Боевые корабли мира

Санкт-Петербург 2000

На 1–4 страницах обложки даны фотографии броненосца “Цесаревич” во Франции (1-я и 2-я стр). и в Порт-Артуре (3-я и 4-я стр).

Автор выражает благодарность И.Буничу, С.Виноградову, Д.Васильеву, С. Харитонову и А. Ксенократову за предоставленные материалы и фотографии.

Рекомендации ОСО от 27 декабря 1897 г., сформулированные во всеподданнейшем докладе генерал-адмирала Алексея Александровича (1850–1908) 30 января 1898 г., были 23 февраля одобрены императором Николаем II (1868–1918). Во всем полагаясь на Провидение и интеллект своего дяди, он начертал на докладе следующие исполненные оптимизма слова: "Да благословит Господь и да увенчает Он успехом великое дело укрепления родного флота (эти слова подчеркнуты императором) на пользу и славу России!" Ожидания эти, увы, не оправдались.

Ревниво охраняя свою монополию на творчество, МТК не находил нужным поддерживать инициативы некоторых корабельных инженеров по многовариантной проработке поручавшихся им проектов. Не продвигали к прогрессу и перспективному творчеству изредка объявлявшиеся МТК конкурсы на составление проектов по его заданиям, а также разрабатывающиеся по его же заданиям цензовые проекты корабельных инженеров.

С непостижимым равнодушием отнесся МТК и к проектной инициативе, проявленной в апреле 1896 г; Балтийским заводом. Озабоченный своевременной загрузкой работами освободившегося вскоре стапеля в каменном эллинге, завод предложил броненосец "в виде усиленного "Пересвета"". Корабль должен был иметь почти то же вооружение (с добавлением по два орудия калибром 152, 75, 47 и 37 мм). но увеличенную до 20 узлов скорость. Это преимущество в МТК не сочли существенным (хотя маневр скоростного охвата в бою головы колонны противника в тактике был уже известен), увеличенное вооружение корабля в сравнении с "Пересветом" признали более слабым на 10 %.

Вместо многообещавшего скоростного броненосца завод заставили практически заново проектировать третий крейсер серии "Рюрик" (получивший название "Громобой"). Между тем, увеличенный "Пересвет" прямо подсказывал МТК путь разработки целой сетки перспективных проектов с вариациями по скорости и составу вооружения. Это позволило бы во всеоружии подойти к решению надвигавшейся задачи создания полноценного мореходного броненосца. Не сдвинулось дело и в октябре 1897 г., когда Балтийский завод напомнил о том, что предстоявшей весной 1898 г. спуском броненосца "Пересвет" освободится очередной стапель. Завод настаивал на немедленной выдаче (чтобы заблаговременно разработать проект) наряда на постройку нового корабля — или "по готовым чертежам" или с разработкой нового проекта по заданиям управляющего морским министерством.

Лишь с утверждением императором 23 февраля 1898 г. новой программы в структурах Морского министерства началась очень неторопливая раскачка. Шедший во главе прогресса Балтийский завод сделал еще одну попытку подтолкнуть дело. 12 марта 1898 г. председатель правления Балтийского завода контр-адмирал В.М. Лавров уведомил управляющего Морским министерством о том, что при некотором дополнительном напряжении сил и увеличении материальной базы завод мог бы взять на себя постройку целиком трех броненосцев (срок готовности к сдаче в 1901, 1902 и 1903 гг.) и поставку комплектов механизмов для двух броненосцев, предлагаемых к постройке силами петербургского порта (сдача в 1902 и 1903 гг.). Постоянно испытывая на себе гнет и неповоротливость казенных бюрократических порядков, завод, как он это уже делал при экстренной постройке крейсера "Россия" в 1895–1896 гг. (см. книгу автора ""Рюрик" был первым"), напоминал, что названные сроки он сможет выдержать лишь при определенных условиях.

Тем временем на совещании у генерал-адмирала 14 марта 1898 г. было "принципиально решено" (ведомство по-прежнему все еще не спешило) броненосцы, следующие за "Пересветом" и "Ослябей", строить по их типу, с теми же трехвинтовыми машинами, в том же теоретическом чертеже, но с устранением деревянной и медной обшивки и с заменой 254-мм пушек на 305-мм. Разработку такого проекта МТК поручал Балтийскому заводу.

Броненосец “Пересвет”

Уже 24 марта завод представил расчет изменения нагрузки в новом проекте. Но в МТК нашли способ осложнить дело. Не желая, видимо, брать на себя хлопоты по координации ускоренной разработки проекта башен для 305-мм орудий, МТК, ссылаясь на длительность такой работы, убедил генерал-адмирала не спешить с разработкой проекта в том "принципиально" новом виде, как это было одобрено самим великим князем. Так был предрешен проект броненосца "Победа".

Неожиданно ход событий резко ускорился. Это под адмиралтейский шпиц внес смуту и подавил всех своей действительно всесокрушающей американской деловитостью глава известной судостроительной фирмы в Филадельфии Чарльз Крамп. Уже 21 марта 1898 г. его предложения о постройке для русского флота броненосцев, крейсеров и миноносцев были доложены ГМШ генерал-адмиралу. Обсудив ряд вариантов заказа, Крампу решили поручить (письмо ГМШ в МТК от 23 марта) постройку миноносцев и крейсера водоизмещением 6000 т. он же должен был "выработать и представить чертеж нового броненосца, подходящего по типу и размерам к "Пересвету", с 12-дюймовыми орудиями в башнях вместо 10-дюймовых и с двумя машинами вместо трех.

Одновременно Балтийскому заводу предлагали решить, может ли он при замене в проекте броненосца типа "Пересвет" 254-мм артиллерии на 305-мм обеспечить те же сроки постройки, которые назывались ранее в письме председателя правления завода от 12 марта. Все это было похоже на попытки выиграть время для беспрепятственного распределения первых заказов среди иностранных фирм. Для бюрократии такие заказы всегда в силу элементарной материальной заинтересованности оказывались более "удобными", чем на отечественных заводах.

Одновременно Балтийскому заводу поручили приступить к разработке броненосца такого же водоизмещения, но с 305-мм пушками. "Такой же проект броненосца", как говорилось в отношении МТК в ГУКиС от 14 апреля, будет разрабатывать американский заводчик Крамп "по заданию Технического комитета". Что же касается броненосцев, которые будут строиться в Адмиралтействах Петербургского порта, но для них предстояло разработать новый проект, который по утверждении в МТК будет сообщен командиру петербургского порта "для исполнения". Этой работой, как вскоре выяснилось, занимался главный корабельный инженер порта Д.В. Скворцов. Картина складывалась, что и говорить, безрадостная.

И ранее не стесняясь произволом по отношению к формально принадлежавшему казне Балтийскому заводу. Морское министерство на этот раз превзошло себя. Пока завод одновременно вел работу над двумя проектами, Ч. Крамп, пользуясь переданными ему материалами проектов "Пересвета" и "Князя Потемкина-Таврического", и мобилизовав собственный опыт, успел заблаговременно подготовиться и обсудить в МТК свой проект. Это был синтез двух русских проектов, на основе которого в МТК разработали "Программу для проектирования", или техническое задание для составления проекта. В качестве официального задания "Программу" и передали Крампу 24 марта. Характеристики проекта предусматривались следующие. Водоизмещение должно было составлять не более 12 700 т (уже тогда МТК пришлось признать несостоятельность 12 000-тонного задания ОСО 1897 г.), "углубление с килем" не более 26 футов (7,925 м), скорость (в продолжение 12-час. испытания) не менее 18 уз.

Артиллерия должна была состоять из четырех 305-мм (длина ствола 40 калибров) орудий (высота осей орудий носовой башни над ватерлинией не менее 8,23 и) и 12 1512-мм пушек "в отдельных казематиках", 20 75-мм, 20 4-мм, 6 37-мм пушек и 2 десантных калибром 64 мм. Толщина броневого пояса по ГВЛ на протяжении 0.66 ее длины должна была составлять 229 мм. в оконечностях (высотой до броневой палубы) вместе с обшивкой корпуса 64 мм.

Тем временем Балтийский завод, не посвященный в министерские интриги, продолжал добросовестно выполнять полученные задания: дорабатывать проект броненосца с 305-мм пушками и одновременно перекраивал усовершенствованный проект третьего броненосца типа "Пересвет" (будущая "Победа") с 254-мм пушками.

27 марта Управляющий Балтийским заводом С.К. Ратник (1852–1924) представил в МТК четыре проекта, разработанных казалось бы в полном соответствии с начертаниями МТК. Их авторами были главный корабельный инженер завода В.Х. Оффенберг (1856–1916) и работавшие на заводе инженеры К.Я. Аверин, Н.Н. Кутейников (1872–1921), М.В. Шебалин. Отвечая всем требованиям "Программы для проектирования" МТК, проекты предусматривали весьма схожие характеристики: водоизмещение 12 700-13 000 т, скорость 18 уз, вооружение из 4 305/40, 12 152, 18–20 75-мм. 2 64, 18–20 47-мм и 6 37-мм орудий. Не теряя времени управляющий Балтийским заводом в тот же день материалы проектов с резолюцией П.П.Тыртова передал председателю МТК.

Очень неторопливо, со скрипом и скрежетом, со сбоями и остановками продолжала крутиться неповоротливая машина министерской бюрократии. События, одно другого неожиданнее, то. и дело вмешивались в ход этой машины. О четырех проектах Балтийского завода вспомнили почему-то только 8 июня, когда управляющего заводом пригласили на их обсуждение 9 июня к двум часам дня в кабинет председателя МТК. Проекты будто бы были уже рассмотрены (но почему-то без участия завода) накануне генерал-адмиралом и теперь речь собирались вести о предполагаемых в них изменениях. Настораживать могли и невнятность информации, и третьестепенный способ ее передачи на завод. Но никто и предполагать не мог, какой сюрприз был подготовлен для завода на другом берегу Невы.

Печальна и безрадостна участь историка, который в отличие от популярных романистов и "всезнающих" критиков лишен права по собственному произволу распоряжаться судьбами своих героев. Обязанный во всем строго придерживаться лишь фактов, он то и дело останавливается перед черными дырами и белыми пятнами, которые скрывают мотивы поведения поступков разной величины действующих лиц. И лишь немногое можно почерпнуть из писем и мемуаров участников событий.

Так, о странностях контрактной практики в пору 25-летнего управления флотом его "Главного начальника" великого князя Алексея Александровича, могли бы в свое время рассказать его ближайшие сподвижники и приближенные И.А. Шестаков Б.И. Алексеев (1843–1917), A.M. Абаза. Все они, без сомнения, были близко знакомы с тем "французским следом", который сопровождал государственную деятельность его высочества — от парижских кафе-шантанов до заказов крейсеров "Адмирал Корнилов", "Светлана", "Баян", серийных и одиночных миноносцев. Не без участия A.M. Абаза, более 20 лет несшего многотрудные обязанности адъютанта его высочества (а с 1902 г. состоявшего еще и в свите его величества), произошло и очередное явление в отечественное судостроение "французского следа", с ним теперь и должен был столкнуться и Балтийский завод.

Мысль об этом не могла не явиться в уме С.К. Ратника, когда встретившись 9 июня с председателем МТК, он узнал о новом уже совершенно фантастическом повороте дела о проектировании и заказах броненосцев новой программы. Оказывалось, что пока завод терпеливо ожидал рассмотрения представленных им (по заданию министерства) проектов, в МТК уже успели вынести решение в пользу невесть откуда взявшегося постороннего проекта, ни разу нигде не упоминавшегося и даже с проектом Ч. Крампа никак не связанного. Он, видите ли, был получен при письме от 26 мая на имя председателя МТК за подписью директора французской верфи "Форж и Шантье де ля Медитеранне" Амабля Лаганя.

Проект, как выяснилось, был составлен в полном соответствии с министерской "Программой для проектирования". Где и как фирма могла эту Программу получить, разъясняет история заказа крейсера "Баян", в котором роль деятельного посредника с 1896 г. играл все тот же вездесущий A.M. Абаза. И вряд ли он мог действовать тут без согласия "его высочества". Знал ли тогда об этом секрете ведомства Балтийский завод, каким путем попало письмо А. Лаганя в министерство — сведения об этом в истории не встречается. Известно другое: французский проект произвел в министерстве столь неотразимо сказочное действие, что уже 2 июня 1898 г. журналом за № 62 МТК поспешил его полностью одобрить. В журнале говорилось, "что по всем почти пунктам г. Лагань может проектировать подробные чертежи броненосца в 12900 т водоизмещением в согласии с вышеупомянутой Программой".

Как "удовлетворяющие в общих чертах Программе технического комитета" чертежи одобрялись для руководства при разработке окончательных чертежей, подробных спецификаций и всех необходимых вычислений. Какое-либо сравнение с аналогами в отечественном и иностранном флотах в журнале не приводилось. Не было и сопоставления с так и оставшимся нерассмотренным проектом Балтийского завода (четыре варианта), проектом, разработанным С.-Петербургским портом или уже одобренным проектом Ч. Крампа.

Со столь же сказочной быстротой продолжалось и последующее продвижение французского проекта по министерским инстанциям. Уже 6 июня на журнале № 62 появилась многозначительная резолюция временно управляющего морским министерством вице-адмирала Ф.К. Авелана (1839–1916), который в 1896–1903 г. занимал должность начальника ГМШ, а в 1905 г. был произведен из вице-адмиралов в адмиралы. Резолюция гласила: "Его высочество одобрил этот проект и приказал заказать постройку этого броненосца теперь же обществу "Forges et Chantiers de la Mediterranie" в Тулоне и выговорить в контракте доставление детальных чертежей его по корпусу и механизмам для постройки таких же типов в наших Адмиралтействах". Замечательно, что и здесь о проектах Балтийского завода и С.-Петербургского порта не упоминается, отчего приходится думать, что они великим князем, может быть даже и не рассматривались.

Между тем в собрании подлинных журналов МТК в коллекции РГА ВМФ в виде приложения к журналу № 62 сохранилась безгласная (о ней в журнале не упоминается) и составленная, видимо постфактум таблица характеристик шести проектов броненосцев. В ней были представлены два проекта Балтийского завода, один "инженера Скворцова", один "инженера Лаганя" и два — Ч. Крампа ("по письму и по контвакту"). Сводка имела вполне современный вид портативного демонстрационного планшета. Большой формат (с разворотом), каллиграфический подчерк писаря высшей квалификации, надпись на титульной стороне "Сравнительная таблица главных элементов проекта броненосца по новой одобренной программе" говорят о том,"что планшет готовился для доклада генерал-адмиралу, а может быть и императору.

Отсутствие каких-либо упоминаний об этом планшете заставляет предполагать два пути его движения. Он и вправду (как об этом 9 июня сообщили начальнику Балтийского завода) мог быть рассмотрен в присутствии генерал-адмирала (но обсуждение происходило келейно без протокола, может быть уже после утверждения журнала). А возможно планшет был сразу отложен в сторону без рассмотрения, как не отвечающий "видам", сложившимся в голове его высочества.

Сходу отвергнутый планшет мог сохраниться в виде одной весьма похвальной бюрократической традиции: неукоснительного приобщения к делам всех сопутствующих документов, включая и листы, как сегодня сказали бы, "разговорной бумаги", с невнятными подчас эскизами или набросками. Мотивом мог быть и возможный внутренний протест кого-либо из членов МТК, желавшего сохранить для истории объективную картину обстановки заказа броненосца во Франции.

Броненосец “Ретвизан”

Выбором великого князя перечеркивался весь труд огромной предшествовавшей проектной работы Балтийского завода и С.-Петербургского порта. Не оставалось надежд и на реализацию опыта "Пересвета", "Ретвизана" и "Князя Потемкина-Таврического". Потери от перечеркивания этого опыта были неисчислимы. Судостроение лишалось возможности применить множество отработанных и проверенных в отечественной практике проектных, конструктивных и технологических решений. Вместо этих очевидных преимуществ постройка и обслуживание новых кораблей осложнялась применением новых незнакомых, непривычных и не всегда оптимальных (подчас до нелепости усложненных и неоправданных) деталей, узлов, механизмов. В такой консервативной отрасли производства, как судостроение, это имело особое значение. Повышался риск аварий и повреждений. Снижение по этим причинам надежности техники и удобств обслуживания в конечном счете ухудшали боевую эффективность корабля.

Пойдя ради великокняжеских амбиций на риск сооружения значительно более сложных кораблей (чего стоили один лишь завал бортов и изощренная форма бортов с размещением множества с трудом размещавшихся башен) по французскому образцу, министерство ощутимо увеличивало трудоемкость постройки. Тем самым увеличивались риск удорожания и задержки готовности кораблей. Но великому князю, никогда не затруднявшему себя сколько-либо внимательным рассмотрением проектов, не было дела до такой, например, тонкости, как многократное усложнение общего расположения корабля из-за строгой привязки к башням всех сопутствующих приводов, механизмов, элеваторов и погребов. Инженеров об этом не спрашивали. Все были охвачены одним стремлением — угодить его высочеству. Так в очередной раз дало себя знать вредоносное обыкновение сажать во главе ответственных ведомств мало что в них понимавших великих князей. Как заметил академик А.Н. Крылов (1863–1945): "припомнит строптивость, да из наградного списка и вычеркнет".

Помимо загромождения и без того затесненных помещений, восемь башен, представляя собой сложнейшие, практически автономные машины, врезались внутрь корпуса корабля до трюмов и требовали особенно точной обработки их подшипниковых погонов для установки орудий и обеспечения их горизонтального наведения, а также согласования установки подачной трубы и вех механизмов с броней и корпусом. Явно непростительной роскошью было размещение в башнях всех 152-мм орудий. Неизмеримо осложнявшие постройку и обслуживание этих орудий, в большинстве игравших в бою вспомогательную роль, башни не обнаружили заметных преимуществ в сравнении с казематными установками.

Война выявила такие фатальные недостатки, как заклинивание (из-за непродуманных конструкций) мамеринцев и массовое отравление прислуги газами от сгорания пороха при каждом выстреле. Люди теряли сознание, их приходилось выводить из башни или менять прислугу. О меткой и частой стрельбе говорить в таких условиях не приходилось. Вряд ли, конечно, все эти изъяны, выявившиеся лишь в ходе войны, можно было предвидеть при обсуждении проекта инженера Лаганя. Обсуждения по существу не было. Инженеры с проектом знакомы не были, да их мнения никто и не спрашивал. Все решалось на уровне высших чинов МТК, которые хорошо знали, что с князем лучше не спорить.

Слов нет, проект французской фирмы имел и ряд существенных достоинств. Он наиболее полно воплощал систему рационального конструирования корпусов и броневой защиты, предложенную видным французским инженером Э. Бертеном. Но и в ней, как выяснилось уже при постройке кораблей в России, был изъян, вызванный не оправдавшейся попыткой пооригинальнее оформить узел примыкания скоса броневой палубы к внутренней броневой переборке. Эта броневая переборка была единственным непреложно новым явлением в конструкции корабля. Все остальные примененные А. Лаганем принципы конструирования в той или иной мере были знакомы русским инженерам. И "Цесаревич", как вскоре назвали броненосец по проекту А. Лаганя, не обнаружил впоследствии каких-либо существенных преимуществ в сравнении с также попадавшими в аварии или имевшими боевые повреждения броненосцами классов "Князь Потемкин-Таврический", "Пересвет" и "Ретвизан".

По странностям европейской географии и капризу истории, отдавших во владение Франции обширной протяженности средиземноморское побережье, верфь фирмы "Форж и Шантье" располагалась в одном из таких благословенных уголков природы. Здесь под ласковым почти субтропическим небом и ближайшем соседстве со знаменитыми курортами французской Ривьеры в городке Ла-Сейн близ Тулона в продолжение 5 с лишним лет совершалось таинство рождения головного корабля самой большой в русском флоте серии эскадренных броненосцев. И все это время — с 26 мая 1898 г. до конца 1903 г. — отсюда в Петербург и обратно не прекращались два встречных потока самой разнообразной частной и служебной документации — от писем и донесений до контрактов, смет, чертежей, технических условий, спецификаций и банковских авизо, связанных с постройкой для России этого корабля. В итоге сложнейшего взаимодействия всех этих документов формировался проект корабля и совершалось его воплощение в сталь корпуса, броню бортов и башен, в машины и пушки.

Из всех углов Франции — от Пиренеев до бельгийской границы — стекались в Ла-Сейн неисчислимое множество самых разных предметов контрагентских поставок — от листовой стали и броневого литья до котельных агрегатов и холодильных установок. Часть вооружения (пушки и минные аппараты) и снабжения доставлялись из России. И все они, пройдя нужную обработку, монтаж и сборку, занимали свое отведенное им по проекту место и назначение, все они в сборе и создавали то неизъяснимое чудо инженерной мысли, которое носило название боевой корабль. "Цесаревич" — так в январе 1899 г. (одновременно с "Ретвизаном" и "Победой") был назван заказанный во Франции корабль. Он безусловно был продуктом совместного труда французских и русских специалистов.

Обширный перечень проектных изменений МТК предложил уже при первом рассмотрении проекта 2 июня 1898 г., когда начальники всех отделов (инспекторы по специализациям) МТК согласовали представленный фирмой проект предварительной спецификации. Безоговорочно приняв, согласно великокняжеской воле, собственно конструктивный тип корабля, специалисты пожелали прежде всего гарантировать его боевую остойчивость. Для этого метацентрическую высоту предлагалось увеличить по крайней мере до 1,29 м. Не соответствовавшую уровню мирового прогресса, но все еще примявшуюся во французском флоте броню Гарвея (её Лагань предусматривал и в своем проекте) следовало заменить на более прочную, выделанную по способу Круппа.

При состоявшемся 6 июля в МТК утверждении контракта опыт чрезмерно поспешной инициативы В.П. Верховского (при заказе "Ретвизана" и "Варяга") был частично учтен. Но здесь (возможно, не без великокняжеского вмешательства) допустили необъяснимую снисходительность. Заявленный фирмой непомерно большой 48-месячный срок постройки был сокращен, но не до 30 месяцев, как это предусматривалось для строившегося в Америке "Ретвизана", а только до 46 месяцев. Тем самым фактически признавалось, что чисто башенный броненосец А. Лаганя по трудоемкости не менее чем в 1,5 раза превосходит броненосцы башенно-казематного типа. С учетом же привходящих обстоятельств освоения в России незнакомого типа различие в трудоемкости грозило быть еще более удручающим. Эти потери не могли компенсировать внешне строгие, а по существу декларативные, касавшиеся лишь одного "Цесаревича" штрафные санкций.

В контракте» подписанном 8 июля. 1898 г., стоимостью 30280 тыс. фр. несоблюдение сроков готовности корабля и спецификационных требований собирались карать следующим образом. Штраф за недостижение 18-уз скорости исчислялся за каждую очередную десятую долю узла. При скорости между 18 и 17,5 уз шаг нарастания составлял 10 тыс. франков, при скорости 17,5 до 17 уз — 50 тыс. франков, при скорости от 16,5 до 16 уз фирма уплачивала (или корабль становился дешевле) 400 тыс. франков. Переуглубление свыше предельной спецификационной осадки 7,93 м на 2, 4, 6, 8 или 10 см сопровождалось штрафом в 5, 50, 100, 150 или 200000 франков. За переуглубление на 12, 14. 16, 18 или 20 см штраф составлял 250, 300, 350, 400 или 450000 франков. 20 см превышение осадки, а также недостижение 1,29 м метацентрической высоты давали право заказчику отказаться от корабля.

Эти строгости могли, однако, применяться только тогда, когда величина и распределение нагрузки изменились бы по вине фирмы. В случае превышения общего 46-месячного срока готовности корабля, включая и 4 месяца, отводившиеся на сдачу и испытания, штраф за каждый день исчислялся в 860 и 2000 франков в продолжение первого и второго месяцев опоздания и 3000 франков за дни остальных месяцев. Тут была удобная лазейка: кроме форс-мажорных обстоятельств (стачки, пожар, военные-обстоятельства, стихийные бедствия) срок готовности корабля мог быть продлен при задержках, вызванных неудачами в изготовлении броневых плит. Как и при заказе Крампу, эти условия позволяли, войдя с броневыми заводами в сговор, практически бесконечно продлевать срок сдачи корабля. Срок сдачи переносился и при задержке, министерства в утверждении присланных фирмой чертежей или ответе на возникающие при постройке вопросы. Так же поступали и в том случае, если отнесенные к обязанности министерства предметы артиллерийского вооружения были бы доставлены на завод позже 26 месяцев со дня подписания контракта.

Контрактные выплаты общей стоимости заказа (30 280000 франков, или 11 355000 руб.) разделялись сообразно степени готовности на 15 платежей. Из последнего платежа (I 816800 франков) вычитались 300000 франков в обеспечении возможных гарантийных работ и все подпадающие под условия контракта штрафы. Расходы на изготовление броневых плит, употребленных для испытания стрельбой их очередных партий, оплачивал заказчик. На его счет относили и расходы на проведение испытаний, а также, как вскоре определилось, и разъезды наблюдающих для приемки материалов, заказанных фирмой.

Желание великого князя получить чертежи для постройки в России броненосцев по образцу заказанного в Ла-Сейн формулировались в двух контрактных обязательствах фирмы. Оно предусматривало передачу наблюдающим за постройкой двух светописных копий "окончательных чертежей" в течение двух месяцев со дня их утверждения МТК. Но строгий график и конструктивная упорядоченность их доставки оговорены не были. Другое обязательство состояло в передаче наблюдающим двух светописных копий "всех детальных чертежей по корпусу, механизмам, артиллерии и другим частям поставки, чтобы дать возможность русскому морскому министерству вести постройку в его адмиралтействах судна подобного типа, которое составляет предмет настоящего контракта". Порядок и сроки передачи этой документации также оговорены не были. Это позволило фирме высылать чертежи вразнобой, не считаясь с их комплектностью.

Первые замечания по проекту А. Лаганя высказал начальник (так теперь стала называться его должность) Балтийского завода С.К. Ратник. Это было 9 июня 1898 г., когда, не ожидая готовности проекта по типу "Пересвета", председатель МТК вице-адмирал И.М. Диков ознакомил его с уже одобренным МТК и утвержденным великим князем французским проектом. Сколь же велико было изумление начальника завода таким феноменальным поворотом событий, что он уже тогда смог обратить внимание председателя на недостаточное число котлов в проекте. Это вызывало сомнение в возможности "выносливой работы их при действии необходимых вспомогательных механизмов, как машинных, так и палубных". Иными словами, из-за большого расхода пара на вспомогательные потребители главным машинам может не хватить пара для достижения полной скорости. Необходимость в этом случае чрезмерного форсирования котлов вызовет их ускоренный износ и создаст риск постоянных аварий.

Последующий обстоятельный анализ материалов проекта (их на заводе успели скопировать к 12 июня) заставил С.К. Ратника уже 30 июня более определенно высказаться "о слабых сторонах этого проекта". Ранее сделанное замечание о недостаточной численности котлов он подтверждал таблицей сравнения их абсолютных и удельных характеристик. Для сравнения были взяты показатели отечественных броненосца "Князь Потемкин-Таврический", крейсера "Россия" и английских крейсеров "Дайадем", "Европа" и "Ариадна". Мощность, отнесенная к квадратному футу нагревательной поверхности российских кораблей составляла 10,2 и 9,63 л.с., у английских 11,3 и 11,8 л.с. По проекту же Лаганя цифры получались явно запредельные — 13,8 л.с. Эти и другие показатели приводили к выводу об умышленном занижении французами веса котельной установки.

Подобные же несоответствия с общепринятой проектной практикой (неоправданное занижение веса корпуса, отклонение от заданий МТК по запасам топлива, провизии, типе минных аппаратов и т. д.) обнаруживались почти по всем статьям весовой нагрузки. В итоге, по мнению С.К. Ратника, водоизмещение броненосца в действительности должно составить не 12900 англ, т, а по крайней мере 13 837 т. Если же в соответствии с отечественной практикой вес корпуса принять равным 38 % от водоизмещения, то оно и вовсе может увеличиться до 14700 англ. т.

Напрашивается тот очевидный вывод, что в стремлении создать о своем проекте благоприятное впечатление, фирма пошла на искусственное занижение водоизмещения. Отсюда следовал вывод, что возвращение к действительному водоизмещению должно привести к соответствующему увеличению линейных размеров корпуса, что в свою очередь повлечет за собой сверхпроектное увеличение веса бронирования и механизмов.

С.К. Ратник считал, что для достижения 18 уз скорости и требуемого МТК нормального (8 % от нагрузки) запаса топлива водоизмещение может превысить 15 000 т. (Заметим со своей стороны, что именно к этому стандарту водоизмещения японцы и пришли в своих строившихся в Англии современных броненосцах).

"Вполне сочувствуя симпатичному предложению г. Лаганя защитить броненосец внутренними броневыми переборками от потопления самодвижущимися минами (если эта защита действительна против них, — писал начальник завода, — я не могу верить в исполнительности проекта Лаганя в указанном водоизмещении 12 900 т без пожертвования какими-либо другими существенными заданиями МТК". Поэтому, явствовал его вывод, прежде чем браться за постройку подобного корабля, завод хотел бы знать, какими из своих требований МТК мог бы поступиться в первую очередь "для точного осуществления других заданий" и что из "смелого проекта г. Лаганя считает безусловно желательным сохранить неприкосновенным".

Иными словами, С.К. Ратник призывал МТК вместо бездумного одобрения французского проекта повернуться к его инженерному анализу в соответствии с проектами, предложенными Балтийским заводом, и проектом, предоставленным к тому времени главным корабельным инженером С.-Петербургского порта (тогда, по-видимому, и могла быть составленная упоминавшаяся ранее таблица сравнения в виде планшета для великого князя). Только так можно было убедиться в совместимости заданий и степени обоснованности принятого МТК водоизмещения.

Но в МТК тревогу С.К. Ратника не оценили и оградив казну от убытков вписанными в контракт штрафными санкциями, поводов для беспокойства не увидели. Главный инспектор кораблестроения (он же начальник кораблестроительного отдела), сделав надпись об ознакомлении, переправил записку С.К. Ратника в механический отдел. Его начальник, он же Главный инспектор механической части Н.Г. Нозиков "по прочтении" и также не выразив своего мнения о документе, 2 июля в 3,5 час дня возвратил его в исходную инстанцию. На 3 июля готовилось как будто бы обсуждение записки, чтобы "до отъезда Павла Петровича (П.П. Тыртова — Р. М.) за границу, то есть до ближайшего воскресения" успеть доложить начальству о проблеме.

Состоялось ли это обсуждение — сведений об этом в документах не встречается и журнальное постановление по этому поводу оформлено не было. Решили, видимо, в проблему не углубляться: фирма взяла на себя обязательства осуществить проект по всем оговоренным в нем характеристикам, дала об этом гарантии штрафными санкциями, а потому и с МТК взятки гладки. Записка С.К. Ратника "всплыла" лишь на расширенном заседании МТК (с участием ряда приглашенных адмиралов), которое состоялось 7 июля 1898 г. Надо было решить вопрос о том, каким образом, исполняя августейшую волю его высочества, следует организовать осуществление проекта А. Лаганя на отечественных верфях.

Пытаясь сгладить свой резкий отзыв об одобренном свыше проекте, С.К. Ратник объяснил собравшимся, что его замечания имели целью не критику, а лишь желание "указать на затруднительность постройки по этому проекту при наших условиях и при неимении подробных и детальных чертежей броненосца". Без них, пояснил начальник завода, трудно "уяснить себе соображения г. Лаганя, представившего проект весьма сильного броненосца с водоизмещением, близким к требованиям утвержденной программы Морского технического комитета". Отвечая на вопрос председателя МТК, С.К. Ратник подтвердил, что вообще-то постройка на заводе броненосца по выданным ему подробным и детальным чертежам вполне осуществима. Вопрос, однако, состоял в проблеме получения этих чертежей.

По оценке начальника ГУКиС В.П. Верховского (вряд ли он мог быть в восторге от явления нового проекта, оттеснившего проект "Ретвизана") на ожидание чертежей по корпусу может потребоваться целый год, а по механизмам и два. Присутствующие единогласно постановили: не теряя времени на ожидание чертежей от Лаганя, "приступить к немедленной разработке подробных и детальных чертежей на Балтийском заводе и в С.-Петербургском порту, придерживаясь идеи эскизного проекта г. Лаганя". Это двусмысленное решение не было, конечно, украшением собравшихся, но поступать иначе бюрократия не смела. Чтобы гарантировать все характеристики, предусмотренные проектом Лаганя, признали необходимым "допустить некоторое, необходимое по расчетам увеличение водоизмещения свыше 12 900 т". Так вместе с работой в Ла-Сейн, началось одновременное проектирование подобного, но с видоизменениями корабля в Петербурге.

Согласившись без долгих размышлений с параллельной разработкой двух проектов по идее Лаганя и тем окончательно перекрыв дорогу отечественным проектам, П.П. Тыртов резолюцией от 8 июля 1898 г. на журнале МТК № 80 приказал также: "Потребовать по контракту от Лаганя скорейшего доставления чертежей как корпуса, так и механизма заказанного ему броненосца, а при исполнении по новым проектам постройки броненосца ввести все усовершенствования котлов Бельвиля, известные заводу Балтийскому".

Но и это решение все еще не было той развилкой, от которой два проекта могли начать движения каждый по своему собственному направлению. Из предписанных министерством "лаганизированных" (скажем так) проектов отечественных инженеров следовало еще выбрать базовый, а в нем в свою очередь учесть главнейшие конструктивные решения еще разрабатывавшегося во Франции (примерно на уровне современной техно-рабочей стадии) проекта самого Лаганя.

Первым свой такой проект 28 июля представил главный корабельный инженер С.-Петербургского порта Д.В. Скворцов. Водоизмещение по чертежам составляло 13225 англ, т, мощность машины по проекту Балтийского завода увеличили до 16600 л.с. Из-за увеличения габаритов отечественных башен (в сравнении с французскими) средние башни для четырех 152-мм орудий Д.В. Скворцов предлагал заменить одиночными установками в казематах. Со своей стороны Балтийский завод, рассмотрев переданные ему для ознакомления эскизный проект и предварительную спецификацию проекта Лаганя, 30 июля сообщал, что по его оценке водоизмещение броненосца должно составлять 13887,5 т. Дальнейшая разработка проекта заводом сильно затянулась. Но МТК это не беспокоило, он считал свой долг вполне исполненным.

Рассчитывая рассматривать оба проекта одновременно, он продолжал выжидать чертежи Балтийского завода. На запрос, сделанный 30 октября, завод 14 ноября отвечал, что проект может быть готов примерно через месяц. Но и эта задержка не побудила МТК к активности. Он был отвлечен более неотложным на тот момент делом — рассмотрением доставленного наконец, морем (8 октября) в двух ящиках долгожданного проекта А. Лаганя.

Неторопливое по давнему обыкновению разбирательство привело на этот раз в беспокойство даже управляющего морским министерством. Поводом к тому стало письмо от 31/12 декабря 1898 г. назначенного наблюдающим за постройкой во Франции броненосца и крейсера капитана 1 ранга И.К. Григоровича (1853–1930). Наблюдающий был явно обескуражен тем странным обстоятельством, что за 6 месяцев, истекающих 8 января 1899 г. со времени подписания контракта с заводом "Форж и Шантье", по исполнению его "ровно ничего не делается". Такую задержку фирма оправдывает отсутствием заключения МТК на представленные ему подробные спецификации и чертежи, а также неполучением, несмотря на оговоренный 2-месячный срок после подписания контракта чертежей 305-мм орудий и недоставкой их станков.

По этим причинам фирма, боясь возможных изменений в чертежах, "не рискует приступать к разбивке корпуса броненосца и заказам материалов". Переданное П.П. Тыртову 5 января В.П. Верховским, это письмо вызвало резолюцию, гласившую: "Когда же Технический комитет рассмотрит присланные чертежи и утвердит их, а равно вышлет и чертежи 12-дюймовых орудий. Как же это мы в Новом адмиралтействе хотим начинать постройку по чертежам, которые сам Лагань не считает окончательными".

Письменным докладом председатель МТК вице-адмирал И.М. Диков (1833–1914) и Главный инспектор кораблестроения Н.Е. Кутейников (1845–1906) объяснили, что и Лагань обещал представить чертежи в 2–2,5 месячный контрактный срок, а получены они только 8 октября. Получается, что, затратив на составление проекта 3 месяца, он тоже не очень спешил, хотя имел для руководства утвержденные МТК эскизы и весьма близкий прототип в виде готовых чертежей французского броненосца "Жорегиберри" (этот прототип по корпусу и механизмам был оговорен в спецификации. — Р. М.). Задача же МТК, независимо от текущих повседневных работ, осложнялась одновременным рассмотрением еще 6 проектов — броненосца Крампа и 5 крейсеров. И все они нуждались в очень тщательном разбирательстве, чтобы не дать поводов заводам к сверхконтрактным платежам и недоразумениям.

Здесь бы "его превосходительству Павлу Петровичу" и предложить чинам МТК подумать о выявлении приоритетности в заказываемых проектах с соответствующим усилением (хотя бы временно) узких участков работ инженерными кадрами, опытными специалистами по составлению контрактов. Давно бы следовало совместно с ГУКиС разработать и форму давно напрашивавшегося универсального типового контракта и такой же формы для составления спецификации. Но на такую работу, пусть и обширную, но обещавшую неисчислимые для казны выгоды, члены МТК были не настроены. Ведь это подрывало основы прочно удерживаемой ими в своих руках монополии на творчество.

Они считали весьма большим достижением создание небольшой оперативной группы прикомандированного (из состава Балтийского завода) старшего судостроителя Н.В. Долгорукова (1849–1918) и помощника инспектора кораблестроения Н.Е. Титова (1846–1918). Проект Лаганя все время был их главной заботой, и только теперь они успели "проредактировать до мелочей все наши требования". А их "при всем стремлении воздерживаться от излишней критики" только по кораблестроению набиралось до 60. Печальнее всего было то, что замечания, оказывается, касались лишь деталей. В "главных размерениях и обводах" никаких изменений не требовалось. Об этом фирме было будто бы сообщено еще 17 декабря.

Но и на этот раз никаких кардинальных перемен в составе, деятельности и распределения обязанностей среди членов МТК, не произошло. И равнодушному, в сущности, к вопросам кораблестроения Управляющему морским министерством оставалось лишь задаться ни к чему не обязывающим риторическим вопросом (в резолюции от 8 января) о том, когда же Лагань сможет получить-таки утвержденные МТК чертежи, если каждому из отделов придется потратить на свой отзыв столько же времени, сколько потратил кораблестроительный отдел. "Ведь таким образом, — почти в отчаянии завершал министр свою резолюцию, — я не уверен, что Лагань приступит к постройке броненосца в 1899 году и будет всю вину сваливать на нас".

На это из МТК докладом от 9 января степенно отвечали, что журнальная сводка замечаний уже составлена, а к задержке чертежей и откатных частей 305-мм орудий МТК и вовсе не причастен. Эти чертежи только что получены от заводчиков (хотя и здесь были возможности ускорить дело. — Р. М.) и будут рассмотрены по истечении требующегося для этого двухнедельного срока. Но это, полагал МТК, не должно давать французам повода для задержек работ. Ни диаметр башен, ни вес менять не предполагается.

Потому и в МТК не спешили с ответом на представленный 22 декабря 1898 г. Балтийским заводом проект машины. Он был разработан для броненосца по типу Лаганя (с применением башен Путиловского завода). В нем завод повторял свое предостережение о недостаточной паропроизводительности котлов во французском проекте и настаивал на увеличении их числа с 20 до 25. Тогда завод мог бы гарантировать, как это было на всех кораблях его постройки, достижение полной скорости "без специально приглашенных артистов-кочегаров, а обычным составом машинной команды".

Броненосец “Жорегиберри”

Как следовало из представленного заводом эскиза, требовалось длину броненосца в сравнении с чертежами Лаганя увеличить на 3,66 м, отчего водоизмещение составит 13300 англ. т. Но МТК полностью выпустив из своих рук проектную инициативу, предпочитал выжидать. Он был занят рассмотрением проекта самого Лаганя. Складывающаяся уникальная возможность соединить творческие возможности МТК, С.-Петербургского порта. Балтийского завода и самого Лаганя и довести единый проект (была и такая возможность) до удовлетворявшего всех совершенства использована не была. Воочию, казалось бы, видевшийся проектный разнобой ни в чем поколеблен не был. Хорошо усвоив, что "инициатива наказуема" (это мы хорошо знаем и сегодня), МТК счел за благо оставаться в роли бесстрастного и не во что не вмешивавшегося эксперта.

А время неумолимо поджимало, и вот уже беспокойство проявляет управляющий морским министерством. Ведь с июля, когда был спущен на воду броненосец "Ослябя", продолжает пустовать освободившийся эллинг. И тогда МТК, вдруг спохватившись, решается на совсем уж мало обдуманный шаг. С разрешения управляющего морским министерством срочно созывается совещание для обсуждения вопроса, нельзя ли, перепрыгнув через явно затяжную процедуру разработки отечественного проекта, вернуться к изначальной идее великого князя и воспроизвести в России французский проект строго по его чертежам. Обсуждение состоялось, но окончательное решение приняли только 12 января 1899 г. Причиной этого послужило наконец состоявшееся в МТК рассмотрение французского проекта.

Проект Лаганя включал 1 I чертежей по корпусу и механизмам, свод вычислений и 12 частных спецификаций, составленных отдельно по всем основным составным элементам корабля. В письме фирмы говорилось, что он выполнен ею "с самой большой тщательностью" и учитывал все указания, сделанные при рассмотрении контракта и предварительной спецификации. В частности, ширина корпуса для обеспечения заданной остойчивости была увеличена на 20 см. Но особенно ожидавшегося в МТК теоретического чертежа фирма не прислала. Объяснялось это возможностью его изменений по требованию заказчика.

Замечания по спецификациям включали около 42 листов (в пересчете на современный формат) убористого машинописного текста, но принципиальных предложений не было. Все они ограничились традиционными уточнениями, направленными на усиление прочности и надежности корпуса, механизмов и повышение удобств их обслуживания. В частности, предлагалось увеличить расчетную норму веса для команды с багажом (вместо 7 пудов до 9,5 пуда на человека) и 10-дневный запас питьевой воды (до 0,5 ведра в день на матроса и по 1 ведру на офицера).

Образовавшуюся сразу 53-тонную перегрузку МТК признала не имеющей значения, так как ее можно было компенсировать за счет 100-тонного запаса, который фирма предусмотрительно отводила на нужды заказчика. Еще 77 т перегрузки, образовавшейся г. о корпусу, МТК предлагал покрыть за счет принятого в проекте 100-тонного запаса водоизмещения. Немало, наверное, поражались в Ла-Сейн столь бездумному разбазариванию требовавшего особого сбережения водоизмещения. Но МТК, не смущаясь, демонстрировал извечно сопровождавший отечественное судостроение неисправимый синдром проектной перегрузки.

В числе других замечаний были отвергнуты предлагавшиеся фирмой поворотные траверзные минные аппараты. Было признано необходимым сохранить носовой и кормовой неподвижные аппараты. Исходя из требований непотопляемости, МТК предлагал главные поперечные переборки расположить на носовых шпангоутах № 35, 21 и кормовых № 8, 25, 37. Частные переборки из волнистой (гофрированной) стали на 11 носовом шпангоуте следовало заменить переборкой (от борта до борта) между шпангоутами № 8 и 9.

Все главные переборки должны были удовлетворять требованиям приказа управляющего Морским министерством от 12 апреля 1898 г. № 99, которым ужесточались правила испытания водонепроницаемости (в. основных своих чертах они сохранились до наших дней). Стальную двухслойную рубашку под бортовой броней предлагалось заменить однослойной, соответственно увеличив ее толщину. Утолщались до 9 и 8 мм (вместо 8 и 7 мм) листы нижнего пояса наружной обшивки в оконечностях. Двойную стальную настилку верхней броневой палубы (10 и 10 мм) предлагалось заменить сплошной толщиной 15 мм.

Разницу в весе следовало употребить на планки и увеличение толщины палубной брони. Люки нижней броневой палубы из-за ее низкого положения над ГВЛ предлагалось снабдить комингсами высотой 1 м, а для размещения 37-мм пушек на боевых марсах — подкрепить их борта. Кроме предусмотренных проектом электродвигателей рулевого управления предлагалось установить дублирующий ручной и гидравлический приводы с устройством быстрого перехода с одного на другой.

По необъяснимой причине МТК здесь отступил от традиционно применявшегося парового привода, не было почему-то предъявлено и требование об обычно устанавливавшемся штурвале управления в румпельном отделении. Этот недосмотр, допущенный также и наблюдающей комиссией, стремившейся, видимо, избежать расходов за дополнительную установку, имел, как выяснилось, слишком поздно, фатальные последствия для судьбы корабля и всего боя при прорыве эскадры в Желтом море 28 июля 1904 г. Небрежение стандартизацией и невнимание к учету действительно боевых требований к рулевому устройству, было тогда отмщено самым жестоким образом. Вместо цепи Галля было предложено применить систему валиков и зубчатых колес. Существенно менялось расположение шпилей. От шпилевого барабана на верхней броневой палубе МТК решил отказаться, признав безнадежно сложной проводку кат-лопаря.

Уточнялась ст. 83 спецификации, предусматривавшая на протяжении машинных и котельных отделений сообщение противоположных отсеков двойного дна трубами с клапанами для предупреждения крена при бортовой пробоине. Вместо неопределенной фразы о трубах "возможно большего диаметра" указывалось, что их диаметр должен быть не менее 127 мм. Добавлялось приспособление для выкачивания и наполнения водой этих отсеков. Постоянные трубы для погрузки угля при верхней броневой палубе следовало выполнить водонепроницаемыми и снабдить броневыми крышками такой же толщины, как сама палуба.

В нижней батарейной палубе вне пушечных батарей предусмотренные фирмой окна предлагалось заменить иллюминаторами диаметром 300 мм. От ставней остающихся окон требовалось равнопрочность с иллюминаторами. К предусмотренным проектом переговорным трубам добавлялись трубы от главного кормового компаса и от главных носового и кормового компасов в румпельное отделение (то есть там вначале предусматривался и штурвал к рулю), а от главного носового — в боевую рубку.

Стрелы для подъема шлюпок МТК предполагал заменить по образцу применяемых в; русском флоте (уведомить об этом обещали в течение года). Погреба боеприпасов вместо трех; групп затопления следовало разделить на десять. Вместо двух запасных якорных цепей (длиной по 100 саж.) следовало иметь одну. Калибр — по английскому образцу — 64 мм. Паровые катера длиной 56 фут должны были иметь скорость не менее 14 уз, 40-футовые — 9 уз. Гребные шлюпки, как это недавно для всего флота решил МТК, предлагалось изготовлять из стали только после получения из России подтверждения о положительных результатов опытов с ними. 50-секундное время перекладки руля броненосца следовало обеспечить при полном ходе. Концевые и дейдвудные валы следовало, как это было повсеместно заведено, облицевать составом Виллениуса.

