Эти люди внешне не отличаются от других, потому что все отличия скрыты глубоко внутри, а если и проявляют себя, то совсем незаметно: они иначе осматриваются по сторонам; они знают, где находятся болевые и смертоносные точки человека; они не просто глазеют на системы банковской сигнализации, а в надежде обнаружить их слабые места; они знают, куда именно надо закладывать бомбу под днище автомобиля; они осведомлены об уязвимых местах самолетов… Это преступники. Они маскируются и пытаются затеряться среди других людей, они подделывают документы, заметают следы и прячутся, но их потаенные знания проявляют себя в чертах внешности, манерах, поведении, лексиконе и десятках других специфических привычек.

Есть другие люди, которые умеют различать эту специфику, знают их повадки и хитрости, их связи и места, где они прячутся. Они умеют вычислять преступников, находить их норы, выманивать и захватывать, как захватывают самых ядовитых змей и самых опасных зверей. Это копы, ажаны, полицейские, короче — менты.

Криминальная жизнь любого общества состоит из противостояния преступников и тех, кто на них охотится. В благополучном государстве это противостояние занимает крайне незначительный сегмент и не касается обычных граждан. В коррумпированных странах криминал пропитывает все поры общества и является одной из важнейших составляющих жизни. Да и сами граждане не столь четко разделяются на законопослушных и правонарушителей: очень часто вполне приличный по формальным признакам член общества имеет криминальную червоточину, затрагивающую его существо наполовину, на четверть или совсем-совсем немножко, настолько немножко, что вроде как и не считается… Но даже чуть тронутое коричневой прелью яблоко считается гнилым и подлежит выбраковке.

«Лотте»-отель считается самым крутым в Москве. Последние годы это звание держал «Ритц-Карлтон», выстроенный на месте знаменитого некогда «Интуриста» на Тверской — просторный холл, толстые колонны из черного, в белых прожилках, мрамора с тяжелой золотой отделкой, помпезные черно-золотые люстры и прочие атрибуты богатства и процветания… Но мода не терпит стагнации, и когда на Новинском бульваре поднялись новые корпуса, начиненные не хуже, а может, и лучше, чем «Ритц» — и мраморные колонны, и мозаичные полы, и восьмиметровая, на несколько этажей, хрустальная люстра, и компетентный персонал, вымуштрованный на корейский манер спрашивать мнение гостя по любому поводу, включая вопрос — понравилась ли ему выставленная в номере вода, по цене коньяка в обычном арбатском гастрономе, — то общественное мнение решило, что «Лотте», безусловно, вышел на первое место.

В некоторых СМИ «Лотте»-отель позиционировали даже как «семизвездный», подобно дубайскому «Бурдж аль Араб», название которого наши соотечественники, регулярно там проживающие, запомнить и выговорить никак не могут, ибо деньги в этом сложном интеллектуальном процессе, увы, не помощники, а потому называют просто и без затей: «Парус» — тем более, что «Арабская башня» по форме действительно напоминает надутый попутным ветром носовой кливер фантастически огромной и столь же неправдоподобно успешной шхуны. Но и «Бурдж аль Араб», и «Атлантис» на Пальмовом острове, и подражающий роскошью дворцу эмира «Эмирейт пэлас» в Абу Даби, как бы они себя ни позиционировали и как бы их ни пиарили, оставались пятизвездными, поскольку это высшая оценка официальной классификации и все перечисленные отели занимают в ней высший сегмент. И «Лотте», конечно же, был пятизвездным, но со знаком «плюс» или модной в последнее время добавкой «премиум».

На девятом этаже ресторан высокой кухни «Изыск», где правит бал шеф-повар Гарнье, естественно — француз, обладатель трех мишленовских звезд и знаменитого «бретонского» носа кренделем. Общественное мнение считает, что это лучший французский ресторан в Москве. Что только здесь подают настоящий буйабес, каре ягненка, цыпленка «мон-моранси», фонбрюн, рататуй и прочие трюфели. Говорят, Гарнье — гений и колдун, последний из друидов. Ходят слухи, что только через голубя по-парижски, фаршированного фуагра и трюфелями им собственноручно, можно постичь загадочную галльскую душу…

Однако ни голубь, ни тем более галльская душа не интересовали шестерых мужчин, обосновавшихся сейчас в уютном кабинете на десять персон, у широкого окна, под которым далеко внизу катился сплошной многорядный автомобильный поток.

На столе — покрытая инеем бутылка в виде бивня: модная водка «Мамонт», и тарелки с изысканно выложенными легкими закусками. Зато лица — тяжелые, как ожившие булыжники, традиционные «портреты» обитателей криминальных московских окраин. Но сейчас они взяты в совершенно иное обрамление. Золоченые рамы этих портретов не снились былым королям Марьиной Рощи, герцогам Сходни или баронам Новогиреево. Тысячедолларовые костюмы, шелковые рубашки, золотые цепи в палец толщиной, на краю стола небрежно валяется брелок Porsche с одноименным автомобильным ключом и пейджером сигнализации.

Только один из посетителей одет предельно свойски, по-домашнему: в черный спортивный костюм «Фред Перри» и пляжные сланцы на босу ногу. Это — Толик Буржуй, хозяин центра столицы и прилегающих территорий. Недавно он купил самолет и теперь всячески подчеркивает свою простоту и отсутствие понтов. Он мог куда угодно прийти хоть в семейных трусах, ему все равно предложили бы лучшее место. На французскую кухню он плевал и ни буйабеса в ней не понимает, а из мишленовских «примочек» знает только шипованную резину, но этих знаний ему вполне хватает для хорошей жизни. А идея провести «стрелку» именно здесь пришла ему по одной-единственной, действительно простой причине: просто он живет неподалеку.

— Чё случилось, Буржуй? Чё за терка? — поинтересовался Сан Саныч, самый старший в компании — грузный, седой, с обвисшими щеками. Погоняло у него было Фома Московский. Он «держал» Чертаново и южные новостройки, причем несмотря на свои пятьдесят восемь силу не потерял и авторитет сохранил.

— Юбилей сегодня, праздновать будем, — усмехнулся Буржуй. У него большое овальное лицо и круглые розовые щеки. Когда-то такими на политических рисовали капиталистов в цилиндре и с сигарой. Может, и погоняло оттуда, из давних газет. А может, и нет.

В углу, под потолком, закреплена на кронштейне телевизионная камера местной службы безопасности, но она никого не волнует: здесь собрались не мелкие бакланы, не какая-то шелупень, которая от ментов прячется по занюханным притонам. Времена изменились — Буржуй и его компания нынче в уважухе, с большими начальниками дружбу водят и бабло делят, с артистами на короткой ноге, бандитами их никто не называет — только авторитетными бизнесменами, элитой общества. От этой «элиты» менты сами шарахаются. За редкими, правда, исключениями…

— Какой еще юбилей? Ты же декабрьский…

— Забыли, кореша…

Буржуй поднял рюмку на уровень расплющенного носа. Без улыбки лицо его напоминало передний торец несущегося на всех парах локомотива. Да и с улыбкой тоже.

— Память короткая. Указ тринадцать-шестнадцать забыли, по которому РУБОПы расформировали. А ведь жить нам го-о-ораздо легче стало! Вот за это и пьем.

Еще одна, установленная в карнизе шторки, миниатюрная камера фиксирует скупые и уверенные движения, ленивую речь. Неизвестно, кто эту камеру установил, неизвестно, кому понадобилось подслушивать и подсматривать за Буржуем и компанией. Но, видимо, этот неизвестный обладает немалой властью и возможностями: камера установлена профессионально, со стороны она кажется шляпкой винта, а ее стеклянный глаз не дает бликов. Такие «игрушки» не продаются на Мытищинском рынке и в магазинах сети «Спай»…

Все выпили, Саныч — последним.

— Да-а… «Шаболовские»[1] лютовали, хуже некуда! — задумчиво сказал он. — Помню, Банщика в 97-м на «Баррикадной» мордой в асфальт положили… Самого Банщика, да-а! Разделали, как борова на мясокомбинате, — и по этапу… Отморозки конченые!

Присутствующие закивали головами: что правда, то правда. Банщик считался когда-то одним из авторитетнейших московских «законников», а случай на «Баррикадной», положивший конец его воровскому счастью, стал событием эпическим, вроде всемирного потопа или Второй мировой войны.

— Он так больше и не поднялся с той поры, — заметил Снегирь, удельный князь Химкинский, большой любитель золотых цепей и прочей эффектной «рыжухи».

— Не поднялся, — подтвердил Саныч. — И не только он…

— РУБОП был хуже всех ментов, прокуроров и «конторских» вместе взятых! — зло процедил Пластилин, король Измайлово и Новогиреево. Когда-то он окончил цирковое училище, а погоняло свое словил за гибкость тела и подвижную мимику лица. Славился он тем, что умел снимать наручники, не расстегивая, даже если руки сковывали за спиной.

— Сколько они нам крови попортили, сколько ливера отбили! А скольких ребят постреляли или на всю жизнь законопатили! Спасибо, что разогнали этих беспредельщиков…

— Спасибо, — согласился Буржуй, почесывая мощную шею. — Никто не верил, что указ тринадцать-шестнадцать продавят, а его продавили. Бабла и времени ушло немало, это верно. Но бабло правит миром, и мы это понимаем. А на Шаболовке не понимали. Поэтому они в жопе, а мы — в ресторане.

Сотрапезники сдержанно рассмеялись. Они еще не знали, зачем Буржуй созвал их сюда, но явно не для того, чтобы выпить-закусить и зубы поскалить. Всем присутствующим было известно, что у Буржуя есть связи на самом верху, все помнили, что он загодя был в курсе о расформировании РУБОПов… Кстати, по этому поводу была устроена грандиозная пьянка в СК «Олимпийский» с девочками и шампанским, три ночи гудели, Шмайсер тогда свою новую «ауди» расхерачил по пьяни. И вот сейчас Буржуй снова заговорил про РУБОП — к чему бы это? Или есть новости с того берега?

— О, вспомнил! А у меня анекдот в тему! — встрял быстрый и скорострельный Шмайсер, лидер «очаковских». Он выглядел старше своих сорока двух, лицо будто покрыто сходящим загаром, глаза желтые: он маялся печенью, и каждый год ездил лечиться в Германию.

— Старый, еще тех времен — про рубоповца Козлова!

У Шмайсера всегда есть анекдот в тему, в этом его фишка. И в этом беда окружающих.

— Это где три брата-узбека? — поморщился Пластилин. Он был худой и очень гибкий: сковать руки за спиной — пролезет над наручниками, и вот они уже впереди, если в зубах кусок проволоки, то через минуту вообще освободится.

— Не-е!

— Про Иуду, что ли?

— Да не! Про Козлова, про рубоповца, говорю же!

— Это где он медведя поймал. Слышали, отсохни! — махнул рукой бритый наголо Переводчик — граф Строгинский и Тушинский.

— Сам отсохни! — набычился Шмайсер. — Ты слышал — другие, может, не слышали!

У него была еще одна слабость — дорогие спортивные машины, это он сегодня прибыл на «порше». Водитель из него был такой же, как и рассказчик анекдотов, поэтому машины он гробил с завидной регулярностью.

— Я тоже слышал. И все слышали. И ша на этом, — подвел черту Буржуй. С ним Шмайсер спорить не смел.

— Я вас по другой теме собрал…

Все притихли, подобрались. Скрытая камера бесстрастно фиксирует, как ходят желваки под кожей Переводчика, как блестят желтые глаза Шмайсера. И как тяжело, как угрюмо смотрит на них обоих Буржуй — он не любил пустых споров.

— Тиходонскую «мясню» помните?

— Еще бы!

Сотрапезники нервно зашевелились.

— Это мусорские прокладки. «Белая стрела», или как она у них называется… Всех серьезных воров зараз положили…

— А если за нас возьмутся? — то ли в шутку, то ли всерьез спросил Шмайсер. — Вдруг сюда зайдут с автоматами и тра-та-та-та…

Он изобразил стрельбу от живота веером и, не выдержав, расхохотался.

Шутка не понравилась.

— Тьфу-тьфу! — Фома Московский перекрестился. По моде новейшего времени все они стали глубоко верующими. — Не накликай беду!

— Чего смешного?! — поддержал Фому Буржуй. — Если зайдут, тебя тоже живым не оставят! Будешь мертвяком зубы скалить!

— Харэ, харэ, я пошутил, — пошел на попятный Шмайсер, и разговор вернулся в прежнее русло.

— Не о том речь, кто да как их положил, — повысил голос Буржуй. — Тут нам другое интересно…

Услышав про интерес, все замерли и насторожились.

— У меня недавно кореш один гостил из Тиходонска, Антон. Слыхали?

Трое из шести кивнули.

— Так вот, там у них безвластие. Смотрящим поставили Босого. Кто его знает?

— Ну, есть такой, — сказал Сан Саныч. — Старая гвардия. Откинулся недавно.

— Еще кто? — Буржуй оглядел остальных. Все молчали. Больше никто Босого не знал.

— Вот то-то, — удовлетворенно кивнул Буржуй. — Поэтому порядка там нет, каждый делает, что хочет, территорий не признают, гавкают друг на друга, грабят у своих. Такая, братва, у них на сегодня обстановка…

Буржуй собственноручно разлил водку по рюмкам.

— Тиходонск — богатый купеческий город, там всегда цеховики, деловики водились, всегда бабло делали. А сейчас там полный разброд. Каких-нибудь семеро химкинских гопников всех там к ногтю приберут и даже не вспотеют. Понимаете, к чему я?

— Химкинские нигде не потеют! — гордо заметил маленький, юркий Снегирь, который до сих пор сидел молча.

— Ты чего, Тиходонск под себя взять предлагаешь? — догадался Саныч, как самый поживший.

— В цвет, — благосклонно кивнул Буржуй. — Поставим туда своих, будем бабло качать. Я пробил цену вопроса. Там «Сельмаш», там ликеро-водка, донской табак, подшипники-х…ипники, вертолеты и хрен знает что еще. Не говоря уже о наркоте, оружии и прочем кавказском транзите. Миллионы долларов, только наклониться и поднять. Что скажете?

За столом воцарилось молчание. Беззвучно работала скрытая камера, накапливая гигабайты информации. Пластилин озабоченно перекривив физиономию так, что нос оказался слева, а рот справа, рассматривал невидимое пятно на своей рубашке, Шмайсер теребил в руках брелок от «порше», Переводчик с хмурым видом жевал карпаччо, Снегирь обменялся с Санычем многозначительными взглядами и уткнулся в окно.

— А кто наклоняться-то будет? — спросил, наконец, Шмайсер. Остальные тоже заинтересованно обратили мрачные взгляды к Буржую. Дело ясное: погонишь за бабками в Тиходонск, а здесь, в Москве, твой каравай захватят и обратно не пустят…

— Перспективного пошлем, растущего, — сказал Буржуй. — Вот Жору Каскета, например. Он молодой, а «корону» уже доверили…

Пластилин шумно, по-мальчишечьи, потянул носом, что слабо вязалось с его вальяжными манерами и солидным прикидом.

— Это который в Мытищах торговцев «пиковых»[2] порезал? — уточнил он.

— Да, «пиковых» Жора не любит, это верно, — сказал Буржуй. — Их никто не любит. А Жора — человек жесткий. Именно такой в Тиходонске и нужен.

— А чего он в воры полез, если зоны не нюхал? — спросил Шмайсер, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Это его дело, — возразил Саныч. — Сейчас время такое. Кто что хочет, то и делает.

— Да нормальный пацан, братва, не ссыте, — сказал Буржуй примирительно и в то же время нетерпеливо, потому что хозяин Нового Арбата не любил размазывать белую кашу по чистому столу. — В говне не валялся, чужих на х… посылает, со своими делится. У него своя бригада, парни крепкие, серьезные. Все будет в ниточку. Кто-то не верит?

Возражать никто не стал. Все верили. Или делали вид, что верят.

— Ну, вот и ладно.

Буржуй поднял рюмку.

— За расширение Московской кольцевой до Тиходонска!

После этих слов дверь кабинета открылась, как по вызову появился мсье Гарнье, который самолично обслуживал наиболее уважаемых гостей. Он был в крахмальном поварском колпаке, со своим знаменитым носом и накрытой блестящей мельхиоровой крышкой тарелкой в руках. За ним шли три официанта с такими же тарелками и блестящими крышками. Их появление было встречено одобрительным хмыканьем.

— Может, француза на Тиходонск поставим? — спросил Шмайсер и сам заржал. На этот раз его юмор понравился. Все засмеялись и принялись развивать шутку.

Скрытая камера продолжала работать, хотя «терка», по всем приметам, уже закончилась и начиналась обычная пьянка…

Судьба Василия Михайловича Ныркова, как и судьба любого милицейского начальника, напоминала прыгающий температурный график больного лихорадкой, либо зубчатую линию, отражающую результаты опроса барона Мюнхгаузена на детекторе лжи, либо просто профиль Большого Кавказского хребта: пик, провал, пик, провал, пик… Он дослужился до руководителя Тиходонского РУБОП, получил генерал-майора, а когда прежний губернатор Лыков снял бывшего начальника УВД Крамского, то поставил его исполнять обязанности. Но колесо истории со скрипом провернулось: Лыкова самого отправили в отставку, начальником УВД стал приехавший «варяг» Глазурин, а поскольку РУБОПы расформировали, то «исполняющего обязанности» задвинули в заместители по оперработе. И то временно, в ожидании, пока он достигнет возрастного потолка, до которого оставалось совсем немного.

И вот дождались: у Ныркова юбилей — 55 лет.

Вчера его торжественно поздравили, вручили грамоту и именной «ПМ». Сегодня в «Эсквайре» состоится банкет: а куда деваться — «зажать» такую дату неудобно, хотя, считай, это праздник со слезами на глазах. Все равно что отмечать годовщину свадьбы в день развода.

Лис при полном параде, даже ботинки уже обул, ходил взад-вперед по квартире, нетерпеливо поглядывая на дверь спальни.

— Я уже скоро! — крикнула оттуда Ребенок.

Он так редко бывает дома, что иногда не помнит, сколько у него комнат. Да и какое это имеет значение. Сейчас самое время сосчитать: раз, два… Три. Просторные, светлые. Когда-то считалось, что это хоромы. Но сейчас другие стандарты. Почти у всех руководителей его уровня — коттеджи. По два, три, пять миллионов долларов. И он мог бы, конечно, такой построить, но боялся: вдруг спросят — как оправдаться? Хотя эти, нынешние, ничего не опасаются. И недаром — действительно никто с них не спрашивает. Может, они больше него знают? Может, какая-то у них негласная установка есть? Типа сговора: своих не трогать: если лояльны к начальству, пусть что хотят, то творят? А ему не сообщили, потому что он всегда избегал круговой поруки… Может, у них и тайные знаки имеются, по которым они своих узнают? Особые слова, мимика, специальные рукопожатия… Как у масонов когда-то…

Да ладно, хрен с ним, с домом. Им с Катькой площадей хватает. Район отличный, даже купол нового храма прямо из окна виден. И комплекс двадцативосьмиэтажных высоток допоздна отражает солнце своими зеркальными стеклами так, что глаза слепит. Раньше это был Кировский сквер: памятник Кирову, за ним — вечно сухой фонтан, а дальше — ветхие, разваливающиеся домишки. Теперь сквер называется Покровским, вместо Кирова державно стоит императрица Елизавета, за ней красивый, будто игрушечный, Покровский храм и стройные голубые небоскребы.

Лет тридцать назад если бы кто-то предсказал такую метаморфозу, то сразу бы угодил в тюрьму или психушку. А может, это как-то связано? Киров — с бездействующим фонтаном и трущобами, а Елизавета Петровна — с храмом и элитными новостройками? Да нет, это все с новыми временами связано. Спроса нет, ответа нет, пиз…ть можно безнаказанно, огромные краденые деньги попадают в легальный оборот и вздувают цены до небес… В голубых высотках метр пыльных бетонных казематов вытягивает почти сто тысяч, на материнский капитал вполне можно купить полтора метра, чтобы еще ремонт сделать…

Лис тряхнул головой. В последнее время мысли то и дело самовольно заезжают куда не надо. При чем здесь экономика и политика? Он о жене думает, о Катюше… Квартира у них вполне приличная, мебель хорошая… Хотя она говорит, что книжные стеллажи уже вышли из моды. И обои в гостиной никто не клеит, для этого есть венецианская штукатурка. Но если ее послушать, то все нормальные люди живут в виллах на Канарах. Там ни стеллажей, ни обоев нет. Или на крайний случай — в Черногории. У однокурсницы Оксаны родители каждое лето ездят в Черногорию, собираются купить там летний домик. Выгодное вложение капитала, удобно, и вообще. Элегантная покупка, выразилась Ребенок.

Про Черногорию Лис знал только, что в начале 90-х, когда Балканы полыхали, черногорцы повели себя достойно. Во всяком случае, остались с сербами, не отделились, как другие. Вместе против босняков воевали, против натовцев. А потом доллары-марочки все-таки взяли свое, свинтили крышу… Кажется, сейчас Черногория в НАТО собирается вступать, заявки пишет. А может, уже вступила? Лис точно не знал. Но на фига, спрашивается, нужен этот летний домик?

— Фил, сумочку мою подай! В прихожей, на трюмо!

Он нашел сумочку, приоткрыл дверь. В проеме мелькнуло темно-красное кружевное белье и маленькая, почти детская, грудь.

— Эй, нельзя!

Ребенок схватила сумочку, захлопнула дверь. Красоту она наводит без посторонних глаз: вычитала где-то, что мужу это видеть не нужно.

Лис снова прошелся по коридору, остановился перед зеркалом. Одернул пиджак. Да и он тоже вполне еще ничего. Признаков живота не видно. Выправка присутствует. И даже костюм сидит неплохо. Претензий в плане своей внешности он не имел, даже не задумывался об этом. Как и всякий нормальный мужик. Стрижка под «ноль», правда, смотрится немного вызывающе…

Он провел рукой по голове — ото лба к темени. Под ладонью скрипнула колючая щетина.

Под «ноль» стригутся либо арестанты (и то не по своей воле), либо бандиты, либо люди с комплексами. А за Лисом никаких комплексов вроде бы не замечалось. Если только не считать, что он чудом остался жив после «крестобойни» и вся левая сторона головы у него после этого поседела. Ребенок потом как-то сказала, что он стал похож на Пьеро, тот тоже черно-белый пополам. Пьеро, насколько Лис понимал, — это клоун. А выглядеть клоуном он не хочет. Потому и стрижется налысо…

— Я готова!

Ребенок вышла из спальни, крутнулась перед ним, обдав тонким ароматом духов. Лис лишь тихо присвистнул. Он не помнил по имени ни одной из голливудских актрис, но точно знал, что рядом с его женой они смотрелись бы как горничные, в лучшем случае…

— Хочешь, чтобы Ныркова в день рождения приступ хватил? — проговорил он.

Ребенок рассмеялась.

— В пятьдесят пять на мужчин это находит только приступами?

— Что — «это»? — по профессиональной, а точнее, дурацкой привычке уточнил Лис.

Она покачала головой, не переставая смеяться.

— Лучше подай мне туфельки, Фил!

«Эсквайр» находился в парке, но зелень не приносила прохлады: августовское солнце палило во всю силу. Зато мощные кондиционеры хорошо охлаждали вытянутый зал, оформленный под английский клуб: чопорно и достойно. Столы выстроили почти на всю длину, во главе поставили массивные кожаные диваны, далее — стулья. Во главе сидел не юбиляр, а генерал Глазурин. Точнее, сейчас он стоял и произносил тост.

— Древняя молитва гласит: «Дай мне спокойствия, чтобы принять неизбежное, дай мне смелость, чтобы изменить то, что можно изменить. И дай мне мудрости, чтобы отличить одно от другого!»…

Новый начальник УВД считался философом и часто говорил загадками. Вот и сейчас все не поняли, что он сказал. Но виду не показали. После небольшой паузы кто-то крикнул: «Великолепные слова!» — и зааплодировал. Но Глазурин поднял руку, давая понять, что тост еще не закончен.

— …У нашего дорогого юбиляра, Василия… э-э… Михайловича, есть и спокойствие, и смелость, и мудрость! Так пожелаем ему, товарищи, крепкого здоровья, чтобы как можно дольше пользоваться этими благами, которые отпустила ему природа!

— И денег побольше! — крикнул с места зам по кадрам Левановский. Он считался циником и бравировал этим.

Смех, аплодисменты, крики «ура!». Кричали и аплодировали не юбиляру — кричали Глазурину. Генерал Нырков в тщательно отутюженном и жарком штатском костюме во время тостования застыл по стойке «смирно», локоть отставлен, рюмка на уровне груди. Он громко поблагодарил начальника, четко выпил и сел на место.

Лис переглянулся с Волошиным.

— Намек ясен, — кивнул Волошин. — Принять неизбежное, мудрость и все такое… Переаттестацию Жук не пройдет, вот увидишь, выпиз…т по возрасту, хотя могут продлевать до шестидесяти.

Жуком, а точнее Колорадским Жуком, Ныркова прозвали за его безупречно ухоженные черные, щеточкой, усы.

— Я не удивлюсь, если и мы не пройдем, — сказал Лис.

— А чего тут удивляться? Смена команды…

— Не знаю, кто на твое место метит, а в кресло Жука вон тот сядет. Вон, видишь, полкан икру мечет, старается? — Волошин показал вилкой на полковника Уфимцева, который приехал вместе с Глазуриным и ждал должности. Сейчас он, привстав с места, подкладывал генералу салат и улыбался во весь рот.

— А какого рожна Жук его пригласил сюда? — сказал Лис. — Уфимцев родственник ему, что ли? Или под пули ходили вместе? Шваль всякую собрал, понимаешь… А Вальку Литвинова не позвал, между прочим! Хотя двадцать лет вместе проработали! И Рывка с Панкратовым тоже. Так что сам виноват!

— Валька больше не мент, — заметил Волошин. — Он в банке служит, в безопасности. Рывок тоже куда-то в бизнес подался…

— Хрен там! Валька хоть на автобазе, хоть в столовке на раздаче работать будет, все равно он — мент! И ментом останется! — проговорил сквозь зубы Лис. — А Уфимцев этот… Он уже сейчас за бармена сойдет — вон как обслуживает начальство!

— Ты скажи спасибо, что нас пригласил. В общем-то, не по рангу. Особенно мне… Да еще с девушками…

— Спасибо. Но я, между прочим, с законной женой.

— Ну… Может, я тоже женюсь на Александре!

Высокая блондинка с непрокрашенными корнями волос скептически улыбнулась и толкнула Ребенка в бок.

— Слыхала? Будешь свидетелем!

Лис выпил, покрутил головой. И повторил:

— Новая команда. Закон жизни.

— Команда! — сказал Волошин. — Прихлебатели они, а не команда! Сгрудились вокруг этого Глазурина, как трутни вокруг матки!..

Лис рассмеялся. Сравнение было удачным. Представители так называемой «новой команды» сгруппировались в головной части стола, на диванах, рядом с Глазуриным, вели свои разговоры, смеялись своим шуткам, почтительно затихали, когда Глазурин снисходил до беседы с подчиненными. С остальными гостями они не перемешивались, на юбиляра внимания почти не обращали. Шестеро «варягов» — майоров и подполковников, с ними Левановский. Вот уж кто настоящий жук! Не потому, что чернявый. Каждый новый начальник начинает с обещания уволить «этого проходимца». А через полгода глядишь — лучшие друзья! Вот и сейчас успешно вливается в окружение Глазырина. А вслед за ним потянутся и другие из «старой команды»…

И новый начальник УВД Волин там с ними обретается. После давнего инцидента на День милиции он сделал вид, что произошло недоразумение, которое навсегда забыто. Тем более, ему удар в челюсть пошел на пользу: и в должности продвинулся, и полковника досрочно получил… Конечно, Филипп не мог настаивать на том, что все это явилось следствием его удара: бил он многих и, как правило, все они потом оказывались в тюрьме, во всяком случае, ни один не сделал блестящей милицейской карьеры! Вместе с тем, следовало признать, что Волин после этого удара не попал в тюрьму, то есть, вполне мог оказаться тем исключением, которое подтверждает общее правило. Как бы то ни было, но когда он превратился в прямого начальника Лиса, стало ясно — ничего не забыто! Когда равные подрались — одно дело, тем более, он сам дал повод по-пьянке… А когда один руководителем стал, а второй — подчиненным, тут-то обида и всколыхнулась: публичный нокдаун не забывается… К тому же начальник пьяным не бывает и все делает правильно, значит, он и повода никакого не давал: подумаешь, подержался за попку жены будущего подчиненного!

— А что? Думаешь, я эту аттестацию пройду? Или Гусар пройдет? — Волошин яростно отрывал недоотрезанный кусок дикой утки.

Глаза у него покраснели, лицо, наоборот, побледнело. Пиджак он снял, под мышками проступили пятна пота: кондиционеры постепенно сдавались. Майора развозило.

— Что скажешь, Лис? Или, думаешь, ты сам пройдешь ее? Хрен! Вот увидишь: поднимут статистику, отказные материалы, жалобы, раскопают какое-нибудь говно, и — от винта. В лучшем случае переведут во вневедомственную охрану. А Гнедина — на твое место! Или Назарова!

— Глушакова, вот кого, — подсказал Лис. — Капитаном команды…

Опера невесело заулыбались. Колю Гнедина в управлении звали ПепсиКоликом, иногда просто «Пепсиком», потому что он очень любил телевизионную рекламу и считал, что новое, прогрессивное поколение оперов — это «поколение пепси». Капитан Глушаков в сыскном деле не представлял собой ровно ничего, зато на почве любви к футболу знал весь город и уже успел сблизиться с некоторыми представителями «варягов». Он доставал им и их родственникам билеты в VIP-ложу, организовывал приглашения на выездные матчи и презентации с городским начальством, а это все воспринимают как некую «элитарность» и приближенность к «высшим сферам». Так что Глушаков уже набрал очки…

— Душно тут, пойдем, свежим воздухом подышим, — тихо сказала Ребенок.

Лис кивнул, поднялся вместе с ней. Катя старалась выглядеть компанейской милицейской женой, но у нее это плохо получалось. Потому что милицейские жены совсем другие. И в ментовской компании ей было скучно, Лис видел это. Они вышли на аллею — будто в баню шагнули. Прямо напротив находилась беседка и фонтан. Несколько толстых струй били в солнечное небо, водяную пыль относило на беседку, где обнималась молодая парочка.

— Какая-то давящая у вас атмосфера! — Ребенок подошла поближе к воде, протянула руки к прохладе. — Даже за выпивкой — все о работе и о работе, об одном и том же… А, Фил? Грустно все это, если честно…

Лис молчал.

— В прошлый раз было по-другому. Вы хотя бы веселились, танцевали, анекдоты рассказывали, и шутки были тогда какие-то… Понятные, что ли.

— Прошлый раз — это на Дне милиции? Когда пьяный Волин тебя за зад схватил? — поинтересовался Лис. — А я дал ему в морду? Конечно, весело было. Хочешь, повторю?

Ребенок поджала губы.

— Нет. Это было позже. Но вообще, в ваших компаниях скучно.

— Это моя работа, Катя, — Лис старался не заводиться. — Это мои коллеги, друзья. Это то, о чем я думаю, ради чего я живу, понимаешь?

— По-моему, вы давно уже не друзья, — сказала она, провожая взглядом ползущий вдали по улице переполненный троллейбус. — Ни у кого из вас нет друзей. Честно, Фил. Есть только противники и сторонники, больше никого. Но ведь это совсем не правильно… Вон, у Волошина не то что жены, даже девушки постоянной нет до сих пор. Таскает каждый раз новую. А ведь он уже такой старый!..

— Волошин на два года младше меня, между прочим, — сдержанно заметил Лис.

Она посмотрела на него и осеклась.

— Я не это имела в виду! Я хотела сказать… Все нормальные люди в этом возрасте уже при семье, при детях! Когда же они собираются…

— Значит, мы ненормальные?!

Она вздохнула, посмотрела вниз на свои легкие бордовые туфельки. Хлопнула дверь. На крыльцо вышли покурить два майора-«варяга» с раскрасневшимися от жары и спиртного лицами. Деловито скользнули взглядами по стройной фигуре Ребенка, наткнулись на жесткий взгляд Лиса и отвернулись. Лис их вообще не знал. Его вдруг зло взяло: в самом деле, какого черта Жук созвал на свой юбилей всю глазуринскую шоблу? Неужели тоже заискивает? Надеется на продление срока службы?

— Ты — нормальный, — попыталась успокоить его Ребенок. — У тебя хотя бы я есть…

— Ну и что с того? — сказал Лис. — Что с того, что ты сидишь рядом и скучаешь? Да, я старый мент, друзья мои — старые менты, на работе у меня все идет кувырком! А тебе скучно!

— Ты меня неправильно понял, Фил… Это не так!.. — пробормотала Ребенок.

Краснолицые майоры с интересом наблюдали за ними, обмениваясь вполголоса замечаниями.

— Что уставились? Есть вопросы? — крикнул Лис.

— Фил! — Ребенок схватила его за рукав. Лис стряхнул ее руку.

— Подходите ближе, мужики! А то плохо слышно, наверное! Я вам на пальцах все объясню!

Майоры переглянулись, быстро затушили окурки и скрылись в кафе. Видно, они были о нем наслышаны. Лис заметил, что Катя снова вцепилась в него и едва не плачет. А может, и плачет — вон, плечи дрожат. Что-то у нее нервы в последнее время шалят…

— Ладно, пошли обратно, — сказал он. — Неудобно…

В дверях наткнулись на Глазурина со свитой. Начальник ГУВД покидал торжество, его провожали не меньше пятнадцати человек, в том числе Волин и Уфимцев с Левановским. Процедуру прощания сопровождал слишком оживленный, неискренний гам. Генерал Нырков шел чуть в стороне, под руку с супругой. Маша была как в воду опущенная — видно, чувствовала, что скоро перестанет быть генеральской женой, превратившись в жену пенсионера.

— А вы все прохлаждаетесь, Коренев? — бросил Глазурин мимоходом.

— В смысле? — поднял бровь Лис.

— В зале жарко, вот и вышли прохладиться, — высокомерно усмехнулся генерал. — В таком смысле!

Полный, громоздкий, в легком летнем костюме, он как утес возвышался над своей челядью. Лис вспомнил слова о трутнях и матке и чуть не послал его. Но тут Глазурин опустил взгляд, увидел Катю и мгновенно изменился, превратившись из большого начальника в обычного справного мужика. Он широко улыбнулся, и с медвежьей грацией поцеловал ей руку.

— И, конечно, где Коренев, там самые симпатичные девушки! — Глазурин не отпускал ладонь Ребенка, похлопывал и поглаживал ее. — Ваша дочь, Филипп Михайлович?

Волин закусил губу и опустил глаза. Он лучше других знал, что может сейчас последовать.

— Это моя супруга Екатерина, — хриплым от бешенства голосом сказал Лис.

— Да? — Глазурин сразу отпустил Ребенка. — О, пардон, пардон…

Лис и Ребенок прошли в зал. Здесь как-то заметно опустело. Волошина окончательно развезло. Он сидел, опершись локтем о стол, и втолковывал Алевтине что-то о чеченских тейпах. Алевтина кивала и гадала «варягу»-подполковнику по руке.

— Вот это — линия судьбы. Все время идет вверх, видите? Это говорит о хорошем карьерном росте. А вот три падающие звездочки, на пересечении с линией характера, видите? Это — полковничье звание…

— Но ведь они же падают! — подполковник рассмеялся.

— Значит, будете полковником в отставке! — серьезно сказала Алевтина. Тот кисло скривился.

Лис налил Ребенку шампанского, себе водки. Он был словно оглушен. Кажется, еще ни одно торжество коллег не проходило в такой гнетущей обстановке.

Ни с кем не чокаясь, выпил.

В это время в зал шумно ввалились провожающие, принялись занимать места, придвигать тарелки, разливать водку.

— А почему тут нет веселья? — начальственно спросил Левановский. Он явно задавал тон. Значит, попал в струю и все идет хорошо. Хотя не факт, что и закончится хорошо.

— А ну, наливайте! Я скажу мой любимый тост: «Лучше пиз…ть и бояться, чем просить и унижаться!»

Все засмеялись шутке и выпили. Но кадровик не шутил: это действительно был его принцип.

Неискушенному человеку кажется, что в аду исправительных колоний варятся отпетые негодяи, которые навсегда сгинули из нормального человеческого мира и никогда в него не вернутся. На самом деле это не так. За колючей проволокой содержатся разные люди, в том числе и невинно осужденные, и мелкие злодеи, укравшие мешок комбикорма, пару гусей или поросенка, и отмороженные душегубы. И живут они по-разному, в зависимости от авторитета, духовитости, статьи приговора, которая здесь зачастую заменяет характеристику.

Иван Квасков прожил здесь четыре года неплохо. У него был свой закуток, «биндежка», что по меркам переполненной, лишающей возможности уединения зоны равнялось отдельному особняку на воле. Он качался в спортзале, обзавелся рельефными мышцами. Получил кликуху «Боцман», набрал вес, заматерел и уже не был похож на молоденького мальчика с невинными серыми глазами. Он превратился в рослого, атлетически сложенного красавца с дерзким взглядом и резкими манерами.

Залетел он сюда за святое дело: отомстил убийце собственного отца. Поэтому арестанты сразу приняли его с полным уважением и почетом. Когда он прибыл, смотрел за зоной Лебедь — представитель серьезной питерской братвы, неосмотрительно «засветившийся» в Тиходонске. Он сразу взял духовитого пацана в свою пристяжь, тем более, что хорошо знал Валета. Потом приблизил, возвысил над другими, долгими пустыми вечерами учил «понятиям» и тер «за жизнь». И за смерть, кстати, тоже. Иван несколько раз рассказывал, как он «мочил» Питона: как выследил, подстерег, как перестреливался и как всадил в гада целую обойму. Лебедь внимательно слушал, кивал, хлопал по плечу, иногда задавал уточняющие вопросы.

— А как ты его вычислил? А в блудную не попал? Может, про него пургу прогнали? — и сверлил пронзительным взглядом.

— Какую пургу?! — возмущался Иван. — У него волыну нашли, из которой отца застрелили!

— Ну да, ну да… Тогда другое дело… Только зачем он ее дома держал?

— Откуда я знаю… Может, еще нужна была…

— Да-а… В жизни всяко бывает.

Среднего роста, среднего телосложения, с гладким ухоженным лицом, Лебедь не походил на блатного. Если одеть в хороший костюмчик с крахмальной рубашкой и галстуком, то будет вылитый прокурор. Причем прокурор крутой, от такого пощады не жди. Иван никогда не спрашивал, за что он сидит, да и другие об этом не болтали. Но срок у него был тяжкий — пятнадцать лет. Хотя держался он так, будто вот-вот ждал освобождения. И точно: через год дело пересмотрели, и его освободили по чистой.

На прощанье Лебедь заставил Боцмана выучить свой телефон, обнял, похлопал по спине.

— Если припрет, звони! — глядя в сторону, сказал он. — Только лучше бы не приперло настолько!

Боцман так и не понял, что он хотел сказать.

При новом Смотрящем ему тоже жилось неплохо, а тут подошло время условно-досрочного, и хотя, по старым правилам, пользоваться УДО настоящему пацану западло, Иван на это глупое правило наплевал.

Освободившись, он зашел к матери, пообедал и отправился в речной порт, к Гарику. Тот ощерился в своей страшной бульдожьей улыбке, пожал руку, расспросил о том, как «топтал зону», и… попрощался. Правда, протянул напоследок сто долларов, но Боцман не взял.

Во дворе его обступили речпортовские пацаны: что да как…

Да никак!

Удивились, покрутили головами и разошлись — сразу у каждого нашлись какие-то дела.

Куда идти Ване Кваскову? Обратно в «речугу», доучиваться? Или наниматься матросом на сухогруз или танкер? Да нет, это осталось все в прошлой жизни.

Боцман ткнулся к Карпету, потом к Корейцу, но напрасно. При всем уважении к молодому Кваскову одна непонятка путала все дело: почему Гарик не взял сына бывшего бригадира? Ему по всем правилам — прямая дорога в речпортовские. А раз туда не берут, значит, есть какая-то причина. Потому лучше поопаситься…

Недели две Иван болтался, как известная субстанция в проруби, а потом пошел к Босому. Тот, как и все, встретил хорошо, но в отличие от других предложил работу: личным охранником, для начала — пятьсот баксов в месяц. Выбирать особо было не из чего, и он согласился.

Невиданная по жестокости расправа с Крестом и его подчиненными получила в профессиональных кругах наименование «крестобойня». Уголовное дело расследовал следственный комитет, розыскные мероприятия по линии обычного криминала проводил городской уголовный розыск, такую же работу вело управление ФСБ, отрабатывавшее версию терроризма.

На столе начальника УР подполковника Коренева лежали несколько дел, которым сейчас уделялось наибольшее внимание. Резонансное нападение на ювелирный магазин с двумя убитыми охранниками, похищение банкира Курочкина, налеты на квартиры богатых тиходонцев… Дело о «крестобойне» лежало в самом низу, но это не означало, что ему он уделял меньше времени: напротив — все мероприятия по нему Коренев курировал лично. Может, потому, что сам соприкоснулся с этим делом, а может, оттого, что оно было ему ближе как многолетнему борцу с организованной преступностью.

Когда РУБОПы расформировали, он получил достаточно престижную должность начальника угрозыска Тиходонска, при этом решающую роль сыграла поддержка бывшего губернатора Лыкова, которому он оказал определенную услугу (по крайней мере так считал сам губернатор). Теперь Лыков перебрался в Москву, и Лис остался без поддержки руководства. Впрочем, он всегда надеялся сам на себя, предпочитая двигаться по службе «за заслуги», а не «за услуги». В нынешние времена это была совершенно бесперспективная и однозначно проигрышная позиция, на что ему неоднократно указывали коллеги и даже непосредственное начальство: «Перестраиваться надо, Филипп, на современный лад! А то ты как тот последний из могикан…»

Сейчас Коренев изучал дело о нападении на ювелирный и удивлялся. Один охранник был вооружен травматическим оружием, второй — служебным «ИЖ-71», но они даже не извлекли стволы: разбойники изрешетили обоих картечью из обрезов. Вопрос: почему службу несли неподготовленные и недостаточно вооруженные сотрудники? Магазин ежемесячно платил частному охранному предприятию кругленькую сумму, а те присылали людей, которые заведомо не могли выполнить оплаченные функции! Руководство ЧОПа[3] пояснило, что занятия и тренировки с сотрудниками проводились регулярно, в подтверждение предъявило журналы с росписями, таблицы учебных стрельб и программу «Пресечение вооруженных нападений на охраняемые объекты». И получалось, что все свои задачи ЧОП выполнило и никаких претензий к нему предъявить нельзя. А в том, что магазин все-таки ограблен, виноваты сами сотрудники, но, поскольку они погибли, привлечь их к дисциплинарной или материальной ответственности невозможно. Круг замкнулся, все считалось правильным, обоснованным и логичным. Хотя «последний из могикан» видел, что в этой истории настоящими являются только уплаченные магазином деньги, украденные драгоценности на несколько миллионов да трупы охранников. Все остальное — липа! Но кроме него никто так не считал… Вот тебе и «современный лад».

Резко прозвонил телефон — не мобильный, а стационарный, служебный.

— Филипп Михайлович, с «гайцами» из Северного только что говорил! У них там нарушитель один по нашим розыскным спискам проходит… Кубасов Виталий Андреевич, 69-го года рождения. Что с ним делать будем?

Звонил капитан Глушаков, страстный футбольный болельщик и по совместительству (или скорее по недоразумению) начальник группы розыска.

— Что ты у меня спрашиваешь? Твоя линия, тебе и решать! — раздраженно бросил Лис.

И тут же вспомнил:

— Погоди, это который Кубасов? Свидетель по «крестобойне»? Конюх тот сбежавший?

— Он самый, Филипп Михайлович. — Глушаков обиженно прокашлялся. — Вы ж сами просили обо всех свидетелях по этому делу вас извещать…

— Другое дело… Где он сейчас, в Северном?

— Наверное. Они там ДТП оформляют и неповиновение. Его тормознуть хотели за превышение скорости, а он — по газам. По всему городу ловили, чуть до стрельбы не дошло…

— Погоди. Что значит — наверное? «Гайцы» тебе когда звонили?

— Да минут двадцать, полчаса… — нехотя признался Глушаков.

— Ты же сказал — только что!

Некоторое время капитан растерянно пыхтел и шуршал бумагами (газетой «Спорт-Экспресс», скорее всего). Лис переключил аппарат на громкую связь, встал из-за стола и стал надевать куртку.

— Так обед же, Филипп Михайлович! — загудел на весь кабинет Глушаков. — Я ж в отсутствии находился! Мне буквально только что передали, а я сразу — вам!..

Лис торопливо набросил на шею шарф, проверил карманы. Раньше, в царской России, люди ходили в «присутствие», в присутственные места: работали на госслужбе или обращались по какой-либо надобности. Теперь такие, как Глушаков, ходят в «отсутствие». Хотя нет, им даже ходить не надо. Они находятся там с утра и до вечера.

— Никого не посылай, я сам еду, — бросил он и нажал отбой.

Через четверть часа Лис был в Северном отделе ГАИ. В коридоре под дверью с вылинявшей табличкой сидели около десятка мужчин и молодая блондинка в белом костюме и белых дырчатых сапогах на высоченном каблуке — утренние нарушители.

— Который из вас Кубасов? — спросил Лис.

— Ну я… — нехотя поднялся лысоватый мужичок в висящей мешком рубахе навыпуск.

Лис сунул ему под нос удостоверение.

— Уголовный розыск. Пройдете со мной.

— А почему его без очереди? Чем мы хуже? — вопросила блондинка, сверкнув злыми зелеными глазами.

— Если хотите, будете следующей, — сухо ответил Лис.

Он вышел на улицу и направился к служебной парковке за зданием ГАИ, где оставил свой «БМВ». Кубасов покорно плелся следом. Лис усадил его на переднее пассажирское сиденье, сел рядом, захлопнул дверцы, включил климат-контроль. Посмотрел на беглого конюха: круглое татарское лицо, маленькие глазки, лоб с глубокими залысинами, длинная верхняя губа. На фото в сводке-ориентировке он казался немного полнее, солиднее. Видно, издержался в бегах.

— Кубасов Виталий Андреевич, 42 года, прописан по адресу: поселок Екатериновка, улица Советская, 26. Все верно?

— Да.

— Вам известно, почему вас объявили в розыск?

Кубасов нервно сглотнул.

— За что меня объявлять? — проговорил он тихо. — Чего я сделал?

— Вы являетесь свидетелем по делу о массовом убийстве в поселке Екатериновка. Ваши соседи показали, что вы работали конюхом у Калашникова Олега Васильевича, известного также под кличкой Крест. Было дело?

— Ну, работал… Я в лошадях-то понимаю, — пробормотал Кубасов. — Тут ничего такого нет… За это в розыск не объявляют…

— Приятно иметь дело с юридически грамотным человеком, — весело сказал Лис. — А почему сбежали, раз ничего такого?

Конюх молчал.

— Никому ни слова, исчезли, как сквозь землю провалились. Вот и сестра ваша беспокоилась, думала — может, убили вместе с Крестом и прочими, в розыск подала! Так что ищут вас не как обвиняемого, а как без вести пропавшего! Ясно?

— Ясно… — Кубасов запнулся. — Только я боялся.

— Чего боялись?

— Боялся, что убьют, — выдавил Кубасов с видимым усилием. — Где крутые разборки, там всех свидетелей опосля убирают… Чтоб не болтали, значит. Я в кино сто раз видел…

— В кино вас давно бы уже поймали и закопали! — Лис улыбнулся шире. — Прямо там, в Белореченске.

Кубасов вздрогнул, поежился.

— Откуда вы знаете, что я у племяша ховался?

На этот вопрос можно было даже не отвечать. Похоже, от страха конюх забыл, что на машине, на которой его задержали, были белореченские номера. Лис продолжал смотреть и улыбаться.

— Я ведь не потому, что виноват в чем-то, поймите… — бормотал обескураженный Кубасов. — Я ведь ничего такого… Просто попал под раздачу, вот и все…

— Прекрасно, — сказал Лис. — Тогда расскажите мне, что видели в тот вечер. Все по порядку.

— В смысле? — Кубасов нервно моргнул. — Я ничего не видел!..

Лис хмыкнул.

— Хватит му-му водить! Сам же сказал: боялся, что убьют как свидетеля! Значит, что-то видел?

Конюх наклонил голову и обхватил ее руками. При всем при том он не знал, да и не мог знать, насколько в данный момент близок к тому, чтобы его и в самом деле убили.

— Давай, колись! — наседал Лис. — Откуда я знаю — а вдруг ты сообщник убийц? Наводчик! Или украл у Креста драгоценности…

— Да вы что! — испугался конюх. — Вы никому не скажите такого… Я наоборот!.. Я лошадей его спасал, сам чуть не того… не погиб!

— Тогда смело и рассказывай!

Кубасов почесал щеку, покряхтел, повздыхал.

— Я как раз прибираться заканчивал после вечерней выгулки… — начал он. — Это суббота была, по субботам я Злодея и Пегаса с Моникой вывожу… Моника хромать начала, я ей того, бабки костяной мазью обтер и ветошью намотал, а то у ней артрит от холода кажный раз обостряется…

Лис ободряюще кивнул. Ему сто лет не сдалась лошадь Моника с ее артритом, но в таких случаях лучше не перебивать.

— Ну там, как обычно — попоны развесил, протер где надо, навоз, то-сё, лампочку в сбруйной заменил, в солярии тож… У Креста для лошадей даже солярий специальный был, во как! — Конюх с гордостью глянул на Лиса. — Во-от… Последнюю тачку с навозом вывез, там яма специальная огорожена… А назад возвращаюсь, вижу — огонь! Такие факелы — раз, два, как из огнемета! И сторожка горит, где охранники! Я было кричать, а потом заметил: фигуры какие-то бегут, они на фоне пламени выделялись… Ну, и я того, струхнул маленько…

Кубасов отер губы ладонью, опасливо посмотрел на Лиса.

— Кого-то конкретно разглядел? — спросил Лис. — Лица, рост, одежда? Что-то необычное?

— Не-е. Просто фигуры. Черные такие. Темно было, а у нас только главные ворота освещались, дорожка и крыльцо у дома…

— Хорошо, — кивнул Лис. — Дальше.

— Ну, а дальше я про лошадей вспомнил, конечно. Там метров тридцать от сторожки, ветрено было, а у меня сено как-никак… Вернулся, стою, соображаю. Злодей в деннике бьется, волнуется, я ему хлеба дал… И тут слышу, от главного дома звук такой, словно там уронили что-то большое. И сразу дымом потянуло, а еще окна все погасли, и весь свет вырубился. Только от горящей сторожки светло было… Но потом в доме тоже светиться стало, в окнах. Пожар там начался. И стекла стали вылетать. И тогда я услыхал, как стреляют, много выстрелов. Люди какие-то выпрыгивали оттуда, кто-то горел, катался по земле… А потом затихло. Потом ворота открыли, машины заехали. Четыре машины. Они встали недалеко от дома, но мне не видно было, потому что как раз за флигелем. Что-то грузили туда, кажись. А потом уехали. Я обождал еще для верности, облил водой из «керхера» крышу конюшни, чтоб искры не залетели… А потом побежал к Пучковым, ихний дом ближе всех…

— Зачем? — спросил Лис.

— Пожарную вызывать, — сказал Кубасов. — Только они уже вызвали, Пучковы. И милицию тож.

— А ты что?

— Пошел обратно. Там вся деревня собралась, кто дом тушить помогал, кто просто смотрел. Кто-то крикнул, что Креста убили… Калашникова то есть. Я тогда хлеб весь роздал лошадям, со Злодеем попрощался, с Моникой. И пошел оттудова. Дома вещички собрал, деньги взял. Дошел до вокзала, сел в автобус и уехал…

Лис увидел, как из здания ГАИ вышла блондинка в белом костюме в сопровождении милиционера, они направились к штрафной стоянке. Блондинка что-то возбужденно объясняла, размахивая руками, милиционер улыбался.

— Кто был в доме у Креста в тот вечер? — спросил Лис. — Что там вообще происходило?

— Гулянка какая-то была, — сказал Кубасов. — Я в эти дела не вникаю, нам, обслуге, любопытствовать запрещено… Но весь вечер подъезжали на «мерсах». На дворе за конюшней было полно машин, там гостевая стоянка. Говорят, потом, после всего, они так и остались стоять, никто за ними не пришел. Всех поубивало.

— Кого-нибудь из гостей видели? Сможете опознать?

— Нет.

Салон приятно охладился, пахло озером или даже морем. Кубасов смотрел в пол и теребил рукой штанину на колене. Потом неожиданно широко зевнул и оглянулся на Лиса.

— Да вы ж поймите… Они там у себя, в хозяйском дворце, пьют, гуляют, дела решают разные. А я кто? Я — конюх, мое дело навоз убирать и за лошадьми присматривать. Меня туда и не пустит никто. Как крепостных в барские дома не пускали…

Похоже, он не врал. Или врал, но очень искусно. Как артист. А артистом бывший конюх не был… Кем угодно, только не артистом. Может, он сбежал сразу, как только начался пожар. Может, даже успел стащить под шумок что-нибудь — лошадиную сбрую или ту же «керхеровскую» мойку. Но видеть никого он не видел, это правда. И здесь им обоим очень повезло.

Лис вздохнул, достал из перчаточного ящика бланк повестки, быстро заполнил и отдал Кубасову.

— Возвращайтесь в ГАИ, Виталий Андреевич. Завтра придете ко мне, оформим протокол допроса.

— Я могу идти? — Кубасов с удивлением посмотрел на него.

— Да. Только не пускайтесь больше в бега. Убивать вас никто не собирается, но вы проходите по делу как свидетель. А за уклонение от дачи показаний предусмотрена уголовная ответственность. Это куда реальней, чем киношные разборки.

— Во как! — Конюх внимательно рассмотрел повестку, аккуратно сложил ее и спрятал в карман. — И сколько дают?

Лицо его расслабилось, в глазах мелькнула улыбка.

— Мало не покажется! — в тон ему ответил Лис и отщелкнул блокиратор на дверце.

Конюх открыл дверь, перекинул ноги наружу, в зной. Задумался.

— Пашка Пучков тогда скутер со двора угнал, — сказал он, оборачиваясь. — Это еще до того, как пожарные приехали… «Хонда», кажись. Я сам видел. Это нужно будет говорить?

— А сколько ему лет, Пашке? — спросил Лис.

— Пятнадцать было… То есть шестнадцать уже.

— Ну и Бог с ним! Кресту скутер больше не нужен, а пацан хоть покатается, — сказал Лис. — Будем считать, что ваш Пашка спас имущество от огня.

— Точно! — Кубасов обрадованно закивал головой.

Но выходить по-прежнему не торопился.

— Что-то еще? — спросил Лис.

После сильного нервного напряжения, когда все тревоги оказываются позади, допрашиваемые иногда скатываются в приступы «навязчивой искренности». Чаще всего в такие моменты мелют полную чепуху, не имеющую отношения к делу. Но бывает и наоборот.

Лис завел двигатель, повторил:

— Что-то вспомнили, Виталий Андреевич?

— Да, — проговорил Кубасов. — Там кто-то живой еще оставался. Человек какой-то.

— Где? — Лис насторожился.

— В доме. Пожар уже горел вовсю, а эти, которые стреляли, уехали… Я боялся близко подходить, правое крыло все в огне было. Тихо так стало. А потом он на крыльцо вышел… Постоял-постоял. Что-то швырнул на землю. И пошел в сторону города.

Лис молчал, продолжая держать руку на ключе зажигания. У него вдруг испортилось настроение. Все пошло прахом. Вот так, в искреннем порыве, Кубасов своими руками копал себе могилу… Может, не только себе.

— Как он выглядел? — спросил Лис.

— Да никак… — Кубасов поежился под его колючим взглядом. — То есть… Ну, мужик, вроде, не баба. Не высокий, не низкий, обычного роста. Вот как вы… Или я. Ну, шатался немного. Как пьяный или типа того…

— Лицо разглядели? Волосы? Возраст? Одежда?

Конюх покачал головой.

— До него метров тридцать было. Вечер, темно, а за ним правое крыло горит… Он как тень стоял: тулово, ноги, голова. Больше ничего.

— Опознать его сможете?

Кубасов закусил губу. Видно, ему очень хотелось сказать «да». Чтобы хоть как-то угодить суровому начальнику «уголовки», который ни с того ни с сего вдруг стал сверлить его злыми колючими глазами… Но нутром бывший конюх чувствовал: врать нельзя. Этому человеку — нельзя. Опасно. Может произойти что-то страшное.

— Нет. Извините… Я не смогу его опознать, — проговорил Кубасов твердо.

Лис раздумывал еще секунду, потом сказал ему:

— Выходите. Увидимся завтра.

Конюх вышел, продолжая сомневаться. Лис захлопнул за ним дверцу, нервно газанул, проехал стоянку по диагонали и, вылетев на улицу, облегченно вздохнул.

Еще раз обошлось.

«Шатался, как пьяный…»

Еще бы, думал Лис, объезжая переулками пробки на Магистральном проспекте. В тот раз он не надеялся выжить. По всем раскладам он должен был быть обезглавлен, четвертован, сожжен заживо в огромном камине Креста, в лучшем случае — получить выстрел в голову. Но он остался жив. Погибли все участники воровского судилища и их пристяжь: семнадцать обугленных трупов в здании, шесть на улице. А он, Лис, вышел из горящего дома, живой и относительно здоровый. Только голова поседела. Верно, он еле держался тогда на ногах, а как попал домой, вообще почти не помнит…

Но это был он, Лис. Коренев Филипп Михайлович. Тот самый человек на крыльце горящей Крестовской усадьбы. Кубасов никогда не узнает, как ему повезло, что он тогда хоронился в своей конюшне и не рискнул подойти ближе. Везучий он мужик. Иначе гаишники узнали бы, что находящийся в розыске Кубасов В.В. снова сбежал. Вот так взял и сбежал прямо после беседы с начальником уголовного розыска. И в этот раз окончательно. Навсегда.

Лис подъехал к зданию городского УВД, вкатил машину на пустующее парковочное место у крыльца, где белой краской была выведена цифра «4», обозначающая его место в служебной иерархии: после начальника и замов. Забежал в кафешку через дорогу, попросил кофе и бутерброд с ветчиной. Позвонил Ребенку.

— Ты как?

— Как, как! Препода уже второй час дожидаюсь! — пожаловалась она. — Обещал к трем прийти, до сих пор даже позвонить не изволил!

Лису показалось, что фоном в телефонной трубке звучит чей-то приглушенный смех.

— Эй, ты в институте? — спросил он осторожно.

— Ты чего, Фил? А где ж еще? В «Аквариуме», что ли, с ним встречаться? Он же не пьет… И, кажется, не ест даже!

Смех. Явственный. Но на этот раз смеялась сама Ребенок.

— А что за препод? — спросил он.

— Да Сурков, Сурков! Фи-ил! Я тебе вчера весь вечер толковала, что Сурков будет у меня руководителем по диплому! Ты что, спал тогда? Ну ты даешь! Он единственный на кафедре профессор! Если я с ним не встречусь, мне хана, понимаешь? Дадут какого-нибудь молодого недоумка, будешь потом ревновать!

— А Сурков твой старый, значит? — Лис повеселел.

— Он — древни-ий! — пропела Ребенок. — Как древний римлянин!

— Хочешь, я его найду и приведу к тебе в наручниках, с руками за спиной?

Ребенок долго смеялась. Наверное, что-то было такое в этом Суркове, из-за чего поза с руками за спиной ему особенно подходила. Лис представил себе скрюченного старикана в сером костюме с дребезжащим желтым лицом, в очках с толстыми стеклами.

— Нет, Фил, спасибо! Ты ему еще сломаешь что-нибудь! Я лучше как-нибудь сама разберусь!

Допив кофе, Лис вернулся в управление. Он так и не вспомнил, что говорил накануне с Ребенком о каком-то Суркове. Ужинали дома пиццей, да. Он уснул за телевизором. А как была одета Ребенок? О чем они вообще говорили? Или молча ели и смотрели в экран? Он не помнил. Наверное, перегруженный информацией мозг автоматически удаляет всякие ненужные файлы. Это нормально? Или нет? Или у него «едет крыша»?

Нет, грех жаловаться. Все не так уж и плохо складывается, если задуматься… С Кубасовым вот устаканилось. И вообще. Если бы его просто уволили, как многих рубоповцев, или бросили на рядовую работу, было бы гораздо хуже… А сейчас он лично руководит раскрытием «крестобойни», имеет «право первой ночи» в допросе свидетелей, держит в руках все нити расследования и… Главное, что есть возможность завуалировать собственное участие в этом деле. Возможности эти не безграничны, тем более, что параллельно «крестобойней» занимается УФСБ, но все-таки! Он первым опросил всех свидетелей, включая прислугу Креста, его соседей и случайных прохожих. Пока что, к счастью, эти показания не противоречили его, Лиса, версии…

Он поднялся в свой кабинет, прослушал сообщения на автоответчике. Ничего срочного.

Вдруг почувствовал неприятный гнилостный запах. Слабый, но довольно отчетливый, даже принюхиваться не надо. Лис заглянул в мусорное ведро — чисто. Посмотрел в ящиках стола — может, забыл там пакет с бутербродами? Никаких пакетов, ничего. Лис озадаченно усмехнулся. Вот тебе задачка, гражданин начальник, школьный уровень. Решай!

Он обошел кабинет, морща тонкий хрящеватый нос. В самом деле, черт-те что. Мышь сдохла за плинтусом, обожравшись особо секретных документов?

Лис провел рукой по бритой голове, открыл окно, впуская жаркий воздух. Оперся руками о подоконник, посмотрел на улицу.

