«В данный момент в „Фаланстере“ проходит обыск. Ищут, видимо, порочащие связи с организацией, название которой нельзя произносить вслух», - наверное, эта запись из блога нуждается в пояснениях. «Фаланстер» - книжный магазин в Москве, не очень большой (да прямо скажем - маленький), но знаменитый и вполне культовый. Организация, название которой нельзя произносить вслух, - партия национал-большевиков Эдуарда Лимонова. 6 мая, в день последнего марша несогласных (о самом марше - ниже), в «Фаланстер» пришли с обыском люди из УБОПа. Накануне директора магазина Бориса Куприянова вызывали в прокуратуру Северного округа в качестве свидетеля по очередному делу в отношении лимоновцев. По данным следствия, в «Фаланстере» продавалась газета «Лимонка», и следователя интересовали имена, адреса и особые приметы тех, кто привозит ее в магазин. Поскольку «Лимонка» в магазине не продается, Куприянов ничем не смог помочь следствию, а в магазине был проведен обыск. Искали (и не нашли) национал-большевистскую литературу (самое сильное впечатление производит эпизод с книгой Даниила Хармса, изданной в серии «Новая библиотека поэта» - поскольку аббревиатура этой серии идентична аббревиатуре запрещенной партии, накладная на Хармса чуть не стала предметом дополнительных разбирательств). Зато изъяли жесткие диски всех компьютеров, находившихся в магазине. Магазин снова работает, но ситуация все равно неприятная.

С тех пор как летом 2005 года какие-то злоумышленники подожгли «Фаланстер», этот магазин регулярно оказывается в центре скандалов. Его то обвиняют в экстремизме, то в распространении порнографии, то еще в чем-то, какие-то книги изымают, какие-то - ищут и не находят. В конце концов из обыкновенной книжной лавки «для умных» «Фаланстер» превратился в эдакую землянку литературного сопротивления - причем не по своей вине. Некая анонимная сила, способная при необходимости мобилизовать и убоповцев, и следователей прокуратуры, и даже поджигателей, находится в состоянии войны с «Фаланстером» и явно намерена воевать с книжной лавкой до полного ее уничтожения. Что это за анонимная сила? Наиболее вероятных ответов два. Во-первых, это может быть власть, действительно недовольная содержанием некоторых книг, которые продаются в магазине. Во-вторых, это может быть какой-нибудь «хозяйствующий субъект», интересующийся помещением в самом центре Москвы и использующий для его захвата актуальную антиэкстремистскую риторику. Первая версия кажется более предпочтительной радикалам, коллекционирующим проявления бесчеловечности режима, вторая больше нравится охранителям, которые вообще любят доказывать отсутствие политического подтекста даже в самых политизированных конфликтах.

Я не знаю, какая из версий является реальной, но версия про рейдеров, претендующих на завоевание магазина с помощью антиэкстремистской борьбы, кажется мне гораздо более ужасной, чем версия про чиновников, недовольных содержанием книг. В случае с чиновниками можно рассчитывать и на оптимистичный поворот событий - начнется какая-нибудь оттепель, и те же чиновники, которые раньше боялись аббревиатуры НБП, будут радоваться цветению ста цветов и пожимать руку тому же Куприянову, восхищаясь его смелостью, - такая уж она, чиновничья порода. Но если за всеми атаками на «Фаланстер» стоит какой-нибудь полукриминальный тип, претендующий на помещение, - в этом случае атаки продолжатся вне зависимости от политического климата в стране. Так устроена жизнь, что доносы на недобитых троцкистов, безродных космополитов, великодержавных шовинистов, врагов перестройки, экстремистов и прочих пишут, как правило, люди одного и того же склада - а иногда и вовсе одни и те же люди. И если у «Фаланстера» есть именно такой враг, то нам только и остается, что пожелать стойкости и мужества магазину и его сотрудникам.

Еще в те далекие годы, когда Юрий Лужков всерьез претендовал на что-то большее, чем должность мэра Москвы, любимой темой его публичных выступлений была судьба Севастополя. О том, что Севастополь - российский город, Лужков говорил давно и часто. Наверное, это нервировало тогдашние украинские власти, но всем было понятно, что ничего опасного для Украины в словах Лужкова нет - хотя бы потому, что слова эти произносились для внутрироссийского употребления, то есть чтобы российский избиратель, услышав от Лужкова очередную речь в защиту Севастополя, сказал: «Ну Михалыч, ну молодец», - и в конце концов проголосовал бы за Лужкова на каких-нибудь выборах.

С тех пор прошло немало лет, федеральные амбиции Лужкова закончились, так и не реализовавшись, но Севастополь, как первую любовь, мэр, конечно, не забыл, тем более что за это время московские власти успели обрасти серьезными бизнес-интересами в Крыму. И когда 11 мая Черноморский флот праздновал свое 225-летие, среди главных героев торжеств был и Юрий Лужков, - он приехал в Севастополь, встречался с горожанами, и среди прочего повторил те же слова, которые говорил здесь и десять, и пятнадцать лет назад - что вопрос о принадлежности города «остался нерешенным» и что «мы его будем решать в пользу той правды, в интересах тех государственных позиций и того государственного права, которые имеет Россия по отношению к своей военно-морской базе - Севастополю». Но если десять или пятнадцать лет назад украинские власти относились к таким выступления Лужкова достаточно спокойно, то теперь времена (да и власть тоже) поменялись - сразу же после севастопольского праздника украинские официальные лица сделали несколько заявлений. Глава украинского МВД Юрий Луценко сказал, что считает целесообразным возбуждение в отношении Лужкова уголовного дела и «задержать подозреваемого для дачи показаний», а Служба безопасности Украины объявила, что Лужкову запрещен въезд в страну, сообщив при этом, что «служба проверяет причастность Юрия Лужкова к отмыванию денег в нашей стране (Украине)». В общем, не приедет больше Юрий Лужков на Украину.

Во всей этой истории интереснее всего позиция российского МИДа. «Мэру Москвы, - говорится в официальном заявлении министерства, - неоправданно инкриминируется какое-то посягательство на территориальную целостность Украины. Лужков выразил лишь мнение, которое, кстати, совпадает с точкой зрения большинства россиян». То есть наш МИД справедливо указал украинским коллегам на то, что для большинства россиян Севастополь - русский, а не украинский город, и позиция МИДа России выглядела бы даже вполне достойной, но только если бы мидовское заявление не было запоздалой реакцией на скандал с участием Лужкова. Когда, при молчании дипломатов (которым, по-хорошему, еще году эдак в девяносто первом стоило бы сформулировать свое отношение к проблеме Севастополя или заявить, что проблемы не существует), выяснять межгосударственные отношения берется не имеющий на то никаких полномочий глава региона, а внешнеполитическое ведомство со своим трогательным «кстати» только поддакивает ему, - как-то некрасиво это все-таки.

Такого бесславного конца полуторалетней истории «маршей несогласных» не ожидали даже самые яростные оппоненты «Другой России», но что случилось, то случилось - 6 мая, в день, когда должен был состояться очередной марш, руководство коалиции вначале объявило, что не рекомендует своим лидерам Эдуарду Лимонову и Гарри Каспарову участвовать в нем, потому что они рискуют быть арестованными, а через несколько часов, когда на Чистопрудном бульваре собрались участники марша, один из лидеров «Другой России» Денис Билунов через милицейский громкоговоритель объявил, что марша не будет, потому что организаторы не хотят «подвергать излишней опасности своих сторонников».

Насчет «излишней опасности» - это, что называется, разговоры в пользу бедных. До сих пор опасность избиения или ареста рядовых несогласных как-то не смущала лидеров «Другой России», более того - милицейские дубинки и автозаки (которые, кстати, и на несостоявшемся марше вполне сработали - от 30 до 70 демонстрантов, журналистов и просто прохожих были задержаны у места сбора участников и, в отличие от прошлых разов, не оштрафованы, а натурально арестованы на сроки до 15 суток), если совсем честно, были главной чертой «Маршей несогласных», без которой все они не были бы интересны ни прессе, ни, в конечном итоге, лидерам. Что изменилось к маю две тысячи восьмого - неизвестно. То есть известно, конечно - через сутки после несостоявшегося марша в стране сменился президент, и ориентированная на борьбу с «кровавым путинским режимом» «Другая Россия» пережила как минимум синдром Золушки - система координат изменилась, карета стала тыквой. Это как минимум.

А скорее всего - проект действительно был целенаправленно закрыт. «Другая Россия» не «слилась», ее «слили». Российская политика устроена так, что любое проявление оппозиционности в ней - это игра в пользу кого-нибудь во власти. И с этой точки зрения «Другая Россия» была встроена во власть не слабее, чем какие-нибудь «Наши». Работая потешной «оранжевой угрозой» и не менее потешной картинкой для иностранных телекамер, канализируя чуть ли не весь сколько-нибудь заметный протест, коалиция несистемных бунтарей работала на ту же цель, что и Кремль - обеспечивала максимально спокойную и без неожиданностей передачу власти в последнем политическом цикле. Цикл закончился, а с ним закончилась и «Другая Россия». Наверное, на ее месте вырастет что-то умеренно-лояльное в стиле модного теперь роскошного минимализма, и это, наверное, в каком-то смысле даже хорошо - порядок лучше, чем беспорядок.

А идейным несогласным, конечно, остается только посочувствовать. Хотя что-то мне подсказывает - они быстро найдут, за кем маршировать дальше.

Первый за восемнадцать лет парад с участием военной техники на Красной площади, может быть, самое яркое событие мая. Даже ночные пробки во время репетиций парада, когда по Тверской шли танки, а людям приходилось ждать и материться, - сейчас это тоже воспринимается как что-то такое, о чем приятно вспомнить; одно дело - просто пробка, и совсем другое - пробка из-за танков. Плюс еще самолеты во главе с «Русланом», который вопреки нашим опасениям (см. позапрошлый номер «Русской жизни») пролетел над Москвой без каких-либо ЧП.

Но при этом - как все-таки не похож этот парад на те, что были в восьмидесятые и раньше. И дело даже не в обидной для России реакции западной прессы и политиков, которые, вместо того чтобы восхищаться мощью наших «Тополей-М», смеются над попытками России вернуть себе имперский имидж. И не в Иверских воротах, которые раньше мешали прохождению техники на Красную площадь (в 1995 году, когда парад проходил на Поклонной горе, так и говорили - мол, из-за того, что построили эти ворота, танков на Красной площади больше никогда не будет), а теперь почему-то не мешают. Просто ощущение от этого парада какое-то совсем странное. Вот правительство Москвы выделило полтора миллиарда рублей на ремонт дорожного покрытия после того, как по этому покрытию прошлись танковые гусеницы, - и теперь все гадают, действительно ли так сильно пострадал асфальт, или просто у кого-то нашелся очередной повод для заработка. После советских парадов асфальт тоже наверняка латали, но приходило ли кому-нибудь в голову, сколько это стоит и сколько денег может быть украдено?

И самое главное - общее ощущение тотальной имитации всего. От этого ощущения невозможно отделаться хотя бы потому, что ленинский Мавзолей на время парада который год подряд зачем-то прикрывается какой-то картонкой - все понимают, что за картонкой Мавзолей, но без картонки почему-то нельзя, а с ней и все вокруг выглядит как будто из картона - и танки, и ракеты, и солдаты. Нет, все-таки возрождение традиций - серьезное искусство, и в сегодняшней России этим искусством, кажется, не владеет никто - по крайней мере, никто из тех, кто отвечает за парады на Красной площади.

Случай в Дорогомиловском суде Москвы, когда при рассмотрении иска референта управления президента по кадровым вопросам Валерия Боева к телеведущему Владимиру Соловьеву вызванная в качестве свидетеля первый зампред Высшего арбитражного суда Елена Валявина заявила, что Боев давал ей, судье, указания при рассмотрении дела об акциях ОАО «Тольяттиазот», - этот случай вполне мог бы стать первополосной сенсацией для всех российских газет, но, разумеется, не стал. Наверное, это можно было бы списать на общую несвободу российской прессы, на самоцензуру, на нежелание редакторов и собственников изданий ссориться с чиновником, особенно если у чиновника такой грозный титул. Но все же предположу, что дело здесь совсем не в свободе прессы. В чем сенсационность признания Валявиной? В том, что она публично и открытым текстом засвидетельствовала: в России нет независимых судов, и другие ветви власти позволяют себе вмешиваться в принятие судебных решений судьями, в том числе и высшими инстанциями.

А теперь скажите, что в этом признании такого, о чем бы мы не знали до сих пор? Что, признание Валявиной разрушает репутацию независимых судов в нашей стране? Да нет, не разрушает, потому что нет никакой репутации. И, более того, после такого заявления ничего не изменится ни в судьбе референта Боева, ни в судьбе судьи Валявиной - вообще не изменится ничего.

На самом деле, случай в Дорогомиловском суде - это история не о судах и не о чиновниках. Это история о том, что Россия образца 2008 года находится в уникальном состоянии - ни одна сенсация, ни один потенциальный скандал, ни одна новость не способна произвести впечатление на общество, а уж тем более сотрясти какие-нибудь устои. Всем все равно - а раз так, то любые перемены к лучшему в любой области (а мы их, конечно, ждем) если и произойдут, то только в результате какого-нибудь везения, а не потому, что для этих перемен что-нибудь кем-нибудь будет сделано.

В Сочи открыли памятник Сталину. Событие, которое совсем недавно могло стать всероссийским скандалом, прошло практически незамеченным - ну, открыли и открыли. Пять лет назад какие-то общественные организации и либеральная пресса возмущались даже по поводу переименования тумбы с надписью «Волгоград» в Александровском саду - логичное появление на этой тумбе надписи «Сталинград» многим казалось ползучей реабилитацией Сталина и Бог знает чем еще. А тут - целый памятник. И тишина. Почему?

Прежде всего, конечно, важно иметь в виду, что бронзовый Сталин - это только треть скульптурной композиции, посвященной, разумеется, Ялтинской конференции (интересно, что Зурабу Церетели в свое время не удалось поставить аналогичный памятник непосредственно в Ялте) - одному из немногих конвертируемых, то есть условно лояльно воспринимаемых всем миром положительных эпизодов с участием Иосифа Виссарионовича. То есть вместе со Сталиным в этой композиции сидят бронзовые Рузвельт и Черчилль. Но вряд ли это главная причина общественного спокойствия по поводу памятника. Скорее всего, разгадка в другом.

Автор скульптурной композиции - израильский скульптор Франк Майслер, который давно подрабатывает на постсоветском пространстве - отделывал синагогу на Поклонной горе, ваял какие-то скульптуры и фонтаны для Киева, Астаны и даже тоталитарного Ашхабада. «Большая тройка» у Майслера получилась таким комическим трио - смешные и не похожие на себя носатый Сталин, худощавый Черчилль и парализованный (однако нога на ногу) Рузвельт не могут вызвать никаких эмоций, кроме аполитичного «Боже, что это?» Плюс к тому - инициаторы и спонсоры создания памятника - драматург Эдвард Радзинский и герой желтой прессы Виктор Батурин - также не располагают к каким-либо содержательным дискуссиям о правомерности сооружения памятника Сталину.

«Эта штука посильнее, чем „Фауст“ Гете, - написал Сталин на известной книге. - Любовь побеждает смерть». А пошлость - все остальное, - добавим мы от себя.

Екатеринбург невероятно мелодраматичен. В уличном кафе «Сквер» кожаный молодой человек архаического братковского обличья пытает скромную проститутку: «Ну а для души-то у тебя что осталось? Для души, говорю?» Она зябко пожимает плечами, говорит: «Учиться, может, пойду. На медика». На телеграфном столбе, поверх гербалайфов и эмиратов, листовка с портретом молодого человека в бандане: «Это Сережа Романенко. Передайте ему, что Даша Прокина любит его и очень ждет. Сереженька, прости меня». Который день думаю о Даше Прокиной, волнуюсь. Как обошелся с ней Сереженька, не разгневался ли за тиражирование его дорогого фейса? Не утер ли ей лицо этой листовкой? Или таки восторжествовал поцелуй в диафрагму? Вопросы, вопросы. Звонят колокола к вечерней службе, и парочка на скамейке, отставив пивные банки, торопливо и жадно, как под куранты, целуется.

В меню «Скайэкспресс» («бюджетной авиакомпании, не стригущей деньги за ланч, а продающей на борту») появилась новая услуга - «Стакан воды». Аттракцион неслыханной щедрости: стюардесса принесет стакан воды совершенно бесплатно! А второй? Заснула, так и не узнав. Возвращает к временам первых «Макдональдсов», когда на чеке писали: «Улыбка - бесплатно», и в самом деле: стоял у выхода привратник и лыбился, лыбился, лыбился.

В Общественной палате обсуждали введение карточек на продукты первой необходимости для малозащищенных слоев, типа американских food stamps. Интересно, что предприниматели - «за», а парламентарии - «против». Это, говорят они, оскорбительно, бессмысленно, возврат к прошлому и вообще - «пропьют». А сенатор от Ивановской области совсем прямо сказал: «Карточки несовместимы с образом динамично развивающейся страны». Но когда пенсионерка в неголодной Москве, измучившись с подсчетом гривенников, просит отрезать половину сайки, - это совместимо? Или когда яйца начинают покупать поштучно?

Знаменитого златоустовского маньяка с отличной фамилией Мозгляков, буквально растерзавшего двух школьниц, перевели в психиатрическую клинику, на экспертизу. Если его признают невменяемым, сказал следователь, - освободят от уголовной ответственности и направят на принудительное лечение. Памятуя неоднократные прецеденты, хочется добавить: «…а потом выпустят».

Со следующего года школы Свердловской области переходят на нормативно-подушевое финансирование. Стоимость «человекочаса» в поселковой школе - 2 рубля 72 копейки; в 12 километрах, в соседнем городке с таким же почти населением - вдвое больше. Поселковые чувствуют себя униженными по сравнению с городскими. Проводят собрания, пишут письма. Но особенно обижает копеечная конкретика - 72 копейки: может быть, чуть меньшая, но круглая цифра задевала бы меньше.

10 мая, после патетики - отзвучие праздника. Старуха на асфальте, балалайка, наигрыш: «Десятый наш десантный батальон». Из-под платка - умные, холодные глаза. Подают охотно, даже как-то благодарно. Кажется, сейчас она придет домой, смоет с себя старуху, обернется дамой и выпьет хорошего коньяка.

Все чаще слышу: «Ребенок не стал поступать - денег нет». Речь не о взятках, а о плате за обучение или об инвестициях в репетитора (и второе иногда больше годичной платы на коммерческом отделении). Критерии подготовленности, одаренности, склонности и трудолюбия как-то вторичны. В семье знакомых работают одновременно на медаль (интенсивные домашние занятия) и на сбор денег (подстраховка: мало ли что). У родителей невроз, у мальчика синие круги под глазами.

Нервная весна, нервная природа. Нижегородская область уже в апреле начала травиться грибами (плохо обработанные сморчки), а в Чувашии бешеная лиса покусала женщину, собиравшую травы на окраине села. Финал последнего инцидента, впрочем, оптимистичен: как пишет Regnum: «Схватив за шею, селянка задушила лису».

«Из помещиков более замечателен был Пифагор Пифагорович Чертокуцкий, один из главных аристократов Б… уезда», - 11-летний мальчик с восторгом зачитывает это место из «Коляски» Гоголя и, несколько краснея, предполагает, как назывался уезд. Он убежден, что непроизносимо только обсценное. «Да с чего ты взял, что уезд мог так называться?» - «А зачем тогда многоточие?»

Ночью вхожу в свой сетевой дневник и вижу в ленте читателей, как известный издатель, православный писатель, модный парфюмерный критик и церковная деятельница одномоментно восклицают: «Зенит - чемпион!»

Комиссия по монументальному искусству Морсгордумы обсудила вопрос о скульптурной композиции «Всем взрослым - от детей». Ее идею выдвинул девятиклассник из московской языковой спецшколы - «по мотивам Сент-Экзюпери», а в особенности фразы «мы навсегда в ответе за тех, кого приручили». «По мнению школьников, этот проект несет два важных посыла - благодарность родителям за любовь к детям и напоминание нерадивым родителям, что они в ответе за своих детей». Проекта не видела, но сама концепция, по-моему, отдает кошмарной пошлостью. Кто кого приручил - дети ли родителей или наоборот? Кто играет зверушку? И мыслимо ли растлевать малолетних концептуалистов?

Злосчастный Юрий Самодуров, директор московского музея Сахарова, второй раз за пятилетку идет под суд за разжигание религиозной розни, выразившееся в организации (очередной) выставки «Запрещенное искусство». Вменяются кощунство, глумление, все как всегда, правда, на этот раз обошлось без погрома. Вижу одно безусловно здоровое зерно в этом процессе: будет представлена максимально наглядная модель взаимодействия реального гражданского общества (в данном случае - Союза православных граждан) и администратора (директора музея). Апологеты демократических ценностей окажутся перед трудным выбором: свобода художественного творчества или свобода гражданской инициативы? Две свободы, не обремененные вандализмом, наконец-то посмотрят в глаза друг другу - а мы посмотрим на них.

Северный Урал, останавливаемся на десять минут в придорожном «развлекательном центре». Церемонная привратница в туалете - с георгиевской ленточкой на лацкане. Чек, сдача, любезность, чистота и сияние. Без ленточки как-то совсем некомильфо, не дресс-кодно,-и хотя до праздника еще два дня, девушка тихо и твердо говорит мне в спину: «С праздником».

Региональные филиппики в адрес Москвы - жанр почтенный, можно сказать, классический.

Недавно услышала свежее:

- А вы вообще четвертое кольцо строите!

У лифтов повесили красивый ламинированный список районных инстанций. Администрация, органы самоуправления, милиция, жэки и дэзы, собесы, телефоны, часы приемов - все нужное, спасибо. Среди коммунальных служб по праву числится отделение партии «Единая Россия». Прекрасно - и даже, наверное, полезно! Но я бы написала конкретней: райком КПСС - чтобы совсем стало ностальгично, душевно и радостно.

Бывший ученик из города Мончегорска (Мурманская область), поджегший свою школу и квартиры учителей, будет отправлен на принудительное лечение по решению суда. Судья Мончегорского городского суда рассмотрел уголовное дело в отношении 22-летнего жителя города Мончегорска, совершившего из хулиганских побуждений четыре покушения на умышленное уничтожение и повреждение чужого имущества, в результате которых был причинен значительный ущерб.

Молодой человек нарушил статью 167 Уголовного кодекса РФ. Как удалось выяснить сотрудникам правоохранительных органов, бывший ученик школы № 4 города Мончегорска неоднократно поджигал здание школы, но довести свой преступный умысел до конца не смог, так как огонь тушили работники школы и городские пожарные, приезжавшие на место происшествия.

На поджоге школы молодой человек не остановился. Позже он таким же образом пытался уничтожать квартиры учителей и работников школы. Но и там его ждала неудача, так как во всех случаях огонь тушили соседи. Согласно заключению судебно-психиатрической экспертизы, проведенной в ходе предварительного расследования, молодой человек признан невменяемым. Но поскольку по своему психическому состоянию он представляет социальную опасность для себя и для окружающих, судья вынес постановление об освобождении бывшего ученика от уголовной ответственности. Взамен этого он теперь будет направлен на принудительное лечение в психиатрический стационар.

Вроде бы все ясно. Сумасшедший паренек-поджигатель. Вот глупость какая - поджигать свою бывшую школу и учителей. Особенно в 22 года. Пироман, может. Нравилось поджигать. Синдром Герострата, или как там это называется в психиатрии. Как поется в песне, сумасшедший - что возьмешь. Поди разбери, что у этих психов в головах делается. В дурку его. И уколов, уколов побольше.