Число 305-мм зарядов в носовых погребах следовало со 128 увеличить до 152, а в кормовых с 96-128 до 152. Запас снарядов в каждой башне требовалось довести до 304. Вертикальную укладку зарядных ящиков, не принятую в русском флоте, МТК был вынужден все же утвердить из-за тесноты помещений. Существенно совершенствовалась подача боеприпасов. Систему 305- и 152-мм башен предполагалось определить в дальнейшем. (МТК все еще не имел отработанной конструкции! — Р. М.). Хранение 35 шаровых мин и 21 зарядного отделения торпед следовало выполнить по прилагавшемуся к заключению чертежу МТК. В специальных помещениях требовалось разместить четыре торпеды длиной 5,182 м, шесть 4— длиной 4,572 м, 6 метательных мин и 16 учебных зарядных отделений, два 15-футовых (4,572 м) катерных аппарата и два метательных.

Обстоятельность всех этих замечаний выдавало отсутствие в МТК отработанных перечней сколько-либо стабильных требований к спецификациям, отчего и приходилось каждый раз прибегать к пространным импровизированным указаниям и массовым поправкам. Все замечания МТК были без изменений утверждены управляющим морским министерством и его резолюцией от 13 января 1899 г. направлены на завод фирмы "Форж и Шантье" "для руководства".

Журналом от 12 января № 6 определялись и направления работ по созданию броненосцев французского типа на отечественных казенных верфях. Чтобы построить, как предлагал управляющий морским министерством, новый броненосец "прямо по подробным чертежам Лаганя" признавалось необходимым отказаться от всех являвшихся прежде попыток усовершенствовать французский проект. К ним, как выяснилось, относились уменьшение толщины броневого пояса на 50,8 мм и уже предложенное Балтийским заводом увеличение паропроизводительности котлов.

Тем не менее, признав основательными опасения завода относительно скрытой перегрузки французского проекта, решено было водоизмещение увеличить на 600 т. Спорить с заводом "Форж и Шантье" и указывать ему (рискуя вызвать неудовольствие великого князя, на соответствующие неувязки проекта сочли неудобным. Решили, как бы мы сказали сегодня, "пойти своим путем" и"не изменяя нисколько внутреннего расположения" увеличить длину корпуса на 2,44 м.

Соответственно следовало изменить и теоретический чертеж Лаганя. Это, очевидно, если не в корне, но весьма основательно подрывало саму идею (со всеми ожидавшимися выгодами) копирования проекта Лаганя прямо по его чертежам. Но и на это закрыли глаза. Чтобы не повредить продольной прочности корабля и сохранить неизменной конструкцию корпуса, предстояло на величину приращения длины отодвинуть башни от оконечностей.

Это предложение, доложенное генерал-адмиралу 26 декабря 1898 г., было им одобрено. Как говорилось в журнале, "Его высочество изволил разрешить приступить к постройке одного броненосца в Новом адмиралтействе согласно предложению МТК, приняв все возможные меры к тому, чтобы не произошло перегрузки и чувствительного изменения морских качеств. Балтийскому же заводу продолжать начатую разработку проекта с увеличенной паропроизводительностью котлов, по возможности не превосходя тех же 13500 т, до которых будет доведен проект броненосца при постройке его в Новом адмиралтействе".

В развитие этих указаний МТК разработал обстоятельную, в пяти пунктах, программу дальнейших работ. Так, строителем головного корабля в Новом адмиралтействе с разрешения управляющим морским министерством был избран младший судостроитель Д.В. Скворцов. Он и должен был осуществлять "вышесказанную переделку теоретического чертежа броненосца, как только он будет получен от Лаганя". Ему также предлагалось учесть (приводилась и таблица) грузы, которых недоставало в проекте А. Лаганя и предусмотренный им 198-тонный запас водоизмещения увеличить еще на 100 т. Более глубоко доработанный (но по той же идее А. Лаганя) проект Балтийского завода поручалось осуществлять на Галерном островке старшему судостроителю Н.В. Долгорукову, который с полной обстоятельностью успел изучить французский проект.

Все эти решения по журналу № 6 управляющий морским министерством одобрил резолюцией от 13 января. Что касается приспособления нижних угольных ям для хранения нефтяного топлива (предложение В.П. Верховского), то к этому вопросу управляющий приказал вернуться после испытаний Балтийским заводом системы нефтяного отопления на специально построенном для этих опытов котле Бельвиля.

Так состоялось окончательное размежевание двух направлений проектирования броненосцев типа, или, правильнее говоря, по типу, "Цесаревича". Родоначальник типа — проект фирмы "Форж и Шантье" отпустили в "свободное плавание" для осуществления в одиночку во Франции, где он уже дальнейшим существенным изменениям не подвергался. В России же продолжали работать над проектами видоизменения французского типа. И хотя это не привело к тому удручающему результату, которого когда-то достигли тульские мастера, подковавшие "аглицкую блоху", но несомненно и то. что труд, талант и энергия, затраченные на воспроизведение навязанного свыше проекта, могли быть употреблены с несравненно большей пользой для России и ее флота.

Вместо ускоренного пополнения флота менее трудоемкими, но не уступающими по эффективности одинаковыми, действительно однотипными кораблями собственного башенно-казематного типа, отечественные верфи были вовлечены в мучительный и затяжной процесс создания без достаточной необходимости усложненного (подчас явно неоправданной вычурности) чужого образца. Эту не поддающуюся пониманию волюнтаристскую акцию великого князя и конформистской верхушки морского министерства можно было бы отчасти оправдать в мирное время, когда столь масштабные эксперименты лишь истощали казну, но не создавали прямой угрозы безопасности государства. В условиях же надвигавшейся войны сооружение в России броненосцев по французскому образцу нельзя не признать грубой стратегической ошибкой.

К истории этих кораблей, уже частично раскрытой в книге автора "Броненосцы типа "Бородино"", нам предстоит вернуться и в работе о броненосце "Слава". Пока же обратимся к оставшемуся в одиночестве и сооружавшемуся во Франции броненосцу "Цесаревич" Не сыграв ожидавшейся от него роли эталона для типового воспроизведения, он становится теперь (за малыми отклонениями) просто образцом французского судостроения той эпохи.

Приказом по Морскому ведомству (№ 9 от 11 января 1899 г.) за подписью управляющего морским министерством сообщалось, что 21 декабря 1898 г. государь император Николай II "высочайше повелеть изволил" дать название первым кораблям новой программы. В этом самом большом (три броненосца, пять крейсеров, 14 миноносцев и минный транспорт) в истории флота одновременном зачислении в списки броненосец и крейсер, заказанные во Франции, получали названия "Цесаревич" и "Баян".

Как и у всех названных в приказе броненосцев и крейсеров, названия были исторически преемственными. "Цесаревичем" называли балтийский 44-пушечный фрегат (состоял в списках флота с 1838 по 1858 г.) и заложенный в 1853 г. в Николаеве парусно-паровой 135-пушечный линейный корабль. Построенный в 1857 г., он в 1859 г. перешел под парусами на Балтику, где на нем установили машину. В списках флота корабль оставался до 1874 г. Вместе с исключенным из списков в 1880 г. "Ретвизаном", "Цесаревич" завершил эпоху парусно-паровых линейных кораблей. Теперь же два корабля с этими названиями начали эпоху качественно новых эскадренных броненосцев. Продолжив славные традиции флота, они должны были обеспечить ему очередные победы.

Но для победы одной лишь славы предков было недостаточно. Не прислушались в министерстве и к поверью о том, что одноименные корабли нередко повторяют судьбы своих предшественников. А оно уже за время работ во Франции обернулось явственно обозначившемся долгостроем.

Из трех одновременно зачисленных в списки броненосцев "Цесаревич" начали постройкой позже всех, ровно через год после начала постройки "Победы" и спустя полгода после "Ретвизана". Но когда И.К. Григорович при своем назначении наблюдающим за постройкой пожелал получить у В.П. Верховского руководящие инструкции и наставления, тот с нескрываемым самодовольством отвечал, что в них нет никакой необходимости. Адмирал был убежден, что подписанные им контракты и спецификации "разработаны до последней подробности", а потому никаких вопросов и неувязок в работе комиссии произойти не может.

Но обнаружились они неожиданно быстро. Машиностроительный завод фирмы в Марселе, будучи, по существу лишь сборочно-отделочным, ничего почти не производя сам и занимаясь лишь коммерцией, с легкостью разбросал свои обширные заказы едва ли не по всей территории Франции… Это ему позволяло отсутствие в контракте обязанности фирмы оплачивать разъезды наблюдающих инженеров для испытаний и приемов материалов и изделий. Казна несла ощутимые убытки, а инженеры вместо наблюдения за работами должны были немалую часть своего времени проводить в поездах железных дорог французской республики. Будь фирма обязана оплачивать эти разъезды она, конечно, как замечал наблюдающий инженер Д.А. Голов, позаботилась бы "о большем сконцентрировании своих заказов".

Пришлось вызывать из России второго механика. Им стал Н.В. Афанасьев (по-видимому сын известного механика В.И. Афанасьева). Окончивший в 1896 г. минный класс по специальности минного механика, а в 1896 г. Морскую академию, он имел "звание" помощника старшего инженер-механика. Такие громоздкие "звания" вместо военных чинов изобрела бюрократия, чтобы ощутимее отделить чернь флота — механиков от его аристократии — строевого офицерства. Это откровенное унижение должны были нести и дворяне, которые себе на беду избрали непрестижную долю механиков.

Наблюдавший корабельный инженер (в звании "младший судостроитель", недавно произведенный из звания "старший помощник судостроителя") К.П. Боклевский (1862–1928), также требовал прислать помощника или разрешить в необходимых случаях передоверять приемки отдельных заводских заказов официальным приемщикам французского правительства. Так делалось для кораблей бразильского и японского флотов. "Отбились" французы и от непредусмотренного контрактом требования МТК вести при постройке весовой журнал (учет поступления и распределения металла в корпус корабля на стапеле) и от ежемесячного представления (как было принято в отечественном судостроении) сведений о количестве поставленного металла и числе мастеровых (по цехам), занятых на постройке. Наблюдающему инженеру французы на это требование отвечали, что у них это "не в обычае". Такой же ответ получил и пытавшийся несколько раз воздействовать на завод наблюдающий И.К. Григорович.

А в МТК по-прежнему не делали различия между, казалось бы, приоритетной постройкой во Франции головного, признанного за эталон и образец броненосца и множеством тогда же неосмотрительно заказанных и не имевших для программы столь решительного значения крейсеров и миноносцев. Не добивалась этого и комиссия в Ла-Сейн, позволившая заводу уже в ноябре 1898 г. начать постройку крейсера ("Баян") и терпеливо в то же время выжидавшая, пока в МТК созреет заключение на проект броненосца. Не могло помочь делу и уведомление МТК от 17 декабря 1898 г. об отсутствии в ожидавшимся заключении сколько-либо кардинальный изменений. Завод такими невнятными сведениями удовлетвориться не хотел. Неуклонно соблюдая все замшелые бюрократические ритуалы, МТК вместо сбережения времени путем обращения на завод или прямо к наблюдающему продолжал вести всю переписку через ГУКиС.

Пятым колесом в колеснице продолжал оставаться и ГМШ, также участвовавший в двухступенчатой пересылке документов комиссии в МТК и ГУКиС. Тормозили работы и обнаружившиеся в те же дни (то же по странности произошло во всех заграничных комиссиях) нелепые офицерские амбиции председателя И.К. Григоровича. Слишком разные у него и привыкшего всегда к самостоятельной творческой работе корабельного инженера К.П. Боклевского оказались понятия о долге службы, правах и обязанностях.

Соблюдая необходимые по его понятиям нормы этишкета, корабельный инженер по прибытии в Ла-Сейн в ноябре 1898 г. счел необходимым в полной парадной форме нанести визиты главному командиру порта Тулон и другим официальным лицам города. Ответственный в силу действовавшей традиции только перед МТК, он считал это необходимым условием для должного взаимодействия с властями города и завода. В глазах же И.К. Григоровича, считавшего себя полновластным начальником всех присланных на завод специалистов, инженером были совершены чудовищные и вызывающие нарушения дисциплины и всех воспитанных у строевого офицерства понятий о субординации. А потому И.К. Григорович, как он сам потом докладывал в министерство, не замедлил сделать инженеру "резкое замечание и объяснить ему его обязанности как техника".

Но К.П. Боклевский, видимо не внял им в должной мере и тогда на свет явилась разработанная И.К. Григоровичем специальная дисциплинарная инструкция, регламентировавшая каждый шаг инженера. В частности присутственное заводское время с первоначальных двух часов было доведено до полного рабочего дня. На все перемещения инженера следовало непременно и предварительно испрашивать разрешение наблюдавшего. В случае приезда в Париж предписывалось обязательно "явиться" военно-морскому агенту (атташе). Запрещалось ношение форменной одежды и всякие обращения с газетчиками.

Принимавший, по его словам, "самое деятельное участие в разработке судовых чертежей" и в то же время не переставший напоминать инженерам, что он над ними самый главный, Григорович сумел создать для них невыносимую обстановку. Не довольствуясь комиссией, он пытался подмять под себя даже артиллерийских приемщиков, которые наблюдая за исполнением заказов морского министерства традиционно (в России и за рубежом) замыкались только на МТК.

Глубоко искушенный в придворных интригах, И.К. Григорович не задумался вмешаться даже в религиозные отправления своих подчиненных. Чтобы не обременять находившееся в Каннах семейство герцогини Макленбург-Шверинской Анастасии Михайловны чрезмерным количеством соотечественников (их, "кому это доставит удовольствие", герцогиня приглашала к своему столу разговляться после светлой заутрени), И.К. Григорович принял меры. Для приобщения к столу герцогини была скомплектована делегация, которая в составе самого И.К. Григоровича, командира крейсера "Баян" и представителей кораблей (по 2 офицера и по 3 унтер-офицера) и явилась в каннскую церковь. Все же остальные по предписанию председателя комиссии "добровольно" рассредоточились по окрестным русским храмам в Ницце, Сан-Ремо и Ментоне.

В министерстве на сложившуюся в комиссии ненормальную обстановку обратили внимание только через 15 месяцев. Пытаясь привести слишком много возомнившего о себе инженера в "дисциплинарное", как тогда говорили состояние, И.К. Григорович в числе актов его вызывающего непослушания писал даже о "гадостях", которые, будто бы приходится претерпевать главному наблюдающему. К.П. Боклевский в ответ вполне предметно объяснил МТК, что в силу установленных И.К. Григоровичем порядков, он "лишен возможности не только обращаться с МТК, но и в качестве наблюдающего низведен до степени указателя, отвечающего лишь за тщательность клепки и чеканки". "Лишенный всякой самостоятельности", он, по его словам, был поставлен в полную невозможность к ответственному выполнению обязанностей. Только тогда Главный инспектор кораблестроения счел нужным обратить внимание управляющего морским министерством на тягостные последствия неумеренных амбиций И.К. Григоровича.

И меры были приняты. Конфиденциальным письмом помощника начальника ГМШ контр-адмирала А.А. Вирениуса (1850–1919), от 31 января 1900 г. председателю комиссии разъяснялось, что "главным ответственным в правильности постройки и качества работ является инженер, наблюдающий за постройкой, и с него первого спрос, а не с командира". А.А. Вирениус писал, что по его смыслу "корабельный инженер состоит в ведении МТК, на разрешение которого представляет все возникающие по исполнению своих обязанностей технические вопросы". Но своих жрецов бюрократия не выдавала: свою переписку с МТК инженер должен был осуществлять только через командира "Цесаревича", кем к этому времени уже назначили И.К. Григоровича.

Наладить взаимопонимание не удалось. Зная себе цену, К.П. Боклевский был близок к тому, чтобы вообще оставить службу в Морском ведомстве. Ущерб делу постройки был нанесен немалый, но командира все же оставили при своей должности, а К.П. Боклевского вскоре перевели в Петербург, где он стал помощником главного корабельного инженера С.-Петербургского порта.

Завершив неторопливую разработку проекта и заказ первых партий материалов и изделий, завод к 17 февраля 1899 г. признал возможным начать отсчет контрактного срока постройки броненосца. Предполагалось, что к этому времени Морское министерство успеет дать исчерпывающие ответы на все вопросы и возражения, которые были вызваны журналом МТК от 12 января 1899 г. Названный заводом 30-40-дневный срок для ответа (вопросы были переданы И.К. Григоровичу 25 февраля, а отправлены им в ГУКиС 4 марта) истекал 7 апреля. Но и 13 мая, когда прошло уже 77 дней. МТК продолжал хранить молчание. И завод, не считая себя обязанным входить в положение остававшегося почему-то невыразимо перегруженного МТК, заявил о своем праве перенести срок начала работ до времени получения ответа.

Командир броненосца “Цесаревич” капитан 1 ранга И.К. Григорович

Работы были во многом остановлены. Ответ в МТК созрел лишь 26 мая, когда составили посвященный ему журнал № 90. Немало, наверное, были им удивлены в Ла-Сейн. Насчитывая всего около 16 машинописных (в пересчете на современный формат листов), он своим содержанием никак не оправдывал длительности вызванной им задержки. Опытный инженер мог бы с составлением этого документа справиться за несколько дней. Так оно фактически и было, но слишком велика была очередь рассмотрения вопросов, а ходатайств о расширении своего состава МТК по-прежнему упорно не выдвигал. Слишком уж, видимо, не хотели его члены пускать на свой Олимп "чужаков".

Из журнала следовало, что 52 замечания МТК принимались Лаганем без возражений и только несколько других нуждались в редакционной правке. Из заслуживающих быть отнесенным к принципиальным повторялось требование МТК об укреплении конструкции борта ввиду близости к нему подачных труб 152-мм орудий и об испытаниях водонепроницаемости по новым правилам. Предъявление остальных вполне можно было оставить за наблюдающим корабельным инженером. Не имели принципиального значения и компромиссные решения вроде отказа МТК от 5-мм усиления броневой палубы при замене ее двухслойной (20-мм суммарной толщины) конструкции на однослойную толщиной 15 мм. Справиться мог бы наблюдающий инженер и с решением перенести запасной якорь из кормовой части (где ему не находилось места) в носовую.

Нельзя отделаться от мысли, что весь титанический труд составления журнала следовало бы отнести к разряду продуктов канцелярско-бюрократического мистицизма (по аналогии с солдафонским "фельдфебельским мистицизмом"), когда бумаги пустейшего содержания для придания им высокой государственной значимости "развозятся" на многие страницы, выполняются огромного калибра писарским почерком и снабжаются, как это любил когда-то делать великий администратор граф П.А. Клейнмихель подписью величиной с половину листа.

В данном случае ценой описанного канцелярского восторга было то, что завод, как об этом сообщал И.К. Григорович, датой официального отсчета начала постройки определил день 6/18 мая 1899 г. В этот день на стапеле для постройки броненосца был положен первый лист горизонтального киля. К нему в соответствии с практикой тех лет начали неторопливо пристыковывать доставлявшиеся поодиночке и крепившиеся на планках и угольниках сборочными болтами остальные листы и детали набора. От этого едва заметного островка днищевых листов и пристыкованных к ним первых деталей вертикальных киля, стрингеров и флоров, вширь, в длину и высоту начинала разрастаться всегда поражающая воображение обывателя громада корабельного корпуса.

Впрочем, фактическая сборка" корпуса "Цесаревича" началась все же раньше официально объявленного отсчета. Еще в донесении от 1 мая 1899 г. И.К. Григорович сообщал о завершившейся на стапеле установке строительных лесов и начале сборки горизонтального киля. К тому времени для корпуса было заказано уже 1148 т металла и принято 78 т. Разрабатывались чертежи вертикального киля и башен. Готовились шаблоны для изготовления модели форштевня. Продолжалась разбивка корпуса на плазе и готовились шаблоны для каждой из броневых плит.

Фирма, как видно, успела отступить от тех самых передовых в Европе методов работы, которые еще в 1888 г. своей заблаговременной разработкой полного комплекта рабочих чертежей изумили побывавшего на заводе "Форж и Шантье" (для накопления опыта) строителя броненосца "Император Александр II" Н.А. Субботина. Тогда инженер был поражен огромным числом чертежников, работавших над детализированными во всех подробностях чертежами.

Во всех структурах морского ведомства нельзя было насчитать столько конструкторов, сколько имел тогда один частный завод. Их и теперь не хватало и о полном комплекте рабочих чертежей, который так неотложно был нужен для немедленного развертывания работ в России, речи не было. Чертежи теперь готовились лишь с известной заблаговременностью, гарантировавшей от задержек и сбоев в сборочных работах на стапеле. На чертежниках здесь тоже экономили. Никаких отклонений от общепринятых обычаев не наблюдалось. Не было и попыток ускорить работы, как это вскоре сделал Балтийский завод, применение предварительную сборку деталей перед подачей их на стапель. Все шло хорошо налаженным рутинным порядком, имевшим задачей максимальное, не вдаваясь в неоправданные расходы, соблюдение коммерческих интересов фирмы.

Потому так настойчиво фирма добивалась от МТК полной определенности его требований, исключавшей всякие, столь обычные в отечественном судостроении даже незначительные переделки. За это заказчику всегда приходилось расплачиваться дополнительными платежами, увеличением водоизмещения (и соответственно, осадки), сроками постройки, уменьшением скорости и метацентрической высоты. Так регулировались отношения сторон при работах на частных заграничных заводах. История постройки в Америке "Ретвизана" и "Варяга" (см. книгу автора "Крейсер "Варяг", Л., 1975;) дает тому множество примеров. Мало чем в этом смысле отличалась и обстановка в Ла-Сейн.

Работы по механизмам, весьма близким по конструкции, если не целиком повторяющие те, что имел броненосец "Жорегиберри", продвигались значительно более безболезненно. Были даны заказы и на коленчатые валы, шатуны и поршни главных двигателей. Копии всех разрабатывающихся и перевыпускавшихся по опыту "Жорегиберри" чертежей безостановочно высылались Франко-русскому заводу в Петербург. Этот завод по настоянию МТК в соответствии с контрактом воспроизводил механизмы для броненосца "Бородино" строго по чертежам машин и котлов броненосца "Цесаревич".

Казалось, что работы, преодолев, наконец, всегда самый трудный организационный период, вступают в нормальное русло, гарантированное от сбоев и неполадок.

Низкое угодничество перед иностранцами и барское самодурство в обращении с собственными подданными составляли одну из непреходящих традиций российской самодержавной власти. Соединенные с леностью мысли и безответственностью, эти сомнительные достоинства в деле "Цесаревича" сдабривались еще и спецификой великокняжеского заказа и его отношений с французскими фирмами и проявились еще при заказе в 1885 г. крейсера "Адмирал Корнилов".

Несмотря на отсутствие двойного дна, проект этого корабля (до рассмотрения в МТК) удостоился полного одобрения великого князя. И поэтому не вполне справедливо, как это делает В.И. Семенов в своей книге "Флот и морское ведомство до Цусимы и после", написанной в 1911 г., приписывать (он лишь смотрел в рот барину) грех заказа неполноценного крейсера одному лишь Е.И. Алексееву. Львиная доля заслуг в этом благодеянии для России принадлежит верхушке тогдашнего морского ведомства — И. А. Шестакову и великому князю генерал-адмиралу. Не без князя совершалось и решение о снабжении крейсера "Баян" экзотическими одноорудийными башнями.

Загадочен и состоявшийся в 1891 г. скороспелый выбор (без всяких предварительных испытаний) для вооружения русского флота скорострельных патронных пушек фирмы "Форж и Шантье" системы инженера Кане (см. "Рюрик был первым", с. 30). Японцы, избрав для себя английские пушки Армстронга, сделали более правильный выбор. Они были свободны от изъянов, которые во время войны обнаружили французские пушки. В заказе "Цесаревича" великий князь уже самолично совершил выбор в пользу французского проекта. И фирме уже не стоило трудов выговорить для исполнения заказа непомерный 46-месячный срок. Потом последовали и другие благодеяния.

Несмотря на предостережение К.П. Боклевского о крайней нежелательности отступления от ранее предъявленных требований, фирму решили освободить от заданий по обеспечению нефтенепроницаемости отсеков двойного дна. Эти задания сохранялись только для кораблей отечественной постройки. Тем самым делался еще один шаг к отходу от изначально ожидавшихся преимуществ однотипности кораблей.

Преимущественное право выбора предоставили фирме и при конструировании артиллерийских башен. Решительно был отвергнут предлагавшийся фирмой В. Крампа для броненосца "Ретвизан" тип (с наклонной лобовой плитой) американских башен. Никакой координации не принял МТК и при разработке проектов башен для других броненосцев и крейсеров. Все свернули к французскому образцу: башни — по типу броненосца "Сен-Луи". Но и здесь не обошлось без задержек. 1 июня 1899 г. И.К. Григорович напоминал МТК, что "вопрос с башнями 12-дюймовых орудий остается так же нерешенным, как и два месяца назад". На это из МТК пришло разъяснение, что все это время решение вопроса всецело находилось в руках наблюдающего.

О том, что приводы электрического и ручного вертикального наведения в башнях необходимы (в этом и состоял вопрос фирмы), наблюдающий мог бы установить, раскрыв присланный ему для руководства контракт Морского министерства на изготовление в России башен Путиловским заводом. Слишком занятый утверждением своих амбиций, он не слишком утруждал себя изучением технической документации. Для патентованного артиллериста (И.К. Григорович окончил офицерский класс в 1878 г.) это было особенно непростительно.

Запаздывали с заказом башенной брони. Разбросанными оказались заказы плит бортового и палубного бронирования. Не сразу удалось убедить фирму и в необходимости заказа все-таки брони Крупна. Фирма не прекращала попыток навязать заказчику уже устаревшую к тому времени менее прочную броню Гарвея. Доводы были просты: во Франции новая броня к моменту подписания контракта еще не применялась. Пришлось пристыдить фирму примером отечественного Ижорского завода, который уже успел заключить договор с фирмой Крупна и успешно испытал плиты новой брони. Так, очевидно, следовало поступить и французским бронеделательным заводам.

Вошедшая во вкус привилегированного положения, фирма не постеснялась опротестовать даже условия испытания брони стрельбой. Она посчитала, что в плиты собираются стрелять слишком, будто бы, тяжелыми снарядами, хотя, как объяснялось в докладе МТК от 16 июля 1902 г. управляющему морским министерством, снаряды Гольцера были с самого начала предусмотрены согласованными с французскими техническими условиями на поставку брони. Дело было не в снарядах — плиты Ижорского завода их не боялись — а в том, как делал вывод МТК, что "фабрикация плит по крупповскому способу на французских заводах еще не установилась на должной высоте". Претензии французов были отклонены, а этот инцидент управляющий приказал учесть при рассмотрении вопроса об опоздании срока поставки. В итоге этих неувязок последние плиты (броневого пояса в корме) удалось получить только в июле 1902 г.

Совершенно скандально — в духе худших традиций бюрократии — затянулось решение о типе якорного устройства. Ни по какой другой проблеме не было пожалуй выполнено столько вариантов проработок, натурного макетирования и обсуждений мнений отечественных и французских специалистов. Но все было сковано прочной как никогда рутиной и всеобщим тяготением к шаблону.

Дружное неприятие французским флотом начатых было применяться втягивающихся в клюз якорей Марелля (совсем так же, как якорей Мартина в России) и столь же неблагоприятные впечатления, вынесенные И.К Григоровичем из разговоров с офицерами французской северной эскадры (с ней он совершил и плавание в море) привели в конце концов в полному торжеству рутины. Приняли фактически не менявшийся со времен Нельсона (1758–1805) и Ушакова (1744–1817) прежний способ укладки якорей по борту и палубе корабля. Вполне удавшийся опыт применения бесштоковых втяжных якорей (системы Бакстера) на построенных еще в 1886 г. в Дании и Швеции канонерских лодках "Кореец" и "Манджур" использовать не захотели. И в этом случае новые корабли предпочли снабдить техникой вчерашнего дня.

Случалось, что изменения в проекте принимались МТК через голову комиссии, а ее об этом даже не уведомляли. И только когда Д.А. Голов, следуя спецификации, забраковал трубы экономайзеров, которые вместо 51 мм имели диаметр 70 мм, в ходе разбирательства выяснилось, что отступление от проекта завод допустил с разрешения МТК. Так было сделано по опыту императорской яхты "Штандарт" в связи с предложением завода Бельвиля. Увеличение диаметра труб обосновывалось необходимостью обеспечения более надежной заделки трубок в коробках экономайзеров.

И здесь "Цесаревичу" повезло. Привычка к легковесным подчас решениям, основанным лишь на экспертных оценках, но не на расчетах и проработках, привела МТК к одному из таких парадоксальных решений в судьбе тех же экономайзеров. Кому-то они показались слишком сложными и неудобными. И вот, как водится, в одночасье созрело решение об их ликвидации. Не посчитались даже с мнением командира того же "Штандарта" об отсутствии дыма и пламени из труб и несомненном сбережении топлива, достигаемом применением экономайзеров. По счастью, "Цесаревич" и "Бородино", имевшие уже слишком большую готовность по механизмам, из-под действия этого решения были выведены. Благодаря этому они в последующей службе отличались в сравнении с той же "Славой" более экономичным расходом топлива.

Не лучшим образом решилась и главнейшая для корабля проблема — выбор конструкции башенных установок. Посвященный этому журнал МТК по артиллерии № 115 от 21 декабря 1899 г. содержал обширный перечень (43 листа) частных замечаний, но был лишен главного — сопоставления с мировым уровнем и сравнения башен "Цесаревича" с башнями тогда же строившихся броненосцев "Ретвизан", "Князь Потемкин-Таврический" и "Бородино". Никаких следов комплексного подхода в журнале не видно.

Степень новизны и совершенства башен оставались не выявленными, конкретные показатели отсутствовали. Последовавшие частные усовершенствования не могли исправить главные недостатки башен — сильную затесненность подбашенного пространства (результат борьбы фирмы за уменьшение веса брони), крайнюю усложненность механизмов. Все это оборачивалось неудобствами обслуживания, снижением надежности и скорости стрельбы, в которой русский флот и так уже отставал от мирового уровня. Об этом В.А. Алексеев (1858–1915) дал исчерпывающее понятие в работе "Скорость стрельбы" (С.-Пб., 1903). Не удалось избежать и перегрузки по вине заказчика. Вместо вписанных в контракт 280 010 вес русских пушек со стайками составлял 296 718 кг.

Далекой от выявившейся лишь во время войны проблемы защиты башенной прислуги от отравления продуктами сгорания пороха были рекомендации МТК об обеспечении стрельбы при герметически закрытых амбразурах. О том, в какой атмосфере в условиях боя должна при этом находиться прислуга (особенно в тесных башнях 152-мм орудий) задуматься было некому. При редких в русском флоте стрельбах и весьма неторопливом ее темпе проблема просто не могла себя обнаружить.

Бесследно в песок равнодушия канули и замечания о сомнительности внешне элегантной конструкции мамеринца в виде двух вставленных одно в другое колец из швеллерного профиля. Заклиниваясь при взрыве снаряда, они оказывались наглухо (без всяких шансов на быстрое исправление) выведенными из строя.

Не было принято мер и по поводу весьма важного опасения МТК о возможности заклинивания башни при ее оседании (бояться этого заставлял скандальный случай такого рода на "Полтаве"). Сохранилась также и (весьма по-французски) безответственная конструкция невысокого, но достаточного, чтобы накрепко заклинить башню, фальшборта. Он вплотную, словно умышленно поставленная круговая ловушка, охватывал основания 152-мм башен. Эта нелепая конструкция, весьма здраво ликвидированная в ходе постройки некоторых кораблей отечественных проектов, хорошо видна на фотографиях "Цесаревича" времен войны с Японией.

Принуждать приходилось фирму и к установке (по примеру проекта Путиловского завода) электрических приводов вертикального наведения 305-мм орудий. Вопреки четким указаниям контракта фирма от этой своей обязанности упорно пыталась уклониться. Снабдив "Цесаревич" далеко не совершенными французскими башнями, МТК в дальнейшем каким-то образом сумел пройти мимо некоторых присущих им полезных конструктивных решений. Корабль оказался единственным, на котором по примеру "Сен-Луи" рубки башенных командиров, хотя и выполненные из литой стали, имели толщину такую же — до 51 мм, какая была принята и для рубки комендоров. На всех же остальных кораблях, строившихся в то же время в России, по указанию П.П. Тыртова следовать примеру "Цесаревича" не стали.

"Легкие откидные колпаки", признанные более удобными для создания командиру свободного кругового обзора (свое слово сказала, конечно и "экономия") на всех остальных новых броненосцах (не исключая и черноморского "Потемкина") грозили командирам смертью. Так оно и случилось в Цусиме.

Тактически и конструктивно оправданным изменением стало исключение из состава вооружения броненосца предусматривавшихся Программой двух надводных минных аппаратов. Несмотря на явно несоразмерные дальности действий в сравнении с артиллерией (300–600 против 13000 м) мины Уайтхеда на больших кораблях признавались необходимыми как крайнее средство самообороны. Решимости отказаться от них ни у кого не хватало. После выполненного заводом целого ряда мучительных проектных проработок (с переносом аппаратов с одной на другую вышележащую палубы и с вариантами разного рода броневой защиты) МТК пришлось от этих аппаратов отказаться. Слишком уж непомерными получались издержки, включавшие такую циклопическую работу, как прорезание для этих аппаратов отверстий в бортовой броне, устройство в ней яблочного шарнира для поворота трубы. При низком расположении аппараты черпали бы воду своими выдвинутыми из брони совками, при высоком — палубой выше — попадали в зону действия конуса газов при стрельбе из 152-мм орудий.

Броненосец “Цесаревич” (Продольный разрез боевой и ходовой рубок)

Велик был и перечень сопутствующих переделок — перепланировка кают, отказ от ручного действия шпиля, установка дополнительного местного бронирования. Водоизмещение по расчетам фирмы грозило увеличиться на 77 т, осадка на 4,5 см, а дополнительные расходы на 220000 франков. Доклад МТК с обоснованием отказа от аппаратов управляющий морским министерством одобрил 20 октября 1899 г.

Такого рода мучительных изысканий потребовала и проблема установки сетевого заграждения. Фирма добросовестно перебрала все возможные варианты крепления башмаков для шестов сетей (выше или ниже палубой) способов закидывания шестов (в нос или корму), их крепления по-походному (горизонтально или вертикально) и укладки самих сетей (на особых полках или подвязывая под шесты). Но от необходимости отжига брони для крепления башмаков и других деталей крепления уйти не удавалось, что большой беды это не составляло (известны способы почти точечного местного отжига закаленной поверхности броневой плиты) струей газа или электрическими приборами. Такую проблему решали по другую сторону океана — на заводе В. Крампа в Филадельфии. Но "Цесаревич" и здесь оказался на особом положении.

Убоявшись больших расходов по креплению шестов на невыразимо (по-французски) искривленной поверхности борта броненосца и выдвинутых фирмой требований о дополнительных платежах, склоняясь к самому простому решению, управляющий морским министерством вовсе высказался за отмену сетей на "Цесаревиче". Неравенство строившихся кораблей в средствах защиты от вполне реальных ночных атак миноносцев адмирала не смущало. Журнал МТК № 17 от 31 марта 1900 г. оформивший желание управляющего, был доложен генерал-адмиралу. Как гласила резолюция П.П. Тыртова, "Его высочество приказал на броненосце "Цесаревич" и других, строящихся по тому же типу, сетевое ограждение не иметь, дабы не ослаблять брони сверлением дыр для прикрепления башмаков для бортовых шестов". Никаких тактических обоснований или обсуждения на совете адмиралов для этого решения не потребовалось.

Влияя из своего тулонского угла Средиземноморья на ход проектирования и постройки кораблей по его типу в России, "Цесаревич", в свою очередь, впитывал немало из опыта отечественного судостроения. Разными путями — по запросам К.П. Боклевского, по инициативе МТК, по почте или передачей через бывавшего иногда в Петербурге И.К. Григоровича — на завод для реализации передавались свод правил и рекомендации, методики расчетов, экземпляры контрактов и спецификаций оборудования и предметов вооружения, составленных с контрагентами Морского министерства, наконец, игравшие роль директивных документов журналы МТК.

Образцом для разработки системы вентиляции на кораблях, заказанных заводу "Форж и Шантье", служили одобренные МТК чертежи системы вентиляции броненосца "Полтава". Ряд конструктивных решений (установка грузовой стрелы, устройства погрузки угля и др.) заимствовали из чертежей, полученных от строителя черноморского броненосца "Ростислав" М.К. Яковлева (он теперь строил в Петербурге броненосец "Орел"). В шпилевом устройстве учли опыт строившегося тогда же в Николаеве броненосца "Князь Потемкин-Таврический". Его чертежи вручили И.К. Григоровичу в МТК в декабре 1899 г. Последователем черноморского броненосца был "Цесаревич" и в применении гидравлического привода системы Броуна к золотникам паровой рулевой машины. Хорошо проверенный на пароходах Добровольного флота, он по примеру "Потемкина" был одобрен и для "Цесаревича".

Опыт "Бородино", наоборот, помог И.К. Григоровичу отказаться от первоначально предполагавшегося (в числе прочих французских неоправданных "архитектурных излишеств") по примеру броненосца "Карно" фальшборта в кормовой части. Его громоздкая конструкция в штормовую погоду служила бы лишь для улавливания и задержания на палубе огромных масс вкатывавшейся из-за борта воды. Взамен по примеру "Бородино" и с одобрения МТК установили традиционное леерное ограждение с устройствами укладки на палубу при стрельбе. Получили в Тулоне (или в местечке Тамарис, где жили члены комиссии) в январе 1900 г. и чертежи кормового якорного устройства, предусматривающегося для броненосца "Князь Потемкин-Таврический". Рекомендации МТК о применении на "Цесаревиче" такого устройства, весьма полезного в бою на якоре, осуществить, к сожалению, не успели.

Виновником проектного изменения оказался Главный командир Черноморского флота и портов вице-адмирал С.П. Тыртов (1839–1903). По мотивам, не поддающимся объяснению, он вдруг высказался против устройства уже готовившегося на черноморском броненосце к осуществлению в соответствии с одобренными МТК чертежами. Адмирал, словно ему не полагалось быть наследником славы побед Ушакова и Нахимова (флот при Синопе разгромил турок, стоя на шпринге) вдруг убоялся сложного маневра отдачи якоря с кормы. Это, видите ли, могло вызвать повреждение руля и гребных винтов.

Членам МТК оставалось только развести руками. Ведь совсем недавно — 10 марта 1898 г. — устройство было признано необходимым на кораблях "по тактическим соображениям". Высказало их "собрание флагманов и капитанов", среди которых был и С.П. Тыртов. Резолюцией от 17 апреля 1900 г. председатель МТК вице-адмирал И.М. Диков (также в прошлом черноморец), заметив, что отдача кормового якоря особенно нужна именно в Черном море, признал доводы Главного командира "не особенно вескими". "Там где нельзя отдавать кормовой якорь, — не без сарказма заметил он, — можно его и не отдавать, но иметь на всякий случай не мешает".

Вопрос пришлось докладывать "его превосходительству" Павлу Петровичу, приходившемуся черноморскому главкому старшим братом. А этот петербургский брат, также не блиставший интеллектом, "нашел возможным" (каких только восхитительных формул не изобретала бюрократия!) "не предпринимать" на броненосце, как писал Н.Е. Кутейников, опыта применения и отдачи кормового якоря".

Таким способами невежество, равнодушие и конформизм шаг за шагом, понемногу толкали флот к неудачам японской войны. Ведь будь на "Цесаревиче" в Порт-Артуре кормовой якорь, было бы больше шансов активизировать его участие в перекидной стрельбе по японскому флоту. Но два брата-адмирала, в один год покинув грешную землю, о плодах своих трудов на благо флота и отечества ведать уже не могли.

Не подготовленный проектным заделом и предварительными заказами материалов ход работ на броненосце продолжал заметно отставать от постройки на этом же заводе второго русского корабля — крейсера "Баян". Строго говоря он был первым — переговоры о заказе крейсера велись с 1897 г., но ничто не мешало министерству настоять на приоритетности работ именно по броненосцу. Однако фирму и здесь, исходя из специфики заказа (а курировал его все тот же вездесущий адъютант Абаза), стеснять в планировании работ не стали.

Ко времени официальной закладки, проведенной для обоих кораблей в один день 26 июня 1899 г., корпус крейсера возвышался над стапелем до высоты уже пяти поясьев наружной обшивки. Соответственно развивался и поддерживающий ее набор, полностью был выставлен настил второго дна. Броненосец же оставался едва заметным островком собранных лишь частично листов наружного и внутреннего слоев плоского киля с незначительной частью листов киля вертикального.

На церемонии закладки присутствовали члены наблюдающей комиссии, или как упорно продолжал их именовать И.К. Григорович, "офицеры, находящиеся в моем распоряжении", а также не состоящий в комиссии и. о. морского агента во Франции лейтенант М. К. Кедров, представитель завода, русский консул в Тулоне и настоятель русской православной церкви в Ницце протоиерей Любимов. Он отслужил молебен, освятил корпуса кораблей и кресты для их будущих походных церквей. Особую значимость церемонии придавал ручник, хранившийся на заводе со времен закладки 19 октября 1879 г. крейсера "Ярославль", позднее названного "Память Меркурия". Тогда закладку осуществляли наследник-цесаревич, будущий Александр III (1845–1894), и цесаревна, будущая императрица Мария Федоровна (мать императора Николая II).

После церемонии закладки "Цесаревича" ручник был вручен И.К. Григоровичу для хранения на броненосце в качестве исторической реликвии. О судьбе ручника сведений не встречается, что же касается закладной доски, то три из числа всегда изготавливающихся нескольких подарочных экземпляров (их отличают увеличенные до 149x110 мм размеры) до настоящего времени хранятся в фондах ЦВММ в Петербурге.

8 сентября 1899 г. о ходе работ прибывшему во Францию генерал-адмиралу докладывал ездивший тогда в Париж представиться его высочеству И.К. Григорович. Великий князь и в дальнейшем почему-то не находил времени своими глазами взглянуть на строящийся корабль. Не влекла его утонченную натуру мало эстетическое зрелище производственной обстановки. Больший интерес к русским кораблям проявил Президент французской республики Лубе (1838–1929). В дни приезда в Тулон на торжества встречи итальянской эскадры он 29 марта 1901 г. весьма обстоятельно, задавая вопросы, ознакомился с "Цесаревичем" и выставленными на его батарейной палубами моделями обоих кораблей. Президент обошел строй офицеров, беседовал с командирами И.К. Григоровичем и А.Р. Родионовым. Оба получили награды французской республики: по командорскому кресту ордена Почетного легиона. Старшие офицеры кораблей — капитан 2 ранга П.В. Симонов и лейтенант Ф.В. Римский-Корсаков удостоились наград по чинам — один офицерского, другой кавалерского креста этого ордена. В 1902 г. они получили назначения на другие корабли. Ф.В. Римский-Корсаков с "Цесаревича" перешел на "Петропавловск", а затем в Порт-Артуре с 1904 г. он командовал эскадренным миноносцем "Беспощадный".

Хуже было положение на стапеле — фирма явно не ставила перед собой честолюбивой задачи — обогнать в темпах работ строившейся в Америке "Ретвизан". Весь июнь 1899 г. рабочие на стапеле вовсе не появлялись. Материалы поступали столь медленно и такими мелкими партиями, что их хватало лишь на изготовление шпангоутов в мастерских. Из заказанных 3118 т стали принято было лишь 882 т. На сделанный И.К. Григоровичем официальный запрос о причинах столь недопустимой медлительности фирма отвечала серией весомо выглядевших отговорок. В частности, обращалось внимание на неполучение ответа на запрос по поводу неясностей в конструкции башен, а также на неполучение чертежей подводных минных аппаратов. Что в свою очередь задерживало заказы брони. Дала себя знать и стачка углекопов в бассейне Лауры, отчего часть заказов пришлось передавать заводам на севере Франции, а часть в Бельгию.

В августе — сентябре завершилась по всему корпусу сборка вертикального киля с его обделочными угольниками. Начали ставить шпангоуты с флорами и обратными угольниками, затем — стрингеры, первые листы второго дна и водонепроницаемых переборок. Изготовление котлов на заводе Делоне-Бельвиля под Парижем шло наравне с котлами крейсера. По главным машинам были откованы 3-й и 4-й коленчатые валы, три шатуна, два промежуточных вала и один гребной. Из заказанных 3250 т стали приняли 1100 т.

В сентябре вместе с продолжением установки шпангоутов, стрингеров, переборок, стоек и бимсов нижней броневой палубы начали настилку брони этой палубы. Всего установили 800 т конструкций. На заводе в Марселе отлили и отковали две рубашки цилиндров, семь поршневых штоков и приступили к их механической обработке. Продолжая по корпусу вышеназванные работы, в январе 1900 г. смогли приступить к установке отлитой части ахтерштевня.

В апреле 1900 г. стало возможным начать установку машинных фундаментов и кронштейнов гребных валов. Отделывали детали и начали сборку первой (пробной) башни 152-мм орудий. Почти все главные отливки и поковки механизмов по их обширной номенклатуре, ни в чем почти не изменившейся за время 40-летнего периода броненосного судостроения, были получены заводом в Марселе. Дело было теперь за их своевременной обработкой и последующей энергичной сборкой.

Но основания для оптимизма на этот счет не было. Завод стабильно отставал с машинами французских ("Иена", "Монткальм") и русских кораблей. Наблюдающий инженер-механик Н.В. Афанасьев, сменив вернувшегося в МТК Д.А. Голова, теперь должен был, как это и было заведено, стать старшим механиком броненосца. Он мог высказывать уверенность лишь по поводу котлов. Переживавшая пик популярности (заказы для всех флотов мира), владевшая обширным хорошо развитым производством, фирма Делоне-Бельвиль уверенно работала по своим типовым образцам и сбоев в ее работе ожидать не приходилось. Она выпускала действительно серийные образцы.

В мае начали установку переборок угольных ям из гофрированной оцинкованной стали, пригоняли муфты кронштейнов гребных валов, заканчивали сборку пробной башни 152-мм орудий. Но пока из 4000 т спускового веса корпуса броненосца на стапеле находилось только 2740 т. В июне смогли, наконец, начать установку бимсов и настила верхней палубы. Фундаменты носового и кормового котельных отделений довели до 20 % и 80 % готовности, а машинных — до 45 %. Устанавливали кронштейны гребных валов, собирали штыревые трубы башен 152-мм орудий и механизмы вращения. Готовили к установке доставленный из Парижа полный комплект парового отопления.

Парижского производства была и каютная мебель. Приняв уже 60 %) поставки, И.К. Григорович признал мебель "весьма удачной". От заказа металлической мебели, как это в видах пожаробезопасности по настоянию МТК было сделано на "Ретвизане" в Америке, "Цесаревич" был освобожден. (Возможно, в силу все того же особого великокняжеского покровительства). В августе продолжали установку дымовых труб и кронштейнов гребных валов и сборку платформ башен 152-мм орудий. Начали сборку первой 305-мм башни и ее механизмов вращения и подачи. Степень готовности башен составляла 30 %, пробной 152-мм башни 60 %, общая по корпусу 43 %. Палубную броню приняли на трех заводах, и плиты, прилегающие к бортам, прибыли в Ла-Сейн. Их предстояло установить до спуска корпуса на воду.

Благодаря опережающей готовности механизмов ожидалось, что отливка нового цилиндра взамен забракованного комиссией задержки не вызовет. Во все шесть готовых цилиндров вставляли паровые рубашки. Изготовление котлов задерживалось, чтобы ускорить готовность котлов "Баяна". Считалось, видимо, что готовности уже сильно отстающего броненосца это не повредит.

