸς σημα или Κυνόσσημα), который считался могилой Гекубы. Страбон далее утверждает, что, согласно другим авторам, Родий впадает в Эсеп [305]. В другом месте Страбон говорит, что Родий впадает в Эний; он замечает, что в то же самое время он идет от Клеандрии и Горда [306].

(k) Граник(ὁ Γρήνικος) [307]начинается на горе Котил, одной из вершин Иды [308]. Он протекает на северо-восток через область Адрастея и впадает в Пропонтиду напротив острова Офиусы (ныне Афзия) [309]. На берегах этой реки Александр Великий победил армию Дария в 334 году до н. э.

(l) Эсеп(ὁ Αἴσηπος) [310]также начинается на горе Котил [311], принимает в себя, как уже говорилось выше, Карес, проходит к северо-востоку от Зелеи и впадает в Пропонтиду напротив острова Халона, современная Алони [312].

(m) Селлеент / Селеис(ὁ Σελλήεις) [313]течет в окрестностях Арисбы. Страбон пишет: «Что касается рек, то, по словам поэта, Селлеент протекает вблизи Арисбы, если только Асий прибыл «из Арисбы и от вод Селлеента» [314].

(n) Практий(ὁ Πράκτιος) [315]протекал между Абидосом и Лампсаком. Страбон говорит: «Река Практий действительно существует, но города с таким именем, как некоторые предполагали, нет. Эта река течет между Абидосом и Лампсаком» [316].

(o) Сатниоент(ὁ Σατνιόεις), который поэт называет «светлоструйным» (ἑϋῤῥείτης) [317], теперь называется Тузлатчай, то есть Соленая река: она начинается на Иде, течет в западном направлении через самую южную часть Троады и впадает в Эгейское море между Ларисой и Гамакситом [318].

Если считать, что гомеровская Троада простирается от берега Пропонтиды и области Кизика до Каика, то она лежит между 40°30' и 39° северной широты; Новый Илион находится на широте 39°53': таким образом, климат Троады должен быть практически идентичен с климатом Константинополя, который лежит лишь в 1°7' дальше к северу. Согласно Чихачеву [319], средняя температура в Константинополе составляет 14,27° Цельсия = 57,70° Фаренгейта; в то время как температура в Риме, который лежит на той же самой широте, равна 15,04° = 59,30° Фаренгейта, в Барселоне 17° = 62,60° Фаренгейта.

Из этой таблицы можно видеть, что северный ветер решительно преобладает, за исключением февраля и апреля. Таким образом, в январе он бывает в три раза чаще, чем все другие ветра, вместе взятые; в марте он на четверть чаще, чем остальные; в мае, ноябре и декабре почти вдвое чаще; в июле более чем в три раза чаще; и в августе в два раза чаще.

Этот северный ветер практически всегда дует с большой силой, и он причинял нам немало страданий во все время наших раскопок в Трое.

Сезон дождей здесь наступает в декабре, январе и феврале. С начала апреля до конца октября здесь едва ли когда-либо бывает дождь, и не один раз я проводил лето в Троаде без единого дождя, если не считать случайной грозы.

Зимы в Троаде редко бывают очень суровыми; холода в основном не наступают до самого января. Редко бывает так холодно, чтобы замерзали реки. Я видел, как Калифатли-Асмак замерз зимой 1873 года, однако со Скамандром или Симоентом этого никогда не происходило. Однако представляется, что даже Геллеспонт иногда может сплошь замерзнуть, ибо проливы замерзли в 739 [321]и 753 [322]годах н. э., в то время как в 755 году н. э. и Боспор и Геллеспонт были, как сообщается, покрыты льдом [323]. Чихачев [324], у которого я взял эти сведения, далее упоминает еще два случая, когда Босфор замерзал: в царствование императора Романа (919–944 н. э.), один раз в 1011 и один раз в 1068; и еще раз в 1620 году.

Ни один путешественник не изучал климат Троады с большим вниманием и точностью, чем П. Баркер Уэбб, который говорит буквально следующее [325]: «Троада находится в области восхитительного климата Северной Азии: зимы здесь смягчаются южными ветрами, которые дуют со Средиземноморья; летняя жара также умеряется постоянным возвращением этесиев [326*], которые столь поэтично описывает Гомер, изображая Борея, путешествующего по Фракийскому морю. Все радует глаз и поражает воображение: и плодородие полей и долин, постоянно орошаемых водами, льющимися с вершины Иды, столь богатой источниками; и разнообразие почвы, то плоской, то гористой; и обилие рек; и близость моря; и прелестный, живописный ландшафт, который могла создать одна Природа без всякого участия Искусства, – одним словом, положение этой страны в целом таково, что природа не оставляет желать ничего лучшего. Фактически если бы в этой стране было более просвещенное правительство, если бы она находилась под менее варварской властью, то немногие страны мира могли бы с нею сравниться как в богатстве и разнообразии ее продуктов, так и в изобилии всего необходимого для человеческой жизни. Мы можем сказать то же самое и обо всей Малой Азии, которая славилась роскошью и богатством своих древних обитателей; однако, судя по всему, в особенности Небо благоволило Фригии. Ее леса и пастбища зеленее, чем в соседних странах Европы, и плодородие почвы ничуть не меньше, чем в остальной Азии; добавьте к этому, что здесь нет ни суровых ветров первой, ни иссушающего жара второй. Чего здесь недостает – так это человека. Desunt manus poscentibus arvis! [327*]Недостаток населения превратил сами эти благословения в столько же несчастий; именно эта нехватка людей вызывает те чумоносные испарения, которые сделали эндемической в этой стране болезнь, изображенную Гомером под видом стрел, пущенных разгневанным Аполлоном. Вид страны в высшей степени живописен: иногда он напоминает англичанину пейзажи его собственной страны. Это сходство вызвано как формой полей, окруженных зеленеющими живыми изгородями, так и деревьями, которые разбросаны то тут, то там без симметрии, то изолированные, то отдельными группками; это придает целому вид парка или большого пространства земли, предназначенного для того, чтобы радовать глаз путешественника своим разнообразием. Виноградников здесь немного; в основном выращивают зерно».

Я могу добавить, что сама Троянская долина еще более щедро, нежели окружающая страна, одарена исключительным плодородием почвы и великолепной красотой своего ландшафта. Я приглашаю читателя вместе со мной пройтись весной на закате по вершине Гиссарлыка, чтобы он мог сам убедиться в том, насколько троянцам повезло по сравнению с прочими людьми в прекрасном местоположении их города [328]. Непосредственно перед нами простирается долина, обрамленная Симоентом и Калифатли-Асмаком, древним Скамандром, которая была местом действия основных сражений «Илиады» и сценой столь многих героических подвигов. Она покрыта пшеницей и бесчисленным количеством красных цветов. Долина кончается у слияния двух рек милей дальше, рядом с деревней Кум-Кей: ее небольшие домики с террасами очень напоминают построенные из ила хижины египетских феллахов. Горный гребень справа от деревни, покрытый крупночешуйчатыми дубами, идет на северо-восток, на мыс Ретий, на нижней высоте которого, слева, наши глаза различают курган, который традиция приписывает Аяксу; его вершина, согласно измерениям Бюрнуфа, находится в 40,22 метра = 131 футе над уровнем моря. К северу от кургана лежит место, где находился древний город (8 метров = 26 футов 8 дюймов над уровнем моря, согласно измерениям Бюрнуфа). Здесь все усеяно фрагментами древней керамики и осколками скульптур из белого мрамора. Близ морского берега поднимается небольшой курган, который, согласно Павсанию [329], должен быть тем самым курганом, на который традиция первоначально указывала как на гробницу Аякса. Я вернусь к нему в описаниях курганов героев [330]. Рядом с этим курганом находится изуродованная мраморная статуя героя, одетого, колоссального размера. Скорее всего, на этом месте находился древний город Эантий, о котором не говорит Страбон, но мельком упоминает Плиний [331], сообщая, что в его время Эантий уже не существовал.

Рис. 21а. Вид северной части троянской долины с холма Гиссарлык: 1– Ени-Шехр на мысе Сигей; 2– остров Имброс; 3– гора Саос на Самофракии; 4– Эгейское море; 5– Кум-Кале; 6– маяк; 7– полуостров Галлиполи; 8– Геллеспонт; 9– Симоент; 10– справа от верблюдов – древнее ложе Скамандра; 11– курганы Ахилла и Патрокла

Рис. 21b. Вид юго-восточной части троянской долины с холма Гиссарлык: 1– цепь гор Иды; 2– деревня Чиблак; 3– гора Гаргара (Каз-Даг); 4– раскопки храма; 5– алтарь

На мысе Ретий, в 250 метрах = 820 футах к востоку от большого кургана Аякса, находятся многочисленные следы древнего города, возможно Ретия, о котором неоднократно говорит Страбон [332]и который все еще существовал во времена Плиния [333]. Чуть дальше к востоку и северо-востоку находятся еще четыре маленьких искусственных холма; они стоят на возвышенности, которая спускается в миниатюрный порт, который сейчас называется Каранлык («тьма»). Здесь в изобилии встречаются фрагменты мраморных колонн и керамики. Я согласен с г-ном Калвертом в том, что вышеупомянутый город Эантий должен был доходить до этого места и что Каранлык отмечает его порт; возможно, это в то же время был и порт Ретия.

Рядом с вершиной Ретия и параллельно с ней – глубокое ложе Ин-Тепе-Асмака, в которое некогда впадал Скамандр, несколько к северо-востоку от Кум-Кея. Мы не можем увидеть отсюда курган Ила, где Скамандр раньше изгибался на северо-восток или востоку, поскольку он слишком низок. Глаз на некотором расстоянии может следовать на северо-запад за руслом Калифатли-Асмака, пока мы не теряем его из виду среди дубов, которыми покрыта долина; однако мы можем четко проследить его течение к северу вплоть до устья по двум рядам деревьев, которыми обрамлены берега Скамандра. Слева от его устья мы видим маленький городок Кум-Кале с его двумя белыми минаретами и цитаделью, окруженной высокими стенами, на которые теперь можно было бы легко подняться, поскольку ветер нанес огромные массы песка на восточной стороне. Кум-Кале был оживленным и цветущим городом до того, как был построен город Дарданеллы; это случилось от силы сто лет назад; в самом деле, массы мрамора, столь щедро потраченного на строительство мечетей и фонтанов Кум-Кале, которые ныне иссякли, свидетельствуют о его былой пышности. Фрагменты древних мраморов, а также каменных гробниц, которые иногда выкапывают в самом Кум-Кале или рядом с ним, заставляют меня полагать, что на его месте некогда располагался древний город Ахиллейон (τὸ Ἀχίλλειον), который, согласно Геродоту [334], построили митиленцы. О нем упоминает Страбон, который говорит, что он был разрушен илионцами [335], и Плиний [336], который утверждает, что в его время он более не существовал. Месье Бюрнуф заметил мне: «Течение Геллеспонта не мешает образованию наносов у Кум-Кале, поскольку 1) форт практически похоронен под песком, который приносят сюда северный и северо-восточный ветер; 2) течение Скамандра образует перед Кум-Кале горизонтальные песчаные дюны, где болото мало-помалу под воздействием растительности изменяется в плодородную землю; 3) у устья Скамандра есть отложения песка на одном уровне с уровнем моря; хотя кажется, что они не могут расти выше, поскольку ветер сносит их гребни, когда они выступают выше уровня моря и высыхают; 4) за Кум-Кале на берегу Эгейского моря находится лагуна с соленой водой, которая обычно заполняется и, видимо, непосредственно связана с морем. Коротко говоря, весь перешеек Кум-Кале, видимо, образовался недавно; море, должно быть, некогда омывало подножие мыса Сигей. Однако, возможно, этот перешеек в его современном состоянии уже существовал в эпоху Троянской войны, поскольку для его образования нужны были века».

К юго-западу от Кум-Кале мы видим мыс Сигей, увенчанный христианской деревней Ени-Шехр на высоте 252 фута над уровнем моря и множеством ветряных мельниц; непосредственно к востоку от него находятся два кургана, один из которых приписывается Ахиллу, другой – Патроклу. Далее мы видим прекрасный синий Геллеспонт, который с севера ограничивается фракийским Херсонесом, который завершается мысом, увенчанным маяком; возможно, на этом месте находился древний Элей (Ἐλαιους), упомянутый Фукидидом [337]. Далее к северо-западу мы видим Эгейское море и на расстоянии примерно 23 миль от мыса Сигей – остров Имброс. Его окружность составляет примерно 23 мили, и в древности на восточной его стороне находился одноименный город. Над Имбросом вздымается высокая гора острова Самофракия, на вершине которой сидел Посейдон, с удивлением глядя на битвы перед Троей; отсюда он наблюдал за греческим флотом, городом Троей и горой Ида [338]. Согласно автору схолий на это место и Плинию [339], эта гора называлась Σαώκη: высота ее составляет 5 тысяч футов. Плиний говорит (с абсурдным преувеличением, которое представляется ошибкой переписчика): «На Самофракии возвышается гора Саос, высотой 10 миль». Немного далее к западу мы можем увидеть на расстоянии 119 миль прекрасный конус вершины Афона, которая у Гомера называется Ἀθόως [340], а у других античных писателей Ἄθως и Ἄθων [341](теперь Монте-Санто) – высочайший и наиболее восточный хребет, которым македонский полуостров Халкидика выступает в Эгейское море. Плиний [342]утверждает, что он выступает в море на 75 римских миль и что его окружность составляет 150 миль. Страбон [343]сравнивает его форму с женской грудью.

Один мой суровый критик объявил, что гора Афон видна с Гиссарлыка только на закате ранней осенью [344]; однако я могу уверить читателя, что это совершенно неверно, поскольку гора видна с Гиссарлыка на закате весь год при ясной погоде.

Согласно Геродоту [345], Ксеркс в ходе своего путешествия в Грецию прорыл канал через перешеек, соединяющий Афон с полуостровом Халкидикой. Этот мыс также назывался Актой [346]. Гора Афон теперь славится своими монастырями, которых, как говорят, там 34 (32 греческих и 2 русских), и древними рукописями, хранящимися в его библиотеках.

Вернувшись на Троянскую долину и обратив наши глаза к северу, северо-западу, западу и юго-западу, мы сразу видим перед собой широкое русло древнего Скамандра (теперь Калифатли-Асмак); затем христианскую деревню Калифатли с ее деревянной церковной колокольней; далее ряды деревьев, которые обрамляют русло современного течения Скамандра; затем поля пшеницы, за которыми идут обширные болота, непроходимые, за исключением лишь самого сухого сезона в году, и даже тогда лишь в нескольких местах. Однако в этих болотах есть три моста, через которые их всегда можно перейти, за исключением периодов разлива и некоторое время после. Эти большие пространства стоячей воды, что усугубляется разложением содержащегося в них животного и растительного материала, производят вредные для здоровья миазмы, которые порождают множество болезней, в особенности перемежающуюся лихорадку.

Из античных авторов мы узнаем, что во все время Античности на Троянской долине существовали болота, даже в то время, когда население было многочисленным и мощным. Было даже болото непосредственно под стенами самой Трои, поскольку Одиссей говорит Эвмею:

К твердо-высоким стенам многославного града пришедши, Все мы от них недалеко в кустарнике, сросшемся густо, Между болотной осоки, щитами покрывшись, лежали… [347]

Однако болота должны были значительно увеличиться после исчезновения трудолюбивого населения, которое ранее обитало в Троаде. Одно лишь возвращение процветания и земледелия может устранить большинство эндемических болезней, которые вызывают болота.