Но можно и с другой стороны на эту нелепую историю посмотреть. Что с этим человеком делали в школе, каким унижениям, издевательствам подвергали, чтобы он через пять лет после ее окончания так ожесточенно мстил учителям и самому зданию, где прошли «школьные годы чудесные»? Кто знает, может быть, именно благодаря этой чудесной школе и этим прекрасным учителям он и стал невменяемым, то есть, попросту, сошел с ума? Почему-то в этом направлении следствие обычно не «копает». Недосуг занятым людям копаться в тонкостях и извивах человеческих психик и судеб.

В Санкт- Петербурге сотрудники милиции задержали подозреваемого в похищении одного из орлов, украшающих ограду Александровской колонны на Дворцовой площади. Как сообщили 14 мая в пресс-службе УВО при ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области, около трех часов ночи сотрудники милиции при патрулировании Дворцовой площади видели, как молодой человек срезает с решетки Александровской колонны малого орла. 22-летний злоумышленник был задержан и доставлен в 79-й отдел милиции. Похищенное изъято.

Напомним: несколько орлов с ограды были украдены в начале текущего года. Возбуждено уголовное дело по статье 158 УК РФ (кража).

Творческое развитие темы «украл гуся», фактически. Впрочем, интересен даже не сам объект кражи (я уже давно перестал удивляться тому, какие причудливые объекты попадают в поле зрения охотников за металлом), а тот факт, что, судя по всему, пункты приема металлического лома готовы принять в скупку все что угодно, лишь бы это «что угодно» было сделано из металла. Воображению рисуются такие сцены:

Так, ребята. Что там у вас? Орел? Нормально, пойдет. Это вы откуда такого унесли? Ладно, ладно, не мое дело. Берем, нормально.

Чего это вы, пацаны, привезли? Памятник Пушкину? Ну вы, блин, даете. Затейники, блин. Че-то он какой-то зеленый весь. Здоровый какой, е-мое. Ладно, пойдет. Давай, мужики, заноси!

Смотри, Петрович, везут чего-то. Эй, чего это у вас, мужики? Танк? Т-34?! Ну ваще, Петрович, прикинь, чего делают! Такая дура здоровая! Ну, что делать, возьмем, куда деваться. Половину сейчас, половину через неделю отдадим, а то тут дофига больно. Лады? Договорились? Ну, нормалек. Петрович, давай, займись-ка. Как-то его надо попилить, порезать. Ну, ты разберешься, ты у нас все могешь. Разгружай!

Травмы различной степени тяжести получили двое пассажиров такси в Шелаболихинском районе Алтайского края, которые 13 мая на ходу выпрыгнули из автомобиля ВАЗ 2101.

Женщина 1971 года рождения была госпитализирована с закрытой черепно-мозговой травмой и сотрясением головного мозга в районную больницу. Ее сын 1991 года рождения при падении получил вывих правого голеностопного сустава.

Когда автомобиль проезжал пост ГИБДД, сотрудники ДПС подали сигнал водителю остановиться. Но тот стал уходить от преследования. Пассажиры приняли решение выпрыгивать на ходу, как только таксист сбросил скорость.

Водитель с места происшествия скрылся. Через два часа погони сотрудникам ДПС удалось задержать беглеца. Оказалось, что водитель был пьян.

Я очень понимаю этих людей. Со мной однажды было нечто отдаленно подобное.

Это было несколько лет назад. Поймал «тачку» около метро «Тушинская», частника на «Москвиче». Говорю: Митино, полтинник. Кивает головой - мол, поехали. Сажусь, едем. Едем медленно, осторожно так. В плотном потоке машин. Водитель говорит мне что-то, я переспрашиваю, он пытается ответить - именно пытается - получается какое-то невнятное мычание, и я вдруг понимаю, что он мертвецки пьян. То есть до такой степени, когда трудно говорить. Ехали мы при этом в левом ряду, вокруг, повторюсь, полно машин. Первым импульсом было сказать: тормози, я выхожу. Но тут же подумал, что лучше его с панталыку не сбивать - пока он в таком состоянии перестроится из крайнего левого ряда в крайний правый, может произойти десять аварий. Ладно, думаю, пусть едет. Сижу, молчу. Очень страшно было. Так, медленно и осторожно, мы доехали до Митино, благополучно. Естественно, не стал просить подъехать к дому, вылез на остановке. С облегчением и остатками ужаса.

Но если бы он вдруг начал давить на газ и скрываться от гаишников, я, может, тоже бы выпрыгнул. Потому что это очень страшно - ехать в качестве пассажира со смертельно пьяным водителем за рулем.

В Новоусманском районе Воронежской области ветеран Великой Отечественной войны убил своего сына на День победы.

10 мая около 9 утра в Новоусманский межрайонный следственный отдел Воронежского управления Следственного комитета при прокуратуре РФ поступило сообщение об обнаружении у одного из домов в селе Рождественская Хава Новоусманского района Воронежской области тела 51-летнего жителя названного села Михаила Перелыгина. По данному факту следственным отделом было возбуждено уголовное дело по части 1 ст. 105 УК РФ (убийство).

Первоначальными следственными действиями установлено, что данное преступление совершено отцом потерпевшего - 82-летним ветераном Великой Отечественной войны. По версии следствия, 9 мая около 19.00 Михаил Перелыгин вместе с отцом, находясь дома, распивали спиртные напитки. Сын стал требовать у отца денег на приобретение спиртного, и между родственниками возник конфликт. Тогда Михаил выразил свое намерение украсть у отца деньги. Позже, в этот же день, около 23.00, пожилой человек, помня о намерениях сына, решил его убить. Взяв топор, он нанес им сыну восемь ударов по голове. После чего решил вытащить тело погибшего на улицу, облить одеколоном и сжечь, но смог только вынести тело из дома.

12 мая следователями Новоусманского межрайонного следственного отдела Воронежского управления Следственного комитета при прокуратуре РФ в отношении обвиняемого с учетом возраста и данных о его личности была избрана мера пресечения в виде подписки о невыезде.

Очередная дикая, нелепая драма абсурда.

«Выразил свое намерение украсть у отца деньги». Отец, ты не даешь мне денег на водку, так знай - я намерен украсть у тебя деньги. Я украду их у тебя. Таково мое намерение.

Проходит четыре часа после высказывания намерения, и папаша вдруг вспомнил: дело к ночи, а этот поганец намеревался у меня деньги украсть. Надо бы его обезвредить. Укокошить поганца. Растил, растил гаденыша, а он, понимаешь, высказывает намерение украсть у отца родного, у ветерана великой войны, денежные средства. Не бывать тому! Хрясь, хрясь, хрясь (8 раз). Вот, теперь нормально. Ишь, чего надумал. Намеревается он, паразит, украсть. Все, не украдешь теперь. Ну, теперь сжечь поганца - и баиньки. А то день такой тяжелый, умаялся совсем. Сейчас, одеколончиком его…

Если бы ветеран в честь праздника дал бы сыну деньги на продолжение банкета… Если бы сын не «высказывал намерение», а умыкнул втихаря сотню-другую-третью… К утру все бы проспались, похмелились, и не было бы восьми ударов по голове, не было бы всей этой нелепой ерунды, все были бы живы и (относительно) здоровы, выпили бы еще за Победу. Эх…

Советская пресса о партийности бытия

1968 год в эмигрантской прессе

Воспоминания. Часть 2

Рассказывает Александр Маршак

Инерция и взрыв

Апологеты 1968 года из числа левых интеллектуалов любят говорить о глобальной революции, фактически сформировавшей современный мир, его устои, ценности, пристрастия. Дескать, и мода теперь - после 68-го - другая, и семья уже не та, и в сексе новые ощущения. Ну и, конечно, именно тогда произошло окончательное оформление современного типа государства, основанного на равенстве прав граждан независимо от пола, возраста и вероисповедания, с обеспечением обязательного набора социальных гарантий, как то: доступное образование, пенсии по старости и пособия по безработице. В свою очередь апологеты «старого порядка», как и положено в таких случаях, ищут следы заговора, а то и просто мистики. Возвращаясь, однако, к рациональному взгляду на действительность, стоит заметить, что у бурных событий конца 60-х существуют прецеденты, позволяющие говорить о преемственности и поступательности событий, происходивших в Европе и остальном мире на протяжении столетий.

Более- менее глобальные синхронные социальные кризисы случались и раньше. И каждый раз в них видели то ли заговор, то ли мистику. Судите сами: в 1648 году, сразу после окончания Тридцатилетней войны между католиками и протестантами, по всей Европе -от Лондона до Москвы - прокатилась волна политических потрясений, уличных беспорядков и насилия. В Англии это была революция, годом позже казнившая короля Карла I. Во Франции - Фронда, восстание городов против всевластия кардинала Мазарини, правившего от имени юного Людовика XIV. В Польше вспыхнуло восстание казаков под предводительством Богдана Хмельницкого, сопровождавшееся невиданным по размаху истреблением евреев Восточной Европы - воспоминания о «хмельницкес цайтн» смогли затмить лишь ужасы Холокоста. Хмельничщина стала одним из проявлений начинавшегося упадка некогда процветавшей Речи Посполитой. Наконец, в Москве, где, по странному совпадению с Парижем, от имени молодого царя Алексея Михайловича правил всесильный боярин Борис Морозов, вспыхнуло крупное восстание, в результате которого власти на несколько дней фактически потеряли контроль над городом. Только удаление ненавистного фаворита из столицы и созыв Земского собора позволили как-то успокоить уличные страсти.

Как тут было не воскликнуть: «Призрак бродит по Европе!» Произошло это, однако, ровно двумя столетиями позже. Да-да: знаменитый Манифест коммунистической партии, по необъяснимому совпадению, был выпущен в Лондоне в 1848 году. И снова вихри политических бурь пронеслись по континенту - словно циклон, вызывающий наводнения и прочие бедствия у Атлантического побережья и постепенно слабеющий по мере движения в сторону Уральских гор. Февраль 1848 года положил конец Июльской монархии, а заодно и остаткам Реставрации во Франции. Революционные события охватили германские земли (Германии как единого государства еще не существовало), революционные выступления в Вене и Будапеште чуть не раскололи Австрийскую империю. В турецких владениях взбунтовались Валахия и Молдавия - территория будущей Румынии. Пожалуй, только Россия Николая I сохраняла на этот раз спокойствие и стабильность, издавая высочайшие манифесты о противодействии революциям любой ценой и посылая войска в Венгрию на помощь австрийской короне.

Если исходить из столь широкого социально-исторического контекста, то 1968 год вполне укладывается в некую последовательность, определившую развитие Европы и остального мира на протяжении всего Нового времени. Тридцатилетнюю войну с известными оговорками можно было бы назвать «нулевой» мировой войной: впервые военные противостояния, которые локально происходили и в отдельных колониях, были вынесены за пределы Европы. События 1648 года историк Эрик Хобсбаум называет «кризисом середины XVII века». Это было время выбора нового уклада в экономике и общественной жизни. Модернизация, под которой следует понимать движение к современному обществу, основанному на свободе, частной собственности, предпринимательской инициативе, демократии и равенстве в правах, впервые становится устойчивым трендом хотя бы на незначительной европейской территории. Начало было положено Английской революцией и Биллем о правах, частная собственность и свобода предпринимательства признаны необходимыми и неотъемлемыми правами. Остальные страны континента так или иначе реагировали на объективный вызов времени, иногда диаметрально противоположно. В России, например, вполне демократическим путем, на основе требований средних городских и служилых слоев, было введено крепостное право, а Соборное уложение 1649 года стало своего рода антиконституцией, на столетия закрепившей в стране рабство и государственный произвол.

Следующий прокатившийся по Европе кризис - 1848 года - стал подведением итогов, «гамбургским счетом» Великой французской революции конца XVIII века. «Старый порядок», оживший вроде бы после победы над Наполеоном I (снова, заметим, общеевропейские наполеоновские войны) и организации Священного Союза европейских монархий, окончательно отправился в небытие. Марксистские историки называют это время периодом буржуазно-демократических революций, когда наряду с финансовой и промышленной элитой к участию в управлении государством в Западной Европе были допущены широкие средние слои. Демократия еще была цензовой, но в ее необходимости уже никто не сомневался. Промышленная революция определяет дальнейшее развитие европейской и мировой экономики. Россия по-прежнему шла своим путем, пока перевернувшая ее катастрофа начала XX века не положила начало новому мировому тренду - социальные права начинают претендовать на равное значение с политическими свободами. Именно этот фактор лег в основу третьего модернизационного кризиса, произошедшего после Второй мировой войны.

И наконец - 1968-й. Первое послевоенное поколение требует мира, любви и равенства. Всеобще избирательное право, равенство мужчины и женщины, европейцев и неевропейцев, защита интересов меньшинств, необходимость образования и качественной медицины признаются обязательными нормами. Промышленная революция давно завершена, население развитых стран проживает преимущественно в городах и имеет достаточный уровень образования, оно требует свободы выбирать собственный образ жизни. Если революционеры XVIII-XIX столетий мечтали о стирании границы между сословиями, то интеллектуалы 1960-х говорят о преодолении разницы между расами и полами. Так, в глазах многих сексуальная революция была призвана стать венцом освобождения человека, начавшегося с европейского гуманизма, продолженного Реформацией, Просвещением и эпохой социальных революций. Казалось бы, цели модернизации достигнуты. Модерн торжествует полную и окончательную победу. Строившаяся столетия Вавилонская башня почти возведена. Вопрос в том, что дальше.

27 марта 1968 года во время тренировочного полета во Владимирской области разбился Юрий Гагарин. Первый космонавт Земли вполне мог бы стать образом той самой «глобальной революции». Происходя из бедной провинциальной семьи, благодаря образованию и трудолюбию он сумел стать известным всей планете. Чем не равенство социальных возможностей? Его любовные похождения достойны культовых фигур западной молодежной культуры. Чем не сексуальная революция? Его улыбка стала символом десятилетия. Как «Битлз», как Кеннеди, как Мэрилин Монро. И смерть Гагарина так же трагична и так же нелепа, как смерть большинства культовых героев его времени. Именно первый космонавт, пожалуй, ярче других символизировал всепобеждающую, как казалось многим, идею прогресса. Шутка ли - благодаря его полету человечество получило новую перспективу освоения Вселенной - теперь уже за пределами собственной среды обитания. Космические ожидания были важным интеллектуальным фоном 60-х, равно как разочарование в «покорении космоса» стало фоном общего разочарования последующей эпохи.

Странным образом Советский Союз, возникший на месте вечно отстававшей от европейских кризисов в развитии Российской империи, на этот раз в чем-то, хотя бы внешне, оказался впереди. Проблема равенства полов, свобода отношений, право на гражданский брак и развод - все это стало частью русской жизни еще в 1920-е годы. Последовавшее затем подмораживание нравов воспринималось даже с некоторым одобрением. Но все равно - за исключением квартирного вопроса препятствий для свободы частной жизни при Советах по факту не было. Более того, заявив, что «в СССР секса нет», власть фактически сделала эту сферу жизни единственной зоной свободы. Не случайно молодые кремлевские циники 60-х рекомендовали своим сверстникам - политическим бунтарям больше внимания уделять личной жизни: «Чем бороться за справедливость, лучше завести себе еще одну бабу!»

Многие другие требования западной молодежи формально были предметом гордости молодежи советской: всеобщее бесплатное школьное образование, высшее образование, доступное любому деревенскому пареньку. То, что при этом существовали негласные процентные нормы «по пятому пункту», знали далеко не все. Да и бороться с этим в условиях отсутствия публичной политической жизни можно было только на индивидуальном уровне: абитуриенты и студенты из зоны риска «учились на шесть», меняли фамилии и национальность в паспорте, а наделенные совестью преподаватели игнорировали «негласные установки». Равенство мужчин и женщин дошло до такого предела, что иногда советские гражданки сетовали: «Уж лучше бы меня муж содержал, как это было во времена бабушек».

Многих исследователей удивляет, почему диссиденты, возникшие тогда в СССР, изначально не собирались брать власть. На самом деле это вполне объяснимо. «Самая лучшая в мире» власть в Советском Союзе и так уже была установлена. Большинство диссидентов, как известно, не оспаривало социализм как системный выбор. Речь шла лишь об улучшении уже существующего и в основе своей правильного общественного строя. Вот еще бы «человеческое лицо» к нему приделать, и совсем будет хорошо. Разумеется, в действительности стремление к свободе и справедливости расходилось с реалиями советского государства не менее, чем в «капстранах». Однако советская система в 60-е годы была еще достаточно прочной. Точнее сказать, менее гибкой. Возможно, во многом благодаря поколенческому фактору. И на Западе, и в СССР в этот момент правили фронтовики, победители во Второй мировой. Но если генерал де Голль ушел с поста президента Франции в 1969 году, несмотря на убедительную победу своей партии на выборах, то полковник Брежнев оставался во главе своего государства до начала 80-х.

«Поколение отцов» в СССР оказалось слишком сильным и имело слишком много аргументов для того, чтобы оставаться у власти. Даже его консерватизм оправдывался опасностью резких движений, способных разрушить достигнутые достижения, в том числе в области относительных послаблений режима. Не случайно ввод советских войск в Чехословакию поддержали реформаторы в Политбюро, и прежде всего сам Алексей Косыгин, - слишком ранней показалась им Пражская весна, боялись, что это может вызвать куда более серьезные заморозки в Москве. Но главный аргумент - все-таки прошедшая война. Культ победы над нацизмом, установившийся во многом в брежневскую эпоху, служил едва ли не главной идеологической основой последних десятилетий существования советского режима. Любой советский начальник, будь то генсек, директор завода или заведующий лабораторией, мог всегда прекратить любой спор, отрезав молодому бунтарю: «Мы за вас кровь проливали!» Умение руководить «по-фронтовому» было востребовано в кадровом резерве. Сами же старики рассматривали период своего правления как передышку, данную их стране в бесконечной череде войн и катаклизмов. В итоге, строя новые Магнитки, прозевали наступление компьютерной эры. Их срок истек во второй половине 80-х, вскоре пала и та система, на страже которой они стояли.

Кому- то события 1989-1991 годов в Восточной Европе и бывшем СССР могут показаться возвращением к двадцатилетней давности поискам свободы. Однако на дворе стояла уже совсем другая эпоха. Падение костного, заскорузлого, мрачного Советского Союза, как ни странно, стало прежде всего падением одного из самых крупных модернистских проектов за всю историю Нового времени. И все более очевидный кризис сегодняшнего Запада во многом имеет ту же природу. Ибо тоже модернистский проект. Что-то ведь странное наступает, когда становится ясно, что сделать мини-юбку еще короче уже не получится. Благие цели вроде бы достигнуты, а счастья нет. Благополучные 70-е сменили жестокие 90-е. Свобода обернулась пустотой и страхом, прогресс -апатией, социальные гарантии - инфантилизмом, равенство - завистью и непониманием, борьба за мир - новыми войнами.

Только ветер с Востока доносит весть о новой силе. Новой или хорошо забытой старой? Сама эпоха европейской модернизации, начавшаяся во время и во многом благодаря упадку Азии, похоже, завершается новым ренессансом Востока. В этом апогей модерна 1968-го снова выглядит символично: именно тогда в Европе впервые начинается массовая мода на Восток. Буддизм, маоизм, начало исламизации черной Африки и афроамериканского населения США - все это родом из конца 60-х. И терроризм - как технология, блестяще заимствованная с Запада сначала борцами за «свободную Палестину», а затем воинствующим исламизмом в целом. Кто знает, как будет выглядеть 1968 год в трактовке аятолл.

Тошно быть молодежью

Битва за истинную демократию

В отличие от радикальной молодежи, строившей баррикады на улицах Парижа и Чикаго, советские чиновники не слишком вдавались в идеологические тонкости, даже если сами служили по идеологическому ведомству. Им вполне достаточно было своего рода классового инстинкта, который сразу же позволял безошибочно отличить «своих» от «не своих». Детали можно было отдать на разработку мелкой идеологической прислуге, которой поручалось написать очередные трактаты, разоблачающие «мелкобуржуазные уклоны» и «левый экстремизм».

Советская номенклатура была глубоко консервативна не только в своем сознании и политической практике, но и в идеологии. А главное, она мыслила в категориях политических и бюрократических институтов. С критикой коммунистических партий Запада можно было до известной степени смириться, поскольку сами эти партии и логика их функционирования были вполне понятны. Такой же Центральный комитет, такое же Политбюро. Аппарат принимает решения, члены партии выполняют.

По этой логике социал-демократы на самом деле были лучше коммунистов, а консерваторы лучше, чем социал-демократы. Все подобные партии представляли собой политические машины с понятным и удобным устройством, но чем дальше вправо - тем больше доступа к реальной власти, тем больше связь с правящим классом. А следовательно, тем серьезнее партнер. Коммунисты - вечные оппозиционеры. Они в этом качестве удобны при создании и расчете политических комбинаций. Предсказуемы, управляемы. Но настоящими партнерами должны быть те, кто реально правит. Власть у буржуазии, значит, ориентироваться надо на буржуазные партии.

Разумеется, политика - это «искусство возможного», а лидеры, отвечающие за большую страну, не могут руководствоваться исключительно своими идеологическими симпатиями. Это понимали даже Ленин с Троцким, заключая Брестский мир с Германией. И уж тем более трезвым прагматиком считал себя Сталин, санкционируя пакт о ненападении с Гитлером. Но не надо думать, будто внешняя политика СССР была всегда тотально прагматичной. Триумф прагматизма наступил после Карибского кризиса, когда революционная Куба чуть не втянула Москву в новую мировую войну. Опять же, генералы имели свои практические соображения, дипломаты - свои, но реальность революционного пожара на Карибах, противостояние крошечного острова с гигантской империей имели свою динамику, заложником которой оказывалось хрущевское Политбюро, все еще зараженное коммунистическим идеализмом. Когда стало ясно, чем все может закончиться, в Москве испугались всерьез. А на заявления Фиделя Кастро, обещавшего публично принести себя и все население острова в жертву мировой революции, вежливо ответили: «Спасибо, не надо».

Не потому, что пожалели кубинцев, у которых в случае войны не было ни малейшего шанса выжить, а потому, что не видели смысла в мировой революции. Все и так было хорошо.

Кастро с товарищами немного обиделись. Они уже были вполне готовы погибнуть в ядерном пожаре, а им предложили гарантии безопасности, массовые закупки сахара и поставку тракторов. В Москве же окончательно поняли, что с леваками дело иметь рискованно, до добра это не доведет. Че Гевара мог сколько угодно сражаться в Анголе и Боливии, это никак не влияло на оценку ситуации советскими чиновниками.

У брежневского Политбюро было четкое и ясное понимание политики. Ее делают с помощью крупных бюрократических машин, опираясь на интересы серьезных и влиятельных групп элиты. Отличие Запада от нас состояло в том, что у них подобных политических машин было несколько, и они находились в сложных, отчасти конкурентных отношениях между собой (пресловутый плюрализм). В остальном - все то же самое.

А тут - новые левые со своими неожиданными и непонятными идеями, предлагающие сломать политические машины вообще, заменить бюрократическое согласование спонтанными процессами, власть улиц, дискуссия на митинге. Все это было отвратительно. Бунтовщики, одно слово!

В этом плане отношение Москвы к чехословацким реформаторам тоже было далеко не так просто и однозначно, как казалось задним числом. Руководитель чехословацкой компартии Александр Дубчек был попервоначалу своим. Реформы - если они не выходят за определенные рамки - можно было бы и стерпеть. Не кто иной как Михаил Суслов, который впоследствии стал символом советского консерватизма, призывал весной 1968 года внимательно следить за экспериментом в Праге, поскольку многое из него, быть может, придется потом перенять.