Броненосец “Цесаревич” (Наружный вид и вид сверху. Проект 1899 г.)

В январе 1901 г. завершили обшивку подводного борта и почти целиком (95 %) установили тиковую подкладку под бортовую броню. Заканчивали установку машинных фундаментов, окончили расточку дейдвудных труб и кронштейнов гребного вала. Проверили пробивку линии валов, вставили правый вал, начали установку руля. Были установлены все кингстоны. Испытали на водонепроницаемость первую группу отсеков. Готовность корпуса составила уже 55 %.

Спуск броненосца на воду состоялся в 11 часов 10(23) февраля 1901 г. Несмотря на ходатайство И.К. Григоровича, напоминавшего о том, что спуск судов на верфи составляет "громадное торжество", участвуя в котором, весь город украшается флагами, П.П. Тыртов, как и при спуске "Баяна", не разрешил поднимать на корабле русские военные флаги. Запрет мотивировал тем, что Россия по условиям контракта еще не имела на корабль прав собственности и могла при неисполнении его условий вовсе от него отказаться. Запрещен был, как не принятый в русском флоте, и обряд крещения корабля.

11 февраля от П.П. Тыртова А. Лаганю была послана приветственная телеграмма, на что был получен столь же любезный благодарственный ответ. По заведенному обычаю о спуске специальным докладом генерал-адмирала (по ГМШ) доводилось до "высочайшего сведения". Сообщалось также, что присутствовавший при спуске отставной морской врач французского флота Поль Сейц, вдохновленный событием, написал стихи, "служащие выражением сердечных чувств французского патриота к Его Императорскому величеству и ко всей русской нации". Стихи, посвященные русскому императору, генерал-адмиралу также доложили.

В июне закончили установку водонепроницаемых переборок в батарейной палубе, кожухов дымовых труб, броневых комингсов люков и неподвижных частей всех 8 башен. В мастерских заканчивали их поворотные части. Начали отделку погребов боезапаса, проверили остойчивость корпуса в состоянии без поясной брони и начали ее установку. В мастерских готовили к установке опреснители, рулевое устройство, принадлежности подводных минных аппаратов. В Англии на заводе Уайта (ведущая в мире катеростроительная фирма) заказали два минных и два паровых катера — оба палубных английского типа со скоростью 14 и 9 уз. Стальные барказы (это тоже было новшество в осуществляющейся программе) строили на верфи в Ла-Сейн.

В июле 1901 г. продолжали установку броневых плит нижнего пояса, сборку портов 75-мм орудий. Для них из-за кривизны борта приходилось вырезать громадные трапециевидные ниши. На верхней палубе ставили рубки, фальшборты с нишами для коечных сеток. Из-за нехватки места по бортам их размещали еще и на нижнем переднем могшее, а также на специально оборудованном легком мостике между верхней палубой и нижним мостиком. Только так можно было разместить парусиновые подвесные койки и их пробковые матрасы на 860–890 человек (включая еще до 60 человек штабной команды).

В августе установили 32 броневых плиты нижнего и верхнего поясов в носовой части, начали пригонку кормовых лекальных плит нецементированной брони нижнего пояса. В Гамбурге на заводе Гольца заказали моторный катер. Это, очевидно, была инициатива В.П. Верховского, деятельно поддерживающего внедрение на флоте двигателей внутреннего сгорания. Катер удался, и его решили передать "Баяну", а для "Цесаревича" заказали новый.

В сборке механизмов в мастерских в Марселе, а затем и на корабле с ноября 1899 г. участвовала первая группа из 16 машинистов корабля. В августе на свое место загрузили вращающуюся трубу (со всеми механизмами) первой из башен 152-мм орудий, а в мастерских закончили сборку механизмов всех этих башен. Угрозу задержки создало неполучение для них изготавливавшихся в России пушек. Доставить их полагалось к 1 апреля, но по просьбе ГУКиС французы согласились отнести этот срок до июля, но и это Обуховскому заводу (он работал с огромной перегрузкой) времени не хватило. "Помогли" и коммерсанты ГУКиС, по договору которого с транспортной фирмой доставка могла быть отнесена на самый конец навигации в Балтийском море.

"Затирало" и с главными механизмами, в отливках деталей которых продолжали обнаруживать трещины. Отставала установка котлов, работы по которым, чтобы не сорвать сдачу "Баяна" и французского крейсера "Монткальм" велись урывками. Но И.К. Григорович уведомил фирму, чтобы она не рассчитывала на отсрочку сдачи корабля, так как законных поводов к этому нет и предусмотренного контрактом 3-летнего срока на изготовление механизмов фирме должно было хватить с избытком.

“Цесаревич” сходит со стапеля

Не переставали выявляться и новые, неблагоприятные для русских заказчиков обстоятельства. Устроивший фирме выгодный заказ А. Лагань пошел на повышение и был переведен в правление общества "Форж и Шантье". Заменивший его г-н Фурнье уже не считал нужным деликатничать с русскими, отчего, как в августе 1901 г. доносил в ГМШ И.К. Григорович, начали проявляться "без всяких оснований разные препятствия и отказы по снабжению и постройке — броненосца". Добиваться удовлетворения своих требований удавалось лишь "путем бесконечной переписки и заявлений о жалобе в Министерство".

Болезненно проявлялись и неоднократно происходившие случаи бракования деталей главных машин (в четырех крупных отливках обнаружились трещины) и броневых плит, заказ которых был распределен между пятью заводами во Франции. А когда капитану Н.М. Родзевичу — приемщику МТК — пришлось забраковать партию плит завода Крезо (содержание серы и фосфора в отливках превышало пределы, установленные МТК) И.К. Григорович увидел в этом опасность для постройки

броненосца. Задержка поставки плит могла дать повод заводу "Форж и Шантье" удлинения срока строительства и заставила бы для восполнения своих убытков "начать экономить нам во вред".

С необъяснимой задержкой — только в декабре 1901 г. — выяснилось, что уже изготовленные и частью установленные трапы, выполненные по образцам французского флота, не соответствуют требованиям МТК. Трапы пришлось изготовить заново по чертежам, утвержденным для крейсера "Варяг". 29 ноября 1901 г. корабль ввели в док для очистки и окраски изрядно обросшей водорослями и ракушками подводной части. По предложению военно-морского атташе лейтенанта Г.А. Епанчина для опыта (в контракте вид окраски не оговаривался) прокрасили две полосы с каждого борта краской патента "Националь", чтобы сравнить с обычной.

Одновременно по мере испытания стрельбой партии броневых плит, их готовили к установке на корабль. Оказалось, что из всех 12 партий плит бортовой и башенной брони четыре не выдержали испытаний стрельбой (на полигоне в Гавре) и были изготовлены заново. Отговорки французов, что для испытаний применялись слишком тяжелые снаряды, были отклонены — снаряды соответствовали тем же техническим условиям МТК, на основании которых испытывались в России плиты Ижорского завода.

Левую машину, обещанную в сентябре, доставили в декабре, а правую, приготовив в январе 1902 г., обещали доставить только осенью. Из-за грубых дефектов пришлось последовательно забраковать семь из восьми крышек для паровых цилиндров. Завод, понятно, возражал, считая дефекты несущественными. Дело передали на рассмотрение МТК.

Планы завода начать испытания в августе 1902 г. явно срывались. Спеша наверстать упущенное, он с января 1902 г. развернул монтажные работы по всем частям вооружения, устройств, систем и механизмов. В числе этих работ были устройства подачи и хранения боеприпасов во всех 27 погребах, рельсовые пути и элеваторы подачи, угольные ямы и горловины для погрузки в них угля, рубашки под броню вращающихся частей башен. У четырех башен 152-мм орудий смонтировали гидравлические приводы их вращения, собрали нории. Обтачивали платформы (столы) для станков 152-мм орудий, устанавливали клинкеты подводных минных аппаратов, сверлили в ахтерштевне отверстие в его приливе для установки носового надводного аппарата (один из стойких анахронизмов того времени).

В течение месяца установили все полученные к тому времени 36 плит бортовой брони, подогнали две оставшиеся. В Марселе готовили к отправке правую машину. Для проверки подшипников и линии вала уложили на место коленчатые валы. Общая готовность корабля оценивалась в 80 %.

В марте 1902 г. закончили укладку деревянного настила поверх стальной верхней палубы (тоже анахронизм, продиктованный заботами о щеголеватости внешнего вида) и начали ее конопатку. От предлагавшегося покрытия линолеумом (опыты с заменителями дерева проделывались тогда на всех флотах мира) отказались из-за его быстрого износа. Установили значительную часть вспомогательных механизмов, включая трюмные водоотливные центробежные насосы ("тюрбины"), "охладительную машину Холла", рефрижераторные насосы, носовой и кормовой шпили. Продолжали электропроводку. Загрузили рулевую машину, начали прокладку пожарной системы осушения и затопления погребов.

Вслед за фок-мачтой установили грот-мачту и нижние части дымовых труб. Заканчивали сборку механизмов вращения башен, обточку погонов носовой 305-мм башни. Начали ставить броню неподвижных частей башен 152-мм орудий. На берегу собирали боевые марсы. Порожденный давно исчерпавшим себя опытом Трафальгарского (1805) и Лисского (1866) сражений, эти сооружения отличались характерными для французского флота особо циклопическими размерами. Марсы "Цесаревича" стали в русском флоте последним отживающими конструктивными решениями уходящего века.

Две из четырех партий башенной брони испытаний на полигоне не выдержали. Сен-Шамонский завод предлагал плиты этой партии принять по соответственно уменьшенной стоимости. Завод Крезо выжидал решения МТК. И.К. Григорович считал, что 3-месячный срок, требующийся для переделки партии и не повлияет на готовность броненосца и предлагал МТК "ни на какие комбинации не соглашаться". Плиты МТК предписал переделать. Все лето продолжалось интенсивное насыщение корабля бесчисленным количеством предметов оборудования, вооружения, систем, устройств и механизмов.

Вслед за установкой стальных каютных выгородок начали отделку кают и оклеивание линолеумом внутренней стальной обшивки. Собирали уже погруженные на свое место детали левой главной машины и четыре динамо-машины. Продолжали грузить детали правой главной машины. Начали установку 14 кормовых плит пояса последней (из 12) партий брони. Готовили к монтажу на корабле заказанные во Франции и уже принятые установки 75-мм орудий.

В июле 1902 г. в две законченные сборкой носовые башни установили 152-мм пушки и наложили крыши. Установили подачные трубы башен 305-мм орудий. Броню подачных труб кормовых башен 152-мм орудий крепили к их внутренним рубашкам. Начали установку верхнего ряда (14 плит) кормовой бортовой брони. Почти полностью готовые главные механизмы уже собирались через месяц испытывать на швартовах, а заводские испытания рассчитывали начать в октябре 1902 г. В августе завершили сборку большей части башен и только для 305-мм продолжали подгонять на берегу броню вращающихся частей. Задерживалось получение из России проводов телефонной системы Колбасьева (им тогда доверяли больше, чем заграничным) и соединительных коробок (также отечественной системы) ПУАО.

В сентябре получили последнюю плиту бортовой брони, и заводская администрация объявила, что к 12 ноября она рассчитывает закончить все работы. Это означало, что с учетом 4-месячного срока, отведенного на приемку, корабль может быть готов в марте 1903 г. Показателен уровень компетенции, которую в вопросах судостроения обнаружил заведовавший тогдашним мозгом флота и по идее руководивший его операциями во время войны начальник ГМШ вице-адмирал Ф. К. Авелан. "Что это значит, — читаем мы его недоуменную резолюцию, — окончание работ в: ноябре, а готовность в марте". А означало это то, что "его превосходительство Федор Карлович", не хватая в жизни звезд с неба, сумел добраться до вершины флотской пирамиды власти (ему вскоре предстояло занять место еще более высоко сидевшего" "превосходительства" — П. П. Тыртова), не испытал всерьез забот командира строившегося корабля. Все ему подносилось на блюдечке, везде за него работали и выволакивали воз другие. Таким же образом, умудрившись остаться в стороне, сумел он "провоевать" и всю войну с Японией.

К ноябрю с главнейшими работами действительно справились. Полная готовность корабля по оценке И.К. Григоровича составляла 95 %. Поразительно, но и такое состояние почти полной законченности броненосца не возбудило у великого князя генерал-адмирала естественного желания с ним познакомиться. Вместо помощи в завершении работ, какой мог бы представить для корабля его визит, он и на этот раз предпочел не отрываясь от парижских удобств, вызвать к себе для докладов командиров крейсера и броненосца. В тонкости особо напряженного периода работ перед докованием броненосца "его высочество" вдаваться не стал. Чтобы не осложнять вход в док с дифферентом на корму, подогнанную и готовую к установке броню вращающихся частей кормовой башни и ее орудия пришлось оставить на берегу. В док вместо 22 ноября вошли только 9 декабря, и вместо двух недель простояли три.

В доке ожидал очередной сюрприз, на этот раз от французской морской бюрократии. Как явствовало из донесения И.К. Григоровича о ходе работ за декабрь 1902 г., правилами французского флота присутствие в военном порту иностранных рабочих не допускалось, а они на верфи "Форж и Шантье" составляли до 80 % (все из Италии). В течение трех недель с 9 по 30 декабря 1902 г. на стоявшем в доке "Цесаревиче" вместо прежних 800 человек работало только 150 французов. За это время прорубили отверстия для подводных минных аппаратов, при участии техника с Металлического завода проверили действие аппаратов, убедились в правильности марок углубления, провернули правый гребной вал, очистили и тремя слоями окрасили подводную часть патентованной краской "Интернациональ" (или "Националь", как ее называли ранее).

На прокрашенных год назад полосах не обнаружили даже признаков обрастания и ржавчины, тогда как остальная часть корпуса, окрашенная прежде применявшемся составом "Дабрис" была покрыта ржавчиной в виде плотных пузырей. Этот опыт открыл путь широкому применению нового состава в русском флоте. Планировавшееся на конец января 1903 г. начало заводских ходовых испытаний задержалось не ко времени случившейся катастрофой во французском флоте. Все средства были заняты подъемом потонувшего миноносца "Эспинол", а собственных буксиров верфь не имела. На испытаниях, состоявшихся только 8 февраля, при неполной нагрузке (углубление вместо 7,93 м составляло только 7,62 м) скорость доводили до 16,3 уз, на следующих (22 февраля) средняя скорость шестичасового пробега составила только 17,75 уз. Неудачу приписали гребным винтам (для их замены уже раньше приготовили другие с четырьмя съемными лопастями) и скуловым килям.

Как объяснил И.К. Григорович (очевидно со слов французов), "вытесняемая броненосцем вода, поднимаясь высокой волной позади скул, давит своей тяжестью на указанные носовые части килей" и заставляет корабль при полном ходе сильно углубляться". Вредным признали действие килей и на поворотливость. Поэтому МТК в марте 1903 г. разрешил по примеру французов (на броненосцах "Генрих IV", "Патрия" и "Юстиция") укоротить кили.

Темпы работ продолжала сдерживать и низкая эффективность труда рабочих: из-за ежедневной доставки их на стоявший на рейде броненосец терялось в оба конца 2 часа, отчего из 8-часового дня (с двумя перерывами) оставалось меньше 6 часов. Удручала и продолжавшаяся неповоротливость ГУКиС, которое все никак не удосужилось прислать заказывавшиеся в России предметы-снабжения. Особенно беспокоило отсутствие чехлов на уже давно установленных орудиях. На этот непорядок обратил внимание даже П.П. Тыртов, указавший на полях донесения, что "орудия дороже чехлов". Чехлы прибыли лишь в феврале, но все они оказались или чрезмерно узкими, или чрезмерно короткими. Замены требовали почему-то укороченные (на 0,3 м) матросские пробковые койки и парусиновые чемоданы. В смущение повергли И.К. Григоровича и прибывшие по железной дороге из России ведра, деревянные табуреты, топорища, которые во Франции стоили бы втрое дешевле.

Вместо планировавшегося на середину мая ввод в док (его занимал также укорачивавший свои кили французский крейсер "Салли") состоялся только 21 мая и затянулся до 5/18 июня. Кили срезали на длине 17,2 м (на 2,2 м больше, чем планировали) и от них остался только прямолинейный участок в средней части корпуса. В январе 1903 г. в навесной палубе были готовы жилые помещения для первой партии команды. Она в составе 96 человек прибыла в феврале. Из офицерских помещений незаконченными оставались зал, приемная адмирала и кают-компания офицеров.

Испытания вспомогательных механизмов выявили несовершенство системы подачи смазочного масла, отчего нагревались подшипники водоотливных насосов. Нагревания обнаружили и в главных машинах при их испытаниях. Доводку системы индикации электрического аксиометра (расхождения доходили до 2") электропривода рулевого управления, требовавшую до двух недель, И.К. Григорович отложил на период после завершения ходовых испытаний. Подводные минные аппараты проверяли вручную, система сжатого воздуха была еще не готова.

По настоянию И.К. Григоровича в рулевом управлении, боевой рубке и центральном посту завод безвозмездно установил электрические указатели числа оборотов машин. Традиционные машинные телеграфы английской системы Чадборна И.К. Григорович считал ненадежными из-за риска обрыва их тросовой проводки. О таких случаях говорили на заходившем в Тулон "Пересвете". Бывало такое и на "Баяне", а замена телефоном не годилась из-за шумовых помех. Наиболее подходящий была бы система электрического телеграфа, принятая во французском флоте и отлично проявившая себя на крейсере "Светлана". Запоздалое ходатайство И.К. Григоровича о таком сверхконтрактном заказе дошла до "его превосходительства Павла Петровича". Понять его невыразимо безобразные каракули, делавшиеся почему-то еще и карандашом, нельзя, но, по-видимому, в силу "экономии", ходатайство уважено не было.

В сентябре отправленные в Гарбург корабельный инженер И.А. Гаврилов (1873–1968), сменивший в комиссии К.П. Боклевского и один из лейтенантов броненосца приняли три моторных катера — один для "Цесаревича" и два, заказанных ГУКиС для "Бородино". Спешно согласовали составленную заводом обширную, в соответствии с контрактом, программу предстоящих испытаний. 2 мая 1903 г. И.К. Григорович вместе с офицерами перебрался на корабль. 14 июля поездом из Кронштадта в Севастополь для дальнейшего пути морем отправили 2-ю партию команды броненосца — 337 нижних чина.

Во все убыстрявшемся темпе и множестве работ по завершению испытаний (в Петербурге проявляли все более откровенное нетерпение) приходилось успевать и на очередные выезды с докладами к по-прежнему не желавшему отрываться от Парижа великому князю. Так в июле 1903 г. в самое горячее сдаточное время, И.К. Григорович вынужден был доносить в Петербург: "По случаю пребывания Его императорского высочества великого князя генерал-адмирала согласно отданного мне приказания докладывать лично о ходе работ я ездил к Его императорскому высочеству и подробно доложил о состоянии вверенного мне броненосца".

Доклад при содействии великокняжеского адъютанта И.А. Виноградского удалось использовать для исходатайствования (в обход Министерства) последних сверхконтрактных расходов. Их по примеру "Варяга" и "Ретвизана", составили штатная электрическая иллюминация (ранее их изготовляли кустарно силами команды) и ассигнования на прощальный прием французов. И.К. Григорович, также опираясь на прецедент, просил лишь половину суммы, что были затрачены на "американские суда" в размере 2000 руб. Получено было и согласие на заход по пути из Кронштадта в Тулон для устранения тех неполадок, которые могут выявиться за это время.

Еще 16 июля ГМШ полагал, что в Кронштадт корабль уйдет ровно через 2,5 недели. Но в Тулоне этот прогноз не разделяли. Завод (чтобы исключить риск дополнительных работ) полагался на оговоренный контрактом 4-х месячный срок приемки. И.К. Григорович также не видел причин для преждевременного ухода, когда многое еще требует доделок. Противоречие было извечное: начальство ожидало от подчиненных усердия и скорого исполнения приказаний об уходе, командир же понимал, что чрезмерное усердие обернется авариями, которые непременно произойдут из-за скомканных или не полностью проведенных испытаний. И спрос за это будет не с тех, кто торопил уход, а с него, командира.

Приходилось лавировать. В комиссию под председательством И.К. Григоровича входил старший инженер-механик броненосца "Бородино" — H.C. Яковлев и инженер-механик С.Д. Крюков, а от Балтийского завода мастера Я. Степанов, К Г. Ревенко, руководившие сборкой механизмов броненосца "Император Александр III" (они должны были начать в Петербурге предварительные испытания). На 6-часовых испытаниях 18 уз скоростью (30/13 июня 1903 г.) участвовали также представители МТК, инспектор кораблестроения Н.В. Долгоруков, полковник К.Т. Дубров, флагманский инженер-механик Ф. Я. Поречкин.

Г В эти дни не прекращались обширные доделочные работы и исправления выявлявшихся неполадок. Так, "очень неудовлетворительным" оказалось спусковое устройство минных катеров. Их лебедки пришлось снять для переделок. Много недоделок обнаружили паровые катера, полученные от английского завода Уайта. На доводку затратили 2 месяца! Методичным повторением своих требований И.К. Григорович рассчитывал добиться устранения всех недоделок, чтобы в Кронштадте никаких работ выполнять не требовалось.

Но в министерстве уже начали терять терпение. Обстановка на Дальнем Востоке обострялась, и от "Цесаревича" телеграммой от 5 июля ожидали ("без промедления") — спешного прибытия в Кронштадт, где уже формировался отряд для усиления эскадры в Порт-Артуре. От И.К. Григоровича требовали "возможно скорее" закончить все работы, испытания и быть готовым экстренно принять боезапас, который должен был доставить пароход из Севастополя. Но на французов эти понукания действия не оказывали, и они продолжали методично выполнять составленную на основе контракта и состоящую из трех частей обширную программу испытаний.

Броненосец “Цесаревич" (наружный вид топа фок-мачты и салинга)

Удавшиеся 27/10 июня 1903 г. испытания "на аванс винтов", позволявшие развить 18,34 уз скорость, обнадеживали, и из Петербурга вновь усилили нажим, требуя ускорить все приемки и испытания. Предлагалось свернуть работы, которые грозят задержать уход корабля в Кронштадт и отложить те, которые могут быть выполнены "судовыми средствами". В крайнем случае обещали (как об этом просил И.К. Григорович) разрешить по пути на Дальний Восток специально зайти в Тулон, чтобы исправить выявившиеся неполадки. Разрешалось не испытывать минные аппараты на скорость. больше, чем 12 уз и не ожидать получения аппаратов Дюкрете (усовершенствованные радиостанции системы А.С. Попова), которые, как считал и. о. начальника ГМШ З.П. Рожественский (1848–1909) "для линейной службы эскадренного броненосца" не составляют первой необходимости и могут быть высланы прямо на Дальний Восток.

Но рутина непрекращающихся неполадок и связанных одно с другим исправлений и переделок, сложности освоения корабля только что прибывшим малоподготовленным экипажем, подготовка к новым и все еще не законченным испытаниям, не позволяли осуществить планы Главного морского штаба. Выходы в море в течение июля поставили комиссию перед фактом неустранимой рыскливости и далеко не оптимальных обводов, заставляющих корабль на скорости 15 уз нести перед носом "громадную волну". В ней полностью скрывался считавшийся надводным носовой минный аппарат.

Отчаявшись увидеть "Цесаревич" в Кронштадте, Морское министерство решило присоединить корабль к идущему в Порт-Артур отряду уже в Средиземном море. Понукания сыпались из Петербурга одно за другим. В ответ И.К. Григорович телеграфировал, что 28(11) июля 1903 г. на корабле "пользуясь временем" вынули поршни двух цилиндров каждой машины и в переднем цилиндре низкого давления левой машины в двух ребрах парового пролета днища обнаружили трещины, шедшие во всю высоту ребер. По решению комиссии начали вскрывать остальные цилиндры. И тогда в Петербурге не выдержали. Чтобы "вытолкнуть" "Цесаревич" из Тулона и затем возглавить ускоренный поход, из Петербурга прибыл помощник начальника ГМШ контр-адмирал А.А. Вирениус (1850–1919). Но и он оказался бессилен перед множеством все еще не устраненных неполадок и недоделок.

В заботах о скором уходе (задержка встречи у о. Порос с высланным из Севастополя пароходом с боеприпасами грозила казне большой переплатой за его простой) пришлось отказаться от предусмотренных контрактом главных испытаний 12-часовым пробегом на полной скорости. Ускоренно, не оставляя времени на все исправления, провели испытания водоотливной системы и системы затопления погребов боеприпасов.

Новые препятствия к уходу обнаружились с началом приемки башенных установок. Выдержав испытания стрельбой на прочность 13 и 14 августа, они обнаружили крайнюю неудачность системы подачи боеприпасов в башнях 305-мм орудий. Она сдерживала темп и при малейшей качке переставала действовать. Но и на этот изъян приказали закрыть глаза. И хотя завод обещал справиться с переделками в три недели ("дай Бог дождаться в 30 месяцев" — как саркастически заметил по этому поводу в своей резолюции начальник ГМШ З.П. Рожественский), решили задержать выплату последнего платежа в 2 миллиона франков и обязать фирму переделанную систему подачи прислать уже в Порт-Артур.

18/31 августа 1903 г. в итоге затянувшейся на 50 месяцев постройки состоялось беспрецедентно скомканное подписание акта о приемке броненосца в казну, констатировавшее неготовность к действию главного его оружия — 305-мм пушек. Проявив запоздалую эрудицию, З.П. Рожественский в одном из множества своих хлестких замечаний на полях донесений А.А. Вирениуса указывал, что система подачи с неудачными автоматическими тележками "проектирована тем же инженером Лаганем, что и на французском броненосце "Сен-Луис"". Признанный одним из "самых неудачных кораблей французского флота", он был печально известен частыми поломками как механизмов, так и башенных установок. Но и это обстоятельство не повлияло на решимость З.П. Рожественского (он уже прямо подозревал офицеров в саботаже приемки из-за нежелания расставаться с прелестями французской Ривьеры) любыми средствами вытолкнуть "Цесаревич" из Тулона.

27 августа, четырьмя днями опоздав против обещанного З.П. Рожественскому сроку и скомкав все испытания, А.А. Вирениус под своим флагом двинул броненосец на Восток. В первом же переходе, по пути в Мессинский пролив сломался чугунный эксцентрик цилиндра среднего давления левой машины. Авария в точности повторила ту, которая произошла на испытаниях 8 февраля. Тогда И.К. Григорович заставил фирму изготовить такой же запасной эксцентрик, но требования о замене чугуна на сталь фирме предъявлено не было. Заменив в Неаполе сломавшийся эксцентрик запасным, пришли ко. Порос, на рейде которого состоялось перегрузка боеприпасов с уже поджидавшего броненосец парохода. Здесь же получили присланный из Тулона еще один запасной, но тоже чугунный эксцентрик.

В документах сохранилась по этому поводу пространная резолюция З.П. Рожественского: "Тут очевидно надо было не запасной требовать, а переделать все на стальные. С 8 февраля до августа было времени довольно об этом додумать. Плохое утешение, что завод отпустил в запас негодную вещь, которая спецификацией не положена: по спецификации негодных эксцентриков быть не должно, а запасных В таком случае конечно и не нужно". Реального значения этот перл начальственного резонерства не имел: ведь такой ответственный вопрос, как замена материала мог быть решен (как об этом в своем очередном рапорте напоминал А.А. Вирениус) только через МТК. Но вопрос об этом так поставлен и не был.

Дешевый и удобный в литье чугун был в то время традиционным материалом машиностроителей всего мира, и заменять его на стальное литье без крайней необходимости не решались. Каждый такой случай был равносилен маленькой технической революции. В те же годы позиции чугуна в машиностроении были прочны. Этот материал, несмотря на риск боевых повреждений, продолжали применять даже в 30-40-е гг. XX в. И вот в недавно еще секретном труде (Б.Я. Красиков "Опыт борьбы за живучесть кораблей и судов Черноморского флота в Великую отечественную войну 1941–1945 гг."

Часть 2, Л., 1976) в описании повреждения крейсера "Ворошилов" 2 ноября 1941 г. мы читаем: " "При осмотре линии валов обнаружили обрыв чугунных лап у трех промежуточных подшипников правого вала…" Таков был эффект разрыва двух 250 кг бомб, "прошивших" палубы крейсера, и такова была сила рутины, не умевшей такой случай предвидеть.

Спасовал перед рутиной и З.П. Рожественский. Излив желчь в роскошной, выведенной, как всегда, каллиграфическим почерком черной тушью (за что ему возносят хвалу "новые русские" историки флота и судостроения), адмирал не стал добиваться от МТК принятия директивных мер по замене эксцентриков на всех кораблях. О своем гражданском долге он вспомнил, лишь когда дело коснулось его лично, когда чугунные эксцентрики могли погубить его карьеру в качестве командующего 2-й Тихоокеанской эскадрой. Удалась ли эта замена, которой он потребовал в пылу подготовки эскадры к уходу — Бог весть. Ясно лишь одно, что и в этом случае опыт "Цесаревича" оказался слишком запоздалым.

Путь "Цесаревича" от Ла-Сейн к малоизвестному островку Порос близ Пирея (не путать с о. Парос в Эгейском море) был первым шагом в сложнейшей операции, в которой русское Морское министерство рассчитывало перехватить инициативу в затянувшейся военно-дипломатической тяжбе с Японией. Этот островок помнил знаменитое (480 год до нашей эры) Саламинское сражение греков и персов, он в 1827 г. служил базой действовавшей при Наварине эскадры Л.П. Гейдена.

Отсюда в 1895 г. начала свой путь эскадра Средиземного моря контр-адмирала С.О. Макарова. Тогда, соединившись в Чифу, две эскадры сумели продиктовать Японии путь мирного урегулирования конфликта двух держав.

Нечто подобное, возглавив формировавшийся на Балтике отряд подкреплений, должен был теперь сделать и "Цесаревич". Но теперь, фатально проиграв Японии в развертывании программы нового судостроения и сосредоточения морских сил на Дальнем Востоке — несмотря на приход в Порт-Артур летом 1903 г. отряда контр-адмирала Э.А. Штакельберга, думать приходилось уже не о превосходстве, а сохранении хотя бы зыбкого равновесия. Заняв прочные позиции, японцы теперь вели себя на переговорах все более вызывающе. Отряд "Цесаревича" был последним усилием России, еще надеявшейся спасти мир на Дальнем Востоке.

Предполагалось, что отряд возглавит командующий эскадрой Средиземного моря контр-адмирал П.П. Молас, державший свой флаг на броненосце "Император Николай I" (именно он возглавил в 1895 г. русские "Соединенные эскадры" в Чифу). К нему вместе с "Цесаревичем" должны были присоединиться вышедшие 25 июля из Кронштадта броненосец "Ослябя" и крейсер "Баян" (он успел побывать на родине после постройки во Франции). Этот состав, определенный "высочайшим" докладом по ГМШ от 8 июля, позднее пополнили крейсера "Аврора", "Дмитрий Донской" (переоборудован под учебный корабль Тихоокеанской эскадры) и "Алмаз" (яхта-крейсер адмирала Е.И. Алексеева), эскадренные миноносцы типа "Буйный" и четыре 150-180-тонных номерных миноносца.

Поразительно, но стратеги под "шпицем", по-прежнему уповая на число, а не на качество, не захотели присоединить к "Цесаревичу" (пусть даже с риском что-то доделывать в пути) проходивший в это время испытания в Кронштадте броненосец "Император Александр III".

Но два главных вершителя судеб флота — Ф.К. Авелан и З.П. Рожественский — были видимо, слишком опьянены счастьем неожиданно пришедшего к ним (из-за смерти П.П. Тыртова) продвижения к вершинам власти и в высоких подвигах во славу отечеству необходимости не видели. И броненосец, который мог усилить отряд едва ли не на половину, продолжал оставаться во власти бесконечно-неторопливой достроечной рутины в Кронштадте. Это была вторая стратегическая ошибка, допущенная министерством накануне войны.

Командование отрядом, переменив намерения, поручили помощнику начальника ГМШ контр-адмиралу А.А. Вирениусу. Он имел специальные наставления З.П. Рожественского, имевшие целью принудить И.К. Григоровича к ускорению сдаточного процесса в Ла-Сейн. Взять на себя подобную же неблагодарную заботу в Кронштадте (чтобы ускорить работы по "Императору Александру III") З.П. Рожественский не захотел. Ему было удобнее управлять флотом по телеграфу. Недоделок на "Цесаревиче", конечно, было очень много, и офицеры, только еще прибывшие на корабль, были далеки от его полного освоения. Но и времени до полного сбора отряда в Средиземном море (о походе в Россию уже не думали) тоже было достаточно. Все теперь зависело от офицеров и от готовности фирмы осознать серьезность положения русских заказчиков.

Первым помощником командира в этом был старший офицер. В редком для этой должности лейтенантском чине (с 1891) эту должность занимал Дмитрий Петрович Шумов (1861–1906). В 1893 г. он окончил по 1 разряду минный офицерский класс, имел опыт плаваний и службы в 1883–1885 гг. на фрегате (крейсере 1 ранга) "Минин" и в 1892–1895 гг. — на крейсере "Адмирал Корнилов".

Главнейшие специалисты, от которых зависели боеготовность и безопасность корабля, также были в лейтенантских погонах. По тем временам это означало наличие уже достаточного служебного опыта. Старший штурманский офицер Сергей Васильевич Драгичевич-Никшич. Ему было 32 года, и он только что окончил морскую академию. В 1893–1897 гг. плавал на крейсере "Память Азова". Старший артиллерийский офицер Дмитрий Всеволодович Ненюков, 34 года, в 1900 г. окончил артиллерийский класс по 1 разряду, В 1892–1895 гг. плавал на крейсере "Адмирал Корнилов", в 1897–1899 гг. — "Память Азова". Старший минный офицер Владимир Константинович Пилкин (1869–1950), 34 года (по-видимому, сын известного адмирала), окончил в 1901 г. минный офицерский класс (1 разряд). В 1892–1896 гг. и в 1898–1899 гг. служил на крейсере (клипере) "Разбойник". Младший минный офицер (1 разряда) Алексей Алексеевич Щетинин, 27 лет, в 1897, 1898, 1900, 1901 служил на крейсере "Светлана", в 1901–1903 гг. — на миноносце № 120. Ревизор Алексей Федорович Данилов, 31 год, был чистый "строевик" (классов не кончал, в 1896–1899 гг. плавал на крейсере "Крейсер"). Младший артиллерийский офицер Николай Николаевич Азарьев 27 лет, прибыл на "Цесаревич" только в октябре. В 1897–1900 гг. плавал на крейсере "Владимир Мономах" и в 1900 — на четырех номерных миноносцах (таков был уже тогда офицерский недокомплект). Второй младший артиллерист мичман Борис Оттонович Шишко прибыл в октябре. Вахтенный начальник Юлий Георгиевич Гадд, 21 год, Лев Андреевич Бабицын, 24 года, и Кирилл Платонович Гильтебрант, 20 лет, окончили морской корпус только в 1902–1903 гг. Вахтенный начальник Александр Николаевич Сполатбог, 23 года, 1904 г. успел окончить штурманский класс, в 1901–1902 гг. плавал на броненосце "Император Николай I", в 1902 г. на крейсере "Владимир Мономах", в 1902–1903 гг. на миноносце № 119 (во время первой мировой войны — оператор в штабе командующего Балтийским флотом). Младший штурманский офицер Борис Андреевич Вилькицкий (1885–1961), 18 лет, пришел на "Цесаревич" прямо с корпусной скамьи, счастливо начав свою выдающуюся карьеру. С "Осляби" уже в пути пришлось перевести на корабль вахтенными офицерами таких же молодых мичманов Михаила Васильевича Казимирова и Льва Александровича Леонтьева.

Так в канун войны продолжал являть себя буквально лихорадивший флот катастрофический недокомплект офицеров. Так же обстояло дело и с матросами-специалистами. В почти поголовно неграмотной России их подготовка постоянно отставала от потребностей флота. То же было и с офицерами-механиками и матросами-специалистами машинных команд.

История состоявшихся в 1902 и 1903 гг. плаваний в Порт-Артур новейших броненосцев "Победа" и "Ослябя", практически вышедших из строя из-за неумения машинных команд и острейшей нехватки опытных инженер-механиков, должны были бы, наконец, обнажить всю остроту проблемы. Но все эти "телячьи нежности" пониманию карьерных адмиралов — Ф.К. Авелана, В.П. Верховского, З.П. Рожественского и других — были просто недоступны. "Жаль, что сам справиться не может, а неопытность команды вещь обыкновенная", — так с высоты своего Олимпа отозвался З.П. Рожественский на крик души молодого механика с "Осляби", чуть ли не в одиночку метавшегося среди трех машин своего нового и увы совсем незнакомого корабля.

Нечто подобное грозило и "Цесаревичу". Бюрократия не хотела считаться даже с обычно соблюдавшейся традицией несменяемости офицеров-механиков и приобщения их к своему кораблю во время постройки. Но слишком уж лакомыми были командировки под солнце лазурного берега. Ими наделяли избранных, от них отвращали недостойных. Непостижимо, но на постройку "Цесаревича" его штатные офицеры начали появляться лишь в последние дни сдаточных хлопот, когда знакомиться с техникой и осваивать ее было поздно. Проклятый всеми мыслящими офицерами морской ценз продолжал душить и уродовать флот.

Но ГМШ имел свои правила прохождения службы. И потому калифами на час промелькнули прибывшие еще в 1899 г. на постройку лейтенант князь А.В. Путятин, который позднее был в Цусиме на "Авроре", и еще в 1900 г. числившийся артиллерийским офицером корабля лейтенант Ф.В. Римский-Корсаков 2-й. Назначенный старшим офицером "Цесаревича" (1..900-1902 гг.) он затем переводится на ту же должность на броненосец "Петропавловск". Сюда он и унес весь опыт освоения новейшего корабля, на котором ему служить не позволили.

Еще большей насмешкой над здравым смыслом была командирская должность, в которой капитан 1 ранга А.Р. Родионов состоял на "Баяне" в 1899–1902 гг. Но командовать кораблем он и не собирался. В декабре 1902 г… получив чин контр-адмирала, он продолжал службу в качестве начальника отдела сооружений ГУКиС. В нарушение традиции старшим механиком корабля не стал и наблюдающий по механизмам Д.А. Голов. Он предпочел вернуться на свое место делопроизводителя и функционера МТК, а механиком стал второй наблюдающий Н.В. Афанасьев, чей опыт не был столь полным. Но он был сыном В.И. Афанасьева (1843–1913) и этим все решилось.

На палубе “Цесаревича”

Недолгим был опыт изучения корабля только что прибывшими Ф.А. Яковлевым и М.Д. Жуковым. Они уже в октябре покинули корабль, а их место заняли, начав изучать броненосец заново уже во время плавания на Восток, инженеры П.А. Федоров, В.К. Корзун и А.Г Шплет. Ветераном корабля вместе с Н.В Афанасьевым остался к концу похода только минный (вначале трюмный) механик М.С. Коробков.

Лишь ценой огромного напряжения, обучаясь сами и обучая матросов-специалистов обращению с новейшими механизмами, механики во главе с Н.В. Афанасьевым сумели избежать тех горестных приключений, которые на пути в Тихий океан пришлось пережить "Победе", а затем и "Ослябе".

А бюрократия продолжала резвиться. Уже в Суэце пришел срок списания в запас 9 матросов-специалистов, из которых двое были "для прохождения службы" присланы из Кронштадта накануне выхода "Цесаревича" в плавание из Тулона. И это при том, что на корабле не хватало 28 таких специалистов, то есть тех, кто мог самостоятельно обслуживать технику и оружие. По этим причинам И.К. Григорович, чтобы избежать риска, на время всего плавания предпочитал идти со скоростью не более 12 узлов. В пути же пришлось восполнять и нехватку артиллерийских офицеров. Вместо трех получили только двух, и оба (лейтенант Н.Н. Азарьев и мичман Б.О. Шишко) должны были ловить свой корабль уже на пути следования в греческих водах.

Но З.П. Рожественский, не желал видеть ни проблем комплектации (в которых был сам повинен), ни сложностей с приемкой корабля и обширными заводскими недоделками. По его глубокому внутреннему убеждению (оно сквозит во множестве язвительных и просто желчных замечаний, которыми испещрены страницы донесений И.К. Григоровича и А.А. Вирениуса) все объяснялось гораздо проще. В настояниях офицеров "Цесаревича" добиваться от завода приведения башен в работоспособное состояние он видел не проявление долга службы, а лишь намерение продлить срок своей уникальной курортной командировки. Так уж он был устроен Зиновий Петрович. Всех окружавших, по свидетельству современников, он считал (А. С. Новиков-Прибой) поголовно прохвостами и бездельниками.

"Время стоянки на Riviere могло бы приятно затянуться еще на годик". "На Riviery вернуться не удастся", "слишком соблазнительна была Riviere, чтобы торопиться уйти оттуда" — так не перестает суровый начштаба обличать офицеров в низких замыслах отлынивания от службы.

Неиссякаем и запас адмиральской демагогии, обращаемой, правда не в высшие сферы, а исключительно к наблюдающим, "не три-четыре недели (на этот срок И.К. Григорович считал нужным задержать уход, чтобы доработать-таки капризничавшую подбашенную тележку. —P.M.) тянулась эта канитель, а ровно четыре месяца без всякой надежды на успех", "как же до такой простой вещи три года не додумались". "Три года дум", пять длинных лет и не готов!" — не перестает адмирал усеивать следами своих негодований страницы очередных донесений И.К. Григоровича. Вспышки руководящего резонерства перемежались впрочем и деловыми советами (до адресатов их все-таки не доводили): "Это и видно — не нашли денег, если главнейшее вооружение — двенадцатидюймовые башни не привлекли к себе своевременное внимание г-на Григоровича". "Умывальники и каютные занавеси, наверное лучше присмотрены", — не находил адмирал пределов своему возмущению.

В чем-то он, может быть, был прав, но несказанно бы удивился, услышав, как это следовало бы сделать, что немалая доля вины за безалаберную конструкцию башен несут и руководимый им ГМШ и МТК. Ведь никто в обоих этих учреждениях не пытался провести хотя бы поверхностное обобщение конструктивного совершенства и надежности действия башенных установок, выработать самые общие требования к их проектированию, добиться, чтобы они по своим характеристикам, а в особенности в скорости стрельбы, не уступали образцам европейских флотов. Ничего этого не делалось, и когда в 1906 г. один из флотских артиллеристов предпринял подобный обзор, то результаты его оказались столь удручающими, что от продолжения публикации обзора в "Морском сборнике" предпочли отказаться.

Мысль об ответственности верхов, проглянувшая в деле о задержке выхода броненосца, особенно задела Зиновия Петровича. Ведь офицеры, входящие в приемную комиссию, в одном из своих актов прямо записали, что полноценная приемка башен и всего броненосца оказалась невозможной из-за постоянных требований З.П. Рожественского и А.А. Вирениуса о спешном и незамедлительном уходе. "Это бестактно по отношению к заводу, которому выдана копия и ложно по существу", — без обиняков отметает он намек на его личную ответственность и неполадки, за аварии. Адмирал был убежден, что его обязанности — погонять, а офицеров — всю ответственность принимать на себя. А когда и А.А. Вирениус, командированный для энергичного выталкивания броненосца из Тулона, был вынужден смириться перед фактом невыполнимости им же отданного приказа о дате завершения испытаний, он также немедленно подпал под подозрения Зиновия Петровича в саботаже и халатности.

Точно так же возлагая всю ответственность за последствия спешки на офицеров и оставляя за собой лишь право безостановочно и безнаказанно их погонять, отнесся и.д. начальника ГМШ и к обстоятельствам восьмидневной перегрузки боеприпасов на "Цесаревич" с пришедшего из Севастополя парохода. Эту работу, по мнению адмирала, вполне можно было бы провести не за восемь, а всего за три дня. Надо было только привлечь силы всей эскадры Средиземного моря, работать не по 8 часов, а по 24 часа в сутки. И тогда "Цесаревич", ожидая доставки эксцентрика из Тулона, мог бы в течение 5 выигранных дней заниматься боевой подготовкой.

Как всякий мистик, он не давал себе труда задуматься над тем, что этот выигрыш мог бы обернуться непоправимой катастрофой, с которой броненосец и вошел бы в историю. А шансы к тому были немалые, ибо вся погрузка 500 тонн боеприпасов легла на плечи исключительно одного артиллерийского офицера. Два других, о срочной высылке которых И.К. Григорович неоднократно доносил тому же самому начальнику штаба, прибыли только к завершению работ.

Между тем, как видно из донесения командира от 29 октября 1903 г., работы были организованы вполне грамотно. Лейтенант С.В. Шереметев (1880–1968), имел 60 рядовых и 2 квартирмейстера, готовил боеприпасы к подаче из двух трюмов парохода. Разгружали его сразу с двух бортов. С одного — непосредственно на борт броненосца, к которому пароход был ошвартован, с другого борта погрузка шла в четыре баржи, которые затем подводили к другому борту броненосца. Всего в работах участвовали один кондуктор, шесть квартирмейстеров и 250 рядовых.

На палубе “Цесаревича”

Как писал командир, "для судовой надобности" оставалось в распоряжении старшего офицера около 80 человек и в том числе караул, фалрепные, вельбот адмирала, шестерка, два паровых катера, по четыре человека на барказах, возивших воду, сигнальщики, вестовые, барабанщики, горнисты, коки и другие. Минеры и минные машинисты были в распоряжении минного офицера для приема минного вооружения, приведения его в порядок и укладки.

Машинная команда находилась в распоряжении старшего механика для очистки котлов и осмотра машин, в особенности после поломки одной из них. Приводилась и таблица "числа принятых ежедневно обтертых и уложенных на место боевых запасов, включавшей в частности 609 полузарядов и 267 305-мм снарядов". "Это из рук вон плохо", — напрямую в свободные строки представленной И.К. Григоровичем таблицы вписал З.П. Рожественский свое заключение. Словом, настрой начальника таков, что он, будь ему дана такая власть, без колебаний разжаловал бы командира "Цесаревича" в рядовые. И только "монаршее благоволение", заслуженное командиром "Цесаревича" за переход из Пирея в Порт-Артур, заставило З.П. Рожественского "предать забвению", как значилось в очередной его резолюции, "упорное сопротивление быстрому окончанию сборов к походу в Тулоне и в Поросе".

Так под сенью начальствующих проклятий и адмиральского рыка, с которым еще предстояло познакомиться всему флоту на 2-й эскадре, происходило плавание "Цесаревича" в Порт-Артур.

Стоянка "Цесаревича" в Поросе продолжалась с 3 по 24 сентября, то есть почти втрое дольше чем заняла (с 3 по 11 сентября) приемка боеприпасов, по поводу которой З.П. Рожественский в своих предписаниях разыграл яркую "драму". Но "драма" эта померкла перед последствиями другой акции начштаба, в которой ему на этот раз приходилось винить только себя..