Троянская долина, которую в ширину можно проехать на коне за два часа, с запада ограничивается берегами Эгейского моря, высота которых в среднем составляет 131 фут и на которых мы сначала видим конический холм, с виду очень похожий на курган. Он называется Агиос-Деметриос-Тепе, холм Святого Димитрия», из-за открытой часовни, посвященной этому святому, которая построена у подножия этого холма; для этого были использованы фрагменты скульптурного белого мрамора. Многие другие скульптурные мраморные блоки лежат рядом; очевидно, некогда здесь находился древнегреческий храм, который, как справедливо замечает г-н Сэйс [348], должен был, по всей вероятности, быть посвящен Деметре, которая – как и почти все прочие греческие боги – была превращена в не существовавшего в действительности святого или абсурдным образом смешана с реальным святым [349]. Однако люди даже не позаботились изменить название более, чем это было необходимо для того, чтобы превратить женский род в мужской ( Δημήτηρвместо Δημήτριος). Я исследовал этот курган и вернусь к нему позднее.

Чуть дальше к юго-западу находится большая христианская деревня Ени-Кей; она очень красиво расположена на скале высотой 203 фута, нависающей над морем. Однако, несмотря на свое высокое положение, из-за близости болот ее жители больше подвержены лихорадке, чем в каком-либо другом месте в Троаде; иногда бывает даже так, что все жители Ени-Кея больны лихорадкой одновременно [350].

К юго-востоку от этой деревни находится военная ферма Еркасси с ее разрушенной мечетью и минаретом; и далее к югу, на возвышенности, высокий курган, именуемый Ужек-Тепе, высота которого составляет 83 фута; таким образом, это самый высокий из всех курганов Троады. Те, кто располагает Трою на Бунарбаши, ошибочно отождествляют его с могилой Эсиета. Я тщательно исследовал его и детально опишу это на следующих страницах.

К северо-западу от Ужек-Тепе мы видим высоко на берегу курган под названием Бесика-Тепе, который я также исследовал и о котором я расскажу дальше. Однако мы можем видеть только самую вершину этого кургана, поскольку его заслоняют от нас стоящие перед ним холмы и высокие дубы. Непосредственно к западу от Бесика-Тепе находится небольшой мыс, который имеет форму замка и поэтому называется Палеокастрон. Я посещал его в обществе профессора Вирхова. Здесь мы нашли фундаменты одного или двух современных зданий, однако никаких следов руин или фрагментов керамики – этих вечных и неразрушимых свидетелей существования древних поселений. Здесь начинается далеко простирающаяся бухта Бесика, перед которой лежит остров Тенедос, который все еще называется его древним именем; однако турки зовут его Богджа-Адасси. Он отстоит от земли примерно на 40 стадиев [351]. Плиний [352]говорит, что Лесбос находится от него на расстоянии 56 римских миль, и Сигей – 12 ¹/ ₂мили.

Остров этот, видимо, славился в Античности, вместе с Хрисой [353]и Киллой [354], почитанием Аполлона Сминфейского:

Бог сребролукий, внемли мне: о ты, что хранящий, обходишь Хрису, священную Киллу и мощно царишь в Тенедосе, Сминфей! если когда я храм твой священный украсил, Если когда пред тобой возжигал я тучные бедра Коз и тельцов – услышь и исполни одно мне желанье… [355]

Тенедос теперь славится своим великолепным вином, которое не упомянуто у Гомера.

Мы снова возвращаемся на Троянскую долину, в южном направлении [356]на расстояние двух часов езды, и наш взгляд достигает турецкой деревни Бунарбаши и высот справа и слева от нее; эта деревня поднимается ввысь со своим белым минаретом, а за ней на большом расстоянии видна гора Чигри, о которой я уже говорил ранее. К северо-востоку от Бунарбаши мы опять узнаем Скамандр по купам деревьев, которыми обрамлены его берега; здесь к югу от его слияния с Фимбрием – лучший брод. Как я уже говорил, от храма Фимбрийского Аполлона у слияния рек до Нового Илиона расстояние, согласно Страбону [357], составляет 50 стадиев. На расстоянии мили к северо-западу находится прекрасное поместье, принадлежащее моему другу г-ну Калверту, старое название которого – Акши-Кей или Батак (последнее значит «болото») – теперь изменено на Фимбру. Это изменение вполне оправданно, ибо оно не только обрамлено рекой Фимбрий, но и находится, как уже говорилось, прямо на месте древней Фимбры. Поместье также включает в себя место раннего поселения на небольшом холме к северу от фермы г-на Калверта. Это место покрыто фрагментами обычной греческой керамики и в отношении своего положения, расстояния и т. д. так близко соответствует указаниям Страбона, что оно, безусловно, должно являться «деревней илионцев», где, опираясь на авторитет Деметрия из Скепсиса, Страбон располагал гомеровскую Трою. Любопытно, что у подножия этого холма располагаются уже описанные три источника, которые порождают болото Дуден, теперь, как я уже рассказывал, осушенное. Температура этих источников составляет, согласно измерениям профессора Вирхова, 68°– 71,60° по Фаренгейту.

Я уже исследовал место, где находилась «деревня илионцев», но нашел тут только грубый гравиевый песок; нет никаких скоплений руин, и редкие черепки лежат просто на поверхности земли. Деметрия из Скепсиса, видимо, ввел в заблуждение внешний вид земли; возможно, он предполагал, что стены Трои скрыты под небольшим естественным валом, который выдается на некоторое расстояние и кое-где окружает это место; однако в действительности он состоит только из гравия и песка. Г-н Калверт раскопал ряд погребений по соседству. Если судить по содержанию могил, то они должны принадлежать бедным крестьянам. Другая любопытная черта этого поместья – курган Ханай-Тепе, о котором я буду говорить далее.

Между поместьем и Гиссарлыком находятся небольшие возвышенности, покрытые дубами, низкими зарослями и кустарником. На небольшом расстоянии к югу стоит курган, именуемый Паша-Тепе, который был раскопан госпожой Шлиман и который я опишу позднее [358]. К северо-востоку от него находится турецкая деревня Чиблак, или Чиплак (это слово значит «голый»), со своим минаретом, построенным недавно из камней, которые я выкопал в Гиссарлыке. Этот курган расположен на холме, который выдается отсюда в западном направлении еще на полмили далее в Троянскую долину и последний отрог которого господствует над болотом Калифатли-Асмака. На этом своего рода мысе Уэбб [359]располагает древнюю Трою. Однако в его карте какая-то путаница, поскольку он говорит, что этот холм находится к востоку от Илиона и к юго-востоку от Чиблака, в то время как на деле он расположен к югу от первого и к западу от второго. Уэбб [360]полагает, что у подножия этого холма было два источника, которые и образовали болота. Однако никаких источников там нет; здесь только низина, которую затопляет в период разлива. Он допускает еще одну ошибку, утверждая, что Калифатли-Асмак течет из Чиблака, и отождествляя курган Эсиета с Бесика-Тепе. Факты, как пишет мне месье Бюрнуф, таковы: этот низкий «мыс» состоит из горизонтальной известняковой скалы длиной 290 метров = 951 фут и шириной от 16 до 90 метров = от 52 до 295 футов; два нижних выступа, bи c, отходят от него на северо-запад и юго-запад (см. план № 22). На холме А' было найдено только несколько фрагментов современной красной керамики. По мере продвижения к А число фрагментов ваз увеличивается, однако керамика все та же, изготовленная на гончарном круге, матово-красная. Фрагментов отполированной вручную керамики нет, нет фрагментов жерновов или других древних предметов. Культурный слой здесь едва ли достигает 1 дюйма; под ним – голая скала. Однако есть и фрагменты белого или цветного мрамора; некоторые из них – скульптурные.

Рис. 22. Холм, который выступает из Паша-Тепе на долину, в форме небольшого .мыса.

Холм можно пересечь по тропинке, которая ведет от Калифатли через Паша-Тепе в Чиблак. В долине у южного подножия холма находится маленький ручеек Чиблак, ширина которого составляет от силы 3 фута; воды в нем, как правило, нет. Он проходит впереди небольшой возвышенности А', питает тростник на долине и впадает в Калифатли-Асмак примерно в 300 метрах = 984 футах ниже деревни с тем же названием. К юго-востоку от Чиблака издалека высоко поднимает свою голову вершина горы Гаргара, теперь именуемая Каз-Даг. Непосредственно к юго-западу, югу и востоку находится местоположение Нового Илиона, стены которого все еще можно проследить во многих местах. Их протяженность предполагает, что некогда в городе могло быть от 40 до 50 тысяч жителей. Скопление руин здесь в основном глубиной от 6 до 16 футов. Поверхность покрыта эллинскими и римскими черепками, а также фрагментами мраморных скульптур и колонн, которые свидетельствуют о древнем великолепии этого города.

Как уже объяснялось выше, холм Гиссарлык является отрогом непрерывной цепи, который Страбон очень хорошо назвал «непрерывным хребтом» (συνεχὴς ῥάχις) [361], поскольку он идет в восточном направлении на целых 12 миль. Отчасти он покрыт дубами и заканчивается, очевидно, у горы Улу-Даг, которую я пытаюсь отождествить с гомеровской Калликолоной. Между этим хребтом и высотами Ретия находится прекрасная долина, именуемая Халил-Оваси, шириной от 1 до 1 ¹/ ₂мили и длиной 4 мили, которую пересекает Симоент; она доходит до подножия холма, где лежат руины Офирина: на этой долине, которая образует часть великой Троянской долины, на расстоянии 2 ¹/ ₂мили лежит турецкая деревня Халил-Эли. Еще одно ответвление этой долины идет от этой деревни вдоль Симоента, до красивой турецкой деревни Думбрек и дальше; деревня эта находится на расстоянии 8 миль от Гиссарлыка. Эта вторая долина удивительно плодородна: ее сады полны абрикосовых, миндальных, грушевых и тому подобных деревьев.

На крутом скалистом склоне неподалеку от Гиссарлыка был раскопан большой театр со сценой шириной 197 футов, где, очевидно, могло поместиться 5 тысяч человек. Судя по фрагментам скульптурного мрамора, которые я там обнаружил, он, видимо, принадлежал к македонскому времени. Возможно, его построил Лисимах и это была одна из тех милостей, которыми он осыпал Новый Илион [362].

Непосредственно к востоку от театра и прямо под руинами городской стены Нового Илиона, точно в 365 метрах = 399 ярдах от Гиссарлыка находится источник, вода в котором, как уже говорилось, имеет температуру 14,6° по Цельсию (58,28° по Фаренгейту). Он окружен стеной из больших камней, скрепленных цементом, высотой до 6 ¹/ ₂фута и шириной 9 ¹/ ₄фута; перед ним стоят два корыта для поения скота. Второй источник, который также еще находится под руинами древней городской стены, расположен точно в 725 метрах = 793 ярдах от Гиссарлыка. Здесь мы видим подобную же ограду из больших камней высотой 7 футов и шириной 5 футов; температура источника та же. Но он неисправен: все камни из ограды унесли селяне для строительства, и вода перед тем, как попадает в трубу, течет уже не по каменному ложу, а по земле. После этих двух источников, в точности в 945 метрах = 1033 ярдах от Гиссарлыка лежит третий источник. Он весьма обилен и вытекает через две каменных трубы, которые лежат бок о бок в ограде, состоящей из больших камней, сцементированных землей, которая поднимается на высоту 7 футов и имеет ширину 23 фута. Температура источника – от 14,3° до 15° Цельсия (57,74° – 59° Фаренгейта). Перед источником – шесть каменных корыт, расположенных так, что лишняя вода вытекает из первого корыта через все другие. Все эти ограды и корыта – турецкой кладки и постройки. Этих трех источников, конечно, было недостаточно для обширного населения Нового Илиона; вследствие этого большое количество воды доставлялось и из верхнего Фимбрия с помощью уже упомянутого большого акведука, который все еще пересекает нижнее течение этой реки.

Баркер Уэбб пишет [363]: «Зона лесов, которыми окружена Гаргара, возможно, находится в том же самом диком состоянии, как это было и во время Троянской войны; даже на гораздо более высокой ступени цивилизации она сохраняла тот же самый вид, ибо Либаний сообщает нам, что на вершинах Иды обитает особенно дикая разновидность медведя [364]; и даже Кресконий Корипп в более поздний период описывает ту же самую дикую природу, которая существовала во времена Гомера и все еще существует сегодня [365]. В этих лесах обитают медведи, волки и какие-то звери, видимо шакалы, которые, как мы слышали, преследуют свою добычу стаями. Гора Ида – все еще «матерь зверей», и, если верить обитателям этой страны, здесь иногда даже видят тигров».

Я сделаю здесь несколько выписок из Чихачева [366]относительно зоологии Троады:

«Шакал – слово персидское. Волк, которого Аристотель и Плиний называют θώς, – то же самое, что и шакал. Лев, который так хорошо был известен Гомеру, во времена Геродота [367]все еще обитал в стране между реками Нест [368]и Ахелой [369](то есть между современными Миссолонги и Салониками), так что он говорит, что эти места просто кишат львами. Аристотель [370]указывает те же границы территории, обитаемой львами, что и Геродот. Парфений [371], который жил около 50 года до н. э., говорит, что охотник Эванипп охотился на львов и кабанов в Фессалии. Элиан [372], который писал в начале III века н. э., упоминает львов и медведей на горе Пангей во Фракии. В одном из гомеровских гимнов [373]упоминаются львы, барсы, медведи и волки на горе Ида. Согласно Элиану [374], львы водились в Армении. По сведениям Константина Багрянородного [375], львы водились и в Каппадокии. На медалях Тарса изображен лев, пожирающий быка. Представляется, что уже в правление Адриана (117–138 н. э.) львы оставили те области, в которых некогда обитали в Европе. В Малой Азии львов все еще видели в XVI веке н. э., но теперь они полностью оставили этот полуостров. Из Библии [376]мы узнаем, что львы были очень обыкновенны в Палестине и Сирии. Они были достаточно отважны, чтобы нападать не только на стада, охраняемые пастухами, но и на путников на дорогах, это очевидно потому, что львов убивали Самсон (Суд., 14: 5, 6) и Давид (1 Цар., 17: 34), а также потому, что лев убил строптивого пророка (3 Цар., 13: 24). В очень многих местах в Библии лев символизирует силу и отвагу, а также насилие и угнетение, в особенности в Книге Иова, псалмах, притчах и у пророков; он, кроме того, является символом племени Иуды и самого Мессии (Быт., 49: 9; Откр., 5: 5). С первого взгляда кажется гораздо труднее объяснить снижение численности львов, поскольку в тех странах, где он обитал, численность населения резко снизилась. Однако эта причина – в самом уменьшении числа населения и домашних животных. В Троаде уже нет пантер, однако их все еще можно видеть в окрестностях Смирны. Медведи очень часто встречаются во всех горах Фригии и в горах Троады, которая, как кажется, является одним из древнейших мест обитания этого толстокожего. Однако следует подчеркнуть, что наша домашняя свинья происходит не от Sus scropha, но от диких свиней Индии.