Беда пражской весны была не в том, что в Чехословакии разворачивались реформы, а в том, что в этот процесс все больше вмешивались массы, различные общественные и политические силы, зачастую преследующие противоположные цели. Главный упрек в адрес чешской компартии - потеря контроля. Как можно договариваться с Дубчеком, если его политическая машина не контролирует ситуацию, и он сам не может гарантировать выполнение договоренностей? Стихийность - вот главное зло, которое должно быть пресечено. Непредсказуемость недопустима.

Иными словами, именно то, что нравилось парижским студентам в Праге, вызывало отчаяние и отвращение в Кремле. Но в мае 1968 года сами парижские студенты были кремлевским чиновникам даже более отвратительны, нежели чехословацкие коммунисты-реформаторы, которых спустя несколько месяцев будут пугать (но не давить) танками. До вторжения в Чехословакию оставалось еще три месяца, по меркам спрессованного времени 1968 года - целая эпоха.

Если неприязнь кремлевской элиты к парижским «левакам» более чем понятна, то куда менее ясно, почему у советской «прогрессивной интеллигенции» новости из Парижа не вызывали особой симпатии. Это позднее «майская революция» во Франции станет культовым событием в России для поколения, ее не заставшего. Сейчас, спустя сорок лет, в Москве про парижский май говорят едва ли не больше, чем в самом Париже. Но тогда, четыре десятилетия назад, отношение московских интеллигентов к французским студентам представляло собой смесь недоумения и презрения.

Объяснить подобное неприятие формально-идеологическими причинами нельзя. Отечественные «шестидесятники» тоже верили в «социализм с человеческим лицом», а пражская весна давала надежду на осуществление подобных идей. Несомненно, внимание было приковано именно к Чехословакии - на этом фоне массовые акции протеста в Чикаго и баррикады в Латинском квартале Парижа отодвигались на второй план. Но в данном случае речь не о том, сколько внимания уделяли событиям на Западе, а о том, как их оценивали.

Парадоксальным образом «шестидесятники» если и солидаризировались идеологически с левыми, то исключительно со «старыми левыми», с социал-демократами, с созревающим «еврокоммунизмом». Они хотели перемен, демократии и возврата к истинным ценностям социализма, попранным Сталиным. Однако революция могла быть терпима лишь в качестве романтического мифа. Можно было петь песни про «комиссаров в пыльных шлемах», но бунт, восстание, массовый протест вызывали только страх и недоумение. А если этот бунт к тому же происходил на сытом Западе, то оценка подобных событий сводилась к обывательскому брюзжанию - «с жиру бесятся».

Идейный и культурный крах советского «шестидесятничества» произошел значительно позже, но именно отношение московских интеллигентов к бунтующему Парижу предвосхитило этот крах и выявило глубинную моральную проблему, лежащую в основе всех последующих неудач. Наша интеллигенция - несмотря на все свои знания, высокие ценности и тонкий вкус - была по своему менталитету глубоко мещанской. Конечно, говорить такое про целое поколение (включавшее в себя серьезных мыслителей, значительных ученых и просто много замечательных людей) будет явным преувеличением. Но здесь речь не о конкретных людях, а об общей тенденции. Мещанское мышление явственно преобладало в массовом сознании, проникая во все поры культуры. Оно удивительным образом могло сочетаться с идеализмом и эстетизмом, ибо мещанство, изгнанное из сферы быта, возвращалось, торжествуя в сфере духа. Это удивительное идеализированное и по-своему идеалистическое мещанство осознало себя в восторженном и абстрактном культе рынка, в восхищении буржуазностью, в искреннем преклонении перед далеким и непонятным Капиталом.

Поражение западных «новых левых» было не менее полным, чем поражение советского «шестидесятничества», а последствия этих двух поражений оказались удивительно схожи. Первоначальные идеи социалистического гуманизма были отброшены как наивные, утопические и несвоевременные, зато бывшие носители этих идей получили признание в официальных кругах. Их карьерные возможности странным образом улучшались пропорционально тому, как выветривались их идейные принципы. Бывшие бунтари стали депутатами, министрами, ректорами тех самых университетов, где в молодости строили баррикады. Причем неизменно проявляли себя на этих должностях с самой худшей стороны: консервативные чиновники и политики были несравненно честнее и компетентнее.

Бывшие реформаторы и диссиденты восточноевропейского 1968 года продолжали свою борьбу, утрачивая постепенно идеологическую инициативу: от «демократического социализма» осталась просто «демократия», а призыв создать новое общество понемногу сменился смутными надеждами на перемены, после которых все станет «как на Западе». Левые симпатии, все еще типичные для значительной части интеллектуалов в Центральной Европе, сначала свелись к самоидентификации с умеренными (и вполне буржуазными) «левыми» политиками Запада, а потом и вовсе утратили политический смысл, превратившись в культурную традицию. Когда в 1989 году Советский Союз ушел из Восточной Европы, предоставив ее самой себе (и отдав ее под покровительство Запада), почти ничто не свидетельствовало о былом распространении реформ-коммунистической идеологии. 1968 год был на эмоциональном и идейном уровне полностью забыт, а сама дата теперь воспринималась как часть исторического календаря «антикоммунистического сопротивления».

На культурном уровне, впрочем, события 1968 года оставили очень глубокий след - прежде всего на Западе. Поменялось многое - от доминирующих стилей в музыке до отношения к сексу. Общество стало на повседневном уровне куда более демократичным, но неолиберальная волна, поднявшаяся в 1980-е, смыла многие из подобных достижений с удивительной легкостью. После «студенческой революции» развились интерес к экологии и мода на феминизм, хотя ни то, ни другое само по себе не было частью духовного арсенала «новых левых».

В общем, можно сделать грустный вывод, что, с одной стороны, немногие общественные движения были столь глобальны, как движения 1968 года, но, с другой стороны, трудно представить себе хоть одно историческое движение, которое, будучи сопоставимо по масштабам, оставило бы столь незначительные реальные последствия.

После 1968 года остался очень красивый миф.

Но миф - он и есть миф.

Можно ли упрекать участников борьбы в том, что они потерпели поражение? Может быть, дело не в их слабости, а в том, что мир был не готов к восприятию их идей, которые еще отразятся на нашей жизни в будущем? И все-таки, как бы ни оценивать последствия тех событий, трудно отделаться от мысли, что в 1968 году мы видели грандиозный упущенный шанс одновременного общественного изменения на Востоке и Западе. В этом смысле 1989 год не имел ничего общего с ситуацией, сложившейся за двадцать один год до этого, даже если идеологи бархатных антикоммунистических революций постоянно ссылались на эту историю. В 1968 году попытки реформировать восточноевропейское общество не просто совпали по времени, но и вошли в резонанс с натиском «новых левых» и рабочего движения на западный капитализм. Одновременный успех этих движений мог породить какое-то новое качество, общество, построенное на куда более гуманных и демократических принципах, нежели то, в котором мы живем сегодня.

Впрочем, именно поэтому тогдашние движения и были с равной эффективностью подавлены в обеих частях Европы. Победа консервативного начала на Востоке и на Западе была первым этапом реальной, а не воображаемой, конвергенции. Следующим этапом стала приватизация, уничтожение социального государства и замена демократии на опускание бюллетеней в урну.

Те, кто победил в 1968 году, победили и в 1989, и в 1991, и в 1993 годах. Они продолжают, под разными именами и ярлыками, торжествовать и сегодня. Однако отсюда не следует, будто так было и будет всегда.

Удивительное обаяние событий 1968 года именно в том, что они заставили людей - пусть ненадолго - вообразить (пока только вообразить) себя творцами истории. Мгновенное прозрение, поразившее миллионы людей, обернулось политическим и культурным взрывом такой силы, что правящим элитам Востока и Запада потребовалось полтора-два десятилетия, чтобы окончательно справиться с его последствиями. Завершив работу по выкорчевыванию проявившихся в тот момент ростков свободы, они могли двинуться дальше по пути «экономического прогресса и потребительского процветания».

Сейчас, когда все более видно, в какой тупик ведет этот путь, и какой всесторонней реакцией оборачивается этот прогресс, пора осмотреться вокруг и выяснить, может быть, на выжженной буржуазной реставрацией почве где-то все-таки сохранились подобные ростки?

Шестидесятые годы - великое искушение

К девятому классу послесоветской школы у меня была уже вся необходимая амуниция, чтобы повесничать и бунтовать напропалую. Необъятные брюки-клеш, честная чужая тельняшка, круглые металлические очки, черная шляпа, два литра пива в портфеле, прилежно замаскированные под учебники, а еще какие-то бусы, шарфы, бахрома, цветные веревки вокруг запястий и прическа «Андрей Макаревич», сущее проклятие моего несовершеннолетия. Проклятием она была потому, что у всех «Битлз» были прямые волосы - и значит, кудри мне категорически не годились.

В задымленном нехорошими папиросами видеосалоне на Таганке показывали «Вудсток», Мика Джаггера и еще что-то из Антониони, и любое кино нужно было пересматривать по десять раз - возможно, потому, что спирт «Рояль» недостаточно разводили, но также и потому, что в каждом кадре хотелось заночевать; вокруг памятника Гоголю дидактически ветхая пьянь атаковала карманы, собирая на очень вкусный портвейн, от которого сильно тошнило, но если хоть чем-нибудь иногда закусывали, то можно было и продержаться; на стенах рисовали сплошной пацифизм, а не знак «Мерседеса» - автомобили, пусть даже и «Жигули», вообще водили те, цивильно-приличные люди, с которыми не о чем разговаривать, да и как можно иметь дело с теми, кто коротко стрижен; если незнакомая девушка сентиментально прижимала к сарафану в цветочек Борхеса, Гессе или Керуака, мгновенный роман был почти обеспечен; репетировать приходилось в шестикомнатной квартире на Остоженке с дверью без замков и двумя выбитыми стеклами, но бас-гитарист увлекался таблетками, и оторвать его от созерцания крохотных, отчаянно пляшущих между струн человечков было практически невозможно.

Важнее всего, однако, свобода. Ведь ученик девятого класса просто обязан быть абсолютно, безгранично свободным, и провались они к черту, к физкультурнику, к военруку - все те, кто его неосторожно удерживают и что-нибудь ему запрещают. В случае с моим детством таких безумцев, впрочем, не находилось. Очередная русская революция едва закончилась, и тогдашние школьные учителя, молодые родители и даже чиновники лучше выглядели бы на митинге или поэтическом вечере, чем на собрании в защиту нравственности и устоев. Собственно, никаких особенных устоев в России начала девяностых и не водилось - а потому до запоздало обвешанного стеклянными бусами неслуха той эпохи далеко не сразу дошло, что он не просто повесничает и подражает шестидесятым, но, извольте видеть, бунтует. И еще много позже ему, наконец, стало ясно, против чего именно следует бунтовать.

В середине двухтысячных политические новости были полны маршами «несогласных»: я смотрел на заголовки и крутил в голове это прилипчивое слово. Я раздумывал, с чем в настоящей России, да и вообще вокруг себя я кардинальным образом не согласен (а я был не согласен), отыскивал, против чего вышел бы на демонстрацию, потрясая плакатом и выворачивая булыжники. Государство на роль врага мне не годилось - и не только оттого, что «мы против властей не бунтуем», как заметила у Булгакова одна реакционная старушка. Просто для меня очевидно было, что власть, равно и политическая, и телевизионная, и полицейская - это только часть чего-то иного, чего-то большего, и, несомненно, существенного, того, по отношению к чему все эти мелкие изверги и сатрапы всего лишь ведомые, а не ведущие. Но как определить это большее зло? Капитализм? Не подходит. Это потухшее, полумертвое слово влечет за собой так много смыслов, что все они разом выветриваются. Жестокость и тягость обыденной русской жизни? Это все равно что негодовать на погоду, да и не здесь злой дух времени, который я чувствовал. Ответ мне подсказал Чистопрудный бульвар.

Я торопился куда-то прочь по аллее от памятника Грибоедову - и, чуть замедлив шаг, взглянул на толпу, неизменно штурмовавшую скамейки. Мальчики, девочки, мальчики, девочки, пиво, «Космополитен», айподы-айфоны, черные челки и разноцветные шапки. Эти дети, скорее всего, были студентами, но скопление их совершенно не напоминало студенческих сходок - не было здесь ни спорщика, ни отличника, ни поэта. Эти дети, уж конечно, были тусовщиками, но скопление их не было «неформальным» в стиле 1968-го или 1989-го - ибо не витал над ним никакой высший авторитет, ни Председатель Мао, ни Леннон, ни Борхес, ни даже Виктор Цой. Бессмысленное, галдящее столпотворение было совершенно животным, естественным, «натуральным». Пихнул, икнул, ущипнул, покричал, потоптался - и снова жевать и бодаться. Нет, они не повесничали - они гуртовались. И никакой баррикады.

Я представил себе этот нечаянно завоеванный стадом бульвар пятьдесят лет назад: контрастом был даже не стиль, и не фон - только возраст. На скамейках, невидимые, восседали седые бывшие рядом с вохровцами, недобитые старомосковские дамы, глухие ветераны гражданской войны, профессора-математики, лежали шахматы, книги, газеты. «Обсудим». Если дети, то на коньках, а то и с тетрадкой. Пусть бы даже и хулиганы, «кепки», шпана - но шпана та была не менее выпукла и своеобразна, благо ее эстетика - той же строгости, что комсомольская или стиляжья. Божий или коммунистический, тот мир был геометрически вычерченным, а не произвольным и бездарным образом перемешанным. И к тем, прежним скамейкам невозможно вернуться, - думал я, пробираясь сквозь строй толчеи и движухи.

Движуха - вот с чем я был не согласен.

Праздничная индустрия молодежной, красочной, навязчивой развлекательности, которая ухмыляется и пляшет для нас буквально везде, будь то улица, выборы, телевизор или кинематограф, унылая лужа всевозрастающего социального идиотизма, что вечно предъявляет визитную карточку «продвинутого» и «технологичного», ночной кошмар «сетевых коммуникаций» и «равных возможностей», «мобильности» и «вечной свежести», а на деле целая вселенная, адресованная явным и мнимым подросткам - всеми этими подарками одарили нас шестидесятые годы. Как известно, восстание сорокалетней давности вовсе не было антизападным или антисоветским - скорее, оно было направлено против иерархий как таковых, против начальств, сил и властей на всех уровнях, от муниципального до ангельского. Против Шейлока-капиталиста и Прометея-пролетария восстал Питер Пэн, пубертат в бусах и шарфике, желавший и далее оставаться несовершеннолетним, румяным и беспризорным, и в этом видевший свою единственную идеологию и мотивацию, что справедливо возмущало как Сусловых, так и Рокфеллеров. По прошествии многих лет упругая подростковость несколько пообвисла, однако прибавила в масштабах: революция 1968 года, быстро и предсказуемо проиграв политически, при этом страшным, катастрофическим образом победила культурно, непоправимо выиграла в умах.

Не господин и не товарищ, но только подросток, герой одноразовых вещей, рекламно-экранного мельтешения и непрерывно упрощаемой, дичающей повседневности, торжествует в первом и третьем мирах, по исчезновении второго, инфантильностью побежденного. Кстати, рядом с триумфом движухи равно нелепо смотрятся и борцы за устои, и не согласные с государством: и те, и другие живут так, словно бы не все иерархии давно сломаны, так, будто бы церкви и государства не следуют послушно за шоу-бизнесом. Недавно телевидение показало фильм о Византии видного клерикала, а до того богемного режиссера отца Тихона. Вслед премьере между двумя непримиримыми станами началась дискуссия: что мы имеем в остатке, долгожданное благочестие или проклятый тоталитаризм? Никто не заметил, что изготовленный по всем стандартам форматно-наглядно-модного телевещания православный блокбастер - есть одолевающий бес сиюминутности, спешной попытки «сделать, как сейчас носят» - и какое уж тут благочестие, какая тоталитарность? Это просто движуха. Византийская.

Но уж так ли виновны в свершившейся деградации всех и вся сами шестидесятые, давшие лозунги против старших, серьезных, ответственных, важных и главных? Казалось бы, в том самом 68-м никто еще не деградировал, только лишь цвел и румянился. Мао, Леннон и Борхес - это вовсе не «Космополитен» или, прости Господи, айпод и айфон. К сожалению, разрушительные свойства эпохи проявляются не в первую очередь, но - лишь во вторую, во внуках, а вовсе не в детях цветов. То, что тогда было декларацией, жестом, даже выстраданным чувством - через тридцать-сорок лет обрело плоть и кровь, шапку, тусовку, скамейку. Те, кто норовят громогласно отменить правила и иерархии, не догадываются, что сами, в своем окаянстве, порождены и вдохновлены каноном, законом, линейкой. А дорвутся, отменят все что захотят - и вместо митингов будут пастбища, стойла взамен баррикады. Увы, сейшн-хэппенинг, до портвейновой тошноты одухотворенный и пылко к свободе зовущий, побеждая, бесплоден. Сам он может родить только тусу на бульваре, которой нет дела до того, кто куда звал и зачем. Продвинутая, вечно свежая, мобильная и сетевая, туса мычит и заведомо не бунтует. Она слова такого не знает.

Но все это вовсе не означает, что неслуху, слишком поздно нацепившему бусы с шарфиками, уже нечего ниспровергать.

Подлинным восстанием и всамделишной революцией для любого, кто в наше бесплодное время упрямо желает следовать бунташным маршрутом шестидесятых, является движение в прямо противоположном направлении. Создание, измышление на выжженом месте себе ограничений, рамок, канонов, правил, иерархий, а вовсе не их разрушение - вот путь настоящего революционера в луже микробной движухи. Авангард умер, да здравствует авангард - но на этот раз им будет сознательная, а не механическая реакционность, смирение перед эстетическим законом, который давно уже не нужен никому, кроме авангардиста. Шестидесятые воевали с тканью жизни, которая упрямо доходит до взрослости, а следом и старости, с тканью сочинительства, раз за разом обнаруживавшей нитку, порядок, структуру. Отсюда и начинается новый 1968-й - с воспоминания узоров о нитках, с добровольного возвращения обязательств, с реабилитацией возраста, с отменой запрета на то, чтобы нечто себе запрещать.

Так значит, проклятие на голову дидактически ветхих Питеров Пэнов, позор повесничающему девятикласснику, со всей своей незатейливой амуницией вышедшему ностальгически бунтовать? Все ведь известно заранее: пацифизм оборачивается автосалонами, баррикады обратно растаскиваются на скамейки, на месте задымленного видеосалона ухмыляется многофункциональный, развлекательный, десятизальный и круглосуточный, на Остоженке метр за миллион, портвейн - это невкусно и мешает мобильности, наконец, если девушка сентиментально прижимает что-нибудь к сарафану, то это не Борхес, это айфон, и романа не будет, будь ты хоть тысячу раз вечно свежий революционер-несогласный. Стало быть, проклянем и забудем шестидесятые, предложившие нам искушение несовершеннолетием и свободой, и во всем ветрено обманувшие?

Но у всех «Битлз» были прямые волосы, а у меня не было, и я очень переживал. А потому я обязан теперь защитить умершую революцию, пусть она и завершилась движухой.

Тот прилежно прочерченный по линейке, взорванный и покамест еще не воскресший порядок вещей, о котором шла речь, подразумевает и право на два литра пива в портфеле под видом учебников. На непослушание, в конце концов на баррикаду. Диктатура подростка - беда, но куда без него? Разве что в Византию. Нет уж, пусть лучше гуртуются по скамейкам. Любишь возить саночки, но люби и кататься: любовь - это последовательность. В непримиримо-воинственной и в то же время неизбежной связи возрастов есть что-то нежно примиряющее, что-то архиконсервативное, и в то же время благословляющее на любые физиологические революции, любые девятиклассные бунты. Никто не сказал об этом лучше, чем Пушкин в известном письме своем к Плетневу:

Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши - старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; а мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо.

Очень трудно, но важно - любить и запрет, и свободу.

…От Владивостока федеральная трасса в какой-то мере соответствовала своему самоуверенному наименованию: узковата по мировым меркам, но по нашим - неплохая. Ровная, без выбоин, явно подновляемая. Доехали по ней от Благовещенска до городка с гордым названием Свободный (явно со времен Гражданской войны). Пока Андрей Мосин по совету бывалых людей обматывал кузов нашей машины широким бумажным скотчем (дальше прояснится - зачем), пошла осматривать окрестности, говорить с аборигенами. «Малая Забайкальская железная дорога» - люди Свободного ею опять же гордятся. Суббота, но не видно, чтоб резво бегали стоящие один за другим маленькие яркие вагончики с веселыми детскими лицами в окошечках. Объяснили: дорога действует только в школьные каникулы. Знакомо.

Высокий камень посреди сквера - серый рваный гранит со стесанной серединой; надпись: «На этом месте будет сооружен мемориал жертвам политических репрессий 1920-1950-х годов». Два мужика сидят неподалеку без дела. Тоже не в новинку.

- Когда камень заложили?

- То ли в прошлом году, то ли в позапрошлом.

Я- то, честно говоря, думала, что лет 15 назад: последние годы вкуса к подобному памятованию ни в обществе, ни во власти не наблюдается.

- Раз недавно - значит, ставить собираетесь?

- А мы-то при чем?

- А кто - при чем?

- Ну, начальство ставить, наверно, будет.

- А что, дядя, у тебя, видно, из родни никто тогда не погиб?

- Почему?

Похохатывая, рассказал, как его 80-летняя бабушка получила письмо от давно сгинувшего мужа - датировано оно было 1940 годом.

- Пишет - жив, мол… Ну, архивы ГБ вскрыли - ей и переслали.

И стал объяснять мне сегодняшнее устройство России.

- Мы - вот здесь (обводит рукой бензиновые пятна вокруг себя), а государство - там (неопределенный взмах рукой). Мы от него отдельно.

Второй мужик включился в разговор:

- Этот камень - недавно…

- Значит, ставить памятник все-таки собираетесь?

- Вроде собираются…

- Собираются? Кто-то, значит? Они?

Улыбаются понимающе.

- Как там решат… (Оживившись.) А вот еще (указующий взмах рукой) у нас памятник Гайдаю есть!

Это - раз вы вроде как памятниками интересуетесь.

И все отправляли меня к этому монументу своему земляку-режиссеру («„Бриллиантовая рука“ - помните?»), наперебой объясняя дорогу.

…Сразу после указателя «Чита - 1480 км» поразили совершенно голые березы, обступавшие дорогу с двух сторон. А на дороге ситуация вскоре начала меняться радикально и угрожающе.

Деревня Сиваки. Река Ольга. Пол-четвертого ночи или утра - Магдагачи; на рассвете, тронувшись после короткого сна в машине, увидели, как опасен край дороги - осыпи, легко можно загреметь в глубокий кювет. Вместо шоссе окончательно объявилась грунтовка, ныряющая время от времени круто вниз (мне казалось иногда - перпендикулярно; уверена была, что иного спуска, как кувырком, здесь и быть не может, но как-то съезжали). Сама дорога выпуклая, с поперечными рытвинами. Осыпи по сторонам недвусмысленно демонстрировали, что держать путь в дождь здесь смертельно опасно. К счастью, было сухо. Но все равно - неверное движение руля - и ухнешь так, что костей не соберешь. На самой же «дороге» - либо большие валуны с острым краем, режущие покрышку как масло, либо - мелкие остроконечные камешки, прокалывающие камеру.

Сковородино. Мужик, прокаленный солнцем и обдутый ветрами, порадовал, что еще 600 км такой дороги.

Почему- то все хотелось доехать поскорей до Ерофея Павловича знаменитого.

Пока встречался шиномотаж - заклеили две камеры. Затем самосильно поменяли два колеса. Последние двести километров ехали без запаски, по 10-20 километров в час. На тысячу с лишним километров ни одного дорожного рабочего не увидели.