Полуночная авария "Осляби" 9 августа 1903 г., о которой так занимательно, с оттенком анекдота рассказывал в своих воспоминаниях А.Н. Крылов, потянула за собой длинную цепь событий одно безрадостнее другого. Промах кафешантанного вахтенного начальника (если верить штурману Блохину) соединился с разлучением в пути "Ослябя" и "Баяна" (он прошел Гибралтар благополучно) и с недомыслием (или, наоборот, многомудрием) МТК, снабдившего "Ослябю" медной обшивкой поверх стали и дерева.

Эта обшивка, придуманная для предотвращения обрастания при длительных крейсерствах (и тем позволившая обходиться без захода в доки), проявляла себя коварным врагом при авариях. Обнажая сталь корпуса, она обрекала его на разъедание электрохимической коррозией. Защита обращалась в противоположность и заставляла корабль искать спасения в ближайшем доке. И надо было, чтобы в аварию попал именно "Ослябя" с его медной обшивкой, а не "Баян", в проекте которого от меди уже успели отказаться.

Пришла беда — отворяй ворота. Вместе с необходимостью исправления обшивки в доке Специи (Италия) обнаружилась полная непригодность к дальнейшему плаванию всей котельной установки только что построенного корабля. В начале 1903 г. подобное уже происходило на "Победе", когда для аварийного ремонта в Специю пришлось вызывать бригаду Балтийского завода. С.К. Ратник по возвращению лично докладывал З.П. Рожественскому об обстоятельствах и причинах аварии. Главнейшими он считал невнимание к специфике более сложных водотрубных котлов, некомплект офицеров-механиков на кораблях, низкий уровень подготовки и постоянный некомплект обученных специалистов машинной команды.

Но все эти доводы (включая и унизительный статус механиков на флоте) З.П. Рожественский пропустил мимо ушей. Теперь та же история повторилась и на "Ослябе". Но начштаба и в этом, как уже отмечалось, не увидел трагедии и повода для выводов. Он и на донесение И.К. Григоровича о трудностях плавания отозвался с прежним непробиваемым равнодушием: "Старая песня эти жалобы на неумелую команду. На каждом новом корабле команда бывает не умелая". Недостойной внимания была в его глазах и проблема снабжения кораблей базисными дальномерами. С конца XIX в. начавшие входить в употребление на всех флотах мира, эти приборы на русских кораблях продолжали отсутствовать. На них по-прежнему пользовались так называемыми микрометрами Люжоля, усовершенствованными лейтенантом А.Е. Мякишевым (1864–1904). Точность их действия зависела от знания высоты рангоута корабля — цели. Но ГМШ и от этой проблемы сумел остаться в стороне. Волновался только МТК, который в 1897 г. сделал первое представление о необходимости заказа нескольких приборов хотя бы для пробы.

Но власть благодушествовала, и только в 1902 году была отправлена на эскадру Тихого океана первая партия из 10 дальномеров. Заказ последующих откладывался до времени, когда их рыночная цена не будет столь непомерна, как казалось "их превосходительствам". Не выше был уровень понимания проблемы у патентованного артиллериста З.П. Рожественского. Он без раздумий отправил без дальномеров "Цесаревич" и "Баян", а запрос А.А. Вирениуса о немедленном заказе дальномеров для оставшихся под его командованием кораблей получил квалифицированное стратегическое разъяснение, что пока (в силу названных выше причин) приобретать дальномеры морское министерство не собирается. И только придя в Порт-Артур и вполне оценив обстановку, И.К. Григорович, используя свой прежний статус наблюдающего и презрев казенные запреты, сделал непосредственно заказ для своего корабля.

Все внимание адмирала было приковано к деталям того трагифарса, которым он, пользуясь телеграфом, режиссировал в те дни на просторах Средиземноморья. Неотступно отслеживая каждый шаг "Цесаревича", он как-то сумел забыть про "Ослябю" и не принял никаких экстренных мер по его скорейшему ремонту. В результате корабль вошел в док Специи без малого через два месяца после посадки на мель в Гибралтарском проливе. Как, зачем и почему, без смысла и видимой цели метался "Ослябя" между Европой и Африкой после своего ремонта в Италии — очередная загадка для любителей парадоксов в истории отечественного флота.

Факты же таковы, что, очутившись перед непригодностью "Осляби" для продолжения похода на Дальний Восток, министерство оказалось перед необходимостью поспешить отправить туда хотя бы "Цесаревич" и "Баян". А.А. Вирениуса оставляли (приказав перенести свой флаг на "Ослябю") для сбора остальных растерявшихся по всему морю кораблей его отряда. Горестная эта эпопея со многими душераздирающими подробностями изложена в первой книге официального описания войны на море. (Русско-японская война 1904–1905 гг., С.-Пб, 1912, с. 142–149). Неточность при этом описании только одна: "впервые о движении этого отряда" (ведомого А.А. Вирениусом, — Р. М.) командующий морскими силами в Тихом океане Е.И. Алексеев узнал не в ноябре, а еще в июле 1903 г., когда по его настоятельной просьбе и началось в Балтийском море его формирование.

Но зато исчерпывающе был подведен в книге итог этой эпопеи: "Главная часть отряда, по выражению начальника Главного морского штаба, — миноносцы — не позволили второстепенным частям — боевым кораблям — присоединиться вовремя к эскадре в Артуре". Добавить к этому остается лишь то, что, "Ослябя" и "Аврора" имели возможность задержать в пути или взять под сопровождение встретившиеся им в Суэце и перегонявшиеся в Японию бывшие аргентинские крейсеры ("Ниссин" и "Касуга").

Упустив этот шанс помешать Японии напасть на Россию, З.П. Рожественский завершил операцию позорным приказом о возвращении отряда (ввиду начала войны) из Адена в Россию. Настояния С.О. Макарова о прорыве отряда в Порт-Артур, невзирая на войну, стратеги под шпицем проигнорировали. Бездарное решение прикрыли состоявшемся будто бы на то "высочайшим повелением". Единственным мажорным сюжетом оказалось плавание "Цесаревича" и "Баяна". Отпустив несчастного "Ослябю" с его бездарным командиром Михеевым из Пороса в Специю, корабли спешно готовились к самостоятельному походу на Восток. По отзыву А.А. Вирениуса, который 17 и 18 сентября провел кораблям смотр, состояние "Цесаревича", особенно в сравнении с "Баяном", было далеким от боевого.

"Баян" под командованием дельного (назначен в 1902 г.) командира Р.Н. Вирена (1856–1917), уже успевший побывать в России, производил впечатление вполне сформировавшейся боевой единицы с налаженным порядком службы. Было проведено две подготовительные стрельбы, "команда имела бравый и здоровый вид, весь корабль, — писал адмирал, — содержится хорошо и всюду заметно разумное вдумчивое руководство как людьми, так и кораблем". Отмечалось также, что "большинство офицеров привыкли к кораблю, его любят, стараются относиться к своим обязанностям добросовестно".

О "Цесаревиче" говорилось, что он, посылаемый спешно в плавание с недавно присланной командой, можно считать, только что закончил вооружение с момента окончания погрузки с парохода "Штурман". Будучи свидетелем производившей на его глазах непрерывной сдаточно-погрузочной суматохи, порученец З.П. Рожественского вынужден был признать, что все время на корабле было занято исключительно валовыми работами и только теперь броненосец мог начать производить себя в порядок. "Большинство расписаний не было еще перекликнуто, и команда очень мало обучена". О некомплекте офицеров адмирал счел возможным умолчать, хотя за время плавания от Пороса до Джибути с корабля списали три офицера, а вновь прибыли один лейтенант, четыре мичмана и три инженер-механика. И это на корабле, совсем не имевшим знакомых с ним старожилов службы, когда никто практически не владел своим заведованием и должен был все осваивать с азов.

Но З.П. Рожественский в своем день ото дня непомерно раздувавшемся (после назначения начштаба) вельможном самоослеплении весь корень причин неналаженности порядка на "Цесаревиче" видел в одном: "Вероятно так и останется до замены командира и старшего офицера", — выносил он свой приговор. В исполнение он приведен не был, и "Цесаревич" отпустили в плавание с прежним командным составом. Но даже и теперь провал операции начштаба в своем докладе относит на счет "выявившегося характера Вирениуса", но никак не собственных нелепых распоряжений.

18 сентября А.А. Вирениус перенес свой флаг на "Ослябю", и с его уходом "Цесаревич" и "Баян" получили предписание немедленно по получении эксцентриков и бугелей соединенно следовать на Восток. Эти чугунные "сокровища" прибыли (почему-то в Пирей) 22 сентября, а принять их удалось только 24-го. Этот факт новой нераспорядительности Григоровича З.П. Рожественский комментировал новой, не лишенной смысла горестной резолюцией: "На этот раз не догадался послать минные катера для сторожевой службы в ночь с 21-го на 22-е, чтобы 22-го привезти эксцентрик и бугель в Порос и тотчас же выйти 22-го."

Придя в Порт-Саид утром 27 сентября, начали удифферентовывать броненосец для получения осадки, требующейся при прохождении каналом (не более 8 м). На нос перенесли ряд грузов (305-мм и 152-мм снаряды, провизию, шкиперские запасы и предметы снаряжения). Спустили на воду минные катера и шлюпки, откачали за борт 100 т пресной воды. Тем самым осадку носом с 8,87 м довели до 8,16, а кормой — с 8,38 м до 8,01 м. (Так же, видимо, могли поступить и броненосцы 2-й Тихоокеанской эскадры, которые спустя год З.П. Рожественский повел вокруг Африки).

Работу закончили в полдень 25-го, но идти своим ходом броненосцу не разрешили. Ночное плавание тоже запретили. В путь на буксирах тронулись только утром 29-го. Где здесь были интриги английских властей, номинально контролировавших компанию Суэцкого канала, а где недостаточная распорядительность и предусмотрительность командира — судить не будем. Сказалось, видимо, и то, и это. Имея мощные прожекторы, можно было (как это и делалось впоследствии) добиться разрешения идти ночью на буксире, если уж без него было не обойтись. Бережливее могли поступить и с водой, передав ее на "Баян".

З.П. Рожественский против строк донесения, где говорилось о подготовке к проходу каналом, резонно замечал: "Все это следовало сделать в Пирее, и имелось на то довольно времени, а воду можно было просто не брать в излишнем количестве". Не удовлетворила начштаба и скорость, с которой на "Цесаревиче" принимали уголь. Не вдаваясь в условия и характер погрузки (о чем в рапорте не говорилось), адмирал по поводу 450 т угля, принятых на второй день по приходе в Порт-Саид, замечал: "Вообще всякие погрузки и работы не увлекают этого командира". Обстоятельства погрузки можно было бы выяснить из рапорта командира "Баяна", из которого следовало, что уголь принимали с помощью местных наемных грузчиков. А от них ожидать рекордов не приходилось.

Английский опыт спортивной погрузки угля З.П. Рожественский применил во время похода 2-й Тихоокеанской эскадры. Прискорбно, однако, что адмирал остался совершенно равнодушен ко второму виду спорта, культивировавшемуся в английском флоте. Еще в 1902 г. газета "Котлин", то ли с оттенком зависти, то ли порицания писала: "Единственное, что оживляет английские корабли — это стрельба и погрузка угля". В зависимости от успехов в скорой и меткой стрельбе каждый комендор имел свой конкурсный порядковый номер. Но этот вид "спорта" в английском флоте З.П. Рожественский в бытность свою в 1891–1894 гг. морским агентом в Англии то ли не заметил, то ли не счел достойным признания в России. И хотя именно артиллерия обеспечила взлет карьеры адмирала, он к ней, достигнув высокой должности, сразу же утратил всякий интерес. Никакой особой работы мысли не обнаружил адмирал даже при упоминании о стволиковых стрельбах по буйкам, которые в процессе плавания один корабль буксировал для другого.

Узрев из донесения И.К. Григоровича о такой стрельбе по щиту, буксировавшемуся "Баяном", начштаба немедленно отозвался вопрошающей надписью: "А сам отвечал ли такой же услугой "Баяну"?". Оживился адмирал лишь при известии, об оказавшихся необходимыми на "Цесаревиче" особых мерах по снижению повысившейся температуры в одном из погребов боеприпасов. В предложении командира Григоровича об установке дополнительной изоляции (надо только получить с завода асбест и другие материалы) начштаба усмотрел новое его нерадение: "Как же до такой простой вещи 3 года не додумались, чтобы сделать заводскими средствами. Умывальники в каютах и занавеси, наверное, лучше присмотрены".

В отличие от С.О. Макарова, которого проблема маскировочной окраски кораблей волновала еще в 1878 г. (он тогда окрасил в серый цвет свой пароход "Великий князь Константин" и его паровые минные катера), З.П. Рожественский к этой проблеме относился с нескрываемым презрением. Раздражала ли его ученость во все сующего свой нос соперника по карьере или таков был уровень тактических понятий начштаба, но на один их докучливых официальных запросов (в июне 1903 г.) главного командира Кронштадтского порта С.О. Макарова (требовалось указать, в какой окраске должны быть уходящие в поход миноносцы), начштаба приказал ответить, что красить надо в "чорный цвет", но, не сдержав раздражения, добавил: "Но можно красить и в шарый, и в белый, и не стоит вопрос переписки".

Но и А. Вирениус оказался столь же нелепо надоедливым. Находясь на "Ослябя" в Специи, он доносил, что на случай войны указания об окрасе "Цесаревичу" и "Баяну" он не давал, а корабли эти, придя в Суэц, выходят из его подчинения и просил указания об окраске "Цесаревича" и кораблей оставшихся в Средиземном море. Следом поступил из Суэца запрос и от самого Григоровича. Он свои паровые катера был готов перекрасить в цвет, принятый на эскадре Тихого океана, но не был уверен, надо ли весь корпус без исключения красить в "боевую окраску". З.П. Рожественский приказал просить начальника штаба наместника контрадмирала В. К. Витгефта (1847–1904) "телеграфировать Григоровичу в Коломбо". В Порт-Артуре порешили (ответ Витгефта 30 октября в ГМШ): цвет будет темно-оливковый, в который уже окрасились "боевые суда Тихоокеанской эскадры", суда же, находящиеся в Средиземном море и идущие в Тихий океан, перекрашивать пока не следует. В случае же, если явится в этом необходимость, будет сообщено в Главный морской штаб".

Так две главнейшие инстанции, проявив в решении важного тактического вопроса полную индифферентность, позволили "Цесаревичу" и "Баяну" продолжать путь в прежней демаскирующей белой окраске. В то же время их командирам не переставали внушать необходимость быть постоянно в готовности "отразить изменническое нападение". С этой целью в телеграмме, посланной 12 декабря в Джибути, И.К. Григоровичу (хотя и без всякой оценки политической обстановки) предписывалось больше обучать комендоров отражению миноносцев на ходу. "После Коломбо, говорилось далее, — не подпускайте близко никаких минных судов. Испытайте несколько раз быстрый переход из экономического к полному ходу. В портах не оставляйте верных сведений о маршруте…".

Броненосный крейсер “Баян”

Продолжая свою недостойную игру по заочной дискредитации командира самого сильного к тому времени броненосца русского флота, З.П. Рожественский счел необходимым ("чтобы не подорвать заранее нервного Григоровича") скрыть от командира весьма серьезную политическую обстановку. Так 14 октября телеграфировалось в Порт-Артур, что в Англии будто бы проходила (с участием японского морского агента) игра морской войны России и Японии, где японская сторона "решила прежде объявления войны взорвать "Цесаревич" и "Баян" минными судами между Сингапуром и Формозой". Поэтому-то и послана была И.К. Григоровичу та ничего не объясняющая телеграмма от 12 октября.

Сверх того, приводя И.К. Григоровича в еще большее недоумение, но о. пять ничего не объясняя, начштаба 20 октября адресует ему новую шифровку. "На пути от Сингапура усильте бдительность. Ночью скрывайте палубные огни, даже отличительные. Если предпочтете нести отличительные, то держите "Баяна" сзади миль на восемь, имея условные сигналы боевых фонарей только для крайнего случая, чтобы не разлучаться. На каждое утро назначайте рандеву, чтобы днем идти тесным строем". Увлеченный своей мелкой интригой против И.К. Григоровича, начштаба не задумывался о том, что ставит в нелепое положение и всех офицеров двух кораблей. Ведь они получали наставления, мотивы которых объяснить себе не могли.

Хотя и не ведая, как среди ночи, находясь в роскошной бело-яхтенной окраске, можно отражать "изменнические нападения" (этот термин, вызвал, наверное, немалые толки среди офицеров), корабли принимали меры предосторожности. После Коломбо ночью шли без огней, по выходе в океан готовились к отражению минных атак, по сигналу "атака" заряжали орудия. Отряд шел со значительным сокращением предусматривавшихся маршрутом стоянок. Из Суэца, где "Цесаревич" принял 650 т угля (ранее в Тулоне погрузили 1200 т и в Поросе 185 т). 8 октября пришли в Джибути.

Приняв 683 т угля, 13 октября вышли в Коломбо (здесь "Цесаревич" принял 515 т угля) и 23 октября продолжали путь. Сведения о скорости последней угольной погрузки, продолжавшейся с 10 час утра до 10 час вечера, вызвали новую горестную надпись начштаба: "За 12 час 500 тонн. Английские броненосцы грузили минимум 100 т/час. В артиллерийском отряде древний корабль "Минин" грузил 200 т в 3 часа." Похоже, что иных показателей боевой подготовки для него просто не существовало. Справедливости ради надо сказать, что пример "древнего корабля" "Минина" с его открытыми просторными палубами не мог быть уместным в сравнении с обращенными в сплошной лабиринт отсеками огромного броненосца. Да и в ту пору не знавшего предела угольного безумия, в которое начштаба вскоре обратил порученную ему 2-ю Тихоокеанскую эскадру, наивысший рекорд, достигнутый крейсером "Аврора", составлял только 83 т/час.

На второй день по выходе из Коломбо — это было в 5 час утра 24 октября, на "Цесаревиче" обнаружили сильное нагревание бугеля эксцентрика левой машины. Непоправимое случилось — чугунная деталь почти тотчас же сломалась. Это была уже третья авария. Пристрастие к чугуну и терпимость к нему всех руководящих инстанций флота и кораблестроения опять грозили сделать беспомощным новейший броненосец. Замена лопнувшего бугеля запасным, полученным в Поросе, заняла около суток. 25 октября продолжили путь. К 8 часам утра частоту вращения машин довели до 48 об/ мин, к вечеру — до 62 об. Но что может произойти со злополучной деталью при увеличении скорости до полной — об этом механики боялись даже подумать.

1015-мильный путь до Сабанга проделали с уменьшенной до 10,6 уз скоростью. Не ожидая получения объяснений от плавающего на броненосце французского гарантийного механика, З.П. Рожественский уже 28 октября обратился с докладом к управляющим морским министерством с предложением потребовать от завода (в порядке принятых им на себя гарантийных обязательств) заменить эксцентрики стальными, а их бугели усилить. "Не изволите ли, — добавлял он, — потребовать справку о сравнении чертежей эксцентриков наших машин на броненосцах типа "Цесаревич" (то есть строящихся в Петербурге. — Р. М.) с французским чертежом". Но завод и МТК нашли чем оправдать незыблемость рутинного порядка. Единственное, что было сделано — это состоявшееся 29 октября, телеграфное поручение военно-морскому агенту во Франции лейтенанту Г.А. Епанчину заказать для "Цесаревича" комплект запасных эксцентриков с бугелями для левой машины. О замене материала в поручении не говорилось. Завод обещал исполнить заказ в трехнедельный срок.

В бухту Сабанг на голландском острове Пуло-Вей "Цесаревич" и "Баян" пришли 28 октября 1903 г. Этот порт только что, (в 1899 г.) был "открыт" русским флотом. Инициатива частной голландской компании позволила обходиться без захода в Сингапур, где англичане в любое время могли помешать снабжению русских кораблей углем. Здесь "Цесаревич", приняв 1170 т, заполнил все угольные ямы. Поход продолжили 2 ноября. 5–7 ноября стояли в Сингапуре, пополнив только запасы продовольствия. Предстоял уже прямой, но затяжной бросок до Порт-Артура протяженностью 2630 миль. Этот путь, идя со средней скоростью 9,68 уз, преодолели за 272 часа. Угля затратили: "Цесаревич" — 997, "Баян" — 820 т. В готовности прорываться с боем корабли вошли в Желтое море, и 19 ноября с расстояния 60 миль от Порт-Артура "Цесаревич" вступил в радиопереговоры со станцией Золотой горы.

Спустя четыре часа на фоне выраставших из моря крутых скал порт-артурской крепости увидели стоявшие на внешнем рейде в их непривычной темно-оливковой окраске первые корабли Тихоокеанской эскадры — флагманский "Петропавловск", его легко было узнать по пониженной в сравнении с дымовыми трубами колонной для грузовых стрел. Также хорошо различались своей американской архитектурой (со ступенчатыми дымовыми трубами) "Ретвизан" и крейсер "Варяг". За ними увидели канонерскую лодку "Манджур" и крейсер "Боярин".

13-ю выстрелами "Цесаревич" салютует флагу начальника эскадры и 7-ю крепости, Ему отвечают двумя салютами по 7 выстрелов. По I сигналу с "Петропавловска" корабли отдают якоря. Поход, полный тревожных ожиданий, огромных усилий и исключительного нервного напряжения, благополучно завершился. В тот же день З.П. Рожественский "всепреданнейше" телеграфировал в Ай-Тодор находившемуся там в своем имении великому князю Александру Михайловичу (1866–1933) о блестящем завершении руководимой им операции. Царедворец должен был никого "из высших сфер" не забыть. А князь ведь среди государственных должностей числился и младшим флагманом Черноморского флота.

Приказом наместника его императорского величества на Дальнем Востоке от 20 ноября и продублировавшим его, как было заведено, приказом начальника эскадры № 184 от 30 ноября "Цесаревич" и "Баян" с 19 ноября 1903 г. зачислялись в состав эскадры Тихого океана. Сказочным сном оставалось для их экипажей волшебство красот Лазурного берега, аромат его живительного воздуха и зрелище фешенебельных курортов Ривьеры, которые З.П. Рожественский не хотел им простить. На смену явилась суровая реальность обступивших корабль мрачных скал, высокой громадой нависших над рейдом, холод, снег и туман от обильных испарений еще не остывшего и упорно не хотевшего замерзать Желтого моря.

Трудно давалось вживание в новый климат, в новый эскадренный быт и в новый порядок службы под неусыпным оком двух начальствующих структур — Морского штаба и наместника (как адмирал он не хотел выпускать флот из рук). Как рассказывали впоследствии офицеры кораблей, их после громоздившихся один на другой страхов и ожиданий, что вот-вот грянет война, поразила царившая на эскадре атмосфера благодушной самоуспокоенности.

Японская тактика периодически создававшихся искусственных подъемов и спадов напряженности в отношениях с Россией, рутина службы в отдаленной от России на тысячи верст гавани и подтачивавшая боеготовность флота экономия вооруженного резерва делали свое дело. C уходом во Владивосток после осенних маневров четырех крейсеров ("Россия", "Громобой", '"Рюрик", "Богатырь") уменьшился и состав эскадры. (Еще летом были переведены во Владивосток 7 номерных миноносцев 203–206, 208, 210, 211). Прибытие двух новейших кораблей внесли оживление в сонное существование вооруженного резерва. Вот-вот ожидался (как всем казалось) подход второго отряда подкреплений во главе с "Ослябей". А пока, не подозревая о судьбе отряда А.А. Вирениуса, эскадра в Порт-Артуре и "Цесаревич" с эскадрой продолжали боевую подготовку, стоя на якоре. Утром 20 ноября начальник эскадры вице-адмирал О.В. Старк (1846–1928) посетил "Цесаревич" и "Баян", после чего "Петропавловск" и "Боярин" снялись с якоря для похода в Чемульпо. Этот корейский порт служил своего рода незримой границей интересов России и (Японии. Здесь держали свои стационеры европейские державы. Здесь всегда что-то происходило. На сей раз предстояло разобраться в причинах нападения на русских матросов со стоявшей там канонерской лодки "Бобр" огромной толпы переодетых, как подозревали, под кули японских солдат. Уже тогда, подогретые открыто раздувавшейся в Японии шовинистической антирусской пропагандой, сыны Страны восходящего солнца рвались в бой.

Утром 21 ноября "Цесаревич" и "Баян" снялись с якорей и вошли в Восточный внутренний бассейн. Началась разгрузка доставленных корабельных запасов, предметов вооружения и снабжения, переборки механизмов после дальнего похода. Здесь же корабли свою белую окраску сменили на боевую. Как записано мичманом Шишко в вахтенном журнале "Цесаревича" от 1/14 декабря 1903 г. (в этот день броненосец из бассейна перешел на внутренний рейд, как с недавних пор начали называть Западный бассейн), что "для окраски броненосца во время стоянки у стенки Восточного бассейна в боевой цвет, перерасходовано 39 пудов 52 фунта олифы, 9 пудов 8 фунтов сажи, и 19 пудов 20 фунтов охры, о чем составлен акт".

Вечером к "Цесаревичу" присоединился и "Баян". Здесь в вооруженном резерве стояли броненосцы "Пересвет" (флаг контр-адмирала), "Ретвизан" (он пришел в Порт-Артур еще 21 апреля 1903 г., и на следующий день был зачислен в состав эскадры) "Победа", крейсеры "Аскольд", "Диана". "Паллада", "Новик", минный транспорт (заградитель) "Енисей", канонерская лодка "Гиляк", транспорт "Ангара" (быв. пароход Добровольного флота "Москва"), "Ермак" и миноносцы. Как корабль-новичок, только еще приступивший к освоению программы эскадренной боевой подготовки, "Цесаревич", как и "Баян", был оставлен в кампании. — Усиленно проводили ежедневные плановые работы и учения. Периодически устраивали боевые тревоги с "примерным" действием артиллерии, когда башни разворачивались на борт, а у орудий проделывали необходимые манипуляции, имитировавшие заряжание, наводку и выстрел. С участием прибывших на кораблях французских инженеров готовились дорабатывать башенные установки. 15 декабря на корабле группу матросов-специалистов с эскадры экзаменовали по артиллерии и электротехнике. В "организованных на эскадре в декабре 1903 г. двухмесячных офицерских штурманских курсах старший штурманский офицер "Цесаревича" преподавал практическую астрономию и навигацию. Командование и офицеры эскадры стремились, насколько это позволяла обстановка, наверстать пробелы в подготовке молодых офицеров, составлявших весьма значительную часть корабельных кают-компаний.

Приход "Цесаревича" и "Баяна", ожидавшийся подход отряда во главе с "Ослябей", вызывал у наместника подъем воинственного настроения. На созванном 18 декабря совещании командиров и флагманов он объявил, что "считает желательным идти к Сасебо и отыскать там неприятеля для нанесения ему 2-го Синопа". Но его убедили, что осмотрительней было бы все же дождаться идущих подкреплений. И тогда уже успех разгрома японского флота можно было считать гарантированным. Флаг-капитан эскадры капитан 1 ранга А.А. Эбергард был уверен, что и с имеющими силами успех боя у берегов Японии будет обеспечен. Более взвешенную штабную мудрость проявил начальник временного морского штаба наместника контр-адмирал В.К. Витгефт. По его мнению, задачей флота следовало бы считать господство в Желтом море от Квантуна до Кельпарта, "вызывая неприятеля к себе от его берегов". Тем самым будет предотвращена наиболее ожидаемая операция японцев — высадка авангардной армии на западный берег Кореи. Но эскадре было все же поручено составить расчет потребности угля для Похода к берегам Японии.

20 декабря, приняв представительную комиссию специалистов эскадры во главе с флагманским инженер-механиком (с "Петропавловска"), А. Лукьяновым, "Цесаревич" на буксире портовых катеров вышел с внутреннего рейда на внешний. 15 выстрелами салютовали флагу находившемуся здесь "Петропавловска", получили ответные по уставу 7 выстрелов и легли на курс зюйд-ост 78°. Осадка составляла носом 8,42 м, кормой 8,4 м. Это соответствовало водоизмещению 14 000 т. В полдень, находясь в 27 милях от Порт-Артура, ввели в действие все 20 котлов, довели в них давление до 16, а затем 17 атмосфер. Наибольшую частоту вращения валов при пробеге с 13 час. до 13 час. 30 мин. доводили до 88/92 об/мин. Скорость (по лагу) составила 17 уз.

Совместный поход 23 декабря с "Петропавловском" не состоялся — флагманский броненосец ушел в Восточный бассейн. На "Цесаревиче" подняли брейд-вымпел старшего на рейде. По заведенному на эскадре обыкновению грузили с барж уголь, пополняя запас до наибольшего, продолжали рейдовые учения и занятия. Отрабатывали отражение минных атак. Ночью освещали прожекторами подходившие пароходы, из которых один (это было на исходе ночи 26 декабря), вдруг круто отвернул и ушел в море. Но на проверку подозрительного судна, послав вдогонку стоявший в тот день на рейде крейсер "Варяг" или вызвав из гавани' миноносец, прав и задач у старшего на рейде не было. Так за месяц до войны проявила себя система формального отношения к охранной службе.

28 декабря простились с крейсером "Варяг", который в 1 час дня ушел в Чемульпо. Оттуда корабль уже не возвратился.

29 декабря, воспользовавшись (как предписывал адмирал) уменьшением морозов до 1° тепла, провели стрельбу из орудий. Стреляли по изготовленному собственными силами (это тоже была штатная практика того времени) плавучему щиту. Огонь в течение 1 часа 15 мин вели на скорости 12 уз. Стрельба была интенсивнее, чем на испытаниях у Гиерских островов во Франции — стекол, зеркал и посуды на корабле побили значительно больше. Но расход боеприпасов был традиционно и до неприличия экономным. Практическими и боевыми зарядами и патронами было сделано выстрелов из 305-мм орудий 4 и 4, 152-мм 7 и 10, 75-мм 13 и 46, 47-мм 19 и 30. Как видно, не всем орудиям досталось сделать даже по одному выстрелу.

По существу, это была не боевая стрельба в цель, а всего лишь вторичная проверка артиллерийских установок и корпуса корабля стрельбой. Элементарной практики в стрельбе и искусстве офицеров управлять огнем корабль не получил. И с таким уровнем подготовки адмирал Алексеев собирался воевать с Японией! Воспитанное "экономией" и цензом пренебрежение к действительной подготовке корабля к бою фактически исключало это искусство из всех критериев оценки достоинств командиров и адмиралов. Все они, проиграв войну, сохраняли после нее право на получение "знака беспорочной службы", а управляющий Авелан был произведен в полные адмиралы. Даже "примерно-боевая стрельба" игравшая роль высшего смотрового экзамена, в действительности даже отдаленно не напоминала урок ведения эскадренного сражения.

Проведенная в присутствии наместника 19 октября 1903 г., она была низведена на роль шало что значащего показного маневра. К тактике боя она имела такое же отдаленное отношение, как прохождение войск церемониальным маршем. Приложенная тогда к приказу начальника эскадры схема маневрирования главных сил флота была, бесспорно, остроумна, изящна и компактна. Ее плотное построение на небольшом трехмильном пространстве моря было подчинено одной задаче — удобному обозрению стрельбы наместником. Простейшие заранее предусмотренные на схеме были и маневры, соединенные со всеми тремя видами стрельб и одновременным отражением атак миноносцев. Составленные из броненосцев два отряда (по три в каждом) по существу выполняли простейшие строевые упражнения, во время которых в течение двух часов проводили и стрельбы. Отводилось на них два часа, но скорость назначалась лишь с 11 уз, миноносцам предписывалось производить атаки на скорости 11 уз, курс отрядам назначался по дуге большого круга с расчетом держать цель на постоянном курсовом угле 70°.

Офицеры “Цесаревича”

На стрельбе, составлявшей для эскадры главный итоговый экзамен года, каждому 305-мм орудию разрешалось сделать не более трех (!) выстрелов: один практический и два неснаряженными чугунными снарядами. На каждое 152-мм орудие отпускалось по четыре боевых патрона. Сверх того 6 патронов разрешалось употребить на пристрелку. При таком расходе, стреляя в щит по очереди (чтобы наместник, как было принято говорить, "одним взглядом" мог оценить результаты каждого корабля), все разрешенные снаряды можно было выпустить в течение нескольких минут. Растягивая это время до двух часов, корабли неминуемо должны были приучаться к противоестественному в боевых условиях темпу стрельбы "через час по чайной ложке". Об искусстве эскадренной стрельбы вопрос тогда по-видимому и не поднимался.

Как писал автору когда-то один из участников порт-артурской обороны П.В. Воробьев (1878–1972), в Порт-Артуре служил механиком на "Властном")* стрельба составляла "общее горе наших флотов — не пользовалась расположением строевых офицеров. Стрельба — это была общая мука, к ней относились, как к неизбежному злу, а потому стреляли мы плохо — сама война это показала, в особенности в сравнении с японцами, которые стреляли прекрасно".

На условия подготовки кораблей, а также ошибки и заблуждения, накопившиеся в русском флоте к началу века автор, уже обращал внимание в своей книге ""Рюрик" был первым" (Л., 1989.). Передовые офицеры указывали на многие недостатки, но верхушка морского министерства с удивительной беззаботностью отворачивалась от инициативы, исходившей даже из МТК. Так, еще в январе 1901 г. (журнал № 1 от 16-го числа) указывалось на отсутствие уже в нескольких выпусках артиллерийского класса сколько-либо заметных одержимых своим делом специалистов и на неуклонно продолжающееся падение уровня артиллерийского искусства на флоте. Комплектация классов происходила принудительно ("по назначению начальства"), так как офицеры, не видя перспектив для служебного роста, предпочитали уклоняться от столь хлопотной, ответственной и не сулящей успехов по службе специальности. Беспросветным оставалось и положение с базисными дальномерами (об этом уже говорилось) и с оптическими прицелами. Их и вовсе на кораблях не было, и с приобретением их тоже не спешили.

Провалить сумели даже инициативу, проявленную самим императором. Лично ли он что-то почувствовал, удалось ли его кому-то надоумить, или сыграло роль обыкновение заимствовать пример своего кузена "Вилли" (германского императора), но в июле 1903 г. он вдруг вознамерился пожаловать для эскадры Тихого океана переходящий приз для состязательной стрельбы и изготовленную тогда же серебряную вазу. Ее Рожественский 18 июля 1903 г. отправил в Порт-Артур. Но здесь, предчувствуя большие хлопоты и неудобства, в восторг не пришли. Бюрократия двух штабов — наместника (В.К. Витгефт) и начальника эскадры (А.А. Эбергард), быстро сговорившись, сумела убедить наместника в том, что задуманная императором состязательная стрельба должна быть признана "маневром не смотровым", а потому спешить с ее проведением не стоит. Сорвав эти стрельбы, два штаба фактически законсервировали все названные и неназванные здесь недостатки в боевой подготовке флота.

И в дни, когда японский флот безостановочно и самозабвенно, не жалея сил, средств и времени, энергично осваивал все технические и тактические новшества европейских флотов, когда отрабатывал искусство на удивление слаженного и четкого маневрирования и перестроений (приводившее с началом войны в изумление русских моряков), когда добивался предельно возможной высокой скорости стрельбы из орудий и искусного управления огнем всей эскадры, русские корабли в Порт-Артуре, словно по каком-то вредительскому сговору, замерли без движения в гаванях и бассейнах.

На их долю оставались лишь рейдовые учения, которые полноценной боевой подготовки в море заменить не могли. Вот к такому, с позволения сказать, все более ветшавшему наследию славы предков должен был приобщаться "Цесаревич", придя в Порт-Артур, с таким "багажом" боевой подготовки предстояло ему вступить в войну. В ночь на новый 1904 год "Цесаревич" оставался на рейде с броненосцами "Полтава" и крейсерами "Баян", "Новик", "Боярин". Учеба, хотя и на якоре, шла напряженная. В башнях и погребах работали у подачи, освещали подозрительные цели в море, играли "дробь-тревогу" — общее отражение минной атаки. Но миноносцев при кораблях не было. Уроков дозорной службы и поиска противника в море не проводили.

31 декабря было объявлено о производстве значительного числа матросов-специалистов в очередные статьи и звания. Совершались и традиционные офицерские повышения в чинах. Старший офицер лейтенант Д.П. Шумов, став капитаном 2 ранга, из обер-офицеров перешел в категорию штаб-офицеров. Это было заслуженной наградой за труды по организации на кораблях правильного порядка службы. 2 января, исчерпав, по-видимому, отведенное ему время пребывания в кампании (надо было дать поплавать и другим кораблям), "Цесаревич" спустил брейд-вымпел старшего на рейде и перешел во внутреннюю гавань. Здесь вплоть до 29 января, не прекращая учений, занимались погрузкой угля.

Тем временем ход событий начал неожиданно убыстряться. Японцы все откровеннее бряцали оружием, их агрессивность в пропаганде в стране и на продолжавшихся переговорах (хотя Россия сделала заметные уступки)заставляли думать, что она уже готова начать войну. Во многом эту обстановку спровоцировало безответственное поведение известной "безобразовской шайки" во главе с новым любимцем царя "статс-секретарем" A.M. Безобразовым. Чтобы исправить положение, пришлось пойти на уступки в переговорах, но сделано это было слишком поздно. Япония уже искала повод к войне (подробности обстановки в тот момент разобраны в книге Б. А. Романова "Очерки дипломатической истории русско-японской войны. 1895–1907. М.-Л., 1947).

Не выдержав обострения обстановки и уже не боясь нарушить планы петербургской "экономии", наместник 17 января 1904 г. (дублирующий приказ начальника эскадры № 40 от 19 января) предписал начать кампанию практически всей эскадре. К уже находившимся в кампании с начала 1904 г. "Полтаве", "Петропавловску" и большинству крейсеров начали присоединяться "Победа", "Енисей", "Диана" (18 января), "Пересвет", "Ретвизан" (19 января), "Цесаревич", "Амур" (20 января).

К исходу дня 19 января эскадра готовилась к бою. Вечером для проверки светомаскировки на полчаса скрыли все огни. Сообщение с берегом разрешалось только с 6 час. утра. Днем 20 января с "Петропавловска" для всей эскадры (общий буквенный позывной "03") был сделан сигнал: "Приготовиться к походу, взять провизии на 3 суток, завтра в 8 утра иметь 10 уз хода." К 8 час вечера прекратили сообщение с берегом. В дежурство по эскадре вступил транспорт "Ангара", боевое освещение на ночь обеспечивали "Паллада" и "Ретвизан". Ночью до утра съемки с якоря в море находилась канонерская лодка "Гиляк".

Ранним утром 21 января последовательно снялись с якорей и ушли в море крейсеры "Аскольд", "Диана", "Баян". В 7 час. 30 мин. с "Петропавловска" было приказано приготовиться к съемке с якорей, а в 8 час. последовал сигнал "Сняться с якоря всем вдруг". Уже через 5 минут эскадра дала ход. На рейде остались проводивший испытания машин броненосец "Севастополь" (его преследовали затяжные неполадки из-за конструктивных дефектов) и 7 миноносцев, а также охранявшие рейд канонерская лодка "Гиляк" и транспорт "Ангара".

Первая тихоокеанская эскадра в походе

Броненосцы шли в строе двух кильватерных колон (расстояние 3 каб.): в правой "Петропавловск", "Полтава", "Цесаревич", в левой "Пересвет", "Ретвизан", "Победа". Не было в их составе ни "Императора Александра III" (он вполне мог бы совершить поход вместе с "Цесаревичем" или следом за ним), ни бедствовавшего нелепым образом в Средиземном море "Осляби", ни отправленных в декабре 1901 г. как бы "для ремонта" (хотя давно бы следовало иметь для этого средства на Дальнем Востоке), но так и не вернувшихся броненосцев "Наварин" и "Сисой Великий".

Крейсера шли впереди, образуя цепь с расстоянием 10 миль между кораблями и ближайшим к эскадре "Баяном". "Боярин" и "Новик" держались при эскадре, в расстоянии 6 миль от нее шли 10 миноносцев, составлявших два отряда. "Амур" и "Енисей" для поддержания радиосвязи с Порт-Артуром следовали за эскадрой в расстоянии 10 и 30 миль. Документы опровергают встречавшиеся (даже из уст участников) утверждения о бесполезности и бесцельности похода, в котором будто бы даже не проводилось никаких эволюции. В действительности О.В. Старк "дрессировал" свою эскадру столь же неустанно и безостановочно, как это делал в начале капании 1903 г. и свидетельство тому — флагманский и вахтенный журналы.

Сменяя сигнал за сигналом, взвивались на фалах "Петропавловска" приказания о поворотах, переменах строя, перестроениях в новый порядок, изменениях курса. К вечеру все шесть броненосцев, имея на правом фланге "Петропавловск", образовали строй фронта. Миноносцы занимались эволюциями по командам их отрядных начальников. Когда головной "Аскольд" открыл Шантунгский маяк, эскадре было приказано лечь на обратный курс. В ночном плавании эволюции продолжали по вспышкам цифровых сигналов с "Петропавловска".

Адмирал неустанно следил за точностью и своевременностью маневров и продолжительностью исполнения сигналов. За отставание и несоблюдение строя замечания получили не только новичок "Цесаревич", но и имевший опыт совместного плавания "Ретвизан" и некоторые крейсера. Утратив часть прежних навыков и боясь столкновений, корабли непроизвольно "оттягивали". Компактного строя не получалось. Стрельб и учебных атак не проводили — надо было сначала восстановить умение маневрировать. Экономия и здесь сказала свое слово — весь поход прошел с более, чем умеренной 10 уз. скоростью, а в начале плавания и при подходе утром 22 января к бухте Талиенван шли и вовсе 9,5–7,5 уз ходом.

Придя на внешний рейд, встали на якоря по заранее назначенной диспозиции и приступили к пополнению запасов угля с подведенных к кораблю барж. Утром 24 января "Цесаревич" довел запасы угля до предельной 1270-тонной величины. В воскресение 25 января в 21 час последовал сигнал подготовиться к отражению минной атаки. Башенные орудия, как и прежде, не заряжали (так как разрядить их можно было только выстрелом), 152-мм — тоже. Скрыли все огни. Казалось, что эскадра была готова отразить внезапную атаку. Но так только казалось. Корабли стояли слишком тесным строем, ни сетей, ни портового защитного бона не установили. Не было и дозорный цепи из миноносцев или хотя бы корабельных минных катеров.

Между тем, обстановка диктовала необходимость именно такой полной и глубокой обороны. Еще разумнее было бы вообще увести флот в гавань, чтобы не давать японцам соблазна произвести внезапную атаку без объявления войны. Ведь пренебрежение нормам международного права японцы продемонстрировали еще при начале войны с Китаем в 1894 г. Независимо от надежд на мирный исход переговоров с Японией эскадра не должна была подставлять себя под удар.

Умело маскируя свои действительные намерения, японцы в конце 1903 г. лишь выбирали удобный момент для нападения. Ожидания кончились, когда "Ниссин" и "Касуга" прошли Малаккский пролив. С получением 22 января от японского консула в Чифу известия об уходе русской эскадры из Порт-Артура в Японии состоялось чрезвычайное совещание под председательством императора. Уход русской эскадры в неизвестном направлении давал основание обвинить Россию в агрессивных намерениях. Было решено использовать этот факт как повод к войне. В Петербург послали телеграмму об отозвании посланника. Армия и флот в тот же день получили указ о начале военных действий.

В Порт-Артуре об этом, конечно, не знали. Флот упорно, дабы ничем не повредить политике миротворчества, оберегали от всякой тревожной информации, в особенности от регулярно поступавших из Токио донесений военно-морского агента капитана 2 ранга А.И. Русина (1861–1956). Они давали картину безоговорочно решенного и осуществлявшегося в масштабах, исключавших всякие сомнения и уже необратимого процесса подготовки к развязыванию войны. Но и не зная всего, начальник эскадры сознавал неустойчивость положения. К несчастью чиновно-угодническая система управления в духе худших обычаев бюрократии не позволила адмиралу набраться необходимого гражданского мужества и принять для безопасности эскадры те меры, которые его прямо обязывали статьи устава.

Природное угодничество оказывалось превыше морского устава. И когда 26 января начальник эскадры решился доложить наместнику об опасности положения эскадры на рейде, он свои предложения о высылке крейсеров (чтобы заблаговременно предупредить эскадру о возможном появлении противника) к Шантунгу и Чемульпо выразил лишь в виде осторожного предположения. Других мер и вовсе принято не было. Сооружение защитного бона, о котором велись долгие разговоры, успешно саботировал любимец наместника командир порта контр-адмирал Н.Р. Греве (1853–1913).

Противоторпедные сети, хотя и доставили на корабли, но к вооружению их бортовыми шестами не приступали. Начальник эскадры был, оказывается, против их применения. Во-первых, сети имеют не все корабли, а только шесть броненосцев (как будто их защита не составляла главной задачи эскадры на стоянке), а во-вторых, уборка сетей может задержать съемку с якоря при внезапном появлении противника. Как будто не было возможности настойчивыми тренировками решить эту вполне элементарную задачу морской практики, не говоря уже о дозорах, обязанных своевременно дать знать о появлении противника. Не исключался и риск наматывания сетей на гребные винты. Все эти вопросы начальник эскадры представлял на благоразумие наместника.

А наместник распорядился худшим из возможных способов. Вместо предлагавшейся начальником эскадры высылки к Чемульпо двух крейсеров ("Аскольда" с "Новиком" или "Баяном") он разрешил послать только один (о посылке третьего к Шантунгу он и вовсе не отозвался) и начать это крейсерство не сразу, а только с 28 января. Мотив был тоже труднообъяснимым — он ожидал ответа на телеграмму от 20 января на высочайшее им. я, где просил разрешение выйти с флотом для действия против японской высадки в Корее (не в этих ли планах объяснение задержки там крейсера "Варяг"?) и не считал возможным распылять силы флота. Как будто это ожидание освобождало от обязанностей охранять стоянку кораблей на внешнем рейде от внезапного нападения и не допускать захвата русских пароходов.

Охрана эта, представлявшаяся О.В. Старку в виде "возможно действенной подвижной обороны", в действительности оказалась до нелепости бессмысленной. Ее изображали два миноносца, которым было предписано держаться в море с отличительными огнями и при обнаружении чего-либо подозрительного — полным ходом спешить на рейд с докладом об этом. Возвращаясь на рейд, они тем самым сыграли роль проводников и прикрытия для приготовившихся японских миноносцев. В обстановке таких вот нелепых не поддающихся объяснению распоряжений наместника и начальника эскадры пребывали наши корабли на внешнем рейде.

В 16 час. 50 мин. 26 января с "Петропавловска" был получен сигнал о предстоящем поутру новом, 3-дневном походе. Поэтому корабли при свете палубных фонарей догружались углем до полного запаса. Это без нужды изнуряющее экипажи жесткое правило (восполнять запас следовало даже при самом незначительном расходе) было, пожалуй, единственным напоминанием о предвоенной обстановке.

В Порт-Артуре

В эти последние истекающие сутки мира петербургская бюрократия сумела еще более усугубить положение флота на порт-артурском рейде. Чтобы настроить наместника на мирный исход конфликта и отвратить от опасно воинственных поступков, она утаивала от него концовку японской ноты, где намек на некое "независимое действие" (если Япония сочтет свои интересы неудовлетворенными) по существу представлял собой угрозу войны. Это, возможно, и заставило наместника отложить осуществление мер по охране стоянки эскадры.