Лошадей в Троаде очень много. Из свидетельства Гомера мы знаем, что Малая Азия и Фракия славились своими лошадьми. Согласно Библии [377], у Соломона (1000 до н. э.) было 12 тысяч всадников; Исайя (700 до н. э.) говорит о кавалерии израильтян и упоминает о том, что лошадь употреблялась в сельском хозяйстве. Ослы, мулы, волы, козы, верблюды и овцы также в изобилии. Фригийская и милетская шерсть очень славилась в Античности, поскольку Аристофан трижды говорит о том, что афиняне ввозили шерсть для изготовления ткани из Фригии и Милета [378]. Геродот [379]рассказывает, что Фригия – самая богатая стадами страна в мире. Аппиан сообщает там, что на берегах Понта скот имеется в таком изобилии, что, когда Лукулл осаждал Амиз (Самсун), вол стоил 1 драхму (около 1 франка) и другие животные соответственно.

Из восьми различных видов быков в Малой Азии встречаются только дикий бык (Bos taurus) и буйвол (Bos Bubalus). Даже в отрыве от слабого развития промышленности и сельского хозяйства в этом регионе, условия для жизни бычьего племени здесь не слишком благоприятные – из-за обилия гор и характера пастбищ. В основном на них растет более или менее короткая трава, которая превосходно подходит для коров, коз и даже лошадей, но не слишком хороша для быков и коров. Молоко, сыр и мясо здесь в основном получают от овец и коз, а использование быков и коров ограничивается нуждами сельского хозяйства; и, поскольку здесь оно слабо развито, количество быков и буйволов, естественно, также незначительно. Варрон [380]говорит об очень диких быках (Perferi boves) в Дардании (Троада), а также во Фракии и Мидии; однако это, конечно, никак не связано с современными быками Малой Азии, такими тихими и безобидными.

Элиан [381]говорит нам, что по законам Фригии к смерти приговаривался любой, кто убивал вола, предназначенного для плуга. Это доказывает либо большую редкость этого животного, либо значительное развитие сельского хозяйства. Варрон [382], Плиний [383], Валерий Максим [384]и Колумелла [385]также сообщают нам, что древние так почитали волов (поскольку они необходимы для сельского хозяйства), что приговаривали к смерти любого, кто убивал такого вола.

Буйвол весьма обыкновенен и часто вместо вола употребляется на сельскохозяйственных работах. Что касается верблюдов, то единственный вид, который можно найти здесь, – это Camelus Bactrianus. То, что этот вид был хорошо известен в Ассирии, которая была близко связана с Малой Азией, доказывают изображения двугорбых верблюдов среди дани, доставленной царю Салманасару III (840 до н. э.) на знаменитом черном обелиске в Британском музее. Это животное, судя по всему, в глубокой древности было неизвестно в Малой Азии и Греции, ибо Геродот приписывает победу Кира над Крезом при Сардах именно присутствию в персидской армии верблюдов, которые до тех пор были неизвестны, и потому вид их напугал лидийских кавалеристов.

Благородный олень (Cervus elaphus) встречается редко, в то время как ланей (Cervus dama) и косуль (Cervus capriolus) очень много. Что касается газелей, то наиболее распространена Antilope Dorcas. Орнитологическая фауна весьма богата, но не очень хорошо известна. Ворóны, вóроны, куропатки (как красные, так и серые), перепелки, а также аисты встречаются в большом количестве. Аист является неотъемлемой частью пейзажа – прежде всего поскольку его очень уважают, и уважение это таково, что он везде неприкосновенен, а его присутствие считается добрым знаком. Согласно Розенмюллеру, слово Chasidah, которым аист обозначается в Библии, означает «благочестивый».

Однако я должен упомянуть, что аисты строят свои гнезда только на домах турок или на стенах и деревьях и никогда на домах христиан; поскольку, в то время как у первых существует своего рода почитание аиста, вторые зовут его священной птицей турок и не позволяют ему строить гнезда на своих домах. Для турка же, напротив, гнезд аиста на его доме не может быть слишком много. В Бунарбаши есть дома, где на одной и той же плоской крыше четыре, шесть, восемь, десять, а то и двенадцать аистиных гнезд.

Журавли не остаются в Троаде на лето, а переселяются на север огромными стаями в марте и возвращаются в августе в более комфортный климат. Поскольку Гомер никогда не упоминает об аистах, хотя их во все времена должно было быть в Троаде множество, я склонен думать, что словом γέρανοι он именует как аистов, так и журавлей. Не может быть ничего более прекрасного, чем описание пролета этих птиц:

На Троянской долине обитают различные виды грифов, но только один вид орлов. У него очень темное оперение, почти черное, и поэтому месье Бюрнуф считает, что он идентичен гомеровскому «черному ловцу» (περκνός), о котором поэт говорит:

На долине обитает также маленькая птичка с прекрасным оперением, которую месье Бюрнуф считает идентичной с гомеровской киминдой, которую боги именуют халкидой. Читатель вспомнит, что Сон в виде этой птицы сидел, спрятавшись в листве среди ветвей сосны [388]. Сов здесь еще больше, чем в Афинах. У некоторых видов сов чудесное оперение; они нередко вили гнезда в отверстиях моих траншей и очень докучали нам, особенно по ночам, своими скорбными и противными воплями.

Змеи встречаются в Троаде очень часто; фактически здесь их столько, что если бы их не поедали аисты, то долина просто кишела бы ими. Здесь обитает множество различных видов змей, и среди них многие очень ядовиты; однако, как мы уже говорили, самой ядовитой из них является, как говорят, маленькая, не больше червяка, гадюка, которую современные троянцы называют ἀντήλιον, возможно, потому, что они воображают, что человек, укушенный ею, может дожить только до заката. Пруды на Троянской долине изобилуют водяными змеями, некоторые из которых, как говорят, ядовиты. Поскольку черепах тут не едят, то и земных, и водяных черепах очень много; на самом деле было бы легко ловить их сотнями в день.

Все пруды на Троянской долине также изобилуют пиявками-кровососами, особенно медицинскими пиявками и лошадиными пиявками; первых действительно настолько много, что ока (2 ¹/ ₂тройских фунта) продается за 10 франков (8 шиллингов), так что фунт пиявок будет стоить только 3 шиллинга 2 пенса.

Всепожирающая саранча (Grillus migratorius) очень обычна. Иногда она совершает свои опустошающие визиты несколько лет подряд. Очень обычен также кермесовый червец, который обитает на каменном дубе (Quercus ilex) и дубе кермесоносном (Quercus coccifera).

Я обязан профессору Вирхову за следующий отчет о раковинах, которые он привез из Троады. Он собрал их отчасти во время своих экскурсий по Троаде, отчасти в моих раскопках. Отчет был прочтен 17 июня 1879 года г-ном фон Мартенсом на заседании Общества друзей-натуралистов в Берлине.

«1. Наземные улитки. Hyalina hydatina (Rossm.), найдена в Кум-Кале у устья Скамандра. Helix vermiculata (Müll.), Helix Taurica (Kryncki; Radiosa, Ziegler; Rossmassler, fig. 456), с гор Иды. Helix figulina (Parr), Helix variabilis (Drap). Еще один Helix из группы ксерофилов. Helix Cantiana (Montague), близ Кум-Кале. Buliminus tüberculatus (Turton), также из Кум-Кале. Buliminus Niso (Risso; Seductilis, Ziegler): раньше считалось, что этот вид не водится в Малой Азии. Stenogyra decollata (L.).

2. Пресноводные улитки (гастроподы). Limnaea auricularia (L.) из Скамандра. Melanopsis praerosa (L.), var. Ferussaci (Roth.); в большом количестве встречаются в Бунарбаши-Су. Melanopsis costata (Oliv.), найдены на побережье Геллеспонта близ Ретия. Neritina Syriaca, var. Trojana (Charpentier); найдена в Бунарбаши-Су вместе с M. Praerosa.

3. Морские моллюски (лопатоногие и двустворчатые). (Г. = найдены на берегу Геллеспонта близ Ретия; А. = собраны живыми у залива Адрамиттий близ Асса). Г. Conus Mediterraneus (Hwass). Г. Columbella rustica (L.). Г. А. Nassa neritea (L.). Г. Cerithium vulgatum, var. Pulchellum (Phil.). Г. Cerithium mediterraneum (Desh.). Г. Cerithium scabrum (Olivi). Г. А. Trochus articulatus (Lamarck как Mondonta). А. Trochus divaricatus (L.). Г. Trochus albidus (Gmelin; Biassolettii, Phil.). Г. Trochus Adriaticus (Phil.). Г. Patella Tarentina (Salis; Lam.). Г. Dentalium Tarentinum (Lam.). Г. Anomia cepa (L.). Pecten glaber (L., из Дарданелл). Г. А. Mytilus edulis (L.). Г. Mytilus minimus (Poli). А. Cardita sulcata (Brag.). Г. Cardium edule (L.), var. Rusticum (Lam.). Г. Lucina leucoma (Turt.; Lactea, auct.). Г. Cytherea Chione (L.). Г. Venus verrucosa (L.). Venus gallina (L.) в песке у сераля в Константинополе. Г. Tapes decussatus (L.). Tapes aureus (Maton). Г. Mactra stultorum (L.). Г. Donax trunculus (L.). Г. Tellina tenuis Dacosta, устье Скамандра. Г. Tellina fragilis.

В раскопках Трои были найдены: Murex trunculus (L.), Purpura haemastoma (L.), Columbella rustica, Cerithium vulgatum, var. Spinosum (Philippi), Cypraea lurida (L.), Trochus articulatus (Lam.), Patella caerulea (L.), Ostrea lamellosa (Brocchi), Spondylus gaederopus (L.), Pecten glaber (L.), Pecten glaber, var. Sulcatus (Born), Pectunculus pilosus (L.), Pectunculus violascens (Lam.), Mytilus edulis (L.), var. Galloprovincialis (Lam.), в очень большом количестве; Cardium edule (L.), var. Rusticum (Lam.), в очень большом количестве; Venus verrucosa (L.), Tapes decussatus (L.), Solen marginatus (Pulteney; vagina, auct.).

Murex trunculusи Purpura haemastoma,возможно, служили для изготовления пурпура. Это более вероятно, поскольку эти две раковины встречаются в своеобразных острых угловатых осколках, которые не встречаются в настоящее время на берегу или в кухонных отбросах. Однако, как ясно говорят Аристотель и Плиний, пурпурные ракушки с силой разбивали для изготовления пурпура. Murex trunculusоказался того же вида, что был уже найден в 1811 году лордом Валентией и позднее – доктором Уайлдом (1839–1840) в руинах Тира и определен как багрянка; кроме того, он был найден в Морее Бори Сент-Винсентом. Purpura haemastomaдо сего дня служит рыбакам Минорки при изготовлении рубашек. Она была использована Лаказ-Дютьером для его хорошо известных исследований о пурпуре; однако, насколько мы знаем, до сих пор еще не было известно ни одного ее образца, сохранившегося с древности. Итак, этот троянский образец представляет исключительный интерес. Из слов Аристотеля [389]мы можем заключить, что индустрия окраски тканей в пурпур процветала на берегу Троады и что крупный вид багрянок встречался близ Сигея. Знание пурпура у греков восходит к очень отдаленному периоду, как доказывают многочисленные пассажи в гомеровских поэмах, где упоминается пурпур, иногда в прямом смысле – как окраска ткани, иногда, в некоторых хорошо известных пассажах, – как цвет самых различных предметов.

Большая часть других брюхоногих ( Cochleae)и двустворчатых моллюсков ( Conchylia),обнаруженных в раскопках, несомненно, служили троянцам или илионцам в качестве еды. Церитии ( Cerithium),трохиды ( Trochus),блюдечки ( Patella),устрицы ( Ostrea),спондилюсы ( Spondylus),морские гребешки ( Pecten),сердцевидки ( Cardium),венусы ( Venus),петушки ( Tapes),черенки ( Solen) – это именно те виды, которые обитатели побережий Средиземноморья до сих пор используют для еды, как и жители островов в Эгейском море [390], Далмации, восточного побережья Италии и юга Франции. В некоторых областях Верхней Адриатики сохранились даже древние греческие названия этих улиток и раковин. Так, Cerithium vulgatum на рыбном рынке Спалатро именуется strombolo. Strombos у древних греков обозначал именно этот вид, а не общее понятие раковины с спиральными завитками. Поэтому очень интересно то, что Ceritihium был найден среди троянских древностей. Древние авторы брали свои сведения о морских животных в основном у рыбаков и любителей деликатесов; однако и те и другие знают и именуют особым образом только то, что представляет для них практический интерес. Насколько важны были улитки и ракушки как еда для древних греков, мы видим из комедий, а также из «Пира мудрецов» Афинея. С другой стороны, кажется странным, что ни те ни другие не упоминаются в «Илиаде» и «Одиссее». Пассаж в «Илиаде» [391], где смертельно раненный Кебрион, падающий с колесницы, сравнивается с ныряльщиком, ищущим τήθεα, действительно был отнесен к устрицам; но поскольку это слово больше не встречается у Гомера, в то время как очень похожее τήθυον у Аристотеля и других авторов означает только асцидии (ἀσκίδια, безголовые моллюски), которые все еще служат на побережье Средиземноморья пищей для людей, то эта интерпретация по меньшей мере сомнительна. Гомеровские поэмы описывают в основном праздничные царские обеды из жертвенного мяса, а не повседневную пищу обычных людей. У нас есть сомнения, что раковины служили в качестве еды, только относительно Columbella из-за ее малых размеров, Trochus articulatus, поскольку он очень хорошо сохранился, а также Pectunculus, поскольку в нем были отверстия, которые могут быть искусственными. Эти виды могли использоваться как украшения или игрушки».

«Большинство долин и холмов Троады изобилуют деревьями, особенно тем видом дуба, который дает валонею [393*](от греческого βάλανος, «желудь»), именуемого Quercus aegilops. Дорога от Бунарбаши к Александрии-Троаде ведет через почти непрерывный лес этих дубов, которые то тут, то там перемешаны с железными деревьями (Celtis Tournefortii). Если дубу позволяют развиваться естественным образом, то он вырастает в величественное дерево, но если по ним каждый год бьют палками, чтобы сбивать желуди, то зачастую деревья оказываются сильно изуродованными. Желуди собирают незадолго до полного созревания; их сваливают в кучки, и после легкого брожения желудь сам отделяется от шапочки. Только она и используется. Их выставляют на воздух, и после того, как они полностью высохнут, их можно использовать для дубления. Это один из важнейших продуктов Троады, и в основном он экспортируется в Англию. Есть и другая разновидность дуба, листья которого на обеих поверхностях имеют одинаковый зеленый цвет; он редко бывает ворсинчатым (Quercus trojana, Nob.). На всех низких и бесплодных холмах процветают два других вида дуба – infectoria и coccifera или, скорее, Quercus pseudo-coccifera, который редко бывает больше кустарника. Первый из этих кустарников дает галлы, или чернильные орешки, которые идут на продажу; они представляют собой не что иное, как выпуклость в форме грецкого ореха, производимую укусом насекомого; второй дает маленькие красные зернышки для окраски, которые возникают от той же причины; однако в Троаде ни то ни другое не используется и его даже не собирают.

Гомер великолепно изображает красоты природы. Одно из его характерных качеств то, что он умеет начертить несколькими мастерскими штрихами простейшие предметы и отличительные качества каждого предмета. Он описывает нам долину Скамандра, где греческая армия встала в боевом порядке – «стали ахеян сыны на лугу Скамандра цветущем» [394]. Он говорит нам, что долина была покрыта цветами, так же как мы видим и сейчас. Когда воины возвращаются в свои палатки, они дают своим лошадям лотос и селину, которой покрыты болота [395]. Когда Гефест, уступая мольбам Геры, зажигает огромный пожар на берегах Скамандра,

В другом пассаже [397]мы также находим упоминание мирики и тростника (Tamarix Gallica и Arundo donax), которые росли близ реки. См. также в «Илиаде» (VI. 39 [398]; XXI. 18 [399], 242 [400]); в «Одиссее» (XIV. 474) [401]и описание брака Зевса и Геры в «Илиаде» [402]. Все растения, названные там поэтом, все еще существуют.