Все нормально, сказал он себе. Все просто отлично. Если бы дело о «крестобойне» вел кто-то другой, ситуация могла сложиться совсем иначе. Даже думать об этом не хочется… Возможно, он уже сидел бы в следственном изоляторе ФСБ и отвечал на вопросы о своей связи с бандой «Колдуна». Отвечать пришлось бы, никуда не денешься. Что бы он мог ответить? Лис не знал.

Да, это он устроил «крестобойню». Стравил две банды, получив в результате двадцать три трупа — такого побоища в Тиходонске не бывало со времен Великой Отечественной. Но он защищался. Ему ничего не оставалось делать. Крест припер его к стене, сделав страшную предъяву: руководство бандой «Колдуна», которая сковырнула воровской общак. Хуже не придумаешь. У Креста не было фактов, хотя он на все сто был уверен, что дело обстоит именно так, а не иначе… Что ж, а потом он получил и факты. Доказательства. В виде тех самых «колдунов», которые свалились как снег на голову и прикончили всех, кто присутствовал на судилище. Всех, кроме одного…

Стало жарко. Лис закрыл окно, принюхался. Позвонил по селекторной заму:

— Нестеренко, ты у нас ответственный по санобстановке в помещении?.. Как что?! Ты у меня в кабинете давно был? Так зайди и понюхай! Воняет, как в обезьяннике! Здесь кто-то вообще убирает хоть иногда?.. А?.. Вот ты ее и спроси, твою Марь Михайловну, пока я тебя самого не заставил прибираться!

Он снова обошел кабинет, открыл сейф, постоял перед ним. Из сейфа точно не воняло. Лис перебрал папки, достал розыскное дело Ивана Старова по кличке Север.

Из всего окружения Креста он единственный, кто ушел в тот вечер. Лис сам видел, как он выпрыгнул в окно во время атаки «колдунов». Возможно, Север выжил. Возможно, нет. Тело, во всяком случае, не было обнаружено. За полтора года, прошедших со времени «крестобойни», его статус так и не определился.

Розыскная карточка с фото. Копия сторожевого листка. Образцы почерка. Протоколы опроса родственников: мать, двоюродный брат-инвалид… Список лиц, с которыми Север общался последние несколько лет — большинство из них мертвы, кто-то сам находится в розыске, кто-то сидит (в тюрьму Север уж точно не побежит)… Здесь по нулям.

Неотработанными остались несколько девиц, о которых известны только имена или прозвища: Лена, Алиса, Барышня какая-то… Так, что еще. План поисковых мероприятий. Рейды по «малинам» в районе порта, в Богатяновке, вокзал, две квартиры на Магистральном, квартира на Нансена… И еще один адрес на улице Панфиловцев.

Лис проверил еще раз. Напротив всех адресов стоял его собственноручный росчерк «б/р» — без результата. А «Панфиловцев» он поручал Глушакову…

Черт, воняло конкретно! Почему-то именно рядом с его столом запах был особенно сильный. Пришло в голову, что эта вонь в управлении уголовного розыска есть признак загнивания всей Системы.

Лис швырнул ручку на стол. Взгляд его упал на журнальный столик в углу. Там в терракотовой вазе стоял букет роз. Благодарность потерпевшей, которой он вернул украденные ценности. Лис даже забыл, какого они были цвета. Бордовые, кажется. Цветы давно высохли и порыжели, под вазой на столике и на полу то и дело скапливались осыпавшиеся лепестки, которые исчезали после очередной уборки, но потом появлялись снова. Лис наклонился над вазой, понюхал. Точно. Похоже, воду ни разу не меняли, протухла. Он взял вазу, вышел в уборную, вылил воду в унитаз, цветы швырнул в ведро. Вазу оставил под раковиной и стал мыть руки.

Из кабинки послышался шум воды. Стукнула дверца, наружу вывалился Глушаков.

— Здравия желаю, товарищ подполковник!

Он растерянно помахал в воздухе руками, словно извиняясь за то, что не может поприветствовать начальство рукопожатием.

— Сегодня мы со «Спартаком» играем. Не хотите сходить? В VIP-ложу!

Лис отошел в сторону, включил сушилку.

— Потом зайдешь ко мне.

Через пару минут капитан Глушаков стоял перед его столом и озирался на распахнутое окно.

— Взгляни сюда, — Лис положил перед ним розыскной план, ткнул пальцем. — Панфиловцев, 37. Квартира Хохлова, бывшего подельника Севера. Что скажешь?

Глушаков взял листок, всмотрелся.

— Не знаю, Филипп Михайлович.

Руки у него влажные и красные, держит листок кончиками пальцев.

— Я Ежову давал поручение, он в курсе. Вызвать его?

— Если бы Ежов проверил этот адрес, я бы знал об этом, — сказал Лис. — И ты бы знал тоже. Так что можешь не дергаться. Почему твой Ежов до сих пор не поднял свою ж… и не проведал Хохлова, а? Почему хотя бы участкового не напряг?

Глушаков встал навытяжку.

— Не знаю, товарищ подполковник… Я выясню!.. Точнее… — Капитан набрал в грудь воздух. — Он сейчас занят в другой операции, товарищ подполковник! Он по Мнацакяну работает!

Лис поднял брови.

— Мнацакян? Шулер этот, миллионщик? Которого нахичеванские за долги ищут? — Он выругался. — Конечно, это куда интереснее, чем какой-то там Север! За Севера твоему Ежову процент не заплатят, зачем в таком случае потеть, спрашивается, а?! Невыгодно! Может, мне из своего кармана отстегнуть чего-нибудь, чтобы вы там шевелились немного?!

Глушаков опустил голову.

— Да вы что, товарищ подполковник!.. Мы что, беспредельщики?

«В самом деле, — подумал Лис. — Брать деньги с начальников они еще не научились…»

Он засунул руки в карманы, обошел Глушакова. На журнальном столике осталась кучка сухих листьев. Но запах ушел.

— Во сколько сегодня наши со «Спартаком» играют? — спросил он.

— В восемнадцать тридцать… — встрепенулся Глушаков. — А что?

— Отлично. Посвятите этот вечер работе. На завтрашней планерке жду ваш с Ежовым отчет по адресу на Панфиловцев. Можете идти.

Оставшись один, он на некоторое время застыл посреди кабинета. Потом достал из потайного отделения сейфа старый «сименовский» мобильник. Включил его, введя пин-код. Пролистал список вызовов, нашел нужный номер. Номер был обозначен именем «Samyi». «Самый» — это координатор банды Колдуна. Или просто Координатор. Второй из участников «крестобойни», кроме Севера, кто видел там Лиса и остался жив…

Большой палец лег на кнопку вызова, замер.

После «крестобойни» Координатор ни разу не ответил на его звонок. Первое время трубку просто не поднимали, а последние полгода автоответчик под назойливое пиликанье советовал ему проверить номер, поскольку данная комбинация в базе отсутствует…

Надежда на то, что Координатор ответит, равнялась нулю. И рисковать, делая вызов из собственного кабинета, тоже не стоило. Может, «фейсы» еще держат его на прицеле…

Лис убрал палец с кнопки. Подумал еще немного. Затем решительно выключил телефон и убрал его обратно в сейф.

Вполне возможно, что Координатор убит. Идеальный вариант. Но надеяться на это глупо. Лис видел его в деле — опытный боец, матерый волк. Такие редко погибают от случайной пули. Только если на них охотится другой волк, такой же опытный и матерый. А шансов здесь немного. О нем ничего не известно, кроме его функций и клички. Темная маска, связь через мобильный номер, зарегистрированный на несуществующую фамилию, полная конспирация. На месте бойни были обнаружены три неопознанных тела, скорее всего — «колдуны», но они мертвы и подсказки от них не дождешься. Хотя… Даже если бы и были живы, все равно. В банде никто друг друга не знал. Собирались в стаю по сигналу, выполняли задание, потом опять-таки по сигналу разбегались в разные стороны…

Да-а, задачка! Это тебе не вазу с тухлой водой найти!

Лис потер висок, стараясь унять поднимающуюся из глубин черепной коробки боль. Подвинул к себе список возможных контактов Севера. Прочел еще раз: Лена, Алиса, Барышня. Кажется, о них упоминал во время беседы двоюродный брат Севера, инвалид второй группы… Откуда он знает? И где их Север подцепил, интересно? Лена, Алиса, Барышня… Люди из группы Глушакова опрашивали речпортовских и вокзальных проституток, там полно Лен и есть несколько Алис. Ни одной Барышни, правда. И никто о такой даже не слышал.

Впрочем, а кто сказал, что Север будет якшаться с вокзальными проститутками?

Лис вздохнул. Кто сказал, кто сказал. Глушаков сказал!..

Он обвел красной гелевой ручкой имена проституток (Барышню даже подчеркнул двойной линией) и надписал рядом: «Проверить по другим источникам!»

Перед тем как войти в кабинет начальника Управления, Сочнев сделал глубокий вдох и мысленно перекрестился. Он не ожидал ничего хорошего от этого визита. За последние двадцать четыре месяца жизнь приучила его именно к такой реакции на любое проявление внимания со стороны начальства. Раз вспомнили, раз вызывают — значит, будут вставлять. Правда, вспоминали все реже и реже, вставляли, соответственно, тоже нечасто. И на том спасибо. Но что же произошло на этот раз?

— Разрешите войти, товарищ генерал?

Генерал Лизутин — каменная глыба за обширным столом буквой «Т» — посмотрел из-под сдвинутых к переносице бровей и невольно поморщился. Так, наверное, отцы смотрят на своих сыновей-придурков, зачатых в субботу после попойки.

— Входи, Сочнев.

Майор прошел к столу, вытянулся во фрунт. За спиной Лизутина висел простенький портрет Президента в скромной рамке. Чтобы не встречаться взглядом с генералом, Сочнев уставился на картонный лик главы государства. Такие висят во всех начальственных кабинетах страны как выражение непоколебимой любви и преданности Первому Лицу. Только куда деваются эти чувства, когда приходит новый Президент? Ведь если вспыхнули новая любовь и преданность, то старый портрет, по идее, тоже должен оставаться на своем месте. И в кабинетах должны быть целые картинные галереи! А вместо этого после смены Руководителя портреты предшественника безжалостно выбрасываются. Как же так? Интересно, как начальники это объясняют? Впрочем, их ведь никто не спрашивает. А если спросят, то это и будет экстремизм, с которым он, Сочнев, и призван в настоящее время бороться. Да и его собственные мысли тоже экстремизм чистейшей воды. Поэтому он выгнал из головы вредоносные мысли и принялся просто считать секунды, как при прыжке с парашютом: двадцать один, двадцать два, двадцать три…

На пятой секунде Лизутин бросил:

— Чем сейчас занимаешься?

— «Дойкин и компания», товарищ генерал. И дело Пальчухина.

— Это который на площади куплеты поет?

— Так точно, товарищ генерал.

Даже во взгляде Президента что-то изменилось. К сотрудникам отдела по борьбе с политическим экстремизмом в Управлении относились снисходительно. Считалось, что здесь оказываются те, кто не смог бороться с терроризмом, политическим бандитизмом и шпионажем. Именно здесь трудился последние два года майор Сочнев, разрабатывая и допрашивая полусумасшедших личностей вроде того же Пальчухина, который расхаживает круглый год в зеленом сомбреро и прилюдно поет матерные частушки про российское руководство и городское начальство.

— Да-а… — Лизутин озадаченно поскреб подбородок. — Обижен небось?

— Я не жалуюсь, товарищ генерал, — сказал Сочнев. — Любая работа в Управлении необходима и почетна.

— Это правильно, — согласился Лизутин. — Сам нарвался. Спасибо скажи, что в отставку не отправили и в звании не понизили… Это ж подумать только — подняли на уши весь оперсостав, задействовали техники на полмиллиарда… Город оставили без связи! И все это затем, чтобы над нами посмеялись, как над сопливыми мальчишками…

Генерал побагровел и вполголоса выругался.

— Так что спасибо еще скажи, Сочнев!

Майор перестал рассматривать Президента и посмотрел на носки своих ботинок.

— Вы правы, товарищ генерал.

Говорить спасибо он не стал. Все было сказано тогда, когда после провала операции по задержанию банды Колдуна ему реально светило увольнение в связи со служебным несоответствием и нищая майорская пенсия. Для Сочнева это были тяжелые дни. Журналисты уцепились за тот случай с 15-минутным отключением сотовой связи в городе, стали копать, в результате история приобрела широкую и скандальную огласку. «Вазелин для ФСБ» — как вам название статьи? Впору удавиться. Были бесконечные разборы полетов и вызовы на ковер, точнее — на ковры, на бесчисленные ковры, и хитрые персидские узоры до сих пор снятся Сочневу в ночных кошмарах.

Во время одной из головомоек, на которой присутствовало некое лицо из Центрального аппарата, именно это лицо обронило загадочную фразу: «Я бы на вашем месте не спешил с выводами. Я вот в Сибири работал, там охотники лайку годами на медведя готовят, правильную злость у нее воспитывают. Чтобы знала, куда вцепиться, и чтобы потом не отпускала, даже когда кроме башки ничего от нее не останется… Это годы и годы, да и не любая собака подойдет. А у вас готовый продукт, можно сказать…»

Что здесь имелось в виду, Сочнев так и не понял. Но эта головомойка оказалась последней. А вместо отставки или понижения в звании его просто перевели на «Колыму», где тоже не сахар и работать приходится от темна до темна, хотя ни толку, ни удовлетворения от этой работы никакого. Но зато он остался в Управлении. И готов был тогда ноги целовать Лизутину и иже с ним. Ноги целовать ему не дали, униженные рассыпания в благодарностях слушали рассеянно, вполуха, давая понять, что надоел, утомил, пошел вон, дурак.

Так что сейчас Сочнев мог не повторяться с полным на то основанием.

— Ладно, — буркнул генерал, побарабанив пальцами по столу. — Что было, то прошло. Сейчас такое дело. Слушай меня внимательно, Сочнев…

Майор застыл и превратился в слух. Дело. Его позвали для дела, а не для головомойки.

— Про «крестобойню» ты в курсе, конечно?

— Так точно, товарищ генерал! Массовое убийство в поселке Екатериновка…

— Да, — оборвал его Лизутин. — И Бобрин его ведет. Так вот, в Воронеже всплыл некто Уваров со стволом по этому делу. Очень важный ствол, от него всю «крестобойню» раскрутить можно. Но Бобрину сейчас некогда, он и так зашивается. Так что придаешься ему в помощь для оперативного сопровождения расследования. Слетаешь в Воронеж. Сработать надо чисто. Тебе понятно?

У майора радостно подпрыгнуло сердце: неужели прощен?

— Так точно, товарищ генерал!

— Ну, а если опять получится анекдот про вазелин… Ты сам прекрасно понимаешь.

Сочнев понимал. Это его последний шанс, в котором нет места ошибке, даже малейшей. Тогда уж в самом деле только в петлю…

— Сработаю чисто, — проговорил он осипшим от волнения голосом. — Даю слово офицера.

На следующий день Сочнев был в Воронеже. Город встретил его теплым дождем, влажной духотой и автомобильными пробками по всему центру, из-за которых он почти час добирался до улицы Володарского, где расположен УФСБ по Воронежской области. Но майор был в прекрасном расположении духа. В голове пели боевые трубы, руки чесались по большой настоящей работе. Он готов был проходить сквозь стены и сворачивать горы. А если надо, то и шеи, и головы, и все, что придется.

Еще из Тиходонска он созвонился со следователем, ведущим дело Уварова, и тот дожидался его сейчас в своем кабинете, несмотря на позднее время. Следак оказался молодым парнем, похожим на скворца, и фамилия у него была соответствующая — Скворухин. Для сближения Сочнев одарил его бутылкой «Горькой Донской», а затем быстро взял в оборот. Бутылка, по большому счету, была лишней: хотя в общественном мнении аббревиатура ФСБ утратила непререкаемый авторитет своей предшественницы КГБ, в правоохранительных органах сохранилось уважение к «Конторе». Но пустяковый сувенир, а на самом деле — знак уважения и внимания, располагает человека уже не в служебном плане, а в личном. Такое никогда лишним не бывает.

Зонт Сочнева не успел обсохнуть, а он уже изучил материалы дела и готов был действовать дальше.

— Где сейчас Уваров? Поедем, я его допрошу!

— В «скорой», в экстренной хирургии… — Следак посмотрел на Сочнева и добавил: — Так там все равно уже отбой, товарищ майор.

— Ничего, время детское! — улыбнулся Сочнев. — Сомневаюсь, чтобы Уваров закрывал глазки точно по расписанию. У него ведь отдельная палата?

— Да. Но…

— Все, заметано, коллега. Учти: внезапность — первый залог успеха. Противник тебя не ждет, он расслаблен, а ты — тут как тут!

Сочнев дружески подмигнул.

— Заодно посмотришь, как профессионал работает, наберешься опыта. Бесплатный мастер-класс. Поехали!

Бесплатного мастер-класса не получилось. Уварову только что сделали операцию на левом колене, даже с каталки не успели переложить. Он спал мертвецким сном, распнутый на растяжках, и походил на угодившую в паутину муху, которую заботливо укутали в кокон и оставили мариноваться, пока паук не проголодается… А он уже проголодался — и еще как! Думая об этом, Сочнев почувствовал приступ настоящего голода, даже под ложечкой засосало. Он стал вспоминать, когда ел последний раз, но ничего не вспомнил. Наверное, утром, перед работой.

— Может, в ресторане посидим часок-другой? — предложил он Скворухину. — Там, глядишь, и клиент наш очнется.

— Нет, спасибо! — торопливо замотал головой следак. — Мне домой пора. Жена уже раза три звонила, вся на нервах. Может, в другой раз…

— Как хочешь, — не стал спорить Сочнев.

Перед тем как уйти, он переговорил с сестрой. Выяснилось, что Уваров просил уколоть морфин, хотя наркотик ему не положен, поэтому ему дают какие-то простые обезболивающие — типа анальгина. Точное название Сочнев не запомнил, да в этом и не было нужды.

В ресторан он все-таки не пошел, поскольку праздновать пока было нечего, а сглазить можно запросто. По дороге в гостиницу зашел в «ночник», купил колбасу, блок «Мальборо», хлеб и пиво. Перекусил в номере, посмотрел телевизор. Долго не мог уснуть. Позвонил на пост в больницу, там сказали, что Уваров еще не приходил в себя. Сочнев лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как бьется жилка на виске. Даже попробовал нащупать ее пальцем — она была мягкой, как гусеница, и отчетливо пульсировала в такт биению сердца.

«Успокойся, — сказал себе Сочнев. — Успокойся».

Он проанализировал полученную информацию.

…1 августа около полудня сотрудники Заводского ГИБДД г. Воронежа обратили внимание на автомобиль «рено», который на высокой скорости двигался по улице Земледельческой в сторону центра. На сигнал остановиться водитель не отреагировал и только увеличил скорость. Патруль начал преследование. В районе пересечения улиц Давыдова и Пестеля «рено» врезался в припаркованный у обочины грузовик, потерял управление и перевернулся. Когда инспекторы приблизились к машине, оттуда раздались выстрелы. Один из патрульных был ранен в грудь. Его товарищ вызвал подкрепление, через некоторое время прибыла бригада ОМОН, которая провела задержание преступников. Водитель машины, 31-летний Леонид Румас, оказал сопротивление, пытался бежать и был убит на месте сотрудниками милиции. Его пассажир, 29-летний Евгений Уваров, получил переломы правой руки и левой ноги во время аварии машины. Помещен в отделение экстренной хирургии БСМП. В машине, на которой передвигались преступники, во время осмотра обнаружены пистолет «ПМ», автомат «АКМС» с комплектом боеприпасов, ручная граната. В кармане Уварова найден пластиковый конверт с героином. Машина находится в розыске по угону с апреля прошлого года, госномера перебиты…

Вот такая, собственно, присказка. А сказка — впереди. Сочнев был уверен, сказка получится, что надо. Баллистическая экспертиза выявила, что следы ударного механизма на гильзах «АКМС» и следы нарезов на пулях совпадают со следами на образцах, изъятых на месте «крестобойни» и включенных в федеральную базу. Не было ни малейших сомнений, что именно этот «калаш» оставил в Екатериновке несколько трупов, в том числе известных в криминальных кругах авторитетов Крота и Зеваки. Совпадения исключались. На обоих стволах имелись «пальчики» Уварова и Румаса. Сочнев ни секунды не сомневался, что они были членами банды Колдуна, оставалось только припереть их к стенке… Точнее, не их, а его — Уварова. Переломанного, оглушенного и обреченного. Что ж, тем хуже для него. Делать скидку на состояние противника майор не собирался. Даже напротив.

…Сочнев проснулся в семь, бодрый и отдохнувший, хотя и не помнил, как и когда в конце концов уснул. Позвонил в «скорую» и тут же выехал. Уваров уже пришел в себя. Он лежал на растяжке, нога и рука в гипсе, свободная рука наручником прикована к кровати, кряхтел и матерился. Изрезанное осколками стекла и автомобильного пластика лицо было замотано бинтами, свободными оставались только рот и налитые кровью глаза.

— Б…, а ты кто еще такой на мою голову? — пробурчал Уваров. — Зае…ли!!

— Кто тут кого зае…л, еще вопрос, — сказал Сочнев и показал сидящему у двери милиционеру с автоматом свое удостоверение. — Я вчера вечером со Скворухиным заходил, если помните. Мне надо допросить этого кекса.

— А чего, допрашивайте, — конвоир равнодушно пожал плечами.

— Хорошо. А вы можете пока покурить и расслабиться. Он никуда не денется, не волнуйтесь.

Сочнев протянул автоматчику пачку «Мальборо», тот молча взял и вышел в коридор. Сочнев встал над койкой Уварова, оттянул в сторону бинт, посмотрел на покрытое царапинами лицо, бросил взгляд на локтевые изгибы рук.

— Убери грабли, гнида! — процедил Уваров. — Чего надо тявкай и проваливай нах!

Сочнев улыбнулся.

— Колешься? — он кивнул на его руки.

— Да пошел ты!.. Эй, охрана! — заорал Уваров.

— Никто не придет, — сказал Сочнев. — Хотя скоро ты будешь орать совсем по-другому, Уваров. Гораздо громче. И все равно — никто. Не. Придет, — произнес он раздельно. — Скоро захочешь дозу, а придется радоваться анальгину.

— Б…дь! Охрана! Уберите этого гада! — голосил Уваров, дергаясь и звеня наручниками.

— Ладно, я уйду, — неожиданно легко согласился Сочнев и даже сделал шаг к двери. — Только повторяю, обезболивающее тебе вводить никто не станет. Даже сраный диклофенак. Скормят пару таблеток аспирина и до свиданья. А тебя, я вижу, уже сейчас ломает. Так что…

Уваров засопел.

— А тебе что надо? — хрипло произнес он. — И чего ты можешь?

— Я все могу, — скромно признался Сочнев. — Будет морфин, кодеин, чего хочешь. Все легально, симпатичная сестричка со стерильным шприцем и все такое… А надо мне немного. — Он сделал паузу. — Мне надо засадить одного мента.

— Гонишь! — сказал Уваров уверенно. — Очередная ваша штучка-дрючка с подвывертом! Мента засадить — ага!

— Штучка-дрючка была, когда этот мент вашей бандой по телефону руководил, а вы бегали, как цуцики, выполняли его приказы.

По жестяным карнизам забарабанил дождь. Настойчивый, почти тропический ливень. Сочнев подошел к окну, посмотрел на мокрую насквозь улицу. Выходить туда не хотелось. Хотя его фигурант побежал бы с превеликой радостью.

— Какой еще бандой? — отозвался Уваров, изображая голосом недоумение. — Я нигде не состою, оружие не мое, а того парня, что за рулем сидел. Я даже, как звать его, не знаю. Стоял, голосовал на проспекте, он меня подвез, а потом…

— Не надо, — оборвал его Сочнев. — Там твои «пальчики». На обоих стволах.

— Он меня попросил кейс его найти, вот я и лапал рукой где ни попадя! — быстро проговорил Уваров. — Там же ни хера не поймешь — тряпки какие-то, железки!

— Ты даже патроны в рожке облапать успел! — усмехнулся Сочнев.

— Так это…

— Не строй целку, Уваров! — прикрикнул майор. — Я перед тобой колоду разложил, ты выбирай. Или будешь здесь гнить и гореть без дозы, как в аду… А если даже не сгоришь, на ноги встанешь — двадцать пять лет тебя ждет как минимум, и все эти двадцать пять лет мусорня, или кто там у них на подхвате, они тебя на ремешки кромсать будет. Медленно и больно. Тот патрульный, которого вы ранили, — он через две стенки в реанимации дуба дает, не знал?

Сочнев уверенно импровизировал, даже сам удивлялся.

— А хочешь — пойдешь по моему делу, чистый и красивый, ни в какие подлянки влезать не надо, поскольку мента сдаешь. Будешь в приличной больничке отлеживаться, по утрам чистой медицинской «марфой» колоться…

Он подошел вплотную к койке, навис над Уваровым.

— Колоться хочешь? А?.. Будешь колоться, я спрашиваю?

— В каком смысле?

— Да во всех, дурило!

Уваров беззвучно шевелил ртом, размышляя над предложением борзого опера. Наконец выдавил:

— Давай, коли, твой верх…

Сочнев усмехнулся с видом победителя.

— Так колись, давай!

Единственной соседкой Сочнева по купе оказалась миниатюрная и симпатичная ветврач по имени Надя, которую он воспринял как подарок себе за хорошо выполненную работу. Сперва, как водится, вагон-ресторан, потом уютный свет надкроватной лампы и бутылка красного «Пино-Нуар». И несколько леденящих душу историй из жизни спецслужб, о принадлежности к которым Сочнев прямо не заявлял (как-никак бывалый спец), но намекал тонко и элегантно. С ветврачами до этого Сочнев никогда не спал, на миниатюрных девушек ему тоже не везло (супруга начала полнеть в первый же год совместной жизни и останавливаться, похоже, не думала) — в общем и целом получилось остренько и с огоньком. Именно что подарок, по-другому не скажешь. Заслуженный, разумеется…

В Тиходонск поезд прибыл рано утром. Сочнев успел заскочить домой, принять душ и даже проводить детей в школу. По дороге в Управление он вспомнил, что в районе Береговой сейчас строится шикарная ведомственная шестнадцатиэтажка со стометровыми квартирами — уже пятый этаж подняли вроде как… Очень было бы кстати. Все опера, кто вместе с ним в 2001-м пришли на службу, все уже при квартирах, один он только… А ведь Софочке уже десять, пора их с Пашкой по разным комнатам расселять… Ничего, ничего, сейчас такая движуха начнется, что только держись. Это вам не доцента очкастого поймать на взятке, не протокол составить на дурачка Пальчухина… «Начальник угрозыска в течение семи лет возглавлял вооруженную банду»… Или сколько там лет? Восемь?.. Серпом по яйцам, Коренев, серпом. И вазелин тебе не поможет…

К начальнику Управления он явился в приподнятом настроении.

— Вижу, Сочнев, недаром съездил, как начищенный самовар сияешь! — пророкотал тот. — Накопал компромата тонн пару небось?

— Кое-что есть, товарищ генерал.

Сочнев выложил на стол папку с протоколами, вкратце доложил о результатах поездки. Генерал внимательно его выслушал, отбивая ритм шариковой ручкой по столу.

— Та-ак… — протянул он, когда Сочнев замолчал. — Так, может, Уваров и есть тот самый Косарь?.. Ну, которого ты собирался брать тогда, на Нахаловке?

— Уваров был в другой пятерке. — Сочнев склонил голову. — Его кличка — Вареник.

— Хохол, что ли? — проявил проницательность Лизутин. — Нацик?

— Да нет вроде…

Майор по привычке глянул на стену за генеральской спиной. Господин Президент требовательно и в то же время ободряюще смотрел на него: Сочнев, вперед!

— Значит, ствол признал, участие в банде Колдуна не отрицает… — сказал Лизутин. — Это хорошо… Плюс к тому, Уваров твой говорит, что в день «крестобойни» Колдун находился в доме у Креста. — Он поднял глаза на Сочнева. — Верно?

— Абсолютно верно, товарищ генерал.

— А он сам-то его видел, Колдуна?

— Возможно. Хотя он не совсем уверен… — Сочнев прокашлялся. — Рядом с Колдуном были двое: Тунгус и Координатор. Тунгус добивал раненых, увидел мужика с какой-то тряпкой в руке, спросил, что с ним делать. Координатор на мужика глянул и велел оставить, пусть идет куда хочет… У них с самого начала была установка, товарищ генерал: валить всех, кроме человека с белым платком. Установку давал сам Колдун. Значит, он и был этим человеком.

— Красиво, — сказал генерал. — Только что он там делал, у Креста-то?

— Надо выяснять. Скорей всего, это и был тот мент, Коренев…

Уловив злорадные нотки, генерал неодобрительно посмотрел на своего подчиненного. Такое впечатление, что говорил он не о коллеге из силовых структур, а о каком-то вражеском лазутчике, о бандите, по сравнению с которым Крест и прочие кажутся невинными агнцами. Впрочем, он еще тогда был уверен, что Коренев — оборотень… Только все это оказалось пустыми словами. А Сочнев получил тюбик с вазелином, пачку презервативов и позор на весь город. Вот и затаил злобу. Только насколько обоснованно это обвинение?

— Так… Видели Тунгус, значит, и Координатор… — повторил Лизутин, скривив рот. — Кто они? Где находятся? Опознать Колдуна смогут?

Сочнев вздохнул.

— С этим есть проблемы, товарищ генерал. Про Тунгуса Уваров почти ничего не знает, пятерка распалась, да и вся банда тоже. Клялся, что ни имени, ни фамилии, даже лица его толком не видел, потому что встречались на операции, там все в масках. Думаю, он говорит правду.

— А Координатор?

— Еще более загадочная личность. Уваров говорит, что явно не из «братков» — командует четко, словечки проскакивают всякие характерные для армии… Ни разу не трусил в сложных ситуациях, хорошо разбирается в оружии, носит командирские часы. Короче, вылитый офицер спецназа или типа того. Правда, немолодой уже, так что скорей — отставник. Больше на него ничего нет. Тоже появлялся только на операции и тоже в маске.

— Последняя операция была когда? — буркнул Лизутин.

— Похоже, «Крестобойня» и была последней, товарищ генерал. После нее все прекратилось, как отрезало. Колдун больше не объявлялся.

Генерал подвигал бровями, откинул на спинку кресла квадратное тело и развел руками.

— Ну, и что теперь делать, Сочнев? Уваров твой не совсем уверен, Тунгус с этим Координатором неизвестно где… Какой нам в этом толк?

— Я думаю, товарищ генерал… — осторожно начал Сочнев. — Я думаю, что Уваров при желании сможет восстановить в памяти некоторые моменты «крестобойни». Возможно, и лицо мужчины с белым платком…

— Что ты мне намеками говоришь, Сочнев! Он видел его или нет?

Сочнев поколебался секунду, кивнул.

— Да, видел.

— Карточку Коренева показывал ему?

— Так точно.

— И?..

У Сочнева не было времени на раздумья. Он все решил еще вчера. На самом деле Вареник в глаза не видел мужика с белой тряпкой, он даже внутрь здания не входил, поскольку его пятерка занималась зачисткой двора. Но за дозу морфина, Сочнев был уверен, тот даст любые показания…

Поэтому майор твердо сказал:

— Да. Он его узнал, товарищ генерал. Только теперь надо официальное опознание оформить. Три фотографии, заверенные печатями, понятые, ну, как там по УПК…

Колотуха прочел над входом неоновую надпись «Старый Арбат», пнул ногой дверь и вошел первым. Где-то над головой мелодично звякнул колокольчик. Небольшой зал на десять столиков сверкал алюминием и полированным деревом, в стеклянном полу тлели и помаргивали сине-розовые огоньки. Из-под потолка сильно дуло холодом. «Шикарный кабак», — отметил он про себя. Только посетителей нет. У барной стойки пригорюнились два лоха с бейджиками на груди. Это явно не посетители. Обслуга. Или охрана.

— Не очкуйте, начальники. Все будет нормально, — сказал им Колотуха вместо приветствия.

Он подал знак Болику и Лёлику, чтобы оставались стоять у входа, а сам вразвалку подошел к стойке и взгромоздился на высокий табурет.

Это был его первый самостоятельный выход контролером, здесь очень важно с самого начала дать понять, кто тут главный. Пока что все получалось лучше некуда.

Лохи посмотрели на него, посмотрели на Болика с Лёликом которые стояли в темных очках по обе стороны входной двери, широко расставив ноги, и жевали резинку, как в американском кино про гангстеров. Вдобавок они с видом опытных бейсболистов привычно держали в правых руках биты и выжидающе постукивали ими по ладоням левых.

В России бейсбола нет, бейсбольного мяча никто в глаза не видел, зато бейсбольные биты продаются в изобилии, причем часто — в оружейных магазинах. И в багажниках их возят, и на «стрелки» зачем-то берут, и когда едут долги получать… Америкосам этого не понять, они наверняка спишут подобную странность на особенности русского характера, на которую списываются и все остальные «непонятки».

Но лохи с бейджиками не америкосы, они все поняли. Напряглись. Выпрямились. Глаза забегали, пытаясь удержать в поле зрения вход и сидящего рядом с ними Колотуху. Значит, въехали и ссыканули. Это хорошо.

Колотуха взял из специального стаканчика на стойке длинную зубочистку с какой-то фиговиной на конце, типа зонтика, сунул себе в рот и пожевал.

— Кто хозяин? — важно вопросил он.

— Каскет, — лаконично отозвался первый лох — низкорослый блондин с плоскими, будто приклеенными к черепу ушами. На бейджике у него написано «Борис». И любезно сказал: — Зачем пустую шпажку кушать? На нее же маслины насаживаются для коктейля. Или вишни.

— Не умничай! — Колотуха угрожающе выставил нижнюю челюсть. — Хозяин где?

— На закупках, — так же вежливо ответил лох. И спросил:

— А вы кто такой?

Колотуха демонстративно проигнорировал вопрос.

— Короче, так. Слушать меня внимательно. Вы тут новенькие, поэтому объясняю. Территорию держит Босой. Рынок и все, что рядом. Платить будете раз в месяц, в середине двадцатых чисел. Такса — двадцать пять процентов с оборота. Получать буду я. Всякие мелкие вопросы решать будете со мной. Жаловаться тоже будете мне, хотя лучше не жаловаться. Сегодня у нас четырнадцатое, через десять дней — первый взнос. Советую не задерживать. Да, и еще… Хозяину скажи: я подвалю сегодня вечерком, в районе восьми — чтоб был на месте! А сейчас, Боря, — Колотуха ткнул пальцем в блондина, — организуй-ка нам с Боликом и Лёликом по сотке и горяченького на закусь. За знакомство, ну и все такое прочее…

Лохи посмотрели друг на друга, как бы советуясь. Снова глянули на ухмыляющихся из-под темных очков Болика и Лёлика, которым хватило бы пяти минут, чтобы превратить этот сверкающий интерьер в руины. Боря покорно пошкондыбал на кухню за горячим. Они явно были напуганы, ошарашены и поэтому тормозили. Колотуха понял, что произвел впечатление. Ему нравилось производить впечатление.

И тут второй лох (на бейджике стояло — «Владислав»), прокашлявшись, сказал:

— Я не совсем вас понял. Вы нам как бы это… «Крышу» предлагаете, что ли?

— На крышах голуби серут! — снисходительно пояснил Колотуха. — «Крыши» были в девяностых. Давно прошли и быльем поросли. Сейчас это называется — антирейдерское сопровождение.

Мудреное слово он выговорил без запинки — недаром столько тренировался.

— Антирейдерское? — с сомнением переспросил Владислав. И неожиданно добавил: — А на хера оно нам нужно?

Колотуха даже дернулся от такой наглости и выплюнул изжеванный зонтик на стойку.

— Нужно, — сказал он внушительно. — Иначе тут через день другой хозяин заправлять будет, а на твоем месте другой лох будет стоять. Сечешь? А ты будешь в больничке поправлять здоровье. Или ваще на кладбище отдыхать.

Владислав посмотрел Колотухе в глаза. Похоже, он все еще продолжал сомневаться. Но взгляд у него, на удивление, был прямым и твердым. Похоже, он и не ссыканул вовсе…

— «Арбат» — точка Каскета, — произнес он с нажимом, как будто это что-то означало. — Здесь Каскет рулит, пацаны. Жора Каскет. Вы что, не в курсах? Или рамсы попутали?

Колотуха был не в курсах, ни о каком Каскете не слышал, к тому же надоело базарить с этим тупым лохом. Потом он сообразит, что для обычного лоха Владислав вел себя слишком уверенно, и говорил не по-лоховски, и держался, как крутой. Но это будет потом. Как говорится, задним умом все крепки… А сейчас он продолжал играть роль строгого контролера.

— Да хоть негр в пижаме! Каскет, мать его! — заорал Колотуха. — Он в каске, что ли, ходит? Как строитель, да? Чтоб кирпичом не пришибло?

Болик и Лёлик заржали. Колотуха спрыгнул с табурета, встал перед Владиславом во весь свой могучий рост, взял его аккуратно за ворот рубашки двумя пальцами.

— Да мне пох твой Каскет! Здесь я рулю, ты понял? Жора Каскет твой в жопе торчит! Можешь ему передать!

И тут откуда-то сбоку и сзади до него донесся низкий голос:

— Я и так тебя хорошо слышу, урод.

Колотуха обернулся. По ту сторону стойки, напротив двери, ведущей в кухню, обнаружился парень в джинсах и белой рубахе с накладными карманами, довольно типичной бандитской наружности. Средний рост, среднее телосложение, широкое славянское лицо — довольно молодое, кстати — до тридцати. Только мощные набровные дуги нависали над маленькими глазками-шайбами подобно бетонному козырьку над входом в подъезд.

«Каскет», — почему-то сразу догадался Колотуха.

А рядом стоял тот самый лох Боря, который вместо подноса с напитками и закуской прижимал к бедру помповое ружье. Ствол его был обращен прямо в лицо Колотухе — в левый, как ему показалось, глаз.

Колотуха громко сглотнул. Он никак не мог оторвать взгляда от обращенного к нему дульного среза, из которого, как ему казалось, тянуло щекочущим холодным сквозняком с того света.

— Так у них же стволы!.. — растерянно вякнул Лёлик и затих.

Тоже мне, открытие сделал. Они с Боликом продолжали топтаться у входа, не зная, что делать. Кроме бит и ножей-«выкидух» у них ничего при себе не было, а в черепной коробке вместо мозгов находилось по дельтовидной мышце. Они привыкли исполнять команды, но никаких команд от Колотухи не поступало, потому что он тоже не знал, что делать. В обычных тиходонских забегаловках обслуга не держит помповики, а уж тем более не наводит тебе в рожу. Все канает спокойно. Пришел, объявился, получил. А здесь все не по правилам, все неправильно!

— Кто тебя прислал? — угрюмо спросил Каскет.

— Короче, это… Это Босого территория, — произнес Колотуха уже не так уверенно. — Надо платить, как положено… Так?

— Нет, не так, — оборвал его Каскет.

Он вышел из-за стойки, толкнув низкую дверцу, подошел к Колотухе, сверкнул глазами-шайбами.

— Тебя прислали ко мне, или ты сам пришел? — спросил тихо, но грозно. — Босой сказал тебе идти сюда и требовать денег? Отвечай!

— Ну, это… Нет… Я от Батона… В смысле, сам… Увидел новую точку и зашел… А как иначе? — Колотуха начал подозревать, что упорол офигенную косячину.

— Значит, ты, кусок говна, сам пришел сюда и послал меня в жопу, — сказал Каскет. — Меня, хозяина. Ты хочешь, чтобы я тебе платил деньги? Ты или дурак, или специально ищешь проблемы на свою задницу.

Колотуха вдруг обнаружил удивительное сходство между дульным срезом ружья и глазами Каскета. Они тоже были черными, круглыми и обладали какими-то гипнотическими свойствами. Колотуха смотрел на Каскета и очень отчетливо понимал (впервые в жизни), что он в самом деле дурак.

— Ты пришел ко мне, хотя не знаешь, кто я такой, — тихим, но страшным голосом говорил Каскет, наступая на Колотуху и заставляя того пятиться назад. — Ты, чмо гнилое, пришел к Жоре Каскету и заявил, что ты здесь рулишь! Сейчас мы тебе объясним, кто здесь рулит…

И вдруг взревел, как разъяренный медведь:

— Мочите их, пацаны!!

И тут же звезданул Колотуху под глаз, так что искры посыпались.

Дальнейшее «контролер» помнил плохо. Комната покосилась, накренилась барная стойка, дзынькнул колокольчик над входной дверью. Послышались незнакомые голоса. Болик и Лёлик исчезли из поля зрения, зато в зале появилась четверка энергичных молодцов, тоже специфической внешности, которые пинали и месили ногами что-то лежащее на полу.

В какой-то момент прямо перед собой Колотуха увидел стремительно приближающееся лицо Владислава, — точнее, его шишковатый лоб, прикрытый черными кудрявыми волосами. И тут же — дикая боль в переносице. Вопя, как раненый заяц, Колотуха отступил на шаг, развернулся (или его развернули). Увидел Бориса. Тот что-то сказал, Колотуха не понял, что именно, в память врезалось только, что он обращался к нему на «вы». Затем Борис вскинул помповик и ударил его прикладом в лоб. Наверное, несильно, потому что Колотуха только упал на пол, но сознание не потерял. Он встал и попробовал пробраться к выходу. Его били. Он тоже размахивал кулаками и локтями, рычал и плевался. Он видел на полу обломки бейсбольных бит. Потом увидел окровавленную рожу Лёлика. Лёлик ругался. Потом Колотуху снова развернули, ударили обо что-то головой, но упасть не дали.

Он услышал низкий рокочущий голос Каскета, открыл глаза и увидел указательный палец, пляшущий перед его глазами.

— …А Босому передай, что ты на меня наехал и требовал денег от его имени! И скажи, что я жду его здесь ровно в восемь. Понял, придурок?

Колотуха кивнул, и его отпустили. И даже подтолкнули в сторону выхода. Дзынькнул колокольчик, Колотуха оказался на улице. Рядом стояли, шмыгая носами, окровавленные Болик и Лёлик. Они были близнецами — два тупых стероидных великана, похожие друг на друга, как две половинки одной задницы. И эту задницу, похоже, только что здорово отодрали.

— Их же завтра уроют всех! — шлепал разбитыми губами Болик. Правда, шлепал негромко.

— Чего они, в натуре? Кто такие? Им что — Босой побоку, выходит, так?.. Нет, ну скажи, Колотуха?

Колотуха сплюнул на асфальт чем-то красным. Его первый «контролерский» выход накрылся медным тазом. Он оглянулся на дверь бара и мрачно произнес:

— Чего тут бакланить. Пошли, Батону расскажем…

— Да он в лоскутах… Неделю не просыхает…

По узкой Темерницкой улице, заставленной автомобилями и мусорными контейнерами, спешил по своим делам торговый и прочий люд. На помятых, окровавленных Колотуху и Болика с Лёликом внимания не обращали — здесь, в двух шагах от Центрального рынка, нередко случаются какие-нибудь разборки. Хотя раньше, когда был жив еще Крест и не сгинул неизвестно куда его преемник Север, порядка было больше. Вечером по Темерницкой можно было спокойно гулять, не опасаясь отморозков, а в модных магазинах и кафе (многие из них сейчас закрыты на ремонт или украшены табличками «сдается в аренду») вовсю процветала торговля…

Кафе-бар «Старый Арбат» находился в помещении бывшего магазина мужской одежды «Гальяно», который был закрыт еще прошлой осенью и без малого год простоял с забранными сеткой витринами. Потом его отремонтировали под кафе «Встреча», но никак не могли оформить документы. И вдруг кто-то перекупил «Встречу», дал новое название и открылся…

Только почему — «Старый Арбат»? Какое отношение имеет бар на старинной тиходонской улочке к московскому Арбату? Странное название выбрал Каскет для своего заведения. Москву и москвичей здесь недолюбливали. Особенно после хипежа, который устроили здесь в 2008-м представители «Консорциума». Это все равно, что назвать забегаловку «Рейхстаг» или «Новый Порядок»…

Видно, последнюю фразу Колотуха произнес вслух.

— А чего тут такого плохого? — не понял Лёлик. — Ну, порядок и порядок. Я завсегда порядок люблю. Положено — плати!

— Дубина ты! — обозлился Колотуха. — Так немцы в войну называли свой немецкий режим, когда кого-то завоевывали. Понял?

Лёлик и Болик старательно наморщили лбы.

— Ну, режим и режим… А чего? Режим тоже нормально!.. — сказал Болик. — Я отволок и на общем, и на строгом — ништяк!

Спорить с ними бесполезно. Колотуха остановился, натянул короткий рукав шведки, осторожно вытер разбитое лицо. За углом виднелись золотые купола собора, а дальше — огромные павильоны мясных рядов, здание торгового центра, бесчисленные ларьки и маленькие кафешки, где чай и водку подают в одинаковых пластиковых стаканчиках. Там подмога, там друзья. А в «Шанхае» сидит Босой, окруженный пристяжью, вооруженной «пээмами» и автоматами. Колотуха не сомневался, что Каскет еще горько пожалеет о том приеме, который оказал «контролеру». И пожалеет очень скоро. Возможно, уже этим вечером.

— Пойдем прямо к Босому, — сказал Колотуха решительно. — Надо кинуть предъяву этому Каскету. Чтоб он кровью умылся, сука.

Комиссия приехала неожиданно и вела себя необычно. Если бы все шло, как всегда, Вартан Акопович до самого вечера водил бы гостей по провонявшим спиртовыми парами цехам, подробно и нудно объясняя тонкости технологического процесса («вода, конечно, не родниковая, можно в любой луже набрать, но когда через пятнадцать метров фильтров пройдет, от родниковой ничем не отличается»), с гордостью демонстрируя полутораметровые стены старых корпусов («и еще два века простоят!..») и похожий на сюрреалистическую стеклянную оранжерею новый участок розлива («таких в Европе еще не было!»).

Устраивал бы отработанные дегустации: черная водка, неочищенная от угольной пыли фильтра («гадость, все говорят»), белая, очищенная, но взбаламученная («еще не отстоялась, „неотдохнувшая“ называется, правда, противный вкус?»), полностью очищенная и отстоявшаяся («это и есть конечный продукт, в тридцать восемь стран поставляем»), а вот самая знаменитая, с березовым соком («тридцать граммов на бутылку, а чувствуется»), а эта специально для Америки («жесткая, сивухой пахнет: они считают, что русская водка такой и должна быть»)… И закуски тоже отработанные: квашеная капустка, соленые огурчики и помидорчики, селедочка, студень с хренком…

Обязательно повел бы в подвал, показал специально разбитую бочку, ощетинившуюся изнутри палочками разной длины, как вывернутый наизнанку ежик, рассказал бы, что это грузчики сверлят дырки, пьют, гады, через резиновую трубочку и забивают чопики… Мучил бы, пока гости не уходились до усталого отупения, а потом — в свой директорский кабинет, где каждому вручается фирменная папка с проспектами завода, цветными фотографиями и пухлым конвертом, набитым новенькими глянцевыми бумажками с изображением Бенджамина Франклина.

Потом возвращение к жизни: отвез бы в баньку на Левобережье, где встречают веселые красавицы, подносят хлеб-соль, а потом трут спинку и делают расслабляющий массаж всеми частями тела, где ждет «поляна» с донскими раками и рыбцами, икрой, шашлыками, печенными на углях овощами, пивом, водкой, ну и другими изделиями родного завода… А поутру — в «Голубое озеро», где готовят лучший хаш в городе, начисто снимающий мучительное похмелье. И снова за работу: посмотреть стенды с передовиками, встретиться с ветеранами, ознакомиться со славными заводскими традициями, может, и самодеятельность послушать…

На любую, пусть даже самую высокую комиссию такой комплекс мероприятий действует умиротворяюще. С одной стороны очевидно директорское рвение и любовь к родному предприятию, с другой — вполне понятное желание скрасить трудовые будни гостей, обремененных властью и полномочиями. Кто только сюда не приезжал: из Минсельхоза, из Минздрава, из Минрегионразвития, из городской, из областной администрации, налоговики, санитары, эпидемиологи, даже архитектурная комиссия приезжала из Питера, рассматривали вопрос о включении здания главного корпуса «Тиходонского ликеро-водочного» в какой-то там реестр культурного наследия. И все было в лучшем виде. Всегда. Никто никаких претензий ни к заводу, ни лично к Джаваняну Вартану Акоповичу не имел. Выпили, похмелились, проверили, что надо, снова выпили, простились лучшими друзьями.

Но на этот раз вышла накладка.

— Меня не интересует история вашего предприятия, ваши передовики, ваши фирменные настойки, водки, ваша баня, ваша донская селедка и прочее, — объявил председатель комиссии Сумский, глядя на Вартана Акоповича коричнево-серыми, как осенняя хмарь, глазами и демонстрируя хорошее знание предмета. — Только финансовая отчетность за истекшие три квартала, технологические карты, лабораторные сертификаты и акты замеров емкостного оборудования. Только и всего.

Это было первое, что он сказал, зайдя в кабинет директора. Прямо с порога. Даже не поздоровался.

— Понятно, понятно… Какая может быть баня, если с проверкой? Да у нас и нет никакой бани. А селедку донскую я и сам давно не ел, это сейчас редкость: экология плохая… — солидным, «директорским» голосом ответствовал Вартан Акопович, скрывая обескураженность. И тут же спросил:

— А почему в такое необычное время, если не секрет? Обычно в феврале, в марте…

— Проверка приурочена к всероссийской декаде инновационных решений, — сказал Сумский. — Освоение федеральных бюджетных средств, выделенных на инновацию. И, кстати, проверим и отработку нанотехнологий…

— А-а-а… Ну да, конечно, — только и сказал Вартан Акопович.

Странная комиссия. С самого начала странная. Сумский похож на матерого гестаповца — высокий, под два метра, во всем черном. Вартан Акопович и сам любил черное, но потом новая телка — Милка, не очень деликатно брякнула: постоянная черная щетина на роже вместе с черным нарядом его старят, да и перхоть на нем хорошо видна, а когда все еще и мятое, то и вовсе вид, как у бомжа… Вартану, конечно, такое замечание не понравилось, но когда тебе под шестьдесят, а телке двадцать — надо прислушаться. Пришлось племяннику, Ашоту, отдать и черные джинсы, и черную водолазку, и черные кроссовки… А сам прикупил светлые шмотки, да бриться стал каждый день, да седину закрасил, — глядь, и действительно помолодел лет на десять. Конечно, это видимость одна, понты, но сейчас время такое, все на понтах и держится…

А у этого, председателя Сумского, все по-другому: костюм, рубашка с распахнутым воротом, ремень, туфли с широкими носами — все черное, отглаженное, без перхоти и сидит как влитое. Но не поэтому он на гестаповца похож, а из-за лица: вытянутое, костистое, с выпирающей нижней челюстью, злое… И жесткие складки от носа к уголкам губ — бр-р-р-р! А с ним еще двое — крепкие, угрюмые, но с кислыми рожами. Как будто язвенники. Обычно язвенников для проверки ликеро-водочных заводов не направляют. И тут эти инновации еще… Оказывается, в Москве есть специальный госкомитет по инновациям, подчиненный напрямую премьер-министру. Раньше Вартан Акопович ничего об этом не знал. Про всех, кто проверить может, — знал, со всеми дружил. А про них не знал! Подумать только: не кишечная палочка, не уксусный альдегид, не кредиторская задолженность — инновации! Зачем? Почему? Особенно здесь, в ликеро-водочном производстве, где все придумано еще при царе Горохе, именно этим славится и на том держится! Да еще эти… Нанотехнологии какие-то… Все про них языками чешут, а он опять не знал: что это и с чем его едят.

Странно…

До обеда москвичи сидели у главбуха, после обеда ходили по цехам, вооружившись картонными папками с техкартами. Вартан Акопович весь день сидел как на иголках, звонил друзьям во все инстанции, но те почему-то успокоить старого другана не спешили и быстро сворачивали разговор. В конце концов он не выдержал, сунулся было проводить на спирто-приемочный участок, где, как назло, сломался насос, но встретил решительный отказ.

Вечером, около шести, Сумский снова постучался к нему в кабинет. В этот раз он казался не таким чопорным и злым, на ввалившихся щеках играл румянец.

— Я тут составил список кое-каких уточнений, — он протянул стопку принтерных распечаток. — Подготовьте мне к завтрашнему утру, пожалуйста.

Вартан Акопович мельком глянул на бумаги и убрал в стол. Это сейчас не главное. Он откинул крышку встроенного в секретер бара-холодильника, извлек оттуда увесистый штоф и тарелки с приготовленными заранее нарезкой и лимоном. Чем черт не шутит!

— Наш новый продукт! Совершенно секретный! Прошу отведать! Аналогов в Европе нет!

Он протянул штоф Сумскому. Тот подумал секунду, взял, поднес к глазам и прочел на этикетке:

— «Тиходонец», водка особая…

Пожал плечами и вернул штоф Вартану Акоповичу.

— А что здесь особенного?

— Да вы попробуйте! Сразу поймете! — воодушевленно призвал его тот и быстро разлил по рюмкам. — Наше инновационное внедрение, так сказать! Как раз то, за чем вы приехали!

— Вы так думаете? — произнес Сумский с сомнением.

Под пристально-восторженным взглядом директора он взял рюмку, понюхал, осторожно обмакнул язык. Застыл. Кивнул удовлетворенно и опрокинул водку в рот.

— Неплохо.

Вартан Акопович обрадовался.

— Чувствуете? Вишенка кислая, да? Персиковая косточка?.. Он очень вишню любил — раннюю, от которой рот сводит! Мог два кило умять за раз!

— Кто — «он»? — сухо вопросил Сумский.

— Георгий Иванович! Директор наш бывший! Это в его как бы честь водку выпустить собираемся!

— Вот как, — сказал Сумский и подцепил вилкой кружок колбасы с тарелки. — А почему — бывший?

— Так умер. Точнее, убили. Застрелили бандиты, — Вартан Акопович сокрушенно развел руками. — Я тут после него хозяйство принял и стараюсь, так сказать, по мере возможностей…

Сумский покачал головой.

— Какая трагедия. Сочувствую.

Непонятно только, чему он сочувствовал — то ли безвременному уходу из жизни Георгия Ивановича, то ли Вартану Акоповичу, продолжающему его дело.

Директор налил по второй. Сумский, у которого на скулах заиграли отчетливые красные пятна, молча отсалютовал рюмкой и выпил. Вартан Акопович представил вдруг себя в роли советского разведчика, пьющего с каким-нибудь обергруппенфюрером. Как в старом фильме «Подвиг разведчика», который он, в отличие от нынешней молодежи, хорошо помнил.

— А почему не назвали водку — «Директорская»? — поинтересовался проверяющий. — Или «Директорский штоф», к примеру? Звучит неплохо. Ни в России, ни на Западе такой бренд еще не зарегистрирован, могли бы стать первыми. Хорошие экспортные перспективы…

Сумский прожевал еще кусок колбасы и погрозил Вартану Акоповичу пальцем.

— Инновационный подход к проблеме, если хотите знать! Да-да, именно так! А «Тиходонская» у вас уже была, и «Тихий Дон» был, и «Дон-батюшка». Ну, «Тиходонец», и что? Потом «Тиходонку» сделаете? А потом «Тиходонышей» по 0,25 начнете штамповать, да?

Вартан Акопович заставил себя рассмеяться.

— Ну, нет, тут, ха-ха!.. тут, позвольте, случай особый! — заметил он, в третий раз занося штоф над опустевшими рюмками. — Это у него как бы прозвище такое было, у Георгия Ивановича! В народе его Тиходонцем звали! Гошей Тиходонцем!

— В народе? Это как Илью Муромца? — высказал предположение Сумский. — Народный герой?

— Ну да. Вроде народного героя… Вы точно определили!

На гестаповской физиономии Сумского впервые прорезалось что-то вроде улыбки.

— Наверное, защищал всех, помогал бедным и все такое? — продолжал он строить догадки.

— Защищал! — горячо уверил его Вартан Акопович. — Помогал! Через это и погиб!

— Какая досада, — сказал Сумский, принимая из рук директора рюмку.

Возможно, фраза прозвучала как-то слишком уж формально. Небрежно. Или в ней имелся какой-то скрытый подтекст, который Вартан Акопович не понял. Но возникла неловкая пауза. Неловкой она была, правда, только для самого Вартана Акоповича, поскольку Сумский продолжал смотреть на него с улыбкой и даже с каким-то плотоядным удовольствием.

— Надо делать выводы! — многозначительно сказал «гестаповец».

«Он — знает!», — подумалось вдруг директору. Знает всё! Председатель комиссии смотрел на него так, словно ему известно не только об истинном положении вещей с Гошей Тиходонцем, который хоть и возглавлял ликеро-водочный завод, но на самом деле был никаким не народным героем, а вполне себе обычным криминальным авторитетом… Нет, гораздо-гораздо больше. Словно знал он о тысячах неучтенных декалитров спирта в бункерах хранилища, о «левой» линии розлива в Аксае и всех, кто стоит за ним, Вартаном Акоповичем: о Хромом, Гусе и прочих «акционерах»… Но — откуда знает? И с чем пришел сюда в таком случае?

— Что же вы не пьете, Вартан Акопович? — вежливо поинтересовался Сумский, показывая на рюмку.

— Ах да, конечно…

Директор неловко обхватил большой волосатой пятерней тонкий хрустальный конус. Нет, все это ерунда. Ничего этот Сумский знать не может, просто важность на себя напускает… Опять понты…

— За ваше здоровье, Вартан Акопович, — сказал Сумский и многозначительно улыбнулся. — За долгую и плодотворную жизнь, а главное, чтобы не пропадал к ней интерес…

«И про Милку знает!» — понял Вартан Акопович и выпил залпом.

Сумский же почему-то пить не стал и поставил рюмку на крышку секретера.

— Надеюсь, вас в народе еще не успели как-нибудь прозвать? — спросил он, улыбаясь. — Например, Вартан Пей-до-дна?

Директор даже остолбенел немного. А это уже дерзкая фамильярность, очень похожая на оскорбление. Тем более, что в определенных кругах его действительно называли «Вартан», и это было не имя, а прозвище.

— Нет, — сказал он, насупившись. — А что?

— Жаль. Из этого мог бы получиться хороший бренд. Водка «Пей-до-дна» особая. На лимонных корочках, к примеру.

Сумский взял с тарелки два кусочка сыра, между которыми был зажат кружочек лимона. Покрутил в руке необычный бутерброд, внимательно, с любопытством осмотрел.

— Это «тиходонская закуска», — без настроения пояснил Вартан Акопович. — Предотвращает похмелье, обеспечивает свежую голову…

— Как раз то, что мне нужно, — кивнул проверяющий. И совершенно неожиданно добавил: — Говорят, у вас связи хорошие, крепкие. И здесь, и в Москве…

Вартан Акопович промолчал, только пожал плечами. Что тут говорить? Связи есть, только распространяться об этом не принято.

Теперь Сумский рассматривал Вартана так же внимательно, как только что «тиходонскую закуску». Тому даже стало не по себе.

Потом положил закуску в рот, разжевал, не сводя взгляда с директора.

— До свидания. И не забудьте: завтра утром я жду справку!

Дверь за ним захлопнулась. А Вартан Акопович снова взялся за телефон. Позвонил главе районной администрации, заместителю мэра, куратору спиртовой промышленности в областной администрации, в прокуратуру, в ОБЭП, даже заместителю губернатора позвонил… Он дружил со всеми, от кого хоть в какой-то мере зависел, и всем «заносил». Но все, с кем он говорил, ничего утешительного не сказали:

— Не волнуйся раньше времени, еще неизвестно, что они напишут — может, нормально все будет…

— А чего тебе бояться, тебя собрание акционеров поставило. Только они тебя и снять могут…

— Давай подождем, чем это закончится… Чего раньше времени волну гнать…

Вот такие обтекаемые ответы, за которыми стояло равнодушное безразличие. Никто не сказал: «Ты мой верный дружбан, я тебя в обиду не дам! Всех за тебя порву!»

Вартан Акопович заметил: в последнее время покровители берут бабло только в том случае, если у тебя все хорошо… А чуть запахло жареным — сразу отскакивают. Раз появились проблемы — уже и бабки твои не нужны. Зачем им за кого-то подписываться? Лучше выждать: выпутается человечек — опять «дружба навеки», а «сгорит» — придет другой, он-то и будет «заносить»…

Вздохнув, Вартан Акопович позвонил в Москву, Гургену. Вот тот ответил так, как он и хотел:

— Да не бери ты в голову, все вопросы порешаем! Первый раз, что ли?

У Вартана как камень с души свалился. Вот что значит родная кровь! Настроение резко улучшилось. Он позвонил Милке:

— Привет, красавица! А не поехать ли нам в «Три сестры»?

— Поехали! — не задумываясь, отозвалась подруга. Она никогда не отказывалась от подарков и развлечений.

Жизнь по-прежнему была прекрасной и удивительной.

Тиходонский «Шанхай» начинается всего в пятистах метрах от Театральной площади, от драматического театра, построенного в духе идейного монументализма — в форме трактора, от Управления железной дороги — безупречного памятника классической архитектуры 1900 года, и проржавевшего железного остова с мутными окнами — социалистический модерн, научно-исследовательский институт атомной промышленности, судя по виду, так и не сделавший ни одного открытия. По сути, это самый центр города. Со стороны главной улицы «Шанхай» прикрыт разноуровневым мемориальным комплексом с неработающим фонтаном и пришедшей в ветхость пятидесятиметровой стелой с летящей фигурой Богини Победы, у которой, чтобы никто не мог нескромно заглянуть под юбку, снизу приделано дно, из которого обрубками нелепо торчат расставленные в прыжке ноги.