Другим актом предательства по отношению к флоту было бездействие Военного и Морского министерств перед лицом тревожных предостережений, с которыми (каждый по своей инстанции) обратились начальник главного штаба генерал-адъютант В.В. Сахаров (1848–1905) и главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал С.О. Макаров. Первый напоминал министру А.И. Куропаткину, что начавшиеся перевозки японских войск в Корею заставляет с уверенностью ожидать нападения японского флота на русскую эскадру в Порт-Артуре. Такое нападение, парализовав русский флот, может оказать решающее влияние на весь ход войны. И потому, чтобы предупредить японское нападение, русский флот должен первым нанести превентивный удар по району "первоначальных операций японцев". С.О. Макаров задавался более скромной задачей: побудить министерство отдать приказ о немедленном переводе флота с внешнего рейда в гавань. "Если мы не поставим теперь же во внутренний бассейн флот, то мы принуждены будем это сделать после первой ночной атаки, дорого заплатив за ошибку". Письмо было доложено "его высочеству", но никаких распоряжений не последовало.

Поразительно и то, с каким страстным желанием быть обманутыми петербургские верхи, запутавшись в своей двойственной политике (ее вели в МИД и наместник Алексеев), полагались на посредническое действия английской и французской дипломатии. Все уверяли, что обойдется и войны скорее всего не будет, На донесения А.И. Русина петербургские "миролюбцы" попросту закрывали глаза.

Вечером 23 января 1904 г. командующий японским соединенным флотом вице-адмирал Того получил императорский указ с предписанием начать военные действия. Пустить в ход до мелочей подготовленную, обученную и отмобилизованную военную машину труда уже не составляло.

В полночь на флагманском броненосце "Микаса" состоялось совещание флагманов и командиров, определившее последние детали похода. Утром, когда еще не было сделано заявление японского правительства о разрыве дипломатических отношений, ожидавшая лишь приказа японская армада вышла из Сасебо в море. В ее составе с броненосцами шли транспорты с войсками для высадки в Чемульпо. Утром того же дня 24 января, то есть опять-таки до объявления о разрыве отношений около Фузана был захвачен шедший в Порт-Артур с грузом продовольствия и консервов пароход Добровольного флота "Екатеринослав". Утром 25 января у о. Найпинг "по праву военной добычи" захватили пароход, принадлежавший РОПиТ. Всего в портах Кореи и Японии было захвачено 9 гражданских судов России.

Не отказываясь от продолжения изощренной игры в европейскую дипломатию, японцы вечером 25 января позволили выйти в море ими же арестованному в Нагасаки 24 января только что пришедшему из Владивостока рейсовому пароходу Общества КВЖД "Шилка". Потерянный японцами в море, он каким-то чудом сумел благополучно прибыть в Порт-Артур на второй день войны. Сам того не ведая, пароход посрамил петербургских стратегов, которые во главе с начштаба уверяли императора, что отряд "Осляби" на прорыв в Порт-Артур пускать не следует.

Беспрепятственно двигаясь в словно вымершем море и не встречая никаких русских боевых кораблей, японский флот поднялся до широты Чемульпо. Здесь у о. Сингль к Чемульпо повернул, конвоируя транспорты, отряд контр-адмирала Уриу. И здесь русский флот, кроме спокойно позволивших японцам высадить десант'"Варяга" и "Корейца" (такая у них была инструкция!), ничем себя не проявил. Не обнаружилось никаких русских крейсеров на параллели Шантунга. Они по многомудрому рассуждению генерал-адъютанта Е.И. Алексеева должны были появиться лишь на следующую ночь. Так главные силы Того смогли беспрепятственно приблизиться почти вплотную к безмятежной стоянке русского флота.

Не вполне еще умелые, японцы в подготовке своего нападения что-то, видимо перепутали, отчего, как приходится догадываться, между их отрядами произошла перестрелка. В своей насквозь фальсифицированной "истории" войны они об этом, конечно, не говорят. Но, как вспоминал позднее минный офицер "Цесаревича" лейтенант В.К. Пилкин, эта "отдаленная стрельба" была слышна за 3,5 часа до нападения. На "Цесаревиче" ее приняли за учение, о котором говорили на эскадре. Ни штаб эскадры, ни сам наместник, любивший следить за мелочами быта и учений на кораблях, этой непонятной стрельбой не встревожились и крейсера для проверки происшествия в море не послали.

Не озабочены были и безопасностью вышедшего 21 января из Шанхая по распоряжению наместника громадного парохода Русского Восточно-Азиатского общества "Манчжурия". Он вез без преувеличения бесценный груз — второй комплект боеприпасов для Владивостока и Порт-Артура, воздухоплавательный парк для Порт-Артура и 800 тыс. банок мясных консервов. Уже после атаки он "догнал"

державшуюся в море (в 20 милях от Порт-Артура) японскую эскадру и достался им в качестве дополнительной премии за дерзость и предусмотрительность в организации нападения. Последние перед войной предостережения судьбы слепое и глухое русское командование умудрилось как и прежде не увидеть, и не услышать.

Неподвижным на рейде в ночь на 27 января 1904 г. оставался и наш "Цесаревич".

В ночь с 26 на 27 января "Цесаревич" продолжал оставаться на якорном месте № 8 (2 каб. к югу от знака Лютин Рок), занятом им по возвращении из похода к Шантунгу. С юга его прикрывали корабли двух линий диспозиции. Из них занятой была лишь ближняя, где на четырех местах, прикрывая броненосцы, находившиеся в глубине рейда, стояли крейсера "Баян", "Диана", "Паллада" и "Аскольд". Получалось, что новейший и самый сильный броненосец эскадры занимал самое крайнее, открытое со стороны моря и по существу изолированное от эскадры место. Здесь по мысли штабных чинов он прикрывался, как и вся эскадра, двумя высылавшимися в море миноносцами. Но их охранная роль, как уже говорилось, была исключительно фиктивной.

Острота обстановки особенно явно обозначилась после произошедшего вечером 26 января массового исхода из Порт-Артура японских подданных. Тишина, воцарившаяся на рейде после трескотни хлопушек и фейерверков по всему Порт-Артуру (китайские жители в ночь, под их новый год изгоняли злых духов из своих жилищ) сделалась особенно зловещей.

Зная о разрыве дипломатических отношений (хотя начальство по извечному обычаю русской бюрократии эти известия скрывало), командиры некоторых кораблей пытались сами предпринять меры безопасности. Начатые было готовиться к установке, противоторпедные сети на броненосцах "Полтава" и "Севастополь" по приказанию начальника эскадры снова убрали в трюм, а командир- "Пересвета", просивший разрешения прекратить демаскирующую корабль ночную погрузку угля, получил от адмирала внушение за непонимание боевого значения этой операции.

Обеспокоен был и командир "Цесаревича", сигнальщики которого 25 января перехватили семафорное сообщение на один из кораблей о будто бы уже состоявшемся объявлении войны. Но от флаг-капитана он получил разъяснение о том, что поводов для беспокойства нет. Сетей корабль по милости генерала-адмирала не имел, а о самовольной высылке катеров в дозор не могло быть и речи. Оставалось положиться на готовность к действию систем непотопляемости (их лично, обойдя корабль, проверил трюмный механик П.А. Федоров), бдительность вахтенных сигнальщиков, на провидение, судьбу и господа бога.

Охрану в ту ночь несли вышедшие в море миноносцы "Бесстрашный" и "Расторопный". Своим, как всегда бывает в больших событиях, "таинственным недоумением" стал так и оставшийся в истории не объясненным факт отсутствия в ту ночь в море обычно высылавшейся канонерской лодки. Зато кораблям было предписано иметь зажженными якорные огни, чтобы пропустить суда землечерпательного каравана и пароход ОКВЖД. Дежурными (имевшими под парами половинное число котлов, чтобы немедленно дать ход) крейсерами были "Аскольд" и "Диана". По освещению (в готовности немедленно включить прожекторы) дежурили крейсер "Паллада" и броненосец "Ретвизан". Для отражения возможной атаки противоминные орудия на кораблях зарядили.

Японцы, зная подходы к Порт-Артуру по временам осады и оккупации в 1894–1895 гг., освежали свои познания и путем тайных (это иногда даже обнаруживалось, как было с канонеркой, делавшей промеры в Голубой бухте) экспедиций в русские воды. Не исключено, что они могли свободно ориентироваться среди буйков на якорном месте эскадры. Этим путем они могли прокрасться под хорошо знакомым им берегом и, избежав прожекторов, светивших по горизонту моря, нанести первый удар по открытым с юго-востока лучшим и новейшим кораблям — "Цесаревичу" и "Ретвизану".

Смело соединив европейскую науку и технику с азиатским методом ведения войны, без колебания взяв на себя инициативу нападения, до мелочей предусмотрев все — даже окраску своих миноносцев под цвет русских — японские стратеги просчитались в одной небольшой, но существенной детали. Им почему-то казалось, что первый удар приведет русскую эскадру в состояние неописуемых, как это бывало у китайцев, хаоса и паники. И тогда, как им думалось, подходящие друг за другом волны японских" миноносцев смогут без хлопот поражать свои обезумевшие жертвы.

Подкравшиеся к рейду первыми три отряда ориентировались по лучам прожекторов, которыми светили дежурные крейсера. Уклониться от охранных миноносцев, крейсировавших в 20 милях от Порт-Артура им помог луч прожектора, включенного "Бесстрашным" для опознания (еще один синдром мирного времени). Путь к стоянке был открыт. Почти вслед за обошедшими их японскими миноносцами, русские около 23 часов (рассказ М.А. Бубнова) также повернули на рейд, чтобы, как было предписано, доложить адмиралу о полном благополучии на подходах к стоянке флота. Находясь в 5–6 милях от стоянки, они услышали стрельбу, но, не подозревая об уже совершившимся нападении, продолжали действовать по инструкции.

"Бесстрашный", подойдя к рейду, пытался по всей форме сделать опознавательные сигналы, на которые ответа не получил. Эскадра была уже занята отражением атаки. Несмотря на пролетавшие над кораблем снаряды, миноносец подошел к борту "Петропавловска" для устного доклада. Его подход совпал с только что дошедшим до адмирала сообщением о происшедшем нападении. Но судьба, как это было в продолжение всей войны, являла свою неисповедимую милость к русским, и они за свою крайнюю беспечность были наказаны несказанно снисходительно. Попадание торпед пришлись только по трем кораблям. Все они, даже крейсер "Паллада", смогли удивительным образом удержаться на плаву. И будь в Порт-Артуре полноценный док, с последствиями повреждений можно было бы справиться за несколько недель.

"Ретвизан" и "Цесаревич" — свидетельства в минутах расходятся — были подорваны совершенно одновременно. Считается, что первый удар принял "Ретвизан". Его вахтенный начальник лейтенант А.В. Развозов (1879–1920) в 23 час. 30 мин. увидев два миноносца, попавшие в луч прожектора "Паллады", без промедления скомандовал на отражение минной атаки. Но взрыв торпеды (у левого борта в носовой части) встряхнул корабль прежде, чем он успел сделать первый выстрел.

На "Цесаревиче" вахтенный начальник мичман К.П. Гильдебрант проявил, пожалуй, наибольшую бдительность. Он пробил тревогу, сумев заметить во тьме силуэт подкрадывавшегося миноносца. Пронзительный сигнал горниста "атака по левому борту" привел в движение весь корабль. Комендоры 75-мм и 47-мм пушек немедленно открыли огонь. Корабль осветился вспышками выстрелов. Включили прожекторы. Этот момент совпал с атакой на "Ретвизан", а по некоторым данным произошел даже раньше.

Командир И.К. Григорович немедленно поднялся на площадку левого борта, но не успел как следует осмотреться, как корабль вздрогнул от взрыва в корме. Попадание торпеды пришлось где-то между двумя кормовыми башнями 305- и 152-мм орудий. Стрельба под командованием лейтенанта Д.В. Ненюкова (1869–1929) оказалась безрезультатной — противник скрылся, а вскоре огонь из 75-мм пушек пришлось прекратить из-за быстро увеличивающегося крена. По приказу мичмана Ю.Г. Гадда, принявшего командование в батарее, орудия убрали внутрь, а порты задраили. Началась отчаянная борьба за спасение корабля.

Почти в то же мгновение — никто не успел фиксировать первые минуты атаки (записи даже в вахтенных журналах кораблей дают расхождения), взорвали и "Палладу". Ее вахтенный начальник лейтенант А.А. Бровцын также не промедлил пробить тревогу. Но всем пришлось поплатиться: вместо ожидавших опознавательных сигналов, миноносцы осветились характерными вспышками минных выстрелов. Море прочертили следы устремившихся к кораблю торпед. Выдававшая себя лучами прожекторов, стоявшая в ближней к морю линии крейсеров "Паллада" была избрана главной целью. Из семи выпущенных по ней торпед попала одна (в районе 68–75 шп.), другие прошли по носу и одной из них была по-видимому та, что угодила в "Ретвизан".

Только тогда, отбросив сомнения и недоумения, по мелькавшим во мраке миноносцам открыли огонь те корабли, которые не были заслонены другими: "Победа", "Аскольд", "Диана", "Ангара". Только на "Петропавловске", как и полагается флагману, проворонившему свою эскадру, продолжали не верить в произошедшее. На нем даже пытались установленным сигналом, — поднятым вверх лучом прожектора, — остановить стрельбу. Его же в полночь продублировали цифровым сигналом клотиковыми лампочками ("6142"). Радио — великое русское изобретение — и на этот раз применить не нашли возможным.

Лишь спустя час после атаки с "Петропавловска" последовал сигнал: "Открыть огонь", а через 10 мин. отдали приказание "Новику" (это было в 0 час. 55 мин. уже 27 января) "Преследовать вражеские миноносцы". За ним, подняв пары, в охрану эскадры вышел крейсер "Аскольд". Но противника они уже не увидели.

За это время огонь по миноносцам на рейде приходилось открывать еще несколько раз. Считается, что в нападении участвовало 10 больших миноносцев, которые в промежуток времени от 23 час. 33 мин. (то есть нападение, строго говоря, произошло не 27, а еще 26 января 1904 г.) до 0 час. 50 мин. выпустили 16 торпед. Эту цифру в своем официальном описании войны называют японцы, но, возможно, что и здесь в сравнении с действительностью сделаны "поправки", чтобы не выдавать в истории очень уж низкую результативности атаки. Об этом говорил и сделанный "Цесаревичем" сигнал: "Плавает много мин не взорванных".

Отражать атаку мешали и руководящие запросы и приказания из штаба наместника, где не забыли, в частности, поинтересоваться, подведен ли на "Цесаревиче" пластырь под пробоину. Пришлось отвечать что не подведен, так как пробоина оказалась "под кронштейном у левого винта". Бездарно проспавший нападение наместник спешил "включиться" в процесс руководства подставленного им под расстрел флота. Так миноносцам было приказано развести пары, а у "Цесаревича" спрашивали, почему они с "Ретвизаном" застопорили ход. Интересовались, "где находится начальник эскадры" и "предполагается ли послать крейсера в разведку", куда ушел "Боярин" и т. д.

Апофеозом этой полезной начальственной любознательности стало уже под утро — в 8 час. 35 мин. — приглашение начальнику эскадры (несмотря на уже начавшуюся съемку с якоря для похода) прибыть к наместнику для доклада об обстоятельствах нападения. Но тут, правда, последовало разрешение "действовать по усмотрению" (догадались, что где-то поблизости может находиться "более сильная японская эскадра"). Но в 9 час. 58 мин. после возвращения вышедшей в море эскадры, приглашение явиться для доклада к наместнику было повторено. И "флотоводец" Старк, не дождавшись возвращения "Боярина" из разведки, без раздумий покидает эскадру в 10 час. 35 мин., через рейд усеянный всплывшими японскими торпедами, спешит в порт и далее во дворец наместника.

Но судьба и тут хранила русских. Японская эскадра, преследуя "Боярина", словно выжидала, позволяя начальнику уже под огнем успеть (в 11 час. 20 мин.) вернуться на свой флагманский корабль. Снимаясь с якорей и отвечая на огонь, эскадра двинулась навстречу противнику. Но Того вместо обещанного своему флоту решительного сражения поспешил (уже в 11 час. 45 мин.) отступить. Слишком недостаточными, видимо, показались ему результаты ночной атаки миноносцев. Да и "Ниссин" с "Касугой" не были готовы для боя. А русские, несмотря на близость своей базы и поддержку береговых батарей (такое уже никогда не повторилось), позволили ему уйти. Шанс проучить японцев был упущен.

Броненосцы у Порт-Артура

Для "Цесаревича" оба боя — ночью и утром — соединились в одну, внушавшую большие опасения за успех, борьбу за живучесть корабля. Хваленная и столь излюбленная генерал-адмиралом французская техника не обнаружила явных преимуществ ни перед американскими ("Ретвизан"), ни перед отечественными ("Паллада") образцами. Новейший броненосец — последнее на эскадре чудо техники, оказался едва ли не в более бедственном положении чем более старый и притом легкий русский крейсер "Паллада".

В мгновение взрыва накренившись вправо (так опять дала о себе знать валкость кораблей этого типа) "Цесаревич" затем начал угрожающе валиться на левый борт. Несмотря на немедленное распоряжение командира затопить водой правые кормовые коридоры, крен неудержимо нарастал. Он дошел до 16° и продолжал увеличиваться.

Оказалось, что осушение затопленных отсеков было невозможно вследствие выхода из строя приводов водоотливной турбины, а противокреновое затопление по странности французского проекта не могло дать скорого результата. В отсеках не было штатных трубопроводов и клинкетов, вся операция была возможна лишь с помощью временно подключавшихся пожарных шлангов. Тогда-то руководивший работами трюмный механик. П.А. Федоров без промедления принял спасительное для корабля решение. Он приказал заполнить водой не три, как это допускалось штатной системой, а сразу 9 отсеков. Хорошо обученные трюмные старшины отлично справились с нештатной ситуацией, подсоединяя пожарные шланги к клинкетам в машинном и котельном отделениях.

Работая в отчаянной обстановке — в тесных отсеках, при большом крене и почти впотьмах (освещение вдруг погасло) — они успели дать воду, создать достаточный противокреновый момент и остановили крен на почти гибельной для корабля отметке 18°. Корабль начал медленно выпрямляться. Столь же энергично П.А. Федоров смог локализовать поступление воды в кормовые отсеки броненосца. Трюмный старшина Петрухов вовремя доложил о поступлении воды из перепускной 229-мм трубы в трюм подбашенного отделения башни 152-мм орудий, и П.А. Федоров сразу установил причину — повреждение клинкета.

Быстро собрав наверху самый разнообразный поручный материал — одеяла, подушки, вымбовки — механик и старшина спустились в трюм и успели остановить течь до момента, когда вдруг по всему кораблю прекратилось электрическое освещение. Это, как вскоре выяснилось, произошло из-за воды, бросившейся с увеличением крена в цилиндры приводных двигателей динамомашин. Возвращаться пришлось в кромешной тьме, ориентируясь на ощупь и по звукам голосов из отдаленного люка. По указанию П.А. Федорова тотчас же пустили в ход 50-тонную осушительную помпу и отсек начал освобождаться от воды. По пути к командиру механик заметил оборванную контрольную цепочку от крана затопления среднего погреба 152-мм патронов. Бездумное (по распоряжению старшего офицера) и лишь вредящее кораблю затопление погреба было остановлено. Клинкет перекрыли и пустили в ход осушительную помпу. Откачивать воду и здесь пришлось с помощью пожарных шлангов. Крен начал уменьшаться.

Героями спасения корабля были трюмный механик П.А. Федоров и его отличные специалисты — хозяева трюмных отсеков Петрухов, Буянов, Любашевский, их подручные Полковников, Фишбург, Поцата, Дорофеев и Михайленко. Организация трюмной службы на корабле и ее люди с честью выдержали первый суровый экзамен войны. Флот и тогда имел достойных людей.

По возвращении от командира продолжили борьбу с водой, заполнившей кают-компанию. Она проникла через неплотно задраенные полупортики артиллерии. Стуком в задраенную дверь П.А. Федоров определил, что с правого борта воды в кают-компании нет. Дверь открыли, и для проверки исправности горловин левого борта пришлось по горло опуститься в ледяную воду. Горловина оказалась исправной, и когда уже при выпрямлении корабля воду откачивали брандспойтами, выяснилось, как он и предполагал, что нижележащий отсек румпельного отделения затоплен не был.

Следующее рулевое отделение было заполнено водой, и в нем, как позднее установили, погиб машинист Афиноген Жуков. Будучи дневальным в машинном отделении, он по сигналу тревоги успел добежать до своего боевого поста по расписанию отражения минной атаки, задраить дверь отсека, но не успел вырваться из мгновенно затопленного румпельного отсека. Не допустив распространения воды, он тем самым помог спасению корабля. История мало сохраняет имена рядовых героев известных сражений. Рядовой Архип Осипов, матросы Шевченко и Кошка вошли в историю XIX века, машинист Афиноген Жуков стал первым героем, имя которого также (вместе с именем механика Федорова) заслуживает быть увековеченным в истории флота уходящего XX века.

Отлично действовала и машинная команда. Младший инженер-механик В.К. Корзун без промедления поднял пары и уже через 40 минут после атаки старший судовой механик Н.В. Афанасьев, прогрев машины, доложил о готовности дать ход. Обойдя эскадру со стороны моря, "Цесаревич" для исправления повреждения пошел в гавань.

В пути вместе с охранявшим корабль крейсером "Аскольд" отбили еще одну атаку миноносцев. Из-за бездействия руля управлялись машинами. В гавань вошли на буксире портовых катеров. Всего за минувшие ночь и утро (корабль успел принять участие и в бою с приблизившейся японской эскадрой) корабль выпустил 17 152-мм, 33 75-мм, 107 47-мм снарядов. Этот опыт уже тогда обнаружил низкую эффективность мелкой артиллерии — ни один миноносец в ту ночь потоплен не был.

Из-за сильно увеличивавшейся (на 2,3 м) осадки кормой (в отсеках колыхалось до 2000 т воды) корабль, уже миновав застрявший в проходе "Ретвизан", также вслед за ним сел на мель. Разгрузкой кормовых отсеков от снарядов и угля удалось несколько уменьшить осадку. В 13 час., действуя машинами и с помощью буксиров "Цесаревич" сошел на чистую воду. "Ретвизан" остался в проходе: он всем корпусом, сев носом на мель, оказался прижат к береговой отмели.

Как говорилось в донесении командира "Цесаревича", на корабле оказались затопленными рулевой отсек, кормовой и минный с находившимся в нем провизионными помещениями, арсенал, лазарет с окружающими его помещениями и каютами минной и электрической, водолазов, гальванеров, цейхгауз, а также, кормовой отсек левого борта. Большинство из них входили в состав бортового коридора, затопление которого и привело к резкому нарастанию крена.

Взрыв у борта “Цесаревича” С рисунка того времени.

Установленная в 3,6 м от борта продольная броневая переборка, выполненная заодно со скруглением броневой палубы (главная конструктивная особенность), повреждений не получила. Но остальные конструкции взрыва не выдержали. Поперечная переборка, разделявшая помещения арсенала и рулевое, была пробита у борта, водонепроницаемая дверь в ней сорвана с задраек. Несостоятельным оказался и узел промежуточного соединения борта с закругленной частью броневой палубы (примененный вместо скоса броневой палубы) — он также был разрушен взрывом, позволив воде подняться выше палубы. Тем самым подтвердилась правильность замены этого узла на кораблях типа "Бородино" традиционным скосом. Наружный осмотр показал, что центр взрыва пришелся между 31-м и 37-м шпангоутами близ начала дейдвудной трубы против помещения арсенала.

Глубина центра оказалась на 2,74 м ниже ватерлинии. 254-мм броневая плита несколько ослабила разрушение. Ее вдавило внутрь на 200–305 мм. Борт ниже плиты (на длину 11 м и высоте 7,3 м) был продавлен внутрь на площади около 50 м². Стрелка прогиба составляла 0,9–1.22 м. Собственно пробоина по центру вмятины борта (наибольшая длина 6,1 м высотой 5,3 м) имела площадь около 18 м². Силой взрыва листы обшивки загнуло далеко внутрь корпуса. 8 шпангоутов были перебиты, скручены и смяты. Таким же по длине, но несколько меньшими по высоте (площадью 16 и 14 м²) и вышерасположенными (центр в 2,44 и 1, 52 м от ватерлинии) были пробоины на "Ретвизане" и "Палладе".

В условиях дока устранение этих повреждений заняло бы не более 2–3 недель. Но единственный в Порт-Артуре сухой док для входа больших кораблей был (и лишь в воротах!) узок. Расширить этот вход властители Порт-Артура, флота и всего министерства не смогли. О заготовке же кессонов загодя (чтобы иметь их блоки в запасе порта) и вовсе не подумали. Флоту и здесь предстояло расплачиваться за короткие умы его начальников.

Шесть лет владея Порт-Артуром, хозяева флотом нимало не задумывались над нелепостью посылки броненосцев во Владивосток для докования. А первейший гений предвоенного разложения флота "его превосходительство Павел Петрович" в этих 1200-мильных путешествиях находил даже историческое обоснование. Ведь Англия здесь на Востоке тоже не сооружает доков в каждом из своих портов, а потому-де и нам незачем содержать полноценный док в Порт-Артуре. Недалекие флотоводцы и ничтожные политиканы — все они в оправдание своей несостоятельности очень любили ссылаться на Англию.

Конечно, были и в русском флоте адмиралы, умевшие мыслить. На ничтожность ремонтных средств в Порт-Артуре не раз обращали внимание начальства сменявшие один другого начальники эскадры в Тихом океане: в 1897–1899 г. Ф.В. Дубасов и в 1900–1902 гг. Я.А. Гильтебрандт (1843–1915). Да и сам командующий морскими силами в Тихом океане адмирал Е.И. Алексеев в 1900 г. докладывал о необходимости "дать все средства быстро соорудить два дока в Порт-Артуре". Но умудренный царедворец настаивать на своих предложениях не пытался. Не дай Бог прослыть в глазах начальства "неудобным" и "беспокойным". И все затихло, как затихали все инициативы, грозившие нарушить бюджетную смету.

Началась война, и оказалось, что не только дока, но и рабочих рук в крепости катастрофически не хватало. Более дешевые для казны рабочие-китайцы (еще одна гримаса "экономии") покинули мастерские порта и от полного паралича ремонта флот был спасен лишь благодаря рабочему отряду Балтийского завода. Его 113 квалифицированных рабочих во главе с корабельным инженером Н.Н. Кутейниковым (сын Н.Е. Кутейникова) успели добраться до Порт-Артура 16 марта — задолго до перерыва сообщения с крепостью. Им и пришлось выручать с ремонтом незадачливое и беззаботное портовое начальство.

Но материалов не хватало, а неурядиц было в избытке, и с исправлением "Паллады" в доковых условиях смогли справиться лишь по истечению двух месяцев. Броненосцы же пришлось ремонтировать и вовсе дедовским способом — с помощью тут же в порту сооружавшихся кессонов. Идущая от древних водолазных колоколов, конструкция кессона для ремонта обретала вид открытого и жесткого кармана-пристройки, прилегающего к поврежденным борту или днищу. Воду откачивали, и в кессон спускались рабочие. Таким способом в 1880 и 1885 гг. были исправлены повреждения корпусов императорской яхты (поповки) "Ливадия" в Ферроле и корвета "Витязь" в Петербурге. Так что способ, вопреки тому, что иногда пишут, изобретать не потребовалось.

Но рутина прежней неторопливо-экономной организации с постоянной нехваткой инструмента, материалов и рабочих ставила препятствия на каждом шагу. Как записывал 1 февраля в своем дневнике П.А. Федоров, "постройка кессона продвигается, но тихо". Так являл себя главный синдром порт-артурских начальников: они не хотели во все вникать.

На корабле тем временем трюмные под руководством П.А. Федорова, используя деревянные клинья, цемент и свинец, работали в воде в периоды отливов, когда часть борта обнажалась. Надо было прежде всего заделать трещину в жилой палубе. Деятельную помощь в работах оказывала группа младшего механика В.К. Корзуна. П.А. Федоров сумел преодолеть рутинный настрой начальства на распределение георгиевских крестов, выделенных на корабль, по "жребию". Награды за свои действительные подвиги получили хозяева трюмных отсеков Петрухов, Буянов и Любашевский. Себя механик к награде не представлял, а командиру это в голову не пришло. Ход мысли бюрократического ума был, надо думать, весьма прост — как можно награждать офицера за исполнение своего долга? Да и не в обычае было отмечать наградами офицеров второго сорта, к которым относили механиков. Лишь пример Варяга", когда награжден был весь экипаж без исключения, слегка пошатнул стену барского отношения к ним.

Но люди трудились, движимые высоким велением долга и собственного спасения. Ценой неимоверных усилий удалось, заделав палубу и откачивая воду, уменьшить осадку корабля на 0,6–0,9 м.

Беды, однако, не отступались. 14 февраля пронесшимся над портом крылом тайфуна "Цесаревич" сорвало с мели и понесло вокруг бочки. Оказавшийся на пути "Аскольд" и "Новик" спасла лишь молниеносная реакция их вахтенных начальников — они успели отдать команды потравить якорь-цепи. В этот же день к борту все еще стоявшего в проходе "Ретвизана" подают краном первый только что изготовленный кессон. Но он при осушении начал деформироваться, и его в полуоткаченном состоянии хватило только на то, чтобы перевести корабль из прохода в гавань. Здесь кессон стал заполняться водой и кораблю, чтобы удержаться на плаву пришлось, дав ход, носом выброситься на отмель. В прилив, вода покрывала палубу, вплотную подступая к башне. Того же приходилось бояться и "Цесаревичу".

Но 16 февраля на нем удалось полностью герметизировать и осушить отсек подбашенного отделения. 19 февраля водолаз Тихомиров извлек из затопленного отсека тело погибшего Афиногена Жукова. На корабле провели сбор денег для оказания материальной помощи его семье. Обычая посмертного награждения героев тогда еще не существовало.

Кессон для “Цесаревича"

17 марта П.А. Федоров сделал в дневнике заметку по поводу начальственной "социальной" справедливости: "как по трафарету на всех трех кораблях: "Цесаревич", "Ретвизан", "Пал-ладу" старшим офицерам Станислава 2-й степени, старшим механикам Св. Анны 2-й степени, трюмным механикам Станислава 3-й степени". О том же впоследствии писал механику его прежний сослуживец В.К. Пилкин: "Наверное, и Вам было обидно видеть, насколько произвольно были распределены награды на "Цесаревиче". Чем при этом руководствовались — совершенно непонятно". Лишь после войны, едва ли не по общему ходатайству офицеров, состоялось решение о заслуженной механиком георгиевской награде.

Продолжая обследовать помещения арсенала и рулевого отделения, водолаз обнаружил и шесть сломанных задраек от разделявшей эти помещения водонепроницаемой двери. Так подтверждался подвиг Афиногена Жукова, успевшего, как полагалось, задраить дверь и тем остановить распространение воды. Взамен сорванной с задраек двери П.А. Федоров и старший офицер Д.П. Шумов предложили изготовить и с помощью водолаза установить закладной (из брусьев) пластырь. Но расчет на полное осушение рулевого отделения не оправдался. Вода опустилась только на 2.4 м, где-то еще была течь.

Особо осложняла работы сложная конфигурация борта с выкружками для выхода гребных валов. Подгонка кессона к борту требовалась ювелирная. Устанавливать его начали 5 марта (то есть только на подготовку работ потеряли более месяца), а окончательно закрепили (пришлось его несколько сдвинуть вдоль корпуса) к 16 марта.

С.О. Макаров, прибывший 24 февраля в Порт-Артур в качестве командующего флотом, и 27 февраля докладывающий наместнику об обстановке, отмечал, что "исправление судов из-за недостатка надлежащих средств в порту идет мало успешно". Признать пришлось и тот горький факт, что "техника наша значительно слабее неприятельской, что тяжелым образом сказывается на тактических свойствах эскадры и на работах по исправлению судов". Необходимость тратить силы на преодоление множества неполадок технического и организационного свойства (особенно поражен был адмирал безумным расточительством угля, которого некоторые корабли даже на якоре сжигали до 23 т в сутки) сильно мешает, писал адмирал, решению главной задачи — повышению боеспособности флота.

Погруженность в ремонтные заботы не освобождала "Цесаревич" от участия в порт-артурской пока что лишь оборонительной страде. За счет бездействовавшего броненосца начали пополнять некомплект на других кораблях. На "Петропавловск" перешел младший артиллерийский офицер мичман Б.О. Шишко. С броненосцем он погиб при катастрофе 31 марта. На катера "Цесаревича"(из-за их привязанности к стоянке в порту) были возложены первые опыты только еще организовывавшегося по инициативе С.О. Макарова траления рейда от мин засорявших его японских миноносцев. В продолжении осады и тралении участвовали (сведения из труда МГШ, т. 2, с. 337) офицеры "Цесаревича" капитан 1 ранга Иванов, лейтенанты Драгичевич-Никшич, Щетинин, Зельгейм, мичманы Леонтьев, Бабицын, Гадд, барон Фитингоф.

Регулярно выходили катера и в сторожевые цепи на рейд. В ночь отражения первой попытки японцев закупорить эскадру в гавани лейтенант Н.Н. Азарьев вместе с двумя также вызвавшимися охотниками лейтенантом М.А. Кедровым и мичманом Г.С. Пилсудским по заданию С.О. Макарова высадились на сбившийся с курса и выбросившийся на мель японский брандер. Офицеры- успели перерезать проводники от заложенной в угольных ямах "адских машинок", потушили пожар, лишив ориентировки японские миноносцы. Пушки, снятые с брандера, передали на береговые батареи.

После гибели С.О. Макарова пришлось отдавать людей и для сухопутной обороны крепости. Самым большим (36 человек) был десантный отряд "Цесаревича", входивший в те два батальона, которые каждый день с 11 февраля с заходом солнца свозились на берег для отражения ожидавшейся японской высадки. Высылали и патрули для ловли шпионов, каждую ночь сигнализировавших японцам.

В апреле сформировали роту (96 человек), входившую в состав батальона четвертого резерва. Он должен был оставаться готовым к сбору на берегу по условному сигналу флагманского броненосца. Для вооружения дополнительных рот, формировавшихся в Квантунском флотском экипаже, передали 142 винтовки. В апреле оказалось необходимым назначать комендоров и на батареи Квантунской крепостной артиллерии, где как выяснилось некомплект доходил до 500 человек. Так флот, помимо своих обширных огрехов и не менее чувствительного некомплекта, заставили расплачиваться и за несостоятельность сухопутного командования. Корабль как боевая единица все более дисквалифицировался.

Тем временем водолазы "Цесаревича" с 18 марта начали очищать осушенные отсеки от ила и обломков. Все более прояснявшуюся картину дополнили расчеты главного корабельного инженера порта P.P. Свирского (автора проекта кессона) и французского инженера Кудро. Оказалось, что до опрокидывания "Цесаревича" достаточно было прибавления крена на 0,5°. Своим спасением корабль был обязан броневой переборке (она ограничила поступление воды внутрь корпуса) и энергичному контрзатоплению, которое уже перед самым порогом потери остойчивости успел осуществить П.А. Федоров.

Для уплотнения продолжавшего подтекать контура кессона по предложению руководителя порт-артурской спасательной партии Горста водолазы из мешков, втащенных под кессон, выпустили облако опилок. Заполнив узкие щели, они отчасти уменьшили поступление воды в кессон. С продолжавшейся фильтрацией боролись с помощью пульзометра (беспоршневой насос, действовавший паром).

С 26 марта рваные края пробоин начали очень успешно вырезать электрическим резаком по инициативе полковника А.П. Меллера. Как представитель Обуховского завода он возглавил в крепости ремонт артиллерии. 26 апреля начали установку первых шпангоутов, а затем и наружной обшивки. Работы начали приближаться к завершающей стадии, и только тогда начальство вспомнило о том, что новейший и сильнейший в эскадре броненосец, так и не пройдя полного курса боевой подготовки, к тому же еще и не имеет штатного командира.

После назначения И.К. Григоровича по представлению С.О. Макарова командиром порта (надо было форсированно оживлять эту работу), обязанности командира броненосца временно исполнял старший офицер Д.П. Шумов. Его прямому назначению на эту должность мешали непреложные законы ценза. Хотя и бывший со времени постройки старшим офицером корабля и потому в совершенстве знавший и корабль, и его людей, Д.П. Шумов был, однако и по службе и по возрасту безнадежно "молод".

Преступить это бюрократическое табу не мог даже сам облеченный высокой должностью командующего флотом С.О. Макаров. ГМШ во главе с З.П. Рожественским был шокирован назначением "не в очередь" слишком "молодого" (44 года) капитана 2 ранга Н.О. Эссена. Он был лишь на один год старше Д.П. Шумова и имел опыт двух лет командования легким крейсером. Адмирала, который, спасая флот, войну и может быть (это поняли много позднее) всю Россию, посмел распорядиться самолично, начали энергично "ставить на место".

Словно сговорившись с японцами, "структуры" без раздумий одна за другой проваливали все инициативы командующего. Особую историческую повесть могли бы составить эти отказы от экстренного напечатания "Рассуждений по вопросам морской тактики", до столь же экстренно требовавшихся заказа и присылки в Порт-Артур миноносцев и подводной лодки. Отказали С.О. Макарову и в назначении вместо явно несостоятельного Греве командиром Порта-Артура находившегося в Кронштадте капитана 1 ранга В.Н. Миклухи (Маклая).

С.О. Макаров поднимается на “Цесаревич"

Не сочли "сферы" нужным иметь в осажденной крепости командира порта, на которого командующий флотом мог бы вполне положиться. Тогда С.О. Макаров и решил доверить эту должность находившемуся в Порт-Артуре И.К. Григоровичу. Видимо, адмирал полагал, что опыт недавней постройки "Цесаревича" на европейском заводе поможет ему справиться с портовый порядками. На место командира "Цесаревича" адмирал назначил своего флаг-капитана капитана 2 ранга М.П. Васильева (1857–1904), который командовал в 1895–1897 гг. миноносцем "Сокол", а в 1898–1901 гг. ледоколом "Ермак".

Но тут восстал сам Главнокомандующий, он же наместник его императорского величества на Дальнем Востоке. Он полагал, что более достойным командирства на "Цесаревиче" будет капитан 1 ранга А.А. Эбергард. Судьба рассудила спор с присущей ей злой иронией: М.П. Васильев, не сумев вступить в командование, погиб как и С.О. Макаров при катастрофе "Петропавловска" 31 марта 1904 г. Эбергарда же, о назначении которого, как того желал наместник, уже был выпущен высочайший приказ (отчего это несостоявшееся командование проходит через все послужные списки Андрея Августовича), тот же наместник, покидая Порт-Артур 22 апреля (чтобы не попасть в осаду), увез с собой. Теперь ему А.А. Эбергард как опытный штабной работник оказался более нужен в Мукдене.

Только до "Цесаревича" никому уже не было дела. Он по-прежнему оставался под временным командованием старшего офицера, который, конечно, не мог в должной мере препятствовать начавшему в период командования флотом В.К. Витгефта "растаскиванию" экипажа корабля на береговые потребности. Все словно забыли, что кораблю, не имевшему даже той боевой подготовки, что была на кораблях эскадры, скоро придется возглавить флот в бою.

Период общего подъема надежд, энтузиазма, уверенности в себе и готовности на равных сразиться с японцами, как это было до гибели С.О. Макарова на "Петропавловске" вместе с кораблем, сменился уже до конца не покидавшим эскадру унынием и упадком боевого духа. И все это сумел в считанные недели совершить второй любимец генерал-адъютанта Алексеева контр-адмирал В.К. Витгефт (1847–1904).

Вполне удобный в качестве послушного начальника штаба, он по сугубо придворным мотивам был назначен временно командовать эскадрой. Официальное издание "истории войны, выполненное ГМШ, как и обширные тома документов, опубликованных в 1907–1914 гг., не оставляют сомнения в исключительно фатальной роли выбора, сделанного царским генерал-адъютантом. Не обольщались на этот счет и в Порт-Артуре в дни его обороны. С каждым днем всем становилось очевиднее, что более бездарного и вредоносного командующего эскадрой в русском флоте за всю его историю еще не было.

Далеко не отвечавшим требованиям оказался и подбор на эскадре флагманов и командиров. Все они неоднократно обозначали себя на собиравшихся В.К. Витгефтом совещаниях об образе действий флота и всегда большинство высказывалось за дальнейшее разоружение кораблей и отказ от активных действий в море. Приходится лишь удивляться снисходительности судьбы, которая при столь бездарном составе начальствующих лиц не переставала предоставлять нам шансы если не на победу, то на значительный ущерб противнику.

Но промахи, к несчастью, совершались даже и при С.О. Макарове. При исключительных талантах и организаторских способностях ему, однако, было не под силу преодолеть мощную стену рутины, сложившуюся за предшествующие периоды истории флота. Задавленный грузом вставших перед ним проблем, он, по-видимому не успел оценить тот огромный шанс на уравнивание сил, который ему предоставляли японцы своими попытками бомбардировать стоянку флота в гавани. Стоило лишь силами всех уцелевших броненосцев организовать сосредоточенный огонь по пытавшимся обстрелять Порт-Артур японским кораблям, и состав сил двух флотов мог бы уравняться после первой же попытки японской бомбардировки.

Меры были приняты, но недостаточные. Особенно несовершенной была система корректировки огня с береговых постов и способы передачи целеуказаний. Слишком много энергии адмирал затратил на достижение своей главной цели — подготовку выхода эскадры для боя с японским флотом. Перекидная же стрельба оказалась отодвинута на второй план. И поэтому в первой такой стрельбе 9 марта участвовали только два корабля: "Ретвизан" и "Пересвет".

Но даже и при этой ограниченной по возможности стрельбе японские корабли оказались на краю гибели. Каждую минуту очередной навесной снаряд русских броненосцев мог поразить жизненные части кораблей противника. Отчаянно маневрируя и даже пятясь назад, японцы поспешили уйти из-под столь неожиданно настигавшего их ответного обстрела из-за гор, окружавших гавань. Как не хватало в тот момент снарядов "Цесаревича" и других броненосцев! Но пушки лучшего броненосца эскадры в тот день безмолвствовали, хотя кессон у борта не мог мешать его стрельбе.

Правда, С.О. Макаров поразил японцев совершенным в тот день выходом всего флота в море, заявив, что не намерен уступать его противнику. Это была большая моральная победа. Но несравненно больший эффект имел бы факт материальных потерь, которые японцы могли бы понести в тот день от перекидной стрельбы из гавани.

У борта "Цесаревича". Портовое судно "Могучий" откачивает воду из кессона

Второго промаха судьба адмиралу не простила. Недооценка минной опасности, и недоработка штабных чинов, не настоявших перед адмиралом на тралении фарватера (где ночью были видны японские миноносцы) привели к тому, что с адмиралом и всем его делом возрождения флота было покончено утром 31 марта 1904 г. С этого дня генерал-адъютант Алексеев и его достойный начштаба Витгефт прямой дорогой, несмотря на героизм и самоотверженность моряков, повели флот к гибели.

Возможности сосредоточения огня по одиночным японским кораблям остались неосуществленными и при третьей их перекидной стрельбе, состоявшейся 2/15 апреля 1904 г. На 190 снарядов, выпущенных крейсерами "Ниссин" и "Кассуга" русские ответили всего-то 34. 28 снарядов выпустил "Пересвет", 3 "Севастополь", 2 "Полтава" и 1 "Победа". Даже мысль об отмщении за "Петропавловск" не подвигла генерал-адъютанта к решительному и ожесточенному нападению на визитеров. Владевший всеми порт-артурскими "флотоводцами" синдром "неделания" явил себя в этот день во всей его непристойной наготе. Не захотели воспользоваться даже тем уроком откренивания (для повышения дальности стрельбы) который японцы преподнесли в той стрельбе.

"Цесаревичу" вместо практики стрельбы, в которой он так нуждался, и на этот раз боевой задачи не поставили. И лишь его катерам досталось поручение на внешнем рейде — обследовать и затралить японские мины на месте гибели "Петропавловска". Отмеченная белой вехой, словно погребальным крестом, японская минная банка две недели таила секрет катастрофы. Траление 14 апреля, выполняли два катера "Цесаревича" под командованием лейтенанта А.А. Щетинина и мичмана А.Н. Сполатбога.

После нескольких галсов часть банки удалось нащупать, одна из мин всплыла. При буксировки трала снайтовленными борт-о-борт катерами в расстоянии 60 м последовал взрыв группы мин, уничтоживший и ранее всплывшую. Минный квартирмейстер 2 статьи Нечаев успел вовремя заметить, как служивший поплавком трала анкерок ушел в воду. Стало ясно, что в трале осталась еще мина. Катера разошлись и мина всплыла за кормой одного из них. Но расстрелять мину на сильной зыби не удалось. Это сделал комендор Матвеев с вызванного на помощь третьего катера под командованием лейтенанта В.К. Пилкина. В тралении 18 апреля явственно обнаружилась и шедшая с глубины "масляная струя", обозначавшая точное место гибели "Петропавловска".

Подтвержденное катерами "Цесаревича" наличие минной банки, погубившей "Петропавловск", побудило наместника приказом № 21 от 16 апреля признать траление как постоянный род деятельности флота. "Как наиважнейшее дело" оно было поручено начальнику обороны рейда и входа в Порт-Артур, которым был недавно прибывший из Черного моря контр-адмирал М.Ф. Лощинский. Непосредственное руководство работами и наблюдение за ними возлагалось на командира заградителя "Амур" капитана 2 ранга Ф.Н. Иванова 6-го. В его распоряжение назначались минные крейсера "Всадник" и "Гайдамак", а также паровые катера "Цесаревича", которые в связи с этим особым назначением от сторожевой службы освобождались.

Очень скоро эти скромные тральные силы начали отставать от размаха постоянно усиливающейся минной угрозы:; Но В.К. Витгефт не делал решительных шагов по превращению траления в новый род боевых сил флота, способных уверенно прокладывать кораблям путь через мины. Это ограничивало возможность активных действий флота и служило для начальника эскадры поводом для оправдания его бездеятельности и безынициативности.

Решительно отвернулись и от дара судьбы, когда командир заградителя "Амур" выдвинул смелый план постановки мин и столь же смело его осуществил. В.К. Витгефт не разрешил постановку мин в значительном удалении от берега, хотя это дискредитировало идею постановки мин на путях маневрирования японских кораблей перед Порт-Артуром.

Но Ф.Н. Иванов не посчитался с запретом. Мины встали где надо. 1 мая на этих минах подорвались (и один тут же затонул) два японских броненосца. Выйди русские корабли немедленно в море, и участь японского отряда была бы решена. Но В.К. Витгефт не захотел реализовать тот огромный подъем духа, который вызвала на эскадре японская катастрофа. Корабли остались в гавани. Шанс ударить по врагу в самом его уязвимом месте — по начавшим высадку транспортам и кораблям охранения — использован не был. В.И. Семенов в "Расплате" убеждал, что это было вполне возможно.