Гомеровские ἑρώδιαι сейчас, на современном греческом, называются ῥοδοδάφνη, но чаще πικροδάφνη (Nerium Oleander, Lin.). Они растут повсюду на берегах рек или в сухих руслах, рядом с Platanus orientalis, Vitex Agnus-castus и вышеупомянутым Tamarix Gallica, который поэт именует μυρίκη».

Уэбб пишет:

«Хотя год уже был на исходе, мы все еще могли видеть на вершине Гаргары цветущую турецкую гвоздику (конкретный вид определению не поддается) и василек с желтыми цветами. Эти два растения встречаются в изобилии на вершине Гаргара, хотя здесь очень долго лежит снег и мешает расти даже соснам. Рядом с ними рос необыкновенно красивый чеснок пурпурного цвета и многие другие интересные растения, которые уже были не в цвету. Немного далее мы увидели, что земля покрыта осенними крокусами Colchium autumnale et variegatum и Ophrys spiralis, однако в меньшем количестве.

В некоторых местах земля была полностью покрыта этими растениями и перед нашими глазами вставало цветочное ложе, на котором сочетались Зевс и Гера [403]. Гомеровские описания всегда основываются на действительности и показывают, что Гомер был не только неподражаемым поэтом, но и точным наблюдателем. Его стихи восхитительно описывают облако росы, которое окутало гору; и они также родились от наблюдения и истины [404]. Мы не знаем, чем больше восхищаться – красотой аллегории или верностью описания.

Во второй зоне лесов единственное растение, которое мы увидели в цвету на высоте Эвджилара в тени сосновых деревьев, был Adenocarpus divaricatus, который нельзя найти на меньшей высоте. Здесь мы обнаружили Quercus crinita, который вновь появляется только после Кучунлю-Тепе, и вокруг Бали-Дага, – миндальное дерево, которое Жобер и Шпах назвали Amygdalus Webbii.

Мы уже упоминали один из наиболее важных продуктов сельскохозяйственной экономики на долине – то есть валонею, или плод Quercus aegilops. В полях мы видим женщин, обрабатывающих землю вместе со своими семьями, и на каждом шагу на дорогах мы встречаем их спокойно возвращающихся домой с маленькими тележками, которые имеют вид древних колесниц, нагруженных произведениями земли. Вокруг греческих деревень получают некоторое количество великолепного вина, и особенно в Гяур-Кее и Ени-Кее. Если бы красное вино Тенедоса изготовляли тщательно, то оно было бы не хуже того, что делают во Франции. Следует также сказать, что в этой стране нет дурной привычки, которая преобладает почти повсюду в Морее, – примешивать к вину канифоль или деготь, чтобы сохранить его. От этих ингредиентов вино получает вкус крайне неприятный для любого, кто к нему непривычен. Тем не менее этот обычай должен относиться к глубокой древности [405*], поскольку мы знаем из древнейших памятников, что плод сосны всегда был посвящен Дионису.

На берегах Симоента, и особенно в деревне Думбрек, сами турки растят виноградную лозу: они делают из винограда нечто вроде сиропа под названием petmez,или нечто вроде консервов. Они также высушивают виноград на солнце и так сохраняют его в качестве провизии на зиму. Виноград, арбузы и многие другие фрукты составляют значительную часть их пропитания летом. Они выращивают Solanum Melongena и Solanum orientale [406*], из которого умеют готовить великолепное масло. Они посыпают свой хлеб зернами этого растения, смешанными с зернами Nigella Damascena. Гомер упоминает этот обычай в своей «Войне мышей с лягушками». Они выращивают также Hibiscus esculentus, который в народе называется бамией, а также нут, фасоль, чечевицу и различные другие овощные культуры. Больше всего прибыли приносит выращивание хлопка, пшеницы и маиса. Согласно Сибторпу, желтая разновидность маиса является наиболее обычной. Они также собирают здесь коконы шелкопряда, которые достаточно грубо обрабатывают. Мы замечали, что в отношении выращивания фиговых деревьев здесь используют древний метод капрификации [407*]. Культура граната здесь очень развита, и почти все деревья, как кажется, чувствуют себя прекрасно в этом климате».

Я могу здесь добавить, что Гомер упоминает о существовании поля пшеницы под самыми стенами Трои [408].

У нас есть свидетельство Геродота [409], согласно которому троянцы были тевкрами. Это подтверждает традиция, сохраненная Аполлодором: Электра, дочь Атласа, родила от Зевса Иасиона и Дардана. Иасион влюбился в Деметру и попытался осквернить богиню: его убило молнией. Дардан, горюя о гибели брата, оставил остров Самофракию и перебрался на противоположный берег, на континент. Здесь царствовал Тевкр (Τευκρος), сын реки Скамандр и нимфы с горы Ида, по имени которого обитатели этой страны звались тевкрами. Царь усыновил Дардана, тот женился на его дочери Батии, получил часть земли, построил город Дардан и, после кончины Тевкра, назвал всю страну Дарданией [410].

Во времена Геродота обитатели города Гергифы [411]все еще считались остатками древних тевкров [412], которые вместе с мисийцами переправились через Босфор в Европу еще до Троянской войны и, завоевав всю Фракию, пробивались вперед, покуда не дошли до Ионийского моря (современная Адриатика), в то время как на юге они дошли до самой реки Пеней [413]. Согласно некоторым авторам, эти мисийцы, скорее всего, были фракийцами, которые переправились в Азию из Европы [414]. Другие, и среди них Геродот [415], как кажется, считали мисийцев подлинно азиатским племенем, близко родственным лидийцам, на язык которых очень походил мисийский язык. Согласно Ксанфу [416], мисийский диалект был похож как на лидийский, так и на фригийский (μιξολύδιος καὶ μιξοφρύγιος) [417]. Римские поэты использовали названия «тевкры» и «троянцы» как синонимы [418]; с другой стороны, романские прозаики преимущественно используют слово Trojani [419] .

Любопытно, что в то время как Геродот всегда называет древних троянцев эпической поэзии тевкрами, аттические трагики и римские поэты зовут их фригийцами, хотя троянцы и фригийцы представлены как совершенно разные народы в гомеровском «Гимне Афродите», где богиня говорит Анхизу:

Само имя Гектор фригийское [421]; а также имена Парис и Скамандрий, поскольку греческие Александр и Астианакт представляются фригийскими наименованиями [422]. Кроме того, фригийцы просто упоминаются в «Илиаде» как союзники троянцев из дальней Аскании [423], и указаний на какую-то более близкую связь мало. Однако Гекуба была фригийской царевной [424], и ее брат обитал во Фригии, на берегах Сангария [425]. Согласно Страбону [426]и Стефану Византийскому, фригийцы были фракийцами. Геродот сообщает, что у македонцев сохранялась традиция, по которой фригийцы некогда были их соседями, но после этого эмигрировали в Малую Азию [427]. Лидиец Ксанф [428]уверяет, что эмиграция произошла только после Троянской войны; однако по Конону [429]она произошла еще за девяносто лет до войны, при царе Мидасе. С другой стороны, до нас дошло множество свидетельств о существовании родства между фригийцами и армянами. В экспедиции Ксеркса оба этих народа появляются под началом одного командующего и с тем же оружием; Геродот [430]даже добавляет, что армяне были потомками фригийцев. Евдокс [431]подтверждает это и вдобавок упоминает о сходстве их языков. Так, мы находим, что подземные жилища существовали как у фригийцев, так и у армян [432]. Наконец, оба народа фактически считались тождественными [433]: говорили, что армяне происходят из Западной Фригии.

Однако ассирийские надписи со всей очевидностью говорят о том, что никакие арийцы не обитали к востоку от Галиса до VIII века до н. э. В Армении обитала неарийская раса, которая оставила после себя множество все еще не расшифрованных надписей у озера Ван и в его окрестностях до самого конца ассирийской монархии, и никаких следов арийских обитателей Армении нет вплоть до гораздо более позднего периода. Даже арийцы-мидяне не обитали в стране к югу от Каспия вплоть до VIII века до н. э. Ассирийцы впервые познакомились с ними в царствование Салманасара III (840 до н. э.), когда они жили намного дальше к востоку и между ними и Ассирией стояли неарийцы – «парсуа», или парфяне. Только в эпоху Риммон-Нирари (около 790 до н. э.) [434*]они продвинулись в страну, которая античным авторам была известна как Мидия-Рагиана. Все собственные имена, упомянутые на ассирийских памятниках как принадлежащие уроженцам территорий к востоку от Галиса, продолжают быть неарийскими до последнего, и язык современных иронов [435*], или осетин на Кавказе, относится, как и курдский, к иранской или персидской семье [436]. Исследование фригийских слов, сохранившихся у античных авторов и в надписях, которое было проведено Фиком [437], показало, что этот язык был связан с фракийским и лидийским и столь близкородствен греческому, что фригийский можно поистине назвать его братом, предполагая, что греческий и фригийский произошли от общего языка-предка. Профессор Э. Курциус [438*]в своей «Истории Греции» уже указывал на близкую связь между греками и фригийцами и на других основаниях, в то время как Платон [439]уже давно признавал родство между языками обоих этих народов. Фригийская легенда о Мидасе и Гордии была частью греческой мифологии, и рассказывали, что царский дом Пелопидов пришел со всем своим богатством с златоносных песков Пактола [440]. Армянский язык, с другой стороны, стоит обособленно и принадлежит скорее к азиатской ветви арийской семьи языков, нежели к европейской.

Заслуживает особого внимания то, что название «тевкры» нигде у Гомера не связывается с Троей или ее народом. Однако, поскольку у них в Троаде был город Гергифа, Гергита или Гергета, мы, вероятно, можем связывать это имя с гомеровской Гаргарой [441], а также с Горгифионом, который, наряду с Кебрионом, упоминается у Гомера как побочный сын Приама [442]. Таким образом, поэт, как замечает Грот [443], дарует своего рода эпическое признание как Гергифе, так и Кебрене. Но следует заметить, что прославленный лучник Тевкр (Teucros) был, согласно легенде, сыном троянской царевны Гесионы, которого она родила Теламону [444].

Согласно традиции, которую мы находим у Страбона, тевкры переселились с Крита в Троаду. Оракул сказал им поселиться в том месте, где на них нападут те, кто рожден землей. Это, как говорят, случилось близ Гамаксита, где огромная стая полевых мышей вышла из земли и сгрызла всю кожу на их оружии и инструментах. Там они и поселились и назвали горную цепь Иды в честь одноименной горы на Крите. Страбон добавляет, что эта традиция была впервые сообщена элегическим поэтом Каллином (ок. 600 до н. э.) и после него – многими другими [445], в том числе, например, Овидием [446].

Из легенды явствует, что тевкры, как полагали, ввели в Троаде почитание Аполлона Сминфейского, у которого был прославленный храм в Хрисе близ Гамаксита. Страбон ясно говорит, что Хриса считалась местом, где новоприбывшие тевкры были атакованы полевыми мышами. (Можно добавить, что, согласно венецианскому схолиасту, Σμίνθος означает полевую мышь, как на критском, так и на эолийском диалекте.) [447]Другие, однако, отрицали эту легенду, считая, что Тевкр, первый предок тевкров, приехал из Аттики [448].

Здесь я могу упомянуть, что имя Tekkri, которое отождествляют с «тевкрами», фигурирует в настенных росписях Мединет-Абу среди членов союза народов, которые в XIII веке до н. э. вторглись в Египет во время царствования Рамсеса III [449].

Связь тевкров с Критом, как кажется, подтверждает сходство некоторых географических названий, таких как название горы Иды и название города Пергам [450].

Грот пишет: «Из тевкрской области Гергифы и Гергиф близ Ким происходят первоначальные пророчества Сивиллы и легендарная Сивилла, которая играет такую важную роль в истории Энея. Миф о Сивилле, пророчества которой якобы слышались в замогильных дуновениях воздуха, выходившего из темных пещер и щелей в скалах [451], был присущ как раз гергифским тевкрам и перешел от жителей Ким в Эолиду и, наряду с другими деталями предания об Энее, к их собратьям – обитателям Кум в Италии. Датировка гергифской Сивиллы или, скорее, распространение ее пророчеств относят к царствованию Креза, к периоду, когда Гергифа была полностью тевкрийской. Ее пророчества, хотя и облеченные в греческие стихи, были укоренены в тевкрийской земле и чувствах; и обещания будущей империи, которые в них так щедро раздавались беглому герою, спасавшемуся из пламени Трои в Италию, становятся интересными по тому самому, каким замечательным образом они были осуществлены Римом. Дата этой гергифской Сивиллы или пророчеств, которые распространяются под ее именем, указана Гераклидом Понтийским, и нет никаких причин сомневаться в ней» [452].

Согласно Геродоту, пеонийцы гордились тем, что являются тевкрскими колонистами из Трои [453]. Происхождение пеонийцев от тевкров подтверждает и Страбон [454], в то время как другие считают, что они произошли от фригийцев [455]. Важно ответить, что у Гомера мы находим пеонийцев из Аксия, сражающихся на той же стороне, что и их родичи-троянцы [456]. Их поход на Перинф на Пропонтиде, соголасно утверждению Геродота, должен был иметь место в весьма древнюю эпоху [457]. К востоку от Аксия, Крестония и Бисальтия некогда были владения пеонийцев [458]; к западу Эматия раньше называлась Пеонией [459], в то время как в Пиерии и Пелагонии население было первоначально пеонийским [460]. В Пиерии был город под названием Пергам [461]. Плиний [462]называет эордов пеонийским племенем, и из Ликофрона [463]очевидно, что они были фригийцами. Несомненно, они были мисийцами, которых Гелланик [464]называет соседями македонцев. По этим эордам, несомненно, называлась река Эордаик [465], современный Деваль или Деволь; она находится вблизи Лихнидского озера, где мы также находим следы фригийцев [466].

Гомер ничего не знал о том, что Дардан переселился с Самофракии, Аркадии или Италии; он только знает, что он сын Зевса и происходит из Дардании. Он считал, что в Троаде обитает неэллинское население – троянцы, дарданы, киликийцы, лелеги и пеласги. Из них дарданы или данданы (дарданийцы) из Илуны (Илион) упоминаются вместе с леками (возможно, ликийцами), народом Педасы (Педас), масу (мисийцами) и акерит (возможно, карийцы) в поэме Пентаура в иератическом «папирусе Салье», хранящемся в Британском музее среди участников союза, который пришел на помощь хеттам (или кита) под стенами Кадеша на Оронте в пятый год царствования Рамсеса II (ок. 1333–1300 до н. э.). Таким образом, уже в тот период существовало царство дарданов, одним из главных городов которого был Илион, царство, которое считалось одним из самых могущественных в Малой Азии и посылало своих воинов в Сирию, чтобы сражаться с египетскими войсками на стороне Азии. Это превосходно согласуется с тем, что греческая традиция говорит о могуществе Трои. Поэма Пентаура, судя по всему, была выгравирована и на стенах храмов Луксора и Карнака в Фивах. Заслуживает особого внимания то, что в настенных изображениях и надписях храма Мединет-Абу в Фивах среди участников союза против Рамсеса III около 1200 года до н. э. вместо дарданийцев, которые здесь вообще не фигурируют, названы только тевкры (Tekkri) [467].