А ниже и начинается «Шанхай». Чтобы не оскорблять общественную нравственность и не подрывать веру в успехи коммунистического строительства, когда-то его огородили сплошным железным забором, на котором яркими красками нарисовали идеологически выдержанные плакаты типа «Решения ХХII съезда КПСС — в жизнь!» или «Партия — кузница кадров»… Номера съездов с положенной периодичностью менялись, а красочный забор оставался, создавая у гостей Тиходонска иллюзию, будто за ним кипит бурная общественно-политическая жизнь, куются кадры и претворяются в жизнь решения.

На самом деле ничего этого за забором не было. Яркий фасад являлся декорацией, не имеющей никакого отношения к ветхой одноэтажной застройке, которая во всех государствах называется одинаково: трущобы. В «Шанхае» не было пластиковых стеклопакетов, металлочерепицы или, на худой конец, ондулина, там не пиликали домофоны, не шумели кондиционеры и не гудели электрогенераторы. Там даже канализации нет и уличного освещения: столбы кое-где стоят, а лампочки давным-давно разбиты. Вросшие в землю домишки с крохотными окошками, упирающимися в хлипкие, покосившиеся заборчики. Итальянского или силикатного кирпича тут отродясь не водилось, дикого камня — тоже, даже грязно-серые шлакоблоки — редкость. В основном, старая кирпичная крошка, замазанная крошащимся цементом, потрескавшаяся штукатурка, под которой кое-где проглядывают косые ребра дранки, кривые саманные стены, некондиционные доски, щели между которыми залатаны кусками жести, рубероида или парниковой пленки, — что смогли достать.

Между убогими домишками вдоль узких кривых улиц текли арыки нечистот, возвышались горы бытового мусора и чернели пустыри, оставшиеся после очередного пожара. «Шанхай» каким-то чудом пережил немецкую оккупацию, гражданскую войну и — кто знает! — возможно, и русско-турецкую кампанию 1768 года. Когда коммунистический строй закончился, закончились и яркие краски, железный забор выцвел и приобрел отталкивающий вид, как бы предостерегая от посещений того мира, который за ним существовал. Но таких охотников не находилось, и если бы даже здесь повесили красивые плакаты «Добро пожаловать!», желающих зайти за железный забор это бы не прибавило.

Тут всегда было пустынно, только летом местные жители, привычно не чувствующие вони канализационных «арыков», сидели кружками на корточках прямо посередине улиц и, подставив солнцу изможденные татуированные тела, вяло переговаривались, привычно передавая друг другу специфически смятую «беломорину». Милиция сюда не заходила, и однажды начальник УВД, распекая службу участковых, сказал, что при проверке паспортного режима в «Шанхае» в одной из домовых книг последней отметкой власти оказалась печать немецкого полицая в суровую военную годину. Скорей всего, это была гипербола. А может, и нет…

Непривычный человек жить тут заведомо не мог, поэтому и обновления населения не происходило: здесь люди рождались, росли, отсюда уходили в тюрьму, сюда возвращались, начинали что-то «химичить», снова уходили на зону, снова возвращались и здесь умирали — своей, а чаще не своей смертью. В новые времена, когда сажать практически перестали, положение изменилось: некоторые «поднимались» на наркоте, разбоях или угонах и вкладывали неправедные деньги в строительство, поднимая довольно неприметные по сегодняшним меркам кирпичные дома с теми самыми стеклопакетами и домофонами, которые в «Шанхае» отродясь не водились.

Босой здесь родился и вырос, а когда наступило время вседозволенности, выстроил достаточно скромный двухэтажный домишко из темного кирпича, прямо над Нижней балкой, откуда был хорошо виден Дон. После знаменитой «мясни»[4] в Екатериновке, когда общину обезглавили и выкосили на добрую треть, на декабрьской сходке в 2008-м, самой мутной и бестолковой, какую Босой помнил, его выбрали «Смотрящим» по Тиходонску, хранителем общака. Выбирать, в общем-то, было не из кого. Заменить Креста однозначно должен был Север: авторитетный, недавно коронованный вор, правая рука убитого пахана. Но Север куда-то исчез — не факт, что жив остался… Следующими по весу и значимости являлись Лакировщик с Хромым, но обоих грохнули. Авторитеты второго ряда — Крот, Серый, Гусь. Их тоже грохнули. Кого ставить на город? Из кого выбирать?

А тут вот он — Босой, только из лесной зоны откинулся, на дальнем севере восьмерик отволок за разбой… Его дело многие помнили, группа у него была серьезная, настоящая банда, только бандитизм им не доказали, а вину главаря взяли на себя молодые, так что он еще легко отделался. С зоны малевка пришла: братва рекомендовала Босого как правильного и авторитетного вора. Правда, староват он, но формально подходил по всем статьям: отсидел в общей сложности четырнадцать лет, был хорошо известен «черной масти»,[5] особых «косяков»[6] не допускал, а главное — в чужие дела не лез, ссор зря не затевал. Правда, когда-то дистанцировался от конфликта между Черномором и Крестом, но сейчас на подобные грехи закрывают глаза…

Так из одного кандидата и выбрали Босого. Он подозревал, что это дело временное: пока немолодой, пассивный пахан всех устраивал, а когда кто-то наберет силу, то грохнет его без лишних разговоров и станет у руля… Но сейчас он главный карась в этом загнивающем пруду. И самый старый, пожалуй. Босой и раньше не отличался здоровьем и «картинкой», а сейчас, в свои шестьдесят, выглядит глубоким стариком: серое сморщенное лицо, плешь на голове, торчащая кустиками щетина, которую он не может брить из-за какой-то дурацкой экземы на коже.

Давний, еще в девяностых, «Смотрящий» Черномор жил в четырехсотметровом особняке с золотой тарелкой на двери. У Креста тоже был настоящий дворец, как у губернатора. А вот Босой не любил всего этого. Может, из-за приверженности старым воровским законам, а может, просто не любил.

А потому остался в «Шанхае» и переезжать никуда не стал. Да так и правильно: зачем глаза рвать и давать повод для подозрений, что он в общак руку запускает… Единственное, что дорогу расширили, заасфальтировали, два соседних дома и полуразвалившуюся халупу напротив, через улицу, община выкупила… Что-то снесли, что-то перестроили, двор увеличили, ворота новые поставили, перед ними площадку круглую сделали, чтобы мог развернуться «шестисотый мерин», доставшийся по наследству от Креста. Хотя ни «лимузин» этот, ни охрана по соседству Босому сто лет не сдались. Но — положено вроде как. И хрен с ними.

Паяло подошел, протянул мобилу:

— Фома Московский звонит…

Серьезные преступники сами телефонов не носят и трубку не берут. На всякий случай. На какой именно случай — никто не знает. Правда, когда-то Дудаева ликвидировали ракетой, наводящейся по сигналу спутникового телефона, но вряд ли кто-то станет столь сложным и дорогим способом расправляться с криминальным авторитетом. Если захотят — придут и застрелят. Пээмовский патрон стоит пять рублей, а самонаводящаяся по радиолучу ракета — миллион долларов. Есть разница? Так что не в ракете дело. Может, боятся, что их местоположение запеленгуют? Так те, кому надо, и так знают, где их найти… Или прослушки опасаются? А остронаправленные микрофоны на что, или лазерные сканеры?

Как бы то ни было, а пошла мода не носить мобилу лично. Первым Антон начал, а потом и другие переняли. Для такого дела есть Проводник. Вот Паяло и был Проводником: принимал все адресованные Смотрящему звонки, фильтровал их, докладывал хозяину, а по команде Босого звонил и связывал его с нужными людьми. Понты, конечно, потому что по телефону Проводника можно и местонахождение хозяина определить, и все разговоры прослушать. Но понты или не понты, а укрепилась такая мода в уголовном мире.

Фома Московский — фигура крупная, значительная, поэтому вопрос, брать трубку или нет, перед Босым не стоял. Тем более они лично знакомы и как-то на этапах пересекались…

— Слушаю, Саныч, слушаю, уважаемый, — голос у Босого скрипучий, под стать внешности. Как напильником по стеклу.

— Приветствую, Василий, — в тон отозвался тот. — Мы к вам нашего друга направили, Жору Каскета. Слыхал небось?

— Чего ж не слыхать… Самый молодой «законник». Его лет в двадцать шесть короновали?

— В двадцать пять. Толковый пацан, доверие оправдал. Ты к нему прислушайся, да помоги, если надо…

Босой насторожился.

— А зачем вы его направили? И в чем помогать?

— Да в чем надо, в том и помоги! — раздраженно ответил Фома, не обратив внимания на первую часть вопроса. — Лишнего он у тебя не попросит… И имей в виду, он не от себя говорит, он от всех нас говорит. От меня, от Буржуя, от Шмайсера…

— Так что надо-то?!

— Надо, чтоб ты знал: вы за него в ответе. Это я тебе тоже от всего Общества передаю. Бывай здоров, Василий!

В трубке запикали короткие гудки.

Босой молча ткнул трубу обратно Проводнику. Проковылял к окну, выглянул: у ворот толкались несколько рыл, объясняли что-то охране. Проковылял к другому окну: вдалеке катил свои серые воды Дон-батюшка. Босым его звали за то, что, уходя от ментов, выпрыгнул из поезда в одних тапочках. Февраль, снег, минус пять… Пока до жилья дошел, ноги и отморозил, несколько пальцев отчекрыжили, вот с тех пор и ковыляет. Проковылял к двери, опять к окну, опять к двери…

Стоявший в углу Паяло понял: хозяин чем-то взволнован, он вне себя, вон как разбегался по комнате… Лучше уйти от греха с глаз долой… Он выскользнул в холл.

Босой действительно был взволнован. Странный звонок. Очень странный. И очень от него говном воняет. С каких-таких дел московские авторитеты посылают своего ставленника в Тиходонск? С каких дел возлагают ответственность на местных воров?

Он сел за стол, подпер руками голову.

Конечно, когда-то давно так и было: приехал вор-гастролер в город, объявился в местной общине и работает. Если с ним что-то случится: менты примут или кто-то на перо посадит, тут же приезжает разборная бригада и спрашивает: как так получилось? Нет ли здесь предательства, злого умысла или неуважения к собрату по профессии? Но это совсем другая песня! К тому же времена эти давно канули в Лету: сейчас никто не объявляется хозяевам, а значит, работает на свой страх и риск… А вот так — посылать вроде как наместника, да еще под ответственность хозяев, такого никогда не было! И что теперь делать Смотрящему?

Дверь открылась, заглянул верный Паяло.

— Что там еще?

— Колотуха пришел, и еще два дебила с ним…

— Колотуха? — Босой напрягается, вспоминает. — А на хера он мне сдался?

Босой недоволен. Он разнервничался, боль в груди обострилась, он как раз собирался прилечь, отдохнуть…

— Они в «Старом Арбате» были, на контроль ставили…

Паяло мнется на пороге, смотрит в пол. Потом добавляет:

— Морды им разхерачили. В лоскуты порвали…

— «Арбат»? Это что? — спрашивает Босой.

— Новая забегаловка на Темерницкой…

— Кто их послал туда?

— Да Батон…

Босой матерится.

— А чего ж он ко мне идет жаловаться?!

— Батон слетел с катушек, — сказал Паяло, не скрывая презрения. — Бухой он. Ему все пох…

Да, тиходонская община лежала в дерьме. Никто никого не боится, всякая шелупень что хочет, то и делает…

— И мне пох! — рассвирепел Босой. — Может, мне самому их по точкам водить?! Может, я сам должен «крыши» ставить?!

Он ударил кулаком по столу, поднялся. Движение оказалось слишком резким, Босой болезненно поморщился, оперся о стол. Батон его до самых печенок достал. Был он никто, никем и остался, пусть даже сейчас две бригады под ним, пятнадцать человек — такие же уроды, как он сам. Колотуха из их числа.

Припадая на правую ногу, Босой прошелся по гостиной. Обстановка в его доме не отличалась изысканностью — простой стол, накрытый льняной скатертью, старый облупившийся сервант в стиле «модерн» (как его понимали во времена 22-го съезда КПСС). И напольные часы размером со шкаф. Ни компьютера, ни телевизора. Босой не любил новшеств. Он вполне комфортно ощущал себя в обстановке середины 60-х, когда даже приемник «Ленинград» на десяти транзисторах считался в «Шанхае» редкой, суперской роскошью.

— Чья это точка? — зло спросил он.

— Не знаю, — пожал крутыми плечами Паяло.

Босой добрел до серванта, открыл бар, где среди аптечных коробок стояла одинокая бутылка перцовой настойки. Бутылка его не интересовала. Он раздраженно пошуршал упаковками, что-то забросил в рот, торопливо разжевал.

— Зови сюда Колотуху!

Паяло кивнул и вышел из гостиной. Босой смотрел ему вслед и потом долго не отрывал взгляд от закрывшейся двери, как будто подозревал, что его подручный остановился по ту сторону и то ли подслушивает, то ли подсматривает.

Да, бардак и разложение… Он ничего не мог с этим поделать. Он болен и слаб, это видно всем, не ему одному. В Нахичевани, на территории Карпета, сдали в мае новый торговый комплекс — полтора квадратных километра торговых площадей. Карпетова доля, которую он отстегивает в общак, не увеличилась ни на рубль, даже усохла немного. Итальянец вдвое сократил поступления, без всяких объяснений. Гарик платил исправно, но на юбилей Босого, куда званы были лишь немногие избранные (шумных компаний Босой так же избегал, как и новшеств), не пришел. Просто не пришел. Позже извинился чисто формально: приболел типа. И Костя Ким не пришел. При этом внешне, напоказ, все они как бы уважают «папу» — обращаются на «вы», вытирают ноги о коврик при входе…

Ну, и все, пожалуй. А главным образом их гребаное уважение выражается в том, что они прилюдно не посылают Босого на три буквы и не пытаются вогнать ему пику в глаз. Большое одолжение. Поэтому предъявить им Босому нечего. Да он и не стал бы, поскольку понимал, что реальной силы у него нет. Ни в высохших мышцах, ни в личных «бригадах», ни на воле, ни в зонах. Его время ушло. Если возбухнет в открытую, то «Смотрящим» оставаться ему недолго. Поставят кого угодно, кого тоже не жалко будет потом скинуть. Батона, к примеру. А его самого под капельницу определят. Или сразу на Северное кладбище…

Эх!.. Будь он помоложе, поздоровее — вот как эти лоси мордатые, к примеру… Как их там?

Дверь распахнулась.

— Вот он, Колотуха! — Паяло подтолкнул в комнату широкоплечего парня с простым крестьянским лицом, над которым кто-то серьезно потрудился: нос опух, возле левого глаза вздулась и пульсирует блямба размером с детский кулак, зрачок плавает в крови.

— Колотуха, значит! — сказал Босой, недобро прищурившись на гостя. — Тот самый мудозвон, значит?

Вопрос адресовался непонятно кому, в пространство, да и мудозвоном признавать себя никому не хочется. Потому Колотуха дипломатично промолчал, одергивая вылезшую из штанов рубаху.

— Ну, что уставился, как хер на бритву? Отвечай!

— Ну, я, — выдавил Колотуха.

— Что там было у вас? Почему отмудоханный?

— Так на нас стволы наставили! — Колотуха заморгал, зашмыгал носом. — Под стволами не очень-то размахаешься…

— Сколько стволов?

— Не помню… Два, кажись. Ружья такие короткие… Не «ИЖ», не «тулка». Посерьезней. Помповые…

— В обычном баре?

— Ну да. Я сам как бы офигел… Мы с битами, а у них стволы… — Колотуха выпучил глаза. — И внаглую, главное, прут, как будто за ними сила большая. Говорят: здесь Жора Каскет рулит, ваше дело десятое.

— Кто?! — Босого даже в пот бросило. — Кто там главный?!

Он надеялся, что ослышался. Может, этот идиот перепутал прозвища… Но нет, он печенкой чувствовал, что вот этот дебил подставил его так, как никто и никогда не подставлял. Да не только его — всю общину подставил!

— Каскет, Жора какой-то… — нехотя повторил Колотуха. И, будто оправдываясь, добавил: — Рожа конкретная… Русский вроде…

Босой посмотрел на Паяло. Тот ничего не понимал, только переводил взгляд с хозяина на Колотуху и обратно.

— Тебе кто разрешил туда соваться?! — покраснев, засипел Босой. Таким у него получился грозный крик. — Тебе кто отмашку дал?!

— Так, Батон послал район обходить и новые точки крышевать…

— А к Каскету он тебя посылал?! Отвечай, падло!

— Да мы всех подряд стрижем! Откуда я знаю, кто такой этот Каскет?

— Это московский «законник», его большие авторитеты на нашу землю прислали! — заорал Босой, и на этот раз голос прорвался в полную силу. — А на меня возложили ответственность за его безопасность и спокойствие! Вся община за него отвечает!

Колотуха побледнел.

— Что тебе сказал этот Каскет?

— Про вас спрашивал…

— Что спрашивал?!

— Посылали вы меня к нему или нет…

— И что ты сказал?!

— Сказал — нет…

Босой перевел дух. Но Колотуха тут же добавил:

— Он вас на восемь к себе в точку вызвал…

В груди заболело еще сильнее.

— Зачем?

— Не знаю. Сказал — пусть придет! — Колотуха переступил с ноги на ногу.

Босой поднял брови и хрипло задышал.

— Вот муд-дак!..

Тоже безадресно, хотя догадаться несложно. Мудозвон, а теперь еще и мудак. Или это все-таки про Каскета?

— Да отморозки они все, сто раз ясно! — подал голос Паяло, хотя его никто не спрашивал. — Не по рангу кипешат! Чего захотели, суки! Ага! Чтоб сам Хранитель к ним по вызову бегал!.. Во на, пусть выкусят!

Босой посмотрел на него, рявкнул:

— Закрой пасть!

Больно умные все стали. И заботливые. Он и на полсекунды не поверил, что Паяло это от чистой души ляпнул, по заботе. Тоже, как и Карпет с Итальянцем, снаружи видимость сохраняет, а внутри волком смотрит, ждет, как откусить побольше.

Никому нельзя верить, никому! Босой понимал эту истину не мозгом, не разумом — всем больным своим, изможденным нутром. Как чувствует холод открытая рана, так и он чувствовал. Никому. Ни Гуссейну, хитрому сладкоречивому азеру, который клянется ему в верности и льстит при каждом удобном случае, ни Антону, который открыто говорит, что Босой развалил общину, что рано или поздно на гнилой запах придут варяги и всем будет плохо. Даже Паяле он не верил, хотя знал его без малого двадцать лет, хотя был Паяло его личным охранником, а теперь еще и норовил сойти за заботливую мамашу. За регента при бессильном и выжившем из ума короле.

— Ты с кем там был? — коротко и зло спросил он.

— С Болеком и Лёликом, — выдавил из себя Колотуха.

— К восьми чтоб был у входа в этот «Арбат»! Ты что, не понял, что Арбат — это Москва? Они же таким дуракам, как ты, нарочно «маяк»[7] дали!

Колотуха молчал.

Босой повернулся к Паяло.

— И Батона, падлу, найди. Пошли за ним Индейца с Дюшесом. Его тоже к восьми туда же!

Через минуту Колотуха выскочил на крыльцо, словно ему кто-то дал под зад. Болик с Лёликом, ожидавшие своего бригадира на скамеечке, поднялись навстречу. Колотуха что-то бросил им на ходу, все трое тут же испарились со двора. Следом за ним вышел Паяло. По-хозяйски осмотрелся, подозвал скучающего у ворот Дюшеса, передал указание хозяина, и тот тут же отправился его выполнять.

А Босой заперся в комнате, достал из укромного места шприц и вмазался дозой «герыча».[8] Это была его тайна, потому что наркот не может быть Смотрящим, да и вообще не может иметь авторитет. Не потому, что блатные осуждают наркотизм или заботятся о здоровье коллег: просто нарк за дозу сдаст ментам всех с потрохами…

После укола он взбодрился, распрямил сутулые плечи, тусклые глаза заблестели. Он дал несколько звонков, немного отдохнул, обдумал все и решил, что лучшая защита — это нападение. В конце концов, Каскет не Карл Маркс, его все знать не обязаны, тем более, что новое поколение и Маркса не знает. Прибыл в Тиходонск, не объявился, точку свою не засветил, вот на него и наехали, как положено. А Фома Московский уже после того позвонил… Так что, местные по всем понятиям правы!

Ровно в семь двадцать довольный собой Босой вышел из дома. Жара начала спадать, с Дона тянуло свежим ветерком. Если окна открыть, то и «кондер» не нужен… Правда, вонь да комары… Но это дело привычное…

Додик подогнал машину к крыльцу, проворно обежал длинный капот и распахнул перед Босым дверцу. Отъехали в сторону ворота, «мерседес-600» выкатился на улицу, в два захода втиснул в узкую проезжую часть большое черное тулово. Впереди, на выезде из «Шанхая», уже ожидал джип с бойцами личной охраны.

Машины миновали стелу Победы, повернули направо, проехали мимо института с тусклыми окнами, свернули на Магистральный проспект и, подрезая другие автомобили, помчались в сторону рынка.

Батон был мрачен. К одной головной боли, имеющей чисто физическую или, точнее, химическую причину, добавилась другая.

— Вот хрен кульгавый! Опять начнет слюной брызгать, типа я все дело провалил!

Сидящий за рулем Механик сочувственно кивал, как и подобает личной «торпеде» шефа. А шефом для него был Батон.

Батон обернулся к заднему сиденью, где восседали Дюшес и Индеец.

— И чё там такое случилось, а, брателлы?! Ну, ввалили трендюлей этому идиоту, Колотухе… А я тут причем?

От Батона дико несло перегаром и отрыжкой. Даже видавшие виды «брателлы» морщились и отворачивались. Батон этого не замечал. Он все еще был под «газом».

— Ну, растолкуйте вы мне, вы ж с ним рядом от рассвета до заката, брателлы! Чего он подорвался, как в жопу клюнутый? Сам хочет «Арбат» на уши поставить? Кривулями своими дрожащими, да? Завтра я бы взял бригаду…

— Заткнись, алкаш! — сдвинул брови Дюшес. — Ты на кого бочку катишь? На Смотрящего? Или сам в бочку захотел?

Дюшес и Индеец не очень почтительно относились к Босому. Зато с Батоном, не просыхающим вторую неделю и воняющим, как хорек, у них было полное взаимопонимание. Но они были личными «торпедами» шефа. А шефом для них был Босой. Значит, пока Босой при власти, надо держать его сторону. Или самим можно поплыть по Дону со скрученными проволокой за спиной руками…

— Чё?!

— Через плечо! Или не понял, какой косяк упорол?!

— Да то ж не я! То ж Колотуха! — пьяно заорал Батон. — Колотуха, вон, такой же тупоголовый! Дело просрал, через меня переступил, к Босому побежал жаловаться! Сегодня же его урою! Сдал меня, скотина!

— Колотуха тут ни при чем, это Жора Каскет ему башку отбил! — мрачно уточнил Дюшес.

Батону уточнение не понравилось.

— Про Каскета лучше молчи! Что это еще за фигура? Ни слова! Не то тоже под раздачу попадешь!

Перегнувшись через сиденье назад, он дернулся в сторону Дюшеса, пытаясь схватить его за отворот куртки. Был бы трезвее — может, и схватил бы. Но тут машина резко затормозила, Батон не удержал равновесие, тяжело ударился боком о переднюю панель.

— Харэ, приехали! — объявил Механик и первым выскочил из машины.

Перед «Старым Арбатом» уже стоял «шестисотый» Босого и еще несколько крутых пацанских «точил».

На середине проезжей части толклись кружком и тихо «терли базар» шестеро крепких коротко стриженных парней из личной гвардии Смотрящего.

— Да пробили уже его, — оглядываясь по сторонам, рассказывал Круглый. — Коронованный московский вор, из столицы не бежал, а приехал по собственной воле… Это он устроил «мандариновую ночь» в Мытищах, когда черных с рынка изгнали… Там и трупы были, и без вести пропавшие, а ему все с рук сошло…

У входа прислонились к стене избитые Колотуха, Болек и Лёлик. Вид у них был невеселый. Рядом стоял Паяло.

— Ну, чё ждете, пацаны? Без меня стрёмно зайти пообедать, а-а?

У Батона заплетался не только язык, но и ноги. Покачиваясь, он подошел к Паяле, стоявшему перед самой дверью, развязно хлопнул по плечу.

— Стрёмна-а? — повторил он.

— Не скалься, — сдержанно ответил Паяло. — Становись и жди. Босой даст сигнал, зайдете вчетвером на разбор… А может, все по-другому повернется…

Широкоскулое лицо его напряжено и чем-то походит на боевой барабан с туго натянутой кожей.

— Старикан один там, что ли? — Батон сплюнул на асфальт, покачнулся.

— Один. Сказал, будет с Каскетом раз на раз толковать…

— Е…ть-копа-а-ать!! Босой на всю голову заболел, точно!

Батон рассмеялся, постучал себя ладонью по лбу. И тут же резко, как это бывает у пьяных, оборвал смех и недоуменно уставился на Круглого.

— Не-е… Ты серьезно?

Паяло отвернулся. Батон совсем мозги пропил и не врубался в ситуацию. Каскет пацан крутой, рынок в Мытищах он сразу перекрасил из пикового в славянский. И сюда не просто так приехал. А тут ему повод дали! И сейчас он может такую «оборотку» закрутить, что все кровью захлебнутся! Вон, даже сейчас их всего четырнадцать рыл… А у Каскета сколько? Но если даже обойдется, с виновных все равно спросят. А кто виновный? Ясен пень — Батон и три его бойца… Значит, им и кровь хлебать…

В «Старом Арбате» пахло жареным. Не стейком «миньон», не шашлыком и не цыпленком-табака, как это бывает во время деловой или дружеской встречи. Жареным не в смысле запаха — в смысле напряженности.

Пустой зал. За одним из столиков, уставленным незатейливой выпивкой и закуской — хозяин, видимо, не счел нужным слишком напрягаться, сидели друг напротив друга Каскет и Босой. Никого, кроме них, в зале не было. Тихо играла музыка — настолько тихо, что не понять было, симфония это или шансон.

— Никак я в предъяву твою не втыкнусь! Люди твои живы-здоровы — скажешь, нет? Хотя таких гостей я обычно целыми не отпускаю. Разве это не жест дружбы? Даже стол для тебя накрыл, водки налил. Какие ко мне претензии? А вот твои дебилы на меня наехали, и это неправильно! Тебе солидные люди звонили? Звонили!

Каскет весело зыркал на него упрятанными под брови глазами и размеренно пережевывал кусок ветчины. Хамство его было незамысловатым, естественным, как природой данный цвет волос и тембр голоса. Видно было, что по-другому общаться он просто не привык. Не умеет. Не хочет. Он с интересом наблюдает, как отреагирует на его хамство Босой. Правда, при этом чувствовалось, что ему ничего не стоит взять со стола вилку и воткнуть ее гостю в кадык. В любой момент и без долгих раздумий.

— И что с того, что звонили? Ты в моем городе, Каскет! — выдавил Босой, с трудом сдерживая ярость. — На моей территории! Ты пришел сюда, купил кафе, берешь деньги с лохов! Какой ты вор? Ты барыга! И должен законную долю в общак отстегивать! К тебе пришли, объяснили… Что мои пацаны нарушили? Что неправильно сделали?

Он стукнул кулаком по столу, едва не перевернув блюдце с оливками.

— Если кто-то из них захочет у тебя пожрать, а платить не станет — что будешь делать?

— Об стену расшибу, ясно дело, — не задумываясь, ответил Каскет.

Босой сверкнул глазами.

— Тогда сам можешь разогнаться и въеб…шиться! — сказал он. — Потому что ты на моей земле, ты жрешь и не платишь!

— Ну, зачем же так? — Каскет развел руками. — Вот смотри: ты пришел ко мне в гости, я с тебя денег не беру, мы оба довольны! Чего еще надо?

— Я не в гостях! Я у себя дома! И в гости тебя не звал! — отрезал Босой.

Каскет расплылся в улыбке, словно ему отвесили комплимент.

— Так позови! И дело с концом! — сказал он.

Босой понимал, что это наезд. Каскет намеренно испытывает его на твердость. И сейчас напротив него должен сидеть не самоуверенный ухмыляющийся тип с нависшими козырьком надбровьями, а свежий труп. Но он до сих пор не перевел московского гостя из живого состояния в мертвое. Почему?

Босой тянул время, сам не зная зачем.

Он был в ярости — и он боялся. Он не хотел войны с москвичами, но понимал: стоит дать слабину — и все пойдет прахом…

— Не звал и звать не собираюсь! — проскрипел Босой, делая последнюю попытку взять ситуацию в руки. — Это ты все «законы» нарушил. Приехал, не объявился, контролеров отмудохал…

Каскет улыбнулся.

— Да не хипешуйся! Я с этой точки бабла не имею. Это вроде штаб-квартиры. Зови своих ребят, угощу всех, познакомимся. Эй, Борис! — он обернулся в сторону бара. — Поставь коньяк на столы, пусть пацаны расслабятся!

Босой сидел неподвижно и крутил в нервных руках профессионального карманника недорогой телефон.

— Звони, звони, пусть заходят! — повторил Каскет.

Батон обошел всех знакомых, послушал разговоры про Каскета, выслушал жалобы Колотухи, потом вернулся к машине. Потолковал с Механиком о своей новой «бэхе», сыграл в карты с Индейцем и Дюшесом, побазарил с ними о чем-то… Пошел дождь, запахло сыростью, зато потянуло прохладой. Все расселись по своим тачкам.

— Чего-то он долго там, — сказал Дюшес, глядя через запотевшее стекло на дверь «Старого Арбата».

— Может, ему там череп давно проломили, а мы сидим! — проворчал Индеец.

— И хорошо сидим! — отозвался никогда не унывающий Механик.

— Ни хера подобного! Мясо под водку жрет с Каскетом! — высказался Батон и широко, по-волчьи, зевнул. — Надоело мне все это. Я тоже жрать хочу. Сейчас пойдем и пожрем.

— Куда пойдем? — не понял Индеец.

— Туда! — сказал Батон, кивнув в сторону «Арбата».

— А как же Босой? Он же велел…

— Начхать! Сколько ждать можно? Старик в маразме, неужели не ясно? Зайдем, сами весь расклад узнаем, если что — мордой в пол уложим… Ну, и пообедаем заодно!

Батон распахнул дверцу и выскочил наружу.

— Пошли! Хватит ждать!

За ним вышел Дюшес. Индеец осторожно высунулся под дождь, набросил капюшон куртки. Из стоявшей рядом «ауди» показался Круглый.

— Куда собрался?

— В гости! Пожрать! — заорал Батон.

И двинулся к «Старому Арбату».

В этот момент стоящий на крыльце под крохотным навесом Паяло поднес к уху телефон, послушал и приглашающе махнул рукой. Не тревожно, а именно приглашающе — спокойно и с улыбкой.

— Чего там? — крикнул Батон.

— К столу зовут!

— Ну вот, а вы в штаны наложили! — загоготал Батон.

Через несколько минут слегка вымокшая и затомившаяся братва с шумом, гоготом и прибаутками расселась за столы, на каждом из которых стояла бутылка дешевого трехзвездочного коньяка. Настроение у всех было отличным, ибо это приглашение и дармовая выпивка свидетельствовали о том, что Каскет «лег» под Босого.

— Молодец дед! — сказал Индеец, глядя на горбившегося за круглым столиком в центре зала Босого. Напротив развалился угрюмый парень грозного вида, и те, кто его до сих пор не знал, безошибочно определили, что это и есть тот самый страшный Каскет.

— Молодец Босой! — согласился Дюшес. — Только он смурной какой-то…

— А думаешь, легко такого зверюгу сломать?

Защелкали ножи-выкидухи: пацаны стали открывать бутылки. И тут выяснилось, что наливать коньяк некуда — ни бокалов, ни стаканов на столах не было.

— Эй, басурмане, стаканы давайте! — привычно заорал Батон.

— Под столами пошарьте! — улыбаясь, предложил Каскет. — Там, под крышкой…

Под специальными сервировочными столиками на колесиках действительно бывают крепления, в которых висят за ножки рюмки и бокалы… Но в стационарных ресторанных столах таких креплений отродясь не водилось. Однако, когда хочешь выпить и уже ощущаешь в горле согревающий вкус коньяка, не до подобных тонкостей. Стриженые головы заглянули под столы. Как и следовало ожидать, никаких стаканов там не было. Зато были серые брикеты стандартных двухсотграммовых тротиловых шашек и взрыватели дистанционного действия, зловеще помаргивающие красным сигналом боевой готовности.

— Твою мать..! — Индеец среагировал мгновенно: сорвался с места, в несколько прыжков подскочил к двери, с разбегу ударил в нее всем телом и… отлетел назад — дверь была заперта.

— Не дергаться, бараны!

Каскет встал и поднял руку с крошечным пультом, на котором мигала красная лампочка в такт с лампочками взрывателей. Большой палец лежал на кнопке, блестящая антенна была готова послать роковой сигнал.

— Вас размажет отсюда и до самого рынка!

Голос Каскета звучал уверенно и ровно. Это не был голос сумасшедшего или неврастеника. У братвы зашевелились короткие волосы.

— А ты сам как? — прокаркал Босой. — Или заговоренный?

— Мне начхать, я не из ссыкливых, — сказал Каскет и осмотрел «гостей». — Ну, так что? В штанах-то помокрело?

Каменно застывшие пацаны молчали.

Босой, не отрываясь, смотрел на его руку. Во рту скопилась горькая, как полынь, слюна.

— Ладно, твоя взяла. Мы уходим, — сказал он наконец.

— Нет, — Каскет покачал головой. — Я и так мог тебя выкинуть ногой под зад. А твоих дебилов мог не приглашать вообще. Давай проверим, у кого очко крепче! Или вы под нас ложитесь, или поднимаетесь на небо!

Свободной рукой он налил себе рюмку водки, выпил, закусил маслиной.

— Кто здесь Батон?

Ответа не последовало. Каскет усмехнулся.

— Не ссы, Батон, выходи!

— Ну, я… И что с того? — отозвался Батон. Его серое, рыхлое лицо, за которое он и получил свое прозвище, стало совершенно белым.

Теперь свободной рукой Каскет вытащил пистолет и прицелился в рыхлую белую булку.

— За что? Это беспредел…

Батон инстинктивно поднял руку с растопыренными пальцами, как будто она могла защитить от пули.

— За то, что наехал не по делу! — лицо Каскета исказилось, и все поняли, что сейчас он нажмет спуск. И он его нажал. В мертвой тишине раздался звонкий щелчок. Батон отшатнулся.

— Шутка, братва, расслабьтесь! — засмеялся Каскет, спрятал пистолет и опустил пульт. — Просто знайте, что теперь в городе я главный! К зиме соберем сходку и проведем выборы, как положено. А пока — пейте, гуляйте… Стаканы сейчас принесут!

— Благодарствую за угощение, Каскет! — Босой встал. — Мы пойдем…

На этот раз дверь оказалась открытой. Снаружи, засунув руки в карманы, стояли Борис, Владислав и еще шестеро парней. Они внимательно рассматривали проходивших мимо тиходонских жуликов. Дождь прекратился, на асфальте стояли лужи.

Босой прошел к своему «шестисотому». Паяло услужливо открыл перед ним заднюю дверь, помог сесть, потом закрыл. Захлопали дверцы других машин.

Додик включил передачу. «Мерседес» стремительно взял с места, обдав стоявшего Батона водой из лужи. Сидевший впереди Паяло усмехнулся. Они проехали несколько кварталов, выскочили на центральную улицу, набрали скорость. В зеркало заднего вида Паяло видел, что их торопливо нагоняют остальные машины, лихо обходя поток по встречке и громко рявкая сиренами и «крякалками» на зазевавшихся лохов.

— Ну, что теперь будет, шеф? — спросил он, обернувшись к Босому.

Босой покосился на него, буркнул:

— Посмотрим…

Сложенные на коленях руки Смотрящего подрагивали мелкой дрожью.

В 2-20 ночи пустынную, словно вымершую Красноармейскую осветили белые лучи автомобильных фар. Две «бэхи» на большой скорости вылетели со стороны Большого проспекта, с рычанием промчались мимо сонных пятиэтажек — хищные черные силуэты на ночной дороге. Они сбавили ход у фирменного магазина «Дон-Кристалл», вползли на бордюр, прокатились по пешеходной дорожке и остановились напротив высоких витрин, украшенных нескромным лозунгом: «Водка № 1 в России». Яркий свет ксеноновых фар прошивал магазин насквозь, освещая стеклянные прилавки, бесчисленные ряды бутылок и фигуру охранника, в нелепой позе застывшего посреди торгового зала с поднятой к глазам рукой.

Из автомобилей вышли семеро мужчин в темной одежде и трикотажных лыжных масках, закрывающих лица. В руках у них были обрезки металлических труб, арматура, кто-то держал кирпичи или булыжники; у одного под мышкой зажато короткое ружье с г-образным прикладом.

В следующую секунду — охранник еще не успел опустить руку на пистолетную кобуру — камни полетели в витрины. Лопнуло, взорвалось толстое стекло, с грохотом обрушилось внутрь, осколки зазвенели об асфальт. Заныла-заверещала сигнальная сирена. Люди в масках вошли в магазин, сбивая прутьями торчащие из рам острые осколки. Навстречу им выскочил ослепленный фарами охранник. Пистолет он уже держал в руке и пытался передернуть затвор.

— Ни с места, б…дь!!! Стрелять буду!!!

Вспышка, гром. Словно наткнувшись на невидимую стену, охранник отскочил назад, опрокинулся на спину и заелозил по полу ногами. Никто не обращал на него внимания. Налетчики деловито громили прилавки, ящики с бутылками, кассовые аппараты, ломали двери административных кабинетов, где разбивали компьютеры, факсы и другую оргтехнику. Через три-четыре минуты все прекратилось одновременно, словно по мановению дирижерской палочки.

— Уходим!

Семеро налетчиков вышли через разбитые витрины, расселись по машинам. Выходивший последним человек с ружьем бросил на залитый водкой пол зажженный термопатрон. К потолку взметнулся столб синеватого пламени, где-то оглушительно треснул облицовочный пластик. В доме через улицу засветились окна — одно, второе, третье…

«Бэхи» неторопливо сдали назад, развернулись, выехали на проезжую часть. Один из них чиркнул глушителем по бордюру. Затем натужно взревели двигатели, взвизгнули шины, темные силуэты рванули в сторону вокзала и быстро растворились в ночи. А издали доносились звуки сирен.

С высоты птичьего полета раскинувшийся на берегах полноводной реки Тиходонск похож на огромный живой организм, присосавшийся к живительному источнику.

Когда-то он был таможней, затем военной крепостью с гарнизоном в две тысячи человек, функции ее были просты и понятны: оборона лежащих к северу и западу областей, плацдарм для завоевания чужих территорий. Со временем надобность в обороне и завоевании отпала, но город, тем не менее, строился, богател, разрастался и в конце концов зажил сам по себе, как любое существо, которое дышит, ест, пьет, страдает, болеет — все это просто так, без всякой надобности. Просто потому что оно существует на этом свете. Живет, то есть…

Да, именно живет, никакой ошибки тут нет. Город — живой. Органы дыхания, осязания, зрения, выделения, центральная и периферическая нервные системы, головной и спинной мозг, таламусы, гипоталамусы, эпифизы, гипофизы и великое множество других структур и отделов, регулирующих его каждодневную жизнь. Его кровь красно-зеленоватого оттенка, цвета денежной массы; его дыхание отдает бензином, гудроном и мусорной свалкой; его асфальто-бетонная кожа изъедена морщинами и язвами. Он живет не лучше и не хуже других российских городов. Обычно. Как и те микроорганизмы, что населяют одно-двух-трехкомнатные клетки его тела. Каждый выполняет какие-то функции, не особо задумываясь, зачем это нужно и к какой цели приводит. При этом у каждого свои представления о собственной роли и значимости. Например, здание Администрации Тиходонского края должно соответствовать черепной коробке, в которой пульсирует головной мозг, носитель высших функций организма — хотя на деле это скорее один из отделов кишечника, где происходит впитывание и переработка питательных веществ.

Тиходонский голова, по идее, должен соответствовать лобной доле головного мозга или, на худой конец, одному из нейронов, его составляющих. В то время как на самом деле является неким образованием в районе пищевода, которое успевает перехватить многие питательные вещества еще до того, как они попадут в желудок.

Где же на самом деле находится головной мозг, — остается загадкой, ответа на которую не знает никто. Вернее, ответов слишком много, поскольку даже забухавший Батон видит себя центром не только Тиходонской области, но и всей Вселенной…

Вот так-то.

И есть в этом городе своеобразные железы, «центры удовольствий», что ли. Их функции ни у кого не вызывают сомнений. Сеть фирменных магазинов Тиходонского ликеро-водочного завода «Дон-Кристалл», его мрачные склады на Широком проспекте, многочисленные вино-водочные отделы в обычных торговых точках, безымянные ларьки, где дешевое пойло продают из-под полы… А еще есть не столь разрекламированная сеть сбыта наркоты и граничащих с ней стимуляторов: респектабельные оптовики, живущие в огромных частных домах, суетливые и нервные уличные «пушеры», мелкие сбытчики-наркоманы в грязных притонах, опрятные дилеры, сбывающие гедонистические «кокс», экстази и ЛСД в блестящих, гремящих модной музыкой клубах, где дергается в танце с виду вполне благополучная публика.

Отсюда в клетки городского организма вбрасываются этанол, каннабиноиды, нейролептики, морфиновые алкалоиды и прочие активные вещества, которые позволяют микроорганизмам на время забыть про грусть-печаль и исправно снабжать кроветворную систему денежной массой. Отношение к этим «центрам удовольствия» у народа неоднозначное. Где-то посередине между вожделением и лютой ненавистью. Если их и громили, как винные склады купца Рябушкина в 1905-м и 1917-м, то только для того, чтобы использовать содержимое по прямому назначению. Говорят, что и взятие Бастилии в Великую французскую революцию имело целью разграбление винных подвалов, находившихся под знаменитой тюрьмой.

Бессмысленное истребление алкогольной и наркотической продукции всегда и везде воспринималось народными массами как противоестественный акт, злодейство, почти святотатство. Будто наплевали в общественный колодец, к примеру. Из-за чего Горбачева — «губителя виноградарства» — на Тиходонщине не любили даже в лучшие его времена.

Однако в середине-конце августа 2010 года в городе произошло несколько нападений на склады и магазины фирменной торговой сети «Дон-Кристалл». Нападений именно что бессмысленных, дурацких, с обывательской точки зрения. Налетчики не пытались завладеть продукцией или выручкой, не выставляли каких-либо требований — они просто крушили все подряд, оставляя после себя стеклянное крошево и пепел. Магазин-павильон на Славянской площади сгорел дотла. Магазин на Пушкинской после погрома до сих пор закрыт, там идут ремонтные работы. В ночь на 19 августа в окно склада № 3 со стороны проспекта кто-то швырнул зажигательную гранату — уничтожено больше тысячи декалитров элитной продукции.

Сотрудники милиции только руками разводили, но на след преступников выйти не могли. Или не хотели. В народе стали поговаривать о «водочном Бэтмане», который таким радикальным образом пытается решить одну из главных русских проблем. Но это должен быть по определению полный псих, сумасшедший. Вернее, целая банда сумасшедших. Что, конечно, не соответствовало действительности, поскольку действия налетчиков всегда отличали слаженность и четкость.

Похоже было, что в организме города завелся неизвестный науке крайне опасный микроб…

Погромы магазинов очень озаботили многих, но больше всего, пожалуй, директора ликеро-водки (по-старому, привычному наименованию) товарища Джаваняна. И убыток, в основном, лег на него, и обязанность «включать ответку» — тоже. Да и выпад, в общем-то, нацелен в первую очередь в него: тот, кто это сделал, знает, в чью епархию лезет…

Поэтому уже с семи утра Вартан Акопович сидел за своим рабочим столом, рисовал на листке кружочки и квадратики, соединял их стрелочками, как всезнающий сыщик в захватывающем детективе. Только сыщик из него получался хреновый: фигурки выходили ровные и стрелки прямые, а что они обозначают, он не понимал.

Про комиссию он на фоне таких событий забыл начисто. А Сумский явился ровно в девять, с ним оба «язвенника» — один по правую руку, второй по левую. И сразу бумаги на стол.

— Это результаты проверки, в общих чертах. И наши рекомендации.

— Уже? Так быстро? — вяло удивился Вартан Акопович.

Он взял бумаги — их было совсем немного, четыре листка. Пробежал глазами. Оцепенел.

— Да вы в своем уме? — вылетело у него, прежде чем он успел что-то подумать.

— Вполне, — сухо ответил Сумский.

Вартан Акопович моргнул, кашлянул, еще раз вчитался в прыгающие перед глазами буквы: «…Очистка воды осуществляется по устаревшей методике с помощью механической фильтрации, процесс озонирования не внедряется, нанотехнологии не используются… В связи с вышеуказанными недочетами, а также игнорированием руководством завода рекомендаций министерства по внедрению инновационных маркетинговых и производственных технологий комиссия считает необходимым принять следующие меры: а) укрепить руководство завода; б) провести переаттестацию и обновление состава высшего менеджмента; в) повысить качественный уровень кадров среднего и низшего руководящих звеньев…»

Написано было мудрено и малопонятно, но не для такого травленого управленческого волка, как Вартан. Он сразу схватил суть документа. И тут же произошла трансформация — вместо добродушного и гостеприимного хозяина в директорском кресле оказался оборотень: страшный, опасный и готовый на все.

— Значит, убрать меня приехали? — процедил он, зло ощерясь. — Укрепление… Переаттестация… Обновление!.. Научились словами играться! Это вам не прежние времена! Меня сюда акционеры поставили!

Последние фразы он прокричал во весь голос.

— А понравится акционерам, что каждые сутки вашего руководства приносят заводу убытки в 72 тысячи рублей? — не повышая голоса, сказал Сумский. — За месяц вы вынимаете из их карманов больше двух миллионов!

— Как?! Откуда?!

— Это всё подсчитано, Вартан Акопович, и даже…

— Кем подсчитано?!

— Мной.

— Фигня! Идите на… отсюда!

«Язвенники» нервно пошевелились. Сумский оглянулся на них, словно предостерегая от спонтанных действий.

— Послушайте, господин Джаванян, — сказал он совсем уж официально, как на допросе. — Выручка по Тиходонску упала на треть. Это только за последние два месяца. Случись это в Москве, вас бы не то что уволили, вас бы… Гм… Но уволили бы точно!

— Так ведь это сезонное… И потом, у нас убытки от преступных действий… Какие-то бандиты наехали… Витрины бьют, склады поджигают! А до этого она всегда только росла!

— Кто — росла? — уточнил Сумский, деликатно зевнув в ладошку.

— Да выручка!

Сумский продолжал смотреть на него, словно не расслышал. Они оба смотрели друг на друга и молчали. Как кролик и удав. На столе у директора зазвонил телефон, но загипнотизированный Вартан Акопович даже не пошевелился, чтобы снять трубку.

— А все потому, что вы не уделяете внимания инновационным технологиям, — подал вдруг голос один из «язвенников». Голос оказался сиплый и какой-то, прямо скажем, замогильный. Как и положено язвенникам, наверное.

— А ведь мы вас предупреждали. Потому и показатели у вас самые низкие по области… Нехорошо!

…Это «нехорошо» еще долго отдавалось в голове Вартана Акоповича похоронным колокольным звоном, заставляя его морщиться и гримасничать в самый неподходящий момент. Он успел пробежаться по цехам, переговорил с начальниками и старшими мастерами, вызвал к себе в кабинет главного инженера, технолога и бухгалтера, изложил краткий план действий по нейтрализации угрозы. Лишь после обеда он почувствовал, что прихватило сердце. Вартан Акопович принял сорок капель валокордина, посидел, подышал. Потом рассортировал бумаги — часть в сейф, часть сложил в портфель. Потом позвонила Милка, предложила закатиться в «Атаманский», поужинать.

— Не могу, зайка, дела навалились, — скучным голосом ответил он.

— Тогда я с девочками пойду куда-нибудь кофе выпить! — недовольно ответила Милка.

«Провались ты со своими блядями! — подумал Вартан. — Я б вам ведро кофе налил и заставил выжрать, в глотки бы заливал, чтобы вы на всю жизнь напились этого кофе! И чего вы его дома не пьете? Почему именно в блядушники всякие набиваетесь каждый вечер!»

— Ну, ты там не долго, зайка, — сказал он вслух вроде бы доброжелательным тоном. — А я скоро дома буду, позвоню…

Но отправился он не домой.

Точнее, не совсем домой.

Он скомандовал шоферу ехать в «Шанхай», и через полчаса тот припарковал свежую «ауди А8» в центре южноафриканского «бидонвиля», в котором должны жить бесправные угнетенные негры. Правда, на площадке между новыми домами. Хотя дома были новыми, запахи тут все равно витали старые — канализации и помойки. Дежуривший у калитки Додик почтительно поприветствовал его, проводил в дом.

— Подождите минутку здесь, — он усадил Вартана Акоповича в кожаное кресло в большой прихожей, которую почему-то хотелось назвать не холлом, а просто сенями. — Журнальчики тут, газетки, пятое-десятое… Хозяин скоро будет.

Через пару минут двери гостиной открылись, там стоял Паяло с торжественно-лакейским выражением на опухшей роже.

— Можете заходить! — объявил он. — Хозяин ждет вас!

Вартан Акопович удивленно приподнял брови. Еще бы ливрею надел! Встал, прошел в гостиную. Босой сидел за столом, выложив перед собой покрытые татуировками ладони. На столе стоял графин с золотисто-коричневой жидкостью.

— Выпьешь портвешку? — спросил хозяин. — Это тебе не «Три семерки» — настоящий, из самой Португалии!

Вартан Акопович отрицательно помотал головой.

— И так в голове перезвон, спасибо.

Он подождал, когда Паяло выйдет, закрыв за собой дверь, оглянулся и спросил, понизив голос:

— Что тут у тебя за цирк? В магараджу играешь?

— В кого-кого?

— Царя индийского!

Босой хмыкнул, плеснул себе в стакан ароматную жидкость, прищурился.

— Пристяжь свою дрессирую, скажем так, — сказал он важно. — Воспитываю уважение к старшим. И чтобы перед солидными гостями в грязь мордами не ударили…

Босой одним махом опорожнил стакан, вытер ладонью рот.

— А кто эти «солидные» гости? — спросил Вартан Акопович, прикидывая, относится ли он к этой категории.

— Это не твое дело. Зачем пришел?

Значит, не относится.

— Сам знаешь зачем, — Вартан Акопович насупился. — Магазины наши громят, жгут, из Москвы «комиссары» пожаловали, х…й к носу приставили, уволить грозятся за плохие показатели…

Босой осклабился.

— Так это им не только тебя, им мусоров наших поувольнять надо заодно!

— Хрен там. С мусоров спроса никакого…

Вартан Акопович привычно проглотил комок обиды. Уж больно легко хозяин воспринял весть, от которой его трясет и плющит не на шутку, и даже сорок капель успокаивающего не помогают.

— Мусора протоколами липовыми трясут, какие-то там планы мероприятий, мать их… Работаем, мол, все в ниточку.

Босой перестал улыбаться.

— Я тоже работаю, — сказал он.

— И что?

— Пока ничего.

Босой поскреб пальцами худую волосатую грудь, налил еще, с удовольствием выпил. Вартан Акопович, который был с ним в партнерских отношениях и неплохо ориентировался в положении дел, с удивлением отметил, что не только челядь его, но и сам Босой изменился в последние дни. Стал жестче, увереннее. Важности напускает. Как будто знает что-то, чего другие не знают. Как будто козырная масть у него в рукаве припасена.

— Позапрошлой ночью опять охранника кончили, стекла побили, прилавки… Чуть не спалили все дотла, черти. — Вартан Акопович вздохнул. — Магазин на Железнодорожной. Там двухметровые витрины, стекло особое, дорогое. Пока привезут, пока установят, пока торговый зал в порядок приведем… Два месяца магазин колом стоять будет. Убытков на полтора десятка миллиона…

Он прокашлялся, помолчал. Босой никак не реагировал, словно его это не касалось.

— Я что хочу сказать, — Вартан Акопович облокотился на стол, наклонился к хозяину. — Можешь забить, конечно, что меня турнут с завода и все такое. Это мои личные проблемы как бы… Да. Но завод-то, дело это — наше общее дело. И твоя доля крутится очень немаленькая. Что с ней будет-то, а?

С улицы слышалось басовитое урчание автомобильного двигателя — там Додик ковырялся под приподнятым капотом «шестисотого». Из кухни тянуло чем-то жареным, пряным, возбуждающим и необыкновенно аппетитным.

«Баранина. Ягненок, наверное…» — подумал Вартан Акопович.

Джаваняну вдруг представилось, как он приходит домой, а там его ожидает красавица-жена, похожая на Милку, но порядочная, в атласном халатике, расстегнутом на две нижние и две верхние пуговицы, с блюдом в руках, где горкой навалены его любимые бараньи котлеты с кинзой, сметаной и горчицей. Но это была всего только игра воображения, поскольку жена Антона Саввича красотой никогда не блистала, к тому же четыре года назад она со скандалом и всеми манатками съехала к матери в Череповец. Да и из Милки жена никакая, она только для одного дела годится… Поэтому обычный ужин Вартана Акоповича состоял из приготовленных домработницей Галей макарон по-флотски и стопки «Тихого Дона» спирта высшей очистки.

Он мог бы каждый вечер ужинать в ресторане или заказывать на дом шикарные меню с икрой, шампанским и теми же бараньими котлетами — как-никак он директор крупного предприятия, деловой партнер таких тузов, как Босой, Карпет и прочие, один из контролеров спиртового трафика Тиходонска. Но это ему не было нужно. Он соскучился по обычной, домашней еде.

Даже не столько по жрачке, сколько по доверительной атмосфере семейного ужина. Ведь когда-то они с Босым частенько сидели за одним столом, сидели хорошо и подолгу. Было о чем поговорить, было за что поднять тост. Сейчас все по-другому. Каждый сам за себя. Сам за себя и против всех остальных. Криминальная община Тиходонска под действием центробежных сил вышла из состояния равновесия, она раскачивалась, как огромный валун на краю уступа, и вот-вот должна рухнуть в бездну. И обязательно рухнет. Вартан Акопович это чувствовал. Только ничего поделать не мог…

— Ты за мою долю не парься, добрый такой! — прервал его раздумья Босой. — Как-нибудь сам побеспокоюсь. А насчет того, что стекла бьют и шкодничают, так это я знаю, чья работа…

Он навострил на гостя выцветшие глаза.

— Гарик и Мокей с речпортовскими своими, вот кто это. Точно знаю!

Вартан Акопович сперва остолбенел, поскольку это была, мягко говоря, несусветная чушь, затем открыл было рот, но Босой махнул на него рукой, отметая все контрдоводы.

— Точно знаю! — гаркнул он. — И точка. Только доказать не могу. Ты вот что… — Он наморщил лоб, что-то соображая. — Охранников своих пока попридержи, все равно от них толку ноль… Так. Я к тебе Батона пришлю с его командой, они подежурят у тебя на точках, присмотрят, но только так, чтобы никто не знал. И все будет ништяк. Недели не пройдет, Гарик уже будет здесь на коленях ползать, объяснилово катать и прощения просить. Вот так. Понял?

— Да хоть Гарик, хоть сам Гарри Поттер, мне по барабану, — сказал Вартан Акопович. — Только бы шкоды прекратились…

— Какой еще Гарри Поттер?

— Да артист один…

Босой нахмурился, проворчал:

— Умные все стали, да?.. Ладно. А теперь иди, мне ужинать пора. Батон к тебе завтра вечером подскочит, до шести. Жди.

Выйдя на крыльцо, Вартан Акопович достал сигарету и закурил. На улице успело стемнеть. Додик на секунду вынырнул из-под капота, кивнул головой на прощание и опять зарылся во внутренности «мерседеса».

«И чего ему сдался этот Гарик?» — подумал Вартан Акопович, выходя сквозь ворота на улицу «Шанхая». Никакого резона громить магазины и склады «ликеро-водки» у речпортовских не было по той простой причине, что Гарик тоже в доле. Здесь явно было что-то не то. Может, личная вражда? Или у Босого началась паранойя с галлюцинациями?..

Вероятней всего.

Хотя Вартан Акопович все-таки предполагал что-то третье.

Переулки 1-й и 2-й Парниковый, улицы Чернышевского и Паровозная ничем не знамениты. Но, пересекаясь, они образуют неправильную трапецию, которую в народе зовут «Загон», а еще — «Золотая миля». Хотя первый вариант подходит больше. Это частный сектор на окраине: невзрачные кирпичные и саманные домишки, синие столбики водоразборных колонок. Тиходонские наркоманы знают этот район, как старики знают ближайшую аптеку, как хозяйки знают свой гастроном и торговый центр. И даже лучше. Здесь можно приобрести любую дурь приемлемого качества по сравнительно доступной цене. Для нарика это куда важнее хлеба, молока и валидола. Важнее всего на свете.

Жизнь в «Загоне» начинается ближе к полудню. Светка-Квашня с побитым оспой лицом выходит с метлой на пустынную тихую улицу, сметает в кучу мокрые листья и всякий мусор перед домом хозяина. Сама похожа на бомжиху, но метет чисто, старается. Она работает на Цыгу-старшего, делает самую черную работу по дому, да и вообще что скажут. Живет в деревянной пристройке за сараями, питается объедками с хозяйского стола. Здесь у каждого торговца есть рабы, такие же, как она. Натуральные рабы — без прав, без прописки, без прошлого и будущего. Это нарики, попавшие в долговую кабалу, опустившийся сброд. Их долг перед хозяином измеряется не суммой денег, а количеством оставшихся дней жизни. Они работают за дозу. Они могут даже убить, если хозяин велит. И их могут убить в любой момент, если ослушаются.

Вот — Ваня Ситцевый. Он ходит по домам, выбивает деньги у должников, у кого еще можно что-то выбить. Ему под тридцать, он здоровый, колом не перешибешь. Но полный идиот. Почти полоумный. И крепко сидит на «герыче». Как-то наладить собственную жизнь у него не получилось, зато он умеет подчиняться и выполнять приказы. Если Самвел ему велит достать луну с неба, он поставит стремянку повыше и полезет на небо. Если велит открутить кому-нибудь голову — открутит, как лампочку из патрона. Должники не вступают с ним в споры, это бесполезно. Если деньги есть — отдают сразу, если нет — прячутся. Если кто-то не успел спрятаться, тому бывает плохо.

Где-то после часу «Загон» постепенно наполняется людьми и машинами. Район становится похож на ярмарочную площадь. Громкий говор, смех, крики спорящих, звуки музыки из приоткрытых окон автомобилей. Праздник! Люди идут к Цыге-старшему и Цыге-младшему, к Саше Кумаеву, к Самвелу, к Василисе Крашеной, у которой кроме дури и осетинской водки есть так называемые «комнаты». Как и на ярмарке, здесь можно встретить кого угодно. Больше всего, конечно, обычной швали — молодых людей без определенных занятий, приехавших сюда из спальных районов Тиходонска, из старых кварталов Богатяновки и Речпорта. Лица еще не опустошены, на них не заметно следов деградации (кроме доставшихся по наследству), движения и речь не заторможены, скорее даже напротив: возбуждение бьет через край, «Загон» еще полон загадок и открытий, они здесь — очарованные странники…

Деловитой рысью снуют мелкие дилеры — опухли со сна, толком еще не проснулись, но время не терпит, пора запасаться товаром для горячей ночной смены в клубах, дискотеках, на корпоративах и прочих мероприятиях.

В толпе выделяются приличные с виду, одетые в дорогую «классику» люди за тридцать, по которым никогда не скажешь, что они сидят на игле или таблетках. Так оно и есть. Это не наркоши, это — «пудели», личные курьеры, работающие с доставкой на центровых заказчиков, которым то ли влом, то ли по статусу не положено появляться в подобных местах.

Здесь можно встретить знаменитостей — правда, бывших. Небритый, похожий на старого больного пса Костя Ермилов (просто Костя) когда-то выступал за Тиходонский спортклуб и сборную края по футболу, был неплохим вратарем. Сейчас, как шутят местные, «играет» за спортивный клуб «Опиоид» (хотя по бедности иногда приходится выступать и за команду «Момент»).

А вот известный в середине 90-х тележурналист Веня Исаковский — он только что вышел от Самвела с шестью дозами «кокса» в кармане, хозяин лично проводил его до крыльца. В лучшие свои годы Веня жил на широкую ногу, работал на крупные московские издания, раздавал оплеухи высоким городским чиновникам, увел красавицу-жену у худрука местного драмтеатра, устраивал шумные кокаиновые пирушки… И так далее и тому подобное. Сейчас он, по слухам, живет на деньги, оставшиеся от продажи квартиры, судится с бывшей красавицей-женой (она снова со своим худруком) и мечется между «коксом» и водкой — из чухмары в запой, как говорится, — не в силах определиться, через какое зелье ему в конце концов откинуть копыта. Кстати, бывшую свою он-таки подсадил на кокаин, она сейчас тоже столуется в «Загоне» — у Цыги-старшего, только не лично, а через «пуделей». Ничего, Цыга знает: пройдет год-другой, и прима областного драмтеатра явится в «Загон» собственной персоной, сперва будет фыркать и швырять купюры, а потом махнет на все рукой и присоединится к этому празднику, который навсегда, до самой гробовой доски, останется с ней. Сползет с чистого «кокса», узнает вкус дешевой шняги… Там недалеко и до метлы и деревянной пристройки, благо что Светка-Квашня к тому времени наверняка загнется, понадобится замена.

Лица, фигуры, голоса…

Оловянные глаза ментов, закусывающих шашлыком прямо во дворе Василисиного дома — под навесом накрыт богатый стол, крахмальные скатерти и салфетки, хозяйка сама подливает водочки дорогим гостям.