Хуже того, вообразив себя героями севастопольской обороны, оставленные наместником в Порт-Артуре адмиралы начали деятельно разоружать флот. Их пустые души нимало не смущались тем финалом, какой в итоге разоружения постиг флот в Севастополе. Ничем не отразились в их сознании ни воинская честь, ни великие заветы предков, ни элементарное предвидение. Все эти, как откровенно выразился о них адмирал Г.П. Чухнин (1848–1906), "пещерные адмиралы" ни в какую не желали понять, что исход войны с Японией решается на море и что без флота победа невозможна. Но директива наместника, данная им в день бегства из Порт-Артура, освобождала от долга совести и чести.

Вместо напряженной боевой подготовки на кораблях, как это было в дни командования флотом С.О. Макарова, тысячи матросов были брошены на египетскую работу втаскивания в гору корабельных пушек. Каждому кораблю было назначены подшефные, им вооружаемые и комплектуемые своими людьми батареи крепостного или приморского фронта.

В протоколе об этом, как выразился В.И. Семенов, "акте самоупразднения флота" от 25 апреля отсутствовали подписи не двух, как говорится в "Расплате", а шести командиров кораблей. Среди тех, кто не согласился с продиктованной будто бы "честью России" концепцией разоружения флота, был и временный командир "Цесаревича" капитан 2 ранга Д.П. Шумов. С кораблей в первую очередь снимали 12 152-мм и 22 75-мм пушки. Иначе говоря, флот сразу лишался целого крейсера. "Ретвизан" и "Цесаревич" обязывались установить на Перепелиной горе 4 152-мм пушки, снятые с "Ретвизана". Отъему пушек "Цесаревича" воспрепятствовала их конструкция, рассчитанная на башенную установку. 2 75-мм пушки "Цесаревича" на Курганной батарее устанавливали силами крейсера "Аскольд", а 4 75-мм на Тыловой батарее силами крейсера "Диана". Координация и организация этих работ возлагалась на "Цесаревич".

Следовавшими одно за другим распоряжениями уточнялись меры по защите кораблей в гавани (прикрытие сходных люков и шахт "дюймовыми листами") и обустройству корабельных команд на береговых позициях. Начали устанавливать, прожекторы. Каждый броненосец формировал еще и подвижную пулеметную батарею: по пулемету с прислугой. На "Цесаревич", "Севастополь" и "Победу" передали обнаруженные в арсенале китайские пулеметы со стволами Маузера.

У борта “Цесаревича”. Идут работы в кессоне

В числе первых мер кораблям, в частности, предлагалось "купить осликов для сообщения с береговым фронтом". И не было конца этим заботам берегового сухопутного обустройства, которые все настойчиво оттесняли на задний план интересы корабля. Позиции их на рейде уже с 23 апреля назначались исходя из возможности стрельбы по берегу. Боеприпасы, считая их достаточно защищенными от выстрелов, оставляли в погребах.

Принимались меры против обезличивания ответственности: хозяева орудий (по два комендора на 152-мм пушку и по одному на 75 мм) назначались с тех кораблей, с которых орудия снимались. Работы по оборудованию позиций велись посменно 24 часа в сутки, для чего от кораблей требовалось назначать по одному офицеру и не менее 50 нижних чинов. С кораблей отдавали и боеприпасы — до 70 чугунных, 20 картечных, 10 сегментных, 40 фугасных выстрелов на одно 152-мм орудие и по 200 чугунных снарядов на 75-мм орудие. Пополнять их предполагалось по мере расходования.

Со временем начало выявляться беззаботное отношение сухопутных начальников к дармовым корабельным орудиям — офицерам флота все чаще приходилось протестовать против малоосмысленной стрельбы по мелким или прямо ничтожным целям. Со дня начала передачи орудий на берег "началось большое падение флота как активной силы". Большая часть специалистов-командоров, минеров и гальванеров была взята с судов на форты к орудиям и прожекторам, также снятым с судов, и команды были исключительно заняты работами на берегу по перетаскиванию орудий и по устройству на фортах прикрытий. На судах не было возможности за убылью людей составить сколько-нибудь пригодные боевые расписания и проводить поверочные учения; с трудом пополнялся запас угля и воды для ежедневного расхода на освещение и отопление.

Но ход событий помешал "пещерным" адмиралам с удобствами отсиживаться в Порт-Артуре. Благодаря их за бездействие, японцы в сжатые сроки и со всеми удобствами провели высадку в Бицзыво (где они в 1895 г. высаживали свой мортирный парк для осады китайского тогда Порт-Артура). 4 мая они начали штурм Киньчжоуских позиций на перешейке Ляодунского полуострова. Отчаянное сопротивление и многие примеры верности долгу и воинского мужества, проявленные русскими солдатами и офицерами, не помешали японцам преодолеть эти считавшиеся до войны неприступными позиции. 14 мая, предав огню все главнейшие с огромными расходами воздвигнутые (во многом за счет средств Порт-Артура) сооружения, русские оставили так и не состоявшийся международный порт Дальний. Это был новый подарок, сделанный японцам — они получили передовой пункт базирования, порт высадки осадной артиллерии и войск.

Изменившаяся ситуация заставила В.К. Витгефта созвать 14 мая совещание флагманов и командиров кораблей 1 ранга. Из трех поставленных на обсуждение вариантов действий эскадры — прорыв во Владивосток, поиск японцев для решительного с ними сражения и, наконец — передача всех людских и материальных ресурсов на дело сухопутной обороны крепости. ("Севастопольский исход") подавляющим числом голосов был избран последний. Особенно ярко позиция крайнего оборончества предстала в мнении начальника отряда броненосцев (такую должность наместник учредил 17 апреля) контр-адмирала князя П.П. Ухтомского (1848–1910). Явно тяготившийся своими флотоводческими обязанностями, лишь в 1903 г. прибывший с береговой должности начальника штаба Кронштадтского порта, князь Ухтомский не успел или не хотел вникать во все проблемы эскадры. И главную задачу флота он теперь, после гибели С.О. Макарова, видел в завершении "окончательного оборудования фортов морскими орудиями и личным составом". Прорываться же во Владивосток по его мнению следовало лишь тогда, когда все средства обороны крепости будут на исходе.

Категорически без всяких оговорок, на непременном выходе флота настаивал один лишь командир броненосца "Севастополь" капитан 2 ранга Н.О. Эссен (в первый ранг он был произведен только 7 июня 1904 г.) Такое решение, напоминал он, единственное, которое может помешать японцам "выбросить на берег большую армию, которая в конце концов раздавит Артур".

К этой точке зрения на новом совещании 20 мая присоединился, как ни странно, весь генералитет крепости. Генералы тогда, видимо, в большой степени, чем адмиралы, умели мыслить. Комендант крепости Генерального штаба генерал-лейтенант К.Н. Смирнов считал, что от флота участия в обороне крепости не требуется и что выход эскадры "будет лучшей для Артура защитой". Даже прямым по необходимости походом во Владивосток эскадра, по мнению генералов, принесла бы больше пользы, чем если бы оставалась в Порт-Артуре. Но флагманы флота, не задумывались о парадоксальности своего мышления и оставались при мнении о необходимости помогать обороне крепости. И Алексеев, до которого хотя и с запозданием, дошло понимание стратегической задачи роли флота в той войне, ограничивался лишь телеграфными и письменными увещеваниями своего бывшего начштаба. Очень, видимо, не хотелось ему публично признавать военную несостоятельность "флотоводца" его "школы".

Подстать командующему был и второй флагман князь Ухтомский с его "гуманистическими" теориями о предпочтительности расходования дешевого человеческого материала (русские женщины быстро-де восполнят убыль) ради сбережения дорогостоящих кораблей (П. Ларенко Страдные дни Порт-Артура. Ч.1., С.-Пб, с. 170). И оба они, как ни в чем не бывало, оставались при своих должностях. Наместник почему-то позволил им продолжать свою вредоносную, если не сказать прямо предательскую, деятельность.

Воспитанные С.О. Макаровым и не всеми еще утраченные чувства инициативы и патриотизма побуждали корабельных офицеров искать выход из складывавшегося нелепого и гибельного для флота положения. В записке, обращенной по существу к долгу чести и гражданского мужества командующего эскадрой, старший офицер "Дианы" капитан 2 ранга В.И. Семенов пытался открыть глаза адмиралу на неизбежность гибели флота, если он будет оставаться в осажденной крепости. "Миллионы, затраченные на создание боевых судов, нельзя бросить в виде ржавых и затопленных кузовов, Которые оказались годными лишь для доставки крепости добавочного вооружения. Доставка пушек на грузовых пароходах была бы много дешевле", — писал вчерашний лейтенант (во втором ранге он был с 28 марта) адмиралу. Мнениям офицеров "Цесаревича" можно считать докладную записку, с которой к Витгефту 20 мая обратился флагманский штурманский офицер штаба командующего эскадрой Лейтенант Н.Н. Азарьев 1-й (1868–1904). В ней говорилось: "На флоте лежит охрана всей совокупности государственных интересов России на Дальнем Востоке, и потому в сложившейся обстановке он должен, не размениваясь на частные действия под Порт-Артуром, немедленно уходить во Владивосток. Оставаясь же в Порт-Артуре, он будет только истощать их и в результате погубит сам себя. Переходом во Владивосток флот берет инициативу в свои руки, тогда как оставаясь а крепости, он вынужден играть по правилам, которые навязывает ему противник". "Нельзя не видеть, — подчеркивал Н.Н. Азарьев, — что главная цель японцев в том как раз и состоит, чтобы привязать нашу эскадру к Порт-Артуру и покончить с ней с наименьшими усилиями. Между тем, даже выход неполной эскадры задержит японскую армию в ее движении".

Вразумить чрезвычайно "упорного", как называли его все окружающие В.К. Витгефта, в весьма обстоятельной записке 31 мая 1904 г. пытался и флагманский артиллерист эскадры лейтенант К.Ф. Кетлинский (1875–1918). Находясь также на флагманском броненосце эскадры "Цесаревиче", он в известной мере выражал и мнение его офицеров. Он призывал решительно отказаться от всех частных задач, покончить с еще сохранявшемся пренебрежительном отношении к японцам, признать в них серьезного и умелого противника и сосредоточить все усилия на глобальной задаче овладения морем.

Приводился и подробный сравнительный анализ состава сил, из которого было видно, что подавляющим превосходством японцы не обладают. Вместе с непременным возвращением орудий на корабли предлагались конкретные меры по восполнению утраченных на эскадре знаний и навыков действия оружием и техникой. Флагманский артиллерист напоминал о том, "как скоро забывается то, чему учились, а кроме того, сколько еще необходимых на войне знаний, которым нас не учили".

В частности, он предлагал проверить "достаточно ли точно определены у нас элементы эскадренного маневрирования — хотя бы радиус, время циркуляции, паритет оборотов машин, угла руля, выяснено ли. в чем сравнительная сила и слабость нашего флота и выгода различных строев. Разработаны ли в достаточной мере разведочная и дозорная служба, к которым неизбежно придется прибегать в море; для всех ли одинаково ясны тактические элементы артиллерии и мин, точно ли установлен порядок перехода командования и хорошо ли подготовлены заместители командиров (тогда мог бы явиться и вопрос о передаче командования эскадрой. — Р.М-.); достаточно ли изучена трюмная система и ясен ли план действий в случае пробоины и т. п." Уроки "Ретвизана" и "Цесаревича" были обозначены в полной мере.

К числу требующих также срочного обновления "вторых твердых знаний" К.Ф. Кетлинский относил "употребление разного рода снарядов, установку трубок, умение брать поправки прицела и целика, вообще корректировать стрельбу, обучение замены номеров и т. д." Подспорьем к этому впервые после С.О. Макарова предлагавшемуся экстренному курсу военной науки, по мнения К. Ф. Кетлинского, могли бы стать "корпусные курсы тактики Кладо, статья его по справочной книжке Великого князя Александра Михайловича за 1901 г., статья Хлодовского "Опыт тактики эскадренного боя" и расчет Крылова о влиянии затопления отделений на остойчивость, крен и дифферент. "Выйдя с полными силами, мы разобьем японцев или будем разбиты, но их флот ослабнет настолько, что будет не в силах бороться со второй эскадрой… В бой надо идти, но только с такими силами, чтобы это был бой, а не бойня; чтобы на каждое погибшее наше судно приходилось не менее одного японского".

При разборе вариантов боя и разных схем маневрирования указывалось на явные преимущества боя на отступление в строе фронта. Считая на стороне японцев четыре броненосца, шесть броненосных крейсеров и пять крейсеров 2-го класса, получалось равенство (10 и 10) в числе 305 и 254-мм орудий, превосходства русских на девять (41 против 32) орудий калибром 152-мм и превосходство японцев на 14 орудий калибром 203 мм. (Насколько впечатляюще изменилась бы эта арифметика, будь в составе эскадры все те корабли, которых она лишилась перед войной по недомыслию ГМШ! — Р. М.).

Но и это японское превосходство, напоминал К.Ф. Кетлинский, в значительной степени может быть компенсировано преимуществами удобства стрельбы (включая, видимо, и повышение дальности в стрельбе в сравнении с догоняющим противником). В заключении говорилось: "Мы сделали все для Артура, что могли и должны были сделать, а теперь, когда исправление судов близится к окончанию, мы должны взяться за выполнение главной задачи флота и приложить все усилия, чтобы добиться этого успеха".

В такой мобилизующей обстановке, готовыми к бою по указаниям флагманских специалистов и по собственному пониманию долга службы завершили на "Цесаревиче" столь затянувшиеся ремонтные работы.

К концу мая корпус и оборудование всех отсеков были близки к полному восстановлению. 20 мая поставили последний лист наружной обшивки и доделывали переборки. Сложнее была ситуация с системой электрического управления рулем, в которой после 1,5 месячного пребывания в воде сильно упало сопротивление обмоток двигателей и генераторов. Полностью перебрать их не позволило отсутствие в порту нужной проволоки. Поэтому основным приводом сделали гидравлический, электрическому же отвели роль резервного.

23 и 24 мая "Ретвизан" и "Цесаревич" сняли свои кессоны и, наконец, обрели полную свободу передвижения. Пополнив частью снятое вооружение, корабли смогли приступить к полноценной боевой подготовке. Еще 11 мая на них, согласно циркуляру штаба сохранив прежний зеленовато-оливковый цвет корпуса, все остальные видимые части, включая мачты, дымовые трубы и башни, окрасили по-новому — в светло-коричневый, или как говорили на эскадре "в песочно-бурый" цвет. Он должен был маскировать корабли на фоне скал Квантунского берега.

Сохранив в башнях свои пушки, "Цесаревич оказался в более выгодном положении — на нем не хватало только 4 75-мм орудий. Из других кораблей особенно обездоленной оказалась "Победа". На ней, кроме 4 254-мм пушек в башнях, оставалось только 8 (вместо 11) 152-мм и 15 (вместо 20) 75-мм. Не позаботился В.К. Витгефт и о главном вооружении крейсеров: "Диана" и "Паллада", имели лишь по шесть (вместо штатных 8) 152-мм орудий. На "Аскольде" — было лишь по 10 (из прежних 12) калибром 152 мм и 75 мм. Даже 75-мм пушки адмирал считал нужными против осадной артиллерии японцев.

А сухопутное командование, стремясь предотвратить тесное обложение крепости, торопило эскадру с уходом. Его по условиям приливной обстановки командующий назначил на 10 июня. Но японцы, хорошо осведомленные о событиях в крепости, не замедлили накануне разбросать по рейду новую порцию мин. Силы охраны рейда и на этот раз, как это случилось перед гибелью С.О. Макарова, сумели "наступить на грабли", не признав противника в шнырявших по рейду миноносцах. Выйдя утром на рейд, корабли вдруг оказались в окружении видимых с бортов мин. Тральных сил, несмотря на их некоторое пополнение, по-прежнему не хватало. Но японцы их роль понимали, и миноносцы пытались атаковать шедшие с тралами корабли.

"Новик" и "Диана" противника отогнали. В течение часа — с 15 до 16 час. — движение задерживали неполадки рулевого устройства на "Цесаревиче" — он то замедлял ход, то выходил из строя для исправлений. В 16 час. 40 мин., пройдя за тралами 8 миль, флот отпустил тралящий караван, как по аналогии, видимо, с землечерпательным караваном называли отряд импровизированных тральщиков.

Увеличив скорость до 10 уз, проложили курс на зюйд-ост 20°. Около 18 час. находясь в 20 милях от Порт-Артура, заметили идущий наперерез японский флот: 4 броненосца и два крейсера "Ниссин" и "Касуга". За ним в разных сторонах горизонта виднелись отряды крейсеров и миноносцев. Но все они не могли составить прямой угрозы русским броненосцам. Всем им пришлось бы расступиться перед нашим флотом, если бы он сумел преодолеть сопротивление японских главных сил. А шансы к тому, казалось, беспроигрышные: шесть русских броненосцев против четырех японских. Флот, впервые после гибели С.О. Макарова вышедший в море для решительного сражения, не сомневался в успехе. Слишком велика была долго копившаяся ненависть к удачливому и коварному противнику, слишком сильно было желание сцепиться с ним в схватке насмерть.

Но "флотоводец", "воин", "психолог" и "мыслитель" В.К. Витгефт (которого наместник подобным образом характеризовал, когда уже дважды — до войны представлял за отличие к чину вице-адмирала) оценил обстановку иначе. Увидев несметное количество дымов японского флота, он, похоже, счел себя коварно обманутым наместником. Ведь во множестве присылавшихся увещаний тот уверял своего бравого начштаба в значительной измотанности и сильно поредевшей численности противника. А "он явился в полном составе и даже нажимал в скорости. Обида и страх подавила сознание адмирала, и он, даже не посоветовавшись со стоявшим рядом и недавно им же приглашенным на должность начальника штаба, контр-адмиралом Матусевичем (1852–1912), вдруг негромко, но решительно скомандовал рулевому "лево руля". Все в рубке оцепенели, а адмирал по-прежнему ничего не объясняя и не поднимая флоту никаких сигналов, повернул "Цесаревич" на обратный курс. Флот последовал за ним.

H.A. Матусевич, считая себя, видимо, слишком молодым адмиралом (он получил свой чин только 28 марта 1904 г.), был как и все приучен не перечить начальству. И подвига гражданского мужества, которого в то мгновение ждала от него история (отстранить, взяв под арест, изменившего своему долгу командующего), совершить не посмел. Эскадра, приученная панически бояться мин, без раздумий вернулась на ночной рейд. И судьба — хотя совсем уже не по заслугам — вновь хранила русских. Им нипочем оказались и японские мины (подорвался лишь один броненосец "Севастополь", ни атаки японских миноносцев. Все они были отбиты. И это лишний раз подчеркивало преступность поведения Витгефта. Утром 11 июня флот с внешнего рейда перешел в гавань. Но вместо решительного смещения вполне, уже казалось бы, разоблачившегося себя командующего, адмирал Е.И. Алексеев, вновь занялся (о, несказанность тайн российской бюрократии!) затяжными письменными и телеграфными (с доставкой депеш на джонках или на миноносце "Лейтенант Бураков") увещаниями, словно капризного ребенка, своего нестойкого духом недавнего начштаба.

Стоило бы и сегодня издать в виде документов эти стихи в прозе, которыми обменивались два связанные каким-то необъяснимыми узами военачальника. Вместе с призывами оправдать его доверие и не бояться противника, командующему делался ряд полезных вполне здравых тактических советов, которые предлагалось непременно обсудить в собрании командиров. С должной предусмотрительностью следовало выбрать, и момент для нового прорыва, чтобы он оказался для японцев действительно неожиданным. Но недавно образцово послушный В.К. Витгефт, всегда радовавший наместника своими аккуратностью и исполнительностью, избавившись от первого контакта с барином, словно бы закусил удила. Ощутив вдруг вкус к коллегиальности, он продолжил прятаться за спасительные протоколы созываемых им совещаний.

Так в протоколе от 4 июля 1904 г. собравшиеся на "Цесаревиче" флагманы и командиры высказали свое коллективное мнение о том, что требуемый наместником прорыв во Владивосток крайне затруднен минной опасностью на рейде, меньшей эскадренной скоростью русского флота, и огромным минным флотом японцев. (О полной безопасности этого флота, выяснившейся в ночь на 11 июня, флагманы предпочли умолчать). Доказывалось также, что уход эскадры, заставив вернуть на корабли орудия, отданные в крепость, ослабит ее оборону и ускорит падение Порт-Артура.

В то же время подчеркивалось, что оставаясь в Порт-Артуре, флот усиливает оборону крепости и дает ей возможность выдержать осаду"/ Под этими взглядами времен Крымской кампании вместе с В.К. Витгефтом подписались и все остальные имевшиеся в Порт-Артуре адмиралы: князь Ухтомский, Лощинский, Григорович и Матусевич. В числе 10 капитанов 1 ранга, согласных с этим мнением, был и временно командовавший "Цесаревичем" Н.М. Иванов. Высказавшихся с отдельным мнением не оказалось. Это было какое-то массовое затмение.

Подкрепляя свою оборонческую позицию, командующий в письме наместнику от 11 июля договорился до того, что "потерянные суда можно построить", а вот "нравственного удара от сдачи крепости, которая без помощи флота не устоит", не окупит сохранение остатков флота". Наконец, "безучастие флота к родному порту, ради которого он был занят, навсегда останется пятном и укором".

Была и совсем уж постыдная, убогая и иначе не скажешь, аналогия с Крымской войной. Невозможность справиться с минами, обступившим и подходы к артурскому рейду, командующий уподоблял паровому превосходству флота союзников, а необходимость вывода флота через мины за тралами — "выходу парусного флота против парового". Такими вот уроками мужества и такой военной наукой владел адмирал, который по законам ценза и протекции оказался во главе флота в той решающей, как никогда, для России войне.

Кроме словесной эквилибристики, адмирал, как и ранее, подписывал также и приказы об усилении боевой подготовки. Их для него готовил начальник штаба Н.А. Матусевич. Он из всех сил старался поддержать в командующем боевой дух. Так, циркуляром штаба № 31 от 19 июня предписывалось на кораблях "начать ружейную вспомогательную стрельбу". Для чего требовалось "взять из экипажа обратно все приспособления", а "стрельбу дробинками и прицеливание вести возможно чаще". Приказом № 206 от 17 июня обобщался весьма поучительный опыт отражения восьми атак японских миноносцев 10 и 11 июня.

В последующие дни отдельные корабли или отряды выходили в море для поддержки огнем сухопутных позиций. В их проводке через мины участвовали и катера "Цесаревича". Сам броненосец в море не выходил. Как флагманский корабль, он своими сигналами управлял всей жизнью и действиями флота. Большую помощь корабль 26 июня оказал "Севастополю". В его кессоне, только что (25 июня) установленном, от искр электрической резки (при удалении рваных краев конструкций)воспламенился порох, осевший в корпусе после взрыва японской мины. От загоревшейся в кессоне парусины огонь перекинулся во внутренние помещения корабля, где загорелись столы и койки. "Цесаревич" и спасательное судно "Силач" в считанные минуты успели подать на "Севастополь" пожарные шланги и быстро справились с пожаром.

25 июля в Порт-Артуре была получена телеграмма наместника № 24 от 18 июля, в которой он, выражая несогласие с протоколом от 4 июля, напоминал, что "флот, имея свое особое назначение, отнюдь не может связывать свою участь с судьбой крепости. Нельзя допустить, чтобы он ради обороны крепости мог бы сделаться трофеем неприятеля и погиб от своих рук". А так как на приход "Балтийской эскадры" ранее декабря рассчитывать не приходится, то для флота в Порт-Артуре не может быть иного выхода, "как напрячь все усилия, энергию и, очистив себе проход через неприятельские препятствия, выйти в море и проложить путь во Владивосток, избегая боя, если позволят обстоятельства".

Требование о безоговорочном прорыве, изложенное еще в телеграмме от 18 июня (получена в Порт-Артуре 20 июня), было подтверждено к исполнению телеграммой от 21 июля (получена в Артуре 26 июля). На этот раз приказание подкреплялось резолюцией императора: "Вполне разделяю ваше мнение о важности скорейшего выхода эскадры из Артура и прорыва во Владивосток".

Убедившись, что время уговоров прошло, командующий, решив демонстрировать свое особое усердие в исполнении высочайшей воли, совершил новое преступление. Не считаясь с интересами подготовки кораблей к бою, он счел возможным предать забвению даже категорические указания наместника об обязательном обсуждении в собрании командиров всех возможных вариантов плана боя. В своем неудержимом стремлении продемонстрировать молниеносное исполнение высочайшей воли, проявляя удручающе нелепое усердие, он уже утром 26 июля объявил собранным им флагманам и командирам свое решение о выходе на следующие утро. Это был особый талант глуповской (по Салтыкову-Щедрину) "распорядительности", которым так славилась русская бюрократия. И лишь из-за неготовности "Севастополя", который только еще собирался снять свой кессон, выход отложили на сутки.

Все попытки командиров провести обсуждение плана боя и всех сопутствующих вопросов организации похода (как это и предписывал наместник) командующий расценил как намерение сорвать задуманное им молниеносное исполнение высочайшей директивы. Командирам было предложено не вмешиваться в "его дело" и, что он намерен руководствоваться правилами, установленными С.О. Макаровым. На вопрос Н.О. Эссена о том, как же все-таки командующий поведет бой, тот бесцеремонно отрезал: "Как поведу, так и будет". Не был решен и насущнейшей необходимости вопрос о передаче командования в ходе боя.

Предложение начальника штаба контр-адмирала Н.А. Матусевича обсудить хотя бы главнейшие вопросы подготовки к бою на специальном совещании в вечер перед выходом встретило, как он объяснял впоследствии перед следственной комиссией, "категорический отказ". На собственную инициативу провести с командирами частное совещание начальник штаба (вряд ли В.К. Витгефт знакомил его и с директивами) не решился.

Не получило одобрение командующего и предложение собравшихся на своем совещании штурманов о целесообразности выхода эскадры ночью. Это давало реальный шанс оторваться от преследования противника. Панически боявшийся мин (хотя тралящий караван даже в имевшемся составе значил немало) и втайне, вероятно, надеявшийся вернуться в Порт-Артур, адмирал приказал выходить утром. Не счел он нужным воспользоваться и весьма здравой рекомендацией наместника выбрать для выхода ненастную погоду, когда японские миноносцы не смогут выйти в море.

В числе немногих решенных организационных вопросов было подтверждено правило идти ночью без огней, сигналы передавать по линии фонарем Ратьера, в случае тумана выпускать за кормой плавающие конуса, приготовленные еще накануне 10 июля.

На "Победе" и "Пересвете" не хватало теперь лишь по одной 152-мм пушки и до восьми меньших калибров. Крейсерам отобранные с них 152-мм пушки так и не вернули. На большинстве кораблей недоставало по одному прожектору, а на "Цесаревиче" — даже двух. На "Полтаве" не хватало 7 47-мм и 14 37-мм пушек. Недоставало на кораблях и по 2–4 пушки калибром 75 мм.

Обстановка перед выходом обострилась начавшимся с 25 июля обстрелом гавани японской осадной артиллерией. Установленная на западных склонах Волчих гор осадная 120-мм (пока что) батарея выпустила в тот день до 100 снарядов. Один снаряд пришелся в броневой пояс "Цесаревича", другой — в адмиральскую рубку, где находилась телефонная станция. Здесь принимали сообщения с кораблей и наблюдательных постов, фиксировали в особом журнале все сведения о движении кораблей противника на подходах к рейду. Взрывом был убит телефонист, легкие ранения получил (в руку) флаг-офицер.

На “Цесаревиче” идет погрузка мин

На возобновившейся с утра 26 июля обстрел отвечали "Ретвизан", "Победа" и "Пересвет". Нуждавшемуся в практике "Цесаревичу" (важно было проверить результаты ремонта) и на этот раз стрелять не позволили. Берегли, видимо, покой адмирала. Еще серьезнее 27 июля зацепили "Ретвизан". В него попало 7 120-мм снарядов, одним из которых (вместе с готовыми для установки двумя 152-мм орудиями) была потоплена подведенная к борту баржа. Убило машиниста готовившегося к погрузке портового крана. Ответная стрельба, которую кораблям пришлось с перерывами вести весь день, сильно мешала подготовке к походу и бою. Всем предстояла бессонная ночь, но командующему и в голову не пришло дать людям отдых перед предстоящим самым главным для него экзаменом.

"Упорный" до непостижимости командующий, давно, судя по его разговорам о предчувствии смерти, простившийся с жизнью, хотел видимо, потянуть за собой в могилу и всю эскадру. В посмертной депеше, адресованной прямо императору он писал: "Согласно повелению ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, переданному мне наместником телеграммой, выхожу с эскадрой прорываться во Владивосток. Лично я и собрание флагманов и командиров, принимая во внимание все местные условия, были против выхода, не ожидая успеха прорыва и ускоряя сдачу Артура, о чем доносил неоднократно наместнику".

Иным было настроение на эскадре и на "Цесаревиче". Лейтенант М.А. Кедров, прибывший в Порт-Артур с С.О. Макаровым в качестве флаг-офицера его штаба, а при В.К. Витгефте занимавший должность старшего флаг-офицера, писал впоследствии о своем флагманском корабле. "На "Цесаревиче", мне кажется, верили в успех прорыва, — вообще это был корабль оптимистический (разрядка моя. — P.M.), — и если у адмирала было угнетенное состояние духа как у человека, не верившего в успех, то, наоборот, у начальника штаба контр-адмирала Матусевича было приподнятое настроение духа, невольно сообщавшееся нам: контр-адмирал Матусевич верил в неизбежный бой и в успех этого боя".

Так же отзываются о моральном состоянии экипажей всех кораблей эскадры авторы труда МГШ: оно, по свидетельству всех, было утомленным долгой пассивной стоянкой, но на эскадре были рады приветствовать всякое ее активное выступление.

Выход в море за тралами тралящего каравана начался в 5 час. утра. Он удался в два раза быстрее, чем 10 июня. Будь тральные силы более многочисленны, они благодаря исключительно преданному делу лейтенанту М.В. Иванову (1875–1942) могли бы в несколько раз повысить и активность флота, и скорость его выхода на рейд. Был бы сохранен и крейсер "Баян", который из-за подрыва 14 июля на мине в походе участвовать не мог. Вероятнее был бы и успех быстрого и неожиданного прорыва эскадры в море. Совершив несколько демонстративных выходов днем и ночью, оставаясь на ночь на протраленном участке рейда за бонами можно было застать японский флот поблизости. Это дало бы возможность проявить себя русским миноносцам. И тогда, выбрав удобный момент, под покровом ночи или в непогоду эскадра могла совершить стремительный прорыв.

Немало предлагалось командующему подобных смелых планов, но он на них отвечал стереотипной отговоркой самого низкопробного бюрократа: все это-де хорошо только в теории, а на практике неисполнимо. Таков он был — вскормленный двадцатилетием цензовой системы ее достойнейший, бездарный и бесчувственный продукт. Такой тогда была и государственная система.

В 10 час. 30 мин. флот отпустил тральщики. Державшиеся поодаль "Ниссин" и "Касуга" тронуть их не посмели. Состояние общего подъема не могла испортить серия опять начавшихся повторяться неполадок рулевого управления на "Цесаревиче". Лишенный практики, несмотря на обширные возможности после вступления в строй, корабль шел очень неровно, заставляя свои мателоты, боясь столкновений, непроизвольно растягивать расстояния. Тем временем, держась вне дальности стрельбы, появились отряды японских крейсеров и миноносцев. Скорость флота, составляющую при проводке за тралами 3–5 уз, увеличили до 8, затем до 10 уз. Такую постепенность объясняли опасениями за прочность переборок в отсеках "Ретвизана", вышедшего на прорыв с боевым повреждением. С появлением японских главных сил скорость увеличили до 13 уз.

Окружая русскую эскадру со всех сторон, японцы оставляли свободным путь возвращения в Порт-Артур. Они и на этот раз рассчитывали, что русские вернутся обратно в гавань, где с ними без больших хлопот смогут покончить осадные батареи. Но русские отступать не собирались. Уже более полугода ведя войну, но не имея еще ни одного серьезного столкновения, флоты,"словно предчувствовали решающее значение боя, сближались с крайней осторожностью. Изощренный в хитрости японский командующий, испробовав против русской эскадры и перекидную стрельбу, и торпеды, и брандеры, и мины, готовился применить теперь все накопленные за это время тактические уловки, искусство маневрировать и умение стрелять. Офицеры и матросы русских кораблей горели желанием наконец-то проучить столь долго ускользавшего от боя и измотавшего своим коварством противника.

"Давно бы так! Молодчина Витгефт! Нет отступления" — такими, как вспоминал В. Семенов, словами встретили на "Диане" поднятый "Цесаревичем" сигнал "Флот извещается, что государь император приказал идти во Владивосток". Что ж, адмиралу в тот момент можно было простить и этот сигнал, хотя он вовсе не напоминал тот ("Англия надеется, что каждый исполнит свой долг"), которым без малого сто лет назад адмирал Нельсон сумел до крайней степени энтузиазма возбудить в своей эскадре боевой дух. Но нельзя было и не видеть (многие после боя так и говорили), что приказ Витгефта, добровольно избравшего роль Вильнева, а не Нельсона, был скрытым отражением все той же его унылой позиции: принужденности к походу ("государь приказал") и отсутствия даже намека на призыв и волю к победе. Решительный бой, отчаянная схватка (и об этом не раз говорилось в директивах наместника), "наука побеждать", овладение морем — все эти высокие понятия были глубоко чужды адмиралу, не раз откровенно заявлявшему своим командирам, что он не флотоводец. Принужденный, как и в первом выходе, вести за собой флот, он не ставил перед собой задачу вырвать победу из рук врага или хотя бы нанести ему — пусть даже ценой гибели нескользких кораблей — равнозначные или большие (потери, которые позволили бы уже другой, Балтийской эскадре наверняка с противником покончить. Не веря в победу, адмирал фактически запрещал верить в нее и своим командирам и своему начальнику штаба, категорически не разрешив ему провести предлагавшееся им совещание о тактике боя. (Не правда ли, какое разительное сходство со вторым такой же пробы "флотоводцем", каким спустя год явился в эти воды во главе Балтийской эскадры З.П. Рожественский!).

"Самое тяжелое впечатление" (слова И.О. Эссена), "все говорил о своей неминуемой смерти, что еще более удручало всех" (из показания командира "Цесаревича") — так "вдохновлял" командующий своих командиров перед боем, таким он оставался и в бою. Все зависело от его настроения, все держалось на тонких нитях сигнальных фалов флагманских кораблей. Сбитые или сгоревшие, эти фалы в мгновение могли сделать эскадру неуправляемой — других средств связи или способов передачи приказаний хотя бы посредством сопровождавших эскадру миноносцев — предусмотрено не было. По-прежнему, как заставляют об этом думать документы, безмолвствовало радио.

Официальная история, документы, мемуары — нигде не упоминалось об использовании эскадрой великого русского изобретения. Ни словом не вспоминает о нем и в сборнике "Порт-Артур" (Нью-Йорк, 1955) энтузиаст радио (бывший тогда в бою мичманом) С.Н. Власьев, который будто бы привез в Порт-Артур два комплекта усовершенствованных станций системы Попов-Дюкрете и даже, кажется, успел наладить связь с крейсером "Варяг" в Чемульпо.

Первый бой, продолжавшийся с 12 час. до 14 час. 20 мин., "Цесаревич" начал с расстояния 75 каб., отвечая на направленную по нему пристрелку японской эскадры. За недолетным (около 400 м) второй выстрел лег к японцам ближе. Направление было точное. Впервые в открытом бою японцы демонстрировали свое искусство стрелять на дальние расстояния. Как отмечал командовавший носовой 305-мм башней младший артиллерийский офицер лейтенант Н.Н. Азарьев, "стрельба японцев было очень быстрая и меткая". Сказывались "большая практика при стрельбе с больших расстояний" и наличие оптических прицелов. Правда, методом массирования огня всего флота по одной цели, каким была уничтожена эскадра З.П. Рожественского, японцы видимо, еще не владели. Возможно и другое: боясь чрезмерного расхода снарядов, который был сопряжен с этим методом, они пока еще не хотели рисковать слишком рано остаться без них.

В продолжение более чем двухчасового боя "Цесаревич" получил лишь несколько пробоин в надводной части (большинство снарядов ложилось недолетами), не вызывавших серьезных повреждений. К исходу первой фазы боя расстояние на контргалсах уменьшалось до 36 каб. На этих более привычных для русских дистанций удалось добиться нескольких попаданий по противнику. С расстояния в 45 каб японцы ввели в действие и 152-мм пушки. Но их стрельба, как замечал не занятый в тот момент и внимательно наблюдавший за боем старший минный офицер лейтенант В.К. Пилкин, казалась много хуже, чем из орудий больших калибров. По-видимому, лучшие комендоры находились именно при 305-мм пушках. Позднее говорили, что у японцев из башенных орудий стреляли исключительно офицеры.

Но наша эскадра не обнаружила высокой меткости. Отсутствие практики в стрельбе на большие расстояния (МТК такие опыты на расстоянии 50–60 каб планировал только на 1905 г.!) и недоработка методов определения поправки на скорость противника приводили к тому, что многие выстрелы не имели нужного упреждения. Они ложились либо перед носом, либо за кормой японских кораблей. Этим, как было видно в бою, грешили многие корабли русской эскадры.

К этому печальному феномену (вот как приходилось расплачиваться за тепличные условия наместнических смотров) оказались не готовы и многие из старших артиллерийских офицеров. Цензоваловый подход к распределению обязанностей по артиллерии и постоянная нехватка кадров офицеров-артиллеристов (а часть из них сумели оставить на батареях крепости) привели к тому, что на некоторых кораблях башнями 305-мм орудий командовали далеко к этому не готовые кондукторы. Не всем давалась наука стрелять с гарантированными поправками, да еще на непривычно дальние расстояния.

За первую фазу боя "Цесаревич" получил и одну подводную пробоину. Снаряд, ударив в броню правого борта в районе 30–32 шпангоутов, видимо, рикошетом скользнул вниз и разорвался против передней кочегарки. В несколько минут крен достиг 3–4°. Подоспевший к месту повреждения трюмный механик П.А. Федоров спускным краном установил, что затоплены два нижних коридора 25–31 и 31–37 шпангоутов, а также два верхних 23–28 и 28–33 шпангоутов. Крен он устранил, сообщив нижние коридоры с противолежащими другого борта, а для уравновешивания верхних заполнил водой нижние коридоры в машинном отделении. Плавучесть корабля от этого уменьшилась на 153 т.

Нашли причину и случившегося в середине боя отказа электрического вращения правой 152-мм башни. Оказалось, что снаряд, ударивший в броню, вызвал такое сотрясение корпуса, что сорвал с креплений (и к таким явлениям техника не была еще готова) реостат горизонтальной наводки. В остальном все башни 152-мм орудий действовали безотказно.

В самом начале боя попадания двух 305-мм снарядов противника произвел огромные разрушения в борту под левой кормовой 152-мм башней. Было смято ограждение вокруг башни в виде низкого фальшборта — французское архитектурное излишество — отчего башню едва не заклинило. Но сама башня не пострадала. Надводную пробоину (1,52 м выше ватерлинии) по правому борту вызвало попадание еще одного 305-мм снаряда. Взрывом сорвало якорь, перебило топ фок-мачты со всем его такелажем. Незначительно была задета кормовая дымовая труба.

Попадание другого 305-мм снаряда в крышу кормовой 305-мм башни под основание прицельного колпака сильно вдавило крышу, сорвало несколько заклепок и гаек. Был убит гальванер, ранен комендор. Одновременно осколками снаряда изрешетило элеватор подачи 47-мм патронов на заднем верхнем мостике.

Патроны пришлось подавать в два этапа сначала внутри мачты до марса, а оттуда на концах спускать вниз. Правда, башня пострадала от изъянов собственной техники. Смачивая палубу перед боем от возгорания при взрывах, палубная команда попала струей в амбразуру башни. Этого оказалось достаточно для того, чтобы перегорел предохранитель сети вертикальной наводки. На время устранения повреждения пришлось перейти на ручной привод. Был момент, когда и правым зарядником можно было пользоваться лишь вручную. Под конец первого боя отказала и гальваническая цепь стрельбы: в контакты рамы замка попало сало смазки снарядов. Стрелять пришлось, действуя трубками.

В то же время на нижнем мостике были ранены обслуживающие дальномер Барра и Струда матросы Савенко и Тихонов. На грот-марсе убило марсового и ранило корректировавших стрельбу комендоров Василенко и матроса Иванова. Происходившие в кормовой 305-мм башне неполадки вертикальной наводки задерживали стрельбу. Нередко снаряды и заряды одного орудия переходилось передавать к другому. Командовавший башней мичман А.Н. Сполатбог вел огонь, корректируя выстрел одного орудия выстрелом другого. Ему помогал, запрашивая расстояние по телефону и распоряжаясь заряжанием, флагманский минный офицер лейтенант Н.Н. Шрейбер (1873–1931, Лондон). Во втором бою ему пришлось заменить мичмана, который должен был оставить башню, чтобы (имея подготовку штурмана) перейти в боевую рубку и заменить убитого старшего штурмана.

Носовая 305-мм башня в первом бою действовала без происшествий и повреждений, но стрельбу сильно задерживала необходимость замены (по несколько раз) штатных комендоров прислугой мелких пушек. Делать это вынуждало скопление ядовитых газов (продуктов сгорания пороха), вырывавшегося при каждом открытии затворов для заряжания после выстрела. И здесь приходилось в бою делать открытия, которые не составляли бы тайны, имей корабли до войны практику усиленной быстрой стрельбы. Тогда бы, возможно заблаговременно, успели решить проблему продувания каналов орудий. Сильное угарное действие, вплоть до симптомов явного отравления, производил ядовитый черный дым разрывавшихся японских снарядов. И к этому явлению русские тоже оказались неготовыми. Не знала медицина о такой неприятности.

Последствия французского архитектурного излишества — угрозу заклинивания помятым взрывом фальшборта почувствовала и команда 152-мм башни № 6 (кормовая правая). С повреждением справились под руководством командовавшего кормовыми башнями мичмана М.В. Казимирова. Снаряд, попавший в ту же башню между орудиями и чуть ниже их амбразур, разорвался, не причинив большого урона и повредив лишь дверцы. Без последствий обошлось и при попаданий внутрь башни нескольких осколков, из которых один застрял в рукаве артиллерийского квартирмейстера Бусыгина. Было и еще немало мелких повреждений, вызванных неприспособленностью механизмов и приводов к интенсивной боевой стрельбе. Их удавалось устранить ценой прекращения огня на период от 15 до 30 минут.

Увы, все это были прямые следствия "щадящего" режима испытаний башен при постройке и "бережливого" расхода снарядов при практических стрельбах. О неподготовленности кораблей к искусству массирования огня говорило и признание мичмана Казимирова о том, что "поверять расстояние с помощью недолетов и перелетов было крайне затруднительно, так как большей частью одновременно падало несколько снарядов, а потому нельзя было сказать — который свой, а какой чужой." Понятно, что из сделанных башнями 174 выстрелов неприятеля достигли очень немногие.

Наибольшее воздействие огня неприятеля испытала носовая башня 305-мм орудий, которой командовал младший артиллерийский офицер лейтенант Н.Н. Азарьев. Словно предупреждая о серьезности завязывающегося боя, с первыми японскими выстрелами башню осыпало множеством осколков, частью попавших в открытую верхнюю горловину. Но прямых попаданий в башню долго не было.

Схема боя 28 июля 1904 г.

В самом начале боя лейтенанту Азарьеву удалось попасть в "Якумо", были попадания в "Микасу" и "Асахи". Начавшаяся с расстояния 45 каб. стрельба японцев из 152-мм орудий была, по наблюдениям лейтенанта В.К. Пилкина, "много хуже, чем из орудий больших калибров". Кроме главного противника — колонны из четырех броненосцев — с правого борта, периодический огонь приходилось открывать и орудиями левого борта. Они, делая лишь по несколько выстрелов, эффективно отгоняли пытавшиеся сближаться японские крейсера, миноносцы и возглавивший их какой-то, по словам В.К. Пилкина вооруженный пароход. Он тоже, испытывая готовность русских дать отпор, пытался стрелять по "Цесаревичу". Охват головы русской колоны японцами не удался — В.К. Витгефт вовремя уклонился влево.

Безрезультатным был и бой на контркурсах, когда японцы из-за неудачного маневра Того оказались в 10 милях за кормой русской эскадры. Того определенно осторожничал и боялся столкновения в лоб. Он, видимо, хорошо чувствовал настроение русской эскадры. В ней не было и тени так ожидавшейся японцами деморализации. Но и упускать русских было нельзя. И после 1,5-часового перерыва Того, как бы нехотя и боязливо начал нагонять уходившую от него эскадру.

Догоняя сильно отставшую (до 1,2 и даже 2 миль) "Полтаву", японцы, похоже, готовились сделать ее первым объектом отрабатывавшегося уже тогда метода массирования огня. Они уже начали сближение на дистанцию своего уничтожающего общего залпа (видимо, около 30 каб). Но "Полтава" с расстояния 32 каб успела сделать свой залп, оказавшийся упреждающим. Оба снаряда ее носовой 152-мм башни (командир мичман А.А. Пчельников, точно угодили в каземат головного японского броненосца (им был или "Микаса", или, как многие были убеждены еще по бою 10 июня, "Асахи"). И японцы непроизвольно, забыв о еще не достигнутой дистанции подготовленного залпа, разрядили его по "Полтаве" с 32 каб. Он лег эффектным недолетом и, по-видимому, дезорганизовав всю стрельбу. Бешенная стрельба, открытая потерявшими самообладание японцами, не принесла кораблю существенных повреждений.

Так героическая "Полтава", приведя японцев, по суворовскому выражению, в "решпект", подорвала их боевой дух, посеяла сомнение в оказавшемся еще "сырым" методе и задержала сближение с главными силами русского флота. Тем временем на эскадре проверкой по линии установили, что существенных повреждений корабли за первую фазу боя не получили. В штабе энергично обсуждали тактику предстоящей второй фазы.

Молодые флаг-офицеры во главе с лейтенантом М.А. Кедровым предлагали развернуть флот в строй фронта, позволивший ведя бой на отступление, почти сравняться по численности стреляющих орудий с японским флотом. Это давало надежду на то, что японцы, лишившись превосходства в численности орудий среднего калибра, могут отказаться от боя, и тогда эскадра, благодаря наступающей темноте получит возможность оторваться от противника.

Еще более смелый план предложил начальник штаба Н.А. Матусевич. Как показали его наблюдения, японцы явно бояться вести бой на близкой дистанции и когда в предшествовавшем бою на контргалсах расстояние уменьшилось до 38 каб, они, уйдя влево поворотом "все вдруг", увеличили расстояние до 55 каб. Только тогда, продолжая стрелять, они вернулись в строй кильватера, параллельной с нашей эскадрой. И делалось это не спроста: ясно было видно, как "на расстоянии менее 40 каб наши снаряды стали хорошо попадать в неприятельские суда". Японская же стрельба с уменьшением расстояния становилась "крайне беспорядочной и поспешной". От массы падающих 152-мм снарядов море по выражению Н.А. Матусевича, "кипело", но попаданий почти не было.