Согласно Форбигеру, троянцы были фракийским племенем, которое в отдаленный период переселилось в Троаду; здесь они переженились со фригийцами, которые ранее обитали в этом регионе [468]. Это, видимо, подтверждается Страбоном, который говорит, что на расстоянии только 40 стадиев от Лампсака стоял чрезвычайно священный храм, посвященный Матери богов и прозванный святилищем Реи [469]. В другом пассаже он говорит: «Что касается берекинтов – одного из фригийских племен – и вообще фригийцев, а также троянцев, живущих в окрестностях Иды, то они почитают Рею, справляя ей оргии, и называют ее Матерью богов, Агдистидой и Великой фригийской богиней, а также от имени местностей – Идеей, Диндименой, Сипиленой, Пессинунтидой, Кибелой и Кибебой» [470]. Далее он говорит, что в области близ соединения Геллеспонта и Пропонтиды первоначально обитали бебрики [471], которые переселились из Фракии [472]; кроме того, в Троаде существовало множество троянских названий. «Существовал, – пишет Страбон [473], – город Арисба на Лесбосе, землей которого владели жители Мефимны. Есть также река Арисб во Фракии, как я упомянул выше, поблизости от которой обитают кебренские фракийцы [474]. Вообще можно найти много общих названий у фракийцев и тройнцев: например, какие-то скейские фракийцы, река Скей, скейская стена и под Троей – Скейские ворота; фрагкийские ксанфии и река Ксанф в Трое; Арисб – река, впадающая в Гебр, и город Арисба в Трое; Рес – река в Трое и Рес – царь фракийский. Есть также у Гомера другой Асий [475], одноименный уже упомянутому:

Я могу добавить, что, согласно Стефану Византийскому [477], во Фракии существовал город Илион; далее, что Стримо была дочерью реки Скамандр, супругой Лаомедонта и матерью Приама [478], в то время как Стримон – это большая река во Фракии [479]; далее, что имя могущественной троянской провинции Дардания существовало также и во Фракии и остров Самофракия первоначально носил то же имя [480].

В «Илиаде» фракийцы являются союзниками троянцев [481]. Согласно Дионисию Галикарнасскому [482], троянцы были греками. Дарданы играют важную роль в «Илиаде»; потомкам их князя Энея предсказано будущее господство над Троей:

В генеалогии царского дома Дардании присутствуют, как замечает Алденховен (Aldenhoven) [484], некоторые странные имена, которые заставляют его думать, что они – фригийского происхождения.

Я полагаю, что здесь уместно процитировать следующие слова Грота [485]: «Согласно троянской легенде, именно при гордом Лаомедонте, сыне Ила, Посейдон и Аполлон, по приказу Зевса, на время попали в рабство; первый построил стены города, второй охранял стада коров и овец. Когда их задача была закончена, они потребовали уговоренной награды; однако Лаомедонт с негодованием отверг их требования и даже угрожал отрезать им уши, связать им руки и ноги и продать на какой-нибудь отдаленный остров в рабство [486]. За свое предательство он был наказан морским чудовищем, которого Посейдон послал, чтобы оно опустошало его поля и уничтожало его подданных. Лаомедонт публично обещал бессмертных коней, подаренных Зевсом его отцу Трою в награду любому, кто убьет чудище. Однако оракул объявил, что чудовищу нужно отдать деву благородной крови, и жребий пал на Гесиону, дочь самого Лаомедонта. Геракл, прибыв в этот критический момент, убил чудовище, используя крепость, которую построили для него Афина и троянцы [487], и, таким образом, спас как отданную чудовищу девушку, так и народ; однако Лаомедон вторично пошел на обман и дал ему смертных коней вместо несравненных скакунов, которых обещал ему. Геракл, лишенный того, что полагалось ему по праву, снарядил шесть кораблей, атаковал и захватил Трою и, убив Лаомедонта [488], подарил Гесиону своему другу и союзнику Теламону, которому она родила знаменитого лучника по имени Тевкр [489]. Болезненное воспоминание об этом походе сохранялось среди обитателей исторического города Илиона, которые не почитали Геракла» [490].

Я процитировал это все по порядку, чтобы показать, что, по всей видимости, существовала связь между Троей и Финикией, ибо, как остроумно попытался показать м-р Гладстон [491], связь с Посейдоном очень часто означает связь с Фигикией; и, более того, как доказал Мюлленхоф в своей Deutsche Altertumskunde [492], Геракл – также символ финикийцев. На это указывал и профессор Сэйс, который пишет: «Весь цикл мифов, группирующихся вокруг имени Геракла, столь же ясно указывает на семитский источник, как и миф об Афродите и Адонисе» [493].

Гомеровские киликийцы (Κίλικες) в Троаде обитали на долине Плакейских Фив и, согласно Страбону, видимо, относились к той же самой расе, что и жители позднейшей Киликии [494].

Лелегов (Λέλεγες) часто связывают с карийцами. Фактически, согласно Геродоту [495], первое было просто древним названием вторых; Гомер, однако, говорит о лелегах и карийцах как о двух разных народах. Однако мы также находим лелегов в Греции как очень древний и широко распространенный народ, датирующийся еще доэллинским временем. Они упоминаются у Гомера наряду с пеласгами [496]. Небольшой отряд лелегов, который упомянут в «Илиаде», занимал область к востоку от мыса Лект [497].

Относительно пеласгов я полагаю, что лучше всего будет дать здесь выдержку из письма профессора Сэйса, опубликованного в журнале Academy от 25 января 1879 года:

«Я не намерен оспаривать существование племени, которое у греков называлось пеласгами. Однако превращать их в особую расу – совсем другое дело. Правда то, что греческие авторы, начиная еще с Гомера и Гесиода, упоминают о пеласгах, но если мы проанализируем их утверждения, то мы увидим, что этот термин используется в двух (или, возможно, в трех) смыслах: во-первых, он обозначает определенное греческое племя, населявшее Фессалию в ходе героического века; и, во-вторых, служит эквивалентом нашему собственному термину «доисторический». В первом смысле это слово используется дважды в «Илиаде» (II. 681; XVI. 233). В двух других гомеровских пассажах, более поздних (Il. X. 429; Od. XIX. 177), это имя перешло уже в область мифологии, и, соответственно, была приготовлена почва для того, чтобы позднейшие писатели использовали его для обозначения того населения Греции и ее окрестностей, которое мы теперь назвали бы доисторическим, или населения, чье происхождение и родство было неизвестно. (Такое использование термина «пеласги» см. у Геродота, I. 146; I. 56; II. 56; VIII. 44; VII. 94; II. 51; V. 26; VI. 138.) В более частном смысле этот термин относится к уроженцам Фракии, которые, судя по всему, принадлежали к иллирийскому племени (см.: Геродот, I. 56; Фукидид, IV. 109). Таким образом, возможно, что на побережье Фракии обитали племена, которые были известны как пеласги; и, поскольку это имя встречается также в Мисии (Il. II. 840–843), вполне возможно, что это был общий термин, как и многие имена в древнегреческой этнологии, и, соответственно, он прилагался к племенам различного происхождения и рас. Отсюда этимология Пишеля (Pischel), который полагает, что пеласги – это сложное слово, состоящее из корней, которые мы имеем в πέραν и εἰμι ( ya), и, таким образом, значение «дальше-ушедшие» или «эмигранты» становится весьма правдоподобным.

Мы теперь уже достаточно знаем о языках Италии, Греции, Албании и Малой Азии, чтобы утверждать, что, хотя они все, возможно, принадлежат к индоевропейской семье, при этом так же отличаются друг от друга, как латынь и греческий. Действительно, некоторые филологи все еще сомневаются, стоит ли считать албанский арийским языком вообще. Как бы то ни было, я готов допустить, что он, возможно, является потомком древнего иллирийского или фракийского языка, и я не буду спорить с тем, кто пожелает счесть последний пеласгийским. Однако следует помнить, что мы ничего не знаем о пеласгийском языке или языках и что если древний фракийско-иллирийский язык и называть пеласгийским, то последнему термину нужно дать точное определение. В древнейших пассажах Гомера, где он встречается, он относится к ахейским грекам, а не к варварам-фракийцам; в позднейшей греческой литературе он просто является синонимом «доисторического», а в новые времена слово «пеласги» стало своего рода родимым пятном всех устарелых теорий и донаучных фантазий».

Страбон нам говорит, что после Троянской войны вся Троада от Кизика до Каика была эолизирована; то есть она была занята колониями, образованными из пелопоннесских азейцев и эолийских беотийцев, которых выгнало из дома дорийское вторжение. Как справедливо замечает м-р Гладстон, Гомер ничего не знал о существовании эолийцев, только об Эолидах. Однако в позднейшей греческой традиции у нас есть многочисленные упоминания о расселении эолийцев в различных частях Греции. У Гомера разные лица и семьи, занимавшие самое высокое положение и игравшие важную роль в древней истории, происходят от мифического эпонима Эола или связаны с ним, однако о племени эолийцев он не знает ничего [498].

Согласно Фукидиду [499], дорийское вторжение на Пелопоннес произошло через 80 лет, согласно Страбону [500]– через 60 лет (то есть через два поколения) после Троянской войны; согласно Павсанию [501]– во время Ореста. Павсаний, как кажется, мог быть прав, так как династия Пелопидов, видимо, прекратилась в Микенах со смертью Эгисфа, которая произошла на восьмой год после убийства Агамемнона [502]и, таким образом, – через восемь лет после Троянской войны; фактически традиция говорит, что сын Агамемнона Орест царствовал в Аркадии и Спарте, однако не наследовал своему отцу. Только страшная политическая революция и катастрофа, такая как дорийское вторжение, могла помешать Оресту стать царем Микен, которые были богатейшим и могущественнейшим государством Греции и принадлежали ему, как единственному сыну славного и повсеместно оплакиваемого Агамемнона. Страбон [503]говорит, что Орест начал эмиграцию, что он умер в Аркадии и что его сын Пенфил дошел до самой Фракии, в то время как другой сын, Архелай, привел колонию эолийцев в область Кизика вблизи Даскилия. Однако Грас, младший сын Архелая, добрался до самой реки Граник, привел большую часть своих войск на Лесбос и занял этот остров. Пенфил затем провел свой поход через Фракию в Троаду, и за ним последовали другие потомки Агамемнона. Римский географ дальше говорит, что эолийцы распространились по всей стране, которую поэт именует троянской, и некоторые позднейшие писатели именовали всю эту страну Эолидой, в то время как другие называли так только часть ее.

Страбон говорит, что Абидос был впервые занят милетскими колонистами в царствование и по позволению лидийского царя Гигеса (ок. 698–660 до н. э.), которому принадлежала вся Троада и окружающие земли. Мыс близ Дардана назывался в его честь Гигас [504]. Ни Страбон, ни какой-либо другой древний автор не говорят нам о том, когда началось это лидийское господство в Троаде. Однако, как я подробно расскажу на следующих страницах, во время своих раскопок на Гиссарлыке я нашел в среднем на глубине от 6 до 7 метров ниже поверхности земли и непосредственно между руинами Нового Илиона и руинами последнего доисторического города массу керамики, которая как по форме, так и по материалу очень похожа на самую древнюю этрусскую керамику, в то время как она не имеет никакого сходства с какой-либо доисторической керамикой или с керамикой Нового Илиона. Профессор Сэйс обращает мое внимание на тот факт, что два терракотовых конуса с кипрской буквой mo,найденные на глубине 3 метров, в точности соответствуют по размеру, форме и материалу конусу, найденному покойным г-ном Джорджем Смином под полом дворца Ашшурбанипала в Куюнджике. Этот конус, видимо, был привезен посольством, которое послал в Ниневию Гигес около 665 года до н. э., когда, согласно надписям, ассирийцы впервые услышали название Лидия и познакомились с областями к западу от Галиса.

Далее, у Геродота [505]мы читаем: «При царе Атисе, сыне Манеса, по всей Лидии наступил сильный голод [от недорода хлеба]. Сначала лидийцы терпеливо переносили нужду, а затем, когда голод начал все более и более усиливаться, они стали искать избавления, придумывая разные средства. Чтобы заглушить голод, они поступали так: один день все время занимались играми, чтобы не думать о пище, а на следующий день ели, прекращая игры. Так лидийцы жили 18 лет. Между тем бедствие не стихало, а еще даже усиливалось. Поэтому царь разделил весь народ на две части и повелел бросить жребий: кому оставаться и кому покинуть родину. Сам царь присоединился к оставшимся на родине, а во главе переселенцев поставил своего сына по имени Тирсен. Те же, кому выпал жребий уезжать из своей страны, отправились к морю в Смирну. Там они построили корабли, погрузили на них всю необходимую утварь и отплыли на поиски пропитания и [новой] родины. Миновав много стран, переселенцы прибыли в землю умбриков и построили там город, где и живут до сей поры. Они переименовались, назвав себя по имени сына своего царя [Тирсена], который вывел их за море, тирсенами».

В этих тирсенах вся Античность единодушно видела этрусков, хотя Дионисий Галикарнасский, современник Страбона, считал, что между лидийцами и этрусками не было ничего общего в языке, религии, законах и обычаях. Однако большинство древних были настолько убеждены в существовании этой связи, что, согласно Тациту [506], во времена Тиберия посланники из Сард прочли перед римским сенатом декрет об этрусках, объявляя об их родстве на основании того, что в древности Этрурия была колонизирована лидийцами. Моммзен [507], Корссен и другие авторитетные ученые, однако, сейчас соглашаются с Дионисием. Тот факт, что большие города Этрурии были не приморскими, а находились внутри страны, показывает, что они не могли быть основаны людьми, которые пришли с моря; и местное имя этрусков – «расены», по всей очевидности, идентично с именем ретов в ретийских Альпах, чей язык, согласно Ливию (V. 33), был похож на язык этрусков. Далее, этрусские надписи были найдены далеко на севере, у Ботцена, и их фонология относится к более раннему периоду истории этрусского языка, чем фонология надписей, найденных в самой Этрурии. Более того, нельзя обнаружить никакой связи между этрусским языком, который является агглютинативным, и остатками лидийского языка, который был арийским. Если тем не менее теория о связи между Этрурией и Лидией все еще существует [508], то, принимая во внимание разительное сходство любопытной керамики, найденной в Гиссарлыке непосредственно под руинами Нового Илиона, с древнейшей керамикой, обнаруженной на кладбищах Фельсины [509], Виллановы [510]и Вольтерр [511], я полагаю, что на горе Гиссарлык могло существовать лидийское поселение, одновременное колонизации Этрурии лидийцами (1044 до н. э.), и что лидийское господство над всей Троадой могло быть установлено в ту же самую эпоху.

Из других народов, которые могли какое-то недолгое время проживать в Троаде, я могу назвать треров, которых Страбон однажды упоминает как соседей фракийцев [512]. Они захватили северный берег Малой Азии в VII веке до н. э. вместе с киммерийцами [513], и даже захватили Сарды, которые уже были заняты киммерийцами [514]. Однако в другом пассаже Страбон утверждает, что треры были киммерийским племенем [515], и еще в одном месте он говорит, что треров также называли киммерийцами или что они были народом из их числа [516]. Согласно Аристотелю, киммерийцы поселились в Антандре у Адрамиттийского залива, у подножия Иды и оставались там в течение ста лет. Это, по-видимому, подтверждают Плиний [517]и Стефан Византийский [518], согласно которому город раньше назывался Киммерием и Эдонием. Алкей [519]называет его городом лелегов; Геродот [520]и Конон [521]называют Антандр пеласгийским ородом.