И в течение двух суток, как только взбирались по этой дороге на высокий перевал - в обе стороны простирался бескрайний горелый лес.

Конечно, слышала и видела по телевизору лесные пожары в Приамурье, но реальное зрелище было пострашней. Немереные тысячи гектаров спаленного леса - высокие голые стволы сосен, и только. Да неужели же никак нельзя было побороть огонь?

И лишь в детской библиотеке в Улан-Удэ узнали мы правду об этом нестихийном бедствии.

- У меня знакомая женщина из района - муж уволился из леспромхоза, - рассказывала заведующая. - Он - лесник, лес любит. Говорит - не могу работать с китайцами: губят все живое без разбору - зайцев, лис; даже гумус (плодородный слой почвы, если кто забыл) срезают и увозят. У них на десять лет вырубка запрещена - вот они наш лес и вывозят.

- Так что вывозят-то? Мы только сгоревший лес видели!

Тут все и открылось.

- Нет - все сгорает, а у сосен только кора обгорает. И к стволам тогда подобраться легко - пилят и вывозят.

- А кто же поджигает?

- Сами и поджигают! У нас все про это знают. Договариваются с чиновниками, поджигают лес, потом продают и делятся.

…Вот к кому у меня нет претензий - это к китайцам. Если наши негодяи так относятся к своей земле и природе - почему же не скупать у негодяев их лес, гумус и что угодно?

Вернемся к нашему конкурсу по русскому языку…

…Итак, вырисовывается следующая гипотеза (пока - гипотеза!). Так называемый пассивный языковой запас («не употребляю, но понимаю») удерживается в памяти в основном до конца школы, а затем значение хранящихся в нем слов начинает стремительно выгорать. Потому что школа оказывается сегодня едва ли не единственной общественной средой, где подросток все время (отнюдь не только на уроках литературы) находится в ауре русской литературной речи - то есть по крайней мере все время ее СЛЫШИТ. За исключением исключений, все учителя-предметники - преподаватели физики, химии, биологии - привычно следят за своей речью, стараются говорить «правильно» и к тому же (опять-таки в общем случае) не впускают в свои нередкие инвективы вульгаризмов.

У меня был семейный опыт наблюдения за речью педагогов с огромным стажем - мои свекровь и свекор преподавали в маленьком сибирском городке по 30 с лишним лет. И Евгения Леонидовна Савицкая (очень близко к прототипу изображенная своим сыном А. П. Чудаковым, в романе-идиллии «Ложится мгла на старые ступени»), учительница химии, просто не могла произнести дурного словца. («Да это когда было! - скажут. - При царе Горохе! Теперь учителя другие!» Не скажите. Что-то осталось.) И наша дочь запомнила на всю жизнь и рассказала впоследствии нам, как в шестилетнем возрасте, войдя однажды в штопор, доводила стиравшую в корыте бабушку требованием: «Дай мыльце, дай мыльце!» И та, выведенная в конце концов из терпения, погналась за внучкой, уже улепетывавшей по двору, и сунула ей в физиономию мыльце со словами: «На, на, возьми и засунь его себе в анальное отверстие!» Более грубого синонима свекровь моя в любом состоянии произнести была не способна.

Школьники слышат литературную речь не только на уроках - на переменах, после уроков, на всяких школьных «мероприятиях». Мелькают в этой речи и пресловутые «невежа» и «невежда» (а может, и символическое в России гайдаровское «отнюдь»: очень многие участники конкурса продемонстрировали знание его значения - в отличие от слова «окоем»). А после школы, как можно было заключить по ответам барнаульских студентов - будущих финансистов (см. в предыдущей статье: «невежа» - это «неряха»), этих слов к ним никто уж и не обращает. Полагают, видно, что шпынять их насчет невежливости и невежества ну никакого нет смысла.

Контекст литературной речи в классах и коридорах школы помогает сохранить на какое-то время живое ощущение тонкостей родного языка - примеров этого немало в работах конкурсантов, причем у шестиклассников, пожалуй, больше, чем у старшеклассников.

Ничуть не хочу сказать, что в коридорах современной школы царит языковая гармония. Разрыв поколений русскоговорящих нарастает там, где не учат наизусть Грибоедова и Крылова - и непонятным становится услышанное от кого-то «а вы, друзья, как ни садитесь…» и сотни других летучих строк, еще недавно общеизвестных. Учителя не могут привыкнуть и к стертости стилистических регистров - десятиклассник спокойно в разговоре с учителем употребляет слово «м…к» - и затем искренне удивляется на замечание: он же не хотел сказать ничего плохого!

И все- таки.

После школы наше юношество сразу обрубает свои связи с языковой средой образованных людей - и замыкается в среде молодежной, говорящей на своем, можно сказать, диалекте. Родители с их хоть трижды литературной речью, транслируемой главным образом в жанре нотаций, им давно не указ. Профессура же, как стало мне казаться после изучения работ студентов, сосредоточена на своем предмете: отчитал «Банковское дело» - и вон из аудитории. А удостовериться, знает ли студент значение слова «истеблишмент», и даже тех, что звучали в лекции, профессору в голову не приходит. И пассивный языковой запас начинает съеживаться не по дням, а по часам.

Зато активный столь же интенсивно расширяется - по большей части за счет слов и словечек, другим слоям общества неведомых.

По всему по этому, видимо, ответы студентов педагогических колледжей - Ачинского и Красноярского - оказались посодержательнее. Многие из них живут в общежитиях при колледжах, да и в целом общения с преподавателями там много больше, чем в российских вузах, поголовно ставших «университетами» и «академиями» (хотя «ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ университет» демонстрирует лингвистический абсурд уже самим названием).

Правда, и там «истеблишмент» с точки зрения второкурсницы Оксаны оказался «изданием». С пояснением - «уже напечатанное».

А недавно в Гатчине в кадетском классе интерната несчастному истеблишменту дана была молодым человеком такая дефиниция: «киллеры по найму в спец. организации».

Но не все так плохо, а многое даже непредсказуемо хорошо.

Проявился вот во время конкурса совершенно неожиданный для меня живой и даже живейший интерес юных душ к словам, которые можно считать редкими.

Вопрос был простой: «Как вы понимаете значение этих слов?» - все они относились исключительно к свойствам личности или характера. Меня навела на этот выбор работа недавно умершего, к сожалению, автора: С. А. Фридман составил интересный Толковый словарь из 5000 слов под названием «Человек. Характер и поведение» (М., 2003).

Вот понимание предложенных слов в ответах студентки Марии Красноярского педагогического колледжа (отделение «Преподавание в начальных классах»):

«Вальяжность - смесь неторопливости, неспешности, лени и чувства собственного достоинства».

Интересны и варианты ее сотоварищей по колледжу: «медлительность, важность (важная медлительность)», «…напускная грациозность, ленивая походка», «…ленивые, вялые и вместе с тем плавные движения, поведение ленивого толстого кота». Такая вот живопись словом. А вот и томские школьницы (у них проводила конкурс сразу после Красноярска, доехав за ночь на машине) подают свой голос: «раскованность», «раскрепощенность», «расслабленность» (а то и сопровожденная пояснением в скобках «неприличная»), «напыщенность, желание человека выделиться». Живое, разнообразное понимание явно редко употребляемого слова - признак свободного владения родным языком.

Вернусь к ответам будущей преподавательницы в начальных классах. «Взбалмошная - холерик, чье поведение обусловлено исключительно эмоциями - яркими.

Вышколенный - выдрессированный в хорошем смысле. Тот, кто воспитан так, что умения перешли в навыки.

Черствый - бездушный, если о душе, высохший - если о хлебе-батоне».

Приведу - не удержусь - и несколько истолкованных Марией советизмов:

«Буржуазный предрассудок - мнение / действие / фраза западного деятеля / страны, входившая в диссонанс с социалистическими идеалами и потому объявленная ошибочной, что зачастую было ошибочным.

Красный уголок - божничка на советский манер.

Социалистическое обязательство - обязательство помогать бесчисленным «братским странам».

Социалистическое соревнование - то же, что и «борьба за урожай» или конкурс сбора металлолома, только глобальнее.

Спекулянт - предприниматель, фарцовщик. Человек, старающийся заработать больше, чем позволяет сделать государство.

Понимали школьники и студенты Сибири и слова велеречие, велеречивость, докучный, заядлый - не самые, согласитесь, ходовые.

Но больше всего меня поразило обилие эквивалентов к слову «взбалмошная». Очень мало кто повторялся в истолковании его значения. Откуда что бралось!

Активная, внезапная.

Баловная. Бесконтрольная. Быстрая.

Веселая. Ветреная. Взбудораженная. Выскочка.

Глупая. Дерзкая. Дикая. Егоза. Забабашенная (?).

Избалованная. Импульсивная.

Капризная. Кипишная (?).

Невоспитанная. Непоседа. Не слушает окружающих.

Обладающая слишком большой активностью. Переменчивая. Подвижная.

Развязная. Размещенная (?). Распущенная.

Своенравная. «Себе на уме». Спонтанная. Сумасшедшая.

Шальная. Шебутная. Шумная.

И это далеко не все.

С особым вкусом девочки истолковывали слово «галантный», и за этим угадывалась явная тоска по галантности.

Аккуратный, замечательно выглядит.

Вежливый, хорошо воспитанный.

Вежливый и обходительный.

Внимательный.

Воспитанный человек с хорошими манерами.

Деликатный.

Знающий этикет и умеющий ухаживать.

Изысканный.

Импозантно, солидно выглядящий.

Интеллигентный.

Культурный.

Манерный, обходительный.

Обходительный, с хорошими манерами.

Представительный.

Элегантный.

И при всем при том большие трудности с ответом на вопрос «Как вы понимаете значение слова „ЛИБЕРАЛ“?»

Красноярский колледж, отделение истории: «человек, спокойно относящийся ко всему» - явно от бытового смысла слова (либерально, мол, к детям относится - не наказывает их), что и подтверждается другими ответами: «покладистый, многое позволяющий» и т. п. Подавляющее большинство и школьников, и студентов оставили возле этого слова пустое место. Тем приятней было встретить толковое пояснение одиннадцатиклассницы Анны из Томского гуманитарного лицея: «Выступает за свободу людей за счет частной собственности; полагает, что свобода человека заканчивается там, где начинается свобода другого человека». Или: «Либерал - человек, свободно высказывающий свои мысли, мнения, поступающий по-своему усмотрению». И вновь - в Красноярском лицее, отделение «Преподавание в начальных классах» (толковые люди собираются преподавать в начальных!): «…Человек, пытающийся изменить порядки без коренных преобразований, без грубости, жестокости». Читаешь и радуешься: интересно все-таки мыслят дети - хотелось бы сказать - свободной России! Но встречаешь и прямые следы обработки юных умов, произведенной в последние годы: подавляющее большинство - во всех городах и весях, где проводился конкурс, - слово «приватизация» трактовали как «присвоение». Не сами они это придумали. И как с такими опорными экономическими и социальными понятиями займутся в недалеком будущем устройством своей и нашей общей жизни?

Советская сексуальная революция (с. с. р.) сорок лет спустя

Четыре сорокалетние дамы, бывшие однокурсницы, встретились после долгой разлуки (спасибо сайту «Одноклассники»!) в респектабельном клубе - такое сейчас происходит сплошь и рядом. Оглядели друг друга, обменялись верительными грамотами возвращенной из небытия приязни, каждая заверила каждую, что та ничуть, нисколечко не изменилась. Разве что глаза стали построже да волосы посветлее. Ну, вес, конечно. Однако в доме зрелой женщины о весах не говорят.

И вот сели Женечка, Верочка, Риточка и Светочка за столик, спросили пепельницу и пива, а Верочкиного йоркширского терьера Ириску посадили под стол и налили ей пивка в блюдце, чтобы не шалила. Как описать вам эту достойнейшую компанию? Жизнь обошлась с ними (да что уж тут таиться - с нами) благосклонно, но благосклонность была порционной, скромной. Фицджеральд не преминул бы заметить, что лица наши даже во время приятной беседы «сохраняли то неуловимо неодобрительное выражение, по которому почти всегда можно распознать образованных дам лет сорока».

А разговор шел между тем о любви - о чем же еще, когда выдался вечер воспоминаний. Захотелось обобщений. Каковы вообще завоевания сексуальной революции 60-70-х годов в мировом, так сказать, масштабе?

Сложился список. Отмена культа девственности. Признание права женщины на оргазм и свою собственную, отличающуюся от мужской, сексуальность. Широкое распространение оральных контрацептивов, позволяющих всякой девице самостоятельно контролировать репродуктивную функцию. Право не просто открыто говорить о своих сексуальных потребностях, но и говорить о них, сохраняя респектабельность. Общественное осуждение эротической культуры, использующей женское тело исключительно и только как объект сексуального желания. Признанное обществом право женщины на аборт, развод, карьеру, безбрачие и, наконец, право родить внебрачного ребенка, подкрепленное «государственным матриархатом», т. е. государственной поддержкой «одиноких рождений». Общественное и государственное признание феминизма как конструктивной силы, способствующей развитию общества. Признание интеллектуальной мощи радикального феминизма, считающего мужчину безусловным врагом женщины, а белого мужчину - угнетателем всех меньшинств Вселенной.

Выглядит очень неплохо. Симпатичная женская революция. Ну а нам-то, нам-то, русским теткам, ровесницам революции, что обломилось от всей этой роскоши?

Мы- то что получили?

Нравственный ландшафт двухтысячных годов несколько, знаете ли, реакционен, на дворе Год семьи, Мосгордума выделяет деньги на целевую программу «Целомудрие до брака» (впрочем, это движение модно и в Америке), над феминизмом принято смеяться, Славик и Димон из Краснодара очкуют купить презервативы в аптеке, - да не приснилась ли нам наша революция?

Не приснилась. Да только нашей никогда и не была.

Вспомним этапы нелегкого пути. Итак, мы родились в революционные годы. Чтобы проникнуться атмосферой конца шестидесятых годов - атмосферой, разумеется, бытовой, семейной, я пролистала подшивку журнала «Работница» за 1969 год и пару сборников того же года из Библиотечки «Известий». Вот письмо председательницы жилищной комиссии Фрунзенского райисполкома: «Трудовые коллективы часто ходатайствуют о предоставлении жилья лицам, лишившимся жилплощади в результате развода. Но не думают о том, что есть их коллективная вина в совершившемся разводе! Ведь коллектив имеет огромные воспитательные возможности!» Несколько старомодно. Известинские «Дела семейные» 70-го года выпуска, бытовая зарисовка: «Никого не желала слушать пожилая невеста… А через два месяца после свадьбы приковыляла вся в слезах». Очень неполиткорректно. Не по-сестрински. На следующей странице, правда, обнаружилось кое-что попрогрессивнее: «Часто приходится слышать - мужчины любят мясо…» Хорошая постановка вопроса - предполагается, что в мясе мужчинам можно и отказать. Хорошая капустная котлета - максимум, на что должен рассчитывать гендерный враг.

Зато цитата из сборника «А счастье так возможно…» меня по-настоящему порадовала. В ней слышится робкая, но чистая феминистическая нота: «Думаю, молодая соперница вообще не может составить достойную конкуренцию. Мужчины нередко воспринимают ее лишь как яркую игрушку на время, стать же истинной спутницей жизни, привлечь к себе мужчину и надолго сохранить с ним взаимопонимание способна, увы, не каждая двадцатилетняя. Разве может она тягаться с той, которая вступает в пятый десяток своей жизни?! Умело пользуясь косметикой, такая женщина способна быть привлекательной для своего мужа, при этом еще и двигаясь вверх по службе, способна вызвать в своих взрослеющих детях добрую зависть». Спасибо тебе, дорогая сестра, написавшая эту давнюю статью. Твой голос из далекого далека, из заповедного года, очень поддержал нас, зрелых женщин, в печали сидящих за столом.

Поистине пропасть лежит меж сексуальной революцией, случившейся, скажем, в Америке, и той же самой революцией в России (Советском Союзе). Обе страны консервативны, обе пережили период яростной холодной войны, взлет охранительного патриотизма, в связи с чем пользовались одними и теми же приемами. Сравните: «В разгар холодной войны стабильность семейной жизни рассматривалась в качестве фактора национальной безопасности. Сексуальная аморальность связывалась с подрывной деятельностью коммунистов, стремящихся разложить американскую молодежь». Автор приведенной цитаты - американский социолог и феминистка Сара Фомински, «Дорога в будущее», 1978 год. «Видеозал посетил, где смотрел эротический фильм. Рядом смеялись подростки. Капитализм их к разврату привел». Поэт С. Литвинов, публиковавшийся под дьвольски остроумным псевдонимом Нахирато Сако; «Крокодил», 1990. № 10. И, тем не менее, разница бесконечно велика. Новые идеи поступали к нам беспорядочно, вот в чем дело. Новые моды и новые вещи появлялись сравнительно быстро, а вот идеологическое обеспечение несколько задерживалось. И когда почтенная традиция «культа невинности» перестала защищать девицу, вышедшую на брачный рынок, женской солидарности никакой у нас и в помине не было. В России-то спокон веков дама даме - далеко не друг. Не было надежной защиты, теплого крыла феминистических идей и ценностей (принятых обществом), под которым мы могли бы укрыться. Мужчина стал безусловным врагом, а женского дружеского плеча не нашлось.

Уже в восьмидесятые годы мы чувствовали, насколько тяжело в таких обстоятельствах следовать заветам революции. В шестьдесят четвертом году феминистка Хелен Браун, сторонница «культуры сингл», произвела на обоих континентах ожидаемый фурор своей книгой «Секс и одинокая девушка». Она советовала еще нашим матушкам: «Есть одно слово, которое девушка может говорить мужчине, и это слово - да. Хорошенькие девушки имеют половые связи и не обязательно от них умирают». И что ж, к восьмидесятым годам ситуация сложилась таким образом, что в слове «да» не было уже никакой радостной (для мужчины) неожиданности и никакой девической смелости, а вот слово «нет» сказать было неимоверно сложно.

Вот у девушки четыре коротких романа. Да. Да. Да. Нет. «А почему нет-то? - вопрошал обиженный, - почему Васе с Петей „да“, а мне „нет“? В чем дело? Вот уж не думал, что ты до такой степени капризная девица. Да не дремучая ли ты? Зря я тебе Джима Моррисона давал слушать (на выбор - зря давал читать Айрис Мердок, Сашу Соколова, святителя Игнатия Брянчанинова)».

Допустим, девушка дипломатично отвечала: «А мне сначала надо полюбить!», и в ответ слышала: «Ты что, рехнулась? Кто тут о любви говорит? Ты торгуешь своим телом!» - «Как торгую?» - «Да, это эмоциональный торг. Ты требуешь от меня заверений и чувств, которых я в данный момент не испытываю!» Неприятный разговор мог затянуться до утра.

А вот у американской девицы за спиной - жесткие лица старших подруг, вся феминная традиция. «Я не готова». Все. В крайнем случае, разговор может сложиться по-другому, но тоже коротко: «Ты, Билл, нарушаешь мое личное пространство, занимаешься эмоциональным насилием, демонстрируешь брутальные порнографические стратегии. Я подам жалобу в студенческий совет!» И старину Билла выносит из девической горницы в мгновение ока. Ибо феминистическая культура вошла в повседневность, и буде девица пожалуется, Билл вполне может с той же скоростью вылететь из университета. А если в суд? О!

Не меньшую беду принесло одинокой советской девушке и в бою добытое заокеанскими сестрами право на оргазм. Лучше б они его не завоевывали, коровы атлантические. Как-нибудь перетоптались бы. Потому что не знаем уж, как там в Америке, а у нас в России право на оргазм оказалось равным обязанности его испытывать.

В иерархии мужских ценностей женский оргазм занял место невинности. Можно не быть невинной, но нельзя быть фригидной. Философия интимной жизни приблизилась к обычаям племен Новой Гвинеи - девушка там пользуется абсолютной добрачной свободой с тем, чтобы прийти к мужу полноценной умелицей. Ну а если ты не можешь предоставить бойфренду (тьфу ты, Господи, - дроле, милому другу, партнеру) ни того, ни другого - чего ж ты тогда по мужикам таскалась? Каждый юнец уже наизусть знает, из каких обязательных элементов состоит редикюльный (от французского слова «смешной») акт, и если девушка спокойна и молчалива, молодой человек бывает недоволен: завернули недоукомплетованной! Обнесли. С восьмидесятых годов прошлого века добрая половина свободных женщин России практикует свой привычный полуночный балаган. Грубо говоря - притворяется. Если уж оргазм стал актом элементарной вежливости по отношению к мужчине - что ж тут поделаешь? Конечно, хорошо, когда он есть! А если нет - не хамить же человеку? Ведь он старается…

А конкурсы красоты? Как мы ошиблись с конкурсами красоты! Ведь и ждали, и рукоплескали, и видели в них приметы государственного смягчения нравов. Нечто революционное. А атлантические наши сестры еще в 69-м году сорвали финал конкурса «Мисс Америка». Ибо налицо отношение к женщине, как к предмету. Улюлюкали, стояли с плакатами «Мисс Америка - прокладка», надели корону на овцу. Мы же, пока заходились от любопытства, обсуждая стати Маши Калининой, упустили наиглавнейший свой козырь - еще в семидесятом году в Советском Союзе был самый большой в мире (на то, разумеется, время) оплачиваемый отпуск по уходу за новорожденными детьми.

Американские феминистки выбрасывали в мусорные баки (на баках крупными, грубыми буквами писали «Свобода!») чулки с кружевными резинками, белье от Agent Provocateur, косметику и часы с кристаллами Сваровски. А мы, трясясь от предвкушения, ждали «наполнения товарного рынка» - то есть дожидались, пока русские челноки из баков все это дело выгребут и привезут красоту в наши палестины. Все, что могли, - все перепутали. Зато живем теперь в самом гламурном городе мира.

- Каждая вторая американка и австралийка отказывается носить кружевное белье, зато имеет в хозяйстве вибратор, - говорит Вера и вздыхает, - для себя живут девочки. А мы красимся, даже когда за газетой на первый этаж спускаемся.

- Ну, знаешь, - говорит Света, - это уже форма защиты. Мне мама рассказывала, что у них во дворе жила такая страшная девочка, что ей родители вешали на грудь котлету на веревочке. Что бы с ней хотя бы собаки играли. Так мне сейчас - либо накраситься, либо котлету повесить. Но ты права, нет в русской бабе умения - для себя. Когда женщины стали свободными, ими стало удобнее пользоваться. Поэтому я запрещаю своей дочери встречаться с молодыми людьми.

- Как, Света, - кричим мы, - ты предаешь идеалы нашей молодости?

- А что же мне делать? Аборты сейчас не в моде.

- И что дочка?

- Пока слушается. Только иной раз взглянет эдак, исподлобья. Такое неприятное лицо у нее становится, - отвечает нам старая подруга Светлана. И вздыхает.

- Еще бы, - по-доброму, по-сестрински отвечает ей Верочка, - помнишь анекдот: «Доктор, а почему у моей дочки глазки выпучены и странная улыбка не сходит с лица? - А вы не пробовали ей косички послабее заплести?»

- Революции делают красивые мальчики и некрасивые девочки, - отвечает ей сметливая Света, - а красивые девочки потом уводят победителей. Я хочу, чтобы моя дочка никогда не работала, жила в загородном доме и рожала белокурых детей. Я ращу консервативную девственницу.

Плохое знание подробностей сексуальной революции опять подводит нашу маленькую компанию - Света растит полноценную революционерку.