Заострившиеся от возбуждения и страха мордочки школоты, получившей первую в жизни «движку».

Тупые рожи даунов, свихнувшихся кто от передоза, кто от абстинухи.

Темное, неподвижное, как у древней статуи, лицо Самвела, вглядывающегося в толпу, в непонятные пока вихри, что закручиваются в конце Парниковой.

Пронзительные звуки автомобильных сигналов. Фаа-фа-фааа!

Три машины свернули с переулка — сверкают черные полированные бока, гудят сигналы. Вереницей пробираются они к дому Самвела, разрезая на скорости толпу: разойдись, если жизнь дорога!

Крики, ругань, ругань…

В «Загон» пожаловали чужие!

Самвел в позе древнегреческого героя: спина прямая, руки сложены на груди, лицо по-прежнему неподвижно. Менты косятся в его сторону, встают из-за стола, торопливо утирая салфетками жирные губы. Капитан Теслюк прокашливается, пробует голос. Машины чужаков уже у крыльца Самвела, одна из них сносит бампером деревянный заборчик перед огородом, с треском вминает его в землю.

— Да они вообще ох…ели!!

Менты тут как тут, Теслюк стучит кулаком в затемненное стекло, кто-то пинает ногой резиновый скат. Стекло медленно отъезжает вниз, капитан наклоняет лицо к открывшемуся темному проему — видно, как прыгают от возмущения толстые щеки, он свирепо рычит и брызжет слюной. Потом щеки вдруг разом обвисают. Из салона слышится негромкий ровный голос. Теслюк какое-то время стоит молча, руки сами собой складываются по швам. Ничего не подозревающий лейтенант продолжает пинать колесо. Голова Теслюка дергается, макушка задевает верхний проем окна. Он высовывается наружу, орет на лейтеху, словно это именно из-за него разгорелся весь сыр-бор:

— Ты что, в футбол сюда пришел играть, дурья башка? Делать нечего? Так я найду тебе занятие!! А ну, пошли!!

И менты уходят. Исчезают. Даже не попрощавшись с Самвелом, ничего не сказав, не объяснив, ни единого слова.

Из машин выходят люди — человек двенадцать-пятнадцать. Глядя на эти лица, сразу понимаешь: парни приехали не за дозой. И уж точно не для того, чтобы посетить «комнаты» Василисы Крашеной. В руках у них ружья и короткоствольные автоматы, некоторые поигрывают гранатами — не теми дорогими фруктами, которые продаются на Тиходонских рынках, а самыми настоящими, боевыми — «РГД-5» и «Ф-1».

Звуки праздника смолкают, над «Загоном» воцаряется тишина. Вооруженные люди разбиваются на группы, одна перекрывает выходы из подворья Цыги-старшего и младшего (оба семейства занимают по половине уродливо-длинного, как амбар, дома), вторая занимает позицию у особняка Кумаева, третья остается возле Самвела и Василисы. Четвертая группа оттесняет в сторону зазевавшихся нариков, хотя почти никаких усилий для этого не требуется — нарики уже все поняли и сами бегут из опасного места. Чья-то потрепанная «лада», выпустив черное облачко выхлопа, покатилась прочь — быстрее, быстрее отсюда! Слышно, как со скрежетом переключаются передачи.

— Эй, ты, рожа! Мечи свою дурь из подвала! Ревизия приехала, будем акт составлять!

Древнегреческий лик Самвела слегка бледнеет, когда в живот ему больно упирается ствол автомата.

— О чем дурь, какой говоришь? — от волнения Самвел слегка шепелявит и переставляет слова местами.

— Я тебе, б…дь, объясню, какой дурь!! — орет одетый в черное крепыш и бьет его головой в лицо.

Охнув, Самвел отступает в дом, пытается закрыть за собой дверь. Его лицо залито кровью, он ничего не видит. Дверь с грохотом и треском отскакивает в сторону, крепыш и его напарник залетают внутрь, опрокинув на ходу хозяина, который безвольной грудой мяса падает на пол, под тяжелые ботинки…

Со стороны Цыгиного дома слышится короткая автоматная очередь. На кирпичной стене за сараем — оплывающие вниз красные брызги, словно в нее со всей силы вхерачили банкой томатного сока. Ваня Ситцевый упал на колени, ожесточенно молотит себя по голове обухом топора. Выстрел угодил ему в лицо, Ване больно, он хочет достать пулю, выдрать ее из себя, только забыл выпустить из руки топор, которым собирался зарубить одного из нападавших… Любой другой на его месте давно был бы мертв, лежал бы себе и остывал, но Ваня слишком живуч и слишком глуп, он лупит и лупит себя, как испорченный механический заяц, которому вместо барабана подсунули его собственную голову.

Рубен Гаригинович Карапетян, он же руководитель нахичеванской ОПГ Карпет, производит впечатление не слишком опрятного человека. Или настолько занятого, что ему недосуг взглянуть на себя в зеркало. Растрепанные волосы, брюки с расходящимися от паха морщинами-«гармошками», разводы от пота под мышками и густой запах чеснока — эти приметы так же характерны для Карпета, как белая борода и красная шуба для Деда Мороза.

Тем не менее, его дом на Нольной линии — точнее, не дом, а усадьба, занимающая территорию бывшего стадиона «Прогресс» — вызывает совсем другие эмоции. Если как бы «отключить» окружающий нахичеванский ландшафт, может показаться, что это жилище английского лорда где-нибудь в Ричмонде или Челси. Двухэтажный особняк в викторианском стиле, конюшня, парк, аккуратно подстриженные лужайки, искусственный канал и пруд с утками-мандаринками, похожими на яркие резиновые игрушки. На выложенных гранитным бруском дорожках — ни окурка, ни бумажки, ни любого другого случайного сора. Охрана Карпета коротает время между обходами территории в стилизованных под готику домиках-беседках, на входе — коврики с надписью по-армянски, которую можно перевести как «не свинячь, дорогой!». А в доме царит ну просто идеальная чистота. Как в операционной. В комнатах пахнет свежестью и хвоей, в каждом углу тлеет огонек ионизатора, в любое время суток по особняку кентервильским привидением бродит кто-нибудь из прислуги с бесшумным пылесосом в руках.

Говорят, Карпет в 2003-м прострелил ногу своей жене, когда спьяну поскользнулся на… ну да, на чем-то типа банановой кожуры. С этого все и началось: вроде как Карпет просто свихнулся на чистоте. Ту жену прогнал, сошелся с другой, помоложе, потом с третьей — совсем молодой. Болтали, что и со второй женой они расстались не так гладко: вроде он опять на чем-то поскользнулся, кажется, на арбузной корке, и опять прострелил ей ногу. Конечно, трудно представить, что в богатом доме, где полно прислуги, намусорено, как на центральном рынке в конце торгового дня. Ходили слухи, что Стела, первая, приревновала благоверного к маникюрше Маше, а Леру, вторую, он сам застукал с Антоном. Отсюда и падения, и выстрелы… Да и к Антону у него необъяснимая нелюбовь…

Как бы то ни было, но ереванские родственники такое поведение в семье не одобряли, у них это не принято, потому отношения с Карпетом прервали. Ну, а в доме началось черт-те что… Невроз такой. Или психоз. Кто-то где-то вычитал, что это называется «рипофобия», т. е. маниакальная боязнь загрязнения. Непонятно только — то ли это Карпет ударился головой, когда поскальзывался, падал да стрелял, то ли действительно валялись на узорчатом паркете корки да шкорки, то ли менты его так достали («мусора» все-таки!)… Кто его знает! Хотя с другой стороны — сам-то Карпет, черный, как жук, обросший густой щетиной и пахнущий чесноком и потом, кажется здесь единственным источником нечистоты, этаким большим, уродливым жирным микробом…

— Рубен Гаригинович! — начальник охраны Омар церемонно прокашлялся в трубку. — Тут старший Цыга самолично на одной ноге прискакал, чего-то у них в «Загоне» случилось… Примете — или сами пусть разбираются?

Карпет отдыхал после обеда, развалившись в кресле на террасе второго этажа. Он видел отсюда большую часть своей усадьбы: охранников, обходящих периметр и прогуливающихся по дорожке, рабочего с газонокосилкой, няньку с маленьким Артурчиком, кормящих мандаринок в пруду, видел он Цыгину красную «ладу» у ворот, видел и Омара с телефоном, который почтительно развернулся в сторону террасы, как мусульманин разворачивается в сторону Мекки, совершая намаз. И чувствовал себя царем: собственная империя, покорная челядь, денег немеряно, двадцатипятилетняя красавица Ева — «Мисс Тиходонск-2004», смышленый сынок Артур — продолжатель рода, со всех сторон идут люди: за помощью, советом… Вот и Цыга, который у себя барон, а как припекло — заявился на поклон… А он, повелитель всего этого мира, он вправе карать и миловать, превозносить и развенчивать…

— Так что, Рубен Гаригинович, гнать его? Или…

— Или. Пусть заходит, — коротко бросил в трубку хозяин.

В доме имелся лифт с кондиционером, который Карпет с удовольствием демонстрировал своим гостям, однако посетителей ранга Цыги в него не приглашали. В сопровождении Омара Цыга поднялся в кабинет хозяина по широкой лестнице, тяжело вздыхая и припадая на левую ногу.

— Ну что? — спросил Карпет.

— Плохо, — сказал Цыга.

Карпет некоторое время смотрел на него, как бы прикидывая, насколько все плохо. Потом повернулся к Омару:

— Собирай бригаду, жди моей команды.

Начальник охраны кивнул и вышел.

— Рассказывай дальше, — велел Карпет.

— Худо совсем, ой!.. — продолжил Цыга. — Приехали молодые с пушками-гранатами. Думали, собровцы. Но это не собровцы. Думали, нацики речпортовские. Не нацики. Не знаю кто. На дорогих машинах, прямо по людям проехали. Вышел человек Самвела — пристрелили как собаку. Фашисты прямо. Построили всех: Василису, Самвела, Кумаева, брата моего. Телефоны отобрали, били по лицу. Отдай товар, говорят. Все, что имеешь, отдай. Я ушел, меня не поймали. Как все было, так и говорю.

Цыга-младший замолчал.

Было Цыге чуть за пятьдесят. Он с девяти лет торговал наркотой, хотя сам не употреблял, поэтому жил легко и радостно, и старился красиво, все больше становясь похожим на легендарного Будулая. Среди нахичеванских толкателей дури он выделялся непревзойденным знанием предмета торговли (даже знал, что по-английски наркотик будет — «друг»), лисьей хитростью и чутьем. А также полным отсутствием совести. То есть абсолютно полным. В том, что касается совести, Цыга-младший был химически чист — это признавали даже его коллеги.

Карпет рассеянно глядел в сторону и поглаживал скрипящую щетину на щеке.

— А менты? — обронил он.

— Ментов прогнали. Сказали: «пшёл!» Они ушли сразу.

— А что Эдик, Давид, Казан… Что другие твои орлы?

— Там гранаты-автоматы-пулеметы, Карпет, ты что!.. — Тень глубокой печали прошла по лицу Цыги. — Я таких автоматов раньше не видел! Они тоже не видели!..

— Таким, как вы, любой обрез страшным автоматом покажется, — усомнился Карпет. — Что с товаром?

— А? Что? — беспокойно переспросил Цыга. — Ну-у, с товаром… — Он тяжело вздохнул. — Самвел свой товар отдал, сам видел.

— Ты за себя отвечай, не за него. Где твой товар?

Цыга неуклюже переминался с ноги на ногу, вздыхая и возводя очи горе. Карпет даже не предложил ему присесть.

— Это правда, — согласился Цыга. — Мой товар остался там. Я пришел к тебе за помощью, потому что это и твой товар тоже.

Это была чистая правда, поскольку и оптовики и рядовые толкачи в Нахичевани и Тиходонске — все они ходили под Карпетом, с каждой понюшки Карпет имел свою долю.

— Так почему сразу не позвонил? — рявкнул Карпет.

— Я ж говорил — телефоны отобрали…

— А эти твои… клиенты, мать их? У них тоже отобрали? Их же там табуны ходят!

— Не знаю, — Цыга развел руками. — А куда они будут звонить? В ментовку, что ль?

Скользкий Цыга человек. Карпет с удовольствием убил бы его на месте, но боялся запачкать ковер. Делать нечего, он взял трубку и набрал Омара, поскольку ситуацию в «Загоне» надо брать под контроль.

Карпет слушал гудки в телефонной трубке и хмуро смотрел на Цыгу, на его благообразную будулаевскую рожу. Ну почему так бывает, что какая-нибудь человеческая дрянь с виду выглядит прилично и даже нравится бабам? А он, Карпет, мужчина достойный и смелый, — должен существовать в этом коротконогом потном теле и каждую минуту видеть свой огромный, на пол-экрана, нос? Это не поддавалось объяснению и только вызывало грусть.

К тому же Омар почему-то не поднимал трубку.

Карпет произнес длинное армянское ругательство, вышел на террасу и крикнул по-простому, без трубки:

— Омар!

Омара не было видно. Не только Омара — вообще никого. Парк и ведущая к дому аллея были пусты. Охранники не бродили по периметру и дорожкам, рабочий не косил траву, нянька с Артурчиком не кормили уток… Утки — да, утки были на месте и спокойно плавали в пруду. Но вся остальная картина спокойствия не внушала.

Карпет прислушался. В его владениях стало очень тихо. Даже пылесос не работал (ведь и самая бесшумная модель издает какие-то звуки). Такого не случалось уже на протяжении многих лет.

Он снова набрал Омара. Потом его помощника.

Карпет вернулся в комнату, собираясь отправить Цыгу на поиски какой-нибудь живой души.

— Эй, слушай!..

Цыга исчез.

Кабинет был пуст.

Карпет громко хмыкнул, словно они играли в прятки и старый наркобарон мог прятаться под его рабочим столом. Но под стол заглядывать не стал, а прошел прямо к двери и распахнул ее резким движением.

В полумраке из коридора на него смотрели белые неживые глаза всадников на гобеленах, блестели бронзовые завитушки старинных подсвечников. Коридор тоже был пуст. Необитаем. И почему-то дул сквозняк и тянуло застоявшейся водой с пруда.

— Б…дь, дармоеды!!! — заорал в бешенстве Карпет.

Помолчал, подышал.

— Кто-нибудь есть живой, а?..

Где-то на первом этаже почудился осторожный звук шагов, словно кто-то крался на цыпочках.

— Где прячешься, сука?!! Где пацан, а?.. Найду, б…дь, ноги поотрываю!!!

Последняя фраза, видимо, адресовалась его третьей по счету молодой жене. Или прислуге. Или охране. Или им всем вместе.

Вместо жены и охраны он заметил какую-то коричневую фигуру в витражном окне лестничной клетки. Всего несколько секунд назад ее здесь не было, Карпет готов был поклясться в этом. Окно почему-то оказалось распахнуто настежь, фигура сидела на подоконнике в довольно свободной позе и держала на весу темный предмет, по очертаниям походивший на кальян. Или на автомат. Но зачем кальян проникшему в охраняемый дом незнакомцу?!

Карпет не стал строить догадки, а тем более удивляться или возмущаться. Он бросился было в свой кабинет, где лежала в столе хромированная «беретта», но резко остановился, будто ударился о бронированное стекло. В коридоре загорелся свет. Здесь стояли вооруженные до зубов незнакомые люди; сидящий на подоконнике парень скалил на Карпета зубы и целился ему в грудь из короткоствольного автомата.

— Не дергайся, Карпет, — пророкотал чей-то бас. — А то будет то, что с твоей охраной…

Карпет благоразумно поднял руки. Кто-то ловко обшарил его с ног до головы.

— Молодец, не носишь железок дома, — раздался тот же бас. — На охрану надеешься?

И тут он понял, что жизнь изменилась, что он никогда не увидит Омара и других охранников, да и неизвестно, сколько он сам проживет…

— Да вы знаете, кто я?! — грозно прорычал он.

— Знаем, знаем…

В резную дверь вошел парень с низким скошенным лбом, развитыми надбровными дугами и выстреливающими из-под них пронзительными светлыми глазами. Он был бы похож на гориллу, если бы не коротко подстриженные волосы и аккуратная одежда: отглаженные джинсы, белая рубашка с синим шейным платком, короткая кожаная куртка. Парень держал за руку маленького Артурчика, с ног до головы перепачканного арахисовой халвой и шоколадом, которыми он, видимо, кормил уток в пруду. Увидев отца, мальчик не проявил никаких эмоций, и это было странно.

— Ты кто такой? — гаркнул Карпет. — Откуда взялся? Отпусти мальчишку! Я тебя…

— Здесь не ты решаешь, что кому делать, — сказал неандерталец спокойно. — Иди, сядь.

Чтобы хозяин больше не сомневался, кто тут на самом деле все решает, ему сунули тяжелым прикладом в солнечное сплетение, а потом в лицо. И поволокли в кабинет, бросили в глубокое кожаное кресло. До ящика стола и до «беретты» можно было дотянуться рукой, но делать этого ему не хотелось. Артурчик безразлично рассматривал висящую на стене картину. Это тоже выглядело неестественно и странно.

— Ситуация следующая, — сообщила «горилла» полулежащему в кресле Карпету. — На Парниковой сейчас мои люди. Если я скажу, через десять минут там будет зона, свободная от наркотиков. Причем еще долго никому даже в голову не придет толкнуть там хотя бы таблетку димедрола. Это только начало. А через неделю то же самое будет во всей Нахичевани.

— И чего ты хочешь? — покосился на него Карпет заплывшим красным глазом. — Мира во всем мире, б…дь? Россия — континент здоровья? Трезвость — норма жизни? Кто ты такой вообще? Пацана отпусти!

— Я Жора Каскет, — сказал мужчина. — Но вопрос в другом: кто ты. И что ты будешь делать. Я отвечаю по порядку: ты — никто. И будешь делать то, что я скажу.

— Ты омудел!! — заскрипел зубами Карпет. — Я в Нахичевани — главный!! Ты не выйдешь отсюда! Тебя на полоски порежут и в косичку завяжут!!

Жора только качнул головой. Вперед шагнул парень с длинным лошадиным лицом, буднично ударил Карпета в грудь прикладом. Послышался отчетливый треск кости, Карпет охнул высоко, по-бабьи, и опрокинулся вместе с креслом на пол. Его подняли, усадили. Лицо Карпета стало зеленоватым, он тяжело, с хрипом дышал.

В доме по-прежнему царила неестественная «тишина». Маленький Артур сонным, расфокусированным взглядом посмотрел на отца и сунул в рот большой палец. Карпета пронзила ужасная догадка, у него даже в голове помутилось.

— Ты здесь не главный с этого дня, — сообщил ему Жора. В доме по-прежнему царила неестественная тишина.

— Что ты хочешь, говори, — проскрипел Карпет.

— Я хочу, чтобы все осталось по-прежнему, — сказал Жора. — Твои люди торгуют, твои клиенты покупают. Все, как и раньше. Это хороший устоявшийся бизнес, я не хочу ничего менять. Только товар будет мой. И цены, и проценты тоже мои.

— Ага… А я что? — Карпет по-волчьи оскалился. — Тоже встану на «Загоне»? «Марочками»[9] торговать?

— Это как ты захочешь. Можешь покупать товар у меня и скидывать его дальше по цепочке. Будешь что-то вроде начальника отдела снабжения…

Каскет плюнул ему под ноги.

Жора опустил голову, взглянул на жирный красный плевок.

— А можно и по-другому, — сказал он спокойно. Повернулся к парню с лошадиным лицом, спросил:

— Сколько времени прошло?

— Десять минут, — ответил тот.

— Артур, эй! Посмотри на папу, — сказал Жора, пощелкал пальцами перед лицом мальчишки. — Поди сюда, Артур. Ты меня слышишь?

Артур даже не пошевелился, словно спал с открытыми глазами.

— Бесполезно, шеф, — сказал парень с лошадиным лицом. — Теперь хоть киянкой по башке. Пошла реакция…

— В чем дело? Артур!! Что вы с ним сделали, суки? — страшно выкрикнул Карпет, пытаясь встать. Его тычком вернули в кресло.

— А насчет «марочек» ты хорошо придумал, Карпет… Сыночка тоже надо к наркоте приучать!

Кто-то из свиты Каскета громко заржал и сразу смолк.

— Пока скормили ему таблетку димедрола, — буднично сказал Жора. — Проспится — и все. А будешь выступать — посадим на иглу, и дело с концом. Ты же сажаешь чужих детей! Так что выбирай.

У Карпета задрожала нижняя челюсть, а из глаз брызнули слезы. Так жестоко, бессовестно и нагло с ним никто и никогда не обходился. Он обходился так с другими людьми, но с ним — никто и никогда.

— Х…й с тобой! Твоя взяла! Бери все! Все твое! — прорычал он, всхлипывая и размазывая по лицу кровавые сопли. — Только отпустите ребенка, б…ди!

Омар лежал поперек беседки, уронив голову на забрызганный кровью коврик с надписью по-армянски «Не свинячь, дорогой!». Убит был и Лыжник, дежуривший на северной части периметра — его нашли там же, в кустах. Всех остальных обезоружили и согнали в конюшню, включая нянечку и газонокосильщика. Цыгу, домашнюю челядь, двух охранников и свою жену Карпет обнаружил запертыми в спортзале в цокольном этаже. Женщины рыдали, мужчины прятали глаза. Цыга изображал на лице страдание.

— Твари! Ты должен их убить! — визжала в истерике Ева. — Он схватил меня и поволок, словно какую-то девку! Он мне чуть руку не сломал! Убей их! Убей их сейчас же!!

Карпет ударил ее ладонью по лицу, дернул за волосы и ударил еще раз.

— Даже про Артура не спросила, сука!.. — орал он, отвешивая пощечины одну за другой, не обращая внимания на дикую боль в переломанной ключице. — Привыкла только о себе думать! Бросила пацана! Бросила, сука! Это тебя убить надо!

На этот раз он, скорее всего, стрелял бы не в ногу. Всю башку бы ей разнес, точно… Он осмотрелся.

Челядь замерла, боясь пошевелиться.

— Про то, что было, всем забыть! Ничего не было!

— А-а… А что с Артурчиком?.. — проскулила жена. — Что-то случилось?

— Димедрол ему дали, спит в кабинете, — сказал Карпет. — Вызывай врача, иди к нему, смотри, делай что надо!

Ева снова завыла-запричитала, но каким-то неестественным, выводящим из себя голосом.

— Заткнись!

Замолчала. Карпет встал и пошел к выходу. Надо было что-то делать, но впервые в жизни он не знал — что. Его мир лопнул и развалился на тысячи мелких осколков. Да и у него самого внутри словно что-то надломилось. Прежний Карпет, король нахичеванских, перестал существовать.

— Да, входите.

Вошел Сумский. Один. Длинный, не по сезону, плащ из тонкой ткани, похожей на некогда модную «болонью» (гестаповский фасон — где такие продают, интересно?), чемоданчик в руках. Лицо расслабленное, даже улыбается. Будто в отпуск собрался.

— Наверное, пришли попрощаться, — предположил Вартан Акопович.

Вставать из-за стола он не собирался.

— Да, — сказал Сумский. — Моя работа закончена. Отчет отправлен по инстанциям. Вот… Пора уезжать. — Он посмотрел на часы, вздохнул. — Через три часа буду дома.

— Счастливого пути, — буркнул Вартан Акопович и зашелестел бумагами.

Только Сумский почему-то не уходил, стоял на месте, прикрыв чемоданчиком колени.

— Вы знаете, даже жаль немного, — произнес он распевно, в режиме монолога. — Привык, что ли? Странно, да?.. — Вартан Акопович, не поднимая глаз, почувствовал, как Сумский растянул тонкие губы в улыбке. — Вот так приедешь в какую-нибудь дыру, вцепишься, ухватишься, ругаешься, разгребаешь всякую грязь днем и ночью, без передышки… А потом, в самый последний момент, понимаете, не хочется уезжать. Будто сроднился, что ли. Привык. У вас бывало такое?

— Да в конце-то концов!.. — чуть не крикнул Вартан Акопович, теряя терпение. И тут же скривил лицо в ехидной гримасе: — Может, желаете стопочку вишневой на посошок?

Сумский подумал.

— Не откажусь.

Это было уже слишком. Вартан Акопович выпрямился на стуле, сложил руки на груди и уставился на председателя комиссии испепеляющим взглядом.

— Уксусу вам со стрихнином, а не вишневой!

Сумский нисколько не расстроился, согласно покивал головой, словно именно на коктейль из уксуса со стрихнином он и рассчитывал, только стеснялся об этом попросить прямо. И вдруг спросил задушевно:

— Сколько вы хотите, чтобы уйти по-хорошему?

Вартан Акопович шаркнул стулом, набрал в легкие воздуху и рыкнул:

— Вон отсюда! Во-он!

— То есть по своей воле уходить не собираетесь? — уточнил Сумский.

— Нет!

— Будете цепляться за должность, поднимать все свои связи, использовать все возможности?

— А это мое дело! Я знаю, что делать! Во всяком случае, выкинуть себя, как щенка, я не дам! Я вам не мальчик какой-нибудь! Акционеры не позволят! Акционеры за меня! Я буду биться до последнего!

Сумский печально усмехнулся, рассматривая своего собеседника с каким-то странным любопытством, как объект научного исследования.

— А зачем вам все это? — тихо спросил он. — У вас хороший дом, хорошая машина, хорошая молодая девушка… Есть денежный запас на старость, есть коттедж в Испании… Отдыхайте, наслаждайтесь жизнью…

— Не твое дело! — истошно заорал Джаванян. — Что ты меня учишь, как жить и что делать? Пошел вон отсюда!

— Ну, так — значит так, — неожиданно легко согласился Сумский.

Он подхватил свой чемоданчик, повернулся и быстро вышел из кабинета, не сказав больше ни слова.

В понедельник директора Джаваняна не пустили на территорию завода.

Четыре незнакомых амбала в сине-черной форме заводской охраны преградили директору дорогу на проходной. Рядом с ними крутился какой-то толстенький маленький бородач — чисто гномик из сказки, в костюме за тысячу долларов:

— Я новый начальник юридического отдела! Ваше появление здесь незаконно!

И тут же вручил Вартану Акоповичу приказ об увольнении, подписанный председателем правления АО. Директор прочел приказ, скомкал и бросил бородатому в лицо.

— Можешь подтереться этой бумажкой! — заявил он. — Это подделка. Фамилия этого председателя мне незнакома. Уволить меня может только собрание акционеров. Так что отвалите все в сторону и пустите меня по-хорошему!

Он отшвырнул в сторону гномика, протиснулся между сине-черных, дернул за штангу турникета. Турникет оказался заблокирован, в кабинке на вахте сидел какой-то новый вахтер.

— Открывай! — заорал на него Вартан Акопович.

Тот лишь молча смотрел из-за стеклянной перегородки.

— Ну, как вам не стыдно, Вартан Акопович, ай-яй-яй! — прыгал перед ним мячиком, увещевал его борода. — Здесь нет никакой подделки, вы прекрасно это знаете! Вы такой же наемный работник, как и все остальные! Как любой технолог, рабочий или уборщица! Чтобы вас уволить, совсем не обязательно собирать общее собрание! С какой это стати? А правление у нас новое, и председатель новый! Пригласили лучших специалистов из самой столицы!.. И не смейте меня швырять, в конце концов!

Он вдруг ощерился.

— Это противозаконно!

Вартан Акопович подтянулся на руках, неловко попытался перепрыгнуть турникет — не успел. Сине-черные охранники подхватили его под руки, оторвали от турникета и выволокли на улицу.

— Лучше не выступайте, папаша, — негромко сказал один из них. — Без балды говорю, от чистого сердца… Идите домой от греха…

Около проходной собрались люди — человек двадцать-тридцать. Вартан Акопович узнал главбуха и начальника спиртохранилища, с которыми несколько дней назад обсуждал план защиты завода.

— Ну, что встали, товарищи трудящие? — развязно обратился к толпе второй охранник и хлопнул в ладоши. — Уже восемь, рабочий день начался! Или вам прогулы записывать?

Люди опустили глаза и заторопились на проходную, сине-черные встали по обе стороны от двери, охраняя вход.

Босой тоже посоветовал не рыть копытом землю.

— Разберусь, — сказал он. — Растолкаю маленько свои дела, потом разберусь и с твоими. Ты не колотись, главное. Это обычный развод, сам понимаешь… Я с ними разберусь, — повторил он. — А ты отдохни пока, съезди куда-нибудь. Вон, в Дубае, говорят, бархатный сезон начался…

— Какой Дубай? — взвился Вартан Акопович, тряхнув мокрой от пота прядью. — Меня на завод не пускают! На мой завод!

— Завод твоим никогда не был и не будет, — недовольно напомнил Босой. Он был похож в эту минуту на старого пса, у которого отнимают кость.

— Тебя поставили на руководство как проверенного, как нашего человека…

— Так я и хочу руководить! — поспешно вставил Вартан Акопович.

— И руководи, если пороху хватает! А нет — так слушай, что я говорю! И делай, как сказано! Ты человек наемный, коли на то пошло!

Вартан Акопович оторопело посмотрел на него. Эти слова он уже слышал сегодня — от бородатого гнома на проходной. И никак не ожидал, что их повторит Босой, человек совсем другого круга, образовательного уровня и другого словарного запаса, вдобавок его кореш и партнер.

— Но ведь… Как же… — Бывший директор, видно, хотел обсудить это феноменальное совпадение, но почему-то передумал и сказал только:

— Ладно. Поеду в Дубай.

Но вместо Дубая Вартан Акопович в тот же вечер поехал на улицу Профсоюзную, с домашним визитом к главному инженеру «Дон-Кристалла». В результате непродолжительной и трудной беседы (главный инженер надеялся благополучно доработать до пенсии) Вартан Акопович выяснил, что сегодня рабочему коллективу был официально представлен новый директор — некто Мордвинов, москвич, красавец, спортсмен, выпускник Академии торговли и прочая, прочая, прочая, который заявил, что с этого дня на заводе начинается эра процветания и благоденствия. При этом бухгалтерский отдел (за исключением главбуха) полным составом отправили на пенсию, на сто процентов обновили состав заводской охраны… Главный инженер также намекнул на существование некоего сговора среди акционеров, в результате которого буквально в одночасье была произведена замена старого состава правления на новый, московский. То есть, выходит, Вартана Акоповича подставили свои же, поскольку и Карпет, и Босой, и еще кое-кто из братвы, закамуфлированные под всякие ООО «Березка» и СП «Дубинушка», были одними из крупнейших акционеров «Дон-Кристалла»…

Новость неприятная, жгучая, как кислота. Хотя может еще оказаться, что это только слухи. Вартан Акопович очень надеялся на это. Он привык доверять Босому. Собственно, ничего другого ему и не оставалось: как-никак Босой король и хранитель, а Вартан Акопович — всего лишь «наемное лицо»…

После бессонной ночи утром вторника огорошенный, расстроенный, он собрался и уехал. Но опять-таки не в Дубай — в Москву. Уехал за правдой. Траекторию его трехдневных московских похождений точно никто не знал. Но все были в курсе, что его близкий родственник Гурген решает в столице все вопросы. Его так и зовут «решала». Говорят, Джаваняна на самом высоком уровне приняли в Орликовом переулке, где раскинулся Минсельхоз, и в Китайгородском проезде, то бишь, в Министерстве торговли, и даже в Генеральной прокуратуре… Но это все только догадки, поскольку сам Вартан Акопович ни в какие подробности о путешествии не вдавался, а новые люди из «Дон-Кристалла», которых будоражили междугородные звонки, электронные письма и прочие сигналы из белокаменной, тем более ничего не говорили… Они лишь скрежетали зубами в бессильной злобе.

Поскольку произошло чудо: Вартана Акоповича восстановили в директорской должности.

Решение было принято на экстренном заседании правления АО ровно через неделю после скандала на проходной. Причины такого резкого поворота отношения к директору объяснялись «недостаточной и, в отдельных случаях, искаженной информацией о деятельности Джаваняна В.А. в должности директора завода…».

Мордвинова отстранили от руководства, вместе с ним завод покинули новые начальники юридической службы и службы безопасности. Старая команда — главбух, главный инженер, технические руководители и руководители подразделений — встретили Вартана Акоповича сердечно, хотя и с некоторой долей неловкости, поскольку волей-неволей, а все-таки сотрудничали с врагом, как говорится, на оккупированной территории. И никуда от этого не денешься. Вартан Акопович зла ни на кого не держал, улыбался, со всеми здоровался за руку. Правда, теперь рядом с ним постоянно маячили одетые в непривычные для них костюмы и модельные штиблеты Батон, Рыба и Адидас-младший. По особому распоряжению опытного Босого они выполняли роль личных телохранителей.

Итак, после семидневного перерыва накачанный валокордином Вартан Акопович вернулся в свой кабинет. В воздухе витали запахи новой мебели и краски. Левая от входа стена была зачищена и оклеена белыми обоями под покраску, в углу видны следы «пробников» — бежевый, голубоватый, зеленоватый и кирпично-красный. «Бежевый, пожалуй, сойдет», — подумал Вартан Акопович.

За этот короткий срок Мордвинов успел сменить всю обстановку, включая старое директорское кресло. За модным столом в форме загнутой капли сейчас стояло какое-то невиданное сооружение, похожее то ли на кресло стоматолога, то ли на орудие пытки. Вартан Акопович осторожно опустился в него, невольно представляя, как из обтянутой черной кожей поверхности предательски выскакивают острые лезвия, иглы или что-то в этом роде.

Ничего не выскочило.

Вартан Акопович еще раз усмехнулся и стал приводить в порядок бумаги.

Облаченный в яркий спортивный костюм, Лис читал за завтраком газету. Время от времени он отрывался от чтения, чтобы взять со стола чашку с кофе, сделать глоток и полюбоваться на Ребенка, ковыряющуюся в стаканчике с йогуртом. После чего возвращался к газете и долго искал место, где остановился. Ребенок тоже украдкой наблюдала за ним. Лис в домашнем наряде — зрелище редкое. Как и все остальное сейчас: неспешный, как в голливудском кино, семейный завтрак, тишина, спокойствие, негромкая музыка из айфона… Это просто чудо. У Лиса никогда не было выходных в обычном смысле слова. Сейчас он пользовался отгулом за ночные дежурства. Точнее, пытался воспользоваться.

— Ну что там пишут? — поинтересовалась Катя, чтобы нарушить молчание.

— Все плохо, — сказал Лис. — Самолеты падают, вертолеты разбиваются, дискотеки горят… А через несколько лет проблемой в стране станут депрессии и неврозы. Я бы уже сейчас начал сажать журналистов. Или сечь их на площадях…

Он допил кофе, сложил газету и бросил на пол. Любящий во всем толк, порядок и симметрию, Лис постоянно швырял газеты где попало, словно подчеркивая этим свое к ним отношение. Особого хаоса в квартире это, правда, не создавало — газеты читал он редко.

— Что будем делать? — спросила Ребенок.

Он встал, посмотрел на часы, потянулся.

— Нам надо срочно куда-нибудь смотаться. Подальше, где сеть не ловит…

Он повел узким хрящеватым носом.

— Поехали в «Сторожевую вышку»!

Он решительно сграбастал Ребенка в охапку и понес куда-то прочь из кухни.

— Все, решено! В «Вышку»!

— Какая еще «Вышка»? Зачем?

— Это такой хутор, типа ресторана. Там тихо, уютные домики, озеро, лодки… А еще там готовят настоящий казачий кулеш! И раков к пиву подают!

— А по-моему, ты несешь меня в спальню, — заметила Ребенок. — При чем здесь кулеш с раками?

— Кулеш — не знаю. Раки — очень даже при чем!

Он уложил Ребенка на кровать, зубами оттянул вниз замок «молнии» на халате и поцеловал маленькую нежную грудь. Сперва левую, потом правую.

— Но я не хочу никаких раков, Фил! — услышал он голос Ребенка. — И на хутор не хочу!

— И даже казачий кулеш не хочешь? — уточнил Лис.

— Не хочу.

— А чего же ты хочешь? — удивился он.

Ребенок встала, застегнула халат, подошла к туалетному столику, взяла какой-то пузырек и стала рассматривать, будто собиралась прочесть ответ на крохотной розовой этикетке. Лис смотрел на нее.

— Так в чем дело, малыш? — сказал он.

— Я все понимаю, Фил, — проговорила она. — Тебе хочется в какую-нибудь глушь, чтобы никто не достал. Это ясно. Уйти на дно, спрятаться, отвлечься от своей работы и все такое…

Она поставила пузырек на место, повернулась к нему.

— Но я-то всю неделю жду твоего выходного, готовлю какие-то наряды, строю планы!.. Совсем другие планы, понимаешь?

Лис откинулся на кровати, опершись на локти, и смотрел на нее.

— И какие именно планы ты строишь? — спросил он.

— Я хочу побыть на людях, на других посмотреть, себя показать… Давай сходим на концерт, вчера Стас Михайлов приехал…

— На концерт? — озадаченно переспросил Лис. — А кто такой этот Михайлов? Ты знаешь, я как-то не очень люблю концерты…

Она упрямо тряхнула густыми волосами.

— Я хочу к людям, где музыка, где что-то происходит, что-то меняется, где все веселятся! А не на хутор, к кулешу и ракам! Я и так, считай, ничего не вижу, кроме этих четырех стен! Ты что, голодный?

— Да нет, почему обязательно голодный?

Из прихожей послышалась синтетическая трель «Турецкого марша» Шопена — звонил телефон Лиса.

— Вот черт!..

Он подождал — один звонок, второй, третий. Может, кто-то ошибся номером или звонит просто так, без срочных дел… Может же такое быть?

Неспешной походкой, словно надеясь, что проклятый телефон все-таки заткнется прежде, чем он его найдет, Лис дошел до прихожей, нашел плоскую черную трубку.

— Коренев слушает.

— В районе Цыганского озера обнаружены два трупа, товарищ подполковник! — резким голосом доложил дежурный капитан Дроздов. — Двое мужчин. Есть подозрение, что один из них — охранник Карпета, Омар.

Слушая, Лис прошел в туалет, сплюнул в унитаз собравшуюся горькую слюну и спустил воду. Чудес не бывает.

— Что-нибудь еще?

— Больше происшествий нет, — сказал Дроздов.

— Понял, — сказал Лис. — Высылайте машину.

Он вернулся в спальню и стал переодеваться. Ребенок сидела на кровати, подобрав голые ноги, уперев подбородок в колени. Волосы рассыпались по плечам, губы надуты, из-под челки смотрят позеленевшие — наверное, от скуки — глаза с пушистыми ресницами.

— Ну? — спросила она, почти не разжимая рта. — Опять что-то случилось?

— Да, — сказал Лис.

— Значит, вопрос, куда идти, отпал сам собой?

— Выходит, так…

— Как обычно, — заметила она.

Лис закрыл дверцы шкафа, повернулся к ней. Она как-то по-особому хорошела, когда злилась. Приправленная злостью природная красота доходила до совершенства, до болевого порога. Странно. Обычно бывает наоборот.

— Пригласи кого-нибудь из подруг, посидите за чаем, — предложил он. — А лучше просто почитай что-нибудь. Чехов там… Островский, Куприн…

— Толстой, «Анна Каренина», — сказала она, глядя перед собой.

— Почему именно «Анна Каренина»?

— Не знаю, Фил. Может, потому, что она бросилась под поезд.

— Только не надо драматизировать, — сказал Лис, чтобы хоть что-то сказать.

Нельзя сказать, что с Машкой Кутеповой, известной больше как Подмышка, у них была какая-то особая страстная любовь. Иногда Батон бил ее, иногда дарил шмотки и конфеты, а однажды после дикого загула преподнес ей японский чайный сервиз на шесть персон, весь в красных гейшах и драконах. В тот же день, правда, сервиз он разнес в пыль, а Машку чуть не прирезал на почве ревности… Короче, все у них было как у всех.

Но когда Машка по-пьяне вывалилась с балкона шестого этажа, он здорово переживал. Ушел в глубокий траур. То есть беспробудно пил. Не так, как раньше (а Батон мог не просыхать неделями), а с каким-то небывалым даже для него энтузиазмом: мешал водку с кокаином, разводил в портвейне экстази и героин, потом не спал сутками, орал и носился с ножом по дому и по улицам, все кого-то искал и не мог найти.

Однажды Босой вызвал его к себе и долго беседовал за закрытыми дверями. Сразу после аудиенции повеселевший и даже вроде как протрезвевший Батон отправился в «Респект» и купил себе цивильный костюм на двух пуговицах. Он был временно командирован в телохранители к Джаваняну, который больше не доверял своей заводской охране. Вместе с Рыбой и младшим Адидасом Батон сопровождал директора на работу и с работы, ходил с ним по цехам и на всякие совещания, а в свободное время лапал мойщиц и трепался за жизнь с директорской секретаршей. Что и говорить, работа непыльная, хорошо оплачиваемая, разрешение на пушку в кармане, почет и уважение. Но в то же время требующая строгого соблюдения норм трезвости.

Только о какой трезвости может идти речь, когда вокруг тебя тонны спирта, а со стороны розливного цеха доносится волнующий стеклянный перезвон? Поэтому Батон держался из последних сил и иногда, в конце дня, поддавался натиску зеленого змия.

…Возвращались в восемь вечера. Джаванян ехал пассажиром на своей «ауди», за рулем сидел Рыба. Следом на новенькой «бэхе» мчались, то и дело норовя выскочить вперед, Адидас и Батон. Батон сидел за рулем, прихлебывая время от времени пиво прямо из бутылки. Он был уникальной личностью. Время для него бежало то быстрее, чем для остальных людей, то медленнее, но никогда не совпадало с тем временным потоком, в котором бултыхались обычные тиходонцы. Когда «ауди» директора остановилась напротив ворот его дома, Рыба заглушил двигатель, а Джаванян начал выходить из машины, у Батона произошел очередной релятивистский заскок. Со скрипом тормозов и грохотом его «бэха» въехала в зад «ауди», раскурочив оба бампера и сбив с ног хозяина, находившегося в тот момент в состоянии неустойчивого равновесия. Вартан Акопович упал на асфальт. Почти одновременно — не успел еще воздух остыть от звука удара и матюков, — все услышали отчетливое «так-так-так» автоматной очереди.

Разлетелись стекла директорской машины, из салона наискосок через весь капот выплеснулось жирное красное пятно; в переднюю панель ткнулся выпотрошенный череп Рыбы. Тонко зазвенел металл о металл, на крыше «ауди» засверкали желтые искры… А где-то за песочницей, во дворе детского сада, из темноты выныривал, дразнил скошенный крестик огня.

Батон кулем вывалился из машины, упал, отполз к переднему колесу и присел на корточки, чувствуя спиной тепло разогретой ступицы. Он все еще продолжал скалиться, как скалился в дороге каким-то своим мыслям. Правая рука сжимала писто… нет, это отбитое горлышко пивной бутылки — от, бл-лин… Он повел мутным взглядом, увидел осколки стекла, лужицу на асфальте, а потом увидел Джаваняна, который точно так же, на корточках, сидел, укрывшись за своей «ауди», и держался за голову. Между пальцев стекала тонкая струйка крови. Вартан Акопович смотрел на Батона диким взглядом.

А Батону было весело. Он вдруг понял, что, врезавшись в директорскую машину, нечаянно спас ему жизнь. Забавно! От этой мысли хотелось ржать во весь голос, кататься по асфальту, рвать куртку на груди. Он едва сдерживался, по пальцам пробегала легкая судорога.

— Будешь должен, начальник! — проговорил он свистящим шепотом.

Батон отшвырнул в сторону горлышко бутылки, достал из кобуры «ИЖ-71», выстрелил, не целясь, в воздух.

Эхо.

Тишина.

Ушли?

Кричали далеко, женский голос. Хлопнуло окно. Откуда-то с верхних этажей донеслось: «Вить, не твою тачку потрошат?..» И в ответ ленивое: «Да не-е-е…».

— Адидас, нормально? — крикнул Батон.

Адидас не отвечал. Батон выдвинулся из-за колеса, на секунду приник щекой к асфальту, прострелил взглядом в направлении детской площадки. С той стороны машины что-то лежало. Что-то темное, массивное. Наверное, Адидас. Больше некому.

Расстраиваться Батон не торопился. Это всегда успеется. Надо выкрутиться. Спугнуть этих… Он еще раз шмальнул вверх, опять подождал.

Джаванян продолжал испуганно таращиться на него, сверкая белками: ну что?

— Нормально! Пронесло, начальник! — гаркнул Батон в полный голос, засмеялся. — Отбой тревоги! Всё! П…ц!

Он встал и разогнулся, опираясь о колени. И тогда же увидел за спиной Вартана Акоповича невысокого человека в надвинутом на лоб капюшоне.

Вот уж точно — п…ц!..

Чуть ниже уровня груди незнакомца вспыхнул огненный крестик. Голова Джаваняна дернулась, а лицо вдруг раздвинулось в стороны, на месте рта образовалась огромная дыра, выплюнула на асфальт кровь с мозгами. Вартан Акопович опрокинулся на бок и затих, так, видимо, ничего и не успев понять.

Батон вскинул пистолет, выстрелил… Нет.

Время, похоже, опять сыграло с ним злую шутку. Оно опять замедлилось. Пока боек высекал искру из капсюля, пока пороховые газы выталкивали ленивую пулю из медной оболочки, пока она неуклюже, по-тюленьи, ввинчивалась в спирали нарезов… Пока, пока, пока…

Батона прошило от плеча до плеча, словно железные, раскаленные докрасна спицы ткнули в грудь. Он крутнулся, вскинул руки, выронил пистолет и упал. Его выстрел запоздало и бездумно канул куда-то в пустоту двора.

Он барахтался в луже крови, тараща вверх пустые глаза, выгибая спину и дергая, как заведенный, головой. Мир перевернулся, навис над ним грязным асфальтовым небом, разверзся звездной бездной под ногами. Из этой бездны вынырнули две головы в капюшонах.

— …Живучий, козлик, — глухо произнесла одна голова. — Кончай его и пошли!

И тут же над Батоном полыхнул скособоченный крестик, прыгающая огненная буковка «х». Она стремительно обрушилась на него из звездной пропасти, заслонила собой весь мир, придавила и расплющила на асфальте.

Через несколько дней после пышных и торжественных похорон на директорском посту ликеро-водки снова воцарился варяг Мордвинов со своей челядью. На этот раз он довел ремонт кабинета до конца, обустроив все по собственному вкусу. «Дон-Кристалл» продолжал успешно работать, претензии в части инноваций и нанотехнологий были с него полностью сняты. Следствие об убийстве прежнего директора буксовало, хотя все необходимые процедуры проводились успешно: допрашивались свидетели, назначались многочисленные экспертизы, том «дела» разбух до трехсот страниц. Мордвинова, конечно, никто вызовами в следственный комитет не утруждал, ибо какая связь может быть между убийством старого директора и назначением нового? Естественно, никакой!

Кулак у губернатора круглый и холеный, чем-то смахивает на волосатого колобка с обручальным кольцом в носу. Колобок взметнулся вверх и со стуком опустился на полированную крышку стола. Подставка для ручек вздрогнула, листки бумаги приподняли белые крылья, но никуда не улетели.

— И сколько это безобразие будет продолжаться? — грозно вопросил Войцеховский. — Я у вас спрашиваю!

При этом губернатор не уточнил, кого именно он спрашивает. Прокурор города Басманный подтянулся на стуле, вперив взгляд в стенку напротив. Новый начальник УВД генерал-майор Глазурин молча разглядывал свои руки. Его заместитель Нырков поглаживал усы. Молчал и Каргаполов, губернаторский куратор правоохранительных органов (по подозрению Лиса, именно он мог быть инициатором этого совещания. Если, конечно, жесткий разнос можно назвать совещанием.) Что ж, раз молчит начальство, Лису тоже не резон высовываться. Правда, как показывает опыт, надолго его терпения обычно не хватает.

— Это что же получается? — развивал губернатор свою мысль. — Был Лыков — был в Тиходонске порядок! Бандиты сидели под лавкой, тишь да гладь… Пришел губернатором Войцеховский — все как с цепи сорвались! Погромы в вино-водочных, поджоги, демонстративные заказные убийства, трупы по всему городу! И что подумает народ?

Он сделал многозначительную паузу.

— Правильно. Народ подумает, что Войцеховский плохой руководитель. Что он не может организовать работу правоохранительных органов и обеспечить общественный порядок. Начнут жаловаться, писать письма в Москву, выкладывать на сайт Президента… Чтобы и наверху подумали, будто я не владею обстановкой!

Еще одна пауза.

— А это не так, уверяю вас, товарищи, — в голосе губернатора появились зловещие, угрожающие нотки. — Совсем не так!

Волосатый колобок совершил новый прыжок с приземлением. Бум.

— Совершенно верно! Криминальная обстановка в городе резко обострилась! — умело подпел Каргаполов, мигом покинув сторону отвечающих и перебравшись на противоположный берег спрашивающих.

— Шесть тяжких преступлений не раскрыто только за последние три месяца! И никакого движения по ним! Я давно предупреждал наших ответственных товарищей о последствиях!..

Полковник юстиции Басманный приоткрыл рот и тут же закрыл. Генерал Глазурин поднял голову, но тоже промолчал. Зато Лис не выдержал.

— Дело Джека-Потрошителя только сейчас раскрыли, — сказал он негромко. — Через сто двадцать лет. Тоже был «висяк», за который многим влетело…

Глазурин вздрогнул, а лицо Войцеховского налилось краской.

— Что вы хотите этим сказать? — бросил он. — Что раскрытие убийства Джаваняна у вас запланировано на 22-е столетие?

Лис мысленно поаплодировал губернатору.

— Я хотел сказать, что преступления раскрываются не всегда сразу, Валерий Станиславович. Мы работаем, делаем все, что в наших силах…

— Мне не нравится ваша работа! — отчеканил Войцеховский. — Вы, товарищ Коренев, возглавили уголовный розыск еще при Лыкове, верно?

— Да.

Он в упор посмотрел на Лиса.

— Тогда вы были в фаворе и считались звездой сыска… Но с такими показателями на вашем месте мог бы обретаться и выпускник кулинарного техникума!

Глазурин прокашлялся, но ничего не сказал. Возможно, он просто пытался упредить ответную реплику несдержанного на язык Лиса.

— Да, работа уголовного розыска не на высоте! — вмешался Каргаполов. — В городе орудуют настоящие отморозки! Чувствуют свою полную безнаказанность! Кто за это будет отвечать?.. Директора ликеро-водки расстреляли средь бела дня у собственного подъезда, вместе с охраной! А эти, на Цыганском озере? Кто следующий? Если так дальше пойдет, они не только до директоров предприятий доберутся!

Всем присутствующим и без подсказок было ясно, до кого могут добраться безнаказанные отморозки. Войцеховский резким движением руки остановил куратора.

— Хочу озвучить главное, зачем пригласил вас сюда, товарищи. Это не ультиматум, не приговор. Это убедительная просьба. Убедительнейшая, я бы сказал.

Раздраженное лицо губернатора свидетельствовало скорее об обратном. А именно об ультиматуме и приговоре.

— Даю вам ровно две недели, чтобы исправить ситуацию. Я на прежние заслуги смотреть не буду! И хотя я не сторонник менять всю предыдущую команду, но если дело так пойдет и дальше, то вынужден буду это сделать! Вы понимаете меня?

Он опять забыл уточнить, кому именно адресуется вопрос. Басманный продолжал изучать стенку напротив. Глазурин преданно посмотрел на губернатора: он уже был представителем новой команды. Лис пожал плечами, хотел уже было спросить, почему именно две недели, а не десять или пятнадцать дней, — но его опередил Каргаполов.

— Правильно, Валерий Станиславович! — воскликнул куратор. — Одно дело быть лихим сыщиком, и совсем другое — руководить уголовным розыском! Здесь одной удалью не обойдешься! Здесь управленческий талант нужен, способность к стратегическому мышлению! А если нет ни того, ни другого — значит, кадры надо менять!..

Каргаполов уставился на губернатора полным преданности взглядом. Он ведь тоже из старой лыковской команды, которая при новом губернаторе тает не по дням, а по часам. Вот и старается, надеется остаться при должности.

— Может, кому-то неприятно то, что я говорю… — Теперь Каргаполов наставил брови на Лиса с Нырковым. — Но я всегда говорю в лицо то, что я думаю. Вот так-то.

— Вот и хорошо, — сказал Войцеховский покровительственно. — Но вы меня не совсем правильно поняли, Сергей Николаевич.

— А-а… Да? — Каргаполов насторожился.

— Моя убедительная просьба касается вас тоже. И двухнедельный срок, и все остальное. Через две недели я буду отчитываться о первых ста днях своей работы. И приму окончательное решение — кому с нами по дороге, а кому надо сойти с поезда!

Войцеховский встал, давая понять, что встреча закончена.

— А эти замечательные слова о таланте управленца и стратегическом мышлении… Очень верные слова. Советую вам всем еще раз подумать над ними.

Участники совещания стали расходиться.

— А Басманный как будто вообще не при делах, — сказал Лис, глядя вслед удаляющейся по длинному коридору фигуре прокурора. — Даже не подошел…

— А что ему с тобой обсуждать? — хмуро отозвался Нырков. — Неустановленную личность в одежде неопределенного цвета? Или просто поплакаться друг другу? Так он тебе не товарищ по несчастью, он не будет разыскивать наших фигурантов…

— Я и не рассчитываю, — сказал Лис.

Из приемной вышла секретарша с папкой. Нырков хмуро окинул взглядом ее ноги и отвернулся.

— И что, по-твоему, я сейчас должен с тобой делать? — буркнул он.

— Назначить мне срок в неделю вместо двух, — сказал Лис, не задумываясь. — Для подстраховки. И отодрать для стимуляции.

— Начинаешь мыслить стратегически, — одобрил генерал-майор. — Поехали в управление, там и поговорим.

Только разговора не получилось. Наверное, потому что и в самом деле гусь свинье не товарищ. В кабинете замначальника УВД повторилась та же сцена, что и у Войцеховского — с той лишь разницей, что кулак генерал-майора не походил на колобок и про Джека-Потрошителя ему можно было не рассказывать. И, в отличие от Войцеховского, он прекрасно знал, что личность Потрошителя не установлена до сих пор. Утешительного в этом было мало.

Вместо того чтобы отправиться в отдел и продолжить эстафету, устроив разнос подчиненным, Лис вышел из управления, сел в свой «БМВ» и поехал к Центральному рынку. С трудом припарковал машину возле трехуровневого торгового центра «Сезам», поднялся в переполненный зал на втором этаже. Лис знал, что трафик сотовой связи на этом участке один из самых напряженных в городе — следовательно, прослушка и фиксация звонков максимально затруднены. Прохаживаясь между стеллажами кулинарии, он достал из потайного кармана куртки потрепанный телефон с зеленым монохромным экраном и набрал номер. Когда вызов прозвучал трижды, Лис нажал отбой, взял замороженную пиццу, вино к ужину и вернулся в машину. Так вызывает своего агента руководитель нелегальной разведывательной сети где-нибудь за кордоном — в США, Англии, Аргентине… В уголовном розыске подобная конспиративность не соблюдается, хотя Лис считал, что это скорее минус, чем плюс. Потому и ценных агентов у ментов практически не осталось.

Он включил радио, наполовину опустил стекло, поймал современный шансон, который мало чем отличался от старых блатных песен, удобно расположился в водительском кресле, расслабленно откинувшись на подголовник. Ждать надо было долго — машины у Лешего отродясь не было, хотя в попытке угона «бентли» его как-то и обвиняли,[10] но передвигался он на трамвае и «на своих двоих», поэтому добираться будет минут сорок, а может, и больше. Лис хотел еще раз все взвесить и обдумать. Может, даже нарыть в закоулках памяти какую-нибудь подсказку…

В общем-то, подсказка была — исключительная дерзость последних преступлений. На достаточно сглаженной криминальной кардиограмме Тиходонска они выделялись острыми всплесками, свидетельствуя о полной отмороженности исполнителей. И вариант разгадки тоже имелся, даже два. Это могли быть уцелевшие члены банды Колдуна. Контакт с «колдунами» Лис утратил давно. Сразу после бойни в резиденции Креста главный координатор банды исчез — съехал на ПМЖ за границу, убит или просто лег на дно. Существует ли банда в принципе, Лис точно не знал. Хотя события последних месяцев могли стать весомым аргументом в пользу «существует».

Вероятность номер два: молодежная банда «Волки», информация о которой была довольно скудной. Человек десять-пятнадцать активных членов, ножи, травматика… Но главным их оружием были безграничная наглость и отмороженность. Тут «Волкам» не было равных. Они грабили ларьки, вроде бы угоняли машины, бессмысленно и жестоко нападали на прохожих — это у них называлось «охотой», что-то вроде тренинга для поддержания боевого духа. Официальных заявлений от потерпевших не поступало: может, боятся, а может — считают, что бесполезно.

Вот только убийств пока «Волки» не совершали. Особенно преднамеренных, спланированных и хладнокровно исполненных. Не их это почерк… А если примерить их к делу Омара и Лыжника? Тех могли убить по пьянке: поссорились в кафе, вышли, подождали… Дело обычное. Если бы не одно «но»: Омара с Лыжником расстреляли из автоматического оружия иностранного производства (из трупов были извлечены «натовские» пули 5,45). Трудно представить, чтобы юные отморозки разжились каким-нибудь «хеклер-кохом» или американской штурмовой винтовкой…

Кстати, похожий почерк был у залетных московских киллеров Мячика и Скворца. Два года назад, еще при губернаторе Лыкове, они участвовали в операции «Экспансия» (да, были и тогда трупы в Тиходонске, зря Войцеховский на себя наговаривает!). Эти вполне могли убрать четырех человек прямо перед подъездом жилого дома, «хеклер-кохи» у таких вполне могли водиться. Но операция провалилась, Мячик и Скворец мертвы…

Лис переключил волну приемника.

В салон тут же ворвалась упругая, пахнущая морским бризом песня из давнего фильма «Пятнадцатилетний капитан». Теперь взволнованные и энергичные строфы звали вперед, к захватывающим дух приключениям, к берегам Южной Америки и Австралии, на поиски пропавшего капитана Гранта, хорошего парня и любящего отца. Да, поиски, поиски…

Только вместо капитана, однофамильца основателя марки виски Grant’s (неплохого, кстати, виски), искать приходится обычных убийц и подонков. И песню об этом никто не сложит, можно быть уверенным. Хотя с пятнадцатилетними отморозками, вполне возможно, придется иметь дело…

А снаружи, за автомобильным стеклом, проходили чередой нагруженные покупками люди. Некоторые с любопытством оглядывались на серый «БМВ» последней модели, за рулем которой сидел стриженный под «ноль» мужчина, чем-то похожий на актера Гошу Куценко. Но подойти и спросить автограф никто не решился. Слишком холодные глаза, слишком жесткий рот. И едва ощутимое чувство опасности, словно сигнал детектора радиоактивности: не подходить, опасная зона! Наверное, все-таки не Гоша Куценко — у актеров, говорят, совсем другая аура…

Через полчаса Лис оставил машину в районе порта, вытащил из салона грубый серый сверток и неспешно двинулся по узенькой кривой улочке. Отойдя подальше от людских глаз, он развернул сверток, который оказался брезентовым плащом, длинным и широким. Надев плащ, извлек из кармана бесформенную кепку, нахлобучил по самые брови и совершенно преобразился, превратившись в бомжа. Случайный наблюдатель вряд ли мог поверить, что этот тип только что вышел из роскошного автомобиля.

Тем же неспешным шагом он вышел на пустырь за рыбозаводом, огороженный двухметровым забором в преддверии новой стройки. Его хищный лисий нос сморщился. Над рыбозаводом стояла густая вонь, отгоняющая любое разумное живое существо. Сейчас же она служила «колпаком», который надежно защищал этот пустырь даже от привычных к любым запахам бомжей.

Впереди высилась гора строительного и прочего мусора — шоферы тоже пользовались «колпаком» и тайком вывозили сюда всякую дребедень, вместо того чтобы тащиться на загородную свалку. Обойдя кучу, Лис увидел сидящего на ящике тщедушного мужичонку. Судя по чистой одежде, это был не бродяга. Лис свистнул. Мужичонка нервно повернулся и снова отвернулся, резко махнув рукой: то ли показал «проходи мимо», то ли послал по известному на Руси адресу.

— Здоров, Петруччо! Не признал, что ли? — спросил Лис, подойдя поближе.

Тот дернулся, вскочил, вгляделся.

— Ну, ты даешь, Михалыч… Прямо артист… Не жарко?

Они крепко пожали друг другу руки. Лис улыбался.

— Ну, как твоя база отдыха? Как ты вообще? Что-то не зовешь к себе на рыбца да тараньку — зазнался совсем?

— Да какая база, Михалыч! — отмахнулся мужичонка, сверкнув тусклой стальной фиксой. — Месяц уже как уволился! Я сейчас клуб охраняю…

— Сельский? — усмехнулся Лис. — Берданку выдали?

Мужичонка бросил быстрый косой взгляд.

— Берданка мне без надобности. Там охрана, с волынами. Это ночной клуб — вроде борделя, только с рестораном, песнями и гулянками. «Мелехов», — слыхал? Там же, кстати, неподалеку от базы, на берегу…

— Ну, ты даешь… А живешь где? Мост ведь не починили.

— У кореша кантуюсь. Он подсел недавно, а я вроде за его хатой смотрю, — неопределенно высказался мужичонка.