Насколько страшно должна была быть опустошена Троада этими вторжениями, мы можем заключить из свидетельства греческого историка, что город Лампсак раньше назывался Бебрикией, но бебрики исчезли из-за частых войн [522].

Далее я должен упомянуть галлов или галатов, которые в 279 году до н. э. переправились в Малую Азию отчасти через Геллеспонт, отчасти через фракийский Босфор [523]и сеяли такой ужас своими опустошениями, что, согласно Ливию [524], «трокмы получили побережье Геллеспонта, толостобогии Эолиду и Ионию, тектосагам достались срединные области Азии. Они собирали дань со всей Азии по сю сторону Тавра, а сами осели по обоим берегам Галиса. Вот какой страх наводило их имя, и ведь когда молодежь подросла, их стало еще больше; так что в конце концов даже сирийские цари не отказывались платить им дань». Однако эти галаты, по-видимому, не остались в Троаде на сколько-нибудь долгое время, поскольку в противном случае Страбон знал бы об этом через Деметрия из Скепсиса, который жил всего лишь около ста лет спустя после вторжения галлов. И поскольку Страбон молчит об этом и говорит только, что галаты спокойно живут в области Галиса на юге Пафлагонии, то мы можем считать установленным, что они не остались в Троаде.

Я не буду говорить здесь о проходе персов, македонцев, римлян и других через Троаду; я перечислил только те нации, о пребывании которых в этой области или опустошении ее традиция или истории сохранили какие-то сведения. На следующих страницах станет ясно, что руины Гиссарлыка говорят о поселении по меньшей мере пяти различных народов, которые следовали друг за другом на этом месте в отдаленные доисторические времена. Фактически переселения народов в этой области то туда, то сюда нельзя описать лучше, чем в этом пассаже м-ра Гладстона [525]: «Представляется, что Геллеспонт и непосредственные окрестности Босфора образовали нечто вроде оси, вокруг которой вращались судьбы и передвижения людей с очень отдаленного периода. Следовательно, я не удивляюсь, когда вижу, как некая могущественная причина определила ход событий, фактически происходивших в исторические времена. Я отнюдь не удивлен тому, что в Гиссарлыке были найдены необыкновенно интересные свидетельства, относящиеся к этому региону, и тому, что огромное количество следовавших друг за другом народов, начиная с древнейших свидетельств цивилизованного поселения, пыталось закрепиться именно на этом месте. Для меня в этом нет никакого парадокса, поскольку я считаю, что то, что мы уже знаем о том, насколько это место было желанным, как оно было важно в связи с переселениями народов, только подтверждает и укрепляет наше мнение. Сами условия климата и почвы могли, как мне кажется, делать эту область весьма завидной добычей, и, таким образом, для меня нет ничего странного в том, что, оказывается, множество различных народов селились на холме Гиссарлык в течение многих веков».

Я также процитирую здесь то, что писал на этот счет м-р Филип Смит [526]:

«Даже не говоря о том, что Гиссарлык издавна притязал на тождество с гомеровским Илионом, он находился на пути первобытных миграций индоевропейского племени из его колыбели на востоке к его поселению на западе; и не одной лишь миграции, но многих переходов в разные стороны между берегами Азии и Европы, а также на пути торговых и военных экспедиций этих людей, когда они уже окончательно обосновались на местах своего постоянного поселения. Нас не должно вводить в заблуждение произвольное различие между континентами, которое воплощается в названиях «Азия» и «Европа» – то есть Восток и Запад – мы должны помнить о том, что и Геллеспонт, и Босфор (о чем говорит само название последнего) были не разделяющими людей морями, а паромами,а острова Эгейского моря были связующими звеньями. Близкое родство древних поселенцев на обоих берегах доказано уже давно; и в особенности – присутствие большой пеласгско-эллинской или греко-италийской семьи было прослежено и там и там. О том, что в глубокой древности, еще задолго до традиционной колонизации с полуострова Эллады северо-западные области Малой Азии заселили ионийцы (восточное название всей эллинской расы) – говорил Эрнст Курциус еще двадцать лет назад [527], и этот факт был еще более твердо установлен современными египтологами [528], подтвердившими, таким образом, древнейшие этнологические сведения, согласно которым Острова народовбыли разделены среди семей сынов Иавана» [529] .

1.  Владение Пандара.Это владение ликийцев простиралось вдоль Эсопа до Зелеи; его обитатели именовались «богатыми» (άφνειοί). Их предводителем был Пандар, сын Ликаона, превосходный лучник [531].

Города.Единственный город, упомянутый у поэта по имени, – это Зелея, расположенная на берегу Эсепа у последнего отрога Иды. Согласно Страбону [532], он находился на расстоянии 80 стадиев от ближайшего моря (Пропонтиды), в которое впадает Эсеп, и в 190 стадиях от (послегомеровского) Кизика.

2.  Владение Адреста и Амфия, сыновей Меропа.Это владение граничило с предыдущим, как показано у Гомера [533], а также и у Страбона: «Под Зелией лежат у моря, на этой стороне Эсепа, долина Адрастеи…» [534]Предводителями адрастейцев были Адрест и Амфий, сыновья Меропа, хотя в другом месте Амфий именуется сыном Селага.

Города.Поэт упоминает три из них:

a.  Адрастея(ἡ Ἀδρήστεια), расположенная между Приапом и Парием [535].

b.  Апес(ἡ Ἀπαισός) [536], также именовавшийся Песом (ἡ Παισός) [537], был расположен между Лампсаком и Парием на реке Пес. Страбон говорит, что этот город был разрушен и что его обитателей поселили в Лампсаке [538], поскольку они были милетцами, как и лампсакцы, что подтверждает и Анаксимен [539].

c.  Питиея(ἡ Πιτύεια) [540]была расположена в Питисе, области на территории Пария, у подножия горы, заросшей соснами [541*]между Приапом и Парием, вблизи города Лин на побережье, где ловились линусские улитки [542], которые считались лучшими из ракушек. Однако другие утверждали, что Питиея – это всего лишь древнее название Лампсака [543].

3.  Владение Асия.Это владение простиралось вдоль побережья Троады, от Перкота до Абидоса. Асий, сын Гиртака [544], был владетелем этой области; под его командованием было войско фракийского города Сеста на Геллеспонте [545].

Городовв этом владении Гомер упоминает три:

a. Перкота(ἡ Περκώτη) [546], современное название которой, Боргас или Бергас, может быть ее испорченным старым названием. Другим древним именем этого города было Перкопа [547].

b.  Абидос(ἡ Ἄβυδος) [548]у самой узкой части Геллеспонта, где он, согласно Геродоту [549], имел ширину всего 7 стадиев; однако в действительности ширина пролива здесь составляет 10 стадиев. Абидос был расположен напротив Сеста, но слегка к юго-востоку от него. Немного севернее от этого города Ксеркс в 480 году до н. э. перешел через Геллеспонт по понтонному мосту. Никаких руин Абидоса не сохранилось; место, где он находился, отмечают только обломки керамики и мрамора. Он находился на расстоянии 3 миль от современного города Дарданеллы. На месте Абидоса находятся два почти конических естественных холма, оба из которых могли быть некогда укреплены, однако мнение некоторых путешественников [550], по которому оба они состоят из руин, совершенно ошибочно: они состоят из чистой естественной почвы.

c.  Арисба(ἡ Ἀρίσβη) неподалеку от Селлеинта [551]была резиденцией Асия и в поэмах имеет эпитет «священная» (δια) [552]и «хорошо построенная» (ἑϋκτιμένη) [553].

4.  Владение Энея (Дардания).Страбон определяет Дарданию следующим образом: «За Абидосом расположены Илионская область, побережья моря до Лекта, местности на Троянской долине и подвластные Энею земли по склонам горы Иды» [554]. И далее: «Подгорная часть долины узкая и простирается с одной стороны к югу до области Скепсиса, а с другой – на север вплоть до зелийских ликийцев. Эту долину поэт изображает подвластной Энею и сыновьям Антенора и называет ее Дарданией» [555]. Таким образом, это владение было длинным и узким; оно простиралось между владением Приама и областью Меропидов, будучи ограниченным с одной стороны Геллеспонтом, с другой – лелегами и киликийцами. Его обитатели назывались дарданцами (Δαρδάνιοι [556]или Δάρδανοι) [557], были племенем, родственным троянцам, и их иногда с ними путали: так, например, Эвфорб, сын Панфоя, троянец, также именуется дарданцем [558].

Из городовможно упомянуть только саму Дарданию, построенную Дарданом у подножия Иды еще до того, как на долине был основан священный Илион [559]. Во времена Страбона она полностью исчезла [560]. Конечно, она не имела ничего общего с позднейшим Дарданом, который – как показали недавно произведенные там по моей просьбе военным губернатором Дарданелл раскопки – оставил после себя слой руин толщиной от силы 2 ¹/ ₂фута, в котором не было найдено ничего, кроме фрагментов эллинской керамики. Таким образом, представляется доказанным, что он был построен эолийскими греками. Дардан находился на берегу Геллеспонта, как справедливо замечает Страбон [561], на расстоянии 70 стадиев от Абидоса и, согласно Плинию [562], в 70 стадиях от Ретия.

5.  Владение Альта [563] .Мы также находим у Гомера, что в Троаде поселился отряд лелегов – на реке Сатниоенте близ мыса Лект, и, видимо, они обитали между областями киликийцев и дарданцев [564]. Их царем был Альт, тесть Приама и отец Лаофои, которая родила Ликаона [565].

Из городовя могу упомянуть только Педас(ἡ Πήδασος) на Сатниоенте, с эпитетами «высокий» (αἰπήεσσα) [566], «с высокими башнями» или «с высокими стенами» (αἰπεινή) [567]. Он был разрушен Ахиллом [568], и предполагается, как я уже отмечал, что он упоминается на египетских памятниках под именем Пидасы.

6.  Владение киликийцев.

a. Владение Ээтиона(фиванская Киликия) [569]простирается между областью Лирнесс, которая была занята киликийцами, и лелегами. Описание Фив [570], которое дает Гомер, заставило всех полагать, что здесь была гора под названием Плак, у подножия которой был расположен город. Однако Страбон не знает такой горы; вот что он говорит: «Внутри страны, дальше на пятьдесят стадиев, находится опустевшая Фива, которая, по словам поэта, лежит «при подошвах лесистого Плака»; однако место с именем «Плак» или «Плакс» там вообще не встречается, как нет и леса, лежащего над ним, несмотря на близость Иды» [571].

Города.(α) Фивы (ἡ Θήβη) были расположены в 60 стадиях к северо-западу от Адрамиттия [572], между последним и Кареной [573]. Это была столица Ээтиона; отсюда и эпитеты – «священные Фивы», «град Этионов» [574]. Они именуются «цветущими» (εὐναιετάωσα) и «высоковоротными» (ὑψίπυλος) и были разрушены Ахиллом [575]. Это было укрепленное место, так как Гомер говорит о его стенах [576].

М-р Гладстон [577]пытался доказать, что при Тутмосе III, чье царствование, как полагают, датируется первой половиной XVI века до н. э. (или 1600–1550), когда власть великой египетской империи достигла своего апогея, она распространялась и на большую часть населения Греции, куда Тутмос отправил своих собственных сыновей в качестве наместников – в те места, которые он завоевал. Автор привлекает внимание к тому факту, что Фивы Ээтиона в Илиаде ассоциируются с особенно превосходными лошадьми; что это священный город Ээтиона; и что, наконец, он имеет высокие ворота (ὑψίπυλος) [578]. Весьма замечательно, добавляет он, что все эти три характеристики присутствуют и в Кадмейских Фивах в Беотии. Этот город – священный (ἱερὰ πρὸς τείχεα Θήβης) [579]. Он самым непосредственным образом ассоциируется с лошадьми; ибо помимо троянцев одним лишь кадмейцам Гомер дает эпитет «укротители коней» (κέντορες ἵππων) [580]. Он также славился своими воротами – вспомним «семивратные Фивы» [581]. Кроме того, оба города были богаты. Фивы Ээтиона называют «град… прекрасный устройством» (ἑυναιετάοθσα), в то время как Фивы Кадма – это «Фивы высоковоротные» (ἑϋκτίμενον πτολίεθρον) [582]и «широкоравнинные» (ἑυρύχορος) [583]. Все эти три яркие характеристики, а также четвертую можно было отнести к могущественному городу Фивы в Египте. В нем была сотня ворот; 20 тысяч запряженных колесниц, и они были прежде всего священным городом, ибо это был центр почитания Амона [584].

Однако последние исследования, как кажется, показывают, что отождествления, предложенные для встречающихся в египетских надписях названий с названиями греческих племен, несостоятельны. Таким образом, основной довод в пользу теории м-ра Гладстона повисает в воздухе. Поскольку Кадмейские, или беотийские, Фивы были финикийской колонией, то вполне возможно, что этимологию названия этого города следует искать в семитских языках. С другой стороны, имя египетских Фив происходит от египетского ta-apiu,множественное число от ta-ap,«маленький дом», название, первоначально принадлежавшее только одному из кварталов города. Согласно Варрону (О сельском хозяйстве. III. 1, 16) «эолийские беотийцы» и сабины называли холмы tebaeили thebae.

(β) Хриса (ἡ Χηύση), которая во времена Страбона уже была заброшена, располагалась неподалеку от Фив и принадлежала владениям Ээтиона, как очевидно из того факта, что Хрисеида была взята в плен Ахиллом тогда, когда он разрушил Фивы [585]. Здесь находился храм Аполлона Сминфейского, жрецом в котором был отец Хрисеиды [586]. Город стоял на море, и в нем был порт, где высадился Одиссей, когда привел Хрисеиду обратно к отцу вместе с жертвоприношением богу. Как замечает Страбон, эту Хрису следует отличать от позднейшейХрисы близ Гамаксита, где также был храм Сминфейского Аполлона, но не было порта [587]. Храм этого бога, о существовании которого здесь упоминает Плиний [588], следовательно, может относиться только к этому второму городу.

(γ) Килла (ἡ Κίλλη), также расположенная на фиванской долине близ небольшой речушки Киллей у подножия горы Киллей и вблизи Антандра, была основана Пелопсом, сыном Тантала, и в ней находился прославленный храм Аполлона Киллейского, который все еще существовал во времена Страбона [589].

b. Владения Минеса,судя по всему, ограничивались городом Лирнесс (Λυρνησσός), он также именовался у Гомера городом Минеса [590], был разрушен Ахиллом, который здесь взял в плен Брисеиду [591]. Сюда бежал Эней, преследуемый Ахиллом [592]. Лирнесс был расположен на долине Фив в 88 стадиях от Адрамиттия, и Страбон говорит, что он укреплен самой природой, но уже оставлен жителями [593]. Феллоуз полагал, что он нашел его руины в 4 милях от Караварена [594].