На основе этого чрезвычайного вывода начальник штаба предлагал при возобновлении боя действовать наступательно. Для этого не требовалось сложных эволюции, которых командующий не без основания опасался. Достаточно было повернуть всем вдруг на 4–5 румбов в строю пеленга вправо и атаковать приблизившихся японцев. Это даст возможность "достать" их с хорошо освоенных нашими комендорами коротких дистанций. Если же японцы, боясь такого, слишком рискованного для них, боя, захотят отойти, то, делая необходимое для этого перестроение, им придется менять расстояние. А это опять-таки лишит их главного преимущества — умения метко и быстро стрелять при постоянных больших дистанциях.

Категорически настаивать на своем предложении, выдвинуть объединенное предложение штаба, соединяющее оба решения или, учитывая, наконец, исключительность обстановки и значение предстоящего боя начальник штаба не решился. Между тем, ясно, что его поддержали бы и штаб, и новый командир корабля, который не мог забыть, как этот "упорный" командующий отказался 10 июня слушать доводы о безрассудности поворота и возвращения среди ночи на полный минами порт-артурский внешний рейд. К несчастью для России штабные чины остались во власти чинов, но цензовых представлений о воинском долге и патриотизме и склонились перед волей "командующего".

Не увидев сам и не захотев понять уже выяснившую японскую тактику, он отклонил все предложения. Зачем терять время на удлиняющее путь перестроение, когда и так темнота вот-вот наступит. И надо же подумать о сбережении противоминной артиллерии, лишившись которой в ближнем бою, эскадра окажется не способной отражать предстоящие ночные атаки миноносцев. Они, несмотря на уже подтвержденный и освоенный опыт их эффективного отражения миноносцев огнем более крупных орудий адмирала по-прежнему страшили.

Особенно настаивающий на бое в строе фронта (это решение он предлагал адмиралу еще до 10 июня!) флагманский артиллерист К. Ф. Кетлинский получил от командующего решительны отпор: "наша задача — прорыв, а не бой". Такой он был военный человек — чиновный адмирал Витгефт. Особенности ли "упорного" нрава адмирала, жуткая ли обида на наместника или чувство мести за то, что его принудили идти на прорыв против глубоко, как ему казалось мотивированного "убеждения", — причины адмиральского упрямства установить уже нельзя. И штабные чины, которые не решались спасти эскадру, отстранив фактически несостоятельного человека, тем самым упустили очередной, едва ли не 16-й в той войне шанс коренным образом изменить ситуацию.

Новая такая ситуация сложилась вслед за бесплодно завершившимся совещанием на мостике. Ободренный удачей первой фазы боя, адмирал вспомнил о шедших с эскадрой миноносцах и приказал подозвать к борту "Цесаревича" их флагмана. Как многого можно было ожидать от этого сигнала, обещавшего миноносцам активную боевую деятельность, каким, наверное, вдохновляющим было это зрелище свободно маневрирующего вблизи флота и готового исполнить свой долг соединения наших миноносцев, какие героические страницы истории могли бы они открыть, будь адмирал одухотворен волей к победе! Но вот какую сцену у борта флагманского корабля описывал вызванный к нему начальник 1-го отряда миноносцев капитан 2-го ранга Е.П. Елисеев: "Подняв флаг — условный — "Не следовать движению", "Выносливый" "дал полный ход и пройдя под носом "Аскольда", подошел к "Цесаревичу" на расстояние разговора голосом. Витгефт лично с мостика "Цесаревича" спросил меня, могу ли я атаковать японскую эскадру. Я отвечал, что могу, если буду знать, где она находится… Адмирал ушел в рубку, а после 20-минутного ожидания переговоры продолжил флагманский штурман".

Капитан 2 ранга Елисеев хотел знать рандеву на утро при отделении от эскадры или хотя бы теперешнее место, чтобы не сбиться при прокладке. Но понадобилось еще около 45 мин. ожидания, пока вышедший другой флаг-офицер не сообщил, что точного места ему дать не могут и что адмирал приказал ночью миноносцам держаться около броненосцев. Рандеву (оно с картой никак не вязалась) прокричали в рупор уже в момент начала боя, когда по "Цесаревичу" уже начались попадания.

Отойдя уже под огнем, обескураженный Е.П. Елисеев понял, что штабу уже не до миноносцев. В результате, не зная, каким приказам следовать (перед выходом для переговоров было только что получено приказание держаться около крейсеров) и удивляясь, почему так бездарно пренебрегли имевшимся у миноносцев большим опытом совместных ночных плаваний, начальник отряда в конечном счете был вынужден распределить миноносцы по одному у каждого из уходивших в Порт-Артур броненосцев. Собраться для ночной атаки (миноносцы оказались к исходу боя рассеянными) уже не успели.

Повреждение башни на броненосеце “Цесаревич”

Придя в себя от первого, не ожидавшегося со стороны русских отпора, японцы постепенно и осторожно нагоняли. Отказавшись от многообещавшей наступательной тактики, адмирал Витгефт заставлял свою эскадру подчиниться инициативе японцев и вести бой так, как они его предложат. К их главным силам, вступив в кильватер "Ниссин", присоединился головной 2-го отряда броненосный крейсер "Якумо". Таким путем Того (1847–1934) хотел, видимо, создать зрительное впечатление, будто бы ему принадлежало превосходство сил.

Был у него и другой замысел. Уже продемонстрировав в первой фазе боя свое искусство меткой стрельбы на дальние расстояния, но не добившись ожидаемого результата, японцы на этот раз предприняли своего рода "психическую атаку", сблизившись на расстояние действия скорострельных 152-мм пушек. Огонь этих особенно многочисленных орудий вместе с более крупными должен был подавить волю противника "своей скорострельностью. Она, по отзыву участников боя, была в 2–3 раза выше, чем у русских. Бой начался около 16 час. 30 мин.

Боясь, что русские в самом деле сумеют до темноты прорваться в море, японцы развили предельно частую стрельбу, пытаясь сосредоточить весь огонь по "Цесаревичу". Этот первый ставший уже ощутимым опыт массирования огня, не считаясь с огромным расходом снарядов, японцы предприняли на исходе первого часа боя, когда убедились на примере "Полтавы", что традиционная перестрелка, хотя и с преимущественным огнем по головному, не наносит русским заметных повреждений.

Стрельба началось вслед за подъемом на "Микасе" полотна сигнального флага какой-то особенной, невообразимо большой величины. Из-за уменьшения расстояния стрельба не была особенно меткой, но фонтаны воды вставали вокруг "Цесаревича" почти сплошной стеной. Весь штаб, стоявший по примеру командующего, на открытом нижнем мостике обдавало потоками воды. Очень скоро все промокли до нитки. Начали учащаться и попадания 305-мм снарядов. От большего числа попаданий множились повреждения небронированных частей корпуса, но броня нигде пробита не была. Исправными оставались все башни. С повреждениями вызванными ненадежностью техники (отказы электрических и механических систем приводов подачи и заряжания, поломки кронштейнов и роульсов у зарядных столов и т. п.) успевали справляться по ходу боя. Башни все чаще приходилось переводить на ручной режим.

Убийственный огонь японской "психической" атаки, открытый во второй фазе боя, обратился в непрерывный грохот осыпавших башни осколков. Как писал лейтенант Н.Н. Азарьев о своей башне, в ее амбразуры "все чаще летела масса осколков с водой и едким черным дымом" Попадания двух 305-мм снарядов и нескольких калибром 152 мм башню повредить не сумели, но из-за поломки кронштейна направляющего роульса у правого — зарядного стола пришлось вести подачу только левым столом. Скорость стрельбы заметно упала. Стрельба (и это тоже общее наблюдение всех участников боя) крайне затруднялась практической неразличимостью попаданий своих и чужих снарядов. Их разрывы давали такой же малозаметный белый след, как и выстрелы японских орудий.

Отравляющее действие газов, вырывавшихся из каморы орудий при открывании замка заставило лейтенанта три раза менять прислугу орудий за счет бездействовавшей малокалиберной артиллерии. А ее штатного числа тоже для интенсивной стрельбы не хватало. Горько сожалеть приходилось и об отсутствии у орудий оптических прицелов и дальномеров в башнях. Неудобным в условиях боя оказался слишком малым (2°) угол заряжания орудий от чего быстрое нарастание слоя нагара делало подачу снарядов в канал все тяжелее. Все повреждения электрических систем установок корабля в продолжение этого боя оперативно устранялись младшим минным офицером лейтенантом А.А. Щетининым.

Огнем носовой артиллерии корабля успешно (в меру уровня подготовки) управлял ревизор корабля лейтенант А.Ф. Данилов (такова была нехватка в артиллеристах). Ее составляли носовая группа, включая носовую 305-мм башню, две башни 152-мм орудий, пушки боевого формарса, батарея 47-мм пушек на верхнем мостике и батарея 75-мм пушек. Заведуя одновременно всей носовой группой, лейтенант Данилов должен был успевать следить и за огнем орудий. Указания о ведении огня он получал периодически поднимаясь на верхний мостик, от старшего артиллерийского офицера. Строгой централизации огня предусмотрено не было.

Кормовая 305-мм башня уверенно действовало под командованием энергично распоряжавшегося мичмана А.Н. Сполатбога. Он проявил себя истинным командиром и прирожденным артиллеристом. Попаданий в башню долго не было, но и здесь люди то и дело задыхались от удушливых газов — продуктов стрельбы — все более концентрировавшихся в замкнутом пространстве башни. Один матрос, пытаясь отдышаться, высунул голову, открыв дверь и тут же был убит осколком очередного разорвавшегося вблизи снаряда. Но и после этого, чтобы люди в башне совсем не задохнулись, дверь пришлось оставить открытой.

Не выдерживала и техника, оказавшаяся слишком уж "деликатной". Из-за перегорания реостата вертикального наведения левого орудия пришлось действовать им вручную, а сгоревший проводник манипулятора горизонтальной наводки заставил и всю башню поворачивать вручную. У левого зарядного стола соскочил со шкивов трос, отчего подачу для левого орудия временно пришлось питать, через правый зарядный стол. Такое перекладывание снарядов от одного орудия к другому сильно изматывало прислугу и сдерживало темп стрельбы.

Лишь по счастью не осталось без замены место командира башни — вынужденного уйти на замену штурмана на мостик мичмана Сполатбога заменил флагманский минный офицер лейтенант Шрейбер. Иначе башня, составлявшая по сути половину боевой мощи корабля, могла остаться вовсе без офицера. Безупречно действовали во время боя и остальные офицеры. Мичман Д.И. Дараган, оставаясь все время под градом осколков, энергично руководил действиями двух дальне-мерных станций. В готовности к отражению минной атаки сберегал прислугу своих бездействующих пока орудий командир 75-мм батареи мичман Ю.Г. Гадд.

Броня защищала, но половина надводного борта и все надстройки на верхней палубе брони не имели. И потому неудержимо множились их повреждения, нарушая подачу боеприпасов, связь, управление, системы ПУАО и пожаротушения, тягу в дымоходах. Все это начинало сказываться на боеспособности и живучести корабля. Задерживалось, а затем и прекратилось получение сведений о расстоянии до противника. Неожиданное осложнение создало повреждение расположенной по старинке наверху и не снабженной надежным стоком цистерны пожарной системы. Вода из пробитой цистерны беспрепятственно распространялась по кораблю, скапливалась в понизившейся из-за пробоины носовой части. "Цесаревич" все более садился носом, заметно ухудшалась и без того не идеальная управляемость.

Из-за отсутствия в то время на кораблях постов энергетики и живучести, управление системами и механизмами в значительной мере было децентрализовано, и многие посты оказывались как бы представлены сами себе. Не было надзора и за состоянием напорной цистерны, в которую, несмотря на пробоину, насос из машинного отделения продолжал подавать забортную воду.

Угрозу самозатопления корабля предотвратила инициатива лейтенанта А.Ф. Данилова. Не найдя трюмного механика (он был куда-то вызван, а связи с ним тоже не полагалось) лейтенант сам распорядился прекратить подачу воды, послав своих людей в машинное отделение. Ему же, выполняя сразу несколько возложенных на него функций, пришлось взять на себя борьбу с пожаром в каземате спардека в носовой части, заполненном дымом от разорвавшегося японского снаряда. В правом 152-мм погребе потребовалось организовать борьбу с поступлением воды. Она фильтровалась из затопленных отсеков двойного борта, где удар еще одного 305-мм снаряда в стык броневых плит (соединения на "ласточкин хвост" придумано еще не было) вдавил их в борт, вызвав поступление воды.

Осколок японского снаряда на “Цесаревиче"

Дало себя знать и неоправданно низкое расположение бортовых 75-мм пушек. Считалось, что приблизив их порты к ватерлинии и тем понизив центр тяжести корабля, можно достичь и более эффективного их действия пушек, которые своими настильными выстрелами поражали бы подкрадывающиеся миноносцы. Извечный во времена парусного флота критерий мореходности — высота портов над ватерлинией — был забыт. Но широкие порты с их легко повреждавшимися или просто слетавшими от близких разрывов крышками создали в бою почти неустранимую угрозу поступления воды. Свойственная кораблю валкость и гулявшая по палубе вода из пожарной цистерны приводили при поворотах к резкому, значительно большему, чем у других кораблей, крену. По оценкам участников боя, крен от попадания сразу двух выпущенных залпом 305-мм снарядов мог доходить до 10°.

Неожиданное коварство обнаружила и по-французски изощренная пологая поверхность бортового среза. И получилось, как это заметил мичман Ю.Г. Гадд, что "при совершенно тихом море" волны от хода корабля, то и дело поднимались по пологому борту и, ударяясь о срезы ниш портов, отражались прямо в помещения палубы. В шпигаты (их было всего по два на борт) уходила лишь часть воды; основная же ее масса продолжала разгуливать по палубе, уменьшая остойчивость.

Участившиеся в конце 2-й фазы боя попадания, явно сосредоточенных по "Цесаревичу снарядов, не переставали уничтожать все в зоне из разрывов. Не считая отраженных от брони, корабль выдержал до 15 разрывов японских 305-мм снарядов.

Предпочитая вести огонь с дальних расстояний, японцы применили почти исключительно фугасные снаряды. Число попаданий 152-мм снарядов подсчету не поддавались, учетом их в бою заняться было некому. Составленный после боя перечень повреждений и разрушений составил более 200 пунктов. Повсюду, где не было брони, снарядами в груды искореженного металла частично или целиком обращались надстройки и люки, кнехты и трапы, вентиляционные трубы и компасы, двери и коечные сетки, бимсы корпуса и рельсы подачи, каюты и рубки, цистерны и трубопроводы верхнепалубных систем и устройств, телефоны и переговорные трубы, приводы телеграфов, прожекторы и т. п. Пострадали и охранявшие корабль накладные на штевнях орлы носового и кормового украшений.

Но особенно чувствительной потерей была гибель под огнем уникальных для каждого корабля (и не все их имели), дальномеров Барра и Струда. Хотя и не справлявшиеся с половиной дистанций боя из-за малой базы (0,91 м, у японцев на броненосцах были, по-видимому, более точные с базой 1,37 и, а, возможно, и 2,74), эти приобретенные с "экономией" более дешевые дальномеры все же позволяли ориентироваться в дистанции и помогали корректировке огня.

Оставшиеся от прежней эпохи дальномерного искусства угломерные приборы Люжоля-Мякишева для боя, происходившего в основном на запредельных для них 45 каб дистанциях оказались вовсе непригодны. Из имевшихся на "Цесаревиче" (по праву флагманского корабля) двух дальномеров первый, находившийся на носовом мостике, в исходе второго часа боя был разбит упавшим на него стальным штагом. Никакого прикрытия для бесценного прибора предусмотрено не было. Осколком снаряда, перебившего штаг, был ранен и дальномерщик.

Мичман Д.И. Дараган с помощью сигнальщика с нижнего мостика перенес раненого (ему перебило ногу) на батарейную палубу, а затем переместил с кормы еще остававшийся там исправным второй дальномер. Этот прибор продолжал действовать до конца боя. Исправно в течение всего дня действовала и котельная установка "Цесаревича". Первая смена кочегаров отстояла 19-часовую вахту, лишь один раз сменившись на 4 часа.

Разрыв снаряда в кормовой дымовой трубе, засыпал котельное отделение осколками, но потерь в людях не принес. Дым, вынесенный взрывом из дымохода в поддувала, быстро устранили за счет постоянно действовавшего вентиляторного дутья. Свой подвиг совершили кочегарные квартирмейстеры Рожинцов и Лютый. Они не поддались замешательству, вызванному оглушившим всех свистом и ревом пара, начавшего вдруг наполнять носовое кочегарное отделение. Некоторые, решив, что перебит главный паропровод, начали поспешно выгребать жар из котлов № 3 и № 8. Но квартирмейстеры, быстро установив, что перебита лишь труба, ведущая к свистку, закрыли клапан и уже через 8-10 минут давление в котлах было поднято до нормы.

Под руководством распоряжавшегося в носовом отделении младшего инженер-механика Д.П. Острякова (был переведен на "Цесаревич" с транспорта "Ангара") котлы были введены в действие. Отлично, со знанием дела действовали по выравниванию крена надежные помощники трюмного механика П.А. Федорова — заведующие трюмных отсеков Петрухов, Буянов, Любашевский и Баранов. Это были истинные специалисты своего дела, которыми флот мог заслуженно гордиться.

Выход из строя дальномера, перевод части башен на ручное управление и увеличившееся расстояние ослабили действенность стрельбы "Цесаревича". Попадания 305-мм снарядов противника по кораблю, наоборот, продолжали увеличиваться. Массирование огня японцам удалось наладить. Долго так продолжаться не могло. Надо было решительно сбить японскую стрельбу.

Видя, сколь гибельными последствиями может обернуться тактика безучастного наблюдения за боем со стороны командующего, начальник штаба Н.А. Матусевич направился со второго яруса мостика к стоявшему открыто на первом ярусе В.К. Витгефту. Он хотел еще раз попытаться убедить адмирала взять инициативу в свои руки и перейти в наступление строем фронта или пеленга. На нижнем ярусе в окружении всего штаба за боем наблюдал командующий эскадрой. В боевую рубку он идти не хотел, чтобы не стеснять своим штабом управление кораблем, подняться наверх, где было свободнее от надстроек, грозивших осколками при разрыве снаряда, и куда его звал Н.А. Матусевич, он также отказывался. "Все равно, где помирать", — отвечал уже переставший думать о своей эскадре флагман.

В этот-то момент, — примерно в 17 час. 55 мин. "Цесаревич" был поражен взрывами тремя последовательно, почти в одно время попавших 305-мм фугасных снарядов. Один дочиста снес радиорубку, находившуюся позади боевой, другой "вынес" из основания фок-мачты чуть ли не девять десятых ее поперечного сечения, третий угодил точно в смотровой просвет боевой рубки. Так пришла расплата за все: за беспредельно легкомысленную конструкцию боевой рубки с ее невообразимо огромным просветом, за нежелание командующего вести наступательный бой, за угнетавшего его похоронное настроение, за превращение своего штаба в вынужденный клуб самоубийц (рассредоточить штабных ему и в голову не приходило, а сами они, конечно, не могли позволить себе прятаться), за нерешительность штаба, побоявшегося сместить командующего и тем спасти эскадру и будущность России.

Словно па заказу для описания во всех будущих хрестоматиях 305-мм снаряд (предполагали, что он был рикошетом) вошел точно в смотровой 305-мм просвет боевой рубки, слегка "отжав" вверх мешавшую ему кромку грибовидной крыши. Будучи на излете, он успел разорваться вне рубки, густо окрасив желтым цветом (осадок мелинита) ее наружную стену и окружающие конструкции мостика, Обломившаяся почти целиком головная часть, идя наклонно, отразилась внутрь рубки от ее крыши и снова, чуть отжав ее, вошла в просвет рубки с противоположной стороны. После боя ее нашли в коечных сетках и демонстрировали в качестве осколка, убившего адмирала.

В действительности его тело было разорвано и снесено за борт (уцелела одна нога) первым и вторым наружными взрывами, снесшими радиорубку (около нее он и стоял) и вырвавшими брешь в мачте. Вместе с обезглавленными взрывом флагманским штурманом лейтенантом Н.Н. Азарьевым и младшим флаг-офицером мичманом Эллисом убило горниста и двух сигнальщиков. Ранены были контр-адмирал Н.А. Матусевич (он до ночи не приходил в сознание), старший флаг-офицер лейтенант М.А. Кедров и младший флаг-офицер мичман В.В. Кувшинников. Сбило с ног стоявшего впереди боевой рубки командира броненосца капитана 1 ранга Н.М. Иванова.

Командир перешел в боевую рубку, где у приборов управления, переговорных труб и указателей стояли рулевой, гальванеры, старший артиллерист, старший минный и старший штурманский офицеры. Здесь к нему подошел старший флаг-офицер лейтенант Б.Н. Кнорринг с сообщением о гибели командующего и тяжелом ранении начальника штаба. Чтобы не вносить дезорганизацию в управлении эскадрой, командир решил не делать оповещения о гибели адмирала и дождаться, когда в командование может вступить начальник штаба. Как говорилось в донесении командира, он хотел предотвратить тот "сущий хаос", который произошел на эскадре в момент гибели С.О. Макарова.

Придя, по-видимому, к такому решению, к которому не успел склонить адмирала Н.А. Матусевич, командир предпринял сближение с противником, чтобы лишить его преимуществ стрельбы с неосвоенной русскими кораблями дистанции 60 каб. Но японцы тотчас же, сохраняя дистанцию, как того требовал их метод, отклонились на прежнее расстояние. Не посоветовавшись с офицерами и опасаясь, как он писал потом, "раската броненосца", плохо реагировавшего на крутые перекладки руля, командир приказал "право руля", то есть отклониться влево. В этот-то момент, когда руль был уже положен на борт, и произошло то роковое попадание очередного японского 305-мм снаряда, которым управление кораблем оказалось нарушенным полностью.

Смертельно раненный, рухнул на пол рубки старший штурманский офицер лейтенант Драгичевич-Никшич, остальных матросов и офицеров разметало вдоль стен. К штурвалу пытался встать очнувшийся первым, весь в крови, старший артиллерийский офицер лейтенант Д.В. Ненюков. Раненый, но устоявший на ногах старший минный офицер лейтенант Пилкин, единственный уцелевший из всех находившихся вне рубки офицеров, пытался перехватить штурвал у терявшего сознание лейтенанта Ненюкова. Но оказалось, что штурвал гидравлического управления рулем заклинен, кабели телефона и электрического машинного телеграфа перебиты и догорают вместе с другими проводами, все приборы управления исковерканы. Вышел из строя и компас — его девиационные магниты были сорваны, и картушка свободно вращалась во все стороны.

С помощью спустившегося с мостика мичмана Дарагана и вернувшегося с перевязками рулевого Лаврова лейтенант Пилкин пытался наладить управление из центрального поста. Но пост не отвечал, люд:: из него выбежали.

Неуправляемый броненосец с положенным на борт рулем выкатился из строя влево, описав полную циркуляцию, прорезал строй эскадры и прошел в опасной близости под носом "Пересвета", который от столкновения смог уклониться каким-то чудом. Описывая новую кривую, все еще не справляясь с управлением, но не переставая вести огонь, "Цесаревич" застопорил ход. На нем спустили флаг контр-адмирала и подняли сигнал: "Адмирал передает командование". Вслед за этим никогда ранее не предусматривавшимся сигналом, не найдя, как потом выяснилось, нужного флага (они в рубке перемешались в мокром клубке) подняли позывные "Пересвета". Это означало, что командование передается тому самому князю Ухтомскому, при котором уже однажды эскадра была приведена в "сущий хаос" и который не скрывал своих "принципиальных убеждений" в том, что место флота — не в море, а в гавани Порт-Артура.

Судьбу "Цесаревича" решала теперь развернувшаяся у рулевых приводов отчаянная борьба за восстановление управляемости корабля. Посланный вниз — в центральный пост — рулевой Лавров приступил к исправлению погнувшегося соединительного штока привода, мичмана Дарагана отправили на ют наладить управление с помощью румпель-талей. Этот способ, заводя тали на кормовой шпиль, на броненосце не раз испытывали на учениях. Штурвала с приводом к рулю в кормовом отделении почему-то предусмотрено не было. Пришедший в боевую рубку старший офицер капитан 2 ранга Шумов (весь бой он провел, как это положено для старшего офицера на постах, где требовались немедленные распоряжения, помощь или устранение заминки) пытался тем временем наладить управление машинами.

Но к рыскливости броненосца — еще одна гримаса французского проекта — добавились теперь проблемы связи с машинными отделениями. По телефону удалось связаться только с одной машиной (обычно выручавшие переговорные трубы были смяты). Голосовая передача безнадежно запаздывала. Парадоксальное и нелепейшее складывалось положение: машины были вполне исправны, но из-за отсутствия связи помочь кораблю (и всей эскадре) не могли. Применение всех возможных способов (управлялись, видимо, и рулем и машинами) с грехом пополам удалось наладить не раньше, чем через 20–25 минут после катастрофы в боевой рубке.

Никто и представить себе не мог, что ничтожнейшие, в сущности, технические неувязки смогут с такой легкостью парализовать корабль, еще не утративший своей боевой мощи. Ничтожны были и потери в людях, полностью действовала главная артиллерия, безотказно работали машины, развивая полную скорость, и тем не менее корабль вышел из строя. Так материализовалась творческая несостоятельность, фактическое равнодушие к боеготовности флота, проявленные МТК, ГМШ и главным хозяином флота великим князем Алексеем Александровичем.

А "Цесаревич" тем временем, не считаясь с героическим усилием экипажа, упорно отказывался ему повиноваться. При каждой попытке переложить руль, он круто бросался в сторону, отклоняясь каждый раз на борт до 8 румбов, то есть до 90°. "Броненосец шел, описывая все время дуги то вправо, то влево", — подтверждал это наблюдение и старший флаг-офицер лейтенант М.А. Кедров. Объяснялось это свойственной броненосцу рыскливостью, которая особенно усилилась из-за дифферента на нос. Что мешало догадаться устранить этот дифферент перекачкой воды или приемом балласта (как было сделано в том же бою на "Пересвете" и как делали все знающие командиры) — ответа на этот вопрос история не сохранила.

Люди, которые в критический момент решающего для России боя спускали на "Цесаревиче" флаг адмирала и поднимали сигнал о передаче командования, действовали, надо думать, из лучших побуждений. Но движимые минутой смятения и замешательства, они нисколько не просчитали последствия своего поступка. Он был неправилен даже строго формально. На корабле оставался живой (хотя и тяжело раненый) начальник штаба. Сохранялся частью уцелевший штаб.

Спуск флага на "Цесаревиче" не способствовал подъему духа на эскадре, а противнику, наоборот, давал повод для воодушевления своей удачей. Было бы, безусловно, лучше, если бы на "Цесаревиче" не давали знать о том, что у него случилось. Флаг адмирала мог бы оставаться на корабле по праву его принадлежности оставшемуся в живых начальнику штаба. И факт перехода корабля в хвост колонны флота (если бы удалось справиться с управлением) не был бы столь дезорганизующим, как это в действительности произошло.

Разумнее было бы повторить курс на прорыв. Ведь адмирал, как это делали японцы, вовсе не должен быть на головном корабле. Не мог составлять неожиданности и переход "Цесаревича" в хвост колонны. Ведь перед выходом было установлено: отставших кораблей не ждать. Они сами должны были справляться с повреждениями и следовать за эскадрой по мере своих сил.

Но что сделано, то сделано. Роковой сигнал увидел флот и, как говорилось в работе следственной комиссии по разбору обстоятельств боя, произвел на нем "полное замешательство". Сигнал этот, как говорилось далее, "был сделан по сигнальной книжке, так как условного сигнала на эскадре не было установлено". "Упорный" В.К. Витгефт продолжал тянуть флот за собой в могилу, и следующий флагман — начальник отряда броненосцев князь П.П. Ухтомский не захотел ни в чем ему помешать. Как-то даже неудобно читать все те нелепые отговорки, которыми он оправдывал свое безучастное поведение. Неисследованной загадкой остаются причины, которые помешали адмиралу зримо для всей эскадры объявить о своем вступлении в командование.

Снесенные стеньги, из-за чего будто бы нельзя было поднять видимый флоту сигнал, не составляло труда (послав марсовых подняться по ней снаружи), как делали еще во времена парусного флота, заменить временными хотя бы из шлюпочного рангоута. Можно было все же попытаться применить радио. Ничто не мешало подозвать к борту ближайший крейсер или миноносец или перенести сигнал на ту же "Победу", которая вообще пострадала меньше других и сохранила свои стеньги в целости. Ничего похожего сделано не было.

Эта удручающая пассивность неизбежно приводит к мысли, что адмирал не рвался возглавить флот в столь тяжелый для него момент. Ему было выгоднее сделать вид, что он лишен возможности вступить в командование. Он предпочел остаться "в массе" и ничего не делать. И тем он, как это ни горько признать, почти умышленно допустил на эскадре безвластие. Будь командиры одухотворены непреклонной и единой волей к победе, передача командования перешла бы сама собой или просто в тот момент могла бы не потребоваться. Эскадра вела бой и могла, хотя это и не было лучшим решением, продолжать идти прежним курсом. Судорожная, почти паническая стрельба японцев по мере сближения кораблей все более утрачивала свою меткость. Огонь же наших кораблей, хотя и уступавший в скорости, продолжал оставаться стабильным и методичным — большинство орудий не утратили возможности стрелять. Панический дух адмирала Витгефта, сумевшего погубить свой штаб и дезорганизовать управление, оставался не властен над экипажами кораблей. Они исполняли свой долг со спокойной уверенностью и верой в свои силы и вели огонь так, как их учили адмиралы Скрыдлов, Старк и Макаров.

Этот неторопливый, ничуть не ослабевавший огонь все более страшил и нервировал японцев. Их боеприпасы из-за неумеренной скорости стрельбы были на исходе, и тогда последнее слово в бою оставалось за русскими, успевшими израсходовать едва ли треть своих снарядов. Говорили, что Того за несколько минут до катастрофы "Цесаревича" уже готовился отдать приказ об отходе. К этому принуждали и значительные повреждения его кораблей. По наблюдениям командира "Севастополя", "сойдясь на близкое расстояние, можно было видеть, что на "Микасе" почти все орудия молчали, кормовые части у "Асахи" и "Шикишимы" были разворочены, у "Микасы" — "сквозная пробоина посредине и около боевой рубки все разворочено, мостик снесен, а над передней частью стоял дым". Таким же действенным, несмотря на подавляющий зрительный эффект, который производили окрашенные густым черным дымом японские попадания, представлялся огонь наших кораблей и для державшихся в стороне русских миноносцев.

Как можно было видеть с "Выносливого" (из записки, составленной в 1909 г. капитаном 2 ранга Елисеевым), "на "Микасе" к концу боя видны были огоньки выстрелов только немногих пушек, по-видимому, 6-дюймовых". Последней выходившая из боя "Полтава" (дневник старшего офицера капитана 2 ранга С.И. Лу-тонина) свидетельствовала о том же: "У "Микасы" оставались недобитыми лишь две 6-дюймовые пушки с левого борта. Обе 12-дюймовые, башни бездействовали и пушки повернуты от нас". На "Пересвете", видя, что головной японской колонны был уже не способен вести бой (на нем полыхало несколько пожаров, обе башни прекратили огонь и не поворачивались, а из всех бортовых 6-дюймовых стреляла только одна), уже в 17 часам перевели огонь на шедший вторым "Асахи" (или, как в этом были убеждены некоторые офицеры, "Микасу").

Что "Микасе" крепко досталось, было заметно еще в конце января 1905 г. Офицеры, шедшие в плен после сдачи Порт-Артура, видели его на ремонте в Куре. Он стоял без кормовой башни. Казалось, что оставалось сделать последний дружный натиск — и враг будет сломлен. Выход из строя "Цесаревича" прямо подталкивал к решительной атаке, чтобы не дать врагу возможности переломить ход боя в свою пользу.

Ясен был и секрет победы (так по крайней мере думали и многие командиры после боя): решительное сближение для реализации уже явственно обнаружившегося превосходства наших кораблей в меткости на ближних дистанциях. И меткости, гарантированной не малонадежными тогда приборами, а выверенным глазомером комендоров. Ведь оптических прицелов наши корабли не имели. И дело было не в том, как это постоянно повторяется в истории, сумел или нет второй флагман эскадры поднять видимый всеми сигнал о принятии командования, и не в том, все ли корабли смогли этот сигнал увидеть. Дело в незамедлительном общем порыве, который, не теряя времени, должен был совершить корабль, оказавшийся во главе эскадры после выхода из строя "Цесаревича". И командир "Ретвизана" без колебаний принял это требовавшее молниеносной реакции решение.

Последовав вначале за "Цесаревичем", но быстро оценив, что его маневр — аварийный, Э.Н. Щенснович приводит корабль на прежний курс и, не вдумываясь в причины странной медлительности "Пересвета", полным ходом поворачивает на японцев. И словно поняв его маневр, также вправо, образуя неровный строй фронта или пеленга, поворачивают из своего нарушенного строя следовавшие за ним "Победа", "Севастополь" и "Полтава". Курсом на врага пытается повернуть и "Цесаревич". Странным образом продолжает медлить (или не может развить полного хода — у него сильно "раскрыты" взрывами две дымовые трубы) и ничем не проявляет себя лишь "Пересвет".

По ближе всех вырвавшемуся и грозящему таранной атакой "Ретвизану" противник сосредотачивает весь огонь. И становится особенно ясно, что японцы, на быстро меняющемся расстоянии действительно, как замечали участники боя, "горячатся" — попадания в корабль ничтожны. "Ретвизан" практически без повреждений проходит сквозь завесу огня. Расстояние до японцев стремительно уменьшается и составляет, по оценке Э.Н. Щенсновича, уже 17 каб. И здесь проклятие русского флота — бездарная конструкция боевой рубки — вдруг снова дает себя знать. Осколок, проникший в просвет боевой рубки, наносит рану командиру, кровь заливает ему глаза, и не позволяет завершить задуманный маневр.

Видя, что никто из кораблей его примеру не последовал, командир приказал повернуть на обратный курс. Отставшая от него на две мили, эскадра уже поворачивала за "Пересветом" к Порт-Артуру. Как объяснял впоследствии Э.Н. Щенснович, и его атака, и ускоренное возвращение в Порт-Артур, были вызваны опасением за безопасность корабля, часть носовых отсеков которого (кроме уже ранее затопленных) начала заполняться водой из-за полученной в бою пробоины. Труднее объяснить причины, которые не позволили кораблям поддержать атаку "Ретвизана". Говорили, что командиры не поняли его скоротечный маневр, хотя некоторые участники боя подтверждали, что "Победа" будто бы действительно за ним поворачивала.

Такое же намерение, как и у командира "Ретвизана", имел и командир "Севастополя", но повреждение в кочегарке помешало его осуществлению. "Полтава" только еще подтягивалась к своему месту в строю, "Цесаревич", видимо, еще не успел восстановить управление. В этот последний краткий миг равновесия, когда эскадра еще сохраняла свою целостность, а корабли словно выжидали, кто же возьмет на себя инициативу командования и управления, контр-адмирал князь Ухтомский, находясь на "Пересвете", не сумел проявить себя. Не найдя путей вступить в командование (а, может быть, и не желая брать на себя эту ответственность), он предпочел повернуть вместе со всеми в Порт-Артур и тем покрыл свой княжеских род несмываемым позором.

В пути от возвращавшихся кораблей отделился "Цесаревич" — его офицеры решили выполнить повеление императора и повернули во Владивосток. О действиях же остальных кораблей в заключении следственной комиссии по делу о бое 28 июля говорится с подобающим обстоятельствам жесткостью. "Плохо организованная эскадра распалась и не могла уже больше собраться".

К моменту, когда "Цесаревич" как-то справился с управлением, эскадра уже почти распалась и отступала к Порт-Артуру. "Цесаревичу", с трудом державшемуся в строю, оставили место в хвосте колонны. Удалось это (свидетельство лейтенанта Ненюкова) уже только тогда, когда "Пересвет", отказавшись от прорыва, повел последовавшие за ним корабли (без ушедшего вперед в одиночку "Ретвизана") в Порт-Артур. С темнотой "Цесаревич" из-за не прекращавшейся рыскливости и падения тяги в котлах, начал отставать. Кормовая труба была основательно "раскрыта" взрывом снаряда, но это повреждение было значительно меньше, чем на "Пересвете". Он почти что потерял две из трех труб, и все-таки оставил "Цесаревич" далеко позади. Это явление в комиссии адмирала И.М. Дикова осталось неисследованным.

Отстав от эскадры, "Цесаревич" уже совсем сбился с курса на Порт-Артур. Атаки миноносцев отбивали, поворачиваясь к ним кормой. Почти постоянно меняя курс на все румбы, ориентировку и вовсе потеряли. Повреждения корабля внешне были впечатляющие, но на боеспособность существенно не повлияли. Ночь позволила с некоторыми из них справиться, и потому после совета с офицерами оставшийся за командира старший офицер Д.П. Шумов решил прорываться во Владивосток. У Порт-Артура отставший и не знавший пути корабль могли перехватить японцы. Уходя же на юг, можно было рассчитывать затеряться в море и проскользнуть ночью через Цусимский пролив.

Расход угля из-за пробоины в. трубе, был, конечно, выше нормы, но при экономической скорости, как подтверждал старший механик, до Владивостока его должно было хватить. Возвращение в Порт-Артур признавали бесперспективным. Там корабль могла ожидать лишь бесславная гибель под огнем японских осадных батарей. Курсом на юг правили по Полярной звезде, держа ее за кормой. Уже в наступившей темноте близко прошел "Аскольд", чуть позднее — "Диана". Но крейсера, считая себя действующими самостоятельно, присоединяться к своему флагманскому кораблю не пожелали, а с "Цесаревича" дать им сигнал не успели, возможно, что их в темноте приняли за противника или просто не заметили.

В. Семенов в своей "Расплате" о встрече с "Цесаревичем" не упоминает. Шанс собрать во главе с собой целый отряд (с "Дианой" шел "Грозовой") был упущен. В пути прожекторами, как было установлено на эскадре, себя не выдавали, а по шнырявшим вокруг миноносцам стреляли лишь тогда, когда кто-то из них явно выходил в атаку. Ночь окончательно развеяла страхи. Даже одиночному кораблю при соблюдении надежной светомаскировки, внимательном управлении и дисциплинированных комендорах (они стреляли только по команде офицера) миноносцы оказались не опасны. Полезен оказался и набежавший утренний туман. Все пять замеченных атак были успешно отражены.

Один из миноносцев, словно почуяв корабль в темноте (может быть даже по запаху дыма из труб), сблизился и успел сделать минный выстрел. Огнем правой носовой башни его немедленно' уничтожили, но выпущенная им торпеда оставляя хорошо видимый фосфоресцирующий след, неотвратимо приближалась к правому, борту. Возможности уклониться уже не было, взрыв казался неминуем. Но не дойдя до борта 6–7 м, торпеда круто изменила путь и скрылась за кормой. С полуночи атаки прекратилась, но перед рассветом был обнаружен отряд кораблей, шедший неподалеку тем же курсом. От нежелательной встречи уклонились поворотом и скрылись в полосе набежавшего тумана.

Утро 29 июля обнадеживало. Погода стояла ясная, туман исчез, горизонт был чист. Можно было мобилизовать все силы и приступить к устранению наиболее существенных повреждений. Но единодушно принятое офицерами решение прорываться во Владивосток встретило возражение пришедшего в себя командира. Переживший шок и серьезную контузию, раненый в голову и руку командир поздно вечером (около 23 час.), несмотря на протесты врачей, потребовал отнести его в боевую рубку. Здесь он провел время отражения минных атак, а наутро, оценив, как ему казалось, картину серьезных повреждений корабля, признал ее, как выразился перед следственной комиссией "ужасной".

К тому времени пришел в себя и контр-адмирал Матусевич. Оба они и порешили, что прежде чем прорываться во Владивосток, необходимо для ремонта и пополнения запасов угля зайти в германский порт Киао-Чао (Циндао). Пользуясь поддержкой начальника штаба, командир не счел нужным снова собирать военный совет, и офицеры, застигнутые врасплох начальственной "инициативой", не нашли возможным дружно и решительно протестовать. Снова и снова переживая в душе те знаковые для судьбы обстоятельства, став уже капитаном 2 ранга, В.К. Пилкин в 1911 г. Писал П.А. Федорову: "… В душе своей я не могу забыть сделанные мной важные ошибки: согласие на предложение Шумова идти во Владивосток и недостаток настойчивости, когда командир не послушался Ненюкова, меня и Сполатбога и повернул в Циндао".

“Цесаревич” в Циндао

Всю ночь управляющий кораблем Д.П. Шумов (командир только присутствовал в рубке) пришедшего в себя командира убедить не смог. В ответ на его доклад и доводы о намерении офицеров повернуть на юг для прорыва во Владивосток командир заявил о другом своем решении: "он во Владивосток не пойдет, так как броненосец имеет сильные повреждения, а пойдет в Тзингтау". Не возымели на него действия и доводы лейтенантов Ненюкова, Пилкина и мичмана Сполатбога о том, что если уж он не хочет идти во Владивосток то надо идти дальше на юг, но никак не в Циндао". Так ценз, дав негодного командира болеющим за честь своего корабля офицерам, еще раз вредоносно проявил себя. Жизненной энергии и начальственной распорядительности командиру Иванову хватило как раз до прихода в Циндао. Здесь он 30 июля, совершенно, по его словам, "обессиленный от потери крови и от страшной головной боли с головокружением", благополучно съехал с корабля в береговой госпиталь, а корабль снова сдал на попечение старшего офицера. В госпитале он пробыл до 22 сентября и таким образом, загнав корабль в ловушку, сам избежал последствий им же принятого решения и с удобствами вернулся в Россию.

Нельзя было не понимать, что делая огромный крюк на юг к Циндао, корабль терял шанс на внезапность прорыва и, обнаруживая себя, позволил японцам приготовить силы для перехвата. Проблематична была и возможность ремонта, на которую почему-то рассчитывал командир Иванов. Этот ремонт немцы, изображая нейтралитет, могли и не разрешить. Реальнее было рассчитывать на собственные силы, которыми можно было справиться и с раскреплением пробитой мачты и с заделкой разорванной дымовой трубы. На корабле хватало для этого и средств, и материалов. В дело могли пойти легкие конструкции боевого марса, фальшбортов башен и коечных сеток. Накопленный в русском флоте обширный опыт был обобщен в изданном в 1898 г. и наверняка присутствовавшим в корабельной библиотеке сборнике ВКАМ "Повреждения на судах и их исправление судовыми средствами". Но и этот вопрос в Следственной комиссии не поднимали.

Не составляло непреодолимых трудов и приведение корабля во всеоружии. Ведь на корабле не было подбито ни одного орудия. В действии оставались все башни и вся батарейная 75-мм артиллерия. Наладили к утру и управление из боевой рубки, и связь с машинными отделениями. В зюйд-остовой четверти сумели определить и девиацию компаса. н Но по приходе вечером 29 июля в Циндао, командир не спешил с распоряжениями о пополнении запасов угля и о заказе необходимых для ремонта материалов. Не вдохновил его И пример пришедших ранее и уже готовившихся к уходу для прорыва "Новика" и "Бесшумного". Хуже того, капитан 1 ранга Иванов счел удобным уклониться от рекомендаций, за которыми обратился к нему командир "Бесстрашного" лейтенант П.Л. Трухачев (1867–1916).

Придя утром 30 июля вместе с "Беспощадным", он, видимо, считал, что прорвавшиеся корабли и во Владивосток должны идти вместе. Приняв на себя общее командование, ускорив с помощью своей команды пополнение на миноносцах запаса угля, "Цесаревич" мог бы вывести в море целый отряд. В зависимости от обстановки он мог совершить или прорыв во Владивосток или уйти на юг, чтобы в труднодоступных районах французских или даже чужих колоний дожидаться прихода 2-й Тихоокеанской эскадры. Не исключался и поход на соединение с владивостокским отрядом крейсеров.

Все это было вполне реально при наличии в составе русского флота специальных крейсеров Добровольного флота. Ведь их операции уже в начале войны вызвали большой переполох среди фирм, занимавшихся военной контрабандой. Планировалось широкое развитие крейсерских операций, которые было вполне реально связать с судьбой прорвавшихся кораблей. Вспомним, что С.О. Макаров считал вполне реальным прорыв в Порт-Артур (а, возможно, и во Владивосток) захваченного началом войны в Красном море броненосца "Ослябя".

Но командир вчерашнего флагманского корабля и его штаб не нашли в себе сил до конца исполнить свой долг и не допустить разоружения в нейтральном Циндао. Корабли были предоставлены сами себе и действовали совершенно разрозненно. "Новик", спеша уйти до наступления утра, и не получив с "Цесаревича" помощи, покинул порт с неполным запасом угля. Это обстоятельство сыграло, как вскоре выяснилось, роковую роль в его судьбе. "Бесшумный" прилагал все усилия, чтобы в кратчайший срок, пока не нагрянули к порту японцы, справиться с ремонтом и успеть уйти на прорыв."Бесстрашный", ожидая его готовности, спешил с приемкой угля. О помощи кораблям за все это время со стороны "Цесаревича" упоминаний в документах не встречается.

Уклонившись от всех инициатив и вполне довольный сложившимися обстоятельствами, командир Н.М. Иванов с чувством исполненного долга отошел от дел. Утром 30 июля он съехал на берег в немецкий госпиталь, оставив свой корабль собственными силами решать им, Ивановым, созданные проблемы. Там же оказался и адмирал Матусевич. Но корабль, несмотря на странное поведение двух его самых старших начальников, не сдавался. Надежду на возможность ремонта и последующего прорыва возбудила переданная на корабли 31 июля телеграмма императора Николая II, ободрявшая экипаж "в сознании свято и с честью исполненного долга перед престолом и родиной".

В ответной телеграмме адмирала Матусевича на имя управляющего морским министерством изъявлялись чувства благоговения, с которым все на броненосце и миноносцах восприняли "высокомилостливые слова" императора, и выражались пожелания о "ниспослании здравия и благоденствия возлюбленному государю императору и высоконоворожденному наследнику". Далее высказывались верноподданические чувства и единодушное желание экипажей кораблей "снова нести наши жизни во славу престола и отечества". Увы, действительность не подтвердила этих возвышенных чувств все-преданности престолу. Немцы, правда, чтобы не подвергнуть корабли японским атакам с моря, 31 июля перевели их во внутренний бассейн, а губернатор 1 августа объявил, что "Цесаревичу" разрешена 6-дневная стоянка. Она объяснялась необходимостью привести корабли в состояние, необходимое для выхода в море (но не для полной боеготовности). От "Беспощадного" в день прихода потребовали вначале покинуть порт в течение 24 часов (как и от "Новика" перед этим), а затем, ссылаясь на разрешение германского императора, срок стоянки продлили до полуночи с 3 на 4 августа.

Но 2 августа отношение обычно любезных немецких властей вдруг переменилось. В 10 утра командирам всех кораблей объявили повеление кайзера Вильгельма II немедленно к 11 часам спустить флаги и разоружиться. Все терялись в догадках о причине такого исключительного вероломства. Ведь русские корабли за все предшествовавшие войне годы привыкли к постоянно проявлявшимися немецкими властями (особенно в Киле) чувствам радушия, гостеприимства и даже дружбы. Германия в той войне явно сочувствовала России, и немецкие пароходы с грузом угля уже готовились (по заключенным с частными фирмами контрактам) сопровождать поход эскадры З.П. Рожественского.