Лицо у него одновременно нервное, зыбкое, как студень, и, опять-таки как студень, только подмерзший, — малоподвижное. Вероятно, это как-то связано с нелегкой жизнью и вредной профессией. А также с постоянной необходимостью перевоплощения. На нынешней работе его знали как Петра Васильевича Клищука, в данный момент он выступал как Леший, тайный агент-осведомитель подполковника Коренева, которого тот дружески называл Петруччо, а вообще-то, по жизни, он — Клоп, правильный жулик. В том смысле, что воровал всю сознательную жизнь, с двенадцати лет, и в этом году мог бы отметить 35-летие профессиональной деятельности, при этом всегда соблюдал воровской «закон». По крайней мере так считалось. Несколько раз его «правильность» ставили под сомнение, но он каждый раз «отмазывался». А в последний раз «на разборе» даже заколол обвинителя.

Трудно было выпутаться, трудно остаться в живых. А главное, все время надо помнить, кто ты в данную минуту. Потому Леший никогда не живет наружу лицом и глазами. Он всегда внутри. Даже сейчас, когда говорит с Лисом, к которому — единственному, пожалуй, человеку на свете — питает по-настоящему теплые чувства.

— Ты как-то даже поправился, что ли, — заметил Лис. — Шашлычки, кебабы, уточка по-пекински, все с пылу с жару небось? Вижу, прикормили тебя в клубе этом!

— А то стал бы я за просто так зад себе отсиживать! — веско проговорил Леший. Махнул рукой.

— Да, Михалыч, чего уж… Годы мои не те, чтоб килькой в томате питаться. Внутрях иногда такой кипеж случается, хоть на стенку лезь…

— А сколько ж тебе лет?

— Да сорок семь будет, — мрачно признался Леший.

Выглядел он при этом как минимум на шестьдесят. Но Лис ободряюще похлопал его по плечу.

— Ерунда, Петруччо! В твои годы мужики любовниц заводят, детей рожают, глупости всякие творят! А если бы ты был политиком, то считался бы еще молодым да ранним!

— Так я ж не политик, — равнодушно заметил Леший. Отвернулся, уперся взглядом в дощатый забор.

— Хрен знает кто я вообще… Как жаба болотная — не зверь, не рыба, так — что-то между, что-то склизкое… Тьфу, одним словом.

— Ну, брось! — Лис нахмурился. — У нас с тобой такая работа, что любить да по коленке гладить нас никто особо не станет. Я ж не плачусь!

— Это у тебя работа, Михалыч… Работа! — повторил Леший. — Я не в том смысле, что деньги и квартира… А в том, что ты живешь этим и уважаешь себя. А вот у меня так не получается.

— Так ты уважай! — Лис посмотрел на своего агента, словно ожидая, что тот сию минуту начнет себя уважать.

Леший тоже посмотрел на многолетнего куратора и отвел глаза.

— Ладно. Говори, чего вызывал.

Лису не нравился этот разговор. Обычно Леший никогда не затрагивал тему своей двойной жизни, не жаловался. И он не проявлял жалости к агенту. Работа есть работа. Заботиться об агенте можно и должно, жалеть — нельзя. Может, Леший в самом деле стареет? Но гадать было некогда.

— Дело важное, Петруччо, — сказал Лис. — Про Джаваняна слыхал, конечно?

— Слыхал, — кивнул Леший. — Батона тоже под это дело положили с дружками. Только говорю сразу: темняк здесь кромешный. Хотя откуда вонь идет — ясно: его увольняли, увольняли, москвича ставили, ставили… По закону не вышло, так по-другому решили… Вартана в землю, а москвич все одно на его место сел…

— Кончай, Петруччо, мозги полоскать. Сейчас все философы. Меня конкретная тема интересует: кто сработал, кто что знает, ну и так далее…

Агент махнул рукой.

— Откуда? Я без понятия. О таких делах никто не болтает…

— А по Омару с Лыжником?

— Омара знавал, он у Карпета в охране… Этих что — тоже завалили?

— Тоже.

Леший покачал головой.

— Я давно в обществе не вращался, Михалыч. Видишь — от тебя стал новости узнавать.

— Вижу, — сказал Лис. — А ты повращайся. Предложи тему, обнови знакомства. Если надо — подкину чего… Хватит тебе кебабами объедаться, Петруччо! От размеренной жизни меня самого тоска точить начинает, а это вредно!

Он помолчал.

— Если ты сам не против, конечно.

— Я в последний раз аж в мае со своими кентовался, — с сомнением проговорил Леший. — С Круглым «бобра» одного московского ощипали… И разбежались. С тех пор много воды утекло.

— В мае, говоришь? Это на базе, что ли? — Лис поднял бровь. — Поэтому и уволился?.. Впрочем, ладно, я этого не слышал. А в клубе этом твоем, в «Мелехове», — кто там собирается?

— Да пидоры одни, рожи пластмассовые, — поморщился Леший. — Хотя… Разные люди бывают. Вон, Ваньку Боцмана видел там с подругой, а у Ваньки с этим делом точно порядок…

— Ванька Боцман? — переспросил Лис.

— Ну да. Сын Валета, который Питона еще завалил — помнишь? Откинулся весной по УДО,[11] он сейчас в авторитете.

— Да, я в курсе, — сказал Лис с непроницаемым выражением лица.

— А еще там бабы с шестами! — вспомнил Леший.

— Какие бабы?

— Ну, голые, ясно дело! А раз бабы голые танцуют, значит, там не обязательно пидоры!..

Лис удивленно посмотрел на него, словно не расслышал. Потом задумчиво покивал головой.

— Бабы — это, Петруччо, очень хорошо, — проговорил он словно самому себе. — Это ты правильно сообразил. Ты б воспользовался, что ли. Раз уж тебе шашлычок положен, может и это обломится…

— Худые, как циркули. На что они мне? — Леший презрительно сплюнул, поднял глаза на Лиса.

— Ладно, Михалыч. Хватит нам с тобой порожняки гонять. Попробую скентоваться с кем-нибудь при случае, раз уж такая надобность возникла.

— Правильное решение, Петруччо! — одобрил Лис. — И суетиться-то особо тебе не придется. Просто включайся, если про Джаваняна или Омара разговор зайдет, да на ус наматывай. Да, и вот еще что: в Богатяновке кодла одна есть, «Волки» зовутся. Пацаны зеленые, но злые…

— Это от перекорма и от компьютеров, — тоном знатока вставил Леший. — В мое время таких не водилось.

— Очень мне эти молодые люди интересны, Петруччо. Хоть что, любая информация.

— Не первый год замужем, — проворчал Леший. — «Волки», «Шакалы»… Скоро, б…, детсадовцы в стаи сбиваться начнут, погоняла друг другу давать!

— Уже дают, Петруччо! — усмехнулся Лис. — У меня в младшей группе, знаешь, какое погоняло было? Корешок!

— Да брось! — не поверил Леший.

— Точно тебе говорю! Только не тот «корешок», который на блатном языке — мы ж тогда не знали еще всей этой дряни… Обычный корешок! В смысле: маленький корень. Коренев — корень, очень просто. Не вру, Петруччо, клык даю, если хочешь.

Леший с недоверием посмотрел на него, потом не выдержал и улыбнулся.

— Да, Михалыч, разные мы с тобой люди!.. А я вот в младшую группу не ходил — сразу в старшую пошел! Там Фима Щипач воспитателем, а на обед вместо манной каши — «бычок» и полстакана бормотухи…

Улыбка Лешего постепенно превратилась в оскал.

— Хватит рубаху рвать, Петруччо! — оборвал его Лис. — Дети ни в чем не виноваты, а все мы на собственных ошибках учимся. Что-то ты раскиселился совсем в этом своем ночном клубе… Вот приду как-нибудь, проверю.

Лис глянул вдоль забора, собираясь уходить.

— А Ванька тот Боцман — он только с подругой был? Или с корешами тоже?

— Не, только их двоих и видел, — проговорил Леший.

Лис протянул ему несколько тысячерублевых купюр. Леший посмотрел на них, зачем-то отер руки о штаны, взял деньги.

— Не грусти, Петруччо. Ну? — Лис хлопнул его по плечу. Леший вяло улыбнулся.

— Ведь я тебя никогда не подставлял. И ты меня тоже. Верно?

— Точняк, — сказал Леший.

— Вот и отлично. Набери меня, когда что-нибудь вызнаешь.

Лис пошел в свою сторону, Леший — в свою. Точнее, уже не Леший, а — Клоп. Хотя нет, сейчас он просто гражданин Клищук Петр Васильевич. Если мент пристебется, он ему свой паспорт покажет… А если кого из дружков встретит — тогда будет Клопом. Тьфу ты, запутаться можно! В последние годы такая двойственность, а то и тройственность стала его напрягать.

«Рисуя» все вокруг, Леший быстро шагал вдоль забора, втянув по привычке голову в плечи и засунув руки в карманы брюк. Выйдя на улицу, он повернул к остановке и еще прибавил шагу. Когда у него нет покоя на душе, нет покоя и ногам — он должен двигаться, неважно — куда и зачем. К счастью, автобус подошел почти сразу. Леший зашел, окинул взглядом полупустой салон. Сидячие места были, но садиться он не захотел. Встал на задней площадке, ухватившись за поручень, и уперевшись лбом в холодное стекло.

Он ехал и думал. Заходили и выходили пассажиры, задевали его сумками и портфелями, кто-то даже выругался в его адрес — Леший не обращал внимания.

Ему почему-то вдруг вспомнился Черкес. Засел у него в голове и никак не желал оттуда выходить. С Черкесом он четыре года топтал иркутскую зону, хлебнули тогда всякого дерьма по полной баклажке… Не сказать, чтобы были близкими корешами, но когда вышла разборка с дагестанцами, Черкес конкретно подписался за него, выручил, можно сказать. А потом… Потом, спустя несколько лет, они неожиданно пересеклись в Тиходонске. Душевно так посидели, выпили. Черкес расслабился и сболтнул одну вещь, которую ему не следовало говорить. О бабах. Леший пересказал потом это Лису, знал, что тот землю роет, ищет серийного насильника. И Черкеса взяли… А потом он бежал, и была «правилка» в резиденции Креста, где Черкес объявил, что Леший — сука и стукач. Много было хая и криков на той «правилке», и все без толку, поэтому Крест в конце концов постановил решить спор кровью, то есть в честном поединке. Дали им по штырю, поставили в круг… и Леший «ростовским ударом» в три секунды мочканул Черкеса, тот даже понять ничего не успел. Стоял — и упал с проткнутой печенкой. Объявил тогда Крест, что все обвинения снимаются, что Леший, то есть Клоп, — честный вор и все такое…

«Хрен там честный», — думал Леший, вжимаясь лбом в забрызганное осенней грязью стекло. Черкес был прав. А он его сдал и убил. Правда, сделал это ради Лиса. А Лис, как было справедливо замечено, никогда не бросал его в беде. Никогда. Но…

«Вот сдал бы он кого-нибудь из своих ради меня? — подумал вдруг Леший. — Какого-нибудь дружка-опера, с которым под пули ходил и водку пил — сдал бы?»

За стеклом автобуса убегала прочь серая лента дороги, перестраивались автомобили, мигали огни светофоров. Некоторое время, пристроившись в хвост автобусу, ползла крохотная учебная «ока» — Леший видел лицо искаженное напряжением девушки-курсанта за рулем, даже не понять — симпатичное оно или не очень. Потом «ока» отстала, ее место заняла большая роскошная машина, Леший даже не знал, как называется эта марка. Какой-то мужик там, вальяжный, уверенный в себе, тарахтел по телефону и скалился во всю варежку, придерживая руль двумя пальцами. Леший всмотрелся — да это же Лис! Ну, или очень похож, во всяком случае. Он приподнял руку, махнул ему. Мужик за рулем не прореагировал, продолжая говорить в трубку. Нет, ну один в один Лис… И куртка кожаная, как у него… Хотя, по идее, Лис должен был давным-давно уехать отсюда, у него ведь машина где-то рядом со свалкой была припаркована, а Леший пока шел к остановке, пока на автобусе этом тянулся…

«Может, он следит за мной?» — мелькнуло вдруг в голове у Лешего.

Он сразу убрал руку. Но в этот момент мужик в машине придвинул голову к лобовому стеклу и, прищурившись, посмотрел на него. Леший невольно отпрянул.

Это был не Лис.

Лис подстрижен наголо, а у этого какой-то хохолок на голове… И рожа потолще. И вообще… Сейчас Лешему даже трудно было представить, как он мог принять этого «бобра» за лихого мента.

— …Ваш билет, мужчина!

Его довольно бесцеремонно тряхнули за плечо. Леший обернулся. Полная контролерша в форменной жилетке стояла перед ним, буравя злыми маленькими глазками.

— Или тебе особое приглашение нужно, папаша? — Рассмотрев помятое лицо Лешего, она с легкостью перешла на «ты». — А то милицию вызову, живо в чувство приведут!

И тут Леший в самом деле пришел в чувство. Даже настроение поднялось. Он попал в привычную для себя среду, ситуация не требовала от него мучительного выбора — все было и так предельно ясно. Леший хищно оскалился, блеснув стальной фиксой.

— Ну, что лупетками на меня брызгаешь, шкура барабанная, чума ты бубонная? — презрительно бросил он, отпуская поручень и грудью надвигаясь на контролершу. — Чего в пупырек лезешь? В ломбард меня сдать нацелилась, бардачница? А живчика сглотнуть не хочешь, а?

Контролерша открыла от неожиданности рот и отступила на шаг, отдавив кому-то из пассажиров ногу.

— Че… Чего ты сказал? — пробормотала она.

В салоне смолкли разговоры, и даже двигатель автобуса как будто стал работать тише. Леший, которого мгновение назад можно было принять за прибитого жизнью бомжанутого мужичка, вдруг преобразился. Он приосанился, вскинул голову, он улыбался в лицо контролерше широкой акульей улыбкой, и тем страшнее было выражение вымороженных остекленевших глаз — именно так, по мнению присутствующих, должны выглядеть глаза убийцы.

— А ну, спрячься в топку! — гаркнул он, оттесняя контролершу вместе с пассажирами в глубь салона и одновременно приближаясь к выходу.

— Под нары загну! Шнифты выну! Зафингалю! Доверху уложу, корова жирная, клизма парафинная, мухомолка!

Автобус подъехал к остановке, двери открылись. Леший выскочил наружу и громко, от души, рассмеялся. Обернулся, махнул рукой прильнувшим к окнам пассажирам и пошел своим путем.

Через четверть часа он подходил к «Мелехов-Клубу». Из будки рядом со шлагбаумом навстречу ему выскочил молодой охранник.

— Что за дела, Васильич? — крикнул он Лешему. — Говорил, на сорок минут, а сам на полдня пропал! Я что, париться тут за тебя должен?

Леший молча вошел в будку, скинул свою куртку и напялил другую, форменную, с надписью на спине «Охрана».

— Чтоб последний раз было, понял? — продолжал отчитывать его молодой. — А то доложу начальнику, будет тебе под жопу ногой и… и… и до свиданья…

Леший обернулся к нему и несколько мгновений сверлил глазами, пока охранник не захлопнулся. Потом сурово и внятно произнес:

— Нишкни, дятел. Раз стуканешь, потом всю жизнь мозги набекрень, понял?

Вытолкнув напарника, Леший запер дверь и уселся перед окошком будки. Через минуту к шлагбауму подъехал длинный «мерседес», белый и чистенький, словно только что из мойки. На втором ряду, за мордатым водителем в темном костюме, сидели две ослепительно красивые девушки. Водитель повернулся, вопросительно глянул на Лешего: в чем дело? почему не открываешь?

Леший опомнился и нажал кнопку. Шлагбаум пополз вверх, белый «мерседес» проехал на территорию клуба.

Насчет Лиса Леший действительно обознался. Тот никуда не уехал, а продолжал работать. Не снимая свой маскарадный наряд, он прошел в небольшой запущенный сквер на набережной и стал раздвигать палкой кусты, будто искал бутылки. Самое смешное, что действительно нашел две.

— Дергай отсюда, бомжара, — раздался сзади грубый голос с блатными интонациями, который Лис узнал сразу.

— Сам дергай! Это моя территория, — сипло огрызнулся он. И повернулся.

Сзади стоял человек, похожий на питекантропа. Низкий скошенный лоб, расплющенный нос, большой рот с толстыми губами, лупатые наглые глаза. Только одет он был не в шкуры, а рабочий комбинезон с перекрученными лямками с оттопыренными карманами, под которым виднелась выцветшая клетчатая рубаха, расстегнутая на груди.

— Чё ты сказал, фофан?! Ты кому сказал? — питекантроп вытянул руки с хищно извивающимися, живущими каждый своей жизнью татуированными пальцами. — Я тебя задушу и в Дон брошу!

— Кончай воевать, Горгуля, — сказал Лис своим обычным голосом. — Бутылки я тебе отдам.

На уродливом лице проступила радость узнавания.

— Гля, папа, как ты заныкался! Реальный бомжик!

— Чего ты меня всегда папой зовешь? Ты же меня постарше!

Агент замотал головой.

— Это по возрасту я постарше. А по положению — ты папа!

— Грамотный! — уважительно удивился Лис.

— А как же! Три десятилетки кончил, — довольно подтвердил свой высокий образовательный статус Горгуля.

— Как так?

— Да очень просто. Каждый раз как сидел, так и учился. В школе-то лучше, чем в отряде. И на училку можно позырить, и покемарить… Да и по режиму послабления… Так что, три аттестата получил. Правда, один в карты проиграл, а два продал…

Лис печально причмокнул.

— Без бумажки ты букашка. Придется еще поступать в девятый класс!

— Типун тебе на язык! Да и потом, на зоне учиться только до 30 лет обязательно!

— Ладно, ты для меня и так ученый, — Лис похлопал агента по плечу. — Какие новости?

— Да какие… Я сейчас в порту со старых корабликов провода сымаю и прочие цветные металлы. Оно выгодней, чем по карманам рыбалить. Речпортовских пацанов часто вижу. Совсем беспредельщиками заделались. Одного бомжа палками насмерть забили. За просто так, от нечего делать.

— Доходили до меня такие слухи, — задумчиво сказал Лис.

— У них вся гниль с головы идет. Там Гарик лютует. Штрафует пацанов почем зря, морды бьет, волыной в харю тычет. Раньше такого не было… Они недовольны, хотя в открытую выступать боятся…

— И это слышал… Ладно, продолжай наблюдать. А пока скажи: ты про дела последние в курсах? Про налеты на магазины, про мочилово? Про Вартана, Омара, Лыжника?

Горгуля пожал плечами.

— Слышал, что все слышали. Правда, говорят, что Омара с Лыжником не на Цыганском озере грохнули…

— А где?! — чуткий нос Лиса хищно зашевелился. Судмедэксперт сказал то же самое.

— Дома у Карпета. Вроде на него налет был, пацанов там и завалили. А потом трупы вывезли на озеро…

— Кто вывез?!

— Ясное дело кто… Или налетчики, или сам Карпет…

— Зачем это ему?

— А я откуда знаю? Наверное, не захотел заявлять…

— Да-а-а… А ты как все это узнал?

Горгуля вздохнул, достал из оттопыренного кармана банку пива, открыл со щелчком, жадно припал. Заросший кадык несколько раз дернулся вверх-вниз, и банка закончилась. Горгуля глянул на нее оценивающе: тоже цветной металл…

— Есть один чел, Армен, он у него садовником работал. А после налета ушел — своя шкура дороже. Он и рассказал по пьянке… Потом спецом приходил, просил не болтать… Очень просил!

Горгуля все же отбросил банку в кусты.

— Карпет, говорит, сильно напуган. Вроде ни в какие дела лезть не хочет. Даже ответку включать не хочет. Вроде уезжать собрался. В Америку.

— Да ты что? Какой из него американец?! Он и английский не выучит!

— У Карпета там родня… Будут по-своему говорить…

— Ну что ж, это ценная информация, — кивнул Лис и полез за бумажником.

— Держи, — он протянул агенту три тысячи. — А только постарайся разведать: почему он не заявил о таком беспределе? Почему свою кодлу не поднял? Почему так напугался? И кто у него конкретно был? Кто исполнитель?

— Попробую, — не очень уверенно вздохнул Горгуля. — Хотя это тема стремная. Как подобраться?

— У меня все темы такие, — сказал Лис. — А подобраться… Сходи в «Загон», будто хочешь дурь на реализацию взять, потолкайся, понюхай…

— Как бы нюхалку не оторвали. Там это запросто…

— Не бойся, я с тобой, — дежурным тоном сказал Лис и направился к выходу из сквера.

Перед лестницей, ведущей в подвальный бар гостиницы «Аксинья», висит табличка: «Закрытое мероприятие». Однако внизу, за глухими кленовыми дверями, тихо. Ни грохота музыки, ни пьяных визгов, ни звона бьющихся бокалов — ничего такого, чем славятся закрытые мероприятия.

По обе стороны от лестницы дежурят два мордоворота в свободного покроя пиджаках, способных укрыть под своими складками не только пистолеты, но и вошедшие в моду малогабаритные автоматы для спецподразделений типа «кедра», «кипариса» или даже чешского «скорпиона». Спешащие мимо к лифтам постояльцы невольно опускают глаза и ускоряют шаг. А подойти и спросить: нельзя ли спуститься выпить пива или накатить соточку беленькой — такое даже в голову никому не приходит. Потому что понимают — это очень, очень закрытое мероприятие… И муха не пролетит мимо, не просочится в просторный, отделанный мрамором зал. Да и нечего ей там делать: жрачки-выпивки на таких мероприятиях не подают.

За длинным и пустым столом в центре зала сидят четверо: Гарик, Кореец Ким, Гуссейн и Итальянец — цвет тиходонского криминала. Нет, правда, Босого, но это нормально — его никто сюда и не звал. А вот Карпета звали, да он почему-то не пришел. Нет и Антона, который все это мероприятие затеял, но уж он-то прибудет, и его персональный стул обязательно дождется своего хозяина. Антон никогда не опаздывает, хотя и заранее приходить тоже не любит — называет это стариковской привычкой. «Много он понимает в стариковских привычках», — кривятся собравшиеся. И недаром кривятся — Антон моложе всех их, перспективнее и еще не прошел пика своей карьеры. Но рассуждать на эту тему не резон… Хотя рассуждай не рассуждай, а каждому ясно — за Антоном и другой молодежью будущее.

Вот эта молодежь стоит — прямо у входа. Такие же мордовороты, что и наверху, у лестницы, это личные телохранители, каждый пришел со своим хозяином, каждый с недоверием поглядывает на соседа. Только Степашка выделяется среди молодой поросли: ему уже под полтинник — уходящая натура, вчерашний день. И от такой наглядности Гарик испытывает досаду, переходящую в рвущееся наружу раздражение.

Пристяжь не сводит глаз со своих хозяев. Судя по тому, как покачиваются их головы, они ведут ровную неторопливую беседу. О чем говорят авторитеты, можно только догадываться. Но строить догадки — себе дороже. Лучше просто подпирать стену широкой спиной, ощущая лопатками могильный (тьфу-тьфу!) холод мраморных плит, да внимательно контролировать полированные двери.

Стрелки часов, висящих над входом, подбираются к 14–30. Как только минутная стрелка опустилась вертикально вниз, двери бара резко распахнулись и стремительно вошел Антон. Осмотрелся, мазнул взглядом по жмущейся у стены пристяжи, усмехнулся:

— Вы чё? Воевать тут друг с другом собрались, что ли? Или с кем-то еще?

— Зато ты, вижу, никого не боишься, — раздраженно проговорил Гарик Речпортовский. — Или тебе две жизни гадалка нагадала?

Фраза прозвучала резко, даже с оттенком угрозы. Но Антон не обратил на это внимания.

— А кого мне бояться? — спокойно сказал он. — Тебя, Гарик, я не боюсь. И Итальянца не боюсь. И Жору Каскета тоже. И вам бояться не советую.

— Знаем мы твои песни! — по-прежнему грубо сказал Гарик. — Что нам опять петь будешь?

Антон подошел к столу, сел на свой стул.

— Тебе, Гарик, пусть петухи на заре поют. А я к вам с серьезным базаром пришел. Если кого-то это напрягает — за холку не держу!

Петухи у братвы не в почете, эта фраза тоже прозвучала двусмысленно, с оскорбительным намеком. Но таким тонким, что не зацепишься.

— Ты ухватись сперва за холку-то! — процедил Гарик. Он оглядел собравшихся. — Что-то я не пойму, братва! То ли Антон «марочку» проглотил по дороге, то ли он и впрямь тут король, а?

Гуссейн сладко улыбнулся, прищурил черные глаза.

— Не кипешись, дорогой, — сказал он. — Человек войти не успел, а ты уже жало наставил, ответы какие-то требуешь. Нехорошо! Пусть говорит человек, чего ему от нас надо. А выводы будем делать потом.

— Базар простой и короткий, — сказал Антон. — Вы и сами все видите, все на ваших глазах происходит. Магазины водочные разгромили, Вартана убили, — это что, совпадения? Водка и дурь основную долю бабла дают, а сейчас, похоже, бабло по другим каналам пошло. И в другие карманы…

Антон откинулся на спинку, сложил руки на груди. Собравшиеся молча смотрели на него. Гуссейн продолжал давить сладкую улыбку, а на лице Гарика читалась открытая враждебность.

— Босой втихаря под Жору Каскета подстроился, что тот скажет, то и делает. Только вид напускает важный. Думаю, это он скормил московским Вартана, Батона и Рыбу с Адидасом. И еще кого-нибудь скормит обязательно.

— Босому выгоды нет, — бросил Итальянец.

— Еще какая! — возразил Антон. — Босой только на старом авторитете и держится. А так, за Каскетом, он вроде как и силу набрал. Пока им угождает, они его и держать будут.

— Стрелки переводишь?! Ты сам с москварями ламбаду танцуешь! — Гарик оскалился, навалился грудью на стол. Если бы здесь по обычаю стояла выпивка-закуска, он бы точно что-нибудь разбил. — Забыл, как рассказывал, что Буржуй тебе французский коньяк наливал по пять тонн баксов? А как они к тебе на день рождения приезжали?

— Да, у меня есть друзья в Москве, — спокойно ответил Антон. — С Буржуем я коньяк пил, а с Коричневым в Сандуны ходил. Только они там, а я здесь, друг к другу в дела мы не лезем.

— Складно поешь! — у Гарика раздулись ноздри. — Только никто тебе не верит… Так, пацаны?

Гуссейн, Ким и Итальянец переглянулись.

— Все может быть, — пожал плечами Итальянец. — Босой — рыба еще та… А на Антона я не думаю.

— Понял? — Антон посмотрел на Гарика. Тот отвернулся. И Антон продолжил:

— Вы и так не слепые, не глухие. Знаете, видите. Я ведь ничего нового не сказал, все и так ясно. Скоро всех нас по одному к рукам приберут — кому маслину в череп, кого в пристяжь определят. Надо что-то делать, братва. Не дело просто сидеть и наблюдать все это.

— Что предлагаешь? — впервые подал голос Кореец. Ему не нравился этот разговор. А особенно вытекающие из него последствия.

— Первым делом убрать Босого, — твердо произнес Антон явно заранее приготовленную фразу. — Выбрать нового Хранителя и дать московским оборотку.

— «Убрать» — это как? — поинтересовался Итальянец.

— Как угодно. «Дать по ушам» на общем сходе. Или… Но это на крайний случай…

Гарик вызывающе засмеялся.

— А-а, дошло наконец!.. — сказал он. — А вместо Босого поставить тебя! Так, что ли?

Все смотрели на Антона.

— Что за фигня?! — возмутился он. — Я же не воровской масти!

— Какая разница! — Гарик обрадовался, словно угадал в «Спортлото».

— Сейчас все по-новому… А ты уже заранее заботишься, чтобы все решили правильно!

— Зачем такие слова, слушай? — Гуссейн задрал густые брови, развел руками. — Может, человек и в самом деле помочь хочет! — Он повернулся к Антону. — А ты почему его цепляешь, рубаху рвешь? Ты всегда такой спокойный, выдержанный, тебя ведь звали Миротворцем, верно? Зачем подливать масло в огонь, когда и так горячо?

— Я все сказал, — покачал головой Антон. — Я не собираюсь разборки устраивать. И не гавкаю на других…

— А кто гавкает?! — перебил его Гарик. — Ты про кого это сказал?!

Гуссейн поморщился.

— Мудрость где? Где разум? Где дружба, наконец?

Гарик вскочил, с шумом отбросив стул.

— Вы тут дружите, а у меня дела поважнее есть!

Он вышел из бара, за ним тенью выскочил Степашка. Остальные молча смотрели им вслед.

— Я тоже пойду, — поднялся Итальянец.

— И я, — последовал его примеру Кореец.

Особо важное мероприятие закончилось ничем.

Антон и не рассчитывал, что все получится с первого раза, но все равно был разочарован. Видимо, объединить силы не получится: Гарик явно встал в контру, Гуссейн, как всегда, хитрит, Кореец с Итальянцем выжидают…

В быстром бесшумном лифте он поднялся на двенадцатый этаж, сел в VIP-кафе, заказал коньяку. Позвонил своему шоферу, велел подъехать через час.

Антон смотрел на раскинувшийся внизу город, пил коньяк и думал… о Буржуе. В конце концов, почему бы и нет? Московские против московских… Неплохой вариант. Только с какой радости, скажите, коронованный столичный вор станет вступать в этот конфликт? За деньги? У него своих немерено…

Он раздумывал над этим, когда в кармане зазвонил, заерзал телефон. Антон посмотрел на экран и тихо выругался. Звонил именно Буржуй. Словно подслушал его мысли…

— Здравствуй, Антон, — проговорил низкий хрипловатый голос. — Как поживаешь?

— Нормально, спасибо, — сказал Антон. — Что-то случилось?

— У меня все в порядке. Надеюсь, и у тебя тоже. Только не лезь ты в это дело…

— Какое?! — вскинулся Антон.

— В то самое. Каскет не сам по себе к вам приехал. Его общество послало.

Ах, вот оно что… Уже сдули! Кто? Итальянец? Гуссейн? Гарик?

— Ты все понял?

Спорить в таких случаях не принято. Человек, который говорил с Антоном, слов на ветер не бросает. Если он нашел нужным позвонить и предупредить (а Буржуй не отличается особой заботливостью), значит, дело и в самом деле швах.

— Спасибо. Я понял, — сказал Антон и положил трубку.

Гарик с охраной ездил на огромном, как сарай, «линкольн-навигаторе». Правду говорят, что недостаток роста некоторые люди компенсируют размерами дома или габаритами автомобиля. Сам Гарик был невысоким, широкоплечим крепышом с круглыми наглыми глазами и квадратным лицом, половину которого занимал тяжелый подбородок. Большую блестящую лысину окружал седоватый венчик жестких волос. На любого человека, чей рост превышал 170 см, он смотрел, как на врага. И на того, кто был ниже этой отметки, — тоже. Врожденная агрессия перла из него и искала выхода, даже пацаны, которые ходили под главарем речпортовских, боялись своего бригадира. Он всегда искал повод придраться, подраться, постреляться. Для него все вокруг были врагами, в том числе встречные и попутные водители вместе со своими автомобилями.

— Разъездились, козлы! А все жалуются, что плохо живут! Мудилы! Давай, газуй, у меня важная «стрелка», я опаздываю!

Гарик уже сто раз сказал, что у него встреча с таможенниками. Что там за встреча такая историческая, никто толком и не знал, — может, обычная пьянка с прикормленными чиновниками. Но Гарик был взвинчен и орал почем зря на Самоху, который и так гнал под сто двадцать, сигналами и миганием дальнего света расчищая перед собой третий ряд.

— А то метлами мести[12] все мастера, а дело делать некому! Авторитеты дутые, етить их мать! С мэром сфотографировался и думает, что он главней всех! — выходил из себя Гарик, то ли путая Самоху с Антоном, то ли просто вымещая на нем плохое настроение. — Спорт, победа, хренота всякая!.. Г-гон-дон штопаный, и-ишь! Я тебе покажу, блить, спорт и победу! Я тебе…

Гарик саданул кулаком по приборной панели.

— Не поспеешь ко времени — прямо там, на таможне, и урою!!

В это время перепуганный Самоха выскочил на перекресток и, не убирая газа, повернул налево. Заскрипела резина, как будто он вошел в известный по голливудским фильмам «полицейский разворот». И хотя в действительности Самоха совершил «бандитский разворот», это дела не меняло. Огромный «линкольн-навигатор» на какое-то мгновение перекрыл дорогу несущейся по встречной полосе старенькой «БМВ», которая, по всей видимости, тоже куда-то опаздывала. Пронзительно сигналя, «бэха» резко вильнула в сторону, пытаясь уйти от столкновения. Это ей почти удалось: не хватило всего пяти-семи сантиметров. Оторванный с мясом задний бампер «линкольна» заскрежетал по асфальту, а на правом боку «бэхи» осталась длинная вмятина.

Завизжали тормоза, снова заскрипела резина, «линкольн» и «БМВ» остановились в десятке метров друг от друга. Хлопнули дверцы, послышалась ругань. На перекрестке образовалась пробка: любопытные водители высовывались из окон, чтобы полюбоваться на чужую аварию.

Кто-то громко выкрикнул:

— Он не пропустил его, сарай этот! Я видел! Совсем охренели так ездить!

Но стоило только выйти из машины Мокею, Степашке, Самохе и самому Гарику, как перекресток быстро опустел. От них шел отчетливый запах опасности, более ощутимый, чем тот, который исходит от сбежавших из зоопарка хищников. Потому что отведавшие неволи звери понимают: людей убивать нельзя, это табу! А выскочившая из «линкольна» публика таких нюансов не понимает.

Самоха с озабоченным видом принялся изучать оторванный бампер, а остальные враскачку двинулись к стоявшей у противоположной стороны улицы «бэхе», окружая ее полукольцом. Оттуда вышел худощавый долговязый задрот в черной рубахе. Ему было лет двадцать, не больше. А может, и меньше. Короче, совсем зеленый сосунок. Сопляк.

— Ты, урод, чё ты наделал?! — заревел Гарик, как ревел Кинг-Конг в одноименном фильме. — Ты, блить, гондон, ты куда смотрел, а?!

Задрот, растерявший, видно, от страха последние мозги, посмотрел на него с нахальным прищуром и произнес:

— Так я ж по главной ехал!

— Кто по главной? — Гарик даже остолбенел. — Это ты, что ли, главный?! Ты, блить, еще пасть открываешь?!

Степашка с Мокеем быстро выдвинулись вперед, намереваясь по обычной схеме сделать из сосунка инвалида. Они умели превращать в инвалидов очень крепких и хорошо подготовленных людей — всяких там качков и прочих спортсменов. А тут им, похоже, и стараться не надо было — так, лишь чуть-чуть подправить…

Но в этот раз привычная схема не сработала. Из «БМВ», как чертики из табакерки, выскочили трое парней в таких же черных рубахах. Ни слова не говоря, один из них ткнул Мокея ножом, у второго в руках мелькнул вороненый ствол, тут же хлопнул выстрел, и Степашка с воем повалился на асфальт, зажимая руками окровавленное лицо. Все это произошло за секунду-две, может, даже меньше. Гарик и глазом не усел моргнуть, как вдруг увидел, что водила-задрот наводит на него какую-то хреновину типа четырехствольного пистолета. Стволы пыхнули огнем, грянул гром, а в следующее мгновение бригадиру показалось, что в грудину ему ударил пудовый молот. Он упал, затылок врезался в асфальт, в голове помутилось, но он почувствовал, как его пинают ногой в живот.

Это вообще ни в какие ворота не лезло… То есть вообще! Мокей со Степашкой катались рядом по асфальту, Самоха стоял дурак дураком у своего «линкольна», пялился на этот беспредел — а четверо сопливых пацанов в черной униформе быстро сели в свою машину и уехали. И никто им не помешал.

Когда Гарик немного пришел в себя, он распахнул пиджак, но раны не обнаружил и крови не увидел: только рубашка вмялась в тело, там, где болело больше всего. Рядом валялась четырнадцатимиллиметровая резиновая пуля от «осы» со стальным сердечником.[13] Растирая ушибленное место, он первым делом позвонил Кащею, назвал номер «БМВ» и приказал перекрыть все возможные пути передвижения. Через пять минут примчалась дежурная машина, а в ней Лучина, Биток и братья Корниловы.

Стали считать потери. У Мокея был пропорот левый бок. К тому времени, когда Самоха успел наложить ему какую-никакую повязку из автомобильной аптечки, Мокей потерял много крови. Он стал желто-зеленый, как вампир, скрипел зубами и ругался на чем свет стоит. Степашка отделался более легко — в него тоже шмаляли из травматики, но не такой мощной, да и то лишь царапнули немного щеку и ухо. Обоих их Корниловы срочно свезли в 4-ю городскую больницу, где у Гарика были свои врачи.

Сам он почти не пострадал, если не считать ноющей боли в груди и, что гораздо неприятнее, приступа неукротимого бешенства.

— Хоть из-под земли мне их достань!! Головы их поганые — на стол!!! — орал он в телефонную трубку Кащею, который в это время использовал все доступные средства, чтобы выяснить, кому принадлежит серая «бэха» с отморозками.

Дело в общем-то немудреное. Уже через несколько минут стало известно, что «бэха» числится за неким Павловым И.В., прописанным на Коминтерновской улице, дом 8. Правда, как вскоре выяснилось, дом этот вместе с дюжиной таких же халуп еще в 2007-м пошел под снос, а на их месте сейчас зияет утыканный бетонными сваями котлован…

Многие в команде Гарика сами ездили на «левых» номерах, потому никто особо не удивился. К делу подключили прикормленных ментов, братки, оседлав весь наличный транспорт, старательно прочесывали город, — хотя уже было ясно, что серая «бэха» от них ускользнула.

Ни к каким таможенникам Гарик, разумеется, не поехал. Самоха отвез его в травмпункт, где рентген показал трещину грудины, а потом домой, на Пролетарку, там, за высоким забором Гарик устроил разбор полетов:

— Как все это вышло?! — орал он так, что дребезжала привезенная из Эмиратов люстра за 12 тысяч долларов.

— Как эти сопли зеленые могли нам фитиля вставить?! Вот ты чего стоял и смотрел?! — обращался он к Самохе, который остался единственным из участников конфликта, не считая самого Гарика.

— Слушай, босс, б… буду, я и не подумал, что они возбухать станут… А потом не успел… — Самоха прижал руки к груди, изображая искреннее раскаяние. Сейчас главное, чтобы шеф остыл. Иначе можно столько неприятностей словить…

Гарик метался, как взбешенный зверь в клетке: от черного зева мраморного камина к оклеенному пулестойкой пленкой окну и обратно.

— Как не успел?! Почему ты их не завалил?! У тебя что, ствола не было?!

— Конечно, не было! Ты не давал команду ствол брать! Зачем лишний раз подставляться? Нет, если скажешь — я его каждый день носить буду… Со стволом я бы их всех положил… Но команды не было!

— Мудаки! У Степашки ствол был, и у Мокея был! Значит, не в стволах дело… В вас дело! Тебе сколько лет?!

— Сорок четыре…

— А Мокею со Степашкой?

— Мокею полтинник отметили, а Степашке пятьдесят пять…

— Вот! — бригадир обличающе выставил крепкий, как стальной болт, указательный палец. — Вот в этом дело! Вы пенсионеры, старые пердуны, вам даже склад запчастей под охрану доверять нельзя! Не так, скажешь?

Гарику самому было под пятьдесят, но держался он так, будто только что разменял тридцатник. Самоха отвел глаза, чтобы не видеть двойной подбородок и отвисший живот бригадира.

— Мне на пенсию рано… А пацанам, конечно, тяжеловато… Вот если бы у меня ствол был, я бы и их прикрыл!

Но Гарик слушал только себя.

— Мозги у вас заскорузли, вот в чем дело! Привыкли, что все вас ссут, все от вас разбегаются… Потому что вы такие грозные да страшные… А время прошло, кое-что изменилось… И этим сопливым волкам на старых пердунов плевать, они вас не боятся…

В следующие пять минут он метал такие громы и молнии в адрес неизвестных отморозков, что если бы он был шаманом Вуду, те немедленно бы окачурились сами по себе.

— Босс, зуб даю, их эти, московские подослали! — в очередной раз попытался «перевести стрелки» Самоха. И это ему удалось.

— Я знаю, кто их послал! Кто еще, кроме него? Спорт, победа, блить! Это он, сука, и натравил! Миротворец хренов, спортсмен! Антон, блить, гондон!

Последнюю фразу он повторил несколько раз. Гарик, заговоривший в рифму, настолько потряс братву, что они поняли: надо ждать серьезных неприятностей.

Как истинный гедонист, Антон никогда не курил сигары на ходу. А также в машине, за работой и в прочих обыденных ситуациях. Обычно он ограничивался двумя штуками в день, наслаждаясь ими в спокойной обстановке после еды — как английские лорды и американские конгрессмены. С российскими депутатами он сравниваться не хотел, хотя знал многих. Может, поэтому и не хотел.

Первая утренняя сигара, которая следовала за плотным завтраком и сопровождалась чашкой крепкого кофе, пожалуй, была важнее всех остальных. Она позволяла посмотреть на этот мир если не с высоты птичьего полета — в конце концов, ни «кокса», ни ЛСД в свернутом табачном листе не было — то хотя бы с десятого этажа офисного центра «Пять морей», откуда открывался прекрасный вид на просторы левобережья.

Антон удобно расположился в глубоком кожаном кресле с золочеными подлокотниками, раскрыл кедровый ящичек-хьюмидор, поддерживающий нужную влажность и температуру, достал «Кохибу-Премиум», понюхал и положил на место. Нет смысла сжигать тысячу долларов, когда этого никто не видит. Ее надо выкурить в присутствии богатых и влиятельных людей, которые понимают, что это за сорт, и оценят гурманские наклонности хозяина… Перебрав плотные коричневые цилиндры, он извлек короткую толстую торпеду, обрезал кончик золоченой гильотинкой, долго полоскал срез в синеватом пламени зажигалки, пока на конце не обозначился идеально ровный красный кружок.

Первый глоток дыма. Белый зной кубинского солнца. Аромат раскаленных плантаций Вуэльто Абахо. Пышущие жаром камни на дороге в Пинар-дель-Рио, соленый ветер с моря и дымок из придорожных кофеен… Фидель Кастро тоже любил «Кохибу Лансерос». Или любит до сих пор — если все еще нарушает запреты врачей… Так что, через сигары он приблизился к великим мира сего — президентам целых государств!

Потом он придвинул к себе органайзер: проверить — не забыл ли про день рождения кого-нибудь из тиходонского или московского начальства. Таких вещей он, правда, никогда не забывал, всегда поздравлял оригинально, щедро, с размахом, чтобы долго помнили. Он вообще умел вести себя в обществе, легко заводил знакомства и был очень обходительным и любезным, особенно с кем надо. И, конечно, когда трезвый…

Как и следовало ожидать, в органайзере неожиданностей не оказалось: в ближайшие дни у заслуживающих внимания людей нет ни праздников, ни дней рождения. Через две недели юбилей у Бойченко: заместителю областного прокурора пятьдесят лет. И подарок уже готов: скромные часики «Бреге», швейцарская мануфактура, тридцать пять тысяч евро…

Антикварные напольные часы пробили восемь утра. Откинувшись на спинку кресла, он выпустил первый клуб ароматного дыма. Жизнь удалась. В детстве он мечтал стать мушкетером или бродячим артистом из французских фильмов с Жаном Маре. Но ни мушкетеров, ни артистов в ближайшем окружении маленького Сережи не было, зато сосед дядя Артем «крутил наперстки» возле автовокзала и научил смышленого пацана хитростям своего ремесла. Азарт и быстрые деньги оказались привлекательнее всего остального, и он гораздо быстрее сверстников уяснил, к чему надо стремиться. И результат налицо! Вот он сидит в богато обставленном кабинете красивого трехэтажного дома, в японском халате из черного шелка, вручную расшитого золотыми драконами, кругом умные книги, в которые он иногда украдкой заглядывает, особенно часто в словари, оттуда и выудил мудреное словцо «гедонизм» — наслаждение как высший идеал жизни…

Вот он и наслаждается по полной программе: повар готовит самую лучшую жратву, в баре и охлаждаемом винном шкафу — самое изысканное бухло, и телки самые лучшие — сколько их тут кувыркалось, и по двое, и по трое, и по пять… Усмехнувшись, Антон облизал сигару, вспоминая, как голая Миледи раскинулась на этом самом кожаном диване, задрав свои красивые ножки с безупречным педикюром, а он повторял штучки американца этого, как его… Клинтона!

И на фиг ему, спрашивается, институтский диплом? Вон, по стенам развешаны настоящие мушкетерские шпаги, подлинные двуручные мечи, арабские кинжалы из дамасской стали. А вон на полке всякие статуэтки: и самый настоящий «Оскар» из магазина в Голливуде, и почти десяток теток с мечом, весами и завязанными глазами… Друзья подарили, со всего мира везли. Когда по телевизору показывали, как в Москве, в театре «Эрмитаж» вручают высшие юридические премии «Фемида», Антон, ухмыляясь, небрежно говорил:

— Да у меня таких Фемид — завались! Восемь штук!

И друзья-приятели согласно кивали: дескать, точняк, ты ничуть не хуже этого адвоката, который с экранов не сходит, или председателя Верховного суда, или известного писателя-детективщика… Может, даже лучше, потому что у них одна статуэтка, а у тебя целых восемь! И «Оскар» у тебя есть, как у этого… Который «Крестного отца» играл… Дона Корлеоне!

Правда, неизвестно, что там они внутри, у себя в головах думают. А Антон-то прекрасно понимал, что к чему. В глубине души хотелось, чтобы это ему на ярко освещенной софитами сцене и под аплодисменты полного зала именитых юристов в отглаженных смокингах и «бабочках» (у него в шкафу таких полно) торжественно и официально вручили бронзовую статуэтку и красивый диплом со значительными подписями… Чтобы это ему рукоплескала голливудская публика, и кинозвезды с мировым именем обещающе облизывали пухлые, умелые губки… Правда, у него были артистки, а Миледи делала минет наверняка лучше, чем Шарон Стоун, хотя масштаб, конечно, не сравнить… А он любил крупный масштаб и высшие разряды! И знал слово «эрзац» — тоже вычитал в словаре… Но чтобы получать настоящее, надо было жить совсем по-другому… Не бросать школу после восьмого класса, корячиться в институте, горбатиться на официальной работе… И что тогда? Был бы очкастым «ботаником» с пустыми карманами… Круг замкнулся!

А сейчас в домашнем сейфе у него не меньше двух миллионов евро наличкой, десяток домов в разных странах мира, квартиры в Москве, прикупленные менты, начальники, политики, депутаты… Он известный в городе человек, спонсор и меценат, председатель нескольких общественных организаций и благотворительных обществ. Все это тоже эрзац, но в сегодняшнем мире мало кто проводит границу между эрзацем и настоящим. Больше того, эрзац, особенно приправленный деньгами, часто выдают за настоящее, а настоящее считают эрзацем… А раз так, то все в порядке и жалеть не о чем!

Только о том, что его ближайшее окружение — корефаны, с которыми он делает все дела, зашибает бабло, жрет вкусные блюда, бухает сумасшедшей стоимости напитки, трахает классных телок, — они не делают разницы между Марлоном Брандо и его героем, не знают, что Брандо от «Оскара» отказался, а «сменивший» его в следующих сериях Аль Пачино тоже удостоился высшей киношной награды, но статуэтка уже была ему не положена… Впрочем, он и сам узнал это из словаря, потому что считал «Крестного отца» своим программным фильмом… Так что жизнь удалась! Но вот счастлив ли он?

На второй трети сигары, как и положено, раскрылись пряные тона, словно с загорелого девичьего тела сбросили шелковое белье. Но обычного удовольствия он почему-то не получал…

Антон докурил сигару и, вопреки обыкновению, грубо раздавил окурок в пепельнице. Вопрос про счастье часто приходил ему в голову, но он никогда на него не отвечал. Не потому, что не знал ответа, а скорей оттого, что знал… И ответ ему не нравился, ибо перечеркивал все, чем он гордился и ради чего жил на свете…

В дверь тихо постучали. Осторожно заглянул Хитрый. Он был Проводником. Почти все контакты Антона проходили через него. Хитрый всегда находился при шефе и носил его телефон. Он принимал все звонки, докладывал хозяину, а тот командовал: что ответить или что кому передать… Антон первый завел такую моду, другие вначале удивлялись, а потом и сами ей последовали, хотя и без фанатизма: то личный аппарат заведут, то берут трубу напрямую, то звонят куда-то целыми днями… В отличие от них, Антон железно следовал им же установленным правилам: сам он брал трубку крайне редко, по примеру Дона Корлеоне, который никогда не подходил к телефону, а личный аппарат, по которому звонил в исключительных случаях, держал в сейфе. Даже когда звонила Миледи или другая телка, он просто передавал: когда и куда им надо приехать.

Он вопросительно взглянул на Хитрого.

— Гуссейн, — прикрыв микрофон, прошептал тот.

Некоторое время Антон раздумывал. Звонок, застающий тебя за первой утренней сигарой, по определению не может быть приятным. Хотя, с другой стороны… С другой стороны, Гуссейн может высказаться по поводу вчерашней темы. Возможно, у него есть мнение, которое он не мог озвучить в присутствии Гарика, Итальянца и остальных. Тогда между ними возникнет некая доверительность, что очень важно. Он умел находить общий язык с самыми разными людьми, заключал самые невероятные союзы, пусть и временные, но позволяющие достигать поставленных целей. Это была сильная сторона Антона, за которую его называли дипломатом.

Хитрый терпеливо ждал.

— Давай, — Антон протянул руку и поднес телефон к уху.

— Здравствуй, братишка! — весело и слегка покровительственно сказал он, хотя Гуссейн был гораздо старше и это Антон больше подходил на роль «братишки».

— Здравствуй, Сережа, здравствуй, дорогой! — своим обычным, сладким, как варенье из роз, голосом начал Гуссейн. Но тут же сбился с обычного тона.

— Вчера вечером машину Гарика подрезали на 31-й линии, — озабоченно сообщил он. — Какие-то молодые отморозки… Налетели: палки-малки, кастеты-мастеты, пистолеты травматические… Мокей со Степашкой в больнице, у самого ребра поломаны… Гарик на тебя думает…

— Он что, еб…тый? — искренне удивился Антон. Он всегда был против конфликтов, особенно между своими, предпочитая миром разрешать возникающие споры. И все это знали. Больше того, ему даже прозвище дали: Миротворец.

— Ты что, Гарика не знаешь? Это же обезьяна с гранатой! Думает, ты его опустить решил…

— Если бы я хотел его опустить, он ходил бы сейчас по городу с петушиным пером в заднице, — сказал Антон. И то была чистая правда. Но правда его, Антона. У Гарика по этому поводу, несомненно, была своя правда. И чья правда возьмет верх, зависело от многих причин.

Гуссейн сокрушенно молчал.

— Что за х…ня?! — сказал Антон, распаляясь. — Какие ножи, какие травматики? Если бы их из автоматов постреляли, еще куда ни шло… Хотя я на такие гнилые дела не подписываюсь, ты же знаешь…

— Да, знаю, — сказал Гуссейн.

— И вообще, зачем мне это?! Из-за чего?! Из-за того, что вчера базар прошел неровно?! Он меня за идиота держит?!

— Не знаю. Только он уверен на все сто, что это твоя работа…

Теперь замолчал Антон. Он взял изуродованный окурок сигары, осмотрел, покачал головой и положил обратно в пепельницу.

— И что теперь?

— От него чего угодно можно ожидать. Только я не знаю, чего именно, — Гуссейн опять вздохнул.

— А зачем ты мне все это слил, если ничего не знаешь?

— Вчера в «Аксинье» ты от души говорил, от чистого сердца, — произнес Гуссейн, и Антон живо представил себе, как он умильно закатывает свои масляные черные глазки. — Про то, что надо объединиться, забыть ссоры и все такое. А тут такая фигня… Будто кто-то нарочно вставляет палки в колеса. Понимаешь? Магазины разгромили, на Гарика наехали… Может, это московские мутят?

— При чем одно к другому! — раздраженно сказал Антон. — Сравнил: магазины и ДТП… Молодые, говоришь?

— Лет по двадцать, даже меньше. Четверо, на старой серой «бэхе» с тиходонскими номерами. В черных штанах, черных рубахах с погонами. Такие, знаешь… Как какие-то легионеры в форме…

— Ну вот! Разве они магазины крушили? Там были серьезные типы. А здесь — обычное быковство!

— Ты сам решаешь, брат, что тебе делать, — сдержанно сказал Гуссейн. — Только я тебе не звонил. Удачи, брат!

Отправив Хитрого, Антон задумался. Пришла мысль выпить для прояснения мозгов, но он знал, чем это закончится. Запоем на неделю, а может, и на месяц! Тем более что прояснять тут особенно нечего. Скорей всего дело обычное: столкнулись две тачки, стали выяснять отношения, как сейчас принято… У Гарика на все одна схема — в рожу без разбора. А тут ему попались такие же, да еще моложе и ловчей.

Обычная случайность! Но сыграла она на руку врагам. Потому что вместо объединения местных перед чужаками может привести к обратному — раздорам и раздроблению. А этого допустить нельзя!

То, что не получилось у Гарика вместе со всей его бригадой и купленными ментами, Антон сделал за три часа. Потому что не терял связи с подрастающим поколением. Он курировал несколько спортивных секций, хорошо знал спортсменов и тренеров. А хорошему тренеру мальчишки иногда доверяют больше, чем родному отцу. Тренеры — кладезь информации о молодежи. Главное — задать правильные вопросы.

Итак. Отчаянные, молодые, агрессивные, в черной одежде — что-то вроде униформы. Может, рокеры? Ответ: нет. Рокеры не носят ножи и «травматику», тем более не спешат их применить. Качки? На качков, судя о рассказам, не похожи. Может, каратисты какие-нибудь? Под якудзу косят? Нет, якудзы здесь тоже как-то не пишутся…

Наци?

Но нападение они совершили не на таджиков и чеченов. На русских напали, на своих. К тому же нацики знают уголовную среду, на Гарика Речпортовского они бы и тявкнуть не посмели.

Байкеры?

Те постарше, они на мотоциклах раскатывают, а не на «бэхах», да и оружие у них другое: больше цепи в ходу да раскладные дубинки…

Так, может, то — «волки», «волчары»?

Кто такие «волчары»? — поинтересовался Антон.

Как говорил великий Ленин, «есть такая партия». А точнее — банда. Или молодежная группировка, если угодно. Анархия и махновщина в чистом виде. Ночные хищники.

Кто под руку попадется, того шерстят и грабят, невзирая на возраст, пол, звания и прочее. От уголовной среды подчеркнуто дистанцируются. Равно как и от любой другой среды. Одинаковые шмотки — да, есть у них такая фишка. Очень любят выделиться ребята. И «травматика». Двое мальчишек из «Дракона» — это клуб восточных единоборств в ДК «Красный Аксай», — не так давно ушли к «волчарам», за романтикой. То есть занятия побоку, спорт побоку, ушли с концами. Один, правда, вскоре вернулся в секцию, не ужился там чего-то. Испытание какое-то не прошел. Кое-чего поведал по возвращении. Говорит, главный у «Волков» — парень по кличке Шкет, ему недавно двадцать стукнуло. Остальные и того младше. Собираются по вечерам в «Кружке» — это забегаловка на Южном проспекте. Пьют, жрут, а после закрытия выкатываются на улицу развлекаться. Больше ничего о них не известно.

— А на серой «БМВ» кто-нибудь из них ездит? — спросил Антон.

Если и ездит, то на краденой. Да и кто им права даст, отморозкам малолетним?

Дисциплина у них была железная. При появлении Шкета все почтительно замолчали и встали из-за столиков, приветствуя вожака.

— Здорово, волчары!

В ответ раздался дружный вой, который могли бы издавать как молодые волки лунной ночью, так и стая упившихся кокосовой брагой павианов. Собравшиеся в «Кружке» десятка полтора молодых людей подразумевали, естественно, первый вариант. Почти все они были в черных кожаных куртках, у некоторых за поясом имелись травматические пистолеты, и у всех — ножи. Давняя мечта Шкета о собственной опасной банде из пятидесяти рыл в черной униформе начинала приобретать определенные очертания.

Шкет спустился по ступенькам в крохотный зал, приобнимая губастую блондинку с развитыми формами и вульгарной внешностью. Судя по тому, как она жеманничала, строила глазки и наслаждалась ролью «главной волчицы», ей было не больше 18-ти, а ее обтянутый лосинами широкий зад хорошо помнил школьную скамью. И не только…

Шкет же, напротив, держался уверенно и солидно: не суетился, лишних движений не делал. Он возмужал, окреп, раздался в плечах и уже не напоминал того тощего салагу Виталика Рыбакова, который пару лет назад, по дурости, ограбил собственного отца и едва не был отпетушен в СИЗО. Когда-то он выделялся среди сверстников худобой и высоким ростом, но именно с той поры, со времен 72-й камеры, рост его неожиданно замедлился, словно Шкету по каким-то причинам надоело выделяться. Его макушка застряла на отметке метр восемьдесят, а весь жизненный сок ушел в руки, кулаки и шею. И с лицом тоже что-то произошло — оно огрубело не по годам, стало неподвижным, как глиняная маска, словно и здесь Шкет каким-то образом решил уйти в тень, спрятаться. Хотя той же губастой блондинке, судя по всему, он нравился и таким.

— Шкет, ты не поверишь! Чего было-то! — завопил Крыса, успевший принять за вечер несколько бокалов «ерша» и изрядно окосеть.

— Да, было! Было! Отбуцкали троих бандюков на джипе! — загудели голоса. — Даже четверых! Их ведь четверо было…

Шкет не спеша прошел к центральному столику, ему тут же уступили места. Франц, совмещающий роли владельца, шеф-повара и официанта «Кружки», поднес два бокала светлого и блюдо с жирным шашлыком. Шкет отпил из бокала, не обращая внимания на галдеж, затем громко рыгнул и бросил:

— Ну, так что вы там накосячили?

И посмотрел на Крысу. Крыса, в отличие от него, так и остался худосочным, востроносым и нескладным, как мальчишка-переросток. И даже черная куртка телячьей кожи, в народе именуемая «вэвээской», и выглядывающая из-за воротника татуировка на шее в виде каких-то переплетенных то ли лезвий, то ли когтей не делали его старше.

— Представляешь, вчера катаемся мы такие с Бомбой, Ханом и Мильонщиком, — взахлеб начал рассказывать Крыса. — Ну, думали цыгана одного выловить в Западном поселке, то да сё… А тут по встречке джип какой-то здоровенный прет, представляешь? Ну, с вагон размером, не меньше! И прямо перед нами налево пошел, внахалку так, представляешь? Всю улицу перегородил! Я такой еле увернулся, бампер ему срезал, себе всю правую бочину расцарапал! Остановился такой, ору: все, валим уродов на х…!

Шкет при этих словах не удержался, улыбнулся. Мальчишеский вид Крысы как-то не вязался с грозной командой.

— А Бомба мне: нет, давай их удивим сначала! — завопил Крыса радостно, истолковав, видно, улыбку вожака по-своему. — Ладно, это… Ну, удивим, думаю! Выхожу, а там трое старых козлов навстречу, грабли в мастях, рожи углом. И один там, на гориллу похожий, как попер на меня, как попер… Всю жизнь, грит, будешь мне должен! А у самого глаза по полтиннику, слюной брызжет, от морды прикуривать можно! Я такой спокойно ему, будто ничего не просекаю: да вот, ехал по главной, соблюдал правила, знать ничего не знаю. Ты бы видел, как он пасть раскрыл! С говном сожрал бы! «Мочите, — орет, — их насмерть!» И те двое — на меня! А тут — Бомба с Ханом! И Мильонщик! Выскочили на раз-два-три! Дыц-дыц — одному в рожу выстрелили, второго Бомба ножиком ковырнул! А я тому, горилле, из «осы» прямо в грудянку, тот аж по асфальту покатился! Во, дела!!

Во время рассказа, Крыса то и дело косился на блондинку, следя за произведенным впечатлением. Однако она смотрела куда-то мимо и думала явно о чем-то постороннем. Похоже, что подобные рассказы она слышала здесь не в первый раз и не находила ничего из ряда вон выходящего в том, что четверо пацанов мимоходом избили и покалечили каких-то уголовников.

— И что дальше? — поинтересовался Шкет.

— Откланялись, сели в тачку и домой рванули! — загоготал Крыса. — А они там так и остались валяться на асфальте, как дохлые!

— Так и было, Бомба? — спросил Шкет.

Бомба достал из пивного бокала широкое дегенеративное лицо и важно кивнул. Он, как и Шкет, почти не подрос за прошедшие два года, зато покрылся какой-то ненормально густой рыжеватой щетиной, брил которую крайне неохотно и нерегулярно. Как и прежде, в компании своих он был обычным пацаном, для всех же остальных оставался умственно неполноценным. Такое положение вещей его волне устраивало.

— Крыса все в точку изложил, — прогудел он низким голосом. — Бандосы были конкретные. Рожи, ухватки… Если бы мы им оборотку не дали, они бы нас на куски порвали!

— Мильонщик? Хан?

Шкет повернулся к двум парням, сидевшим за его столиком. Кучерявый и тощий Хан буркнул:

— Все так и было…

Похожий на розовощекого амура Мильонщик заулыбался и развел руками:

— Кто к нам с мечом, как говорится, придет…

Шкет молчал, и «волчары» тоже притихли, ожидая вердикта вожака. Лишь кто-то отвесил звонкую оплеуху Шептуну, который по идиотской своей привычке опять испортил воздух.

— Все правильно! — изрек наконец Шкет. — «Волки» топчут бандосов, «мусоров» и всех остальных — это наше право и наш закон. Цифра, отвесь победителям, что им причитается!

— У-у-у-у!! — поднялся радостный вой.

Губастая блондинка встала из-за столика, привычно задрала свитер и выпрастала из лифчика не по годам развитую белую грудь. Мильонщик первый оказался рядом, положил на нее ладонь, поболтал языком по соску. А-ла-ла-ла!

Цифра рассмеялась:

— Щекотно!