с. Владение Еврипилатрудно определить. Он был предводителем отряда кетейцев (οἱ Κήτειοι); м-р Гладстон весьма остроумно доказывал их тождество с хеттами Ветхого Завета, «хета» египетских памятников и «хаттай» ассирийских надписей. Его доказательства приводят к такому выводу: кетейцы «пришли извне и не относились к кругу более ранних союзников Трои и, стало быть, из Ликии и областей мисийцев и киликийцев» [595]. Страбон пишет [596]: «Подобно этому страна киликийцев делилась на 2 части: фиванская Киликия и лирнесская; но в лирнесскую Киликию можно включить область, подвластную Еврипилу, лежащую вблизи лирнесской Киликии». И еще [597]: «Согласно Гомеру, Еврипил, по-видимому, царствовал в области около Каика, так что, быть может, какая-нибудь часть киликийцев и была ему подвластна». И далее [598]: «Если искать у поэта точных указаний на границу, до которой простирались области киликийцев, пеласгов и так называемых кетейцев, подвластных Еврипилу, которые жили между двумя этими племенами, то об этом можно высказаться лишь предположительно. Что касается киликийцев, то я уже сообщил о них все, что мог, между прочим, и то, почему их страна была ограничена областью реки Каика».

Территория кетейцев была включена в наше описание именно из-за первого утверждения Страбона, согласно которому кетейцы, подвластные Еврипилу, граничили с Лирнессом.

7.  Владение гомеровских аримов(οἱ Ἄριμοι). Аримы, видимо, народ мифический, которых пытались искать в различных областях. Они упоминаются у Гомера только однажды:

Согласно Страбону, эта земля аримов должна отождествляться с так называемой Катакекавменой (или «выжженной землей»), которой владели мисийцы и лидийцы [600]. В другом пассаже он утверждает, что некоторые считают, что эта выжженная земля находилась в Лидии в окрестностях Сардиса; другие – что она в Киликии или Сирии, третьи – что она на Питекуссах (обезьяньих островах); они же утверждают, что «аримами» тирренцы называли обезьян [601]. Я могу здесь упомянуть, что современный остров Исхия в Неапольском заливе некогда именовался Питекусой, Энарией или Инаримой. Страбон также приводит мнение Посидония, согласно которому «Гомер упоминает также об «аримах», под которыми, по словам Посидония, поэт, нужно думать, подразумевал вовсе не какое-либо место в Сирии, Киликии или в какой-нибудь другой стране, но самое Сирию. Ведь народ, живущий в Сирии, – это и есть арамеи, хотя, быть может, греки называли их аримиями или аримами» [602].

8.  Владение пеласгов(οἱ Πελασγοί). Наконец, я упомяну здесь о владении азиатских пеласгов, над которыми командовали Гиппофоой и Пилей, сыновья Лефа [603]; они занимали область эолийского берега от реки Каик вплоть до ионийской границы. Их главным городом была Лариса (ἡ Λάρισσα, Λάρισα), которую Страбон помещает в окрестностях Кимы, так как он говорит [604]: «Что же касается пеласгов, то есть основания, исходя из слов Гомера и из истории вообще, поместить их поблизости от киликийцев. Ведь Гомер говорит так:

В этих словах поэт ясно указывает на значительное число пеласгов (ведь он говорит не о племени, а о племенах) и сообщает, что они обитали «в Ларисе». Правда, существует много Ларис, но все-таки следует думать, что поэт имел в виду одну из соседних; может быть, правильнее всего принять ту, что около Кимы. Ведь из трех Ларис одна, что около Гамаксита, находится непосредственно в виду Илиона и очень близко от него, приблизительно на расстоянии 200 стадиев; так что нельзя утверждать достоверно, что Гиппофоой пал в битве за тело Патрокла «далеко от Ларисы родной», именно от этой Ларисы, но скорее от Ларисы около Кимы, потому что расстояние между ними около 1000 стадиев».

9.  Владение Приама, Илион и область, принадлежавшая ему.Относительно обширности этого владения у нас есть свидетельство Страбона: «Ниже ее [Дардании, владения Энея] почти параллельно расположена Кебрения – по большей части долина. Некогда существовал и город Кебрена. Подвластная Гектору Илионская область, по предположению Деметрия, простиралась в глубь страны от якорной стоянки вплоть до Кебрении» [606].

Из городов, принадлежавших этой области, мы знаем из поэм только Илион (ἡ Ἴλιος) и Фимбру (ἡ Θύμβρη). Последняя упоминается у Гомера только однажды:

Страбон ошибочно предполагал, что Гомер говорит здесь не о городе Фимбра, но о фимбрийской долине, поскольку он пишет: «…долины Фимбры ближе, равно как и протекающая через нее река Фимбрий, которая впадает в Скамандр у святилища Аполлона Фимбрийского; но Фимбра находится в 50 стадиях от современного Илиона» [608]. Стефан Византийский [609]и Плиний [610]правильно поняли поэта, поскольку они говорят, что Фимбра – это город.

Другой город владений Приама, чья слава и судьба породили бессмертные поэмы Гомера, требует особого описания.

Илион, или Троя, резиденция Приама, город, осажденный греческой армией под командованием Агамемнона, поэт именует  Ἴλιοςи Τροίη;он часто использует последнее название как для города, так и для относящейся к нему территории, называя ее ἑριβωλαξ  («жирной и плодородной»).  Ἴλιος, с другой стороны, используется только как наименование города»; однако древнейшая форма была, очевидно,  ϝίλιος – с «вау» или дигаммой [611]. Средний род – Ἴλιον  – встречается у Гомера только однажды [612], и поэтому Аристарх считал этот пассаж поздней интерполяцией [613]. Однако эту форму переняли трагические поэты [614]; она также часто используется и у прозаиков [615]. Латинские писатели используют соответствующие формы – Iliumи Troja,причем последнюю предпочитают поэты,поскольку слово Iliumнельзя было вставить в размер гекзаметра. Морритт [616]предполагает, что  Ἰλήϊον происходит от  Ἴλη, turma («отряд»), и что  πεδίον Ἰλήϊον была Марсовым полем Трои; это, как он считает, было открытое поле у Араблара [617].

У Гомера этот город имеет следующие эпитеты: «с широкими стогнами» (εὐρυάγυια) [618], «высокотвердынная» (ἑϋκτίμενον πτολίεθρον) [619]и «благозданная» (ἑϋδμητος) [620], «(град) устроением пышный» (εὐναιόμενον πτολίεθρον) [621]; «веселая» (ἑρατεινή) [622]; «конеобильная» (εὔπωλος) [623], «град великий» (μέγα ἄστυ) [624], «высокотвердынная» (εὐτείχος (буквально – «с крепкими стенами») [625], «высокая» (ὀφρυόεσσα) [626]; «святая» (αἰπύ) [627]и αἰπεινή, то есть «высокая» или «возвышенная» [628]; «шумная ветрами Троя» (ἠνεμόεσσα) [629]; «священная» (ἱρή) [630]. В Трое был акрополь, именовавшийся «Пергамом» (ἡ Πέργαμος), который стоял выше, чем остальной город, и имел эпитет ἱερή [631](«священный») и ἄκρη [632](«высочайший»). Здесь стоял прекрасный дом Приама, построенный из полированного камня с пятьюдесятью комнатами, где спали его сыновья со своими законными женами; в то время как напротив, в пределах внутреннего двора, на верхнем этаже, было еще двенадцать покоев, также из полированного камня, близких друг к другу, где зятья Приама спали со своими целомудренными супругами [633]. Перед дверями этого дворца находилась агора [634]. Здесь также стояло искусно построенное жилище Гектора [635]и прекрасный дом Париса, который он построил сам с помощью лучших строителей плодородного Троянского царства:

Кроме того, здесь находился и храм Афины Паллады, богини-покровительницы Трои [637], со статуей сидящей богини (возможно, сделанной из дерева); ведь если бы она не сидела, то жрица Феано не могла бы положить ей на колени пеплос Гекубы [638]. Был тут и храм Аполлона [639], из которого, как говорил поэт, бог смотрел вниз [640]. Далее, судя по всему, у Зевса здесь был храм или по крайней мере алтарь, на котором Гектор приносил в жертву бедра волов [641]. В воображении поэта холм Пергама, видимо, образовывал склон; ибо Кассандра – возможно, выходя из дома Приама, который сам находился на акрополе, – все еще поднимается по склону [642].

Илион был окружен мощной стеной (как показывает эпитет εὐτείχος, «крепкостенный»), которая была построена Посейдоном и Аполлоном, поскольку первый говорит:

Однако согласно другому пассажу она была сооружена одним Посейдоном, так как он говорит Аполлону:

Эти стены были снабжены парапетами [645]и башнями, ибо упоминается сторожевая башня (σκοπίη) [646]и еще одна башня (не та, что была над Скейскими воротами) [647]. На одной стороне города, рядом со стеной, находился Эриней, или дикая смоковница; однако Страбон понял это слово как обозначение какой-то пересеченной каменистой местности (возможно, небольшого холма), покрытого дикими смоковницами [648]; и он полагал, что Андромаха была права, говоря Гектору:

Андромаха добавляет:

Однако это единственный пассаж, где Гомер упоминает, что к стене легче всего подобраться именно с этой стороны или что здесь случилась битва, и поэтому некоторые комментаторы считали, что это событие произошло еще до Троянской войны. В «Киприях» Стасина описывалось, что это случилось, когда посольство греков оказалось безуспешным. Однако кажется весьма вероятным, что поэт имел в виду то же самое слабое место, когда он заставляет Патрокла трижды пытаться взобраться на угол или контрфорс стены, откуда его столько же раз сбрасывает Аполлон, который стоял на башне [651]. Далее, Смоковница упоминается, когда Ахилл и Гектор минуют ее, объезжая вокруг города [652]; и поэтому также представляется, что она находится близко к стенам. Однако из третьего пассажа мы узнаем, что троянцы бежали мимо гробницы Ила через середину долины мимо Смоковницы, отчаянно стараясь добраться до города. Здесь, таким образом, говорится, что холм лежал на обычном пути обеих армий [653].

Городскую стену можно было беспрепятственно объехать по периметру, так как Ахилл трижды с большой скоростью обошел город, преследуя Гектора [654]. Нередко утверждали, что предлог περί («вокруг») в этом пассаже имеет то же значение, что и παρά («рядом»), и что, следовательно, герои двигались вдоль стены Трои между двумя источниками и Скамандром. Однако эта интерпретация неприемлема, поскольку Гомер показывает, что герои зашли за оба источника [655]. То, что именно так, и никак иначе следует понимать поэта, доказывает тот пассаж, в котором он описывает, как Ахилл три раза протащил тело Гектора вокруг (περί) гробницы Патрокла [656]. Кроме того, в течение всей Античности этот пассаж понимали так, что преследование происходило вокруг всего города, как показывает Вергилий, говоря:

Страбон также, говоря о Новом Илионе, говорит, что бег Гектора вокруг города невероятен, поскольку никто не может пробежать вокруг этого города из-за прилегающего к нему горного хребта, но что древний город можно было свободно обежать [658]. Далее, я могу упомянуть, что мой друг доктор Г. фон Экенбрехер обращает внимание на слова Аристотеля [659], «который приводит преследование Гектора как пример того, как поэт благоразумно использует невозможное, чтобы возбудить еще большее удивление. Под невозможным Аристотель, должно быть, понимал именно то, что герои три раза обежали вокруг города, иначе в преследовании Гектора не было бы совершенно ничего невозможного. Высказывались весьма необоснованные утверждения, что Вергилий в XII песни «Энеиды» очень точно подражает бегству Гектора и что, следовательно, он должен был считать, что Гомер описывает бег перед,а не вокругТрои, поскольку он заставляет Энея и Турна не бежать вокругЛаврента, но сделать пять кругов передгородом. Очевидно, что Вергилий здесь подражает Гомеру, однако столь же очевидно и то, что он пытается отличаться от него, чтобы не давать тем, кто читал Гомера, то, с чем они уже знакомы; а именно он хочет дать читателю нечто новое, и он делает это с необыкновенным искусством. Итак, хотя он мог понимать Гомера точно так же, как и все остальные древние, он конечно же мог изменить бег вокруг города на бег перед ним [660]. Однако следует понять и то, что у него Энею мешала бежать рана, которую он получил незадолго до этого;в то время как у Гомера Ахилл – преследователь, полный сил, и он превосходит быстротой всех других героев. Таким образом, у Вергилия повторение бега по кругу на ровной земле без каких-либо помех возможно, но это было бы невозможно в случае с Ахиллом и Гектором» [661].

Я могу добавить здесь, что обежать Гиссарлык кругом очень легко и это можно сделать, совершенно не сбавляя скорости. Единственное крутое место – рядом с театром, однако здесь – как можно видеть на фронтисписе и рис. 16 – тропа извивается по покатому склону. В этом отношении (как и во всех других) гомеровский текст очень подходит Гиссарлыку.

Что касается ворот, то поэт упоминает только те, что выходят на долину и которые он называет то Дарданскими, то Скейскими воротами (Σκαιαὶ Πύλαι). Всегда полагали, что последнее название произошло от положения ворот с левой стороны от авгура, который повернул свое лицо к полуночи, то есть к северу, и у которого, следовательно, вечер или запад был слева [662*]. Однако прославленный ориенталист, покойный профессор Мартин Хауг из Мюнхена, который прочел в троянских надписях имя божества или героя Сиго или Сико, полагал [663], что название этих троянских ворот не имеет никакого отношения к прилагательному σκαιός но содержит имя того же самого божества или героя, которое он также находит в имени Скамандр и названии троянского мыса Сигей; в Сигии, первоначальном названии Александрии-Троады; в имени Сихея, супруга Дидоны, которую посещал троянец Эней; и в Сигоне, финикийском городе, упомянутом у Арриана [664].

Доктор Франц Эйссенхардт послал мне интересный очерк о троянских воротах [665], перевод которого я здесь привожу: «Древние критики (Schol. ad Il. VIII. 58) справедливо отмечали, что, говоря о воротах (Πύλαι) города, Гомер употребляет это слово не так, как позднейшие древние авторы; поскольку под множественным числом он имеет в виду две створки ворот и, следовательно, только одни ворота [666*]. Когда Приам смотрит на битву со стены, он приказывает стражам держать «ворота» открытыми, чтобы беглецы могли спастись в городе [667]. Антенор в одиночку, прислонившись к буковому дереву, ожидает Ахилла [668]; и Гектор также ждет рядом с ним у Скейских ворот [669]. Здесь очевидно, что «ворота» не могут быть ничем иным, как Скейскими воротами. Однако и эти ворота, как уже было замечено древними (Schol. ad Il. V. 789; IX. 354), идентичны Дарданским воротам; поскольку там, где упоминаются эти последние, они также, как правило, оказываются близки к буковому дереву, которое стояло рядом с городской стеной. Таким образом, если, проанализировав эти пассажи, нельзя сомневаться в том, что священный Илион имел только одни ворота, то еще более очевидным доказательством тому служит последний бой Гектора с Ахиллом. Ахилл преследует Гектора вокруг города; однако каждый раз, когда он приближается к Дарданским воротам, Ахилл не дает ему спастись под стеной или в городе [670]. Совершенно очевидно, что так можно было бы сказать, если бы в Трое были только одни ворота».

Над этими Скейскими воротами была башня, нередко упоминаемая в «Илиаде», где она называется «великой башней» [671]и «священной башней» [672]; однако этот последний эпитет, возможно, указывает на ее божественное происхождение, поскольку она была построена Посейдоном или Аполлоном и Посейдоном. Следует упоминуть, что, когда Гомер использует множественное число от πύργος («башня») не фигурально, он в основном имеет в виду защитную стену.