В начале 60-х годов в журнале «Америка» была напечатана фотография, обошедшая весь мир. Глянцевый, вполне себе обыкновенный снимок «Перед первым свиданием» неожиданно стал едва ли не государственным символом американского женского счастья, американской мечты «для дам». Перед нами - бытовая сценка. Девушка в пышном платье до колен и туфлях на «гвоздиках» стоит на стуле посреди гостиной. Обстановка комнаты дышит достатком. Вся семья, включая окоченевшую в сладком умилении бабушку, с видимым одобрением смотрит на девицу, на это воплощение сияющей юности. Братишка дет десяти, по виду лощеный скаут (аккуратнейший пробор, белые носки, шорты), корчит прелестной сестре рожу. Очевидно, он покамест не научился справляться с чувственными впечатлениями. Еще молодая, еще элегантная мать в узкой юбке и кофточке с рукавами три четверти, в кокетливейшем фартуке (сама олицетворение всего того, что девушка должна получить в отдаленном результате первого свидания), опускается на одно колено, чтобы проверить, ровен ли подол. На советского читателя журнала «Америка» фотография эта производила впечатление чрезвычайное. Номер долго хранился в семьях, чуть ли не переходя от матери к дочери (мне, по крайней мере, он достался именно таким образом). Нам давали возможность заглянуть в чужое счастье.

Просвещенная шестидесятница, споспешница тихой с. с. р., обыкновенно хранила несколько протестных сувениров - книжку Симоны де Бовуар «Второй пол», томик Бенджамина Спока «Ребенок и уход за ним» и, до кучи, номер «Америки». О, с Симоной на прикроватной тумбочке и доктором Споком под мышкой наши матери чувствовали себя во всеоружии и в спальне, и в детской. Даром что кумиры мало компонуются между собой, хотя вроде бы и тот, и другая «за свободу». И Спок, и Симона - видные участники революции (Спок даже два года тюрьмы было получил за участие в антивоенной демонстрации, да уважили именитого доктора, отменили). И, однако же, он: «Не мешайте детям валяться в грязи, это заменяет им музыку и любовь»; а она: «Беременность и материнство являются негативным опытом для женщины и препятствуют ее освобождению».

Но уж журнал «Америка» - безусловная ценность. Простая женская мечта. А между тем мы имели дело с уходящей натурой. Как и в истории с конкурсами красоты, считали символом освобождения то, в чем заокеанские сестры видели триумф угнетения. Композиция «Перед первым свиданием» была предметом действенной ненависти всех феминисток Америки. Отчасти именно она стала поводом к самым решительным выступлениям. Ибо сексуальная революция 60-70-х годов была не революцией Вудстока и не имела по большому счету никакого отношения к эротическим выкрутасам хипповских менад. Она была революцией домохозяек.

«Каждая женщина из пригородов боролась с этим в одиночку. Продолжая стелить постель, покупать бакалейные товары, кормить детей сэндвичами, лежать ночью рядом с мужем, она боялась спросить себя: „И это все?“»

«И это все?» - страшный вопрос. Главный женский вопрос. Как можно было не затрястись от любопытства, прочтя эти строки, написанные в 1963-м году американской феминисткой Бетти Фридан?

Именно она, предвестница women? s lib, начала свою книгу словами, дышащими свежестью и правдой: «Я стану вашим голосом, пригородные сестры! Послушайте меня, белые домохозяйки среднего класса!»

В книге этой, ставшей подлинным общественным событием, Бетти описала повседневную жизнь американской женщины, у которой «все есть». Есть муж, дом, прелестные ребятишки, машина, бридж и теннис. И эти-то счастливые домохозяйки чувствовали себя глубоко несчастными. «Они хотели большего» - или другого, или еще чего-то. Сколько поэзии в этой тоске пригородных сестер, «желающих странного»!

Бетти окрестила тоску «проблемой, у которой нет имени». Нашла причину - поиски идентичности, конфликт между домашним всевластием и общественным безвластием. Описала главную вражину - рекламного агента, создающего мифологию американского дамского счастья, оратая общественного заговора, цель которого завлечь женщину в дом и не выпустить ее оттуда, навязав ей роль «потребляемого потребителя».

Через четыре года, в 1967-м, когда «мир сошел с ума», первое, что сделали феминистки, - вывалили на газон перед Белым домом грузовик кокетливых домашних фартуков.

Сейчас, через сорок лет после тех событий, результаты революции описываются таким образом - американки вырвались из «клаустрофобного брака», с «принудительным материнством» и «вынужденным целомудрием». А ведь не об этом ли самом «клаустрофобном» браке мечтает для своей дочери наша Света? Не ждет ли Россию лет через двадцать своя собственная, локальная революция домохозяек? Ведь проблема-то была не из придуманных - до сих пор американскую женщину преследует страшный призрак материнского фартука: «В сто раз лучше тяжело работать, чем жить в тяжелом браке». Ну, русские женщины умеют делать и то, и другое одновременно - у нас вот такие получились результаты революции.

Наши результаты - это полный, конечно, проигрыш врагу. По всем позициям. Сара Фомински, женщина-воин, как-то учила меня, как отличать кинематографический продукт, нацеленный на женскую аудиторию, от такового же, рассчитанного на мужскую. «Не смотрите на любовную линию, - говорила она, - не обращайте внимание на торс главного героя. Следите вот за чем: если в фильме женщина хоть раз бьет мужчину в пах, значит, продукт в конечном счете произведен для женской аудитории». Какое ужасное знание - из него следует, что в России нет ни одного фильма, снятого для женщин.

«Никогда, - говорила мне Сара, - не позволяйте себе награждать вашего партнера льстивыми прозвищами. Никаких тигриков, нефритовых корней и прочей мерзости. Можете назвать его сусликом, птенчиком, пестиком, тычинкой. В крайнем случае - угнеталкой. Иначе ваш проигрыш неизбежен». Сестры, включите вечером канал MTV и почитайте частные эсэмэски, помещаемые в бегущей строке. Мы - проиграли. Там одни Тигрики.

Главные герои наших телевизионных сериалов (сериалов для домохозяек!) - белые гетеросексуальные мужчины, по большей части состоящие на военной службе. Нам подсовывают в качестве эротического зрительского приза наших же исконных врагов. Пока мы довольствуемся солдатами, пограничниками, моряками, милиционерами, волкодавами, пока мы вынуждены глазеть на безупречнейшего Александра Невского (типичного брутального самца), американские женщины могут посмотреть «Войну миров» - красивый волнующий фильм, снятый Спилбергом для женщин. В этом фильме мужчина доказывает, что он имеет право совершить женский подвиг - спасти своих детей, а не Вселенную. Даже не спасти - унести, укрыть.

Как вольтеровский Кандид, маленький Том Круз столкнулся с тем, что зло неодолимо, зато за ним остается его маленький садик.

И какой, по вашему мнению, из героев ближе женскому сердцу?

Проиграли, что и говорить, - проиграли!

Мы можем отомстить нашим мужчинам одним-единственным образом: отдать в жены лучшим из них самых консервативных наших сестер - идеальных женщин. Они уже идут к ним - профессиональные красавицы, совершенные девы. Ну, пусть и Нимфы.

Это женщины, которые не воюют - они достаются победителям в качестве приза. Это такая добыча, которая сама ловит добычу. Это те самые семь худых коров, которые сожрут семь тучных, но сами не станут тучнее. Еще бы - на диетах сидят. Они перерабатывают мужчин в счастье и красоту. Они - загадочные. Мужчина завоевывает их, ломится в открытую дверь. Спальня вся в золоте, кровать в жемчугах. Вломился - батюшки светы!

Въехал мужик с перепугу в курную избу. Попал в темное, холодное, пустое, дремучее пространство. Потому что наша красавица - пустая, холодная и темная бабенка. А бывают красавицы - шкатулки, кошелечки, сумочки. А бывают - складские помещения.

Вот только такая нам война и осталась - партизанская. Поглумиться над победителем, пока он не напомнит, как бездарно мы профукали свою сексуальную революцию.

К истории одного окуджавского посвящения

В 1968 году одновременно завершились два противоположно направленных процесса - «сытые бунты» в Западной Европе и бархатная революция - в Восточной. В Париже все закончилось в июне 1968 года, в Чехии и России - в августе. Обе несостоявшиеся революции были реакцией на фиаско великих ожиданий, крах иллюзий второй половины века, самым отдаленным эхом Второй мировой: тогда казалось, что после столь страшного катаклизма мир обязан радикально обновиться, дабы кошмар не повторился. Противостояние Востока и Запада должно исчезнуть; зазор между народом и властью обязан сократиться; во власть неизбежно хлынет новое поколение, которое научится договариваться. Ничего подобного, как мы знаем, не произошло: даже кратковременная конвергенция после смерти Сталина не сняла в действительности ни одной угрозы. А в начале шестидесятых мир опять затрясло: Карбиский кризис, поставивший СССР и США на грань войны; убийство Кеннеди; Вьетнам; несостоявшаяся революция и гибель Че Гевары в Боливии; культурная революция в Китае; ползучая контрреволюция в СССР… Добавьте к этому культурную революцию шестидесятых - упрощенную, но яркую копию великого пришествия авангарда на рубеже веков: Уорхол, конечно, не Пикассо, а Керуак - не Джойс, но сдвиг налицо. Появилась вдобавок массовая культура принципиально нового качества - общий признак оттепелей, их кардинальное отличие от революций: революции пробуждают гениев и порождают шедевры, непонятные массам. Уровень масскульта остается позорно низким. Во время оттепелей резвятся таланты: гениев мало или нет вовсе, но средний уровень масскульта повышается неизмеримо. Героев советской «оттепели» не сравнить с гениями Серебряного века, но те гении собрали бы в лучшем случае зал Политехнического, и то с пустыми местами, а эти читали на стадионах, куда было не пробиться, и созданная ими поэзия для масс была исключительно талантливой, невзирая на все приметы эпохи и компромиссы с нею. Вдобавок рос мощный вал музыкальной культуры, явление принципиально новое: я уж и не знаю, с чем сравнить рок-н-ролл, если подыскивать ему аналог в начале века. Разве что с террором.

Лозунги контркультурной революции шестидесятых были во всем мире примерно одинаковы: долой старье, ввергающее мир в пучину новых бедствий. Пустите к власти новое поколение. Долой эксплуатацию человека человеком, долой начальство, долой устоявшийся строй (во Франции главным лозунгом революции было - «Десяти лет достаточно», то есть де Голлю пора в отставку). Отменить в университетах обязательные курсы. Даешь сорокачасовую рабочую неделю. Ликвидировать разницу между доходами менеджмента и рабочих. Совпадало почти все, кроме главного: лозунги американцев и французов были социалистическими, их герои - Троцкий, Че и Мао. (Пришествие хунвейбинов во власть они рассматривали как торжество молодежной политики, несущей миру новые смыслы; идиотизм, непростительный даже для французского студента, но вот они так думали.) Лозунги восточноевропейской оттепели были прямо противоположными, китайцев там никто не идеализировал, и про Троцкого тоже кое-что понимали. Иными словами, Восток и Запад впервые реально устремились навстречу друг другу: французское студенчество вместе с профсоюзами рвалось в социализм, а чехословацкие и польские коммунисты - вон из социализма, во что-нибудь частнособственническое и куда более бархатное. «Сапожник в Европе бунтует - в князья хочет, а нашим революционерам из князей - в сапожники захотелось?»

Место России в этой ситуации было уникально. Настала пора переставить кое-какие акценты в истории той оттепели - оболганной, а главное, недопонятой. Дело в том, что культурная революция, массовая мода на разбавленный авангард, молодежная «новая волна» и всяческие протесты против мрачного наследия действительно затронули СССР и породили нешуточные брожения. Но если Восток и Запад Европы горячо устремились навстречу друг другу в неосознанной попытке поменяться местами, СССР выбрал иной вектор, отличный от обоих упомянутых: ни троцкистско-маоистская, ни либерально-капиталистическая модель общества тут по-настоящему никого не прельщала. Оттепель шестидесятых потому и породила великое искусство, что вдохновлялась идеей третьего пути - неявно формулируемой надеждой на великую эстетическую революцию, которая снимет все прежние дихотомии, давно навязшие в зубах. При выборе между условным Троцким и условным Западом адекватного ответа нет - только снятие оппозиции как таковой; и советская оттепель была задумана как абстрактный, но масштабный культурно-интеллектуальный проект, равно далекий и от Запада, и от Востока.

Мог ли он состояться?

Мог.

При разговоре о героях оттепели и о ее разгроме обязательно вспоминают тесную дружбу отечественных деятелей культуры с восточноевропейскими идеологами, их любовь к Дубчеку, Шику и Млынаржу, стихи «Танки идут по Праге» и протестные письма, подписанные лучшими из шестидесятников, - но умалчивают о том, что расхождений с Пражской весной у этих шестидесятников было не меньше, а то и больше, чем с французскими хунвейбинами, строившими баррикады под стенами Сорбонны. Советский проект был по-своему интересней и благородней, чем оба этих квазиреволюционных движения - вероятно, потому, что значительней и гуманней была породившая его культура. Собственно, уже и русский авангард начала века, часто называемый «революционным», имел не столько политические, сколько эстетические амбиции; Маяковский желал победы в литературных и художнических спорах, а не насаждения его лирики в школьных хрестоматиях и уж подавно не репрессий для несогласных. Призывы «Стар? Убивать! На пепельницы черепа!» - имеют не большее отношение к реальности, чем его же признание «Я люблю смотреть, как умирают дети». Строго говоря, русский авангард уже хлебнул политики и понимал, чем это кончается. Теперь он исповедовал другую веру - знаменосцем этой веры был Андрей Синявский с его идеей чистого искусства, наиболее внятно сформулированной в статье «Что такое социалистический реализм», а впоследствии в «Прогулках с Пушкиным». Долой прикладное отношение к искусству. Россия - слишком великая и умная страна, чтобы давить ее казарменным социализмом, а ее культуру - соцреализмом. По сути, объединенные крепкой дружбой и проверенным взаимопониманием интеллектуалы и художники шестидесятых мечтали о великой технократии, представленной неомарксистами из числа молодых идеологов, физиками, кующими щит для Родины и открывающими ей новые источники энергии, и поэтами, несущими в массы идеи Прекрасного. Вся эта модель была подробно проработана и с наибольшей полнотой реализована в прозе Стругацких первого периода - от «Полдня» и «Далекой Радуги» до «Попытки к бегству».

Самое удивительное, что физики искренне разделяли эту утопию. Более того - большинство политических текстов Сахарова исходят именно из этой посылки, пусть не всегда явственно прописанной, и дружба Сахарова с Галичем была отнюдь не случайной - что уж говорить о регулярных поездках Вознесенского в Дубну! Героем шестидесятых был гений в ковбойке, списанный с Ландау, который, кстати, общество литераторов едва ли не предпочитал обществу физиков. Споры о физике и лирике, идиотический лозунг «И в космосе нужна ветка сирени!», публицистическая статья Эренбурга «Ответ на одно письмо» (в порядке полемики с инженером Полетаевым, на чьей внучке я был когда-то женат) - никоим образом не пошатнули этого физико-лирического союза: так шла выработка общего языка. После роммовских «Девяти дней одного года» не могла не возникнуть травестийная версия того же персонажа - Шурика, другого героя науки, современного Паганеля; но именно за Шуриком будущее. Вознесенский, которого я, пользуясь случаем, горячо поздравляю с 75-летием, был главным провозвестником этого научно-культурного сближения:

С идеологической стороны все это обеспечивали и прикрывали люди типа Федора Бурлацкого и Лена Карпинского, молодые референты партийных бонз, которые тоже были, между прочим, изрядными прагматиками. И если бы жена Андропова не сошла с ума от страха во время венгерских событий - как знать, может, он и к Праге отнесся бы спокойней, и не было бы никаких танков, и удалось бы спокойно распустить соцлагерь… хотя все это маловероятно. Дело ведь в том, что советский утопический, но вполне (по нашим безумным условиям) осуществимый проект с его интеллократией был погублен именно Прагой, распадом соцлагеря - как перестройка оказалась загублена распадом СССР.

Работая над биографией Окуджавы, я обратил внимание на любопытный момент, прежде, кажется, исследователей не привлекавший. Окуджава впервые опубликовал «Прощание с Варшавой», посвященное Агнешке Осецкой, под названием «Прощание с Польшей» и с двумя строфами, которых в песенном варианте нет. Не перепечатывал он их и в авторских сборниках. Но в «Дне поэзии-66» они наличествуют, и я воспроизведу их. После канонического текста «Сражаться за свободу в свои шестнадцать лет» сначала следовало:

Поначалу мне казалось, что эти две строфы вписаны исключительно для публикации, чтобы сделать стихотворение более проходным: в первоначальном варианте оно не годилось - все знали, что Окуджава дружит с польскими диссидентами (к тому времени многих из них пересажали), существовал и донос насчет его слишком тесного общения с польскими ревизионистами (он опубликован после перестройки, но Окуджава отлично знал, что его «пасут»). Но как раз публикабельности эти строфы не прибавляют, да и не тот человек был Окуджава, чтобы ради опубликования песни (которую и так мог распространить сколь угодно широко, напев на любой дружеский магнитофон) вставлять в стихи строфу, откровенно полемическую по отношению к адресату. Проблема в том, что первое заграничное путешествие (в Польшу и Чехию в августе 1964 года в компании Бориса Балтера, Владимира Огнева и Георгия Владимова) оставило у Окуджавы впечатления двойственные, а то и прямо негативные. В Польше во время встреч с местными артистами и поэтами в клубе при консерватории Dziekanka, а потом в Праге, в ресторане «У Барбары», советским гостям пришлось отвечать на весьма неприятные вопросы. Огнев записывает в дневнике: «Я ничего не понимаю. Мои друзья ждут от нас каких-то революционных действий». Вдобавок на глазах у поэтов парочка в углу предалась оральному сексу, что окончательно вывело из себя фронтовика и пуританина Балтера: «Они хотят совершенно не той свободы! - бушевал он на обратном пути. - Я не верю ни в какую их революцию! У них не свобода, а пародия на то, чего мы хотим - и что сделаем!»

Коммунарская вера «хотим и сделаем» вообще характерна для этого поколения, фронтового и оттепельного, свято уверенного, что все у них в руках: один раз совершили невозможное - почему теперь не сможем? Но примечательно это резкое отторжение: в то время как некоторая часть аудитории самозабвенно фарцует, рассматривает журнал «Чешское фото», воспринимает свободу прежде всего как отказ от советской аскезы, - идеологи советской оттепели мечтают совершенно об ином! И Балтер, и Окуджава, и Вознесенский, и Аксенов - остаются в это время глубоко советскими людьми; мечтается им не столько социализм с человеческим, сколько социализм со сверхчеловеческим лицом.

И этим сверхчеловеком должен стать либо герой-ученый (тут как раз и Гранин с «Иду на грозу», и генерация молодых фантастов с отважными кузнецами будущего), либо герой-поэт (и отсюда «Оза» Вознесенского - манифест этого нового героя, Орфея и Гефеста, поэта и технократа в одном лице). Физики, избалованные госфинансированием и господдержкой, творцы родной оборонки, пока еще считающие эту работу подвигом, а не преступлением, - тоже мечтают о строительстве дивного нового мира, хозяевами которого будут они; и влечет их отнюдь не материальное преуспеяние, которое давно уже стало ровным фоном жизни в закрытых городках и почти не воспринималось как благо. Нет - их влечет «удовлетворение любопытства за государственный счет», как назвал науку неизвестный остряк. Перед ними открываются горизонты столь фантастические, что осмыслить их человеческий разум не в состоянии; вот уж и термояд не за горами (Сахаров-то над ним и работал - еще в пятидесятом), а главное - социальная проблематика в таком обществе снимется. Какое противостояние народа и интеллигенции, когда они уже почти синонимичны, когда у всех поголовное среднее и почти у всех - высшее образование, когда появились уже и новые народные песни - сам феномен КСП об этом свидетельствует наглядно, потому что народом называется тот, кто эти народные песни сочиняет и поет! У СССР есть шанс осуществить величайший прорыв в истории человечества - социальный, технический и культурный; бесклассовое общество создает для него идеальные условия; еще чуть-чуть - и перестанем зависеть от сырья, открыв новые источники энергии; для осуществления этой утопии нужно совсем немногое - ослабить государственный гнет и перестать сажать за инакомыслие, потому что в условиях диктата интеллектуальный расцвет невозможен. Эти скромнейшие требования и выдвигает Сахаров в своей ранней публицистике - в частности, в «Размышлениях о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». И все советские шестидесятники, включая самых радикальных, ничего другого не хотят!

Могло ли это получиться? При определенных обстоятельствах - вполне, да, собственно, уже почти и получилось. От системы требовалась лишь минимальная гибкость, которая бы позволила отказаться от экспансии, от желания затащить весь мир в соцлагерь, распространить на него свои правила; и это требование тоже было реальным, и отряд молодых идеологов готов был обеспечить властям СССР нестыдные формулировки для аккуратной коррекции курса. Дело стоило того - путем отказа от наиболее одиозных советских лозунгов достигалась пролонгация всего проекта, направленного все-таки не на упрощение, а на усложнение и развитие. Однако силы энтропии не дремали, ибо миру, к сожалению, свойственно стремиться к простоте. Этим стремлением и были вызваны два бунта: сытый на Западе и голодный на Востоке.

Будем откровенны наконец: Пражская весна тоже была не особенно монолитна. Дубчек и его единомышленники желали одного (и в этом их поддерживали Форман, Хитилова, Менцель и другие художники), а массы хотели совсем иного, и процесс был не шибко управляем.

Дубчеку мечтался социализм с человеческим лицом - массам хотелось жрать и прилично одеваться. Бить посуду, не спать всю ночь, «выбрать поезд и презирать коней» - то есть навеки предпочесть комфорт романтике. Дубчек отнюдь не мечтал о разрыве с СССР - он был нацелен максимум на выход из Варшавского договора, но массы рвались на Запад и ненавидели советского соседа, который придавил их тяжелым красным боком и навязал несвойственные им правила. Смешались две ипостаси СССР - колонизаторская и цивилизаторская; впоследствии отпадение республик повторило эту же схему. Когда Чехия и Польша отпали от России - это способствовало их самоуважению, но отнюдь не интеллектуальному росту; многие из художников и мыслителей бывшего соцлагеря предупреждали об этом. Что говорить - Пражская весна, сколь бы она ни была прекрасна, как раз и воплощала эти самые силы энтропии, поскольку оказалась губительна для сложной системы: вместе с Прагой прихлопнули и Москву. Оттепельный проект рухнул. Кстати сказать, те же силы простоты - силы по существу антикультурные, отсюда и равнение на Мао - двигали парижский бунт: это отчетливо видно у Бертолуччи в «Мечтателях», когда вырвавшиеся на улицу протестные силы забрасывают камнями комнатных синефилов с их сложными отношениями и не менее сложными спорами. В конце шестидесятых мир стремглав покатился не вперед, а назад, не к новому этапу, а к уже пройденным ошибкам. Кстати, голлисты на выборах в июне 1968 года получили больше голосов, чем имели. И хотя самому де Голлю пришлось год спустя уйти в отставку - дело его не пропало. Что, может быть, и к лучшему для Франции, потому что ничего особенно хорошего Кон-Бендит ей бы не принес.