Тощий Хан неуверенно дотронулся до груди, покраснел и отошел в сторону. Зато Крыса вцепился в нее обеими руками так, что Цифра ойкнула от боли — за что сразу же схлопотал от Шкета по шее. Чествование победителей было закончено, вечер продолжался, Франц носился по залу с бокалами, а Цифра уже хохотала над какой-то сальной шуткой Мильонщика, и все было ништяк.

— Вас никто потом не искал? — спросил Шкет у Крысы.

— Не знаю, — сказал тот. — Мы на Западном «бэху» в гараж загнали, там наш человек живет. А потом на «мотор» сели и уехали.

— А сейчас тачка где?

— Здесь стоит, во дворе. А что? Думаешь, эти бандюки по всему городу шарить будут, искать нас? Фиг там! К тому же я номера еще утром поменял. Мало ли серых «бэх» в городе!

— Ладно, — сказал Шкет, разглядывая худосочный анфас Крысы. — А у них что за тачила была?

— Я ж говорю — джип здоровенный!

— А точнее?

— «Линкольн-навигатор», — подсказал Хан, который еще только собирался получить права, но, в отличие от Крысы, знал о машинах все. Или почти все. — Серия 2007 года, движок пять с половиной литров, триста «лошадей». Таких в городе раз-два и обчелся. Какой-то крутой «угол».[14]

— Крутых углов не бывает! — с умным видом изрек Крыса. — Углы бывают тупые и острые. Но чаще тупые…

— Еще бывают прямоугольные, — напомнил ему Хан.

— Ага! И кривоугольные!

— Заткнись, Крыса, — бросил Шкет с раздражением. — Эти, в «линкольне», как-то называли друг друга? Клички какие-нибудь?

— Нет. Не помню…

Шкет задумчиво сплюнул на пол.

— Ясно, — сказал он. — Ночью «бэху» отгонишь куда-нибудь в укромное место. И пока забудь о ней. Светиться не надо.

— А чего? — Крыса надулся. — Я никого не боюсь! Помнишь, как мы тех грузин на Левбердоне порвали? Никто не дернулся даже! И ничего не было!

Шкет хорошо помнил. В конце августа «волки» совершили налет на грузинский ресторан на левом берегу. Вломились туда ночью, за полчаса до закрытия, охрану и всех, кто там был, положили на пол, сняли кассу и выпотрошили бумажники у посетителей. Все были настолько ошеломлены и деморализованы, что никто даже не оказал сопротивления. Двоих мужиков в дорогих костюмах «волчары» отмудохали скорее для острастки, чтобы другим неповадно было. А еще порезали шины у автомобилей на стоянке (там были очень недешевые модели) и побили стекла — это уже из чистого озорства и избытка энергии. Все прошло на удивление гладко и без последствий. До того они ограничивались разгромами продуктовых ларьков, нападениями на отдельных граждан и небольшие подвыпившие компании и — изредка — угонами авто. В тот раз «волки» провернули настоящее дело и сильно выросли в собственных глазах.

— Я сказал — не светись, и точка! — рявкнул Шкет. — Запомни, дурило: хочешь жив остаться, так сам не будь тупым и кривоугольным! Одно дело, когда ты охотишься, совсем другое — когда на тебя охота идет! Надо мозгами шевелить!

Пьяный Крыса хотел что-то возразить, явно отказываясь внять совету вожака и пошевелить мозгами. Но Мильонщик перебил его, обратившись к Шкету:

— Слушай, а почему ты так «углов» ненавидишь? Ты же сам, вроде, крутился среди них, и даже был в авторитете, ведь так?..

Здесь Мильонщик немного преувеличил, — наверное, из дипломатических соображений. А может, и в самом деле кто-то такие слухи распространял. Возможно, даже сам Шкет.

— Все «углы» — гнилье! — веско изрек Шкет. — Ни идеи, ни чести, одни только понты и рисовки!

— Так ведь говорят, того… — Мильонщик смутился, с одной стороны — не смея перечить вожаку, с другой — желая уточнить его позицию. — Говорят, типа, наоборот: воры по понятиям живут, зорко следят за этим. «Правилки» у них там всякие, смотрящие и все такое… Типа все по справедливости, вор вора в обиду не даст. И песни эти, шансоны ихние… Там тоже обо всем таком поется, я сам слышал…

— Это только песни! В песнях у них все красиво! А на деле — куча говна! — Шкет сверкнул глазами. — Я когда-то тоже наслушался, уши развесил, через это чуть жизнью не поплатился!

— Как это?

У столика уже сгрудилась целая компания — Каленый, Гвоздик, Берц, Лопух, недавно принятый в стаю спортсмен-каратист по кличке Ниндзя и другие. Всем хотелось услышать волнующую быль из жизни вожака. Набегавшийся за вечер Франц устало присел у стойки и закурил. Он все это уже слышал.

— Я был правильным пацаном, — начал рассказ Шкет. — Жил по понятиям, в общак долю отстегивал. И хотя мне 16 всего было, на Богатяновке меня знали и уважали. И был там такой хмырь Зема, из воров, он меня вроде как опекал. Часто говорил мне по пьяни: ты, Шкет, запомни, если и есть на земле люди чести, так это такие, как я и ты. Так что, мол, если у тебя какой напряг возникнет, ты сразу дай мне знать. Я к тебе хоть с того света явлюсь, но в беде не брошу.

Мальчишеские головы кивали в такт словам: все правильно, по-мужски. Так и должно быть.

— …Ну вот. А потом мы с пацанами как-то обшмонали одного терпилу, и «мусора» на нас облаву устроили. Одного из «мусоров» я порезал, меня скрутили, бросили в СИЗО и стали прессовать. Дико прессовали. До меня потом только дошло, что все это была подстава, и они спецом меня подставили, из-за Земы того самого…

— В смысле? — не выдержал любопытный Мильонщик. — Как это из-за Земы?

— А так, что «мусора» пронюхали, что у Земы ствол засвеченный. Ну, который по «мокрому» делу проходил. Громкое дело было, больших начальников почикали. Да вы все равно тогда еще пешком под стол ходили, не помните! — Шкет махнул рукой. — И вот они хотели, чтобы я, значит, Зему того со стволом им сдал тепленького. Так крутили и сяк — я уперся рогом и ни в какую. Помню ведь Земины слова, решил: пусть хоть на куски режут, лучше умру, но друга не сдам. «Мусора» видят такое дело, сажают меня в специальную камеру, где одни «подсадные». Говорят, здесь никто больше суток не выживает — или раскалываются, или их под утро в петле находят. Ну, так оно, думаю, и есть. Шестеро здоровенных мужиков, настоящие мясники!.. Метелили меня, как боксерскую грушу, пока я не выключился. А потом к следаку поволокли. Я тогда исхитрился весточку передать Земе: так мол и так, мазу за тебя тяну, выручай. А сам продолжаю рогом упираться…

Шкет отбросил руку в сторону, щелкнул пальцами. Все смотрели на него, словно он был одним из героев голливудского боевика, которые, как известно, в огне не горят, в воде не тонут, а из самых безнадежных ситуаций всегда находят единственно возможный выход. Расторопная Цифра быстро прикурила сигарету, вложила ему в пальцы. Шкет глубоко затянулся и продолжил:

— Ну, и что вы думаете? После допроса мясники меня еще пару раз попинали, это был, наверное, самый длинный и самый неудачный день в моей жизни. Еле до ужина дотянул! А там получаю от Земы долгожданный ответ: не ссы, брателла, со мной все в порядке, не очкуй и будь здоров!

— И всё? — не поверил своим ушам Мильонщик.

— Слово в слово! — подтвердил Шкет. — И больше ничего. Даже кусок сала к письму не приколол, тварь!

Кто-то рассмеялся. Мильонщик сокрушенно покачал головой.

— И как же ты выбрался оттуда?

Шкет в упор посмотрел на него.

— Через дверь, — сказал он. — Как все выбираются. А как еще?

— Но ведь там эти, мясники…

— Если не бояться, то никакие мясники с тобой ничего не сделают! — сказал Шкет важно. — Я был сильнее их, потому что был готов умереть за друга. А они не готовы были убить меня, шестнадцатилетнего пацана. Это я их сделал, а не они меня. И знаете почему?

Новичок Ниндзя слушал, приоткрыв рот, он буквально пожирал Шкета глазами. Да и не он один. В «Кружке» стало так тихо, что можно было услышать тихое потрескиванье горящей бумаги, когда Шкет затянулся сигаретой.

— Почему? — негромко спросил наконец Мильонщик.

— Потому что все они, «углы», — псы шелудивые. А я — волк! И вы — волки! Понятно вам?

Мильонщик первый издал боевой «волчарский» клич, и тут же к нему присоединились остальные:

— Ууууу-у-у!!!

Не выли в общем хоре только Франц и Крыса. Франц — потому что ему уже двадцать восемь, он взрослый человек, хотя тоже считается частью банды (что-то вроде генерал-интенданта, наверное), и издавать всякие нелепые звуки ему не по чину и даже неловко.

Крыса же не выл потому, что, в отличие от прочих, знал Шкета давно, вырос с ним в одном дворе, и история, которую тот только что поведал, была известна ему в несколько другой интерпретации, более приближенной к действительности. Например, что ни в каком авторитете их вожак тогда не ходил, водку с Земой не пил, а тем самым терпилой, из-за которого его упекли в СИЗО, был собственный Шкета папаша, возвращавшийся домой после получки. Все остальное Крыса представлял себе довольно смутно, поскольку не сидел вместе со Шкетом в 72-й камере. Но догадывался, что в той части повествования тоже имеются кой-какие натяжки… То есть не то чтобы Крыса в открытую подвергал сомнению достоинства Шкета или тем более осуждал его — ни в коем случае! Но энтузиазма в подобные минуты ему иногда не хватало при всем старании. Не вылось, и все тут!

Бомба и Шептун тоже знали Шкета давно, но их не смущали никакие противоречия — одного в силу природной тупости, другого в силу забитости — и среди волков попадаются питающиеся падалью и объедками доходяги. Хотя даже они сильно удивились бы, узнав, как Шкета с позором загоняли под шконку и он лишь чудом избежал участи камерного «петушка»… Что «чудо» сие сотворил не кто иной, как нынешний начальник городского уголовного розыска Филипп Михайлович Коренев по прозвищу Лис, которому Шкет в качестве ответной услуги сдал не только Зему, но и залетного московского киллера по кличке Мячик. И что в сейфе у Лиса с тех пор лежит папка с несколькими подписанными Шкетом бумагами, из которых следует, что гордый вожак волчьей стаи по доброй воле соглашается сотрудничать с правоохранительными органами…

Ох, и взвыли бы «волчары», узнай они об этих бумагах! Совсем другими голосами взвыли бы!

Шкет, правда, надеялся, что никто и никогда не узнает. Никто. Никогда. Он готов был отгрызть собственную руку, как отгрызают себе лапы попавшие в капкан волки — только бы стереть тот позорный след. Проблема лишь в том, что не одна рука — весь он в капкане. Грызи не грызи, все едино…

— Эй, Франц! За мой счет каждому «волчаре» по пятьдесят! — крикнул Шкет.

— А потрахаться за твой счет не угостишь? — осклабился Крыса, поглаживая колено Цифры. И тут же с преувеличенным испугом отскочил в сторону: — Шутка! Шутка! Я только пошутил!

Шкет нахмурился. Любой другой член команды за такие шутки сразу получил бы в морду. Крысе по каким-то таинственным причинам позволялось то, что не позволялось остальным, но и ему следовало знать меру. Одно дело хватать Цифру за сиськи — это разрешалось особо отличившимся бойцам, стимулировало их недоразвитую психику на подвиги (так по крайней мере считал Шкет). И совсем другое — посягать на самку вожака в открытую…

— А ну, отвали! — рыкнул Шкет, замахиваясь. А Цифра за его спиной едва заметно подмигнула.

Крыса скорчил покаянную рожу и отвалил к соседнему столику. К Шкету подошел Франц.

— У тебя гость, — сказал он с озабоченным видом.

— Какой еще гость? — не понял Шкет. — Он что, читать не умеет?

Дело в том, что на двери «Кружки» с момента ее открытия висела табличка «Посторонним вход воспрещен», для особо непонятливых снабженная рисунком, изображающим череп со скрещенными костями. Франц был своим человеком, «Кружка» была закрытым заведением, рассчитанным на одну-единственную компанию — своеобразный «кружок по интересам». То, что заведение находилось в полуподвале многоквартирного дома и не было снабжено яркой вывеской, способствовало тому, что посторонние сюда и в самом деле являлись крайне редко. А те, кто являлся, напрочь забывали потом дорогу сюда.

— Он умеет читать, — сказал Франц. — Он ищет тебя.

Шкет встал из-за стола. Сидящие ближе других и слышавшие разговор Мильонщик, Хан и Ниндзя насторожились.

Бомба тоже все слышал, но с обычной своей дебильноватой ухмылкой продолжал тянуть пиво.

— Кто он такой? — спросил Шкет.

— Сказал, ты его знаешь.

— «Угол», что ли, какой-нибудь?

— Не похож. Иди, сам увидишь. Он на входе.

Ниндзя привстал со стула.

— Шкет, мы с тобой!

— Сиди, где сидишь! — с неожиданной злостью рявкнул на него Шкет и начал подниматься по ступенькам.

У него вдруг появилось какое-то нехорошее предчувствие. Неужели это его вечный кошмар? Свидетелей ему сейчас только не хватало!..

Незваный гость стоял в крохотном вестибюле, две тусклые лампы освещали его со спины, поэтому единственное, что можно было рассмотреть в его внешности — это стрижка «под горшок» и курносый нос.

— Здорово, братуха! Ты и есть Шкет? — развязным, блатным голосом произнес незнакомец.

Шкет с облегчением вздохнул. Это был не Лис, и на том спасибо.

— Я тебя не знаю!

Он почесал спину, попутно нащупав рукоятку пистолета за поясом джинсов, и встал напротив, на таком расстоянии, чтобы в случае чего мозги пришельца не забрызгали куртку и лицо. Впрочем, это были киношные понты — стрелять в своем логове он, конечно, не собирался. Просто взбадривал сам себя.

— Кто ты такой?

— Заткни пасть.

Блатной тенор прозвучал спокойно и негромко, но заполнил собой все тесное пространство вестибюля. На его фоне собственный голос показался Шкету жалким мышиным писком. Этот человек привык повелевать и ломать чужую волю, как другие ломают кусок хлеба за обедом — Шкет это ясно почувствовал. И неожиданно для себя заткнулся.

— Я Антон, — представился гость. — Слыхал?

Шкет напрягся. Это прозвище было на слуху в определенных кругах города. И попадать в поле зрения такого типа ему не хотелось. Даже если за поясом притаился боевой ствол.

— Вчера ты немного расстроил одного моего знакомого. А он обиделся на меня. Как ты считаешь, это правильно? — голос звучал проникновенно и с сочувствием, но Шкета пробил пот. В горле пересохло.

— Не…

— Ну, пойдем на воздух, там посвежее…

Антон повернулся, вышел на улицу и пошел к стоящей на проезжей части машине. Шкет, как привязанный, шел следом. Но едва он переступил порог, как сбоку на него обрушился сильный удар, от которого в голове помутилось, и он рухнул на колени. Кто-то быстро ощупал его, Шкет почувствовал, как из-за пояса выскальзывает его гордость — «ТТ», не макет, не сработанная под оригинал травматика, а самый настоящий «ТТ», когти и клыки вожака волчьей стаи. В следующий миг ствол пистолета больно воткнулся Шкету в глаз.

— Ну что, щенок, кончить тебя? — послышался другой голос — низкий и страшный. Возможно, от предельной конкретики произносимых слов.

Тяжелый ботинок врезался ему под ребра. Потом с другой стороны.

Шкет почувствовал, как его поднимают за шиворот и куда-то волокут. Он замычал и попробовал было вырваться из цепких рук, но тут же понял: бесполезно!

Они оказались в темноте, в каких-то кустах, причем теперь Шкет стоял на карачках и пытался вдохнуть, но у него ничего не получалось. Под ложечкой расширялась сосущая пустота, вакуум, который нечем было заполнить.

— Это тебе привет от Гарика Речпортовского. А также от Степашки с Мокеем… — сказал страшный голос. Впрочем, здесь все голоса были страшными.

— Смотри, Антон, у него пушка! — сказал Хитрый.

— Ух ты! Братан, оказывается, серьезный…

Антон подошел поближе, присел на корточки.

Главарь «волков» выглядел неважно. Не волк, а щенок, беспородный и жалкий. Антон мог бы убить его прямо сейчас — сломать шею или пинать до тех пор, пока он не захлебнется в собственной блевотине. Это не имело бы для него никаких особых последствий…

Только это уже перебор. Пацан и так вбит в говно по самую макушку. Осталось бросить волчонка в багажник, чтобы Хитрый отвез его Гарику. А тот пусть делает что хочет: ломает ему руку, или ключицу, или ребра. Хотя этот зверюга и вообще урыть может… Но все равно, что бы он ни сделал, а будет перед Антоном в обязаловке: вся братва знает, что он по беспределу попер на Антона, а Антон оказался ни при чем… Облажался, Гарик, облажался…

Антон пинком опрокинул навзничь хрипящего Шкета, поставил ногу ему на грудь. Оставалось только посильнее надавить и объявить приговор.

Но тут его посетила другая идея. Более конструктивная, пожалуй. Он быстро все взвесил и принял решение. Убрал ногу, рывком приподнял Шкета и прислонил к дереву.

— Я не делал ничего!.. — невнятно промычал Шкет онемевшим языком. — Никакого Гарика не знаю! За что?!

Антон несильно ударил его по щеке, голова Шкета качнулась в сторону.

— Я видел тачку, — сказал Антон. — Здесь, неподалеку. Серая «бэха», как и нарисовано. Так что не бреши.

— Меня там не было!

— Вообще-то, это рояли не играет. Раз ты старший, ты за все и отвечаешь!

— Я сам только сегодня узнал… Только что…

Антон нисколько не удивился бы, если бы Шкет заплакал.

— Видишь, не так просто быть вожаком! — нравоучительно сказал он. — Кто?

Шкет какое-то время молча гремел соплями. Затем быстро, захлебываясь, произнес, будто прощался с жизнью:

— Не твое дело! «Волки» своих не сдают!

Антон рассмеялся.

— И у волков шкура есть! — сказал он. — И своя шкура ближе, разве не так? Ты себя в зеркале видел?

На Шкета больно было смотреть. Морда в крови, левый глаз опух, там уже наливался темный, как слива, фингал.

— Это только у вас, у «углов», такие законы…

Антон потянулся в карман за платком, Шкет испуганно дернулся. И тут же понял, что облажался, стиснул зубы.

— «Углы» — это кто? — поинтересовался Антон, вытирая липкую Шкетову кровь с ладони.

— Да все вы… И Гарик этот твой, и остальные…

— Это вы типа дружинников, что ли? — Антон удивленно присвистнул. — С преступностью боретесь? Ну, вы совсем ох…ели, ребята!

— Нет! — проговорил Шкет гордо. — Мы против всех! Я в шестнадцать лет мента отверткой проткнул!

— Да ты просто зверь! — Антон опять рассмеялся. — А что же ты и меня с Хитрым не проткнул в таком разе? Или не пострелял?

— Не успел, — сказал Шкет хмуро.

Антон внимательно посмотрел на испачканный платок и отбросил его в сторону.

— Понятно, — сказал он. — А ты знаешь, что Гарик Речпортовский велел своим орлам принести твою голову на фарфоровом блюде?

Про фарфоровое блюдо он загнул, конечно, но в общем и целом это была истинная правда. Шкет, не отвечая, смотрел себе под ноги.

— И ведь когда-нибудь принесут, — сказал Антон. — Найти тебя просто. Убить еще проще. Обрати внимание, мы тут уже десять минут беседуем, а твоя свора даже не дернулась.

— Если дернутся, то мало не покажется…

На этот раз оплеуха была более увесистой, и Шкет, врезавшись затылком в дерево, рухнул на землю.

— И что? Где они? Почему не дергаются?

Антон за волосы поднял своего собеседника.

— Не знаю…

— Да потому, что там, на ступеньках, Мельник стоит! И он никого живым наверх не выпустит!

Шкет прерывисто вздохнул.

Антон хлопнул его ладонью по щеке — небольно, но звонко и обидно.

— В общем, так, пацан. У нас два варианта развития событий. Первый: я, как и положено, откручиваю тебе башку и несу ее Гарику. Вот так.

Он схватил Шкета за шею, зажал ее в локте и слегка рванул в сторону. Шкет заскулил и беспомощно затрепыхался. Он вдруг глубоко прочувствовал, насколько проста и болезненна эта процедура в умелых натренированных руках — «открутить башку».

— Есть и второй вариант.

Антон отпустил его и достал еще один платок.

— Ты поможешь мне в одном деле. Войдешь в долю. Я тебя за это отмажу перед Гариком.

— Какое дело? — спросил Шкет.

Вытершись, Антон протянул платок ему. Сам Шкет «носовиками» сроду не пользовался, предпочитая утираться пальцами или рукавом, как и все в его окружении. Но препираться с Антоном побоялся. Он осторожно взял платок, приложил к носу. Пахло какими-то пряностями и деревом, как от нагретой солнцем палубы.

— Среди «углов», как ты их называешь, есть разные люди, — сказал Антон. — Попадаются очень нехорошие.

Шкет не удержался, ухмыльнулся в смысле: да что вы говорите. Правда, тут же натянул на лицо сосредоточенную гримасу.

— Есть люди, для которых нет ничего святого. Которые готовы продать за деньги собственных мать с отцом, — продолжал Антон, даже не подозревая, что наступает на больную мозоль Шкета, который, как известно, однажды чуть не до смерти избил своего родителя, позарившись на его зарплату.

— С каждым днем таких людей становится больше. Они набирают силу. И власть. Иногда даже не поверишь, что перед тобой стоит обычный уголовник — настолько он красивый и лощеный, и заведует каким-нибудь процветающим делом… Хотя это обычная гадина, которая заслужила пулю в башку! Я понятно изъясняюсь, Шкет?

— Да слышал я эти сказки уже сто раз, про плохих да про хороших… — пробурчал Шкет, опасливо косясь на стоящего рядом Хитрого. Возможно, в этой опасливости крылось уважение. Или даже что-то большее. Восхищение, например. Но Хитрый добрых чувств не ценил и нахмурился. Шкет напрягся, зачастил:

— Так что не надо меня грузить этим маскарадом. Вы просто конкретней говорите, кого валить надо. Без этих выкрутасов… Я ж не отказываюсь… Ни в коем разе!

Антон сердечно улыбнулся.

— Молодец, братишка! Все на ходу ловишь!

Шкет облизнул губы, снова покосился на Хитрого и добавил:

— Только чтобы с Гариком нас развели краями! Раз и навсегда!

Антон приобнял Шкета за плечи, отвел в сторону, как равного, доверительно зашептал в ухо:

— Да что там какой-то Гарик! Я тебя подниму до своего уровня! Ты будешь второй человек в городе! К тебе никто на квартал не подойдет!

— Правда? — приободрился Шкет. — Пацанское слово? Отвечаешь?

— Зуб даю! А теперь слушай…

Знать то, о чем никто не знает, — очень здорово. Это Сочнев понял давным-давно, еще в школьные годы. Десятый класс, середина октября, тепло, летают легкие паутинки… «Колхоз» — добровольно-принудительные работы по уборке урожая. Всех старшеклассников сгоняли на сбор яблок в Зареченское, в пятнадцати километрах от города. Не работа, а пикник на природе. Большую часть времени школьники проводили в огромных конических скирдах, стоявших неподалеку от колхозного сада: грызли антоновку и зимний шафран, пили подходящий к сезону дешевый портвейн «Золотая осень», курили в кулак, с девчонками зажимались… В сене делались «пещеры», там устраивались по двое-трое, а то и более солидными компаниями.

17-летний Вовка Сочнев от остальных ребят не отставал. Однажды он упился так, что уснул в стогу, а хватились его только на подъезде к городу. Пришлось разворачивать школьный автобус, возвращаться в Зареченское, а потом рыжий физрук вытягивал сонного Сочнева за ногу на виду у всех одноклассников, еще и оплеух надавал. Неприятная история. Родителей вызывали, и с директором беседа была, и объяснительную писал. Но обидней и унизительней всего были эти прилюдные оплеухи…

Более серьезных последствий, правда, не наступило. В личное дело выпускника Владимира Сочнева (средний балл 4,2) этот позорный эпизод не попал. На выпускном вечере физрук дружески хлопал Володю по плечу, говорил что-то проникновенное. Хотя и остальных он тоже хлопал, поскольку был под градусом. Спустя несколько часов, в разгар выпускного гулянья, физрука жестоко избили. В темном закоулке за школьной столовой. Сломали нос, челюсть, несколько ребер, — еле жив остался. Было возбуждено дело по статье «злостное хулиганство». Виновных так и не нашли. У Сочнева было стопроцентное алиби — во время инцидента он гулял по набережной с группой одноклассников. И вообще, он был на хорошем счету, его никак с этим прискорбным событием не связывали, даже на допрос не вызывали.

Вот тогда, видя, как озабоченный участковый шастает по району, опрашивая местное хулиганье, он испытал это странное чувство. Впрочем, что тут странного? Ощущение превосходства — прекрасное чувство! Ему удалось всех перехитрить! Никто не может понять: как, кто, за что… А он все знает! Не только знает — он-то все продумал и организовал! Операция, в которой фигурировали три отморозка с Нахаловки и несколько бутылок «Перцовой особой», прошла как по нотам: оскорбление смыто кровью, свидетелей нет, дело закрыто. И то, что для взрослых, солидных дяденек в погонах — загадка за семью печатями, для него — открытая книга! Вот тогда-то он впервые ощутил вкус оперативной работы: никто не знал, а он, Пашка Сочнев, — знал! Правда, рассказать об этом никому не мог…

И сейчас не может.

Ведь дело о «крестобойне» не стоило и выеденного яйца. Все ясно: кто, с кем, почему и каким образом. Крест и Север привезли Коренева в Екатериновку, в поместье Креста, чтобы судить и казнить, но хитрый опер натравил на них «колдунов», которые и устроили эту кровавую баню. Всё! Только озвучить столь простую истину Сочнев не имеет никакой возможности, поскольку это его субъективное знание, вытекающее из того обстоятельства, что именно он и сдал Коренева ворам. То есть не сдал, нет — лишь намекнул Северу, кто скрывается за маской Колдуна и кто повинен в разгроме воровского общака… Этого не скажешь ни полковнику Бобрину, ни генералу Лизутину, ни кому-то еще… Приходится изображать слепого котенка, имитировать мучительные поиски, подставлять значения под результат, как в школе, когда подсмотришь ответ в конце учебника. Но это не так уж и сложно, если разобраться.

Есть, правда, одна заковыка в этой истории… Очень неприятная заковыка. Этот мент, Коренев, конечно, тоже разнюхал, откуда ветер дует. Но он тоже не может никому ничего рассказать! Конечно, Лис мог по-своему все решить, но с майором ФСБ применять его излюбленные приемы довольно рискованно… И все же Сочнев целый год берегся: ходил осторожно, с оглядкой, даже травматический пистолет купил.

Но мести не последовало. Пока. Сочнев не сомневался: стоит ему подставиться — и оппонент нанесет сокрушительный удар. Значит, надо опередить оборотня! Хотя тот вряд ли сидит сложа руки, наверняка плетет свои интриги, собирается набросить свою сеть.

Вот так они и разыгрывают шахматную партию: два гроссмейстера, изображающие третьеразрядников. И победит тот, кто поставит противнику официальный мат — ясный и очевидный каждому!

— Сочнев, вам два пакета дээспэ! Распишитесь!

Он даже вздрогнул. В дверь проскользнула Ниночка — курьер из секретариата, положила на стол желто-оранжевые проштампованные конверты, развернула журнал. Сочнев сразу понял, откуда почта.

— Спасибо, лапуля!

Она обернулась в дверях, усмехнулась. После случая с вазелином Сочнев ходил как прибитый, а сейчас растормозился, перья распустил. Даже не скажешь по нему, что женатик…

— Лапулям шоколадки полагаются, товарищ майор! — бойко ответила она.

— Заходи вечером — и шоколадка будет, и кофе с коньяком! — не остался в долгу Сочнев.

— От вас дождешься! — скептически скривилась Ниночка. Судя по всему, она хорошо разбиралась в жизни и прекрасно знала, какую «шоколадку» найдет в вечернем кабинете.

Когда дверь за девушкой закрылась, Сочнев разрезал ножом пергамент, вытряхнул сложенные вдвое листки бумаги — распечатки звонков от «Мегафона» и МТС. Остальные операторы уже прислали свои ответы, но никаких зацепок там не оказалось. Ладно, посмотрим, что обнаружится здесь… С какой распечатки начинать? На секунду задумавшись, майор выбрал эмтээсовскую, впился в нее взглядом и довольно скоро понял, что не ошибся. Сквозь скучные строчки с номерами телефонов, временем соединений и продолжительностью разговоров вдруг проступил непонятный непосвященным тайный смысл — как тайнопись на подогретом листке с текстом невинного письма. Если бы у Сочнева росла шерсть на загривке, то сейчас она бы поднялась дыбом — он вышел на след!

В Екатериновке не так много абонентов МТС, к тому же на отдыхе люди склонны пользоваться преимущественно стационарными телефонами. Поэтому нельзя сказать, что вечером 12 декабря 2009 года трафик мобильной связи в поселке был напряженным. И резкий всплеск активности одного абонента не мог не броситься в глаза. Тем более что аппарат находился в радиусе километра от ретранслятора номер сорок семь!

Возбужденно вскочив, Сочнев подошел к висящей на стене карте сотового покрытия Тиходонского края, рассчитав масштаб, воткнул иглу циркуля в черную точку «Р-47», резким движением провел круг… Половина его площади пришлась на голубую ленту Дона, еще треть — на незастроенное поле, оставшийся сектор захватил красный прямоугольник усадьбы Креста. Бывшей усадьбы. Но 12 декабря она еще находилась в полном порядке. И именно отсюда в двадцать один сорок с неизвестного пока аппарата был сделан звонок на номер, который являлся ключевым при разработке банды Колдуна и предположительно принадлежал Диспетчеру! Состоялся разговор продолжительностью одна минута двадцать секунд. Через минуту последовали второй и третий звонки, на номера, которые Сочнев, как и многие его коллеги, хорошо знал — стационарный и мобильный телефоны начальника РУБОП генерала Ныркова. Соединений не произошло. Еще один звонок — дежурному РУБОПа, продолжительность разговора — тридцать секунд. Еще два звонка. Сверившись по справочнику РУБОПа, Сочнев убедился в правильности своих предположений: неизвестный звонил оперуполномоченным Гусарову и Волошину. Первый не ответил, а со вторым разговор внезапно прервался.

На чистом листе формата А4 Сочнев быстро нарисовал схему: кружок с отходящими четырьмя стрелками. Нарисовал и кружки, в которые эти стрелки упирались, обозначил их буквами: «Д», «Н», «Деж», «Г», «В». Полюбовался: красивая вырисовалась картина! Через пару часов после этих звонков началась «крестобойня»… И это уже не субъективное знание, а факты, цифры, телефонные номера, одним словом — доказательства.

Он ощутил прилив сил и энергии. Тайное превосходство, вот в чем вся фишка. Обычный с виду человек, который знает многое. И знает, и может доказать. Что скрывать, именно за этим он и пришел когда-то в Контору…

Сочнев позвонил коллеге — капитану Богданову. Тот курировал сотовые компании и многие вопросы мог решать без лишних формальностей.

— Валера, мне нужна информация! — без предисловий начал он, и по возбужденному тону было понятно, что информация действительно нужна позарез.

— Слушаю, — флегматично ответил Богданов. — Чем могу, помогу…

— Записывай, — Сочнев продиктовал номер предполагаемого Диспетчера. — Мне нужны все звонки с него 12 декабря 2009 года после двадцати одного часа сорока минут. А также все, что можно, про владельца. И про владельца этого номера…

Сочнев назвал номер неизвестного телефона, с которого исходили звонки.

Богданов помолчал.

— Все сразу — вряд ли получится, — наконец, сказал он. — Сейчас попробуем…

Ждать пришлось минут сорок. И это были едва ли не самые нервные минуты в его жизни. Наконец, Богданов вышел на связь.

— Пиши: владельца первого номера установить невозможно — и телефон и сим-карта краденые. Но в 21 час 43 минуты с него сделан звонок продолжительностью тридцать секунд начальнику отдела радиоэлектроники УВД майору Погосову. А в 21–55 Погосов перезвонил обратно, разговор длился минуту. После чего с первого номера отправлены пять смс по разным номерам, установить владельцев которых невозможно по тем же причинам. Ферштейн?

— Да понял я, понял! Что еще?

— Владелец второго номера установлен — некто Кленов, лейтенант милиции, опер уголовного розыска Центрального РОВД. Ты что, «оборотней в погонах» накрыл?

— Да вроде того… Только ты это… Не болтай! Дело на контроле у генерала…

— Ну, тогда не буду, — усмехнулся в трубку Богданов и отключился.

Майор Сочнев встал, пробежался взад-вперед по небольшому кабинету, радостно потер руки. Механизм «крестобойни» вырисовался в деталях, оставалось только задокументировать его по всем правилам!

Не садясь, он набрал номер отдела кадров УВД.

— Здравствуйте! Майор Сочнев, ФСБ! — произнес он внятно и легко, почти весело. Кто-то из старых сотрудников учил его, что дурные вести должны звучать, как музыка.

— Примите телефонограмму: прошу прислать в управление ФСБ майора Погосова Александра Александровича. Завтра к десяти часам. Кабинет четырнадцать… Подпись: майор Сочнев.

Сочнев почувствовал, как на том конце провода возникло напряжение.

— Что-то случилось? К нему есть претензии?

— Нет, ничего особенного. Допрос в качестве свидетеля, только и всего… До свидания.

Попрощавшись, он положил трубку, представляя, какой переполох поднимется сейчас в УВД и какую беспокойную ночь проведет неведомый Александр Погосов.

Он положил трубку на аппарат, встал, с хрустом потянулся.

«Тайное превосходство», — подумал он. Откуда-то сразу всплыло: «тайное всегда становится явным». Кто сказал — Сократ? Сенека?..

Сочнев посмотрел в размытое дождем окно.

«Надо купить вазелин», — подумал он и улыбнулся.

Близился момент реванша.

— Во сколько, говорите? — переспросил Погосов. Это был крепкий, с симпатичным волевым лицом и заметной сединой мужчина, который повидал в своей жизни немало. Сейчас он заметно нервничал. Немудрено — в «Зеленом доме» все нервничают.

— Примерно в десятом часу вечера, Александр Александрович.

— Дайте припомнить…

Допрашиваемый опустил глаза и стал смотреть в пол. Он и так прекрасно знал, о чем речь. Соображал, взвешивал, оценивал. Тянул время. А что тут тянуть, спрашивается? Все и так ясно! Сочнев снисходительно наблюдал за его плотно сжатыми губами. Думай не думай, а попался на такой крючок, с которого не слезешь!

— Много воды утекло, каждый звонок разве упомнишь… — пробурчал, наконец, Погосов, не поднимая глаз. Он явно чувствовал неладное.

— Это аж в позапрошлом году!..

— А вы постарайтесь, Александр Александрович! — ободряюще сказал Сочнев. — Время-то было позднее, неурочное. И номер, так сказать, несколько неожиданный…

Погосов поднял голову.

— Откуда вы знаете?

— Знаем, — с мягкой улыбкой уверил его Сочнев.

До Погосова наконец дошло. Раз известно время и номер, значит, все это не с потолка взято, значит, есть распечатки. А раз так, отпираться бесполезно. Только хуже будет.

— Да, был звонок, — твердо сказал он. — Звонил мой старый знакомый, Серегин. Просил пробить по системе мобильного позиционирования один номер.

— Кто такой Серегин?

— В 2002-м вместе служили в 46-й бригаде особого назначения… Сейчас капитан в отставке. Хотя…

Погосов пожал плечами.

— Мы не виделись уже сто лет, не знаю, кто он сейчас.

— Как зовут, адрес?

— Анатолий Иванович. Раньше на Сельмаше жил, потом переехал в новый дом на Буденовском. Знаете, восемнадцатиэтажная «свечка» за гостиницей «Тиходонск»? Вот там, на десятом этаже. Я у него один раз был, пиво пили…

— Зачем ему нужно было позиционировать этот номер?

— Не знаю, — Погосов насупился. — Про человека какого-то говорил, то ли пропал, то ли случилось что-то… Не помню.

— А у вас бюро добрых услуг? — поинтересовался Сочнев. — Каждый может обратиться с просьбой, никому не откажете?

— Каждый не каждый… Мы с Серегиным вместе Шатой брали.

Допрашиваемый прямо взглянул на майора. И взгляд у него был довольно дерзкий.

— Серегин — не каждый. Боевой товарищ мой, вот кто…

Сочнев едва заметно поморщился, убрал волосы со лба. «Боевой товарищ…» Детский лепет!

— Номер, о котором он просил, не запомнили, конечно?

— Нет.

— Может, этот?

Сочнев положил перед ним лист бумаги. Погосов долго и осторожно всматривался, покачал головой.

— Не знаю. Не могу сказать.

— Ну что же вы, Александр Александрович! — то ли в шутку, то ли всерьез расстроился Сочнев. — О чем вас ни спросишь, вы ни в чем не уверены, во всем сомневаетесь! А еще такой серьезный отдел возглавляете! Трудно, наверное?

«Какое твое дело?» — было написано на лице Погосова.

— Говорю, что знаю, — произнес он вслух. Голос потяжелел, осип.

— О чем не знаю, не говорю…

Мысли его продолжали метаться, лицо напряглось и покраснело. Весь шум из-за Серегина, это и ежу понятно. Но что Серегин мог такого утворить? Избил кого-то? Устроил дебош в самолете? Нет, судя по тому, как нагло ведет себя этот эфэсбист, случилось что-то по-настоящему серьезное. Может, с видеообращением к президенту выступил? Да нет, не похоже это на него. Тут скорее другое…

Погосов догадывался, что капитан крутит какие-то левые дела, то ли в охрану записался, то ли долги вышибает за процент… А кто не крутит сейчас? Жить-то как-то надо, тем более когда военная пенсия девять тысяч. Правда, с деньгами у Серегина в последнее время проблем не было. Баню заказывал люксовую, с отдельными кабинками и бассейном, проставлялся «Финляндией», девок даже как-то привел, красивые девки, ухоженные… «Может, государственная измена?» — пришла вдруг в голову Погосову дикая мысль. Он похолодел. Тогда ему кранты — выговором не обойдется…

— Ну, а координаты хотя бы помните? — давил на него Сочнев. — Координаты позиционирования? Или тоже забыли?

— Чего? — Погосов вынырнул из тяжелых раздумий. — А-а… Нет. То есть… Точно не помню. Но это где-то в Екатериновке, пять километров к востоку от города.

— Покажите на карте.

Сочнев сделал жест рукой, вручил карандаш. На негнущихся ногах майор подошел к карте, стал искать нужный сектор, но сообразив, что это расстановка ретрансляторов, быстро нашел нужный, показал. Точно, все совпало. Сочнев лишь скользнул по карте взглядом и тут же набрал номер:

— Готовьте группу, сейчас поедем… Экипировка по форме один. Все может быть. Да и сапера…

Он сидел, прижав трубку к уху, и смотрел на допрашиваемого тяжелым, испепеляющим взглядом. Погосов съежился на своем стуле. Что же натворил старый боевой товарищ, если им сапер понадобился? В чем замешан? В чем?!

— Да, и собака не помешает, — наконец, сказал Сочнев и положил трубку.

Затем вдруг подался через стол — Погосов вздрогнул от неожиданности, аккуратно взял из его рук карандаш и поставил на место, в специальный, «под бронзу», стакан.

— Хорошо, — повторил Сочнев. — А теперь давайте поподробнее остановимся на вашем боевом товарище Серегине… Ведь боевая дружба самая крепкая, верно, Александр Александрович? Вы хорошие друзья, верно?

Он довольно улыбнулся, будто поймал Погосова на какой-то лжи. Или непростительной глупости.

— Ну, друзья, — проговорил Погосов не совсем уверенно.

— А когда вы виделись последний раз?

Погосов стал вспоминать.

Четырехкомнатная квартира на проспекте Буденовском, шестьдесят пять была пуста уже давно. Возможно, несколько лет. Воздух затхлый, нежилой, по полу перекатывались гроздья пыли и шерсти, пыль облепила плафоны светильников и кухонную вытяжку. Сочнев заглянул под мойку, обнаружил там мусорный пакет, обросший зелено-коричневой плесенью.

— Паньков!

Из гостиной доносился грохот переставляемой мебели и голоса. «Теперь на меня давай!.. Вот так, потиху…» Наконец пришел раскрасневшийся лейтенант Паньков, на руках сверкали ярко-желтые резиновые перчатки.

— Возьмешь это, — Сочнев кивнул на мусорный пакет, — каждую бумажку под микроскоп… Что там у вас?

— Еще один тайник за мебельной «горкой», товарищ майор. Как в старину делали — свободный кирпич за шкафом, заплатка из обоев…

— И что?

— Пусто, товарищ майор.

Сочнев вымыл руки под краном, прошел в гостиную. Там вовсю кипела работа — выпотрошенная мебель отодвинута от стен, пол завален книгами, коробками, сваленной кое-как одеждой. Небольшая чуткая овчарка обнюхивала углы, оперативники рылись в вещах, понятые — пожилая чета из соседней квартиры, — сидели на диване, безмолвные, настороженные, как два сурка, и жадно наблюдали за происходящим.

Да, неплохо жил отставной капитан Серегин на свою мизерную пенсию! Квартирка за сотню метров, огромные плоские телевизоры в каждой комнате, узорчатый дубовый паркет, гостиная с колоннами, встроенный сейф (тоже пустой), дорогая мебель, посуда. Ковры одни чего стоят — персидские, наверное… Сочнев освободил от вещей угол ковра, отвернул в сторону, постучал костяшками пальцев по паркету. Посмотрел на Панькова. Тот кивнул — понял, проверим.

— Когда его видели в последний раз? — обратился Сочнев к понятым.

— Летом еще, — сказал дед. — В июле, сразу после тринадцатого… Нам тринадцатого пенсию дают, — пояснил он. — Я на почту пошел, а тут лампочка перегорела на площадке. Я ему и позвонил, сказал, что его очередь менять. Ну, он вышел тогда, все сделал… А опосля не пересекались ни разу.

— Ни разу, — эхом отозвалась его супруга. — Я вообще, считай, не выхожу, ноги болят…

Она стала обстоятельно рассказывать про свой артрит, но ее перебили. Овчарку завели в огромный санузел, она сразу стала скрести когтями итальянскую плитку вокруг ванной и несколько раз гавкнула. Точнее, «подала голос». Сочнев вместе с понятыми отправился туда. На полу лежали разбитая плитка, осколки стекла, обрывки промасленных газет и скотча.

— Вот здесь у него лючок был скрытый, — объяснял сапер, становясь на четвереньки и светя фонариком под стальное брюхо ванны. — А там коробка на скотче…

Он показал коробку. На ее дне темнели масляные потеки.

— А на полу, среди мусора, еще вот это нашли.

Сержант протянул Сочневу пластиковый пакет с двумя девятимиллиметровыми патронами и запалом от гранаты.

— Больше ничего? — спросил Сочнев.

— Всё унес, ничего не оставил.

Голос сапера эхом отдавался в разгромленной ванной.

— А здесь целый арсенал мог уместиться, товарищ майор…

Понятые многозначительно переглянулись.

Сочнев работал в поте лица, с таким энтузиазмом и азартом, что Бобрин поручил ему проводить допросы свидетелей. Для следственных аппаратов МВД поручать следственные действия оперативнику — обычное дело, но в «Конторе» такой практики не существовало. Для майора Сочнева начальник следственного отдела сделал исключение, и это, несомненно, было признаком высокого доверия. Оперативник старался его оправдать, тщательно и скрупулезно документируя собранную информацию.

Все представляющие интерес звонки он подтвердил справками компании-оператора, допросил Алексея Кленова, который пояснил, что телефонный аппарат у него 10 декабря отобрал бежавший из-под стражи подозреваемый по кличке Черкес. «Обставившись» со всех сторон, он вызвал на допрос своего врага — подполковника Коренева. Это был опасный противник, но сейчас ему некуда деваться. Хитроумный Лис загнан в угол, остается только накинуть на него проволочную петлю… Точнее, подвести под арест и подарить вазелин…

Они сидели друг напротив друга и думали каждый о своем. Сочнев торжествовал: он официально вызвал знаменитого Лиса, он сидит в своем кабинете, на своем месте, а борзой мент горбится на стуле для допрашиваемых, играет желваками… Наверное, думает, как в очередной раз выкрутиться и оправдаться…

Но Лис, конечно, об этом не думал. Он знал, в каком направлении копает эфэсбэшник и какими данными тот располагает: о вызовах сотрудников милиции в «Зеленый дом» молва расходится быстро… Тем более, что никого не арестовали — Погосов и Кленов рассказали про содержание допросов начальникам и товарищам, а Лис узнавал все новости в числе первых. Поэтому он был готов к вопросам. И думал сейчас совершенно о другом: удивлялся странной метаморфозе, произошедшей с сидящим перед ним человеком. Сочнев располнел, обрюзг, постарел. Видно, переживал все это время. Наверное, компенсировал стресс усиленной жрачкой и пивом. От былого поджарого опера-эфэсбэшника, считай, одно воспоминание осталось. А ведь могло не остаться и этого: увольнение, пьяный «штопор» из окна девятого этажа, да мало ли как заканчивают свой путь неудачники…

— Вы ведь знаете, зачем я вас вызвал? — многозначительно начал майор.

— Понятия не имею, — искренне удивился Лис.

— Не верю! — разулыбался Сочнев. — Вы всегда так прекрасно информированы, Филипп Михайлович!

— Не будем тратить время на комплименты. Давайте к делу, — холодно сказал Лис, фиксируя новые черты в старом знакомом.

Взгляд у него стал злобным, да еще появилась эта улыбочка подленькая, с подвывертом. Раньше он так не хитрил, не изощрялся. И не ненавидел его так, как сейчас. Зря он тогда выкинул эту шутку с вазелином. Служебное противостояние — это одно, а личная вражда — совсем другое. Не надо было выставлять майора на всеобщее посмещище. Перестарался — вот и завел врага на свою голову…

— Хорошо. Тогда к делу, — с деланной покорностью согласился Сочнев. — Я хочу услышать от вас, Филипп Михайлович, как вы провели вечер 12 декабря 2009 года.

Он внимательно посмотрел на Лиса.

— Пусть это вас не удивляет. У нас к «крестобойне» свой интерес. Новейшее оружие: «винторезы», огнемет, гранаты… Это уже политический бандитизм!

— Я и не удивляюсь, — сказал Лис спокойно. — По поводу 12 декабря я уже писал рапорт своему руководству и давал показания в Следственном Комитете. Меня схватили на улице, усыпили хлороформом, очнулся в подвале. Темно, какой-то человек звонил кому-то по телефону. Я попросил аппарат, набрал руководство, нескольких коллег, сообщил дежурному о похищении. Потом меня повели наверх, в это время началась перестрелка. Я укрылся, а когда все кончилось, пошел домой. По факту похищения возбудили уголовное дело, но оно приостановлено, так как не установлены виновные…

Сочнев что-то пометил у себя в протоколе.

— Укрылись, значит… Когда писали рапорт? — поинтересовался он, не поднимая головы.

— На следующий день, 13 декабря. Можете запросить копию у моего начальства. А в уголовном деле есть подробные допросы. И в рапорте, и в протоколах все совпадает.

— Не сомневаюсь.

Сочнев оторвался от бумаг и сложил руки на столе. По его виду можно было допустить, что эти документы он уже читал.

— Все это хорошо, Филипп Михайлович. Но дело в том, что с тех пор появились кое-какие новые сведения. Поэтому давайте пройдемся по делу еще раз. От начала, так сказать, и до конца… Подробненько. Когда и кому вы звонили? По порядку?

Сочнев плохо владел лицом и, задавая вопрос, едва заметно улыбнулся. Это была торжествующая улыбка. Что же такого он раскопал?

Лис пожал плечами.

— Я звонил своему непосредственному начальнику, генерал-майору милиции Ныркову, — сказал он. — Кажется, после девяти вечера. Генерал не ответил. Тогда соединился с дежурным по РУБОП, попросил определить мое местоположение по звонку и вызвать собровцев. Потом звонил своим сотрудникам — Гусарову и Волошину. Но дозвониться не смог, в трубке сел аккумулятор.

— Вы забыли еще один звонок…

Сочнев продолжал сверлить его взглядом. Улыбочка исчезла.

— Еще один номер, Филипп Михайлович. Самый главный. Вы позвонили на него первым… И закрутилась карусель!

Лис покачал головой.

— Первый звонок я сделал генерал-майору Ныркову. Это и есть мой главный номер.

Сочнев глубоко вздохнул, изображая разочарование. Раскрыл папку с протоколами, жестом фокусника извлек какую-то бумажку, потряс ею в воздухе.

— Я вам напомню, Филипп Михайлович, — произнес он значительным тоном. — Итак, в 21.40, с телефона вашего молодого коллеги Кленова, который накануне у него забрал уголовник Черкес, вы позвонили Серегину. Суть разговора заключалась в том, что Серегин должен найти вас и освободить. А Ныркову позвонили второму, в 21.43. Но он вам не помог. А помог вам Серегин. В 21.42 Серегин связался с майором Погосовым из УВД и поручил ему позиционировать телефон, с которого вы звонили. Что тот и сделал. Вам повезло, потому что он чудом успел определить пеленг — батарейка в аппарате действительно села…

Сочнев встал, обошел стол и наклонился над Лисом.

— А Погосов сообщил ваши координаты Серегину, тот отправил пять смс с командами своим боевикам, те прибыли в Екатериновку и началась стрельба! — торжествующе закончил он. — Вот вам и секрет «крестобойни»!

Именно так выглядит момент торжества истины в плохих фильмах. Но сейчас Лису было не до иронии. Серегин — ключевая фигура в деле «колдунов», и если на него вышли…

Лис прищурился.

— Что-то я не пойму. Кто такой этот ваш Серегин? — поинтересовался он. — Впервые слышу эту фамилию.

— Допускаю, — кивнул Сочнев. — Вряд ли в вашей…

Он издал смешок.

— …в вашем, так сказать, сообществе обращаются друг к другу по имени и званиям. Но функция Серегина для меня ясна, а значит, и кличка его может звучать как, например… Связной. А?

Сочнев внимательно наблюдал за Лисом.

— Или — Диспетчер? Бригадир?.. Сотник? Координатор?

Лицо Лиса окаменело.

— Я никого из них не знаю: ни Диспетчера, ни Бригадира. Объяснил же: человек в подвале звонил кому-то. Наверное, этому Серегину.

— Так это Черкес одолжил вам аппарат? — засмеялся Сочнев. — Просто идиллия: беглый преступник Черкес одалживает оперуполномоченному Кореневу свой телефон! Да он бы вас скорее придушил!

— Может, здоровья не хватило, — проговорил Лис сквозь зубы. — А может, он тоже меня не узнал, как и я его — там же темнотища была в подвале-то…

Сочнев вернулся на свое место, неспешно достал ручку, придвинул бланк протокола допроса.

— Конечно, все может быть. Только больше суток этот телефон молчал. И Черкес вряд ли мог звонить кому бы то ни было 12 декабря в 21.40. Потому что 11 декабря около 17 часов он получил тяжелое ранение, и с того времени ему было не до звонков! А может быть, к этому времени он и вовсе умер…

Лис снова пожал плечами.

— Вряд ли. Я, конечно, не судмедэксперт, но вряд ли мертвец мог куда-то звонить и одалживать мне аппарат…

— Другого ответа я не ожидал, — Сочнев принялся заполнять протокол. — Сейчас мы все запишем, сопоставим с другими доказательствами и сделаем выводы…

Он был уверен в своей победе, и Лису это очень не понравилось. Что там такого он мог раскопать?! Что?! Что?! Что?!

Про то, что набережную будут продлевать от Богатяновского спуска до Театрального, а потом и дальше, много говорили еще в советские времена. Но дальше обещаний с отчетных трибун и публикаций радужных планов развития города на ближайшую пятилетку в местных газетах дело не шло. Потому что на пути реконструкции стоял судоремонтный завод «Красный моряк», разгрузочный терминал грузового порта и корабельное кладбище. Поэтому сроки постоянно переносились: с 1970 на 1980, потом на 1990, потом, когда началось «мутилово» — на неопределенное «по мере достаточного финансирования»… Время текло неумолимо и без остановки, так же, как воды широкого в этом месте Тихого Дона.

За последнее десятилетие многое разрешилось само собой: «Красный моряк» остался без обязательных госзаказов и тихо умер, грузовой порт расширился, и разгрузочный терминал перенесли на основную территорию. Появились инвесторы, готовые потратиться на превращение дикой заброшенной территории в престижнейшее место города, где каждый квадратный метр будет приносить больше прибыли, чем метр золотоносного прииска на знаменитой, прославленной Высоцким, речке Вача. И давний проект стал приобретать реальные очертания.

В первую очередь взялись за отстойник списанных на металлолом судов, который в народе называли корабельным кладбищем. Вначале несколько буксиров, грузовая баржа и плавучий кран растащили и убрали всякую мелочь — проржавевшие насквозь малотоннажные катерки, речные трамвайчики, разбитые лодки, отрезанные в незапамятные времена носы и кормовые части нефтеналивных танкеров, освободив от завалов металлолома теплоход «Максим Горький», некогда красу и гордость речного флота, простоявшую здесь последние 28 лет со срезанной верхней палубой. Все понимали, что убрать такую махину будет самой трудной задачей, но, как говорится: глаза боятся, а руки делают.

В понедельник утром юркий буксир сделал очередной рейс, доставив на борт «Горького» передовую бригаду Виктора Скоробогатько, вооруженную электрическими талями, мощными дизельными насосами с фильтрами ила и песка, а также обычными такелажными инструментами: баграми, лопатами, носилками. Им предстояло расчистить трюмы, откачать воду и проверить состояние бортов ниже ватерлинии. При положительной оценке планировалось отбуксировать бывший лайнер в левобережный залив Ковш, где и порезать на куски. Если состояние обшивки окажется неудовлетворительным, резать придется прямо на месте.

— Ни шиша тут с буксировкой не выгорит, точно говорю…

Низкорослый и юркий, как креветка, рабочий в брезентовой робе подошел к дыре в палубе, зияющей на месте трубы. Посмотрел и сплюнул вниз.

— Там и днища нет, акватория видна. Весь Дон выкачивать придется! На фига козе баян? Надо сразу резать. Зачем зря корячиться?

— А ты представь, что это свежая поллитра, — посоветовал ему немолодой бригадир — суровый портовый бобер с грубым, изборожденным морщинами лицом. Он был человеком старой закалки, до сих пор хранил членский билет КПСС и участвовал во всех коммунистических демонстрациях.

— Выкачаешь и еще попросишь.

— Это если с закуской, то да! — усмехнулся низкорослый.

— Будет там тебе закуска, не боись… Вона…

Словно в подтверждение этих слов по носовой надстройке пробежала огромная черная крыса. Низкорослый подобрал болт, швырнул в нее — не попал. Даже не ускорив ход, крыса спокойно перебежала на нижнюю палубу.

— Еть мать. Их тут тыщи тыщные! — вздохнул кто-то. — Доплачивать надо…

— Хватит канючину разводить! — прикрикнул бригадир. — Разболтались… Все по местам, работать надо!

Трое рабочих, включая низкорослого, спустились вниз, в машинное отделение. Бригадир с помощником установили над черной дырой таль, спустили помпу и поддон с инструментами. Снизу раздавался плеск и разносимая эхом ругань. Потом затарахтел дизель, из толстого, переброшенного через борт брезентового рукава полилась мутная, застоявшаяся вода.

— Я слыхал, что все из-за этой лайбы затеяли, — сказал помощник во время перекура. — Подлатают, покрасят и пустят плавать, типа плавучего ресторана…

Бригадир молча жевал крестообразно сплюснутый мундштук папиросы.

— Вот мы сейчас тут жилы рвем, а через год на этом самом месте какой-нибудь богатый хмырь с классными телками будет коньяк жрать, — с недобрым прищуром продолжал помощник. — Представляешь?

— Нет, — мотнул головой бригадир. — Не представляю. Не будет никакого ресторана.

— Почему?

— По кочану. Здесь люди погибли. Триста человек в одну минуту. Вот на этом самом месте. Корабль этот проклятый, никто копейки в него не вложит… Один путь — на металлолом.

Бригадир посмотрел на помощника.

— Ну, чего пасть открыл? — проворчал он. — В 83-м эта посудина на полном ходу в Ульяновский мост въехала, в шестую арку, где только буксиру пройти и можно. Весь верх снесло. Вместе с открытой палубой и рубкой, со всем… А народ, что там веселился, так и размазало. И трубу эту…

Бригадир показал на зияющую в палубе дыру.

— …срезало как ножом. А сверху еще вагоны посыпались… Там, по мосту, товарняк в это время проходил. Не слыхал ничего, что ли?

— Я в восемьдесят четвертом только в школу пошел, — пожал плечами помощник. И протянул: — Выходит, и тогда порядка не было. А ты говоришь…

— Вирай! Эй, там! — крикнули из трюма.

Лебедка задрожала, заработала. Наверх выполз поддон, наполненный ржавым хламом и спрессованными кусками речного ила. Бригадир с помощником раскачали его, поставили на платформу с колесиками и с натугой откатили в сторону, к проему в борту.

— Вот еще на перегрузке пупы порвем! — недовольно сказал помощник, отправляя вниз новый поддон. — А зачем? Славка правильно сказал: на утиль порезать и здесь можно было…

— Умный больно, — нахмурился бригадир. — Сваркой не очень-то разгонишься, если трюм затоплен да илу на два метра. Чистить все равно надо… А потом приподнять, чтобы река не зашла, когда борт раскроешь…

— Все равно, думаю, из него кабак сделают, — не успокаивался помощник. — И будут бабло качать на нашем горбу…

— Хватит херню пороть! — со злостью прикрикнул Скоробогатько. — Не понимаешь, что ли? Тут людей давило, как в мясорубке, а они будут коньяки распивать! Как тогда эти мудаки с кроссовками!..

— Какие еще кроссовки? Какие мудаки? — вытаращился на него помощник. — Ты чего гонишь, старшой?

— Чего, чего!.. — Бригадир отвернулся и сплюнул на ржавую палубу. — Кроссовки в дефиците тогда были, по сто двадцать рублей из-под полы пару торговали, вот чего! А это месячная зарплата! Трупы на берег выносило за Ульяновском, несколько дней еще собирали… Так находились скоты, они раздевали их, а шмотки — на привоз, продавали! Кроссовки, джинсы, футболки, пиджаки замшевые!

Скоробогатько махнул рукой.

— Хотя сейчас все друг друга норовят раздеть. И живых, и мертвых. Притом считаются не скотами, а бизнесменами…

Помощник отодвинулся от бригадира, сплюнул на изгвазданную палубу.

— Кончай свою пропаганду, старшой! У вас, при коммунистах, еще хуже было! Вы там совсем ох…вшие ходили, раз шмотки с трупов снимали!

Неизвестно, чем бы закончился этот спор поколений, если бы из трюма, из самой его глубины, не донесся короткий, будто предсмертный, душераздирающий вопль, от которого, казалось, весь корабль и вода вокруг пошли мелкой рябью.

— Что там, а-а?! — заорал бригадир в темный провал палубы. Уж на что толстокожий человечище, но даже у него встали дыбом волосы.

Снизу что-то крикнули, он не разобрал. Загрохотало железо, заскрипели под тяжелыми башмаками перекладины лестницы-времянки. Один за другим вылазили наружу перепачканные в ржавчине рабочие, с сапог кусками отваливалась серая маслянистая грязь, под подшлемниками светились белые испуганные лица. Последним вылез низкорослый Славик. Вышел, оскалился на бригадира и неуверенно, по-стариковски, присел на бак.

— Т-там человек, — проговорил он еле слышно. — В смысле, труп. Костяной весь… И весь в этих… Как этот… Крысиный король…

Бригадир в упор смотрел на Славку, но тот втянул голову в плечи, нервно сплевывал, тер руки о штаны и ничего больше не говорил. Тогда он повернулся к остальным.

— Какой, нах, крысиный король?! Вы что, клея там нанюхались?! Что там такое? Говори ты, Витек!

Круглолицый плотный мужчина переступил с ноги на ногу.

— Славка правильно рассказал. Скелет там человеческий. А на нем и вокруг — крысиные скелеты, гора целая…

— Может, кто-то из этих, из твоих, а, шеф? — спросил помощник. — Которые тогда катались? Там, под Ульяновском?

Бригадир крякнул, потрогал свой мощный загривок, словно желая пригладить наэлектризованные волосы.

— Ты чего, с дуба рухнул? Тут сотни ментов, прокуроров, солдат… Все вычистили… Это свежий. Давай, Славка, звони в ментовку!

Он постоял, обвел подчиненных озабоченным взглядом. Махнул рукой.

— Трогать там ничего нельзя, поэтому работы сворачиваем. И ждем ментов. Все равно допрашивать будут.

Яркие прожектора рассеяли липкую тьму трюма. Теперь машинное отделение напоминало съемочную площадку российского варианта «Титаника». На площадке разыгрывалась сцена «осмотр места происшествия».

Ил был ноздреватый, как губка, плотный, серый и скользкий. Скелет врос в него, сохраняя обманчиво-расслабленную позу ожидания — туловище с обломками ребер и продавленной грудиной откинуто назад, к перегородке, левая бедренная и берцовая кости находились под небольшим углом, создавая иллюзию присогнутой в колене ноги. Будто человек присел отдохнуть, да так и остался сидеть. Из одежды на скелете имелись обрывки черной кожаной куртки и черных штанов. Только высокие ботинки грубой кожи на толстой подошве остались невредимыми — их даже портовые крысы, видно, не смогли угрызть.