Но Н.А. Матусевич в силу ли подавленности от пережитого ранения или чрезмерной деликатности не пытался даже объяснить немцам несуразность их требований: кораблям, начавшим ремонт, для выхода в море требовалось гораздо больше времени. Не счел он нужным воспользоваться и своим правом сильного, что позволило просто проигнорировать бесчестный немецкий ультиматум. Власти в Петербурге, как это нередко делается в России и как только что было с действовавшими в Индийском океане крейсерами "Петербург" и "Смоленск", предпочли просто откреститься от своих кораблей. Непрофессионализм верховных властей вновь являл себя во всей его неприглядности.

Не дождавшись из Петербурга ответа на свой срочный запрос, Матусевич отдал приказ кораблям подчиниться немецким требованиям. Корабли спустили флаги и в тот же день начали выгружать боеприпасы на берег. Сдали немцам замки от 75-мм орудий, части от замков больших орудий и две крышки золотниковых коробок цилиндров среднего давления. Свезли на берег и все ружья и револьверы, оставив только 50 для караульной службы.

Повреждение трубы на броненосце “Цесаревич” после боя 28 июля

В тот день, словно уже зная о случившемся, заявился в порт японский миноносец. Ссорится с Германией в планы японцев не входило и на захват броненосца они не покушались. Удовлетворенный сведениями о разоружении броненосца, миноносец тотчас же удалился. Начался отсчет заточения кораблей.

С легкостью, одним росчерком пера отказаться от великолепного боевого корабля, на одну только постройку которого ушло пять лет, иначе, как преступлением это решение назвать нельзя. Впрочем с "Дианой" в Сайгоне поступили еще волшебнее. Несмотря на то, что французские власти никаких требований о разоружении не предъявляли и гарантировали провести весь ремонт корабля, приказ о разоружении был отправлен и сюда. И произошло это 22 августа, когда корабль мог бы при желании выйти в море и уже наверняка присоединиться к эскадре З.П. Рожественского. Именем генерал-адмирала приказ отдал управляющий морским министерством вице-адмирал Авелан. И перед мудростью этого приказа остается лишь развести руками.

Так петербургские правители, непонятно о чем думая, с легкостью "сдали" все прорвавшиеся корабли. Их для войны почему-то сочли ненужными. Подчинившись воле генерал-адмирала, в новую, теперь ничем уже не подгоняемую, неторопливую — на всю войну — ремонтную страду погрузился и "Цесаревич". Не успев, как это удалось на "Диане", группой списаться с корабля до разоружения, офицеры броненосца вместе с рутиной ремонтно-береговой службы взялись за осмысление выпавшего на их долю бесценного боевого опыта. Ведь он мог пригодиться еще. Как, раз 1 августа 1904 г. в Кронштадте начала кампанию 2-я эскадра флота Тихого океана.

Судьба и здесь не оставила своими заботами оптимистический корабль — она устроила так, что одному из офицеров (флаг-офицеру штаба лейтенанту М.А. Кедрову) довелось, как и трем офицерам "Дианы", принять участие в походе и бое эскадры З.П. Рожественского. Неизвестно с каким вниманием (и вообще счел ли это нужным) отнесся к их опыту Зиновий Петрович, но обладавший наибольшей информацией (флаг-офицер штаба С.О. Макарова и В.К. Витгефта) лейтенант Кедров получил назначение, далекое от задач обобщения опыта — артиллерийским офицером на крейсер (вооруженный пассажирский пароход) "Урал". Система, словно бы задавшаяся целью погубить флот, оставалась верна себе.

Возвращение эскадры в Порт-Артур и даже отделение "Цесаревича" еще не означали проигрыша войны. Положение можно было исправить, корабли — воссоединить, попытку прорыва возобновить. Но ни о чем подобном "пещерные адмиралы", вернувшись в вожделенный Артур, думать и не собирались. Полностью утративший моральное право 'на командование эскадрой, но тем не менее оставаясь ее полновластным начальником, князь Ухтомский продолжал свою предательскую "линию". Вместо экстренных ремонтных работ и восстановления артиллерии адмирал чуть ли не с первого дня по возвращении начал с готовностью отдавать на сухопутный фронт корабельные пушки.

Прозревший, наконец, наместник добился его незамедлительного смещения. По решению генерал-адмирала от 14 августа князя назначили "в распоряжение" наместника, а командовать эскадрой поручили капитану 1 ранга Р.Н. Вирену (1856–1917) с производством его в контр-адмиралы. Но и в этом назначении режим фантастически промахнулся. Недавний боевой командир "Баяна", создавший своему кораблю такую рекламу, что потерявший голову царизм поспешил по его образцу заказать еще три подобных, Р.Н. Вирен проявил себя (что он и ранее не скрывал) столь же "принципиальным" крепостным оборонцем, готовым продолжать дело бесталанного князя.

Его назначение со всех точек зрения было столь же нелепо, как и происходящее на наших глазах до недавнего времени назначение невесть откуда взявшихся чиновников на руководящие посты в правительстве России. В догадках о произошедшем с Р.Н. Виреном "затмении" терялся единственный сторонник выхода эскадры в море Н.О. Эссен. Высказавшись категорически против каких-либо попыток прорыва на совещании, которое 6 августа успел провести князь Ухтомский, новый командующий уже через неделю после вступления в должность (князь ему свои полномочия уступил 24 августа) высказал свою концепцию ведения войны. Коротко говоря, это была декларация о полной несостоятельности нового командующего как флотоводца. Словно и не было заветов великих флотоводцев прошлого и блестящей, так быстро начавшей давать весомые результаты школы С.О. Макарова. Р.Н. Вирен обстоятельнейшим образом доказывал, что ни прорваться, ни победить японцев он не может.

Уверяя в донесении наместнику (он же был и главнокомандующий) от 2 сентября, что все его "мысли и стремления" направлены к выполнению данных предначертаний и "высочайшей воли" (с повторением директивы о прорыве), новый начальник в самых мрачных тонах рисовал сценарий заведомо и со всех сторон безнадежного исхода боя с превосходящим в силах и скорости противником. Никаких путей и вариантов тактики, которые позволяли бы компенсировать японское превосходство, даже не упоминалось. Новоиспеченный адмирал, который не участвовал в бою 28 июля, ни в чем не пытался опереться на богатейший боевой опыт, который вынесли из боя командиры и офицеры теперь уже обстрелянных кораблей.

Невнятной остается в истории и роль почему-то упорно остававшегося в стороне командующего флотом в Тихом океане вице-адмирала Н.И. Скрыдлова (1844–1918). Командуя эскадрой до войны, он почему-то ни сам (после назначения командующим флотом 1/14 апреля 1904 г.) не спешил пробраться в Порт-Артур, ни считал нужным поручить это назначенному командующим 1-й эскадрой флота Тихого океана вице-адмиралу П.А. Безобразову (1845–1905). Он, видите ли, не считал возможным подвергать такой рискованной операции имевшего слишком уже будто бы почтенный возраст (59 лет) адмирала.

Опыт австрийского фельдмаршала Радецкого (1766–1860), который свою самую блестящую победу одержал в возрасте 82 лет, русскому адмиралу известен, видимо не был. Дело, как говорят некоторые сведения, объяснялось проще: давними неладами в отношениях с наместником. И не потому ли в ответ на директиву наместника от 14 октября о необходимости прорыва командующий флотом 29 октября высказал полное согласие с позицией Р.Н. Вирена.

К их позиции, что уже и вовсе непостижимо, вдруг присоединился и сам наместник. Произошло это 5 ноября 1904 г., когда он, смещенный с должности главнокомандующего, отбыл из Мукдена в Петербург. Сдав дела по командованию, он счел себя вправе сдать и принципиальную позицию о необходимости прорыва кораблей из гибельной, как уже было совершенно очевидно, ловушки Порт-Артура. Так избранные императором "флотоводцы" наперебой "сдавали" флот, который для них был не делом чести и совести, а всего лишь разменной картой в мелкой игре интриг и амбиций.

После таких индульгенций триумвират "пещерных адмиралов" (Лощинский, Вирен, Григорович) уже без оглядки начал разбазаривать флот. На берег отдавали новые и новые орудия и боеприпасы для крепостных орудий, свозились на позиции новые и новые десантные отряды. Моряки сражались так же доблестно и героически, как и их предки на бастионах Севастополя, но никакой героизм на суше не мог заменить действий флота в открытом море. Никто почему-то не хотел задуматься над тем, что все собранные на позициях и батареях фронта машинисты и кочегары, комендоры и сигнальщики, минеры и гальванеры, вернись они к своим постам на кораблях, могли бы оказать крепости пользу во сто крат большую. Ту самую, которую тщетно ожидали от них оказавшиеся более военно-образованными генералы крепости.

Самоотверженной работой под огнем японцев рабочие порта уже спустя неделю после возвращения эскадры сумели устранить главнейшие повреждения кораблей (наружной обшивки, мачт, дымовых труб и т. д.). Тем самым опровергались уверения Р.Н. Вирена о будто бы катастрофическом состоянии кораблей по их приходе в Порт-Артур. Очевидно несостоятельным становилось и мнение командира "Цесаревича" о показавшихся ему "ужасными" повреждениях его корабля. Их на корабле, как говорят документы, было не больше, чем на "Пересвете". Успевали исправить и повреждения 2-й очереди, и те, которые пока случайно вызывались обстрелом японской осадной артиллерии.

Экипажи кораблей во все большем количестве сосредотачивались на береговых позициях, и когда 10 августа была предпринята последняя попытка поддержать оборону крепости корабельным огнем, на вышедшем на рейд "Севастополе" вместо 620 человек команды в наличии оказалось лишь 300. Ослабло и внимание к тралению, отчего броненосец, возвращаясь после стрельбы в гавань, подорвался на мине.

Все больше оседало на берегу и офицеров-специалистов. Они распределялись по секторам обороны, поручавшихся князем Ухтомским (приказ от 7 августа) под полную ответственность каждого из кораблей 1 ранга. Корабли уже окончательно переместились на бастионы. Так, на ставший флагманским "Ретвизан" приходилось до 13 отдельных батарей, включавших 56 пушек, 4 прожектора и до 180 человек прислуги. Команда каждого корабля в большей своей части употреблялась на формирование новых и новых сухопутных рот. Их бросали в самые отчаянные бои, когда требовалось спасти от захвата какую-либо высоту или выбить уже овладевших ею японцев. Только на защите горы Высокой, ставшей центром обороны, морские команды потеряли убитыми 371 и ранеными 1033 человек.

Особенно большие потери понесла прибывшая 15 ноября в числе последних резервов десантная рота "Победы" в числе 117 человек. Вместе со многими матросами погибли оба офицера: командир роты мичман А.С. Бершадский и мичман Б.А. Флейшер. 18 декабря при отражении штурма Митрофаньевской горы погиб командир десантной полуроты "Победы" мичман С.И. Воронцов-Вельяминов. Вместе с пропавшим без вести 13 мая командиром окруженной на Киньчжоуских позициях батареи мичманом Н.М. Шимановским "Победа", которая в боях на море не потеряла ни одного офицера, лишилась на суше четырех.

Не прекращалась и перекидная стрельба кораблей, все более обращавшихся в малоподвижные плавучие батареи. За август по береговым позициям японцев было выпущено 79 305-мм, 52 254-мм, 1128 152-мм и 44 120-мм снаряда. Критический срок ухода кораблей были близок. Уже 10 сентября Р.Н. Вирен доносил главнокомандующему: "Забрав все из порта, имеем снарядов немного менее половины боевого запаса" Но вывода о том, что это уже означало ту "крайность", которая, согласно директиве командующего флотом, обязывала флот уходить из обреченной крепости, адмирал почему-то не делал.

Новым знаком неотвратимой беды стал состоявшийся обстрел крепости и порта из установленных за склонами Сахарной головы осадных 280-мм мортир. Первые же попадания их снарядов, прошивая палубы кораблей, словно шило лист бумаги, должны были приносить кораблям непоправимые или гибельные повреждения. Но никаких сведений даже о попытке формирования отряда прорыва хотя бы из быстроходных броненосцев, отдав им все оставшиеся снаряды, в документах и мемуарах не встречается. В готовности к выходу держали лишь крейсер "Баян", успевший исправить свои повреждения, не позволившие ему выйти в бой вместе с флотом 28 июля. Но и он продолжал оставаться в гавани в качестве беззащитной цели для расстрела мортирами. Спасаясь от пока что веерной (по дуге, захватывавшей акваторию порта и гавани) стрельбы мортир, корабли прижимались к берегу под склон Перепелиной горы. Здесь, свезя на берег уже практически всю команду, каждый застыл в постыдной покорности и ожидал своей участи.

Порт-Артур под обстрелом

Но и эти еще уцелевшие корабли "флотоводцы" Григорович, Вирен и Лощинский "списали" своим протоколом от 31 октября. Подтвердив решимость помогать крепости "всеми средствами" и отстаивать ее "до последнего снаряда и человека", адмиралы признали обреченность всех кораблей, которые, даже уцелев от огня мортир, уже не смогут выйти в море из-за отсутствия на них команд. Лишь двое из командиров на совещании 5 ноября посмели поднять свой голос против такой уготованной кораблям позорной участи. Они — Н.О. Эссен ("Севастополь") и B.C. Сарнавский ("Паллада") настаивали на прорыве кораблей в море, для чего предлагали полностью прекратить передачу их снарядов на сухопутный фронт.

Н.О. Эссен напоминал, что Балтийская эскадра надеется на присоединение к ней кораблей из Порт-Артура, иначе ей не одолеть японцев. B.C. Сарнавский в своем отдельном мнении записал, что снаряды следует "приберечь на случай выхода для соединения с эскадрой, идущей из России". Продолжение же передачи снарядов на берег будет "равносильна разоружению нашего отряда". А это вправе решать только военный совет.

Но триумвират "пещерных адмиралов" остался непостижимо глух и к этим протестам и предостережениям. Считалось, видимо, что великой России ничего не стоит со временем освободить Порт-Артур сухопутными войсками и восстановить ее корабли, даже если они и будут потоплены в гавани. Таков был чудовищный, но единственно объяснимый (если не говорить о прямом предательстве) ход мыслей этих покорнейших в нашей истории военачальников.

К вечеру 22 ноября, проглотив последние резервы сборных десантных рот флота, прекратилась оборона горы Высокой. Обильно политая кровью моряков, густо перепаханная всей мощью сосредоточенного огня японской артиллерии, гора уже окончательно перешла в их руки. Этот давно уже предвидимый исход (силы японской осадной армии уже в несколько раз превосходили силы защитников Порт-Артура) должен был заставить командующего отрядом броненосцев и крейсеров (так теперь именовался Вирен) держать хотя бы самые ценные корабли в готовности к уходу.

Броненосцы-крейсеры "Победа" и "Пересвет", новейший (столь же мощный как и "Цесаревич") "Ретвизан" и столь же новый крейсер "Баян" могли бы составить бесценное, весомое пополнение идущей на помощь эскадре. Но не поддающееся объяснению "затмение", как потом выразился Н.О. Эссен, продолжалось. Равнодушие и цинизм по отношению к вскормившему их флоту лежит и на ответственности И.К. Григоровича, В.Ф. Лощинского и остававшегося в Порт-Артуре, хотя и не у дел, незадачливого князя Ухтомского. Все они ничего не сделали для спасения кораблей, предали свой флот и низко обманули своих моряков. А люди продолжали верить, что защищают и свои корабли.

Но адмиралы, словно еще раз вступив в предательский сговор с японцами, сумели проявить к судьбам кораблей стоическое равнодушие. Первой уже 22 ноября (когда японцы даже еще не вполне овладели горы Высокой, но получили возможность корректировать стрельбу) покончили с "Полтавой". От попадания в погреб 47-мм патронов произошли взрыв, пожар и еще взрыв 305-мм полузарядов. Броненосец сел на грунт. Еще остававшиеся на нем 50 человек команды были свезены на берег.

Славный корабль, олицетворявший величие России и боевые традиции флота, гордившийся невиданным в истории многометровым шелковым Андреевским флагом — подарком полтавского дворянства — был предан своим начальством низко и буднично. В тот же день двумя (из семи выпущенных) снарядами был поражен и стоявший под флагом Вирена сильнейший в эскадре "Ретвизан".

Раненый в спину и в ногу осколками, начальник отряда съехал на берег, но героически сохранил за собой, как услужливо записано в труде МГШ, командование отрядом. Этого командования не хватило даже на то, чтобы за ночь постараться увести корабль из-под ожидавшего его неминуемого расстрела. И японцы, не веря своему счастью и вознося молитвы беспредельным милостям богов и неба, уже наутро тремя удачными попаданиями "посадили" на грунт и "Ретвизан". Шесть контрольных 280-мм бомб обратили корабль в еще один памятник "затмения" порт-артурских адмиралов.

"Пересвет" и "Победа" оказались неожиданно живучими — в тот день они выдержали по 5 бомб, не получив подводных пробоин. Из всех сил пытаясь сохранить вид беспристрастного исследования, чуждого эмоциям и "несвойственной критики" (девиз всего труда), авторы официальной истории той войны на море все же не могли удержаться (том 4, с. 250) от сдержанного замечания: "Нет сомнения, что в случае необходимости оба корабля могли бы еще выйти в море". Большего авторы Генмора позволить себе не могли: возлюбленный императором главный виновник потопления кораблей Р.Н. Вирен в год выхода в свет их запоздалого исследования (1916), добравшись уже до чина полного адмирала, благополучно продолжал свою "беспорочную" службу на флоте.

Нельзя не подивиться полной атрофии чувств гражданского мужества и долга службы, вдруг постигшей всех командиров. 24 ноября "Пересвет" был расстрелян двадцатью снарядами. При десятом попадании командир приказал открыть кингстоны, но японцы, как и нынешние пилоты НАТО в Югославии, для верности, добивали корабль еще десятью снарядами. В "Победу" 24 ноября попало 23 из 270 выпущенных по ней снарядов. Крен, дошедший до 35°, удалось выровнять до 14°. Но корабль уже успел сесть на грунт. С ним, как с "Палладой", японцы покончили в тот же день.

С легкостью и простотой, действуя по существу в полигонных условиях и немало, наверное, потешаясь над тупостью противника, расправились они и с остальными кораблями. В Восточном бассейне 25 ноября довершили расстрел (до 320 выстрелов) также оставшегося без движения "Баяна". Его новый командир, отличившийся в свое время блистательной постановкой мин с "Амура", также не нашел сил и решимости увести крейсер из-под унизительного расстрела.

Поступить так со своими кораблем, но, увы, слишком поздно пытался лишь Н.О. Эссен. Имея на борту лишь 100 человек, "Севастополь" по настоянию командира был переведен в бухту "Белый Волк". В итоге после нескольких ночей яростных атак японских миноносцев, корабль, не успев пополнить некомплект команды, 3 декабря был поражен двумя торпедами. Но и в подорванном состоянии "Севастополь до 19 декабря вел поразившую японцев перекидную стрельбу по вершине горы Высокой, а затем и по позициям у Голубиной бухты.

В эти же дни, чтобы, наверное, явственнее подчеркнуть все ничтожество "пещерных адмиралов", хваленую японскую блокаду утром 29 ноября (хотя еще ночью японцы яростно атаковали "Севастополь") с легкостью преодолел английский пароход "Кинг Артур". Действуя на свой страх и риск, он доставил из Бомбея 50 тысяч мешков пшеничной муки. Очевидно, что таким же образом блокаду могла бы, будь на то решимость адмиралов, прорвать и вся эскадра.

Предательская сдача крепости 20 декабря генералом Стесселем заставила в тот же день потопить "Севастополь". В числе последних подвигов флота в течение трех ночей (2, 7 и 20 декабря) совершали прорыв в море уцелевшие миноносцы и корабельные катера. В числе пришедших в Чифу был и минный катер с "Цесаревича" под командованием лейтенанта С.З. Балка (1866–1913). Он и поставил последнюю точку в участии "Цесаревича" в обороне Порт-Артура.

Гибель эскадры

Пытаясь подвести первые итоги войны, в отчете, представленном императору 30 ноября, наместник писал, что "честь флота и справедливость требуют установления причин, заставивших эскадру, вопреки полученным ею приказаниям, связать свою участь с крепостью, что полагаю исполнимо путем самого всестороннего и беспристрастного расследования".

Но пока император размышлял, следует ли и в какой форме проводить это расследование, на другом краю войны — в Циндао — офицеры "Цесаревича" и разоруженных вместе с ними миноносцев спешили провести первое обобщение боевого опыта, чтобы успеть передать его на эскадру З.П. Рожественского.

Первые выводы их доставшегося слишком дорогой ценой боевого опыта содержала уже телеграмма. Отчасти оправившийся от ран контр-адмирал Матусевич направил ее наместнику 10 августа 1904 г. Этот редкий в ту пору бюрократического многословия предельно сжатый документ содержал по существу программу экстренного обновления тактики и техники флота. Ее строгое осуществление могло, бесспорно, повысить боеготовность и боеспособность готовившейся в поход на восток новой эскадры.

Многое на ней можно было сделать по пути. Ничто не мешало принять к неукоснительному исполнению и развернутые рекомендации, которые к концу сентября составили офицеры "Цесаревича" и миноносцев. Это был ответ на предписание командующего флотом в Тихом океане, Н.И. Скрыдлова от 18 сентября. Адмирал требовал описать "действия эскадры" и сделать выводы в материальном и организационном отношениях.

30 сентября Н.А. Матусевич переслал во Владивосток результаты двух выполненных работ. Первая (16 машинописных листов) была сводной, составленной офицерами всех четырех кораблей, вторая (6 листов) обобщала опыт собственно миноносцев. Сводная записка включала два отдела. В первом давались оценки и рекомендации по материальной части, сгруппированные по разделам (корпус, артиллерия, минное вооружение и электротехника, штурманская часть, механизмы и системы). Второй отдел включал две части. Одну составляли рекомендации и замечания по обслуживанию техники, оружия и управления кораблем, сделанные "с технической стороны". Другая составляла тактические и стратегические обобщения ("с практической стороны"). Так впервые, пожалуй, было проведено жесткое различие между постоянно и невообразимо смешивавшихся в то время тактикой и техникой.

Тактика, несмотря на великий без преувеличения труд С.О. Макарова, считалась неким Божьим даром, которым каждый флагман распоряжался по своему усмотрению. Никакая наука здесь решительно не признавалась, и адмиралы довоенной формации больше всего не терпели того, что кто-то пытался бы их ей учить. Назывались и причины неудачи эскадры в бою 28 июля. Многих миллионов рублей стоили эти 22 машинописных листа, в которых уместились обе записки. Будь они со вниманием и всерьез рассмотрены в верхах, прими власть по ним действенные и оперативные меры — и Цусимский разгром мог быть безусловно предотвращен. Многие корабли были бы избавлены от гибели, а тысячи человек — от смерти.

Надо было только отречься от гнилостного чиновного скепсиса, с которым министерство за прошедшие десятилетия встречало, как правило, поступавшие снизу инициативы и предложения офицеров. Надо было уметь почувствовать сердечную боль души, истинный долг службы и чувство патриотизма, которыми были пронизаны составленные в Циндао документы.

В первую очередь указывалось на решающее значение скорости, без которой никакой прорыв невозможен, а все надежды на успех тщетны. Этих надежд 28 июля лишили эскадру почему-то оказавшиеся тихоходными, хотя далеко еще не старые броненосцы "Севастополь" и "Полтава". Они едва "выжимали" 14 уз, тогда "как остальные корабли могли уверенно поддерживать скорость до 17 уз. Японцы в течение боя маневрировали на скорости (оценки расходятся) 15–16 узлов. И эта разница в эскадренной скорости на 1 узел и решила исход боя. "Преимущество эскадренного хода неприятеля давало ему громадный перевес над нашей эскадрой, позволяя управлять ведением боя и выбирать как расстояния, так и положения, выгодные для него". Это заключение прямо предостерегало от включения в состав второй эскадры тех кораблей, которые не способны достигать 16 уз скорости.

Из второго вывода следовало, что "японцы поразительно хорошо" стреляют до 75 каб. Это объяснялось "как постоянной практикой в такой стрельбе в мирное время, так и имением необходимых приборов". Отмечалось наличие у японцев оптических прицелов у всех пушек, начиная с калибра 75 мм.

Предполагалось также, что они имеют "усовершенствованные дальномеры". Вывод о формировании японцами особого метода массирования огня сделан еще не был. Оценить это новое для всего мира явление никому еще не удалось. Напоминалось и о том, что на малых расстояниях (до 40 калибров), на которых, как и весь мир, готовились до войны стрелять русские корабли, они достигали удовлетворительной меткости. У японцев же на этих расстояниях меткость (в сравнении с дальними дистанциями) не повышалась. Более того, все признавали, что в бою на ближних дистанциях, японцы, как правило, "страшно горячатся" и меткость их огня явно падает.

Все это означало, что и 2-й эскадре во всех случаях следовало стремиться к бою на ближних дистанциях, а, значит, как следовало понимать, обязательно обладать превосходством в скорости. В противном случае вставал вопрос (прямо это не говорилось) о необходимости экстренного овладения искусством стрелять на предельных расстояниях. Этот вывод предстояло (если бы он был на это способен) сделать уже командующему 2-й Тихоокеанской эскадрой З.П. Рожественскому.

К четвертому выводу следовало бы отнести сделанное уже до войны полковником В.А. Алексеевым (в работе "Скорость стрельбы") предостережение о явном отставании русского флота по этому показателю от английского и следовавшего ему во всем японского флотов. Работа В.А. Алексеева (если бы на нее было обращено должное внимание) подсказывала пути устранения этого, также оставшегося неоцененным бюрократией, изъяна в боевой подготовке флота.

Вера в вековую мудрость дедовских заветов ("стреляй редко, да метко") нанесла флоту непоправимый вред. Здесь рутина опиралась еще на "экономию", а потому на преодоление застарелого забвения важнейшего показателя артиллерийского искусства предстояло приложить особо титанические усилия. Этот вывод также предстояло сделать в верхах.

Вместе с интенсификацией тренировок помочь делу могло и увеличение комплектации орудийных расчетов (а их на кораблях, заметим, не хватало со времен адмирала Ф.Ф. Ушакова), назначение офицеров в каждую башню и на каждый из жизненно важных постов, предоставление возможности комендору делать выстрелы сразу из обоих орудий и самому корректировать свою стрельбу. Для этого первых комендоров следовало бы назначать "из сверхсрочно служащих и наиболее интеллигентных".

Для устранения отравляющего действия газов при стрельбе предполагалось устанавливать в башнях нагнетательные вентиляторы. Указывалось на малую тренированность прислуги башен и орудий. Виной тому было отсутствие практики стрельбы при маневрировании. Прямо указывался огромный вред малых скоростей в мирное время, отчего рулевые, не имея практики на скоростях более 10 уз, в бою не справлялись с удержанием корабля на курсе, отчего он часто рыскал и сбивал стрельбу.

Сильно вредила боевой подготовке и постоянная занятость комендоров и прислуги подачи работами по установке орудий на сухопутных укреплениях. Из всего этого делался вывод о том, что успех боя решает прежде всего особое и неусыпное внимание к артиллерии и тренированность ее прислуги. Обращалось внимание на ненадежность сигнализации и недоработанность условных сигналов.

В принятой на эскадре однофлажной сигнальной книге не нашлось места флагу о передаче командования, отчего сигнал этот очень долго пришлось набирать из трех и пяти флагов по двум книгам. Японцы, что также было замечено всеми, пользовались однофлажными сигналами и применяли полотнища непривычно (для русских) больших размеров. Но и этот способ не признавался надежным: в бою на "Цесаревиче" были перебиты все фалы, а флаги сожжены.

Кардинального обновления и усовершенствования требовала и радиосвязь. Ее станции предлагалось устанавливать только под защитой брони и в удалении от больших орудий. Объяснялось это тем, что в бою от сотрясения при первых же выстрелах регулировка аппаратов нарушалась и пользоваться ими было нельзя. Для возможности одновременных переговоров и с эскадрой, и с берегом предлагалось иметь на кораблях двойной комплект станций. Ссылаясь на опыт японцев, командиры миноносцев настаивали на установке радиостанций и на кораблях этого класса.

Телефонная связь признавалась весьма полезной, но нуждалась в повышении надежности. Случалось, что какой-нибудь забытый в горячке боя штифт выводил из действия всю станцию. Телефоны должны позволять отдавать приказания в разные места, для чего имевшиеся аппараты были слишком маломощны. Совершенно необходимой считалась боевая цепь телефонов, полностью независимая от обиходной.

Восьмым выводом могла быть выявившаяся исключительная роль базисных дальномеров и чрезвычайная важность умения правильно оценивать их возможности. Из приложенной к работе записке мичмана Дарагана (он в бою на "Цесаревиче" заведовал дальномерными станциями) следовало, что при гарантированной дальности до 3000 м (16 каб.) и предельной 5000 м (28 каб.) дальномеры приходилось применять до расстояний 70 каб. Опыт же доказывал, что даже при 50 каб. расстояния погрешность прибора доходила до 5 каб. Поэтому, видимо, в работе прямо указывалось, что для дистанций, на которой шел бой 28 июля, дальномеры оказались малополезны. Из этого верхам, надо понимать, следовало сделать вывод о необходимости применения более точных приборов с увеличенной базой (которые, по-видимому, и имели японцы) или о разработке новых методов стрельбы, в которых дальномерам отводилось лишь вспомогательная роль.

В Циндао

В то же время для уверенной стрельбы (на случай нарушения внутренней связи с постами управления) дальномерами предлагалось оборудовать каждый пост. Их базу, по мнению мичмана Дарагана, следовало увеличить до 4 м., и совместить с боевыми указателями, чтобы расстояние можно было передавать, не отрываясь от окуляров дальномера. Опыт "Варяга", "Полтавы", "Аскольда", где были убиты дальномерные офицеры, подсказывал необходимость защиты дальномеров. Устанавливать их следовало на специальных площадках в удалении от больших орудий.

Признавалось необходимым главный командный пункт отделить от помещений адмирала и его штабных чинов. Для адмирала предлагали установить кормовую боевую рубку. Лучшей конструкцией для боевой рубки были бы не бруствер с приподнятой над ним крышей, а глухой цилиндр со смотровыми прорезями в броне. Тяжелые мачты с громоздкими боевыми марсами признавались совершенно ненужными, так как их мелкая артиллерия в бою применения не имела. Шлюпки предлагалось применять только стальные. Для затопления и откачивания воды из отсеков вместо переносных шлангов следовало применять штатные трубопроводы с клапанами. Электродвигатели водоотливных насосов должны быть изолированы от воды, а их посты управления вынесены на вышележащую палубу.

Мелкая артиллерия калибром менее 75 мм признавалась совершенно неэффективной, но и 75-мм орудия многих не удовлетворяли. На "Цесаревиче" их расположение было исключительно неудачным. При перекладке руля даже в тихую погоду вода начинала захлестывать порты. Для отражения минных атак нужны пушки, стреляющие фугасными снарядами, то есть калибром не менее 120 мм. 152-мм пушки на броненосцах считались также недостаточно эффективными. Калибр средней артиллерии следовало увеличить.

Миноносцы должны иметь на вооружении две 75-мм пушки (на носу и на корме). 47-мм пушки как совершенно бесполезные предлагалось снять. Трудно было ожидать быстрого исполнения всех этих пожеланий, но непостижимо и то, что даже рекомендации о 75-мм артиллерии услышаны не были. Новые корабли следовало вооружать не менее чем 100-мм пушками. Еще более решительно в своем донесении о бое высказывался лейтенант Н.В. Иениш с "Беспощадного", напоминавший, что в стычках с японскими миноносцами на их огонь всем бортом из 76-мм и 57-мм пушек наши миноносцы могли отвечать только из 75-мм пушки. 47-мм пушки при этом "почти всегда бездействовали". Вместо трех одиночных аппаратов надо иметь два двойных. Совершенно необходимо обеспечить возможность установки глубины хода торпед от 1 до 5 м, не вынимая их из аппаратов.

Из целого ряда предложений по механизмам указывалось на необходимость бронирования оснований дымовых труб и установки надежных броневых решеток. Этого требовали защита людей и котлов. С той же целью дымовые трубы следовало отводить от котлов. Весьма важной для 2-й эскадры была рекомендация об устранении в дымовых трубах наружных кожухов. Это меняло картину повреждения: при взрыве снарядов листы обшивки трубы выворачивались бы наружу, а не внутрь, как это происходило на "Цесаревиче" и других кораблях. (Так находила практическое обоснование конструкция ступенчатых дымовых труб на броненосце "Ретвизан" и крейсере "Варяг"). Для сохранения необходимой тяги при разбитых трубах следовало иметь более мощные вентиляторы. Подтвердилась и необходимость увеличения комплектации машинных команд — в бою приходилось ставить на- вахту 2/3 ее полного состава. Для неотложных ремонтных работ на кораблях следовало иметь матросов, владеющих рабочими специальностями.

Не меньшую ценность имели и частные донесения, приложенные к донесению контр-адмирала Матусевича командующему флотом от 30 сентября. Особенно показательны были сведения, полученные от офицеров, оказавшихся в роли зрителей боя на миноносцах и крейсерах.

Лейтенант Н.В. Иениш отмечал громадную разницу в уровне артиллерийского искусства японцев в боях 27 января и 28 июля. Явно уступая русским в первом бою (в тот день был упущен шанс если не разгромить японцев, еще не имевших "Ниссин" и "Кассугу", то нанести им серьезное поражение. — P.M.), японцы затем времени даром не теряли. Теперь их стрельба "была очень хороша, видна была дисциплина огня и вполне умелое им управление. По-видимому, было корректирование стрельбы, так как вслед за перелетом, следовала группа снарядов (это и следовало бы классифицировать как проявление первого опыта нового метода массирования огня, в полную меру осуществленного при Цусиме. — P.M.), падавших уже очень близко у корабля, иногда совершенно у борта, и по направлению японские снаряды ложились очень хорошо".

Этого нельзя было сказать о стрельбе наших кораблей: она была "плоха по направлению, а ошибки в расстоянии были громадны, доходя до 15–20 каб. Систематического корректирования совсем не было заметно, так как снаряды в большинстве случаев ложились группами в одно место, и место это передвигалось сообразно движению японской эскадры лишь по направлению".

Непостижимо, как на это замечание не мог обратить внимание З.П. Рожественский, который должен был принять все меры, чтобы стрельба его эскадры не была такой, как здесь описывалось. Однозначно подтверждался и тот явственно проявившийся в войне факт, что для одиночного боя русские корабли обладали вполне достаточным уровнем артиллерийской подготовки. И когда "Ретвизан" во время своего героического маневра сильно вырвался вперед и мог вести с японцами по существу одиночный бой на малом расстоянии, то его огонь "отличался редкой выдержкой, снаряды около "Миказы" ложились великолепно, падение большинства из них не было видно — мы предполагали, что это были попадания. Японский же огонь по "Ретвизану" был заметно нервным, и снаряды ложились плохо".

Определенно подтверждалось третье главнейшее обстоятельство той войны — освоение японцами искусства ведение огня на таких дальних расстояниях, на которых даже самые светлые умы русского флота стрелять и не рассчитывали. "Правилами артиллерийской службы" (1901) к дальним расстояниям, словно дело было в Крымской войне, относили те, которые превышали 15 каб. Между тем, на такой дистанции умел тогда стрелять и пароход "Владимир". Общепринятым был взгляд, что дальняя дистанция может доходить лишь до 38–45 каб. По мнению С.О. Макарова, очень дальней следовали считать дистанцию 42–57 каб., а предельной 58–70 каб.

Японцы, как в Киао-Чао узнали русские моряки от итальянских, еще до войны у о. Цусима практиковались в стрельбе на расстояния 80 каб. Знали об этом будто бы и офицеры других стран. Известно ли это было в России — историкам предстоит еще выяснить. Подобной же практикой под Порт-Артуром Н.В. Иениш должен был теперь и объяснить доносившиеся иногда с моря "в течение долгого промежутка времени звуки выстрелов больших орудий".

Подтверждался и тот общеизвестный факт, что японские снаряды обладали втрое большей разрывным зарядом, чем наши. Н.Л. Кладо еще в 1901 г. сообщал об этом (в русских фугасных снарядах 2–3%, взрывчатого вещества от его веса, английских 8-13, французских 10–20 %). Этому, впрочем, находилось весьма странное оправдание: это-де даже очень хорошо — малый вес "начинки" гарантирует русским снарядам "большую надежность" в пробивании брони. Теперь и Н.В. Иениш напоминал, что и японцы "заметили относительную слабость действия наших фугасных снарядов". Но рутина была приучена пропускать мимо ушей инициативы лейтенантов (история полна тому примеров), к тому же приходится подозревать, что предложения офицеров из Циндао в силу очередных бюрократических неувязок при смещении Н.И. Скрыдлова с поста командующего флотом, могли затеряться где-то "в делах". Но если бы они и дошли до З.П. Рожественского, трудно рассчитывать, чтобы этот выдающийся самодур мог заинтересоваться мнением и выводами лейтенантов.

Конечно, свое слово мог бы сказать и МТК, и даже государь император. Но он в то же лето был поглощен своим несказанным счастьем рождения (30 июля) после четырех дочерей долгожданного наследника. Заботы войны и флота его почти не трогали. МТК же нашел нужным отозваться только на один сугубо технический урок войны, но и тот сумел провалить самым постыдным образом. Заготовленные и выданные на корабли эскадры козырьки-ограничители не проверили стрельбой на полигоне. Работа по их установке проведенная на кораблях в походе оказалась бесполезной. Взрывами японских снарядов в Цусиме эти козырьки с легкостью "счищались".

На “Цесаревиче” во время ремонтных работ

Об экстренной же разработке (может быть с помощью французов) новых фугасных снарядов хотя бы для 305-мм и 254-мм орудий броненосцев (за время похода эскадры при желании можно было провести все необходимые опыты и успеть произвести замену боеприпасов в море) бюрократия не могла и думать. Ведь достойный продукт режима вице-адмирал Ф.В. Дубасов (1845–1912), председательствуя в МТК, успел провалить уже немало инициатив, включая и исходившую даже от его недавних ближайших сотрудников. Его не тронула даже идея торпедных катеров капитана 1 ранга В. А. Лилье.

Свое стойкое неприятие (или даже презрение) опыта 1-й Тихоокеанской эскадры З.П. Рожественский подтвердил и полным отсутствием ссылок в своих приказах на этот опыт (включая и "Инструкцию для похода и боя" С.О. Макарова) и недостойным обвинением 1-й эскадры в том, что она "проспала лучшие свои корабли". По-видимому, не дошли до адмирала и те выводы об опыте войны, которые уже в пути следования 3-й Тихоокеанской эскадры успел передать возвращавшийся из японского плена командир броненосца "Севастополь" Н.О. Эссен. Эти выводы были объявлены штабом 3-й эскадры в циркуляре № 147 от 16 марта 1905 г.

Без ответа остается и главный в судьбе "Цесаревича" вопрос — почему министерство, не моргнув, согласилось разоружить корабль. Какие, казалось бы, энергичнейшие усилия следовало приложить к тому, чтобы сберечь для войны великолепный, с обстрелянной командой новейший броненосец! А вместо этого вышел вызвавший общую оторопь нелепый приказ о разоружении.

Герои этой темной истории своих объяснений не оставили. Обошел ее в своей работе ("Значение и работа штаба на основании опыта русско-японской войны") и лейтенант А.Н. Щеглов (1874–1953). Но нет сомнения в том, что и здесь проявился результат деятельности ГМШ, все военные распоряжения которого, по мнению А.Н. Щеглова, "были не обоснованы и прямо вредны". В итоге" флот погиб от дезорганизации, и в этом всецело вина Главного Морского штаба, которому по праву принадлежит 90 % неудач нашего флота". Можно не рискуя сильно ошибиться, предложить следующие объяснения судьбы "Цесаревича" в Циндао! которые вполне согласуются с тем "хаотическим" характером деятельности штаба, о которой столь откровенно говорится в названной работе лейтенанта Щеглова.

Обращаясь к мотивам, хоть как-то позволявшим понять решение петербургских стратегов, нельзя уйти от ощущения их причасти или прямой принадлежности к некому виртуальному миру, где законы логики и здравого смысла не действуют. Ибо как иначе объяснить, что, находясь вроде бы в смертельной схватке с донельзя деятельным, активным и предприимчивым противником, терпя при этом постоянные неудачи, бездарнейшим образом потеряв первую эскадру и готовя к походу вторую, столь беззаботно отказались от опыта войны и от двух новейших, как воздух необходимых собственных броненосцев, от "Славы", несмотря на возможность успеть ввести ее в строй, и "Цесаревича", который вполне мог избежать разоружения. И при этом — вот сюжет для захватывающего документального детектива — предпринимались отчаянные, хотя и заведомо обреченные на неудачу (вся сделка не могла состояться без ведома Англии, находившейся тогда в союзе с Японией) попытки контрабандного приобретения пресловутых "экзотических крейсеров".

На глазах всего мира и ему на посмешище в течение более года разыгрывался спектакль многоходовых интриг с множеством слетевшихся на поживу, обещавших "устроить" покупку "посредников", в котором главную роль с фальшивым паспортом, в парике и с накладной бородой играл уже знакомый нам давний адъютант великого князя Алексея Александровича контр-адмирал A.M. Абаза. К этой авантюре мог примыкать и блеф императора, который несмотря на неудачи, продолжал свысока или даже презрительно относиться к противнику (известно, что в резолюциях он позволял себе выражения вроде "макаки"). А потому демонстративный отказ от "Цесаревича" мог бы изображать широту русской души и бескрайние возможности России, способной сокрушить врага, не считаясь с числом броненосцев.

Могла проявиться и внутренняя антипатия начштаба к броненосцу, столь долго вызывавшего его праведный гнев и негодование. Вывод броненосца из игры мог каким-то образом совместиться в больном воображении Зиновия Петровича с торжеством над своими противниками в вечной подковерной бюрократической борьбе.

Всецело поглощенный и в самом деле труднейшим делом формирования 2-й Тихоокеанской эскадры (чем он ставил на карту всю свою карьеру), З.П. Рожественский мог совершенно сознательно отмахнуться от столь мелкого в его карьерных планах пустяка, как застрявший где-то в Циндао подбитый броненосец. Это был "не его корабль", ему он не был нужен, ведь существуют весомые подозрения, что адмирал идти в бой не собирался, а потому от подкреплений открещивался.

Для задуманной им "операции" построения дальнейшей карьеры ему вполне хватало наличного состава кораблей. Все в те дни находилось в руках Зиновия Петровича. Ни управляющий Авелан, ни великий князь, ни сам император в предначертания и планы начштаба (он же и командующий эскадрой) предпочитали не вмешиваться. Могло быть и более прозаическое, но также не украшающее действий наших персонажей объяснение: это боязнь (или устроенная З.П. Рожественским спекуляция на этой боязни) поссориться с Англией. "Владычица морей" все неопределенности в международном праве умела однозначно толковать в свою пользу и свою правоту никогда не стеснялась подкрепить военным давлением. Этому извечному стилю действий Запада можно и нужно было противопоставить твердость позиции, заблаговременную подготовку мирового общественного мнения и квалифицированное дипломатическое обеспечение действий русских крейсеров.

На “Цесаревиче" во время ремонтных работ

Англии и всем другим державам, допускавшим доставку стратегических грузов в Японию, следовало безоговорочно разъяснить, что Россия в случае войны считает себя вправе перехватывать все пароходы с такими грузами. Это была неоспоримая норма международного права, и следовало лишь подтвердить ее специальной декларацией. Но русские власти — МИД и ГМШ— и здесь не справились со своими обязанностями: декларация запоздала. Это дало английским газетам возможность развивать бешеную пропагандистскую кампанию против незаконных будто бы задержаний первых контрабандистов (преимущественно английских) крейсерами отряда А.А. Вирениуса, и слабонервные русские правители, не умея пользоваться международным правом, тотчас же струсили. Арестованные и уже направленные в Россию первые пароходы-контрабандисты было приказано освободить.

То же произошло с вполне казалось бы обоснованными операциями в июне-августе 1904 г. крейсерами Добровольного флота "Петербург" и "Смоленск". В Красное море и Индийский океан они прошли черноморскими проливами под флагом своей компании.

Новая вспышка бешенной истерии английской прессы, угрожающие заявления британского кабинета — и Россия, несмотря на международное право, вновь отступила. Отказались и от широко планировавшихся операций в океане русских вспомогательных крейсеров, которые готовились под руководством великого князя Александра Михайловича. Эти операции могли бы оказать прямое содействие и "Цесаревичу", и остальным кораблям, которые решились бы отказаться от грозившего им разоружения в нейтральных портах. Операции были скомканы, и опять по той же причине — боязни тех препятствий, которые Англия в отместку за аресты ее контрабандистов могла создать на пути следования на Восток эскадры З.П. Рожественского.

И угрозы и боязнь этих угроз были, бесспорно, дутыми. Искусно играя на слабеньких нервах русских правителей, английский кабинет не мог позволить себе пойти на прямое нарушение международного права (это подтвердил впоследствии и известный "гулльский инцидент"), пытаясь силой воздействовать на русские крейсера. Это грозило бы столкновением с Германией и с Францией.

Синдром страха перед кознями Англии был в значительной мере создан и самим З.П. Рожественским. Он помог ему не допустить (в угоду генерал-адмиралу) чрезмерного роста влияния великого князя Александра Михайловича (в случае полного осуществления руководимых им широких крейсерских операций) и сохранить за собой полное верховенство во всей деятельности Морского министерства.

Отказавшись от широкого пресечения устремившегося в Японию потока военной контрабанды, З.П. Рожественский по существу помогал противнику. На его совести должны остаться и те 33 парохода, которые за неполный первый месяц войны благополучно проследовали из Европы в Японию. Туда же сотнями устремились и другие. "Как бы нарочно," — писал А.Н. Щеглов, — из-за границы через Министерство иностранных дел приходили самые точные и подробные сведения о движении из Европы и Америки японской контрабанды. Штаб был буквально засыпан телеграммами, извещавшими названия пароходов и день выхода в Японию, но ему ничего не оставалось делать, как только писать письма нашему министру иностранных дел и благодарить за присылку столь ценных сведений".

"Крейсерскими операциями — писал он далее — русский флот должен был и мог "зажать Японии ее жизненные артерии". Но вместо этого Россия на полях Манчжурии и на море одной рукой как бы учиняла Японии "легкое кровопускание", а другой рукой старательно поддерживала ее "жизненные силы". Но превыше интересов отечества З.П. Рожественский (как впрочем и все в царском окружении) ставил продвижение своей карьеры и ради блестящих успехов своего похода в глазах императора он устилал путь своей эскадры забвением стратегических интересов России.

В угоду своим ничтожным амбициям он не задумался принести в жертву и судьбы тех кораблей, которые (и прежде всего "Диана", "Аскольд" и "Цесаревич"), будь на то желание начштаба, вполне могли бы избежать разоружения и еще принять участие в войне и в крейсерских операциях до подхода 2-й Тихоокеанской эскадры. Но "гений" З.П. Рожественского, неотступно преследовавший "Цесаревич" со дня его вступления в строй, сумел столь же эффектно покончить и с участием корабля в войне и с его боевым опытом.

18 июля 1999 г.

P.M. Мельников, С.-Петербург.