Советский Союз, разумеется, не имел никакого морального права давить танками Пражскую весну. Но надо помнить о том, что вместе с этой весной он пытался раздавить еще и «свободу бить посуду». На деле же в результате этих истинно слоновьих телодвижений в мировой посудной лавке главной жертвой 20 августа 1968 года оказалась именно советская оттепель. Литераторов нагнули очень быстро - и они, поворчав и поуходив в многомесячные запои, приспособились к существованию в новых обстоятельствах. С учеными оказалось не так просто - Сахаров возглавил духовное сопротивление. К сожалению, Сахаров звал совсем не к тому, что осуществилось на практике, ибо когда в России дождались наконец свободы - эта свобода первым делом уничтожила культуру, а потом науку: сложные системы уязвимы. И в замкнутой теплице советского режима так легко было принять простоту за веяние истинной либеральности, а бунтующее стадо, требующее жвачки, - за новое прекрасное поколение…

В 1968 году, 40 лет назад, случилась, в сущности, очень простая вещь: простота задавила еще одну сложность. Простота эта наступала с двух сторон - с Востока и с Запада. Российские шестидесятники, которых в равной мере не прельщали леваки и праваки, - оказались надломлены навеки, а социалистической системе был нанесен удар, от которого она уже не смогла оправиться. Устояла другая система - та, которая не гонит человека в сверхлюди и гарантирует ему прочное стойло. Впрочем, все это было предсказано еще у Сэлинджера, чей молодой бунтарь вернулся домой, к общечеловеческому. А до него - все было написано у Цветаевой, тоже предсказавшей сытый бунт детей в «Крысолове». С той только разницей, что дети в ее легенде утонули, а реальные детки, бунтовавшие в Париже в мае 1967 года, успешно встроились в истеблишмент и раскаялись в милых заблуждениях молодости.

Мне могут возразить, что советская система и до всякой Пражской весны посадила Синявского и Даниэля, Гинзбурга и Галанскова, ужесточила цензуру… Все так. Но до 1968 года у советской оттепели была надежда на сотрудничество с государством, на постепенный переход от гнета к партнерству, на медленное вытеснение сатрапов интеллектуалами. Сорок лет назад эта иллюзия исчезла, и любое сотрудничество интеллектуала с властью стало выглядеть коллаборационизмом. Хотя некоторые не понимают этого до сих пор.

Шестидесятники - половина их была фронтовиками, а половина младшими братьями фронтовиков, - надолго останутся самым талантливым русским поколением. Нам они преподали четыре замечательных урока.

Первый состоит в том, что всякий бунт - левый или правый - ведет не к свободе, а к радикальному упрощению; свобода нужна только сложным системам и людям, и принимать простоту за нее - опаснейшее, хоть и понятное заблуждение. Шестидесятникам, к счастью, хватило ума это вовремя понять, но сказать об этом вслух они могли лишь крайне осторожно, будучи заложниками ситуации. В целом же «свобода выбрать поезд и презирать коней» раз за разом оборачивается скотством.

Второй урок - в том, что наибольшая эффективность науки и наибольший расцвет искусств достижимы лишь в те короткие промежутки, когда государство их уже спонсирует и защищает, но еще ими не руководит.

Третий же сводится к тому, что из симфонии физиков и лириков, народа и интеллигенции, технократии и власти - ничего, к сожалению, не получается. По крайней мере, здесь. По крайней мере, пока.

Но если к этому не стремиться и об этом не мечтать - не получится совсем ничего. Это четвертый и самый грустный урок.

Тихий индуизм по-московски

На полузаброшенной улочке недалеко от метро «Ботанический сад», на территории автобазы, среди деревьев и гаражей стоит двухэтажный розовый домик. Я зашел в двухэтажный розовый домик и вспомнил молодость. Вспомнил девяностые - лютые, веселые годочки.

Вспомнил полного, с клочковатой бородой японца Секо Асахару. Он был везде - на радио «Маяк», в переполненном «Олимпийском», в телевизоре - в самый прайм-тайм, часов в восемь вечера. Он сидел неподвижно и говорил какие-то духовные банальности с буддистско-йогическим привкусом. Надо отрешить свой ум от движения материального мира. Попробуйте несколько минут поразмышлять о страданиях живых существ. Для истинной медитации необходимо очищение. И так далее. Потом Секо Асахара замолкал, и начиналась Духовная Музыка - простенькие мелодии, сыгранные на синтезаторе. Его скоро повесят по приговору японского суда или уже повесили.

Вспомнил гигантские билборды с рекламой протестант-шоу Билли Грэма, духовника Джорджа Буша-младшего. На билбордах было написано: «Человек, говорящий с людьми». Как заметил один мой друг, нет ничего странного в том, что человек говорит с людьми.На билбордах было написано: «Человек, говорящий с людьми». Как заметил один мой друг, нет ничего странного в том, что человек говорит с людьми. Вот если бы он говорил, допустим, с обезьянами, это был бы повод для изумления. Человек Билли Грэм говорил с людьми, как и Секо Асахара, много дней подряд в набитом под завязку «Олимпийском».

Вспомнил центральные московские книжные магазины, ломившиеся от книг по йоге, индуизму, буддизму, оккультизму, магии, целительству и протчая и протчая. Таких книг и сейчас продается немало, но все это как-то в разы скромнее, неприметнее, в уголке, на задах. А тогда на самых видных местах стояли.

Вспомнил организацию Тантра-сангха, чей лидер Садашивачарья, худой русоволосый паренек, знаток санскрита, получивший официальное тантрическое посвящение в Индии, произносил искрометные лекции, по-настоящему захватывающие и интересные. Его любимым коньком были разговоры о пагубности христианства и о его чуждости русскому народу. Он произносил эти лекции в течение нескольких лет, после чего принял христианство (уж не знаю, какого толка), и на этом деятельность Тантра-сангхи закончилась.

Вспомнил многолюдные шумные шествия кришнаитов по Арбату. Огромные процессии, гирлянды цветов, экстатически подпрыгивающие фигуры, обмотанные шафрановыми одеждами, личности с немного безумными глазами, предлагающие купить огромные тома Свами Прабхупады в невыносимо цветастых обложках. И все это часами, часами, при доброжелательно-насмешливом внимании публики… Вспомнил кафе при кришнаитском храме на «Беговой», где продавалась индийская еда (вкусная) и где всегда было полно народу и, по большей части, это были не кришнаиты.

Вспомнил, как я посвятил несколько лет своей жизни изучению некоей околойогической дисциплины. Занимался этим делом всерьез. Сначала было увлекательно и головокружительно, потом интерес постепенно иссяк, потом наступило похмелье, мучительное отрезвление. Очнулся, пришел в себя. Бросил это дело - без злобы, без обиды, даже без сожаления о «бесцельно прожитых годах». Для чего-то это, наверное, было нужно. Хотя и не очень понятно, для чего.

Обо всем этом я вспомнил, когда вошел в небольшой розовый домик недалеко от метро «Ботанический сад» и провел в этом домике некоторое время. В коридорчике за входной дверью стояло несколько десятков пар обуви. Надо было снять обувь, прежде чем войти во внутренние помещения. Что я и сделал. Рядом стояли два человека. Один - очень полный, наголо бритый, в коричневатой рубашке индийского типа, в светлом дхоти (это такой традиционный индийский заменитель штанов), в носках и тапочках. Другой - чрезвычайно худой, лысый, с тилакой (специальным индуистским знаком) на лбу, завернутый в какое-то подобие белой простыни, в резиновых шлепанцах на босу ногу. Полный выглядел бодро и уверенно, худой - несколько изможденно. Я на короткое время задержался около информационного стенда с анонсами каких-то лекций и концертов. Лекции и концерты меня мало интересовали, мне интересно было послушать, о чем разговаривают полный и изможденный. Изможденный, кажется, говорил о том, что он мог бы нечто преподавать, чему-то кого-то обучать. Он перечислял: бхакти-йога, Шримад-Бхагаватам, ведическая кухня, джапа-медитация, еще что-то в этом духе. В его интонации проскальзывала просительность. Полный уверенно, хотя и несколько уклончиво, отвечал: да, да, хорошо, посмотрим, надо подумать, мы в общем не против, давайте вы все подготовьте подробно, и мы все потом обсудим. Учитель, - сказал полный, - тот, кто утром узнал что-нибудь, а вечером радостно поделился этим с другими. Кажется, все это было вежливой формой отказа. Стоять и подслушивать дальше было не очень удобно, и я пошел в зал, где должна была состояться лекция Патита Павана прабху, в миру - Вячеслава Олеговича Рузова, одного из авторитетных российских кришнаитских учителей и проповедников.

В зале сидело человек тридцать. На полу, на тонких резиновых ковриках. Только две старушки сидели у стены на стульях. Примерно поровну мужчин и женщин, может быть, женщин чуть больше. Довольно много молодых, еще больше - среднего возраста. Пожилых - только две упомянутые старушки на стульях. Одеты разнообразно. По одежде можно было с некоторой осторожностью судить о степени вовлеченности человека в кришнаитскую религиозную практику. Внешний облик присутствующих на лекции варьировался от самой обычной европейской одежды и «цивильных» причесок до сари у женщин и дхоти в сочетании с оранжевыми индийскими рубахами и бритыми головами у мужчин. Я примостился на коврике в дальнем углу, еще раз огляделся вокруг и понял, что я здесь единственный человек с бородой. К счастью, никто не обращал на меня никакого внимания, только одна из старушек пару раз подозрительно покосилась.

На небольшой сцене стояли телевизор (для демонстрации видео), музыкальный центр, микрофон и огромное, обитое коричневатой материей, кресло - не обычное, офисное или домашнее, а специальное ритуальное кресло, даже не знаю, в чем было его принципиальное отличие от «гражданских» кресел, но это отличие было очень явственно. Кресло пустовало, а у микрофона стоял человек по имени Кришна дас в дхоти и оранжевой рубашке. Кришна дас задорно и весело рассказывал различные истории из своего проповеднического опыта. Рассказал об одном кришнаите из Волгограда. Он не боялся заговаривать с незнакомыми людьми о Кришне и был ярким примером смелости и бесстрашия проповедника. Он просто выходил на людное место и приставал к встречным с разговорами о Кришне и преданном служении. Все волгоградские кришнаиты боялись проповедовать, а он не боялся. Более того, он не боялся просить у людей деньги. Не на свои, естественно, нужды, а на преданное служение. В результате за год он насобирал денег на постройку в городе кришнаитского храма. И построил. Как сказал Кришна дас, все волгоградские кришнаиты уже разбежались, кто куда, а храм до сих пор стоит. Еще он рассказывал о том, как переменчивы бывают люди и как не надо на почве своих проповеднических успехов впадать в гордыню, и привел занимательный пример. Однажды Кришна дас вместе с несколькими товарищами приехал проповедовать в Тамбов. Они пошли на самое людное место города - центральный рынок - и стали петь кришнаитские киртаны, аккомпанируя себе на барабанах. Это было довольно громко и шокирующе. Около них быстро собралась толпа. Люди стали подпевать и пританцовывать, выкрикивать «Харе Кришна!», в общем, начался коллективный религиозный экстаз. Так продолжалось часа два или больше. Когда Кришна дас со товарищи прекратили воспевание и собрались уходить, рыночные люди чуть ли не со слезами за глазах умоляли их остаться. Кришна дас преисполнился радости, переходящей в гордыню, - вот, дескать, какой я великий проповедник, проводник божественных энергий Кришны. На следующий день они опять пошли на тот рынок и стали опять петь свои гимны. Опять собралась толпа, в толпе были те же люди, что и вчера, из толпы вышел мужик и сказал: «Ну ты, лысый, чего ты тут орешь, задолбали вы уже, вчера орали тут, работать мешали, и сегодня приперлись, давайте, валите отсюда, а то мы сейчас вам тут устроим харе кришна, мало не покажется», и толпа тоже загудела: пошли отсюда, сектанты хреновы, развелось тут вас, в общем, пришлось ретироваться. Так Кришна исцелил меня от гордыни, сказал в заключение Кришна дас. Присутствующие ответили ему радостными восклицаниями и аплодисментами.

Объявили, что сейчас будут индийские танцы. Ансамбль индийского танца, состоящий из четырех девушек. Девушки занимаются индийскими танцами всего несколько месяцев, поэтому просят не судить их строго. Девушки одеты в сари, на головах у них некое подобие кокошников. Между девушками есть иерархические различия. У самой главной девушки на ступни и ладони нанесен какой-то темно-красный орнамент (по цвету похоже на марганцовку). У остальных девушек - только красный же маникюр и педикюр. Из музыкального центра полилась индийская музыка, и девушки принялись ритуально танцевать. Получалось у них, наверное, хорошо, а может быть, плохо, трудно сказать. По крайней мере, они очень старались. У девушек были очень симпатичные и очень русские лица, и в их индуистских притоптываниях неуловимо присутствовало что-то очень руссконародное.

Танцы закончились, и объявили, что сейчас долгожданный и уважаемый Патита Павана прабху прочитает лекцию о миссии Господа Чайтаньи, то есть о проповеди учения Кришны. В зал вошел тот самый очень полный человек, который разговаривал в коридоре с изможденным худым человеком. Оказывается, это и есть Патита Павана прабху, Вячеслав Олегович Рузов, авторитетный кришнаитский учитель. Вячеслав Олегович сел в огромное ритуальное кресло и, не произнося никаких предварительных слов, пропел длинное песнопение, воспевающее Кришну, Вишну, Господа Чайтанью и Свами Прабхупаду. Голос у него, надо сказать, красивый и сильный. Слушатели подпевали, размахивали руками. Я не подпевал, не размахивал, просто неподвижно сидел. Хотя мог бы и подпеть - слова-то все знакомые.

Потом Вячеслав Олегович поприветствовал слушателей и произнес полуторачасовую лекцию. Она была, без преувеличения, великолепна. Она не содержала каких-то особых практических рекомендаций о том, как надо проповедовать. Показалось, что целью лекции было не научить, а вдохновить. Мне-то это все было относительно по барабану, но чувствовалось, что после такой лекции всем сидящим на ковриках кришнаитам страсть как захочется попроповедовать. Вячеслав Олегович говорил о том, что проповедь должна быть адекватна слушателю. Довольно-таки очевидно, но для аудитории такое напоминание, наверное, было важно. Вячеслав Олегович говорил о том, что проповеднику угрожают две ловушки - сентиментальность и фанатизм. Если вы будете проповедовать сентиментально, над вами будут смеяться. Если вы будете проповедовать фанатично, вы рано или поздно получите в лоб - от тех, кому будете проповедовать. Вячеслав Олегович говорил о том, что надо проповедовать не в одиночку, а с товарищами, в группе. Надо подобрать себе таких товарищей по проповеди, которые будут удерживать вас от говорения глупостей. Как начнете какую-нибудь ерунду нести, товарищи вас должны тихонько в сторонку отодвинуть и начать проповедовать вместо вас, пока у вас глупость из головы не выветрится.

В зал входили и из зала выходили люди. В самый разгар лекции в дверях появилась классическая русская старенькая бабушка в платочке, вместе с маленькой, лет пяти, внучкой. Протиснулись в угол, бабушка устроилась на стуле. Внучка захныкала: бабушка, я пойду погуляю, я погулять хочу! Бабушка оглушительно шептала: сиди! сиди тут! сиди, кому говорят! Пришлось сидеть. Потом все-таки убежала. Другая бабушка, сидевшая на стуле рядом со мной, нагло, не стесняясь, читала газету. Она держала перед собой развернутую газету на вытянутых руках и читала. Что-то такое про оздоровление, здоровое питание. Никто не говорил ей ни слова.

Виктор Олегович сказал, что, когда проповедуешь, надо думать не о том, когда же я пойду домой, а о том, что хорошо бы мне еще подольше попроповедовать. Тут же посмотрел на часы и повернулся к организатору лекции: а кстати, сколько мне еще проповедовать? Все засмеялись. Оказалось, что время уже закончилось. Хорошая, в общем, лекция.

Потом опять были индийские танцы, опять босые девушки в сари и в кокошниках ритуально притоптывали. Из соседней двери доносился вкусный запах риса с куркумой. Я понял, что скоро начнется раздача прасада (пищи, посвященной Кришне), а участвовать в этом для меня было никак не возможно. Пора уходить. Прощайте, Виктор Олегович, прощайте, Кришна дас, прощайте, босые девушки в сари, прощайте, бабушка с газетой про оздоровление, я никогда вас больше не увижу. По крайней мере, мне так кажется.

Хорошая лекция, прекрасный лектор, симпатичные на вид люди, если на их лицах и был налет фанатизма, то очень легкий, не ужасающий. Да и вообще, я еще с тех самых далеких времен сохранил большое уважение к индуизму, к этой невозможно древней, необъятной, величественной традиции. Так что не могу сказать, что я покидал небольшой розовый домик, оттрясая прах со своих ног. Нет, все нормально. Тихий домик на окраине, несколько десятков человек, все тихо и скромно, никаких тебе громогласных многочасовых шествий по Арбату, никаких стадионов и спорткомплексов «Олимпийский», никакого радио «Маяк» и телевизионного прайм-тайма… Движение Сознания Кришны теперь бытует на тихих окраинах, в тихих маленьких домах культуры или вовсе в розовом домике без какой-либо вывески, в тиши автобазы, среди деревьев и гаражей. То же самое произошло с тантристами, иеговистами, раджа-йогинами, последователями Ошо и Шри Ауробиндо, теософами… Они заняли подобающее им место, среди гаражей и деревьев, на окраине. И хорошо.

Когда я в очередной раз приду в церковь на исповедь, я скажу священнику: отец Геннадий, у меня такое дело… я тут был на кришнаитском собрании, на лекции. Мне по работе надо было, делал материал про кришнаитов, и вот, побывал на их собрании. Каюсь, отче. У кришнаитов? А ты ни в каких ритуалах не участвовал? Не поклонялся там всяким этим божествам? Гимны не пел? Да нет, отец Геннадий, что вы, ничего я не делал, просто сидел в сторонке и лекцию слушал, а после лекции ушел. Но все равно, был среди людей, осуществляющих, так сказать, идолослужение. Ну, это ничего. Ты-то сам идолослужению не предавался. Тем более по работе надо было. Это же работа, ничего страшного. Ничего, Бог простит. Накроет епитрахилью, произнесет разрешительную молитву. Целуй Крест, Евангелие. Ну, давай, с Богом, иди, причащайся.

Из истории Триумфов

Когда я впервые увидел «Свободу, ведущую народ» Делакруа, не помню. У меня такое ощущение, что присутствовала она всегда. Красивая женщина с голыми грудями и с ружьем в руке. Мне она нравилась, конечно, хотя и вызывала массу вопросов. Главными были два. Первый - что же это за тетенька у ее ног, в красном платочке, подобострастно отклячившая попу и униженно о чем-то молящая? Эта фигура была мне совсем непонятна. Второй вопрос - почему мертвый молодой человек на переднем плане без штанов, но в рубашке и в одном носке. Так как у всех очень много ружей, то понятно, что идет война и должны быть мертвые, солдаты, конечно, и второй мертвый - солдат вне всякого сомнения, с погонами, но зачем такое странное одеяние у первого? Неужели он так воевать вышел - без штанов, в одном носке?

Наталья Горбаневская: немонотонная речь

Когда в фотохронике какого-то из последних маршей несогласных она увидела транспарант - «1968-2008: за нашу и вашу свободу!», ей, конечно, было очень приятно, хотя, если быть точным, это был не совсем тот лозунг, который она написала на куске ватмана перед демонстрацией на Красной площади в августе 1968 года. «Это была не ошибка, мы прекрасно знали, как звучал классический лозунг польских повстанцев, но я специально написала: „За вашу и нашу свободу!“, - поставила „вашу свободу“ на первое место, потому что в тот момент, когда все только-только случилось, чужая свобода важнее. Все очень просто - без чужой свободы и своей не будет, а если мы поставим свою свободу на первое место, тогда не будет ни своей, ни чужой». Я спросил, чью свободу она поставит на первое место сегодня - нашу или чью-то еще; вопрос казался мне риторическим, и я уже приготовился записывать монолог среднестатистического российского оппозиционера, но вместо этого Горбаневская стала перечислять - «туркменов, узбеков, белорусов, кубинцев, лаосцев, китайцев, вьетнамцев, тибетцев - да много чья свобода нуждается сегодня в защите. Тот же Тибет - он на всех произвел такое впечатление, что все забыли о самом Китае, а ведь там сидят в тюрьмах тысячи китайцев. Кто будет защищать их, если не мы? Или Куба - все радуются, что там разрешили продавать персональные компьютеры, каждый из которых стоит несколько годовых зарплат рядового кубинца, при этом никто не думает о политзаключенных, которые там сидят, - а ведь сроки по 25 лет, как у нас в сталинские времена». Наверное, с такой интонацией правильнее всего декламировать стихотворение про «землю в Гренаде крестьянам отдать»: «Есть Туркмения, где от одного Туркменбаши избавились, а теперь другой там. Кто-то скажет: А, может быть, туркмены такое любят, чего им мешать? Но если русский скажет про туркмена такое, то пусть он будет готов к тому, что и о нем кто-то скажет, что он заслуживает несвободы. Поэтому именно так - за вашу свободу, и только потом за нашу».

Из Советского Союза Наталья Горбаневская уехала через семь с половиной лет после той демонстрации на Красной площади - в декабре 1975 года, как сама говорит, «обыкновенным путем»: израильская виза, полтора месяца в Вене и только потом Париж. Восемнадцать лет на улице Гей-Люссака окнами на ту мостовую, на которой весной шестьдесят восьмого появились первые баррикады. Зимой семьдесят шестого баррикад, разумеется, никаких уже не было, данные соцопросов свидетельствовали о том, что молодежь снова предпочитает в 18-20 лет жить с родителями, а не самостоятельно, левые настроения почти вышли из моды, и Наталья Горбаневская со своим антикоммунизмом чувствовала себя в бывшей столице левого протеста вполне комфортно. «Вы учитывайте, - поясняет она, - что французские коммунисты - это та же КПСС, хоть они и числились еврокоммунистами. Совершенно непрошибаемые люди, мне не очень нравилось с ними разговаривать. Я вообще всегда старалась держаться подальше от коммунистов, хоть они, конечно, и жертвы заблуждения в большинстве своем». И даже на вопрос, стала бы она защищать коммуниста, оказавшегося за решеткой из-за убеждений, она, хоть и ответила утвердительно, но оговорилась: «Но только если его посадили не за антиконституционную деятельность».

То есть не стала бы защищать, чего уж там.

Когда прошлой осенью Наталья Горбаневская и Владимир Буковский проводили совместную презентацию своих книг - «Полдень», «И возвращается ветер» соответственно - Буковский сказал: «Нам бы в те годы интернет! Лет на двадцать раньше советскую власть свергли бы», - и Горбаневская с ним согласна - она активный ЖЖ-юзер, внимательно следит за приключениями активистов либеральных молодежных движений и радуется за них, а когда кто-то говорит об их малочисленности, обижается: «Даже если соберется двести человек, это очень много. Мы о таком только мечтать могли». И вспоминает какого-то своего приятеля, бывшего зека, который во время очередной встречи в «Мемориале» сказал ей: «Сейчас, конечно, со свободой все плохо, с демократией в десять раз хуже, чем со свободой, но почему-то есть ощущение, что все с какой-то точки сдвинулось, стало легче дышать». С этим Горбаневская согласна - как же, в ЖЖ каждый день пишут о каких-нибудь пикетах или акциях протеста. Ей кажется, что вот-вот нечто произойдет, но я считаю иначе. По-моему, оппозиционеры из ЖЖ находятся в такой же ситуации, в какой находились бы советские диссиденты, если бы власти вдруг разрешили легально издавать и продавать в киосках «Хронику текущих событий»: широким массам все равно, зато - иллюзия свободы. Горбаневская перебивает: «Хорошо, представим, что „Хроника“ продается в киосках - даже если тиражом тысяча экземпляров или даже двести. Что это значит? Это значит, что за „Хронику“ никого больше не сажают. Это значит, что „Хронике“ уже не о чем и не о ком писать. Если бы „Хроника“ продавалась в киосках, это была бы уже совсем другая страна».