Лис повидал много трупов — и свежих, и гнилых, и скелетированных, в самых необычных местах и в самых удивительных позах. Вряд ли что-то могло его удивить. Но обилие крысиных скелетов вокруг — удивило. Мелкие косточки валялись между человеческих костей и усыпали все вокруг. Были их тут сотни, а может — тысячи.

— Это, наверное, один из пассажиров того рейса, — высказал гипотезу Комаров — дежурный опер из СОГ.[15] — Провалился сюда, его и забыли…

— Скорей всего! — кивнул Лис. — Молодец! Так и рабочие думают.

Молодой криминалист, отгребающий кисточкой крысиные кости от человеческих, удивленно поднял голову, но ничего не сказал. А вот судмедэксперт Рачков, который хорошо знал Филиппа, не удержался, подмигнул Лису и ядовито улыбнулся.

— Не знаю, как рабочим, а оперативному сотруднику надо быть наблюдательней. Посмотри на его ботинки. Разве такую обувь носили в те времена?

— Не носили, конечно, — сказал следователь Дойников. Ему было за пятьдесят, и он еще помнил советскую эпоху.

— Ну, значит, современный бомж, — не сдавался дежурный опер. — Какая разница?

Но его никто не слушал.

— А вот почему здесь столько крысиных трупов? — ни к кому не обращаясь, спросил следователь. — Как… Как…

Он пожевал губами, вспоминая.

— Как кости рабов, наложниц и любимого коня в кургане скифского вождя… Не зря рабочие назвали его крысиным королем…

— Похоже, — сказал Лис. — Только тех мечами убивала охрана. А кто и чем истребил столько крыс?

— Действительно, — Дойников задумался. — Непонятно…

— Надо назначить химическую экспертизу костей, — сказал Лис.

— Думаешь, яд?

— Похоже…

— Похоже, что начальник уголовного розыска хочет повесить на город нераскрытое преступление! — раздался сзади знакомый голос.

Лис обернулся. Точно, по лестнице незаметно спустился Волин. Он был заметно раздражен.

— Только для того, чтобы его раскрыть, — сказал Лис, стараясь, чтобы ответ не прозвучал вызывающе. Но, наверное, старался он недостаточно: начальник УВД раздражился еще больше.

— Зачем из простого дела городить сложности? Бомж упал в трюм и сломал себе шею. Или замерз. Или умер от болезни. Какой яд? Какая экспертиза костей? Вы что, Коренев?!

— Я тоже сказал, что это бомж, — приободрился Комаров.

— Правильно сказал, боец! — по-прежнему раздраженно сказал Волин. — Грязный, никому не интересный бомж! Никому не нужно его убивать! Тем более травить ядом!

Начальник УВД повернулся к Лису, впился взглядом.

— Сейчас другие времена, подполковник Коренев, ваши методы устарели, вам нужно перестраиваться. Иначе вы вряд ли пройдете аттестацию!

Лис молчал.

— Вы меня поняли?

— Я понял, что не пройду аттестацию.

— В первую очередь, вы должны понять, что это обычный бомж, вокруг которого не стоит городить огород! — властно сказал Волин. Лис не знал, что он научился так говорить.

— У него пуля в лопатке! — вдруг сказал Рачков. — Старая пуля, она давно сидит в кости, даже успела капсулироваться…

— А ну-ка, дай взглянуть, — подсвечивая себе фонарем, Дойников наклонился.

— Да, точно, пуля… Сейчас Коля сфотографирует, и выковырни ее аккуратненько…

Вспыхнул блиц — один, второй, третий. В полиэтиленовый пакет шлепнулась извлеченная из кости пуля.

— Похоже, пять сорок пять, «ПСМ»,[16] — проговорил Дойников, рассматривая вещдок через лупу. — Такие редко встречаются.

— Я понял, товарищ полковник, это обычный, никому не интересный бомж, — покорно сказал Лис.

Рачков оскорбительно засмеялся.

Волин развернулся и молча полез из темного затхлого трюма на белый свет.

Слухи о находке поползли по городу, правда, они трансформировались только в воспоминания о давней катастрофе — на местном ТВ даже анонсировали воскресный сюжет «Гибель „Максима Горького“: свидетель из трюма»… Подробности расследования ничьего внимания не привлекали, и многие интересные детали остались неизвестными журналистам и любителям сенсаций.

Судебно-медицинская экспертиза показала, что скелет принадлежал ширококостному мужчине 30–35 лет, ростом 179 сантиметров, весом от 80 до 90 килограммов. Судя по остаткам хрящевой ткани, пролежал он в трюме не больше двух-трех лет. Следов насильственной смерти не найдено. Слепое пулевое ранение правой лопатки носит прижизненный характер и причинено 6–8 лет назад, причем хирургической обработке рана не подвергалась. Остатки турецкой кожаной куртки черного цвета, черных брюк неизвестного происхождения, черной рубашки «Хьюго Босс». Модель ботинок-берцев «Рейнджер Ультра», обнаруженных на трупе, выпускалась на двух заводах в китайской провинции Гуандонг с весны 2007-го года. Тяжелые, с жестким кантом и мощной подошвой, они очень эффективны в драках. Такие ботинки использовали частные охранные предприятия, пэйнтболисты, неформальные военизированные организации; их любили скинхеды, насмерть затаптывающие инородцев рифлеными подошвами.

Было в этом деле еще одно обстоятельство, которое широкой огласки не получило: в костях скелета обнаружили следы цианистого калия. Следовательно, неизвестный крепыш был отравлен, причем отравлен не крысомором или древесным спиртом, а высокотоксичным ядом, который встречается в криминальной практике чрезвычайно редко. Вкупе с огнестрельным ранением из малораспространенного оружия и специфическими ботинками это свидетельствовало о том, что он вел бурную и опасную жизнь, причем в его мире отправляли на тот свет профессиональными способами и инструментами.

Образ обычного, никому не интересного бомжа, скоропостижно скончавшегося в трюме заброшенного судна, развеялся без следа, уступив место фигуранту сложной и запутанной криминальной истории, которая осталась неизвестной милиции.

Впрочем, про бомжа уже никто не вспоминал: на очередной оперативке Волин отметил, что благодаря оперативному чутью капитана Комарова удалось выйти на замаскированное убийство, раскрытие которого поможет пролить свет на глубоко скрытые тайны уголовного мира. Вот так, ни больше, ни меньше!

Лис только усмехнулся. Если бы на место происшествия выехали не люди старой закалки: Рачков, Дойников и он — Коренев, а молодцы новой формации из «поколения пепси», такие же, как Комаров, то версия с бомжем блестяще бы подтвердилась!

Аксиома сыска требовала теперь установить личность «крысиного короля». Полковник Волин приказал начальнику УР тесно привлечь к этой работе капитана Комарова. Что Лис и сделал.

Вернувшись к себе, он вызвал Комарова, вручил ему предварительные результаты исследования скелета и дал ценные указания:

— Садись за компьютер, открывай федеральную базу данных по без вести пропавшим — и сверяй с нашими параметрами! Рост, вес, одежда и, главное, башмаки! Башмаки у нас очень приметные! Все совпадения в отдельную папку, папку — мне на стол! Действуй!

Через несколько минут Комаров постучался в его кабинет.

— Что, уже? — удивился Лис.

— Да нет, — замялся капитан. — Я открыл базу… Там около двухсот тысяч фамилий, товарищ подполковник. Это если я только по одной минуте буду тратить на каждого, мне понадобится сорок рабочих дней…

— Да ты что? — удивился Лис. — Сам подсчитал?

— Так точно. На калькуляторе. Но минута на карточку — это нереально, товарищ подполковник, — добавил он тут же. — Две как минимум. И это уже больше двух месяцев…

— А если четыре минуты — то больше четырех! — догадался Лис.

Комаров развел руками: сами видите…

— Вот что, капитан! — объявил Лис. — Раз ты такой умный да грамотный, значит, не все еще потеряно! Во-первых, нас интересует не весь массив пропавших, а только те, что пропали за последние три года. Подключи компьютерщиков из отдела высоких технологий, может, у них программка какая имеется, чтобы отобрать, скажем, всех, кто подходит по росту и весу… Даю тебе неделю. Неделя, Комаров! Без учета выходных и праздничных дней! Ясно? Включай свой калькулятор.

— Ясно, — без энтузиазма ответил капитан и вышел.

А Лис позвонил в Центральный райотдел.

— Завтра с утра организуйте рейд на корабельное кладбище! — приказал он начальнику районного уголовного розыска. — Опера, участковые, внештатники… Прочесать территорию, бомжей и прочую публику доставить на «Максима Горького», там у нас будет штаб!

Наверное, это бессмысленное занятие. Слишком много воды утекло, слишком много ржавчины облетело с бортов «Максима Горького». Слишком много всякого люда прошло через его разбомбленные каюты…

Здесь жили, да. В первую очередь, конечно, крысы. Их тут за последние годы успело смениться не одно поколение. Они должны помнить дни «Большого Мяса» и последовавший за этим «Великий Мор». Но крысы ничего не расскажут. Другое дело — люди. Только где их найдешь сейчас? Но деваться некуда: искать надо. Несколько лет назад «Крысиный король» тоже обитал где-то здесь. Или, как вариант — пришел на встречу, которая оказалась для него роковой. Так или иначе, отравили его именно на лайнере. Специально тащить сюда труп никто не стал бы — глупо, хлопотно и опасно. Проще сбросить в реку или закопать.

Лис осмотрелся. Открытая солнцу и всем ветрам верхняя палуба покрыта скользким перегнившим мусором. В шахматном порядке торчат скрученные винтом и перерезанные сваркой ржавые стойки. Здесь не спрячешься. Сейчас от острого металла пышет жаром, зимой тут ледяной ветер и собачий холод.

Он увидел на берегу опера и участкового, которые тащили к сходням некую личность в длинной, не по росту, грязнорыжей куртке ремонтника. Личность упиралась, милиционеры молча помогали ей поджопниками и подзатыльниками. Завидев Лиса, опер крикнул:

— Вот, нашли какого-то! На буксире электромотор курочил. Остальные разбежались…

Лис кивнул.

— Ладно, ведите его в ресторан!

Милиционеры рассмеялись.

В бывшем помещении ресторана стоят два старых кресла с лопнувшей обивкой, лежит прогоревший матрац. На полу — пустые бутылки, пакетики из-под чипсов. Бомжи. Или речпортовская пацанва…

Громыхнула дверь, в помещение с ускорением, размахивая руками, влетел бомж в рыжей куртке. Следом вошли опер с участковым.

— Здесь их много обитает, Филипп Михайлович, целая колония, — сдвигая фуражку на затылок, сказал участковый. — Разбежались, попрятались, как только машины увидели. Надо было по-тихому, пешочком…

— Вот и нагрянешь сюда как-нибудь пешочком, — сказал Лис.

Посмотрел на задержанного. У него были впалые небритые щеки, острые, испачканные копотью скулы и большие, бессмысленные глаза. В перекрученные брюки вместо ремня вдет тонкий стальной тросик, завязанный на животе.

— Давно здесь прописался?

— Чего прописался? Мимо проходил воще… — недружелюбно пробубнил бомж. В верхней челюсти справа у него не было двух зубов.

— А вид у тебя бывалый. И пахнет, как от бывалого.

— Чего пахнет? Я в баню шел…

— Правильно. В баню мы первым делом тебя и отправим. Там минеральные ванны, лечебные нары и другие процедуры.

Лис повернулся к оперу.

— Документы при нем были, Дроздов?

— Какие документы! — тот махнул рукой.

— Значит, будем мылить и драить тебя до выяснения личности, — объяснил Лис бомжу. — Пока не дойдем до самой сути…

— Чего мылить-то?

Задержанный ожесточенно почесал голову.

— Я и так скажу. Халилов Федор, 58-го года рождения. Живу на Тимирязевской, 2, корпус 3, квартира 44. А что документы с собой не ношу, так я ж не хачик иногородний. В своем городе, в своем доме живу, документы в шкатулке лежат, в серванте, чего мне документы носить-то?

— Ну, раз ты в сорок четвертой живешь, тогда нам с тобой говорить не о чем, Халилов! «Корпус»! Там в бараке квартир десять, от силы…

Лис разочарованно прищелкнул языком.

— Раз ты такой брехун и помощи от тебя никакой, то пути наши расходятся! Тебе — в «обезьянник» и на раскрутку, а мне — искать других свидетелей, откровенней тебя!.. Дроздов, уведите задержанного!

— Чего уведите? Чего расходятся-то? — обиделся Халилов. — Ты меня расспроси толком сперва, а потом определяй. Может, я самый здесь откровенный и есть!

— Это ты у себя на Тимирязевской откровенный! А мне местные нужны, кто на кладбище этом толчется!

Бомж забился в руках у Дроздова, пытаясь вырваться.

— Там я раньше жил, когда с жинкой. Давно уже тут, у любого спроси — хоть на барже нашей, хоть на сухогрузе! Халила все знают! И я здесь всех знаю! Чего надо-то, говори!

Лис смягчился.

— Ладно, Дроздов, погоди. — Он посмотрел в глаза Халилову. — Я ищу тех, кто жил здесь осенью 2008-го, в октябре…

— Так во! Так это я и есть! — обрадовался бомж. — Я тут аж с 99-го, с самого этого, считай, дефолту!

— На «Максиме Горьком»?

— Нет, я тогда «академиком» был! На сухогрузе «Академик Голиков» жил. Это потом на баржу перешел, когда «Академика» на утилизацию отправили… — Он снова с ожесточением почесал макушку.

— Так, дай вспомнить. Две тыщи восьмой, так. Это… «Писателей» тогда четверо было, кажись…

Бомж озадаченно моргнул, быстро взглянул на Дроздова, на Лиса.

— Не-е, трое… Трое, да. Куркуль, Агуша… А кто третий тогда? Не, тогда двое, получается… Слушай, так они же как раз в октябре и сгинули-то! И Агуша, и Куркуль! Точно! — Халилов даже обрадовался. — Они там жили втихаря, никого не трогали… Я у Куркуля надувной жилет как-то сторговал, мне кто-то посоветовал, типа тепло сохраняет… Ни фига не сохраняет! Надувалово и есть, чистой воды надувалово!..

— Ближе к делу! — перебил его Лис.

— Так я ж и говорю! А утром я пошел до Куркуля, хотел ему жилет вернуть и в рожу дать, а там никого нет! Ни Куркуля, ни Агуши! И вещички их тю-тю! У Агуши матрас был расписной, почти новый, Агуша им очень гордилась… Так он в воде плавал, выпотрошенный, во как!

— Кто плавал, Агуша?

— Чего — Агуша? Матрас плавал! Агуши там не было, я ж говорю! Никого не было! То есть…

Халилов осекся, нахмурил выцветшие брови.

— Только страх там был, вот. Смертью пахло… Мне не по себе стало, мурашки по спине побежали, я развернулся и рванул оттуда! Этот пароход, он же тыщу трупов накосил в 83-м…

— Ты кого-то видел? — спросил Лис.

— Не. Не видел. Я ушел сразу. И не приходил потом, пока тут пацаны с «Углича» не обжились. Но это уже летом было, а так здесь никто больше не жил. И Агушку с Куркулем я не видел потом ни разу…

После Халилова привели еще троих. Они говорили столь же невразумительно и малоинформативно, как их предшественник, но вспомнили, что после пропажи Куркуля с приятелем теплоход пользовался дурной славой и полгода на него никто не заходил. И что какой-то Ивашка нашел в этом самом ресторане телевизор и DVD-плеер, а Великан вынес и продал отопительный котел, а потом приторговывал невесть откуда взявшимся мазутом.

Больше никакой информации начальник УР не получил. Хотя под занавес ему привели еще одного свидетеля. Это оказался Горгуля, снимавший с полузатопленной баржи алюминиевые провода. Лис для отвода глаз порасспрашивал и его, хотя все, что тот узнавал, становилось ему известно на следующий же день.

Комаров безнадежно закопался в сотнях тысяч «потеряшек», как на профессиональном сленге называли без вести пропавших.

— Руками столько не переберешь, Филипп Михайлович! — жаловался он на четвертый день. — А программы есть всякие хитрые, только они реально не работают. Вроде «сырые» еще, не доведенные… Их для «палки» поставили: отчитались, а толку нет…

— Ты же тоже так привык, — ответил Лис вместо выражения сочувствия. — Тогда включай свой калькулятор. Может, он поможет…

А к вечеру позвонил Дойников.

— Проверили пулю по центральной пулегильзотеке, — без предисловий начал следователь. — Этот «ПСМ» засветился в две тысячи втором, в Москве. Из него убили ювелира на Таганке. А в две тысячи шестом в Серебряном Бору застрелили некоего Катафотова и Круглова…

— Снова из того же «ПСМ»? — не утерпел Лис.

— Да нет, из пээма с глушителем. А у Круглова как раз тот самый «ПСМ» и оказался! Короче, надо посылать кого-то в командировку…

— Если деньги найдутся, — скептически проговорил Лис.

Деньги, хоть и через неделю, но нашлись. Лис отправил в Москву Волошина: ребятам из «поколения пепси» он не доверял. А Волошин за два дня собрал нужные факты, и картина давнего убийства в Серебряном Бору прояснилась.

Оказывается, Катафотов и Круглов были не просто гражданами, а довольно известными в специфических кругах столицы личностями, имеющими прозвища «Бык» и «Крутой». 45-летний Катафотов считался авторитетом, имел свою бригаду, руководил подпольным игорным бизнесом и крышевал торговлю бензином на Юго-Западе, а Круглый состоял при нем личным телохранителем. Теплой летней ночью 2006 года они вернулись в Серебряный Бор, где Бык снимал дачу по 25 тысяч евро в месяц. Шикарный «майбах» подкатил к высокому зеленому забору, за рулем сидел Крутой, Бык обжимался на заднем сиденье с Ирулей.

У ворот снаружи круглосуточно дежурила машина с вооруженной охраной, которая контролировала внешний периметр. Еще двое охранников регулярно обходили территорию изнутри, и один постоянно находился в доме. Когда «майбах» въехал во двор и ворота за ним закрылись, изрядно принявший шампанского и водки Бык, слегка покачиваясь, вышел из автомобиля и остановился, ожидая свою спутницу — двадцатилетнюю гражданку Кузину, которая в эту ночь не выполнила ожидаемых от нее функций, зато стала единственной свидетельницей.

Она услышала приглушенный звук, как будто кавалер отрыгнул переполнявшие организм газы, увидела, что он упал на газон, и решила, что сегодня алкоголь взял верх над его могучим организмом. Но тут из полумрака беседки, как часть душной ночи, материализовалась плотная фигура во всем черном, она мгновенно оказалась рядом с Быком, вытянула руку, удлиненную какой-то трубкой, звук повторился, и гражданка Кузина поняла, что выпускаемые при этом газы не имеют никакого отношения к содержащейся в шампанском углекислоте. Она впала в ступор и не могла пошевелиться, глядя, как Крутой спокойно обходит «майбах» спереди, надвигаясь на тускло поблескивающую в тени трубку. Снова рыгающий звук, и он опрокинулся на матово блестящий капот. Но не сполз на замощенную декоративной плиткой площадку, а уперся локтями и вытащил пистолет. Ночное спокойствие резко разорвал выстрел. Ирина Кузина сползла на пол между сиденьями и съежилась на коврике, закрыв голову руками. Больше она ничего не видела. Только слышала: крики, ругань, рыгающие звуки и обычные выстрелы и, наконец, оглушительный взрыв.

Следственная группа обнаружила на даче только трупы. Бык, Крутой, три человека из внутренней охраны, разбросанные взрывом тела охраны внешней. Сбоку на заборе висела «кошка» с завязанным узлами тросом, в узкой аллее валялась черная куртка, простреленная в области правой лопатки. Киллер бесследно исчез.

Когда стали реконструировать происшедшее, вырисовалась следующая картина: киллер проник на дачу через забор около полуночи, уничтожил внутреннюю охрану, дождался и ликвидировал Быка, а Крутого только ранил, но после его выстрела вернулся и исправил свою оплошность. Потом метнул гранату «Ф-1» во внешнюю охрану и скрылся. Поиск по горячим следам результатов не дал, проверка медицинских учреждений и частных клиник — тоже.

Врагов у Быка было множество, и «заказать» его мог кто угодно. Но кто?

По агентурной информации МУРа «почерк» киллера выдавал его высокую квалификацию, исключительное хладнокровие, жестокость и специальные навыки: двум внутренним охранникам он просто-напросто голыми руками сломал шеи! По мнению агента, это мог быть известный «чистодел» Еж. Об этой фигуре уголовного мира предпочитали не распространяться, но еще один глубоко внедренный агент высказал предположение, что Еж — это некто Тихомиров, бывший офицер разведки ВДВ, имеющий значительный опыт боевых операций. Впоследствии эта информация не получила подтверждения, но и не была опровергнута. Скорей всего, киллер давно жил под чужими документами, а скорее всего, постоянно менял их.

Свидетельница Кузина описать нападающего не смогла, следствие зашло в тупик, и дело о массовом убийстве в Серебряном Бору было приостановлено.

Лис долго мусолил полученную информацию, а потом вызвал Комарова.

— Ну, как успехи?

— Пока никак, товарищ подполковник, — без особого смущения ответил тот. — Слишком много «потеряшек»…

— На, поищи эту фамилию, — Лис протянул ему листок, на котором было написано одно слово «Тихомиров».

Комаров недоуменно пожал плечами и ушел. Но объявился через час, сияющий и довольный.

— Я нашел его! Мамаша подала в розыск! — он протянул рапорт и копию розыскной карточки.

Действительно, жительница Юго-Восточного округа Москвы Тихомирова И.В. обратилась в окружное УВД с заявлением: «2 октября 2008 года пропал мой сын Тихомиров А.Л. 1971 г. р. Перед этим он зашел ко мне, принес деньги и продукты, сказал, что уезжает в командировку и вернется через несколько дней. Но больше он не появился. Рост около 175 см, телосложение крепкое, волосы короткие. На левом плече наколка — череп на фоне звезды. Был одет в широкие джинсы черного цвета, черную куртку из кожи. На ногах высокие ботинки на шнуровке, тоже черные… Сын живет отдельно, где точно, я не знаю, что связано со спецификой его работы. Где и кем он работает, я не знаю по тем же причинам…»

Лис позвонил в штаб воздушно-десантных войск, сведения о службе Тихомирова подтвердились: рота разведки Тульского полка ВДВ. Характеризовался он положительно, уволился восемь лет назад по собственному желанию. Пришлось Волошину прокатиться в Тулу. Из военной поликлиники он привез медицинскую карту старшего лейтенанта Тихомирова. И тут же позвонил Рачкову.

— Что там у нашего «крысиного короля» с зубами, Виктор Самуилович? Осталось что-нибудь? Не растерялись по дороге?

— Наверное, все в порядке, — ответил тот. — Не жаловался пока. А в чем дело?

— Я тут раздобыл зубную карту одного человечка, надо бы сверить ее с челюстями скелета. Сделаете?

— А почему нет? Присылайте. Я дам предварительный ответ, при необходимости надо будет провести стоматологическую экспертизу.

— Ну и отлично!

Через два дня Лис получил предварительное заключение: «Исследуемый образец челюстей в скелетированном черепе: 7 и 8 моляры в верхнем правом ряду отсутствуют, обширные кариозные полости на 7 моляре в. л. ряда и 4 клыке п. н. ряда, остатки пломбы и вторичный кариес на 3 клыке п. н. ряда. Меловые пятна на всех восьми резцах. Соответствие с зубной картой Тихомирова А.Л. — 100 %».

Таким образом, Еж был установлен и идентифицирован. Осталось лишь узнать, каким образом он угодил в трюм «Максима Горького».

Лис сразу взялся за сводки происшествий октября 2008 года. Киллер высокого уровня должен был оставить в них специфический след. И он сразу нашел такой след: 2 октября Еж-Тихомиров куда-то уехал из Москвы и не вернулся, а 5-го октября в Тиходонске был убит Валет!

Пазл складывался, и весьма удачно!

Гарик вошел в кабинет, как к себе домой. Он был в сером, с отливом летнем костюме, голубоватой рубахе с распахнутым воротом и перламутрово блестящих штиблетах. Спокойно притворил за собой дверь, прошелся блатной, враскачку, походочкой, сел на стул, положил повестку, по-хозяйски осмотрелся. Хмыкнул.

— Бедно живешь, начальник. Хата так себе. У меня стол и то больше…

Поздороваться он забыл. Или не посчитал нужным.

— Так и нары у тебя, наверное, пошире, — холодно ответил Лис, поигрывая ручкой. — И параша, небось, золотая. Одно плохо — в камере привыкать трудно будет. Там на обычной параше сидеть придется, Гаркушин!

Гарик криво усмехнулся.

— При чем здесь параша и нары? Какая камера? У меня честный бизнес… И три адвоката!

Гарик изобразил на лице холодное высокомерие. Вообще, надо сказать, за последнее время он сильно изменился. С тех пор как Гарик возглавил речпортовскую группировку, он стал по-другому одеваться — вон какой дорогущий костюм напялил, даром, что сидит, как на корове седло! И говорить стал уверенно и важно, и манеры стали вальяжными, какие бывают у больших руководителей… Причем у тех, которые никогда и не ожидали своего возвышения.

— Зачем звал, начальник? — строго спросил бригадир, будто это он вызвал Лиса повесткой. И выдвинул массивную нижнюю челюсть, словно готовый к атаке бульдог.

Коренев открыл розыскное дело, достал фотокарточку и положил на стол.

— Узнаешь?

Это было фото Тихомирова, выданное его матерью. Киллер сидел за барной стойкой где-то в Турции, держась за пивной бокал, и хмуро пялился в камеру. Зрачки отсвечивали красным.

Гарик слегка наклонил голову, посмотрел на снимок без всякого любопытства. Пожал плечами.

— А кто это такой?

— Еж.

Гарик поднял глаза от снимка, посмотрел Лису в глаза и нагло ухмыльнулся.

— Похож на артиста одного, — сказал он. — Подонков всяких играл. Не помню только фамилию.

— Тихомиров его фамилия. Он действительно из подонков. Только он такой же артист, как ты режиссер.

Гарик помрачнел. Фамилии Ежа даже он не знал, и такая осведомленность начальника УР его сильно насторожила. Что он такого раскопал?

— Хватит загадки загадывать, — процедил Гарик.

— А никаких загадок и нет. Ты режиссер, придумал сцену, выписал артиста, он эту сцену сыграл, а потом… Куда он потом подевался?

— Не вешай лапшу, начальник! Не знаю я этого типа.

Лис усмехнулся.

— Странно! А я вот буквально вчера беседовал с человеком, который видел вас вместе осенью 2008-го на судовом кладбище! Тебя и артиста твоего! Как же так, Гаркушин?

— Начхать, кто и с кем меня видел! Я тебе уже ответил. К тому же в отстойнике я вообще не бываю! Чего мне там делать? Бомжей гонять? Так это твоя работа, а не моя!

Он держался уверенно, лицом не суетился, даже не пытался изобразить из себя невинную овечку. Скорее изображал травленого волка, которого просто так не возьмешь.

— А если я очняк проведу? Ты как, Гаркушин, не возражаешь?

Лис внимательно наблюдал за ним, но Гарик не дрогнул ни единым лицевым мускулом.

— Проводи что хочешь! — буркнул он. — Мне фиолетово!

Но глаза метнулись: туда-сюда! Взглядом управлять труднее, чем мускулами.

Лис поднял трубку внутренней связи.

— Заводи свидетеля!

Точнее было сказать — лжесвидетеля. Накануне Лис договорился с охотником за цветным металлом Халиловым, чтобы он подтвердил одну-единственную вещь. Не для следствия и суда — исключительно для Гарика. Чтобы запудрить ему мозги и взять на понт.

Дверь кабинета распахнулась, и Волошин ввел «свидетеля». Его не приводили в порядок — та же длинная желтая куртка, тот же тросик в штанах, та же щетина, те же грязные потеки на острых скулах. Словом, он был «в образе».

— Заходи, Леша, — приветливо, даже слишком, сказал Лис. — Посмотри, ты знаешь этого человека?

Халилов должен был обойти стул с Гариком, внимательно осмотреть бригадира с головы до ног, задуматься, почесать в затылке или поковыряться в носу и раздумчиво сказать: «Дык, это он на том пароходе был, на „Горьком“. А с ним еще один, в черной одеже…» И посмотрев на предъявленный Лисом снимок, добавить: «Точно, вот с этим самым!» На репетиции все прошло гладко, а сейчас, перед тем как получить обещанные пять тысяч рублей, Халилов должен был сыграть не хуже любого профессионального артиста.

Но вся жизнь состоит из непредвиденных случайностей, причем проявляются они в самое неподходящее время. Начальник уголовного розыска Коренев знал это лучше многих. Сейчас ему пришлось еще раз убедиться в справедливости этой закономерности.

Халилов обошел стул, посмотрел на Гарика, и тут же лицо его исказилось, в бессмысленных глазах метнулся ужас.

— Не знаю я его! — истерично заорал бомж. — Никогда не видел! И вообще никого не видел! Лучше сажайте, я отсижу! Не знаю никого-о!

С Халиловым началась истерика, и Волошин с трудом вывел его из кабинета.

Бригадир речпортовских сидел неподвижно, как каменное изваяние бульдога.

— Что, начальник, не вышло? — с усмешкой спросил он. — Теперь твои мусорские прокладки не работают. Время другое, люди другие. И мусарня изменилась, и «деловые» уже не те, что раньше. На пенсию тебе пора, мусор! Давай, отмечай повестку, и я пошел!

Лис вздохнул, стараясь, чтобы это выглядело естественно. Про то, что времена изменились и он устарел, ему говорили начальники, так считали и молодые подчиненные, а теперь он услышал это от криминального авторитета. Наверное, они правы. Есть поговорка: «Если третий человек говорит, что ты пьян, заканчивай спорить и ложись отсыпаться…»

— На пенсию так на пенсию, — сдерживаясь, сказал он. — Только к этому разговору мы с тобой еще вернемся!

— Да хоть каждый день, — кивнул Гарик. — Только попусту меня больше не гоняй. Веди свидетелей, проводи опознание, ордер на стол! Иначе скажу своему адвокату — пусть на тебя жалобу пишет. Вы же все аттестацию ждете? Как раз и получишь сюрприз…

Лис откинулся на спинку кресла и внимательно разглядывал бригадира речпортовских. Его подозрения переросли в уверенность: это Гарик заказал Валета Ежу, а после прикончил исполнителя и спрятал концы в воду. Он хорошо обставился, потому и держится так уверенно. Но больше в Тиходонске нет человека, которому была бы выгодна эта комбинация. Хотя доказательств, очевидно, собрать не удастся. Что ж, есть и другие методы…

— Чего ты тут раскомандовался, Гаркушин? — сказал он спокойно. — Ордер тебе на стол, свидетелей подавай… Ты что, прокурором заделался? Или начальником ГУВД? Ты бандит, а я офицер, вот и веди себя соответственно. Никаких новых времен для меня нет — заруби это себе на носу! Еж — высокопрофессиональный киллер, и в Тиходонск приехал не просто так! И не по простому совпадению как раз в это время Валета убили!

Он навалился грудью на стол, поймал затравленный взгляд бригадира.

— Как считаешь, Гаркушин? Не случайно? Интересно, что братва на этот расклад скажет?

Да, глаза выдают глубоко скрытые чувства. И Лис понял, что он не ошибся. Только догадки к делу не пришьешь, а выражение взгляда доказательством не является. Но Гарик понял, что он понял. И зло окрысился:

— Хватит, мусор, порожняки гнать! Давай пропуск на выход!

— Порвут тебя, Гаркушин, на куски порвут!

Лис взял повестку, подписал, швырнул… Листок бумаги не долетел и спланировал Гарику под ноги.

— Все, Гаркушин, топай отсюда. Подумай над тем, что я сказал.

Гарик побелел — то ли от страха, то ли от бешенства. Выдержка, похоже, изменила ему. Сжатые в кулаки руки дернулись, по лицу пробежала судорога.

— Ну, что уставился, как хер на бритву? — Лис с усмешкой наблюдал за ним. — Или думаешь, что можно меня грохнуть и все будет хорошо? Не выйдет, я же всегда страхуюсь. Иди, думай!

Гарик нагнулся, поднял повестку и волчьей походкой вышел из кабинета.

Степашка и Мокей ждали на улице, в стороне от здания УВД. Самоха на «линкольне» укатил в гараж менять какое-то реле, сказал, что вернется раньше, чем шеф выйдет. Так что охладиться было негде, стояли на жаре. Не в ментовку же идти! Тем более, что могучий сержант в бронежилете и с автоматом у входа их бы туда не пустил.

У Степашки нос сразу покраснел, и щеки, и лоб — короче, вся рожа покраснела и потом покрылась. А у Мокея ничего не покраснело. Мокей объяснил, что у него нордический тип организма, капилляры спрятаны глубоко. А у Степашки, значит, тип другой, не нордический. Какой-нибудь восточный. Может, даже африканский. Степашка с таким объяснением не согласился. Он сказал, что весь пот у него от шрамов, которые остались после того выстрела из «травматики», ну тогда, на 31-й линии. Это заслуженные шрамы, нехер гнать. А Мокей просто разжирел, у него всюду сало, даже на морде. Поэтому он не потеет. Обезьяны тоже не потеют — у них что, тоже организм нордический? Мокей на это сказал, что у него тоже шрамы есть, ему тогда на 31-й линии ножиком бок покромсали, это тебе не «травматика» какая-нибудь, он чуть не сдох… В поисках истины они едва не подрались, но потом Степашка достал из кармана фляжку с виски, и через какое-то время оба пришли в хорошее расположение духа. А тут и Самоха отзвонился: сообщил, что мчит обратно. Пацаны обрадовались: одной проблемой меньше.

Но Самоха не успел. Гарик вылетел из тяжелых дверей так, будто ему дали пинка под зад. Бульдожья челюсть выставлена вперед, глаза зло прищурены, желваки вздулись…

— Где машина?! — рявкнул он и протянул руку. — Давай ствол!

— Здесь?! — удивился Мокей. — Стремно…

— Давай! — бригадир распахнул пиджак, и Мокей, озираясь, сунул пистолет ему во внутренний карман.

— Машина где?! — повторил Гарик.

— Щ-щас будет! — кивнул Степашка. И пояснил: — Самоха в гараж ездил, чиниться. Мухой летит обратно!

Гарик наклонился, раздул ноздри.

— Вы тут бухали, что ли?!

— Так по грамульке… — начал объяснять Степашка, но не успел закончить.

Клац! Кулак бригадира врезался ему в скулу и опрокинул на грязный асфальт.

Бум! Второй удар пришелся Мокею в грудь, и тот, отлетев, тоже упал на землю.

— Совсем охренели, блить! Я в уголовке парюсь, от постановок ментовских отбиваюсь, а они бухают! Охранники, блить! Машины нет! Стоят бухие, лыка не вяжут! На хера вы мне такие сдались! Все, хватит, уволены! И Самохе передайте, что он тоже может идти в жопу! Все уволены нах!

Пока Степашка с Мокеем поднимались, отряхивались, охали, Гарик вышел на проезжую часть, требовательно вскинул руку и прыгнул в потрепанное такси.

— Гони прямо!

Брошенные охранники постепенно приходили в себя.

— Ох, чуть не убил, — пожаловался Мокей, обхватив себя руками и пытаясь выпрямиться. — Аж ребра захрустели…

— Тебя хоть не в рожу, — жалобно закряхтел Степашка. — Хорошо в нос не попал, сломал бы… Чего это он так озверел?

— Точно озверел! Мы же все при стволах, а он на глазах ментов рожи бьет…

Сержант у входа смотрел на них и презрительно усмехался.

— Да-а-а… Рожи ладно… Он же нас уволил… — простонал Степашка.

— Ерунда, — сказал Мокей, растирая грудь. — Отойдет, остынет, и все будет ништяк. Ему иногда надо кому-то рожу набить, чтобы давление сбросить…

— А что, у него давление повышенное? — спросил Степашка, осторожно ощупывая ушибленную скулу.

— Чё, я ему мерил? Наверное…

— Гля, и у меня тоже… Когда валерьянкин корень завариваю, то помогает. Так оно же некогда… На работе где я его пить буду?

— Да носи во фляжке вместо виски и пей! — неблагодарно сказал Мокей вместо сочувствия.

Степашка хотел что-то возразить, но тут рядом резко затормозил черный «линкольн».

— Шеф еще не пришел? — крикнул Самоха.

— Пришел, — мрачно сказал Степашка. — И ушел. А ты уволен нах. И мы тоже. Только нам еще и трендюлей навешали…

— Чего?!

— Чего слышал. Он в последнее время совсем оборзел. Двинули обратно в офис, будем стараться, пусть видит, что мы все осознали… Может, передумает…

Степашка и Мокей забрались в прохладный уютный салон. «Линкольн» мягко тронулся, вскоре за окном замелькали разноцветные огни Магистрального проспекта.

— Так, где Гарик-то? — все никак не догонял Самоха. — На чем он поехал?

— Где, где… Сел к какому-то бомбиле в «жигуль» и укатил, — объяснил Мокей и тяжело вздохнул. — Только мне знаете, за что обидно?

— Ясно, за что… Что по роже схлопотал!

— Да нет… При нашей работе это дело обычное…

— А чего тогда?

— Того, что мы — заслуженные пацаны! А нас собственный бригадир бьет по мордам! За что? Мы ветераны бригады…

— Ага, ветераны, — кивнул Степашка. — Пенсия, паек и в поликлинику без очереди… А вместо того — под зад коленом!

— Не ссыте, обойдется! — оптимистично сказал Самоха, которому меньше досталось и который потому был настроен более оптимистично.

Давление у Гарика не зашкаливало и со здоровьем все было в порядке. С настроением дела обстояли хуже. Не потому, что Лис по нервам поездил, — это дело обычное. Потому, что раскопал он глубоко закопанное… Ежа раскопал!

Гарик сидел на продавленном заднем сиденье «жигуленка», смотрел в окно и про себя ругался последними словами. Как смог мент это сделать? Недаром говорят, что он лучший сыскарь в Тиходонске!

Гарик выругался вслух.

Пожилой худощавый водитель с кавказским типом лица и неухоженными усами то и дело поглядывал на него в зеркало заднего обзора и сочувственно качал головой. Теперь он не выдержал:

— Тебе плохо, дорогой, эй? Хочешь, музыку веселую включу?

— Я тебе, блить, такую музыку покажу! — Гарик взорвался, двинул кулаком в спинку водительского сиденья.

«Жигуль» дернулся, притормозил, сзади раздраженно фа-факнули.

— Рули давай, не отвлекайся! Еще один выискался, блить, умный!!

Теперь испуганный водитель газанул что было мочи, машина понеслась вперед, стремительно лавируя в потоке.

— Куда ехать, дорогой? Твое «прямо» уже заканчивается…

— Крути по центру! — процедил Гарик. — И на дорогу пялься, а не на меня! Вмажешься куда-нибудь — я первый тебе глаз на жопу натяну!

…В общем, Гарик не зря психовал. Основания были. Это не раздражение уже, не обычная вспышка ярости. Священный гнев, вот что это такое. Или… Обычный страх. Паника. Но в этом Гарик себе никогда бы не признался. Подумаешь, Лис его расколоть хотел, на пушку хотел взять, даже какого-то дятла приготовил! Только ничего не вышло. Руки коротки! И нет у него на руках ничего. Видеть их с Ежом никто не мог, ни одна живая душа… Кроме крыс. Еж мертв, крысы не расскажут…

Вроде все правильно, все в порядке… А на самом деле нет, до порядка далеко! И не потому, что тюрьмой пахнет, нет, «доказов» у них никаких нет, не будет, и быть не может! А потому плохо, что если до пацанов дойдет, то ему обязательно предъяву кинут. Бригада не суд, тут крючкотворства всякого нет, и доказательства с подписями и печатями пацанам не нужны: тут другие доказательства… Чего ради чистодел Еж оказался в Тиходонске как раз тогда, когда грохнули Валета? Значит, Питон не при делах был? И волына, которую Гарик самолично ему в вазу засунул, — это подстава? Действительно, зачем хранить дома такую улику? Сбросил бы в Дон — и концы в воду! А если не Питон, то кто? Кому выгодно было Валета убрать? Тут все в Гарика и упирается, а значит, и базару конец…

Плохо еще и то, что речпортовские Валета до сих пор помнят, сравнивают их — бывшего бригадира и нынешнего. И сравнение не в пользу Гарика: Валет со своими помягче обходился — не орал постоянно, в рожу никого не бил, подарки на дни рождения всегда дарил, про жен и детей интересовался. Потому-то Мокей со Степашкой спокойно бухают, пока он в ментовке на допросе, потому-то Самоха катается по городу в свое удовольствие. Уважения нет. А Кащей? А Корниловы, браты-акробаты? Кто-нибудь из них проявил себя по-настоящему, кто-нибудь доказал свою преданность ему, Гарику? Хрен-с-два! Ведь тех отморозков малолетних так и не нашли, не вычислили! Только изображали рвение, зыркалы пялили… Валета они любили, старались для него. А с Гариком, значит, просто вид делают, отрабатывают номера, да и все… Значит…

Такси нарезало круг за кругом по центру города. Водила испуганно поглядывал в зеркальце, но молчал. Он уже не рад был, что взял такого пассажира.

— Бар «Три сестры знаешь»? — спросил Гарик. — Давай туда!

— Сделаем, командир!

…Значит, надо разгонять всю старую гвардию! Степашка с Мокеем второй раз подставились, с них и начать. Да Самоху заодно выгнать. А потом остальных, кто Валета хорошо знал.

А новых набрать, по шерсти погладить — оклады, тачки приличные, премии, чтобы ему лично были обязаны, чтобы лично его ценили. А Валет для них — никто, они его не видели, не помнили и, как звать, не знают. Тогда, если пойдет накат из прошлого, польются помои всякие — никто ворошить эту грязь не станет… Правда, один человек станет — Ванька Боцман! Хотя тоже не факт. Он за отца Питона грохнул, срок отволок, а теперь должен признаться сам себе, что все это зря?! Не поверит Ванька в новый поворот. А если и поверит… С одним человеком проще разбираться, чем с целой бригадой!

— Приехали, командир, — почтительно доложил водитель, останавливаясь напротив краснокирпичного дома в стиле «русский модерн», фасад которого украшала неоновая вывеска «Три сестры. Стриптиз-бар». Перед входом стояли три подтянутых, хищных, похожих на ухоженных доберманов, крепкоплечих парня в черных костюмах.

— Видишь, какие должны быть охранники! — наставительно сказал Гарик. — Не то что мои охламоны!

Водила втянул голову в плечи и ничего не ответил. Гарик въехал, что за рулем не Самоха и не Степашка, однако не смутился. Сидящий за рулем — существо неодушевленное, пусть слушает да сопит в две дырочки…

— Ладно, держи. Сдачи не надо! — жестом Рокфеллера он протянул мятую сотню. Это было раз в пять меньше, чем он накрутил по центру. Но усатый возражать не стал, напротив, сказал «спасибо».

Гарик вылез из машины и перешел улицу.

Его здесь хорошо знали.

— Добрый вечер, Николай Николаевич!

Парни в черных костюмах почтительно раскланивались и улыбались.

Гарик задержался возле одного, с бейджиком «Евгений», взял его за пуговицу, дружески улыбнулся, чтобы прогнать обычное пугающее выражение. Для этого ему пришлось сделать над собой усилие, и то получилось не очень хорошо.

— Хорошая работа нужна? Тебе сколько здесь платят?

— Двадцать тысяч в месяц. Иногда премии бывают, — растерянно проговорил тот.

— Будешь меня возить и охранять. Хорошая машина, почет и уважение, оклад три тысячи долларов плюс бонусы. Что скажешь, Женя?

Коллеги Евгения внимательно прислушивались к разговору.

— Ну, я не знаю… Как-то не думал… Хотя у нас и платят нерегулярно, и сокращения намечаются…

— Вот и подумай, — веско сказал Гарик. — Надумаешь — сегодня и приступишь.

Он осмотрел остальных двух охранников, они казались весьма заинтересованными.

— И вы подумайте. Условия те же! И товарищей поспрашивайте. У меня сейчас набор новых сотрудников. Но надо будет конкурс выдержать…

Гарик вошел в распахнутую дверь, за спиной охранники оживленно обсуждали неожиданное и щедрое предложение.

В просторном вестибюле царил красноватый сумрак, пряно пахло духами и сигарами. Молодой, нарядный, как артист, гардеробщик выскочил из-за своего барьера, согнулся в поклоне, благоговейно принял барски протянутый пиджак. Это был «прикол» Гарика: он нарочно раздевался до рубахи, показывая, что пришел к себе домой.

— Тяжелый! — приятно улыбаясь, отметил гардеробщик. — Ключи, наверное?

— Ах да, забыл…

Гарик извлек из внутреннего кармана «ПМ», привычно сунул за пояс, прикрыл выпрастанной из-под ремня рубахой. Гардеробщик-«артист» напрягся и отвел глаза.

— Точно, ключи! — Гарик усмехнулся своей обычной пугающей улыбкой и прошел в полутемный зал, где заняты были только четыре столика — еще рано.

Чувственная музыка, пропитанный табаком и эротикой воздух. В ярко освещенном круге у шеста, одетые в красные ниточки и огромные прозрачные «платформы» с высоченными каблуками, работали девочки. Надя-Ромашка и незнакомая китаянка изображали страстную межрасовую приязнь. Ромашка узнала его, оскалила мелкие зубки. Появился администратор, проводил Гарика за его любимый стол в темном углу, из которого хорошо виден весь зал. Рысью подбежал официант с бутылкой «Тиходонца» и тонко напластанным на тарелке золотистым балыком: извольте-с, Николай Николаевич…

Привычное уважительное отношение и расслабляющая обстановка подействовали: он почти успокоился. В конце концов, нерешаемых проблем нет. Если, конечно, есть бабло, «пушки» и связи. И путь он наметил правильный: радикально обновить кадры. Пустить свежую кровь. И работать по-новому… Вот как Каскет… И вообще, почему бы не сойтись с Каскетом поближе? Что он лично ему плохого сделал? Да ничего! Каскету поддержка местных нужна, а ему связи с московскими ворами тоже не помешают. И потом, им на двоих денег в Тиходонске хватит. А остальные пусть сами о себе заботятся!

Неожиданная мысль понравилась. Гарик со вкусом опрокинул в себя рюмку водки, с удовольствием закусил. Обвел глазами зал. Бар «Три сестры» открыли совсем недавно два молодых москвича. Под крышей Каскета, разумеется. Зал уютный, современный, хорошие телки, качественная жратва, дорогое пойло, модный музон, все такое. Европа, одним словом. У стойки и возле сцены дежурили четверо парней в форменных черных костюмах с яркими бейджиками на груди (мода последнего времени), фильтровали взглядами зал, время от времени перебрасывались парой фраз с администратором по скрытой рации. Гарик хотел себе таких же — спортивных, трезвых, молодых. Для которых что Валет, что Питон, что Еж, что Лис, что тибетский лама — все едино. Только хозяин, и больше никто.

К парням с бейджиками подошел Евгений, они, склонив головы, зашептались, несколько раз вроде незаметно посмотрев на бригадира речпортовских. Потом Евгений направился к его столику, почтительно замер в метре, склонил голову.

— Мы согласны, Николай Николаевич! — доложил он. — И другие ребята, думаю, согласятся. Только про характер работы беспокоятся…

— Не парьтесь, разберемся. У меня разная работа есть, для разных людей, — Гарик достал телефон, набрал номер Самохи. — И оплачивается она по-разному. За самую серьезную пацаны дерутся, да не каждого я допускаю. Но у вас самая простая работа будет. Для начала. Пока сами не захотите.

— Самоха? — сказал он в трубку. — Подгони машину в «Три сестры». Прямо сейчас. Там на входе парень, Евгений, отдашь ему ключи, оставишь машину. А ты иди куда хочешь. Нет, не понадобишься. Все!

Он отключился, полез в задний карман, вынул денежную «котлету», отсчитал десять стодолларовых бумажек, протянул.

— Это аванс. Сегодня повезешь меня домой. Все ясно?

— Ясно, — Евгений вытер вспотевший лоб. Никогда еще его жизнь не изменялась так стремительно.

— Ну и хорошо. Иди, встречай «точилу». «Линкольн-навигатор», ноль-ноль восемь…

— Есть!

Новый шофер-телохранитель молодцевато развернулся и направился к выходу. Он по всем статьям превосходил Самоху, Мокея и Степашку вместе взятых.

Гарик с удовольствием выпил две рюмки подряд. Его план начал так быстро реализовываться, что он испытывал полное удовлетворение. Подозвав официанта, заказал хорошо прожаренный стейк и соленья под водочку.

Какой-то парень уверенной босяцкой походкой проплыл в полумраке мимо. В его облике было что-то знакомое. Гарик напрягся. Похоже, это Ванька Боцман! Легок на помине…

Говорят, Босой взял его под свое дряхлое крыло, в охрану, рядовым бойцом. Оба дураки. Ванька дурак, что на низкую должность согласился, хотя авторитет себе заработал, мог бы собственную «бригаду» собрать. А Босой дурак… потому что просто дурак.

Но настроение испортилось. Гарик любил расслабиться в «Трех сестрах», поглазеть на Ромашкину задницу, на Алевтинину грудь, а по настроению и подержаться за то и другое… Ну, и просто — нравилось ему здесь. Вот только встречаться с сыном Валета Гарик не хотел. Не потому что боялся… Еще чего! Гарик никого не боится — ни Боцмана, ни Босого, ни Лиса, ни Каскета. В гробу он их всех видал! Просто не хочет. Скажем так: Ванькина рожа портит ему приятный вечер. Хотя вины никакой он перед ним не чувствует, «духовитость» его ни в грош не ставит и вообще с удовольствием отправил бы его вслед за папашей. Интересно, с кем он здесь?

Гарик повернул голову, всмотрелся. Боцман сидел прямо у подиума в компании двух гориллоподобных существ. Горилл этих он знал, это Болик и Лёлик, стероидные дебилы-близнецы, их ни с кем в Тиходонске не спутаешь. Странно, что Боцман крутится в их компании. Да и выглядит он как-то непривычно… Погрузнел, что ли, раздался вширь. Но главное не это, главное, что Боцман пялился на Гарика (по крайней мере так тому показалось), и пялился довольно нахально. С вызовом.

А что, если… В голову пришла столь неожиданная мысль, что он даже на миг протрезвел. В Тиходонское болото сейчас кинули большой камень, взбаламутили спокойную поверхность, лягушки брызнули по камышам, притаились, даже квакать стали потише… Ждут: что дальше будет? Антон их в кучу собирает, они не собираются… Только передел в городе все равно будет, и никакая война местным не поможет: Каскет все равно верх возьмет… Вот и надо сейчас к нему перекинуться! Первым, пока другие не опомнились…

В это время заиграла восточная тема, на подиум вышла Алевтина с красными кисточками на сосках — ее коронный номер… Гарик поднял руку и сказал подбежавшему официанту:

— Пусть Алевтина подойдет. Я ей приватный танец закажу.

— Сделаем, Николай Николаевич!

Гарик опять налил себе одну за другой две рюмки, выпил. Выпил и третью. В голове приятно шумело, по жилам разлилось приятное тепло, в голове проносились приятные видения: обнаженное тело Алевтины, ее гладкие ноги, полная упругая грудь… Но приятные мысли сбивались на суровую прозу жизни.

Каскет должен обрадоваться такому раскладу, и этим можно воспользоваться… Только как? Да очень просто: пусть поможет ему, Гарику речпортовскому, авторитетному пацану, надеть воровскую корону! По трезвянке он бы до такого не додумался, но сейчас идея показалась вполне реальной… А что? Мало ли в последнее время развелось «апельсинов»[17]… А он, Гарик, не какой-нибудь фофан, он авторитет! И корона этот авторитет укрепит, возможности расширит… Вот тогда он и возьмет весь город под себя…

Алевтина закончила номер, спустилась с подиума и направилась к Гарику. Но у столика дебилов ее схватили за руку. И схватил именно Боцман! Кровь ударила в голову. Ах ты, сука! Совсем рамсы попутал!

Гарик вскочил, опрокинув стул, и, схватив недопитую бутылку, быстро направился к наглецам. Девушка тщетно пыталась вырваться, Болик и Лёлик хохотали и щупали ее за разные места.

— Вы что, шелупень парашная, беспредел творите?! — страшным, перекрывающим музыку голосом заорал он, нацеливаясь бутылкой в голову Боцмана. — А ну, уберите грабли, козлы!

Но произошло то, чего Гарик никак не ожидал. Он подошел вплотную, он ясно видел перед собой Болика и Лёлика, у которых рты перепачканы кетчупом и жиром, а в глазах плещется тупая животная радость. Но вместо Боцмана там сидел другой парень, тоже из команды Босого, Гарик не помнил, как его звать. Мелкая сошка, как и эти два клоуна. Но это был не Боцман. Точно не Боцман, хоть ты тресни.

Гарик остановился перед ними, стоял и смотрел, пытаясь догнать: то ли он обознался, то ли произошло чудо и Боцман испарился, как гласит тот самый закон.

— Эй, кончай зырками сверкать, братан. Она ж тебе не жена! — сказал этот парень, и Гарик сразу вспомнил, что звать его Колотуха.

— А может, они поженились! — сказал Болик, и оба дебила заржали, а через секунду заржал и Колотуха, старательно засовывая палец под нижнюю ниточку Алевтины.

Этого оказалось вполне достаточно. Гарик сделал еще полшага и со всей силы ударил Колотуху бутылкой по голове. Зазвенело стекло, голова Колотухи облилась кровью, хотя остатки «Тиходонца» тут же продезинфицировали рану. Он отпустил Алевтину и медленно сполз на пол.

— На кого прете? На речпортовского короля?! — Гарик двинул ногой по столу. Зазвенела посуда, полетели на пол приборы.

— Да я всего Тиходонска король!

Острым осколком горлышка он ткнул в руку одного из стероидных братцев (кажется, Лёлика), опять брызнула кровь, тот заревел, вскочил, в невредимой руке щелкнул выкидной нож. Алевтина с визгом убежала, Болик тоже заревел и, как танк, бросился на обидчика. Гарик отступил, быстро достал свой «макар», без предупреждения выстрелил в пол. Брызнули в стороны осколки плитки «версаче». Визг и рев сразу прекратились — тишина. Только Болик вдруг вскрикнул жалобно, как раненый заяц, запрыгал на одной ноге, завалился на стул. Лёлику явно не хотелось, но он все-таки шагнул вперед со своим ножом. Он держал его по-детски, будто собрался резать шницель на тарелке. Из левой руки обильно течет кровь, рожа трясется, будто он уже обосрался раз десять. Гарик даже оскалился от удовольствия, навел «макар» в широкую накачанную грудь.

— А ну, брось пику!

Он бы с удовольствием снова нажал спуск, был бы повод. Но дзынькнула сталь, выкидуха запрыгала по полу. Лёлик присел, закрыв голову руками. Все!

Победитель Гарик торжественно возвышался над побежденными. Из-под сведенных бровей хищно блестели маленькие глазки, огромная нижняя челюсть выдвинута вперед. Казалось, еще секунда — и, разрывая одежду, вылезут наружу обросшие шерстью мослы, почернеют губы, вылезут когти и клыки: Гарик Речпортовский обернется страшным волчиной-упырем…

В баре вспыхнула паника. Посетители вскочили с мест, шарахнулись к выходу. Девчонки рабочие места не покидали: напротив, они высыпали на подиум — и Алевтина, и Надя, и Верунчик, и неизвестная китаянка, и какая-то рыжая, сгрудились возле шеста, обнявшись, как будто иллюстрировали песню «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“…» Но патриотический смысл сцены портили стриптизерский шест вместо мачты, шнурки вместо одежды, а особенно легкомысленные кисточки, подрагивающие на грудях Алевтины.

«Доберманы» вели себя грамотно: потихоньку оттирали оставшихся людей в сторону черного хода.

— Спрячьте ствол, Николай Николаевич! — крикнул один из охранников. — Все в порядке!

Гарик осматривался, оценивая обстановку.

— Теперь в порядке! Теперь все видят, кто здесь главный!

Постояли, поглазели друг на друга. Гарик неожиданно улыбнулся. Медленно, чтобы охранники видели его руки, сунул «макара» за пояс. Взял со стола Колотухи уцелевшую бутылку, посмотрел на этикетку, отпил из горлышка. Остальное вылил на поверженных противников.

— Живите пока, уроды! — проговорил он, поставил бутылку на место, утер рот рукавом дорогой рубашки и неспешно пошел к выходу. Он никого не боялся, а потому не оборачивался. И все видели, что Гарик никого не боится. И все же вряд ли кто-то им восхищался…

— Не, ребята, я к нему не пойду, — сказал один из «доберманов». — Ни за какие «бабки»…

Гарик вышел на крыльцо, жадно вдыхая чистый после прокуренного зала воздух. Бледный гардеробщик нес за ним пиджак. На дороге ждал «линкольн-навигатор», Евгений выскочил навстречу и распахнул дверцу.

— Садитесь, пацаны! — предложил Гарик двоим оставшимся. Но те только отрицательно покрутили головами.

— А чего твои кореша передумали? — спросил он, когда джип тронулся.

Евгений пожал плечами.

— Стрельбы испугались. И вообще… Они на другую работу нацелены…

— Чтобы чистенькими оставаться? — издевательски усмехнулся Гарик. — Чтобы все по закону?

— Ну, типа да…

— А ты чего же?

Евгений снова пожал плечами.

— У меня свадьба скоро… Хороший ресторан снять хочу, невесте — классное платье, достойное кольцо, свадебное путешествие… И квартиру надо нормальную, и чтобы жить прилично…

— Да, тогда ты правильно выбрал, — благодушно сказал Гарик. И распорядился: — Давай домой!

— Это куда?

Он хотел выматерить бестолкового новичка, но вспомнил свой план и сдержался.

— Я покажу, Женя. Рули на набережную. А ребят, таких как ты, подтяни. Ведь многие хотят жить по-человечески.

— Сделаю, Николай Николаевич, — отозвался новый телохранитель. — Я на курсах со многими учился. И многие без работы…

Гарик довольно кивнул. Евгений все хватал на лету, он был сообразительней, опрятней и почтительней, чем Самоха. Да и машину вел гораздо уверенней.

Они договорились встретиться в «Фобосе». Оксана опоздала на десять минут, что для нее не рекорд. Зато притащила с собой какую-то рыжую девицу в короткой юбке и гетрах в черно-белую полоску. Да, еще на высоченных тонюсеньких «шпильках» стоимостью с «оку».

— Катька, это Илона, — восторженно сообщила она. — О ней «Элитный Тиходонск» целый разворот напечатал, с фотографиями!

Ребенок кивнула, не доставая изо рта соломинку. Ну, напечатал, и что? Пятьдесят тысяч портрет на обложке, тридцатник — хвалебный очерк с четырьмя снимками, пятерка — краткая информация. Так что, бросаться ей на шею и целоваться взасос?

— Ты чего, Катюха? Небось со своим поссорилась?

Оксана кивнула официанту, показала на пальцах: «Два больших!»

Удивленная холодной встречей Илона швырнула на стол свою даже на вид безумно дорогую сумку, сползла на стуле почти до лопаток и вытянула ноги. Ноги были длиннющие, носки туфелек выглядывали с обратной стороны стола. Потом оценивающе осмотрела Ребенка — с ног до головы и обратно — с головы до ног.

— Да, вот, попала в элиту, — изрекла она хрипловатым голосом. — Колян проплатил — и все дела!

У нее были румяные, гладкие щеки с ямочками и холодные змеиные глаза. Стрижка, кажется, называлась «аэродром».

— Это здорово, — сказала Ребенок.

Посмотрела на ее гетры и добавила:

— Аэробикой занимаешься, да?

— Лечебной физкультурой для беременных! — пошутила Илона. И, довольная, рассмеялась.

— Какая аэробика? Какая аэробика? — заверещала Оксана, покрываясь густым румянцем. — Ты чё, Кать, из тундры свалилась? Какая аэробика? Это ж последняя мода, на фиг, ты чё, не видишь?

— А-а, — сказала Ребенок. — Тогда другое дело…

Принесли два огромных «манхэттена». Илона объявила, что это бавленое пойло пить не станет, и вообще, здесь полный отстой, надо знать, куда можно ходить приличным девушкам, а куда — нет. Оксана вместо того, чтобы возмутиться такой наглостью, как обычно, вдруг стала тоже поносить «Фобос»: приборы грязные, официанты сонные, и чего это Катьке взбрело в голову назначать здесь встречу, когда есть более солидные места… Она рисовалась перед Илоной, суетилась и верещала, смотреть было тошно. К тому же она сама здесь назначила. Но спорить Ребенку не хотелось. Она отставила пустой стакан, придвинула к себе «манхэттен», от которого отказалась Илона, и сказала:

— А мне здесь нравится. Классный кабак. И пойло отличное.

Обычно она так не выражается: пойло, кабак. Оксана посмотрела на нее, часто моргая наклеенными ресницами. Она крепко сжимала стакан, не зная — пить или выдержать марку. Ногти у нее тоже были наклеены и украшены выпуклыми розочками.

— Решила напиться, да? Ух ты! Достал совсем, да? — Она повернулась к Илоне и прокомментировала: — У нее муж в два раза старше…

— Ну и что? — пожала плечами та. — Лишь бы не жмот. Карточку без лимита дает — и пусть ему хоть сто лет в обед.

Ребенок знала наперед, что скажет рыжая змея в супермодных гетрах.

— Дает карточку-то?