Кроме того, рядом с городской стеной упоминается дорога для колесниц (ἀμαξιτός [673], то есть ὀδός), которая, видимо, вела из Скейских ворот к двум источникам Скамандра. Эти источники находились неподалеку от Скейских ворот и Смоковницы, возможно, на другой стороне дороги; в одном из них вода была теплой; пар поднимался от нее, как от пылающего огня; вода в другом летом была «хладной, как град, как снег, как в кристалл превращенная влага». Рядом с двумя источниками находились красивые каменные корыта, в которых троянские женщины раньше, в мирное время, до прихода греческой армии, обычно стирали свою одежду [674]. Рядом с городской стеной и, возможно, рядом с двумя источниками было болото, заросшее густым кустарником, деревцами и камышом [675]. Здесь я могу отметить, что, видимо, о существовании болот на нижней долине, близ греческого лагеря говорит то, что Одиссей сломал камыши и сделал с их помощью отметину на тамариске [676], а также присутствие цапли (птицы, которая живет в болотах), чьи крики Одиссей и Диомед слышат, выходя из лагеря [677].

Далее, я должен упомянуть дерево (φηγός), которое стояло рядом со Скейскими воротами и которое упоминается в «Илиаде» семь раз. Это было дерево высокоеи посвященное Зевсу [678] ;он именуется также прекрасным буком метателя молний Зевса [679] .На этом буке сидят Афина и Аполлон в образе грифов (Vultur barbatus), наслаждаясь зрелищем битвы [680]. Под этот бук кладут раненого Сарпедона его товарищи [681]. Здесь ждут друг друга Гектор и Агамемнон [682]. Прислонившись к этому буку, Аполлон, окутанный туманом, побуждает Агенора сразиться с Ахиллом [683]. Бухгольц [684]пишет, что, согласно Микелю [685], φήγος – это отнюдь не бук, как обычно полагают, но дуб (Quercus esculus), в то время как Эвхгольц видит в нем каштан (Fagus castanea) [686], а Браун – дуб крупночешуйчатый [687].

Профессор Вирхов [688]в своей ученой работе о троянском «φήγος», по-видимому, склоняется к тому мнению, что дерево, которое имел в виду Гомер, – это Carpinus Betulus, L., которое в Германии обычно называют Buche (бук). «Я нашел его, – пишет ученый, – повсюду в Троаде, как в долинах, так и на горах. В противоположность настоящему, или красному, буку, его называют белым, или малым, буком (Weiss-Hage или Hain-Buche), который даже в Германии достигает высоты 70 футов. В древние времена, как кажется, преобладало мнение, что гомеровский φήγος – это дуб. В пользу этого говорят рассказы о существовании очень древних буков (φήγοι) перед Илионом. Теофраст [689]упоминает «буки (φήγοι) у Илиона на кургане Ила» в числе деревьев, которые, как известно, были очень древними, о которых говорят уже «мифологи». Явно в связи с этим замечанием Теофраста Плиний [690]выражается следующим образом в пассаже, где он говорит об очень древних деревьях: «Близ города (Илиона) дубы (quercus) посажены были, как говорят тогда, когда он стал зваться Илионом». Здесь, очевидно, «дубы» является переводом φηγούς (буки). Однако, как бы мы ни оценивали это свидетельство или его перевод, во всяком случае, здесь речь идет о нескольких деревьях, и мы не можем на этом основании решать вопрос об одномφήγος, который стоял перед Илионом».

За Илионом простиралось плато, именовавшееся Илийской или Илионской долиной (Πεδίον Ἰλήϊον) [691], откуда легко можно было добраться до вершин Иды, поросших кустарником [692]. С этих высот текла река, возможно Скамандр, в которой Агенор хотел омыться, если ему удастся спастись от Ахилла [693].

Под стеной, на долине, было пшеничное поле, о котором я уже говорил. На некотором расстоянии от Трои, близ Симоента, был холм, называвшийся Калликолоной [694]. Арес, подобный черной буре, командовал троянцами, крича то с троянского акрополя, то с Калликолоны. Троянцы, которых так побуждал на битву Арес, стояли на θρωσμὸς πεδίοιο, что чаще всего переводится как «холм на долине». Однако, по моему мнению, этот перевод совершенно неверен; во-первых, на Троянской долине нет ни одного отдельно стоящего холма; во-вторых, потому, что с филологической точки зрения эти слова могут значить только «подъем долины», и, в-третьих, потому, что смысл трех гомеровских пассажей, где встречаются эти слова, не допускает такого перевода. В «Илиаде» мы читаем [695]:

В другом пассаже [696]мы читаем:

В обоих этих пассажах θρωσμὸς πεδίοιο является местоположением троянского лагеря на правом берегу Скамандра, о котором уже упоминалось в VIII песни (V. 489–492), где о нем говорится следующее:

В этих стихах нет никаких намеков на то, что место, где располагался троянский лагерь на берегу Скамандра, было выше, чем долина. Мы находим слова θρωσμὸς πεδίοιο и третий раз в «Илиаде»:

Здесь эти слова также указывают на местоположение троянского лагеря, который уже описывался ранее, в Il. XVIII. 256: «В поле, близ самых судов: далеко мы стоим от твердыни»; это описание говорит о том, что лагерь находился на плоской долине, близ кораблей. Я обращаю особое внимание на тот факт, что в этих трех случаях поэт упоминает местоположение троянского лагеря, противопоставляя его греческому лагерю: последний был расположен на берегу Геллеспонта. Следовательно, единственный возможный перевод θρωσμὸς πεδίοιο будет «Верхняя долина»: она чуть поднимается, но возвышенностей-холмов на ней нет.

Перед городом, но чуть вбок от Троянской долины на открытом пространстве находился курган, который люди называли Батиеей, в то время как боги именовали его погребением быстрой Мирины; здесь троянцы и их союзники расставили свои войска [699]. Согласно Страбону, Мирина считалась (исходя из ее эпитета πολύσκαρθμος –«легконогая») одной из амазонок; этот же эпитет давали лошадям за их быстроту, и Мирину называли так из-за быстроты, с которой она вела свою колесницу [700]. Однако профессор Сэйс говорит мне, что, по его мнению, Мирину следует отождествлять с амазонкой Смирной, то есть другим именем Артемиды-Кибелы, поскольку амазонки в первую очередь были жрицами этой азиатской богини. Мириной назывался город на Лемносе, и еще один, на побережье Мисии, в 40 стадиях к югу от Гриния, и Смирна или Саморна было старым названием Эфеса, основание которого приписывали амазонкам. Мирра – имя восточной Афродиты – это одна из форм Смирны, nбыло ассимилировано с предшествующим r.

Далее, Гомер упоминает курган Эсиета, с вершины которого Полит, сын Приама, доверясь быстроте своих ног, сидел, ожидая, пока ахейцы не побегут вперед от кораблей [701]. Следовательно, этот курган следует искать между Илионом и греческим лагерем. Сын Эсиета, Алкафой, был женат на дочери Анхиза Гипподамии [702].

На некотором расстоянии перед Илионом находилось, как уже было сказано, место слияния Скамандра с Симоентом, а также брод на Скамандре; и близ них был курган Ила, увенчанный столпом, к которому прислонился Парис в тот момент, когда стрелял в Диомеда и ранил его [703]. Такое расположение этого памятника доказывается также рассказом о совете, который держал Гектор вдали от кораблей [704], на берегу Скамандра и вблизи кургана Ила [705]. Он находился между греческим лагерем и Скамандром, поскольку тысячи сторожевых огней троянского лагеря были видны между кораблями и рекою [706]. Однако следует отчетливо понимать, что, поскольку курган Ила был расположен между греческим лагерем и Скамандром, он должен был находиться на левомберегу или вблизи него; это важное обстоятельство в определении топографии Троянской долины. Однако существует еще другой пассаж, который, по-видимому, противоречит и этому; ибо Приам, отправляясь к Ахиллу, сначала проезжает мимо кургана Ила и затем достигает брода на Скамандре, где поит своих мулов и коней [707]. Далее, по-видимому, этому противоречит и тот пассаж, где говорится, что Гектор, который сражался на левом фланге битвы на берегу Скамандра, ничего не знал о резне [708], которая происходила близ кургана Ила, где, согласно Il. XI. 369–379, Диомед был ранен Парисом.

Из всех указаний «Илиады» мы видим, что стоянка кораблей (Naustathmos) и лагерь греческой армии простирались вдоль низкого берега Геллеспонта, между мысами Сигей и Ретий. Расстояние между этими двумя высотами, как ошибочно утверждает Страбон [709], составляет 60 стадиев; Плиний [710]дает его правильно как 30 стадиев. Как уже объяснялось выше, Скамандр должен был впадать в Геллеспонт через русло теперешнего Ин-Тепе-Асмака вблизи мыса Ретий. 1186 греческих кораблей были вытащены на песчаный берег, однако, поскольку доступное пространство оказалось слишком узким, их поставили в несколько рядов, один за другим и использовали отчасти как лагерь и укрепления, причем корма была повернута к земле. Чтобы кили кораблей не сгнили, их поставили на каменные подпорки (ἔχματα) [711]; однако тем не менее через девять лет дерево и канаты кораблей начали гнить [712]. Войска каждого племени располагались со своим командиром за своими кораблями, которые служили им защитой. Корабли, которые первыми достигли берега, вытащили дальше всех на берег, и они образовали первую линию; те, кто прибыли позже, составили вторую или третью линию [713]. По краям первого ряда находились корабли и лагеря Ахилла и Аякса: первого – справа, у подножия мыса Сигей, второго – на противоположной стороне [714]. Справа от Аякса должны были находиться афиняне, если стих в Илиаде (Л. 558) подлинный: там говорится, что Аякс поставил свои корабли там, где стояли фаланги афинян [715]. Однако еще в древности считалось, что этот стих был интерполирован Солоном или Писистратом по политическим причинам. Афинский флот под предводительством Менесфея, видимо, находился далее по этой линии и ближе к центру, поскольку они защищали ту часть насыпи, которую атаковали Гектор и Сарпедон; то есть у средних ворот [716]. Далее в той же линии, по всей видимости, находились и корабли беотийцев [717], слева от которых стояли фокейцы [718]. Таким образом, за афинянами следовали фокейцы, и дальше и правее находились беотийцы, последними в ряду справа были мирмидоняне под командованием Ахилла.

Трудно определить порядок кораблей во второй линии, поскольку указания «Илиады» слишком скудны. Ленц [719]предполагал, что в этом ряду были локры под командованием Аякса, сына Оилея, дулихийцы, эпейцы и т. д.; ибо, согласно уже процитированному пассажу [720], они были вблизи первого ряда, в то время как согласно другому свидетельству [721]они были рядом с задней линией. Сказано, что Агамемнон, Одиссей и Диомед вытащили свои корабли на берег далеко от сражения [722]; таким образом, они должны были быть в последнем ряду, который, как полагает Ленц, они сами и составили. В середине этой линии был небольшой флот Одиссея [723]. Перед этим последним была Агора, которая служила местом для общественных собраний, советов, военного трибунала и жертвоприношений [724]: здесь находились алтари богов [725], прежде всего Зевса Всевещего, которому Агамемнон, находясь в большой опасности, пожертвовал лань [726]. Эта Агора должна была доходить до второй линии кораблей, поскольку всю греческую армию нередко призывают сюда на собрание. Поскольку на Агоре люди сидели, то здесь должны были быть сиденья из камня или торфа [727]. Корабли и палатки Нестора должны были находиться в самом заднем ряду, поскольку ясно сказано, что его палатка была на берегу [728]. Представляется весьма вероятным, что Менелай раскинул свой лагерь рядом с братом Агамемноном. Согласно Boeotia (или Списку кораблей), Менелай пришел с шестьюдесятью кораблями лакедемонян, которые устроились отдельно (ἀπάτερθε); то есть они не смешивались с войсками Агамемнона, но образовали особый отряд. Между кораблями было множество дорожек и тропинок [729], главные из которых, как полагает Ленц, могли пролегать между тремя рядами кораблей, в то время как большое количество проходов вело между кораблями.

Как пишет Ленц [730], палатки такие, как сейчас, тогда еще не использовались; все, что было у войск, – это хижины [731], которые, возможно, были построены из дерева и земли с кровлей из тростника. Палатка вождя, вероятно, находилась на передней линии его войск; это определенно известно относительно палатки Одиссея, перед которой проходила дорога и начиналась Агора. Все палатки или хижины вождей должны были быть более-менее похожи на палатку Ахилла, которая описана в XXIV песни «Илиады». Она была окружена оградой из жердей, и в ней были ворота, которые запирались на засов [732]. Внутри, вокруг хижины, был двор, в середине которого стоял алтарь, ибо здесь Ахилл молился Зевсу и совершал возлияния вином [733]. Собственно хижина, именовавшаяся «обитель» (οἰκος) [734]и «палаты» (μέλαθρον) [735], но чаще всего «куща» / «шатер» (κλισίη), была окружена открытой галереей, которая опиралась на столбы и называлась «крыльцом» (πρόδομος) [736]и αἴθουσα [737], с которой можно было попасть в зал [738]через проход, называвшийся πρόθυρον [739]или θύρα [740]. Зал, видимо, был украшен безделушками, захваченными в качестве добычи [741]. В этом смысле мы, видимо, и можем объяснить блестящую стенув палатке Идоменея [742]. За главным залом были комнаты, которые служили отчасти для хранения сокровищ, отчасти – жилищем рабынь и наложниц; здесь также были отдельные комнаты Ахилла и Патрокла [743]. Хижины были покрыты крышей из ворсистого камыша [744]. Кроме того, во дворе должны были быть стоянки для колесниц и конюшни для коней, которых у Ахилла был целый табун [745]; кроме того – стойла для волов, овец, коз и свиней, поскольку для таких любителей мяса, как греки, значительный запас скота был необходим.

Близ кораблей Одиссея и вдоль берега до самых кораблей Агамемнона должно было быть значительное пустое пространство – поскольку здесь проходили скачки на лошадях и колесницах, а также другие погребальные игры в память Патрокла. Здесь также находилось возвышенное сиденье (περιωπή) [746], как в палатке Нестора, с вершины которого Идоменей смотрел на игры. Здесь на выступе берега был воздвигнут курган Патрокла, а позднее – курган Ахилла [747]. Кроме того, здесь находился древний курган, или мета ипподрома, представлявшая собой ствол дерева с двумя белыми камнями по сторонам [748]; рядом с ним – дорога, вырытая зимним дождем [749].

В течение девяти лет корабли греков, по всей видимости, были единственным их укреплением, но затем, после первой битвы «Илиады», по совету Нестора, перед кораблями был воздвигнут общий курган над пеплом всех погибших, к которому была пристроена высокая стена с башнями, а перед ней вырыт глубокий ров [750]. Стена была построена из земли, в которую были вбиты стволы деревьев и камни, придававшие ей большую прочность [751]. На стене были деревянные башни [752], а вблизи них – ворота [753]. На стенах и башнях имелись брустверы (ἑπάλξεις), которые выдавались из стены, как ступени (κρόσσαι); кроме того, и контрфорсы (στηλαι, προβλητες): они служили для защиты и укрепления стены [754]. Судя по всему, ворот было только три. Между стеной и рвом была тропка [755], перед которой в край рва вбили частокол или густой ряд палисадов, чтобы сделать подход еще более трудным для врага [756].

Далее я должен упомянуть стену Геракла (τειχος ἀμφίχυτον Ἡρακληος) [757], которая также именовалась σκοπιή [758], нечто вроде вала, который воздвигли троянцы и Афина Паллада для защиты Геракла, чтобы морское чудище, которое угрожало смертью Гесионе, не могло преследовать его с берега на долину. Значит, она, очевидно, находилась неподалеку от берега.