До такого коварного способа уничтожения «Хроники текущих событий» КГБ, однако, не додумался, предпочитая более консервативные методы. Горбаневская вспоминает, как чекисты вызывали людей, работавших над «Хроникой», и говорили им, что если выйдет очередной номер издания, за решеткой окажется кто-нибудь из диссидентов, не участвовавших в создании «Хроники» - что-то вроде взятия заложников. Накануне выхода двадцать восьмого номера в 1972 году потенциальным заложником оказался Анатолий Якобсон, который незадолго до этого по личным обстоятельствам отказался редактировать «Хронику». Рисковать Якобсоном диссиденты не решились - выпуск бюллетеня прервался на полтора года, при этом «в стол» сделали три номера, которые были представлены западным журналистам на специальной пресс-конференции в мае 1974 года, уже после эмиграции Якобсона. «Он уехал в Израиль, устроился там на работу, преподавал, полюбил Израиль, но у него была просто бешеная ностальгия, он очень тосковал и покончил с собой. Я часто после этого думала, может быть, в лагере ему было бы лучше? Не знаю. Сережа Ковалев, который был за прекращение издания, потом тоже говорил, что мы, может быть, ошиблись. Я не знаю».

В ноябре 1983 года арестовали Юрия Шихановича, и «Хроника» прекратила свое существование - 65-й номер так и не вышел. У Горбаневской была подруга, которая вместе с мужем занималась фотокопированием «Хроники» и других самиздатовских материалов. Через несколько лет, когда Шиханович был уже на свободе, эта подруга встретила его на улице и призналась: «Когда вас посадили, я облегченно вздохнула». «Я тоже облегченно вздохнул, когда меня посадили», - ответил Шиханович.

«Сейчас почему-то принято говорить, что с приходом к власти Андропова диссидентское движение пошло на спад, как будто бы оно само на спад пошло. Не на спад, а удушили его! В конце семидесятых и начале восьмидесятых репрессии были жесточайшие, массу людей забирали по второму разу, а когда тебя забирают по второму разу, тогда и срок больше, и режим уже не строгий, а особый, а когда Андропов генсеком стал, он ввел статью, по которой за нарушения лагерного режима могли не только посадить в ШИЗО, а просто добавляли срок до трех лет, то есть за два или три замечания человек мог поехать по окончании срока не домой, а в другой лагерь, уже к уголовникам. И еще в эти годы стало много смертей в лагерях - не от голодовок, а просто болезни, неоказание медицинской помощи и так далее».

Горбаневская говорит о «временах Андропова», потом спохватывается: «Хотя, конечно, эти времена сразу начались, как только он в КГБ пришел, в шестьдесят седьмом. Психиатрические репрессии, например, начали применяться при Хрущеве, но при Андропове сделались массовыми».

Психиатрические репрессии, или карательная психиатрия, - кому о них еще рассказывать, как не Наталье Горбаневской, одной из самых известных жертв андроповских психушек. Когда в 1977 году в Гонолулу был знаменитый Всемирный психиатрический конгресс, Горбаневская уже жила во Франции, и французские участники конгресса показали ей историю ее болезни, вопреки всем врачебным тайнам обнародованную советской стороной. «Французы меня позвали, и мы вместе с ними все это читали. Знаете, когда анамнез психиатрического заболевания начинается с формулировки: „Не будучи замужем, родила двоих детей“, - это во всех странах смешно. Дальше написано: „Судьба детей ее не интересует“, - это ладно, это может быть их мнением, Бог с ним. Но больше всего я обиделась, когда прочла о себе: „Говорит монотонно“. Знаете, у меня сегодня голос простуженный, но его и сейчас монотонным назвать нельзя, согласитесь. Это вообще последнее, что обо мне можно сказать! Даже когда я стараюсь себя сдерживать, монотонно я говорить не могу. И еще интересный момент. Считается, что шизофрения подавляет либо волю, либо интеллект, либо эмоции. Что подавлено у меня? Интеллект сразу отпадал - книгу написать, „Хронику“ делать - как тут без интеллекта. Воля? Но я работала на нескольких работах, перевела два толстенных тома Истории эстетики Татаркевича, - то есть с волей тоже все в порядке. Остаются эмоции, и вот поэтому в анамнезе написано про детей и про монотонную речь, и ни слова не написано о стихах. Я-то думала, что они меня как раз станут спрашивать - А вы действительно думаете, что вы поэтесса? - и я собиралась скромничать, чтобы мне не пришили манию величия. А стихи, оказывается, противоречили их диагнозу - эмоциональной уплощенности. Уплощенность - это от слова „плоский“».

Своим главным врагом из тех времен Горбаневская называет Даниила Романовича Лунца, на первой психиатрической экспертизе, после демонстрации 1968 года (диагноз тогда был: «Возможность вялотекущей шизофрении не исключена»), он был членом комиссии, а на повторной, через три года - председателем. «Он мне очень активно свой интеллект показывал. На первой экспертизе спросил - а вы Вагнера любите? Я ответила - нет. Он: а кого любите? Я говорю - Моцарта, Шуберта, Прокофьева, а сама думаю, чего это он? Уже когда Валерия Новодворская рассказала мне, что с ней он разговаривал о французской поэзии (она, конечно, таяла от этого), я поняла - это он просто хотел показать, какой он умный». Разговор про композиторов продолжения не имел, зато каждый раз, разговаривая с Горбаневской, Лунц говорил ей: «Вы занимались самиздатом», - и Горбаневская вспоминает, что, произнося слово «самиздат» (а не «клеветнические материалы»), он раздувался от самоуважения«. Когда Горбаневскую судили (»На суде меня не было, потому что мы психи, и суд имел право нас вызывать на заседание, но никогда этим правом не пользовался«), ее адвокат Софья Калистратова (собственно, это рассказ с ее слов) спросила Лунца, каковы симптомы вялотекущей шизофрении, которую Лунц диагностировал Горбаневской после второй экспертизы. Психиатр ответил: «Она страдает такой формой шизофрении, у которой очевидных симптомов нет». Тогда адвокат спросила, почему при отсутствии очевидных симптомов комиссия настаивает на принудительном лечении Горбаневской в больнице не общего, а специального типа. «В спецбольнице стены помогают», - ответил Лунц.

«Он был страшный циник, прожженный совершенно», - говорит Горбаневская и пересказывает очередной разговор с Лунцем - он спрашивал, понимает ли она, что больна, и она отвечала, что понимает (необходимое условие для того, чтобы зафиксировать излечение), а на вопрос о симптомах ничего не могла ответить, но он и не настаивал. «Признать себя больной - это была программа-минимум, я не осудила ни демонстрацию, ни самиздат, но если скажешь, что ты здоров, это почти гарантированная вечная койка. Это же не лагерь, срока нет - сидишь, пока не вылечишься».

Мы разговаривали с Натальей Горбаневской, пока у нее на кухне жарились котлеты. Разумеется, мы заболтались, и после интервью котлеты нам пришлось есть сильно подгоревшими - самой хозяйке, мне, фотографу и моей приятельнице Насте, которая и привела нас к Наталье Горбаневской.

Три года назад Настя, еще школьница, проникшись новостями из оранжевого Киева, взяла пакет с мандаринами и принесла их к подъезду главного офиса ФСБ на Лубянке - берегитесь, мол, революция близится! Девушку увели в здание, какой-то офицер провел с ней долгую профилактическую беседу, потом она написала об этом в ЖЖ и стала, может быть, самой знаменитой из молодых оппозиционных активисток (например, ее портрет вместе с портретами Эдуарда Лимонова и Гарри Каспарова был напечатан в первых агитброшюрах движения «Наши»). Сейчас, три года спустя, она работает во вполне лояльном, почти придворном издательском доме, пишет заметки о потребительском рынке. Из этой биографии диссидента двухтысячных, сравнив ее с биографией Горбаневской, диссидента шестидесятых, вполне можно было бы вывести какую-нибудь мораль, что-то вроде - как сильно изменилась Россия за сорок лет, и так далее. Но любая формулировка насчет изменившейся России, мне кажется, прозвучала бы фальшиво. Россия не изменилась, просто в России теперь нет диссидентов.

Семнадцать суток отчаяния

Приходил Конев Юрий Борисович, слесарь КИПиА. Звал меня:

- Пойдем, Евгения, я почитаю…

Мы садились на скамейку во дворе, перед свежей пашней (огороды сбегают к бежевому заливному лугу с заводями, к реке Лобве, в этом году еще не поднявшейся) - и он доставал распечатку или школьную тетрадь. В стихах Юрия Борисовича - острых, злободневных социальных сатирах - рифмовались «Россия» и «мессия», «Ивдель» и «видел», «спирт-этил» и «обмыл». Он читал тихо, медленно и торжественно.

Доили нас в четыре сиськи,

Сосали вдоволь - как вампир.

Народ стоял, и были мысли:

Зачем пришли мы в этот мир?

- Еще?

- Еще.

Я слушала, думала: откуда слепцы, когда очень даже зрячие и дальнозоркие и ведали, что творили. Вот от какой доброты рабочие всех оправдывают, всех понимают и наделяют злую волю инвалидностью по зрению?

- А почему товарищам не почитаете?

- Не хочу расстраивать. И так на пределе.

Во двор выходили продышаться, как говорят на Урале, «голодующие», - зябли, кутались в куртки, несмотря на жару. Выходила штукатур Галя Габова - 44 килограмма живого веса, а неделю назад было 52, и совершенно прозрачная, невесомая блондинка Света Кроликова несла по склону таз для стирки. Ее шатало. Она приветливо улыбалась и пыталась держать спину. «Может, «Скорую?» - «Нет-нет, сейчас пройдет». Шел двенадцатый день голодовки рабочих Лобвинского биохимического завода в поселке Лобва Новолялинского района Свердловской области.

Голодовка длилась 17 дней - с 28 апреля по 15 мая. Начинали 19 человек, закончили 7. Андрей Абузяров, профсоюзный лидер, три дня голодал с товарищами, потом, по настоянию областного Росхимпрофсоюза, вышел: надо руководить, общаться со СМИ и заниматься распределением тех немногих средств, которые выдавали за февраль. Семеро человек оставались в больнице, четверо долечивались дома, и еще семеро достояли до финала, который трудно назвать безусловной победой, - они получили половину задолженности, а вторую должны получить до 21 мая включительно. Так что еще, может статься, что в день, когда выйдет из типографии этот номер журнала, старшему варщику Михаилу Пацюкову, хозяину частного дома на улице Уральских танкистов, где проходила голодовка, снова придется везти к себе минералку и глюкозу, а мужчинам и женщинам - опять раскладывать матрасы и топить печку с военной звездой на заслонке. Не дай Бог, конечно, - но совсем не исключено.

Лобва - шеститысячный поселок в 320 километрах севернее Екатеринбурга. Отличные дороги, тайга, реки, два предприятия - биохимический (бывший гидролизный) завод и лесокомбинат - смежные производства: гидролизный процесс идет на опилках комбината. В соседнем Североуральске, на шахте с дивным названием «Красная шапочка», тоже недавно голодали («голодовали») - но там требовали, по крайней мере, повышения зарплаты, лобвинские же требовали ее наличия - физических денег за несколько месяцев прошлого года и за несколько месяцев года текущего. (На московского человека должны произвести впечатление суммы многомесячных задолженностей, ради которых все претерпевалось, - от 25 до 72 тысяч, месячные оклады столичного клерка и менеджера средней руки). В таком положении - почти все из 514 сотрудников Лобвинского биохима.

Первый «социальный взрыв» в поселке Лобва прогремел в августе прошлого года, когда завод стоял, а его собственник сидел в СИЗО. Рабочие (тогда их было 700), с апреля не видевшие денег, митинговали, объявляли бессрочную забастовку и собирались перекрывать федеральную трассу на Серов; тогда явилось из Екатеринбурга руководство, объясняло-уговаривало, клялось и божилось, ну а самое главное - обещало, что помирающий биохим будет жить и работать, восстановит лицензию, со всеми расплатится и всем воздаст по справедливости. «У нас нет денег даже на хлеб. Мы хотим, чтобы у нас была возможность просто жить. Если завод закроется, 700 человек останутся без работы, другой в Лобве практически нет», - писали рабочие Уполномоченному по правам человека. Тогда деньги нашел зампред правительства Свердловской области, лицензию вернули в октябре, в ноябре приступили к работе, директора осудили на год условно за невыплату зарплаты - и должны были бы, по идее, начаться новая жизнь и возрождение, но снова пошел ноль, и снова - голодный паек. Бастовать и голодать собирались в феврале, потом в середине апреля, верили всякому уговору, всякому обещанию, 28 апреля начали.

Общее место - рассуждения о «карме», и в новом веке преследующей гулаговские великие стройки; здесь, как и по всему Северному Уралу, была своя зона - Лобвинлаг, один квартал и сейчас называют Спецпоселок, а многие работники ЛБЗ - потомки ссыльных, раскулаченных спецпереселенцев. Гидролизный завод построили в 1944 году - технический спирт поставляли фронту, потом, в мирное время, - оборонке, авиации, фармакологии, завод был, что называется, градообразующим, имел мощную социалку, строил отличные дома, а потом случилось то, что случилось повсеместно - приватизация, скупка акций, в 1995 году завод перешел в руки тогда еще юного олигархического дарования Павла Анатольевича Федулева, или Паштета, как любовно звали его коллеги по бизнесу. И постсоветская биография Лобвинского гидролизного стала развиваться по законам экономического триллера, перед которым отдыхают все «Промзоны» и «Охоты на изюбрей», и одновременно - авантюрного романа.

Про Федулева много писали в начале 2000-х и вспомнили недавно, в апреле этого года, когда полуторагодичное следствие завершилось-таки, ко всеобщему удивлению, судом и приговором в девять лет лишения свободы. Этот приговор называют первым в России обвинительным, вынесенным за рейдерство. Павел Анатольевич, в 90-е годы - лучший промышленник Свердловской области, занимался захватом крупнейших уральских предприятий. Широта интересов - прямо-таки леонардовская: он брал все - от гидролизных заводов (было их в области три, остался один) до Качканарского горно-обогатительного комбината, от Екатеринбургского мясокомбината до легендарного Уралхиммаша; всего в активах Павла Анатольевича до последнего времени числилось около 20 крупных захватов. Федулева судили только по одному эпизоду - захват рынка «Оборонснабсбыта», а если бы прошлись по всем прочим, набралось бы, наверное, не на одно пожизненное. В анамнезе федулевских бизнесов - кровавая каша из конкурентов, схватки с уралмашевскими, дружба с губернатором и война с ним же, поддельные векселя, аресты и освобождения. История эта, впрочем, довольно подробно (хотя и противоречиво) описана, и речь сейчас не о ней - а о людях, попавших под долгое эхо бизнес-войны.

29 апреля «Уралсевергаз» отключил завод (давно работающий только на газе) за долги в 83 млн. рублей. Около 20 миллионов ЛБЗ должен рабочим, плюс давно уже ничего не давал в бюджет. Катастрофу объясняют причинами будто бы объективными: во-первых, с 2006 года, пока Павел Анатольевич томился под кровавой пятой юстиции, завод был захвачен так называемой «косаревской группировкой». «Захватчики поработали - вывозились активы», как сказала коллективу Елена Копытова - молодая женщина в статусе «представитель собственника», а в жизни - супруга (или гражданская супруга, неважно) Павла Анатольевича и мать его двоих детей. (Нормальное дело - вторая волна имущественных переделов: на вотчины ослабевших захватчиков налетают новые захватчики, потом предприятие отбивают, потом опять. Большой индустриальный пинг-понг. Так же, например, захватили Екатеринбургский мясокомбинат - владелице его основного пакета акций, пожилой даме Людгарде Ведровой, по совместительству матери Федулеева, якобы угрожали, и она послушно подписала все что нужно; но теперь большое мясо снова во владениях семьи, и, как говорят рабочие, со счетов обескровленного, подыхающего биохима сняли предпоследние 15 миллионов, чтобы покрыть налоговую дыру на ЕМК. Тяжелые годы настали: в одном месте подлатают - в другом рвется, и так по всей федулевской империи). Тогда ОАО «ЛБЗ» пустили под банкротство, а для получения лицензии, согласно новому закону о государственном регулировании спиртопроизводства, создали ООО «ЛБЗ», и на заводе стали работать два предприятия - «ошка» и «ашка».

За время «захвата» (здесь кавычки, потому что вор у вора шапку украл) было утрачено место на рынке сбыта, пришли на смену спирты более дешевые и не менее качественные, а лобвинский оказался слишком дорогим по себестоимости. В итоге: склад забит спиртом - 8 мая было 28 тысяч декалитров из максимально возможных 32, деньги от его реализации и должны были пойти на выплаты рабочим, но этот спирт никто не берет. И не столько потому, что «рынок отторг», сколько из-за нежелания связываться с зачумленным собственником. Раньше достаточно было продать спирт любому частному лицу, а теперь - террор, распоясавшаяся гебня, ничего святого. Вот под Кушвой задержали КАМАЗ с 12 тоннами техспирта, расфасованными для розницы, сопровождал его менеджер ЛБЗ Ткачук - известный «Юра Мальборо», итог - уголовное дело. Судят членов азербайджанской группировки, занимавшейся розливом лобвинского спирта.

Завод хотели купить архангельские предприниматели, но стали кидать пальцы, в общем - не договорились.

Проблему мог бы решить губернатор Э. Россель, но он сказал с прекрасной категоричностью: не могу вмешиваться в дела собственника.

Как это губернатор не может? А внебюджетные фонды, а губернаторские, а простое экономическое участие? Нет, не может.

Потому что здесь каждый в своей игре.

Голодовка на Лобвинском биохиме исключительно выгодна всем - кроме рабочих.

Выгодна областному правительству, которое готовит закон «О неэффективных собственниках». Лобвинские голодающие - живая иллюстрация: вот еще одно злодеяние этого мерзавца, до каких мук довел людей!

Выгодна, как ни парадоксально, собственнику. Если двести раз прокричать, что единственный способ достать деньги и прекратить самоистязание рабочих - продать спирт со складов, то этому спирту, плюнув на принципы, могли бы директивно найти покупателя.

И только рабочий зажат меж чужими интересами - как между мельничными жерновами.

Из сюжета парадоксальным образом выведены собственники и руководители завода. Это какая-то абстракция, фантом. Попытки узнать, кто же всему голова, завершились странным открытием: заводом руководит сугубо виртуальный директорат. Никто из рабочих в глаза не видел ни девушку Слаутину - директора ООО «ЛБЗ», ни девушку Сычеву - директора ОАО «ЛБЗ», об их назначении сообщалось коллективу по диспетчерской связи. Директоры меняются, как дежурные. Говорят, что одной немногим ли не 24 года, а другой чуть больше, и нет уверенности, что они хоть раз побывали на вверенном им предприятии. Никто из рабочих не знает точно, кто является собственником.

- И все-таки: Федулев - собственник или нет? - спрашиваю я у заместителя директора по общим вопросам Тахира Гаясова.

Гаясов - чуть ли не единственный на заводе не виртуальный управленец. Собственно, все на нем: и долги, и консервация завода, и сбыт оставшейся продукции. Не позавидуешь.

Он не говорит «нет». Он говорит:

- По бумагам вы не найдете никаких подтверждений, что этот завод принадлежит Федулеву.

Отчего бы не найти 700 тысяч рублей для голодающих?

Тахир Михайлович устало произносит то, что всегда говорят руководители предприятий:

- Если мы дадим им деньги, завтра голодать будут не двадцать, а сто человек.

Послушайте, но они голодают.

…Надя Калинкина, девушка модельной внешности, второй год не может защитить диплом в Екатеринбурге.

- Потому что только дорога в два конца, - говорит она, - стоит тысячу. И этой тысячи никогда нет.

У нее ребенок и муж - тоже рабочий завода. Летом Надя подрабатывала продавцом. А в иные месяцы бабушкина пенсия - единственные деньги в семье.

- Что будете делать дальше?

- Уговорю мужа куда-нибудь уехать. Уехать… Уже все равно - куда…

Тамаре Ефтиной завод должен 35 тысяч. Она живет с сыном-одиннадцатиклассником. Мальчику, хочешь не хочешь, надо покупать обувь и одежду, все-таки не дело ходить в рваных ботинках. А это тысяча рублей. Курточка - тоже тысяча… Вот так принесет домой шесть тысяч, заплатит за квартиру, купит сыну ботинки - и остается тысяча рублей на месяц на все про все.

- Клим, говорю ему, да нечем мне тебя кормить. Но сейчас заводских начали бесплатно кормить в школе, это очень большое подспорье. Я-то могу и булку хлеба на неделю растянуть, если постараться…

Спрашиваю про рацион. Тамара объясняет: завтрак - овсянка на воде, обед - тарелка супа из бульонных кубиков, вечером - чай и хлеб с майонезом.

- Иногда я беру самую дешевую колбасу - 80 рублей за кило, да, у нас есть такая, конечно, кот ее не ест, но нам можно.

Светлана Кроликова закончила Уральский политех, по распределению попала в Киргизию, вернулась в родной поселок и стала аппаратчиком ректифицированного спирта - пусть и рабочая должность, но работать на гидролизном было статусно. Она рассказывает про условия труда - сивушные свищи, изношенное оборудование, которое почти полностью вышло из строя, и работать на нем можно только по интуиции, почти вслепую. Светина дочь закончила школу с медалью, мечтает стать переводчиком, но учиться не может, опять-таки - не на что, даже если девочка поступит на бюджетное, ей надо чем-то помогать, сейчас она в колледже в Серове, где учат пока что бесплатно. Пригодится ли в жизни серовский диплом? Но не идти же к маме на завод. У лаборанта Светланы Яско младший сын учится в техникуме, они с мужем - заводские, оба без зарплаты. Завод должен семье 60 тысяч - громадные деньги.

Куда им идти, 40-50-летним людям? На второе в городе предприятие - лесокомбинат? Пошли бы, да там одна работа для женщин: в бассейне стоять с баграми, сортировать плывущие бревна. Работать надо бесперебойно, под открытым небом, в дождь, снег и холод, зарплата - 3-4 тысячи.

- Господи, да почему же они работают?

- А где еще?

И так с каждым: житейские трагедии собираются в одно общее, громадное социальное отчаяние.

Райцентр Новая Ляля теперь куражится, а ранее - завидовал Лобве. Один из сотрудников (не голодавший, но активно сочувствовавший) долго рассказывал про советское бытие Лобвы: про восемь норковых шуб у заводской бухгалтерши, про свой гараж, обитый коврами («некуда девать»), про шопинг в Москве, когда закупались по несколько купе для шмоток-посуды, про свою куртку-аляску, которая в начале 70-х произвела оглушительное впечатление на задроченных москвичей, знать не знавших такой роскоши, и златые цепи на рубеже 80-90-х - везде, везде, понимаете, даже на ногах носили. На завод было не устроиться без знакомства. А уж при Горби - о, как мы цвели! «Лобва была козырной, понимаете? Мы все были козырными». Говорил - облизывался. И хотя его повествование носило неистребимый привкус «охотничьего рассказа», думаю, что не так уж сильно он привирал - следы былой зажиточности, не оглушительной, но прочной, опрятной, и сейчас видны в квартирах лобвинцев. Пролетарские слободы - не бутлегеры и не алкоголики (увольняли мгновенно), здесь нормальный, здоровый климат, порядок, крепкая воля к жизни.

Вечером в Лобве элегическая тишина, на улицах пустынно, ни одного горизонтального тела я не увидела. Нет, Лобва решительно не оправдывает свою репутацию «суррогатной столицы Урала», где, как пишут уральские же журналисты, половина мужского населения деградировала до полной синевы, а половина лежит на кладбище. Совершеннейшее потрясение произвел подъезд одного из домов микрорайона гидролизников. Трехэтажный дом, двенадцать квартир в подъезде, домофона нет, - и стерильная почти чистота, которая не снилась московским домам с их сложной запорной электроникой и круглосуточным видеобдением. Ремонт, судя по краске, был давно, но при этом на краске - ни следа подросткового творчества: ни плевка, ни пятна, ни хотя бы одной, для приличия, обсценности. И хотя мне сказали, что есть и другие подъезды, «типа ваших московских, да», сам факт бездомофонного уюта в рабочем, не итээровском доме говорит о нравах города больше, чем любые отчеты.

Спирт защищают изо всех сил - как любимую деточку. Наш спирт «Экстра» занимал третье место на ВДНХ, никто отродясь им не травился. Столько стадий очистки, что вы, марганцовка, уголь активированный! Всего на несколько пунктов отличается от хлебного, уж поверьте, - а один из горожан, с которым я разговорилась на площади, не выдержал моих скептических вопросов и предложил немедленно, вот прямо сейчас навестить барыгу (40 рублей за ноль-пять) и лично убедиться в качестве-люкс, но мне, признаюсь, не достало отваги. Травились лобвинским «Хелиосом» - было дело: полегли сто человек в Верхней Салде, три летальных случая, у остальных - токсический гепатит, это когда моча малиновая, глаза желтые, исход - как правило, инвалидность, ну так «Хелиос»-то - средство для дезинфекции туберкулезных, извините, помещений, кто же заставлял его жрать? Сто тридцать пять тысяч человек в Свердловской области стоят на учете в наркологических диспансерах как страдающие алкогольной зависимостью, возможно ли проследить за всеми? Впрочем, гидролизники - объективисты, они признают, что похмелье, конечно, тяжелее, чем от водки, но, но, но: в Лобве пьют не больше, чем в других местах, а левым сбытом занимаются не пролетарии.

- Вчера, - печально говорят женщины, - снова вывозили. На машинах без номеров. Их ловят, тут же отпускают… Уходит спирт.

От губернии голодающим были нанесены визиты вежливости - приезжали областной министр промышленности, уполномоченный по правам человека Мерзлякова. Обещали, уговаривали, просили войти в положение. Приезжал депутат Таскаев от ЛДПР и - в лучших традициях корпоративной риторики - продекламировал, что чиновников надо карать рублем, рублем! вычитать из зарплат! лично! с каждого! - и умчался на таком сияющем джипе, что сосед Пацюкова, до сих пор пребывающий в обаянии, страстно уверял меня: то был сам Жириновский. Приезжали представители Партии пенсионеров, они даже собирались заплатить эти 700 тысяч от себя, такое вот вспомоществование, но голодающие удивились и отказались - стремно брать у пенсионеров (и так половина кормится родительскими пенсиями). Приезжал Росхимпрофсоюз с юристом, привезли минералки и денег по три тысячи на брата. Директорат завода не сдвинулся - и, как можно понять, не от душевной черствости, а от бессилия, к тому же праздники - мертвое время, так все неудачно.

Первый раз Тахир Гаясов встретился с работниками 8 мая.

Они сидели в гостиной на матрасах - под саврасовскими грачами в багете, под плакатом «Куда смотрит власть?» - и смотрели на Гаясова и Абузярова как на последнюю в жизни надежду.

Гаясов передал две бумаги - от виртуальной девушки Слаутиной для работников «ошки» и от виртуальной девушки Сычевой - для работников «ашки». Это «гарантийные письма», в которых каждому голодающему обещали выплатить долг до 10 июня сего года. Контроль за выполнением гарантии возлагался почему-то на комиссию из 5 человек, избранную общим собранием для распределения средств (она решает, кому дать - и решает, в общем-то, по совести. При мне комиссия в профкоме делила 66 тысяч рублей - последнее, что поступило на счет завода. Этот хлеб преломили на 16 человек - заплатили за февраль работникам общежития и здравпункта).

Под обещанием стоят натуральные печати и факсимильные подписи директрис.

Тахир Михайлович предлагает принять решение сейчас, немедленно - и выходит на крыльцо. На скамейке сидит женщина средних лет - жена одного из голодающих. Увидев его, она начинает кричать что-то про сволочей и подонков, растащивших завод, она кричит раненым голосом. У нее перехватывает горло. Она плачет.

- Нам пошли на уступки, - торжественно говорит Андрей Абузяров. - Мы добились своей цели. Мы победили.

Он пытается говорить бодрым голосом, но выходит мрачно и натянуто.

Рабочие недоуменно рассматривают письма. Им в самом деле хочется верить, что руководство пошло на уступки. И что они победили. Им, в конце концов, очень хочется есть.

- В чем уступка? - не понимаю я.

- В том, что нам выплатят деньги в течение месяца, а не в течение полугода, - не без раздражения отвечает Андрей.

Да, рабочие согласны подождать до 10 июня и немедленно прекратить голодовку, но эти письма - они как-то так оформлены… то есть никак не оформлены. При чем здесь комиссия? И чем подкреплены эти обещания? То может принудить директора выполнить свое обещание?

Начинается брожение и смута. Здоровая рефлексия берет верх над грубой лоховской разводкой.

- А если снова обманут - то что?

- Возобновим голодовку.

Соглашаться надо сейчас, сию минуту, немедленно! Уважаемые люди - в напряжении, не идут на праздники, не покидают рабочих постов, у них дома, должно быть, плачут дети!

Начинается большой трезвон. Рвутся и подпрыгивают мобильники. Звонит Тахир Михайлович, он, как говорят, уехал домой, в Нижний Тагил (180 км): согласны? не согласны? Без конца звонит Ирина Юрьевна Куропаткина, председатель областного Росхимпрофсоюза. Звонят из районной администрации. Да или нет? Согласны? Прекращено? Расходимся?

А счастье было так возможно! Сценарий, однако, трещит по швам. Рабочие начинают говорить, что нужно какое-то поручительство. Должны быть предусмотрены какие-то санкции на случай невыплат - может быть, пени, штрафы, все надо обсуждать. Да, конечно, и бумага с поручительством - такая же филькина грамота, как и гарантийное письмо, но пусть они хотя бы пообещают! Пусть они скажут: если мы не заплатим - с нами будет то-то и то-то… Надо же хоть во что-то верить, в конце концов.

- Почему бы госпоже Копытовой не поручиться своим личным имуществом, своими активами? - наивно спрашиваю я.

Абузяров смотрит на меня так, словно я сморозила какую-то чудовищную бестактность.

- Это невозможно, - наконец отвечает он.

- Почему?

- А зачем ей это нужно?

Это главный ответ на главный вопрос.

Пока идут дебаты, Куропаткина сообщает в СМИ, что инцидент исчерпан, голодовка приостановлена. Новость летит по стране, как птица, веселится и ликует весь народ. Звонят родственники. На новостных сайтах - победные выдохи: биохим прекратил голодовку. На кухне плачет красавица Надя Калинкина. Мужчины злобно курят. Женщины с ожесточенными лицами тихо говорят: «Нет».

Слесарь Конев читает мне новые стихи. Они называются «Голодомор по зарплате».

Приезжает глава администрации Новолялинского района Наталья Александровна Смагина, блондинка бульдозерного темперамента в джинсах и белых мокасинах. Что за дивная женщина Наталья Александровна! На нас проливается поток пылкой, пышногрудой, цветастой демагогии. По Наталье Александровне выходит, что совести нет ни у кого, у них нет совести, но и у вас, ребята, тоже нет совести, и эта бумага - она, конечно, никакой не документ, но вы все равно получите, и что бороться, конечно, надо, но бороться бесполезно, и вы можете тут сочинять, но вы ничего не сочините, и денег вам, конечно, дадут, но их все равно не дадут, - а главное: девчонки, послушайте! здоровье не вернешь! Попутно Наталья Александровна пролистывает журнал «Русская жизнь», отчитывает меня за то, что мы выходим не на глянцевой бумаге, и сообщает, что все журналы отмывают деньги и что нас не читают в Кремле.

- И так каждый день, а иногда и по два раза, - шепчет одна из голодающих. - Представляете?

До глубокого вечера идут перезвоны - с родными, знакомыми, юристами. Уже за полночь из Нижнего Тагила приезжает Тахир Михайлович, он готов все подписать, но он уже начал отмечать День Победы, и отметил хорошо, и возмущенные женщины кричат, что не будут ничего подписывать с нетрезвым человеком. Всех жалко - и рабочих, и Тахира, и Абузярова, человека администрации, оказавшегося меж двух огней. Девятого мая поселок соберется на праздничный митинг, на нем ни слова не скажут о голодающих, и в домик на Уральских танкистов никто не придет, кроме неизбывной Смагиной с ее саундтреком. Дальше снова молчание и отчаяние, отчаяние и молчание, дело на контроле в Госдуме, дело на контроле в Генпрокуратуре, дело на контроле в Общественной палате - а толку-то что? Их посетит лидер забастовщиков с «Красной шапочки» и посоветует активнее взаимодействовать со СМИ; приедет финансовый директор завода Марина Шубина и сообщит, что у завода появился потенциальный покупатель.

В четверг раздадут часть денег, и семерых голодающих - потерявших по десять процентов веса, родственники развезут по домам, а Света Кроликова скажет мне по телефону, что очень хочет мороженого.

Уезжая, я думаю про сына Людгарды - он, скорее всего, выйдет по условно-досрочному и снова, несмотря на росселевский закон про неэффективных собственников, который, несомненно, будет принят, зацветут-закипят паштетовы не эти, так другие бизнесы, вся советская индустрия Урала ему в подспорье, и пока государственники будут рубиться со взращенными ими олигархами, какие будут щепки лететь, какие люди будут лететь как щепки на Лобвинском лесокомбинате, который - последние новости! - начали распродавать по цехам.

И только одинокий голос слесаря Конева летит над Лобвой:

Адвентисты седьмого дня на огороде

В центре поселка Заокский в Тульской области высится водонапорная башня из красного кирпича. Белым кирпичом на ней выложено «Слава труду!» Однако вокруг самой башни царит полное запустение, и материальное воплощение трудовых подвигов начинается только километрах в двух от этого призыва - на территории Заокского Адвентистского университета.

Идея устроить здесь центр духовной и материальной жизни адвентистов седьмого дня (течения в протестантизме) принадлежит американским пасторам Вильсону, Полсену и Хеферлину. За несколько месяцев до объявления перестройки - в январе 1985 года, они посетили СССР и заручились поддержкой еще всесильных тогда лидеров КПСС. Американские пасторы и их братия вышли на стройплощадку в Заокском 27 января 1987 года.

К 2008 году адвентисты выстроили на своей территории настоящий рай, если сравнивать ее с окрестностями университета. Три огромных административных комплекса - с храмом, учебными классами и аудиториями, общежитием для студентов, общеобразовательной школой, спортивным залом, большой типографией и всем прочим, что позволяет адвентистам жить почти автономно на нескольких гектарах земли. С первых минут пребывания тут приходит ощущение, что попал куда-то на Средний Запад США, чему отчасти способствует не только местная материальная цивилизация, слепленная по англосаксонскому образцу, но и английская речь преподавателей из Америки. Еще они учат студентов ивриту и греческому, но на улицах адвентисты на этих языках между собой не общаются.

Проректор Заокского университета Леонтий Гунько говорит, что учебный процесс в вузе базируется на трех «китах» - богословии, музыке и работе на земле. Именно такое сочетание, по его мнению, гарантирует превращение молодого человека в добропорядочного христианина. «Как минимум семь часов в неделю каждый студент занимается трудом, но вообще желательно бы работать по пять часов в день, сразу после теоретических занятий, - так материал лучше усваивается. Многие следуют этому принципу», - объясняет проректор.

Однако у Адвентистского университета есть и специальная упрощенная учебная программа, гарантирующая создание из россиянина не столько добропорядочного христианина, но добропорядочного крестьянина. В конце 1980-х в СССР приехал американский доктор Джейкоб Миттлайдер. К тому времени он прославился тем, что разработал специально для отсталых стран систему интенсивного огородничества, гарантирующую прокорм семьи из 4-х человек с участка в 150 квадратных метров. До СССР Миттлайдер успел внедрить программу в 32 странах (например, в Верхней Вольте и на Папуа Новой Гвинее). Тут как раз подоспел развал Союза, призрак голода бродил по стране, и 80-летнего американского доктора принимали уже на высшем уровне (например, тогдашний вице-премьер Сосковец), а не только местные адвентисты. В начале 90-х в Заокский на курсы ежемесячно приезжали сотни людей, затем они возвращались домой и внедряли интенсивную технологию овощеводства уже в качестве учителей. Таким образом, через 10-12 лет, как оценивает Леонтий Гунько, по методу Миттлайдера вели огороды сотни тысяч россиян. В 2000-х, с наступлением стабильности, поток учащихся этих курсов упал в несколько раз, и сегодня, как правило, на них поступают те, кто пытается совместить огородничество с определенными этическими принципами.

Юрий Ковченко, инструктор учебного центра имени Миттлайдера, проводит меня сквозь арку с надписью «Наши цветы сделают вашу жизнь ярче, а овощи - намного дольше!» в огуречную теплицу. «Год хорошо начался, с теплого апреля, надеюсь, тонн пятнадцать в этот год соберем. Ангелы нас не забывают!» - он запускает руки в опилки, словно именно оттуда, снизу, а не сверху, идет благодать, позволяющая бить огородные рекорды. В прошлом году с 450 квадратных метров теплицы адвентисты сняли «всего» 11 тысяч 260 килограммов огурцов, то есть по 25 килограммов с квадратного метра, хотя Миттлайдер у себя в Америке с той же площади получал по 50 килограммов. У Ковченко есть объяснение российскому отставанию в таком огородном соревновании: «Конечно, доктор Миттлайдер молился больше моего, да даже всех нас в Заокском вместе взятых! Но ведь еще у него на экспериментальной ферме была чистая, почти стерильная почва! А в России нужно 50 лет, не меньше, землю исправлять!»

Стерильный грунт для овощей - краеугольный камень методики Миттлайдера. Правильнее даже называть его не грунтом, а инертным субстратом - он состоит из опилок и песка в равной пропорции, растения получают питательные вещества из специальной смеси минеральных удобрений, концентрация которых такова, что убивает все всходы сорняков. А чтобы не убить само огородное растение, его высаживают в субстрат только рассадой, когда корни уже не восприимчивы к такой химической атаке. Еще один прием - это узкие, всего в 35-40 сантиметров шириной, грядки, а проходы между ними - в один метр. Ковченко объясняет, что это делается для лучшей освещенности растений, и окрестные «традиционные русские крестьяне» (как он их называет) сначала удивлялись такому транжирству земли. «Но когда увидели кочаны капусты весом полпуда минимум или дыни в пять килограммов, то стали прилежно копировать наш метод. Правда, все у них ограничилось узкими грядами и широкими проходами, а вот землю продолжают портить навозом», - вздыхает инструктор миттлайдеровского центра.

У Ковченко (и вообще у верных миттлайдеровцев) есть простое объяснение, почему в России сельское хозяйство уже почти умерло, да и вообще жизнь никак не наладится. Оказывается, виноваты не две старые российские беды - дураки и дороги, а сорняки и навоз. Навоз провинился не только тем, что содержит в себе семена сорняков, но и тем, что является вместилищем яиц гельминтов и прочих опасных микроорганизмов, а также питательной средой для различных грибков. «Отчего, думаете, в России так популярно брожение умов? Да потому что всю жизнь ели хлеб со спорыньей! С сильнейшим грибком-галлюциногеном!» - говорит Ковченко, густо засыпая грядки смесью минеральных удобрений, словно вытравливая этим актом не только спорынью, но и - символически - брожение умов.

Однако не одними овощами живет добропорядочный крестьянин. С десяток теплиц в Заокском заполнены рассадой цветов. Ее адвентисты сдают московским оптовикам (в том числе и муниципальным организациям, озеленяющим Москву), что приносит сотни тысяч долларов дохода ежегодно. Цветы идут не только на продажу - в теплицах с огурцами или помидорами горшки с цветущими петуниями и геранями висят под потолком («радуют глаз и душу», как говорят местные адвентисты), розарии разбиты вокруг административных корпусов, ими украшают молельный зал и другие помещения.

Юрий Ковченко ведет меня, лавируя между ящиками с рассадой и саженцами роз, приготовленными к отправке в Москву, к одной из девушек, приехавших учиться на добропорядочного крестьянина в Заокский. «Татьяна Киселева, из Рузы», - представляется она, и объясняет свой приезд желанием не только научиться правильно работать с землей (точнее, с субстратом), но и «стать человеком». «Муж у меня массажист в одной спортивной команде России, я домохозяйка. Скучно мне дома одной, а тут, как объяснила мне соседка по подъезду, адвентистка, можно духовно развиться», - говорит она, не отвлекаясь от полива высаженной в грунт рассады капусты. Трудится она пять часов в день, бесплатно, еще два часа занимают теоретические занятия. Насильно в адвентисты никто не тащит (Татьяна называет себя православной), живет, как и все слушатели курсов, в бочке.

Татьяна и Юрий испрашивают разрешение у инструктора отвлечься на какое-то время, чтобы показать мне эти самые бочки. В Заокском из 48 железнодорожных цистерн сделана целая улица - имени Гарвина МакНила, американского пастора и бизнесмена, который и дал деньги на эти «дома»

Ирина, жена Юрия, с гордостью показывает свое жилье. Площадь бочки - пятнадцать квадратных метров, на них умещаются прихожая, душ, туалет, кухня и спальня. «Пусть и маленький дом, зато бесплатно! - говорит Ирина, лучась от счастья. - Да и почти весь день нас нет дома - то на работе, то в храме». Она тоже выращивает овощи и цветы, ее четырехлетняя дочка каждый день до обеда проводит на грядках вместе с родителями, а потом до вечера слушает библейские истории в детском саду. А Татьяна Киселева, поскольку для нее молиться или изучать Библию не обязательно, свободное время тратит в спортзале.

В Заокском адвентисты живут не только в цистернах: студенты - в общежитиях, преподаватели и пасторы - в огромных кирпичных коттеджах ( в основном трехэтажных) со спутниковыми тарелками. Огороды с узкими грядками и стерильным субстратом есть у каждого дома, как и обязательные туи, газоны и подстриженные живые изгороди: на земле тут положено трудиться всем.

Дома адвентистов в Заокском, кстати, можно без ошибки определить именно по спутниковым тарелкам. У местных жителей их нет, зато у большинства есть железные ажурные (нередко кованые) заборы - дар адвентистов, которые, как говорит Леонтий Гунько, таким образом «осуществляют симбиоз». Полезное сожительство заключается не только в бесплатной установке изгородей, но и, например, в разрешении поселковым детям посещать адвентистскую общеобразовательную школу. Из 160 ее учеников примерно 50 - местные дети из Заокского. Несмотря на ежемесячную плату в 1800 рублей, в школу даже существует очередь. «Все дело в качестве преподавания - у нас отличные учителя, что сейчас большая редкость для глубинки, наши выпускники без проблем поступают в лучшие московские вузы. Кстати, в Туле адвентистская гимназия тоже считается лучшим образовательным учреждением города, куда стремятся устроить детей родители, вне зависимости от того, к какой конфессии они принадлежат», - объясняет Леонтий Гунько.

Устраивают адвентисты для местного населения и общественную жизнь, она тоже трудовая. Например, проводят в округе регулярные субботники: убирают мусор вокруг станции «Тарусская», выкашивают опушки, разбивают клумбы - и сегодня вместе с адвентистами на такие мероприятия выходят по 30-40 человек из поселка. От соседства с адвентистами у местных меняется мировоззрение. Роман Валентинович Карпов, заокский житель лет 60-ти, сидит с удочкой у пруда. На собственном примере он объясняет, как происходит переворот в сознании: «Лет десять назад Семен, который котельщик, пришел на пруд рыбу глушить электроудочкой - это когда провода присоединяют к мощным аккумуляторам, а потом их концы - в воду. Много тогда карася всплыло у Семена, а тут как раз американский пастор идет. По-русски пастор плохо говорит, но Семен разобрал, что за такие дела у него руки должны отсохнуть. И дня через три левую часть тела у него парализовало! Сам потом он вроде оклемался, а левая рука с тех пор плетью висит. Может это, конечно, от водки случилось, но с тех пор мужики на пруду не озоруют». Роман Валентинович, словно ставя жирную точку в повествовании, демонстрирует пять карасей в садке, которым, правда, не легче от того, что их поймали на крючок, а не оглушили электротоком. С тех пор Карпов регулярно ходит вместе с адвентистами чистить пруд, хотя пивных бутылок в нем, по признанию рыболова, сейчас уже почти не встречается.

Но, вполне возможно, отсутствие тары в водоеме связано не только с ростом самосознания местных жителей, но и с тем, что в местном супермаркете запрещено продавать спиртное и сигареты. Почти нет в нем и мясных продуктов (я насчитал только два сорта вареной колбасы - хотя адвентисты и не вегетарианцы, но поедание мяса особо не приветствуют). Зато в супермаркете на тех полках, где должны были бы стоять банки с тушенкой или лежать пакеты с пельменями, красуются книжки «От Адама до Авраама» и «Читай и мастери в деревне» с нарисованным на обложке на фоне креста ковбоем с голубем на плече.

Романа Валентиновича в целом устраивает такая жизнь, но на прощание он ворчит: «Я заметил, что от их химии все пчелы передохли. Уже третий год хозяйка сажает самоопыляющиеся огурцы. А они не хрустят солеными! Вы им при случае скажите, вы городской, вас послушают!»

Рядом со зданием, где у адвентистов располагается молельня, снова встречаю Юрия Ковченко, уже, сменившего зеленый комбинезон на костюм. Он спешит на занятия со студентами - объяснять им, как при помощи слова Божьего повышать урожайность. Захожу в зал перед молельней и читаю на информационном стенде, о чем молятся адвентисты в этом году: о защите народа Божьего от проникновения мирского влияния, о миссионерском служении в п. Миротино, об освобождении жителей поселка от власти алкоголя и других пороков, о служении в рамках программы «Вернись домой!». Еще после высадки рассады брокколи в узкие грядки, наполненные опилками с песком, можно пойти на семинар «Как стать людьми, водимыми Духом Святым. Как организовать сотрудничество с Ангелами Божьими». Тут же рядом висят фотографии большого формата, на которых запечатлен американский стоматолог Джон Кешнер, лечащий зубы заокских адвентистов.

Я передаю Ковченко упрекместного жителя Карпова в изничтожении адвентистами местных пчел, на что инструктор сельскохозяйственного факультета парирует: «Человек сам подобие пчелы! А шмелей точно больше стало, потому что скота, который раньше вытаптывал их гнезда на лугах, у местного населения теперь нет!» Дальше Ковченко разъяснять жизнь насекомых не стал, поскольку из молельни хор запел об Иеремии (как не поддержать такое пение?), а московский оптовик Иван Воронцов, приехавший за рассадой петунии ради последующей перепродажи на люблинском рынке «Садовод», искал какие-то буклеты. Отвлекаться сразу на три дела одновременно инструктор уже не мог.

Благополучно отоваривавшийся красочной печатной продукцией в местной типографии Воронцов поделился со мной многолетними наблюдениями за местной жизнью: «Чудаки они, конечно! Но сами живут, и другим жить дают! У меня, например, три павильона под их продукцию на рынке отведены. И хорошо, что сорта у них американские - растения получаются ровные, пышные, как на подбор - только семена не завязывают».

Неусвоенные уроки

Об инфантилизации кинозрелища

Латинский квартал глазами одного актера

Швейцария: смерть как образ жизни