— Дает.

— Тогда и ты ему давай! И не только ему!

Она широко улыбнулась. Можно было сосчитать все ее зубы и не найти там ни одного пятнышка, ни трещинки, ни намека на желтизну, и даже прийти к выводу, что зубы, скорее всего, вставные.

— Я тоже была замужем, честно! Пельмени даже сварила раз!

Что-то у нее с этими пельменями было связано, что-то особенное, потому что Илона долго ржала, постепенно сползая под стол. Потом она резко выпрямилась и подобрала ноги, словно собралась рассказать подробную историю своего замужества. Но этого, к счастью, не произошло.

— Вот что, девки, — сказала она уже другим тоном. — Поехали со мной по рыбным местам. Может, где-то и клюнет. А нет — разведаем: как там и что…

— По каким местам? — удивилась Ребенок. — На Дон, что ли? Или на пруды?

Оксана и Илона переглянулись и заржали. Оксана все же начала пить и быстро опустошила стакан наполовину.

— Где ты ее взяла? — сквозь смех проговорила рыжая. — Она чё, не рыбалит? Или просто не въезжает? Ты чё, подруга?

Ребенок разозлилась.

— Чего ржешь? Ты знаешь, что такое фобос?

— Да вот же он! — Илона обвела рукой вокруг. У нее тоже были длинные накладные ногти. С такими пельмени не слепишь. Да и вообще, как с ними жить — все забивается… А в туалете как обходиться?

— Это отстойный кабак. Чего тут знать?

— Фобос — это страх. По-гречески.

— Какие мы умные! А зачем мне это знать? Твои древние греки давно вымерли, так что не бери в голову, а бери… Ну, сама знаешь куда.

Оксана захихикала.

Илона продолжала рассматривать Ребенка, будто собиралась ее купить. Или продать.

— Ты телочка ухоженная, фигурка — как у Барби, фейс — как у Белоснежки, и глаза честные, правильные. Олигархия будет стонать и делать все, что скажешь. Только меня слушайся, тогда будешь в шоколаде!

— Ну, если так, то я согласна, — с явной издевкой сказала Ребенок. Но издевку никто не уловил.

— Сейчас Кирюша подъедет, он сегодня снимает элитные интерьеры и нас возьмет, вроде как помощниц.

— Какой Кирюша? — спросила Оксана.

— Фотограф «Элитного Тиходонска». Клевый парень. Он меня фоткал, мы и подружились. Знаешь, какая у него колотушка? Советую попробовать.

Илона усмехнулась, посмотрела на часы и встала:

— Пора. Пошли. Он уже должен быть на месте.

Оксана поспешно допила свой коктейль.

Ребенок продолжала неспешно смаковать напиток.

— А что мне там делать?

— Бросай свое пойло, красотка! — перебила Илона. — Некогда. Там, вполне возможно, угостят.

Они с Оксаной пошли на выход, почему-то не сделав попытки расплатиться. Ребенок смотрела им вслед, радуясь, что рыжая наконец уносит свою змеиную мордочку.

И вдруг услышала свой собственный голос:

— Девчонки, погодите!

Будто под гипнозом она бросила на стол несколько купюр, встала и пошла за ними.

Кирюша оказался двухметровым худощавым парнем с интеллигентным лицом. Он сидел за рулем не нового «форда», завалив соседнее сиденье аппаратурой.

— Знаете, сколько долларовых миллионеров в Тиходонске? — рассказывал он, осторожно ведя машину в плотном автомобильном потоке на выезд из города.

— Сотни две, если не больше. Но в основном это ребята простые, как валенки: хапнули, отстроили домину, как студенческое общежитие в советские времена, и пьют пиво в беседке. А есть такие, которые любят красоту и изыск, они выбирают архитектора, подбирают проект и строят дворцы в стиле эпохи Возрождения…

— Это чё такое? — спросила Илона.

— Увидишь. Там корчи серьезные, у них запросы не простые. Карракский мрамор, муранское стекло, испанский гранит на внешнюю отделку. Ну и начинка соответствующая — Эрмитаж! Они себе желтой фольгой кухню отделывать не будут… А сусальное золото не жалеют…

— Вот с таким меня познакомь! — Илона хлопнула Кирюшу по плечу.

Тот усмехнулся.

— Мечтать не вредно… Знаешь, сколько таких охотниц?

Оксанка заржала, явно подражая Илоне.

Машина въехала в коттеджный поселок, порыскала по улицам и притормозила перед коваными воротами, за которыми расстилалась неестественно зеленая лужайка. Дорожка из красной брусчатки вела к дому с широким мраморным крыльцом. Ребенок только диву давалась. Ей казалось, что такие дома можно увидеть только в голливудских фильмах.

Трехэтажная махина напоминала замок: два загнутых крыла, центральная часть на пару этажей выше, увенчанная башенкой с остроконечной крышей и флюгером. И ворота — хоть в музей художественной ковки и литья. Но открывать их никто не спешил. Минута, две, три…

— Б…дь! Что, мы так и будем стоять, как лохи?! — вдруг громко возмутилась Илона. — Фафакни им, что ли!

— Все в порядке. Здесь так положено, — спокойно ответил Кирюша. — Ждем.

И тут же кто-то согнутым пальцем постучал в стекло. За окном нарисовалась толстая рожа с беспроводной гарнитурой в ухе. Кирюша опустил стекло и показал какую-то бумагу. Рожа долгим взглядом окинула салон и пассажиров, попросила открыть багажник. Кирюша нажал какую-то кнопку и напряженно уставился в зеркало заднего вида. Через несколько секунд ворота медленно поползли в стороны.

Машина покатилась по брусчатке, заехала под навес и остановилась. На крыльце обнаружились два мужика в темных костюмах. Они стояли в одинаковых позах, широко расставив ноги и сложив руки за спиной.

Кирилл махнул им рукой.

— Я Баскаков из «Элитного Тиходонска»! Я говорил с Георгием Вадимовичем!

Один из охранников едва заметно кивнул, повернулся и стал подниматься по ступенькам. Видимо, это было приглашение.

— Кто такой этот Георгий Вадимович? — тихо спросила Ребенок.

Илона дернула щекой.

— Изосимов. Он общепитовской сетью командует: «Ассортимент», «Сытнолюбов», «Перекус на ходу»… Травит нас всякой фигней… Крутой мужик. Мне кажется, он из хачиков свои котлеты делает…

— Из каких хачиков? — не поняла Ребенок.

Они оказались в просторном мраморном холле, поднимавшемся на трехэтажную высоту. За косым стеклянным потолком плыли темные облака по серому тиходонскому небу. Тихо журчал огромный мраморный фонтан с голой мраморной женщиной посередине. Охранники куда-то исчезли. Рядом с фонтаном в смиренной позе стоял симпатичный парень в костюме и галстуке — как застенчивый жених. Не хватало только букетика фиалок в руках.

«Неужели это и есть Изосимов? — удивилась Ребенок. — Такой молодой?»

— Я Дима, управляющий, — представился парень. — Георгий Вадимович попросил показать вам дом. Вы можете задавать вопросы и фотографировать. В вашем распоряжении сорок минут. На выходе охрана проверит флеш-карту и удалит лишние снимки.

Кирюша без долгих уговоров достал из сумки зеркальный «Никон» и в упор щелкнул управляющего. В журнале он считался лучшим фотографом. Потом стукнул костяшками пальцев по мраморной колонне и деловито произнес:

— Каррара бьянка?

— Нет, это бежевый карибаб из Намибии. Очень редкий мрамор, единственный карьер в мире, — невозмутимо ответил Дима. — Идите за мной.

Экскурсия по «Эрмитажу» началась. Комната за комнатой, зал за залом. Ребенок вскоре перестала их считать. Тем более, при каждой имелась гардеробная и ванная с джакузи. Картины, скульптуры, антиквариат. Пахло невероятной роскошью, какой-то фараонской уверенностью, будто хозяин жилища отмерил себе по меньшей мере тысячу лет жизни… Канадский кедр, махогон, оникс, мрамор, итальянский шелк. Деньги в этом доме, похоже, не считали. Но на фаст-фуде таких не поднимешь! Даже если делать из неведомых хачиков не только котлеты, но и все меню закусочных, все равно столько не наколотишь…

То и дело встречались какие-то тетушки в накрахмаленных чепцах с пылесосами и швабрами в руках. Где-то наверху работал перфоратор — видимо, ремонт еще не был окончен. Кирюша и Дима жонглировали непонятными словами типа «делафон» и «ланвен». Оксана восторженно попискивала, будто испытывая непрерывный оргазм. Илона хладнокровно «расстреливала» интерьеры, более прицельно и расчетливо, чем «Никон» Кирюши.

— Главная фишка, — мимоходом сообщил им Дима, — что здесь четыре скрытых выхода. На всякий случай. Но их фотографировать не будем.

Наконец, они приземлились в просторной столовой, здесь стоял сервировочный столик с напитками и фруктами. Оказалось, прошли только первый этаж. Оксана и Илона шарахнули один за другим два бокала «Мартини». Ребенок пила только сок, в голове и так шумело. Она выглянула во двор. По лужайке, прямо по зеленой траве, шли к дому четверо в темных комбинезонах, с лицами головорезов и при автоматах.

— Там какие-то вооруженные люди! — сказала она Диме.

Он подошел к окну, посмотрел и задернул штору.

— Это наши работники, не беспокойтесь. Они обеспечивают безопасность.

Ребенок поймала на себе его внимательный взгляд.

— Кстати, хозяйки в доме до сих пор нет, только прислуга, — сказал он. — И обстановка, по сути, холостяцкая. Вы обратили внимание?

— Да, очень скромно! — хищно оскалилась Илона. — Здесь целый полк холостяков мог бы жить и не тужить!

— Иногда Георгию Вадимовичу бывает одиноко, что неудивительно, — продолжал Дима. — Человек он занятой, но гостям всегда рад. Особенно если это молодые симпатичные девушки… Кстати, у него правило: никого из гостей он не отпускает без ценного подарка.

Управляющий опять просверлил взглядом Ребенка.

— Так что вы всегда можете позвонить мне и согласовать время и день…

Предложение было недвусмысленным. И слишком уж деловым, пожалуй. Ребенку стало смешно, но потом она вспомнила про головорезов во дворе. Да, подумала она, тут без подарка не отпустят, это точно. Даже если очень попросишь.

Но ее спутницы хотя пришли к тому же выводу, но с противоположным решением.

— Запишите меня прямо сейчас! — радостно объявила Оксана. — Сегодня я совершенно свободна! И завтра тоже! Я поговорю с ним насчет благотворительности!

— Можешь и меня записать, — важно кивнула Илона. — Для Георгия Вадимовича я найду время…

Дима кивнул, что-то пометил на своем смартфоне, затем вручил всем визитки. Но время вышло, и вскоре они покинули гостеприимный замок. Перед этим охранники внимательно изучили Кирюшину флеш-карту и без лишних объяснений удалили несколько снимков.

Следующий адрес находился в районе Зоологического сада — квартира популярного певца и шоумена, которого Ребенок почему-то всегда считала московским. В смысле, москвичом. Оказалось, что он — коренной тиходонец и, хотя большую часть времени проводит в столице, любит иногда наведаться на родину. Илона запросто звала его Степиком, как хорошего знакомого.

Здесь их никто не обыскивал. Да и это было бы бессмысленно: у Степика день рождения, народу тьма, все пьяные, музыка гремит. Квартира занимала два последних этажа в элитном доме, имела выход на крышу. Там под навесом был оборудован бассейн с подогревом, стояло что-то вроде африканского бунгало и росли деревья. В бунгало за стойкой обитал веселый бармен, который раздавал всем напитки, в бассейне плавали голышом парни с девушками, а также совершенно пьяная дама в деловом костюме.

— Вот как живут люди! Учись! — орала Илона, перекрикивая звуки музыки. — Хоть сдохни, но будь счастлив! Поняла?

Она затащила Ребенка в бунгало и потребовала у бармена бутылку «Боланже». Тот начал было отнекиваться, но пришел Степик, и проблема сразу решилась. Ребенок никогда не пила такого дорогого шампанского, она даже не знала, что это такое. Ей понравилось. Оксанка перешла к более серьезным напиткам, а потом разделась до трусов и полезла в бассейн обниматься с каким-то продюсером.

Тут позвонил Филипп.

— Ты где?

Ребенок успела забежать в ванную, закрыла дверь, чтобы не проникала музыка.

— Да где я могу быть, Фил? В библиотеке…

Ей казалось, что обман немедленно раскроется, но нет, обошлось. Они поговорили как обычно, и она с облегчением отключилась. Она вернулась в шум веселья.

Неожиданно возник совершенно трезвый Кирюша и сказал, что почти все отснял. Ребенок с Илоной пошли снова искать Степика, а потом осматривали квартиру. Из этой экскурсии, правда, запомнилась только огромная, овальная то ли спальня, то ли гостиная с розовыми диванами. На диванах кто-то занимался любовью, а стеклянный столик был засыпан дорожками из белого порошка. Правда, к тому моменту, когда они добрались до этой гостиной, на такие мелочи уже как-то перестали обращать внимание…

Распрощавшись со Степиком, помчались в район Свердловского сквера, в «Шамбалу». Это квартал дорогих особняков, царство преуспевающей городской богемы, галерейщиков и коллекционеров. В беломраморной вилле их принимал сам Михаил Яковлевич Нобельзон, владелец крупнейшего в России частного собрания немецких экспрессионистов.

— Кто такие эти экспрессионисты? — шепотом поинтересовалась Ребенок.

— Ну, такие, прикинутые… — туманно поведала Илона. — Короче, дозу на грудь и пошли махать кистью.

Два верхних этажа у Михаила Яковлевича отведены под картины, там постоянный уровень влажности, там нельзя находиться в верхней одежде и собираться группами более шести человек, потому что испарения. Сам хозяин вместе с прислугой ютился на первом этаже, среди бесчисленных анфилад, умноженных венецианскими зеркалами, ломберных столиков и мебельных гарнитуров эпохи Марии Антуанетты. Спал Михаил Яковлевич в алькове три на три метра, куда надо подниматься по ступенькам. Рядом с кроватью, на резной лакированной тумбочке стоял даже на вид дорогой сосуд мейсенского фарфора с монограммой князя Николая Юсупова.

— Это ночной горшок, — сдержанно пояснил хозяин. — Произведение искусства. Очень дорогой. В мировых каталогах — до ста тысяч…

— Да ну? — удивилась Илона. — Интересно было бы туда написать…

Михаил Яковлевич изумленно вскинул брови.

— Золотой дождь в элитный фарфор! — пояснила она. — По-моему, то, что надо! А Кирюша сфотографирует и поместит в свой журнал…

— Это не наша тематика, — сквозь зубы сказал фотограф. — И даже не «Плейбоя»…

Ребенка больше всего здесь поражали даже не горшки и не картины, а вид из окон гостиной, украшенных очаровательными бронзовыми шпингалетами и ручками с завитушками в каком-то необыкновенном стиле. Эти окна выходили не в Тиходонск. Ухоженный европейский дворик, сквозь кованую ограду просматривается европейская улица. Наверное, такие виды открываются из богатых домов Вены или Парижа.

— А почему нет решеток? — спросила она.

— У меня сигнализация и договор с очень надежным агентством, — ответил хозяин и мягко улыбнулся. — И потом, кругом живут очень приличные люди…

Потом был еще адрес. И еще, и, наверное, не один. Ребенок опьянела и уже с трудом отличала один дворец от другого. Сверкала вспышка «Никона», выхватывая какие-то невероятные интерьеры, шкафы, будуары, ванные комнаты и унитазы с сенсорным управлением, а еще лица — чаще всего почему-то пьяные или безразличные, или хищные, как у тех головорезов в доме Георгия Вадимовича.

Вот серебряная комната. Вот золотая комната. Антрацитовая ванная… Малахитовый кабинет…

Дом без углов. Вообще ни одного угла, мать, представляешь? И окна круглые!..

Детская комната, в углу сидит медведь в натуральную величину. Ребенок подумала, что у нее галлюцинации. Подошла, потрогала — медведь плюшевый…

Гостиная в виде пещеры. Спальня в виде пещеры. Сюда медведь вписался бы куда лучше, но вместо медведя бродит мужчина с красным лицом и чего-то хочет от Ребенка. Кирюша осторожно говорит: «Пойдем отсюда» и уводит ее…

Потом — целая стена дизайнерской обуви. Стеллажи с обувью от пола до потолка.

Потом они ехали обратно, в обычную жизнь…

— Хорошая разведка, — затягиваясь тонкой сигаретой, говорит Илона. — На днях по сегодняшним домишкам специально пройдемся с бреднем. Степик обещал познакомить со всеми…

— Это уже без меня, — говорит Ребенок. — Меня Фил заждался.

— Ты дура, Катька! — вопит на заднем сиденье машины Оксана с мокрыми спутанными волосами. По лицу размазалась тушь, губы синие, язык заплетается.

— Зачем он тебе нужен? Разведись и живи нормально…

Уже давно стемнело, они въезжают в Тиходонск, впереди тысячами огней сверкает готовый к вечерним развлечениям город. Ребенок смотрит в окно, думает. Она думает, что Фил никогда не будет жить в доме в арабском стиле, где половина терракотовая, половина лазурная, и резные карнизы, и надписи на фарси. Он не будет заказывать себе светильники «Фоскарини», сантехнику «Жакоб Делафон» и плитку «Миссони». И никогда не купит диван из кожи морского угря. Или даже обычную двуспальную кровать от Версаче. Он отличается от всех этих людей. У него другая психология, другая мотивация поведения, и заточен он на другое… Он — мент, и этим все сказано. Причем настоящий мент, в отличие от многих нынешних торгашей с милицейскими погонами…

— Заедем в «Золотой сад», там место рыбное, — говорит Илона. — Посидим, потанцуем…

Ребенок покачала головой:

— Я домой.

— Ну и дура! — говорит Оксана. — Зачем тебе нужен старый и скучный муж? У тебя и так все будет! Мужчины и накормят, и напоят, и денег дадут…

Илона ничего не говорит, но, судя по взгляду, думает так же.

Впрочем, Ребенку плевать на них обеих.

«Бизнес» Каскета, как и любого современного бандита, состоял из двух частей: «белой» — легальной, и «черной» — криминальной. В идеале он хотел свести «черную» часть к минимуму, а потом избавиться от нее совсем… Ну, почти совсем… И стать вполне респектабельным бизнесменом, про которого детям не будет стыдно писать сочинение «Расскажу о своем отце». И все его коллеги стремились к тому же, тем более, что в газетах и по телику уже давно долдонили, что, дескать, разбойничье накопление первоначального капитала — нормальный путь развития общества. А раз так, то и стыдиться своего прошлого не придется!

Сейчас, в новом офисе, расположенном над «Старым Арбатом», он обсуждал «черную» часть своей деловой сферы.

Владислав доложил о поступлениях с водочных потоков, приложил бухгалтерию, открыл кейс, набитый деньгами. Потом Борис отчитался по наркоте и тоже открыл кейс, побольше первого.

— Как там Карпет? — поинтересовался Каскет.

Борис сделал неопределенный жест рукой.

— Тише воды, ниже травы. Его даже свои не видят — из дома не выходит. В Организации не появляется, у себя никого не принимает. Болтают, что у него крыша поехала…

— Жалко мужика! — сочувственно прицокнул языком Жора. — Может, с мальчишкой я немного перестарался. Но иначе он бы не понял…

Борис и Владислав удивленно переглянулись, но ничего не сказали.

— Значит, так, — уже обычным деловым голосом продолжил Каскет. — Бабло давайте сюда, отчеты нашему бухгалтеру. И гуляйте до завтра.

Широкоплечие парни ушли, содержимое кейсов он, заперевшись, переложил в сейф, потом отперся и вызвал личную секретаршу. Вероника вошла мгновенно — стройная, подтянутая, ни одной жиринки, длинные волосы тщательно вымыты и расчесаны. Планшетник она держит наизготовку.

— Что у нас на сегодня?

Вероника ведала «белой» сферой его жизни. Она щелкнула алым ногтем по экрану iPad.

— В 12–00 представители «Пятерочки», — зачитала она глубоким приятным голосом. — Хотят представить доработанный проект по сети дешевых ресторанов в Тиходонске и Степнянске… В 14–00 совещание у вице-мэра по поводу нашей заявки…

— Которой? — уточнил Каскет.

Он расстегнул пиджак, ослабил галстук, расстегнул ворот сорочки, откинулся на мягкую высокую спинку. С некоторых пор он, представитель окраинной московской братвы, привыкший мотаться по «стрелкам», «разводам», «сходкам», вполне комфортно чувствовал себя в этом роскошном кресле, а также в дорогих костюмах и галстуках, которые отродясь не носил. Ему нравилось руководить и давать указания, культурно вести деловые переговоры, принимать готовые бабки, полученные без риска и стрельбы. Он быстро привык к новой жизни. Правду говорят: к хорошему быстро привыкаешь…

— Заявка на бессрочную аренду двадцати гектар земли в районе Гребного канала, — напомнила Вероника. — Под клуб и бизнес-центр… Проект девять «а».

— Ясно. Дальше.

— В 15–20 — съемочная группа Общероссийского канала. Интервью для субботней «Суммы слагаемых» и «Портрета в интерьере»…

— А может, ты вместо меня, Вероничка? А? — перебил ее Каскет. — У тебя и интерьер поинтереснее, и фактура…

Он изобразил руками изгибы фигуры своей секретарши.

К телевизионным интервью он привыкнуть так и не сумел. Журналисты, в отличие от кресла и костюма, его раздражали. Во-первых, светить свою рожу по телику — западло, да и вредно: мало ли кто может узнать… А во-вторых, боялся сбиться, запутаться, выставиться дураком. Комплекс малограмотного окраинного парня никуда не исчез, только спрятался где-то глубоко-глубоко…

— К сожалению, Георгий Вадимович, моя фактура их не интересует! Так что придется вам самому отдуваться… — Вероника кокетливо надула губы и продолжила:

— В 18–00 ужин в «Эсквайре» с Патишвили.

— Почему в «Эсквайре»?

— Там какой-то крутой рок-оркестр играть будет. А Патишвили — фанат рок-музыки…

— Ты молодец!

Вероника чувственно улыбнулась Каскету с той точно выверенной долей официоза, которая не позволяет истолковать эту улыбку слишком буквально.

— Да, совсем забыла, — вспомнила она. — Вас внизу посетитель дожидается, из начальства.

— Кто такой? — благодушно спросил Каскет.

— Какой-то районный руководитель. Сейчас посмотрю…

Она заглянула в планшет, удивленно приподняла брови и прочла почти по слогам:

— Главный по Речпортовскому району… Так представился. Разве у нас есть Речпортовский район?

— Это не важно, — Каскет нахмурился. — Как фамилия?

— Га-а-рик… — прочла Вероника. — И фамилия тоже странная, правда?

— Это погоняло, а не фамилия, — сказал Каскет, открыл зачем-то ящик стола, заглянул, снова закрыл.

— А что такое погоняло, Георгий Вадимович? — поинтересовалась Вероника, постукивая пальчиком по экрану.

— Какая тебе разница, — рассеянно ответил он. — Скажи Борику и Степану, чтобы присмотрели за ним. Они знают, как…

— Фуршет приготовить? Коньяк с черной икрой, кофе…

— Не надо, — Каскет скривил губы. — Уровень Гарика Речпортовского — водка и селедка с луком. И потом, почему я его должен поить? Мы же не друзья-приятели. Он просится, пусть он меня и угощает.

— Он бандит? — Вероника не удивилась, не испугалась, просто уточнила. Как профессиональный секретарь.

— Почему сразу бандит? — повторил Каскет. — Мало ли у кого есть погоняло. И меня вот обзывают…

— Извините, — Вероника упрямо тряхнула роскошными, блестящими, как вороново крыло, волосами. — Так я его зову?

— Зови.

Когда девушка вышла, он вынул из ящика пистолет, проверил патрон в стволе и сунул за пояс, чтобы был под рукой. Про Гарика он много слышал.

Через несколько минут бригадир речпортовских сидел на стуле по другую сторону стола. Он выставил вперед мощную нижнюю челюсть и был как никогда похож на бульдога. Но на бульдога, который хочет есть, чесаться или гулять. В общем, которому что-то надо.

— Я ходить туда-сюда не буду, — сразу начал он, заглядывая в глаза Каскету. — Ты про меня знаешь, зуб даю. У меня самая мощная Организация, триста стволов, а надо будет — еще сотню приведу!

Он преувеличивал, и Каскет это знал. Но виду не подал. Сидел и молча слушал.

— И сразу скажу, что Босой здесь абсолютно ничего не решает. Ну, то есть вообще ничего, — Гарик взмахнул кулаком. — Это если ты не в курсах. Но ты, я думаю, в курсах. Смотрящего в городе нет. Босой видимость создает, понятно говорю?..

— Зачем ты мне это фуфло толкаешь? — прервал молчание Каскет. — Мне от Босого ничего не надо, мы каждый по себе. Я бизнесом занимаюсь, а он, как ты говоришь, видимость создает. Пусть создает. Мне-то что?

— А то, что на тебя многие наши зуб точат. И заводилы есть. Короче, войны хотят. А я с ними не согласен. Вот и пришел с предложением. Давай объединимся. Расклад сразу изменится, все мигом про войну забудут. И вообще будут ходить на цырлах… Это я, Гарик, гарантирую!

На лице Каскета появилась заинтересованность. Он-то думал, что это «наезд». Недаром Борик обыскал визитера в приемной. А оно вон как поворачивается…

Гарик закурил, выпустил дым через угол рта, оскалил желтые зубы.

«Ну и урод», — подумал Каскет.

Что-то подсказывало, что Гарик будет опасен в любом качестве, враг он тебе или друг — не имеет значения… Уж больно настырный, прет буром. Но как временный союзник вполне сгодится…

— Ну ладно, не будет войны, положим, — сказал он. — Будет мир и все под нас лягут. Только это не интерес. Этим только перед бабами по пьяни хвастаться… Какой твой настоящий интерес?

— Тоже говорю напрямую! Я пацан правильный, по понятиям живу. И хочу авторитета не только у наших, но и у воров. В общем… Короче, я короноваться хочу! В «закон», короче…

Каскет удивился.

— А сколько у тебя ходок? Где чалился? Кого из «законников» знаешь? Кто тебя знает?

Гарик нервно поскреб свою лысину.

— Значит, так. Два раза в СИЗО парился, под следствием. Оба раза удалось отвертеться. В зоне не был. Как есть, так и говорю. Но я деньги дам. Хорошие деньги. Я знаю, так делают!

— Мало ли что делают. Ты знаешь правила?

— Ну, если по всем правилам, так без тюремного туберкулеза и зубных протезов вообще никому не канает! — хмыкнул Гарик. — Но времена меняются. И у ментов, и у бандитов, и у воров теперь понятия другие. Я знаю, многие корону покупали! У нас ты в законе, Босой, какой он ни есть… Если ты еще солидного вора подтянешь, может, и прокатит. Я двести тысяч даю!

— Долларов, надеюсь? — усмехнулся Каскет, думая о том, знает ли этот фофан, что он сам получил корону без многолетнего топтания зоны.

— Евро! Думаешь, только у вас в Москве бабосы водятся? Зачем ты поручил своему халдею меня щупать?

Каскет смотрел на гостя с каменным выражением лица. Положим, он тоже не в профессорской семье на Арбате вырос. Но этот провинциальный напор его раздражал. Хотя сумма была достойной. Да он небось и больше выкатит…

— На двести тысяч в Москве и хороший стол не накроешь! — сухо сказал он. — Пятьсот для начала разговора.

— Хорошо! — быстро ответил Гарик — и Каскет понял, что напористому бульдогу очень нужна корона.

Он сделал вид, что задумался. Гость ждал, затаив дыхание.

— Ладно, попробуем, — наконец сказал хозяин офиса. — Только надо все хорошо подготовить. Поедешь в Москву, я тебя людям порекомендую, потрешь с ними, чтобы они тебя поняли. Обзнакомишься со всеми, покажешь себя хорошо, а там видно будет…

— Я согласен, — так же быстро сказал Гарик. — Все довольны будут!

— Ну, что ж, — Каскет впервые улыбнулся. — Тогда давай выпьем за удачу!

Он встал, обошел стол и покровительственно похлопал бульдога по плечу. Тот слегка оскалил клыки, но стерпел.

Потом Каскет выглянул в приемную. Стоящий возле двери Борис насторожился, но он успокаивающе махнул рукой.

— Вероника, подай нам выпить и закусить. Мы с Гариком, по ходу, подружились.

Он подмигнул девушке.

— Водка и селедка есть?

— Водка, виски, коньяк… А селедки нет. Только икра: красная, черная, щучья…

Бригадир речпортовских внимательно вслушивался в разговор.

— Ладно, тогда икра сойдет! — сказал Каскет и опять подмигнул. Вероника поняла, что он не принимает гостя всерьез.

— Сейчас подам, — сказала она.

Гарик довольно усмехнулся. Пока все шло хорошо.

Через несколько дней Гарик собрал в своем офисе «политбюро» — авторитетов речпортовской ОПГ. Офис располагался в красивом двухэтажном флигеле, рядом с портом. Лучина, Кащей, братья Корниловы, Биток, Степашка с Мокеем, а также бригадиры из молодых: Водолаз, Дубровский и Сержант пришли за десять минут до начала совещания и курили во дворе, ежась под осенним ветерком, тянущим с Дона. Все были «прикинуты», как и положено нормальным пацанам: короткие куртки, джинсы или широкие штаны, блестящие ботинки. Даже Степашка с Мокеем следовали бандитской моде, хотя она была им явно не по возрасту: в молодежных нарядах седоголовые ветераны выглядели довольно комично. Впрочем, сегодня предметом шуток был огромный фингал под глазом у Степашки, выпирающий из бледной щеки, как какая-нибудь гора Фудзияма.

— Из-за телки рубился, что ли? — усмехался Биток. — Ну, ты, дед, даешь!

Все остальные ржали. Ветераны отмалчивались. Им было не до смеха. Степашка почти не видел левым глазом, а туго перемотанный бинтом вокруг туловища Мокей морщился при каждом резком движении.

Ровно в десять они зашли в здание, поднялись в просторную светлую комнату на втором этаже, привычно расселись за овальным дубовым столом. Все, вроде, было как всегда, только одно новшество обратило на себя внимание: и на входе, и в приемной, и в кабинете дежурили незнакомые охранники — подтянутые крепкие парни в строгих черных костюмах, с микрофонами в ушах.

— Жилы тянуть не буду, говорю сразу по делу, — Гарик уселся на свое место — в глубокое кожаное кресло во главе стола. — Времена для Организации наступили темные. Речпорт еще как-то держится, благодаря моим усилиям, а в остальном городе — беспредел и война. На понятия начхать, территорию блюсти никто не хочет, каждая мелкая сявка изобретает свои законы. У нас, повторяю, еще куда ни шло… Но и здесь раскачка идет, я так считаю.

Гарик сделал значительную паузу и посмотрел на Мокея.

— Меня Организация поставила рулить на общее благо. Было дело. Никто не возражал. Хорошо, раз я старший, раз у меня власть, то можно и потребовать с меня, если что. Я не против, я только за. Теперь скажите, пацаны: я какой-нибудь косяк упорол? Кинул кого-нибудь? Крысячил? Вам жить не давал? За дело общее не болел? Я заслужил, чтобы об меня вытирали ноги?

В комнате сгустилась тишина. Все оторопели. Участники сходки переглядывались и пожимали плечами. Даже молодые «бригадиры», которых впервые позвали на совещание такого уровня и которым в принципе все было по барабану, даже они изобразили на лицах священный ужас. В общем, никто ничего не понимал, но всем было ясно, что тут притаилась какая-то крупная лажа.

— Да ты чё, Гарик? — подал голос Кащей. — Ты нормальный пахан, мы все за тебя горой, ты ж в курсах…

— Нет, я как раз не в курсах! — строго, почти враждебно объявил Гарик.

— Ты, Кащей, можешь хоть песнями меня хвалить, хоть стихами шпарить! А когда доходит до дела, мне самому приходится разгребаться, как будто речпортовский в городе только я один, а вы все побоку!

Гарик достал из кармана сигарету. Биток тут же резво подскочил к нему с зажигалкой, но шеф отвернулся и прикурил сам.

— Было дело с наездом в Нахичевани, — напомнил он. — Мокея со Степашкой отмудохали какие-то пионеры, я еле отмахался в одиночку, хотя и мне в грудь засадили из травматика. Вскоре та же история, только хуже. Теперь в «Трех сестрах» непонятки, опять отморозки с ножиками, и опять мне приходится рубиться одному, будто я вообще откуда-то из Тулы приехал…

Пацаны зашевелились. История эта получила в городе широкую известность, причем все рассказывали одинаково: братва Босого спокойно отдыхала в стриптиз баре, как положено, знакомилась с телками, вдруг на них налетел пьяный Гарик, орал, что он король Тиходонска, отоварил Колотуху бутылкой по калгану, распорол руку Лёлику, достал волыну, начал палить куда ни попадя и рикошетом прострелил ногу Болику… Пацаны Босого недовольны, требуют «стрелку» для серьезного разбора. Знали и то, что Гарик ходил к Каскету, но содержания их беседы никто не знал.

Однако обозначить эти знания при пахане никто не рисковал. Напротив, братва изобразила возмущение.

— Какие отморозки? Кто? Обзови, кто это был!

— Не важно! — отрезал Гарик. — Кто был, с теми я сам разобрался. Теперь хочу разобраться с пристяжью своей. Мокей, Степашка — о вас речь! В прошлый раз вы хоть сопли об асфальт размазали, в этот раз нажрались на посту, самовольно Самоху отпустили, меня бросили! На фига мне такая охрана?

Мокей и Степашка переглянулись.

— Гарик, об чем речь! Ты же сам от нас свалил! Ни за что морды начистил, запрыгнул в какой-то «жигуль» и укатил неизвестно куда!

— А что мне, стоять с вами, двумя бухарями, у ментовки, всем на посмещище? — прорычал Гарик.

Он встал, наклонился, уперевшись кулаками в стол, навис над подчиненными, как гранитный утес, обвел каждого свинцовым взглядом.

— Время наступило другое, новое, а вы все по-старому работаете! — после многозначительной паузы продолжил он. — Дисциплины в общине ни х…я нет. Зато много дури. Я видел это и раньше, но молчал. Теперь молчалово закончилось. Посмотрите, как Каскет работает! Без году неделя в Тиходонске, а уже полгорода подмял! Потому что современными методами! И этому учиться не стыдно. Видели, каких я молодцов набрал? Это и есть современность! А рас…дяи нам не нужны. Самоху я уже выгнал, у меня теперь другой водила — видели в приемной… Степашку и Мокея тоже предлагаю гнать из Организации. Пусть гуляют, стоят, лежат, бухают! Это их дело!

Он еще раз окинул взглядом сходку и сел на место.

— Возражения есть?

Речпортовские молчали, словно оглушенные. Насчет возражений Гарик спросил чисто формально. Возражать в Организации не принято. Как он решил, так и будет. Один миг — и вот Мокей со Степашкой оказались отгорожены от остальных невидимой чертой, их теперь здесь как бы и нет. Хотя все это было не по правилам. Без серьезной причины на улицу никогда никого не выкидывали. И старикам находили работу: на телефоне дежурить, или сидеть на лавочке у подъезда и дожидаться «объекта», или диспетчером…

— Нет возражений, — подвел итог Гарик. — Ну, и хорошо!

— Не, пацаны, как же так? — неуверенно проговорил Мокей. — Что мы такого сделали? Ну, выпили по сто грамм… Так разве за это выгоняют? За что на нас так обозлились?

— Да я на тебя не злюсь, — объявил Гарик спокойно. — Просто перестраиваться надо на новый лад. Без обид, Мокей.

Молчание. Кащей и Лучина сосредоточенно рассматривали паркет. Остальные тоже смотрели в сторону. Но всем явно не нравилось происходящее.

— Ни хрена себе — без обид! — Степашка, скрипнув зубами, пошел к выходу. Следом за ним с потерянным видом вышел Мокей.

Гарик выдержал паузу и сказал:

— Вот и ладно. Если «по чесноку», так им самим надо было свалить, без моих напоминаний.

Подумав, он добавил:

— Старый и больной волк подыхает вдали от стаи. Я так думаю, пацаны.

Корнилов-младший, приподняв бровь, спросил:

— Это ты у Каскета научился?

Гарик бросил быстрый взгляд, натянуто засмеялся и сказал:

— Я сам кого хочешь научу!

Через неделю после изгнания ветеранов Гарик обвинил обоих братьев Корниловых в присвоении части общаковых денег. Суд был скорым — Корниловым тоже было предложено покинуть ряды речпортовских. Братья уйти по-мирному не захотели, и в дело вступила молодая поросль — Дубровский, Водолаз и Сержант со своими бойцами. Когда на стрелке у Цыганского озера младшему Корнилову пробили битой череп, старший сам отказался от всяких претензий, и оба уехали из города. Вскоре куда-то исчез Лучина. В порту говорили, будто он отправился в Казань к родственникам, хотя ни о каких своих родственниках Лучина никогда не распространялся, ему даже по телефону никто не звонил, кроме своих же речпортовских пацанов.

Тем временем Гарик активно набирал в команду молодых бойцов, а Дубровского и Водолаза поставил своими заместителями, и теперь они командовали остальными бригадирами. На легальную часть работы пришли подтянутые секьюрити с лицензиями на оружие. Из старой гвардии остался один Кащей, который быстро утратил всякое влияние и даже на попойку по случаю дня рождения Гарика зван не был, чтобы не болтал спьяну лишнего.

Несколько недель прошли в томительном ожидании. Поздняя осень полностью вступила в свои права — почти вся листва пожелтела и облетела, часто шли дожди, по унылому серому небу плыли безрадостные темные облака. Гарик томился, ломал себе голову: получится? Не получится?

Наконец, Каскет дал отмашку.

— Езжай, там тебя ждут. Только смотри: все от тебя зависит!

Всю дорогу до Москвы Гарик не выходил из купе. Валялся, ел и пил то, что приносили из вагона-ресторана, дремал и смотрел на iPad ужастики. iPad он купил после визита к Каскету — точно такой же, как у его секретарши. Только не белый, а черный. Хотя работать на нем еще не научился — только кинуху включать.

Самолетом всего полтора часа: взлетели, пообедали, приземлились. Трястись в поезде Гарику было не в кайф, даже в вагоне «СВ». Но с «пушкой» в самолет не пустят, а без «пушки» стремно. Кто знает, как там все обернется… Может, вообще Каскет его на убой отправил…

Когда глаза уставали от экрана, он смотрел в окно, на пробегающие мимо деревья и столбы, потом — на огоньки фонарей в темноте. Впервые за долгое время Гарик речпортовский остался наедине с собой. Обычно всегда кто-то рядом трется — охрана, пристяжь или Алевтина какая-нибудь. А сейчас — никого. Он взял одного Евгения. Не нужны ему в Москве ни Степашка, ни остальные. Никаких свидетелей… А у нового парня рот на замке. Всю дорогу он стоит в коридоре, у двери, или сидит в соседнем купе, готовый выскочить в любую минуту. Хорошо, что вагон полупустой.

Гарику было неуютно. За окном совсем стемнело, фонари рисовали в купе бегущие линии, похожие на стрелки часов. При этом время как бы остановилось. Монотонно стучали колеса: тук-тук, тук-тук, тук-тук… Блить. Гарик подумал, что это вполне может быть ловушка, хитрый и тонкий расчет. Каскет уберет его чужими руками и тем ослабит речпортовскую организацию… Карпета он уже как-то приструнил… А без речпортовских и нахичеванских подмять под себя Тиходонск гораздо проще…

Тук-тук, тук-тук… Он провалился в тяжелый сон. И сразу же увидел, как люди в масках с двух сторон распахивают двери его «линкольна» и стреляют из автоматов… И все последующие видения были на ту же тему, Гарик вскрикивал и просыпался. Однажды Евгений даже постучал в дверь и спросил: все ли в порядке?

…Утром Гарик — невыспавшийся, нервный, вышел на перрон Казанского вокзала. Обочины железнодорожного пути были завалены снегом, морозило конкретно, аж треск стоял. Это лишний раз подчеркивало, какая пропасть разделяла столицу и дождливый туманный Тиходонск во всех смыслах, даже в климатическом.

Вышли на площадь, Евгений подогнал мотор, загрузил в багажник сумку с донскими дарами: банками с черной икрой, истекающими жиром рыбцами и огромными цимлянскими лещами, исчезающей и занесенной в Красную книгу шемайкой.

— Давай в «Космос»! — с видом бывалого москвича приказал Гарик шоферу.

Там он останавливался лет двадцать пять назад, тогда это было круто. И на него — молодого парня, телохранителя Валета, огромное, вогнутое дугой здание произвело неизгладимое впечатление. Сейчас оказалось, что некогда блестящий «Космос» изрядно потускнел, поистерся и давно требует ремонта. Номер убитый и маленький, как склеп. Правда, вид из окна на бывшую ВДНХ открывался красивый.

Устроившись и приведя себя в порядок, Гарик позвонил по номеру, который дал Каскет, и получил указание ровно в полдень сидеть в ресторане. Он пришел чуть пораньше, пил кофе с коньяком чашку за чашкой. Евгений устроился у входа, контролируя обстановку.

Гарик не успел прикончить третью чашку, когда к нему подсел желтоглазый фраер, назвавшийся Шмайсером. Он набрал по телефону Каскета, коротко перетер с ним что-то, потом дал трубу Гарику — вроде как поздороваться. Ну, тот и поздоровался. Хотя понял, что желтоглазый просто-напросто выяснял, тот ли перед ним сидит Гарик или не тот.

Потом, оставив Евгения и взяв пакеты с донскими сувенирами, он сел в тачку к Шмайсеру, в какой-то спортивный болид, у которого вся задница утыкана выхлопными трубами, как у ракеты. Мотор взревел, и они помчались хрен знает куда. Именно помчались. В Тиходонске тоже любят быструю езду, но по-своему, по-казацки, без всяких суицидальных закидонов. А Шмайсер мчал так, словно опоры мостов должны перед ним раздвигаться, как девичьи ноги. Что самое странное, они раздвигались. Наверное, раздвигались, да. Гарик, честно говоря, не смотрел, он закрывал глаза. Но выводы делал: «Надо и себе такую тачилу купить. Круто, авторитетно и ново — в Тиходонске такие как-то не приняты…»

Приехали в какой-то ресторан с большим бильярдным залом и баром. У столов — шобла, человек десять. Шмайсер пригласил Гарика разбить партию в снукер. Гарик играть не умел, но отказываться не стал. Решил, что это какая-то проверка, экзамен. Пока играли, вокруг собралось еще человек десять. Партию он проиграл. Но ничего, все как-то сочувственно отнеслись, по плечу даже хлопали. Он выставил икру, рыбу, заказал виски, дорогой коньяк, объявил, что за все платит, пусть заказывают, кто что хочет.

Потом сыграл еще партию с каким-то кентом в спортивном костюме. Здоровый, с бритой башкой и наглой мордой. Переводчиком звать. Опять проиграл, опять проставился. В том же ресторане был подвал, там типа стриптиз-бара что-то. Только все по высшему разряду, как в кокаиновом сне, и телки улетные, даже Алевтина с Ромашкой ни в какое сравнение не идут. Гарик пихал им деньги, куда только мог, велел бармену вытащить на подиум ящик шампанского, сам тоже поднялся, лапал визжащих телок, обливал их пеной, пока Шмайсер не стащил его обратно в зал.

Выйдя из стриптиза, они поехали в следующее место, в сауну на южной окраине, в Чертаново, а по дороге Шмайсер рассказывал анекдоты и подрезал один грузовик так, что тот улетел на заснеженную обочину. Сам Шмайсер при этом даже бровью не повел.

В сауне пили «Гиннесс» под рыбцов, с хозяином — каким-то Санычем. На первый взгляд обычный немолодой мужик: обрюзглый, щеки и шея обвисли, глаза тусклые. Но Гарик знал — со случайными и ненужными людьми его никто сводить не будет. А тут еще Шмайсер сказал, что это знаменитый Фома Московский.

Гарик сунул Санычу пачку денег:

— Это для знакомства, на будущую дружбу! — сказал. — Обустрой здесь тоже стриптиз-бар, не помешает…

Идея была очень неплохая, но Саныч отнесся к ней достаточно прохладно, а деньги велел положить в специальный ящичек на выходе. Ему, наверное, каждый день приносят пачки евро и складывают туда.

Потом были еще несколько баров и шалманов, какой-то Пластилин был, какой-то Снегирь, была даже одна актриса из бандитского сериала (ну или очень похожая телка), Гарик исхитрился сунуть ей в трусики несколько сотен. Лобок у нее был гладко выбрит.

Когда они в очередной раз мчались по кольцевой, Гарик спросил: это смотрины такие, да? Шмайсер сказал, что, типа, да, и рассказал еще пару анекдотов. Короче, уже поздно вечером они поехали к Буржую.

— Как он решит, так и будет, — пояснил Шмайсер. — Это крутейший пацан. У него даже собственный самолет есть! И остров в Тихом океане!

«Гонит! — подумал бригадир. — Еще бы про собственную атомную бомбу приплел…»

— Он нас в самой крутой точке Москвы ждет! — уловив волну недоверия, похвастал Шмайсер.

Действительно, «Лоте»-отель произвел на провинциального бригадира шокирующее впечатление. Задрав голову, он осматривал высоченный холл с огромными, искрящимися хрусталем люстрами, трогал ногтем колонны: настоящий ли мрамор…

— И позолота реальная? — спросил он у Шмайсера. — Вы им уже крышу поставили?

— Гы-гы-гы, — развеселился Шмайсер. — Нет, они свободны, можешь предложить свою, гы-гы-гы…

А потом перестал смеяться и пояснил:

— За этими местами такие бабосы стоят, что они сами кому хочешь поставят. Хоть крышу, хоть раскаленную кочергу в задницу!

— Ничё себе! — ошарашенно сказал Гарик.

— А как ты думал? Это Москва!

Сопровождаемые приветливой девушкой в строгом наряде, они прошли в лобби-бар — просторный зал с овальной стойкой посередине. Внутри стойки бармен смешивал коктейли, на одной стене зеленый цветовой узор сменялся красным. Деликатно играл небольшой оркестр. На кожаных диванах, в глубоких креслах и на стульях сидели посетители: пили, ели, вели деловые переговоры, кадрили холеных девушек, затевали новые бизнес-проекты.

— Вон Буржуй! — рукой показал Шмайсер.

В углу, отгороженный от остальной части зала двумя громоздкими, как слоны, телохранителями, сидел человек средних лет, среднего телосложения, с крупным овальным лицом и уверенным взглядом. Он курил длинную толстую сигару и выглядел совершено по-буржуински.

Шмайсер остался с телохранителями, а Гарик подошел, поздоровался, присел за столик. На Буржуе был даже на вид дорогущий костюм в полоску, в мелкую-мелкую, у Гарика даже зубы разболелись. В Тиходонске таких костюмов не бывает. «Надо будет купить» — в очередной раз подумал он.

— Как тебе Москва, Гарик? — спросил Буржуй.

— Классно! Я там у Шмайсера для тебя осетровой икры оставил да рыбца с шемайкой…

— Как устроился, где? — явно для приличия поинтересовался Буржуй, пропустив мимо ушей упоминание подарков. Было видно, что ни икра, ни рыба его не заинтересовали.

— Нормально. В «Космосе», — ответил Гарик. Он чувствовал себя неловко. Это в Тиходонске бригадир речпортовских — король. А здесь он никто… Единица, может, двойка, не больше…

— Да, там неплохо, — кивнул Буржуй. Ясно было, что он проявляет снисхождение к гостю.

— Просто я туда давно заезжал, в восьмидесятых, — начал оправдываться бригадир речпортовских. — Тогда таких центровых гостиниц не было…

Он обвел рукой вокруг, понимая, что Буржую начхать и на то, как он устроился, и на его впечатления об отелях столицы.

— Ну что, ребятам ты в целом понравился. Не все, конечно, в восторге, но то, что ты на общее благо жертвуешь, оценили. Мне Каскет правильно сказал?

Буржуй достал из внутреннего кармана толстую, под красный мрамор ручку с золотыми ободками («Надо будет купить»), написал на салфетке цифру пятьсот и показал Гарику.

— Ошибки нет?

— Нет!

Бригадир замотал головой и уточнил на всякий случай:

— Тысяч евриков…

— Ясно, что тысяч. На пятьсот «лямов» ты не выглядишь, Гарик.

Буржуй посмотрел на него каким-то остекленевшим взглядом, и Гарику вдруг подумалось, что отравленный Еж, застреленный Валет и пара-тройка других убитых, которые иногда являются к нему по ночам, — все это ёлочные игрушки по сравнению с тем, что приходит во снах к Буржую. И вообще между Москвой и Тиходонском — огромная пропасть. Но он не знал — хорошо это или плохо…

— А что, я бедным выгляжу? — натянуто усмехнулся он. — Это правда, что у тебя самолет есть?

Буржуй как будто и не услышал, все смотрел, даже не на него, а сквозь него. Гарик даже подумал, что всё, сейчас не выдержит, пошлет нах этого Буржуя, встанет и уйдет. Но не послал и не ушел, и правильно сделал. Тем более, что вряд ли ему бы позволили уйти без разрешения.

— Есть, — кивнул Буржуй.

И обыденным тоном добавил:

— Небольшой. «Фалькон».

«Надо купить, — подумал было Гарик, но тут же понял, что ни самолет, ни остров в Тихом океане, ни футбольную команду в Англии он никогда не купит. Потому что у него другой масштаб. И как ни крути, как ни лезь из кожи, но масштаб этот не переделаешь…»

— А насчет бедности, так все относительно…

Это Гарик уже понял. Причем прожил он долгую жизнь, а понял именно сегодня.

— По твоему вопросу я перетру с «законниками», — сказал Буржуй. — Есть несколько человек, с ними можно говорить. Думаю, все решится положительно.

— Хорошо бы, — вздохнул Гарик. За сегодняшний день он устал так, как никогда не уставал.

— Но есть одно условие!

— Какое условие?

— Каскет будет смотрящим по Тиходонску. Ты ему в этом поможешь. И будешь работать под ним, как он сам определит. Твой номер второй. Понял?

Гарик если и замешкался, то ненадолго.

— Понял. Чего ж тут непонятного…

Когда он ехал обратно, в вагоне показывали классический детектив «Семнадцать мгновений весны». Гарик посмотрел от нечего делать, особенно ему понравилось, как этот лысый Плейшнер отравился и выбросился в окно. Интересно, какой был яд? Цианистый калий? Синильная кислота? Палитоксин? Хотя палитоксин — вряд ли, тогда его, наверное, еще не знали. И после палитоксина Плейшнер в окошко нырнуть бы не успел…

Гарик встал, чуть приспустил окно купе, чтобы вышел дым. Глотнул холодного воздуха, посмотрел на изогнутое в повороте синее стальное тело поезда. Да-а… В хорошее время мы живем, подумал Гарик. Современная наука и все такое. И современные продвинутые яды, которые вырубают человека за долю секунды. Хотя цианид тоже хорош. Еж наверняка даже вкуса не почувствовал, а уже был трупом… Так и с Каскетом выйдет. Пусть себе лезет в смотрящие, Гарик не против. И страшных снов с трупаками он не боится. Как-нибудь перетерпит.

— Зрасть… Подполковника Коренева, пжалс-с.

— Кто это? — спросил Лис.

Ему показалось, что звонит какой-то пьяный.

— Так мне Коренева! — с непонятной интонацией повторили в трубке. — Подполковник Коренев… Есть такой?

— Я Коренев. Кто говорит?

— А-а! Так это, слухай, Филя! Не узнал, что ли? Из Воронежа это, замнач УР города майор Косых!

— О, какие люди! — радостно откликнулся Лис, хотя особой радости не испытывал. Да и не особой тоже. — Здорово, дружище!

Он не сразу вспомнил здоровенного косноязычного битюга, с которым полгода повышал квалификацию в институте усовершенствования под Москвой, да потом несколько раз пересекался по розыскным делам. Пару раз он приезжал в Воронеж, и Косых помогал ему изловить тиходонских злодеев, и тот как-то наведывался за «своим» жуликом, а потом, как водится: пиво-раки, шашлык и все остальное, — согласно законам донского гостеприимства. Только давно это было, как хоть зовут старого другана?

Компьютер был включен, и он быстро открыл файл Воронежского УВД. Все верно. На страничке «Управление уголовного розыска» значилось — майор Косых Александр Константинович, заместитель начальника. И рядом — фото полного краснощекого богатыря, внешность которого как-то не вязалась со звучащим в трубке голосом… Эк он разъелся, как стал начальником!

— Какими судьбами, Александр Константинович? Мы ведь уже годков десять не встречались!

— Гля, ты какой вострый, по отчеству помнишь! Это молодец, хвалю. Так чё там у вас? Соседи ваши, это, уже вовсю роют, а вы даже ухом не ведете, а? Да пусть идут к козе!

— Подожди, какие соседи, какая коза? Кто и где роет? Говори толком, в чем дело… Я-то при чем?

— Так я о чем толкую! — в трубке раздался дробный смешок. — Очень даже при чем! Ствол не мой, а твой! По твоему делу обнаружился, это… А вы даже не шевелитесь! А потом обижаться будете, что наши общие друзья все сливки слизали и все палки себе поставили!

— По какому делу, какой ствол? — спросил Лис. Он ничего не понимал. И вспомнил, что, общаясь с Косых, мало понимал с первого раза. Тот и говорил как-то косо…

— Да по Кресту вашему, по Калашникову! Массовое убийство, короче…

Теперь Лис все понял. И насторожился.

— Ну, так и что? Давай, рассказывай, не тяни!

— Да чё тут расскажешь, это… Всплыл тут у нас «АКМС» один… Гаишников из него, типа, постреляли… Прокачали по пулегильзотеке, а он в розыске по Тиходонску!

У Лиса болезненно сжалось сердце.

— Когда он у вас всплыл? Почему нам не сообщили? Мы же инициаторы розыска!

— Когда, когда… Спохватился… Недели три уже как!

Майор Косых вдруг запнулся на секунду. После паузы голос его будто протрезвел:

— Постой, постой! Инициаторы розыска не вы, а «соседи»![18] Они тоже ориентировку запустили, по линии «Т».[19] А у них право «первой ночи»! Они и копают вовсю… Даже из Тиходонска приезжал один. Сочный, что ли…

Сердце сжалось еще сильнее.

— Вот так, да? Значит, мы ничего не знаем, а они тем временем работают? — голос был хриплый, чужой.

— Выходит, так. Вроде вы вперегонки гоните, кто кого… Мы бы тоже ничего не узнали. Только мой парень взял… Хотя это не для телефона!

Лис провел ладонью по ежику отрастающих волос. Надо подстричься.

— Вот что, Александр, я к вам подъеду, — сказал он своим обычным голосом. — Поможешь разобраться на месте?

В трубке что-то булькнуло. Косых запыхтел в микрофон.

— Ну, тут расклад простой получается, это… — рассудительно проговорил он. — Если выбирать, кому помогать, то надо своим… Я так думаю…

И вдруг, будто спохватившись, дурашливым тоном добавил:

— Ты, эта, хоть раков привези, какими меня тогда угощал…

Рапорт на командировку Волин не подписал: денег нет, работы много, нечего начальнику УР самому мотаться по городам и весям, на крайний случай пусть пошлет опера… В конце концов нехотя наложил резолюцию: «Сутки за счет отпуска».

Лис выехал на машине в пять утра. «БМВ» обтекаемой каплей несся по шоссе, прорубая ксеноновыми фарами яркий тоннель в нежелающей уходить ночи. В конце концов, все-таки рассвело, и он топил под сто шестьдесят по пустынному шоссе между нескончаемыми рядами деревьев, частично облетевших, а кое-где шевелящих остатками листвы. Временами налетал резкий порывистый ветер, срывал желтые и багряные листья, бросал в лобовое стекло, и автоматические щетки тут же сбрасывали их в сторону, так что яркие цветные пятна кружились сзади, медленно опускаясь на асфальт.

На рубежных постах ГАИ стремительную машину не останавливали, и вряд ли потому, что знали о милицейской принадлежности владельца. Просто такие дорогие тонированные хищные авто, открыто нарушающие скоростной режим, не способны принести добавку к жалованью, — только неприятности!

В салоне было тепло, Лис сидел в пиджаке. В прохладе багажника, в картонной коробке спали раки, которых быстро, умело и совершенно бесплатно добыл ПепсиКолик. «Решать вопросы» практической жизни оперативники «поколения пепси» умели гораздо лучше, чем раскрывать преступления. Но это совершенно не мешало им в службе. Скорей помогало…

В десять тридцать он уже сидел в неожиданно уютном и теплом кабинете замначальника Воронежского УУР майора Косых. Закипевший электрочайник отключается с мелодичным звоном, в чашки с крылатым гербом МВД льется ароматная зеленоватая влага. У Лиса есть несколько таких чашек, да и у всех его коллег — тоже: их дарят на День милиции, на 23 февраля, на Новый год…

— Короче, эта, мой парень вербанул одного злодея ну, у которого автомат был… Вареник кликуха! — сходу продолжил телефонный разговор хозяин кабинета.

Он по-прежнему косноязычен и имеет манеры пьяного человека, но он не пьян. Кстати, он вообще не пьет, может, поэтому и компенсирует такой явный в милицейской среде недостаток (белая ворона, да и только!) столь специфической речью и манерами. Хотя, конечно, нет — просто так сошлось. Да и с жуликами легче в контакт входить — они все так коряво «ботают»…

— Он, эта, наркоша… Получил дозу и сдул про вашего Сочного. Чего-то темнил тот, про какого-то мента «набой» давал. Короче, мента посадить хочет, врубаешься? Мрак, короче! Вы там дорогу им перешли или как?

— Хороший чай, — сказал Лис.

— «Золотой дракон». Дорогой, зараза! У меня дедушка в НКВД служил. Тогда госбезопасность и милиция были единым ведомством, никакой тебе вражды, никаких подстав. А в едином кулаке и силы больше, не так, скажешь?

Лис гнал от себя мысли о политике, а тут еще кругом такие разговоры. Но он не повелся.

— Ты, кстати, не забудь у меня раков забрать. Коробка в багажнике.

Косых оживился.

— Да я прям сейчас пошлю бойца! Вареные?

— Сварить не успел. Живые.

Майор озабоченно почесал в затылке.

— Дело непростое… Привычки-то нет…

— А где он?

— Кто? Боец? Щас кликну…

— Да нет, фигурант ваш…

— А-а-а. На больничке.

— Мне с ним потолковать надо… Только чтобы толк был…

— Да сделаем! — беззаботно отозвался Косых. — Василь Борисыч, там начальник — отличный мужик! Мы с ним охотимся иногда. Кабан, олень. Наш человек, короче! Я ему звякну…

Косых все делал быстро и продуманно. За несколько минут он договорился с неведомым Василием Борисовичем, послал лейтенанта Леонтьева — коренастого малого с добродушным, в веснушках лицом, похожего на крепкий подосиновик с ярко-рыжей шляпкой, — перегрузить раков в свою машину, и выделил Лису для сопровождения капитана Овсеенко — шустрого, быстрого в движениях мужчину с аккуратно зачесанными на пробор жгуче-черными волосами. Чем-то он был похож на цыгана.

— Капитан там трохи знает ходы-выходы, — многозначительно заметил замнач УР. — Зять самого завхоза! И как Вареника разговорить, он знает…

И, повернувшись к оперу, спросил:

— Ты взял, что надо?

Тот кивнул.

— Только осторожно! Знаешь ведь, если залетишь — в Контору, или УСБ, сам за сбыт пойдешь!

— Да знаю…

«Больничка» — это не больница. Это тюрьма. Высокий глухой забор, колючая проволока поверху, вышки с охраной… Основной контингент — туберкулезники, есть сифилитики, СПИДоносцы, есть раненые и покалеченные. Есть и те, кто специально учинил членовредительство: всадил заточку в правый бок, в особую точку, за которой нет никаких важных органов, или наглотался костяшек домино, или заделал еще какую-нибудь «мастырку», чтобы попасть сюда, хоть на время. Потому что здесь у каждого имеется своя кровать — с пружинной сеткой, с нормальным, не сбившимся и продавленным матрацем, с чистым белым бельем, с более-менее человеческим питанием, а самое главное — без опостылевшей тесноты и удушливой духоты общей камеры, без злых сокамерников, превращающих и без того несладкую жизнь в ад, без изнуряющего режима — лежи себе целыми днями, отдыхай, жди: может, там все к лучшему повернется… Это тюрьма. Ад. Но не последний круг, а первый или второй. Потому и называют ее ласково: больничкой.

Мордатый сержант в небрежно наброшенном на форму белом халате, звеня ключами, повел их по перегороженным решетками коридорам. Он привычно щелкал замками, равнодушно здоровался с медперсоналом, который разительно отличался от контролерско-надзорного состава. Капитан Овсеенко тоже знал здесь всех и каждого, причем здоровался особо сердечно: жал руки, с некоторыми обнимался, а кое с кем даже расцеловывался.

— На четвертом этаже только особо опасных держат, оттуда сбежать труднее, — блеснул своими познаниями Овсеенко, пока они поднимались по лестнице. — Там и сигнализация, и телекамеры в коридорах, и свой пост охраны… Ваш вообще в одиночке…

Небольшая комната была довольно чистой. Решетка на окне, конечно, имелась, но глухой проволочной сетки и железного «намордника» не было, поэтому в палате было много света.

Уваров-Вареник полулежал в кровати — загипсованная нога на растяжке, левая рука прикована к спинке кровати. Вид он имел желто-серый и откровенно несчастный.

— Курево есть? — спросил он первым делом, не выясняя, кто и зачем.

Овсеенко вопросительно посмотрел на Лиса, протянул Варенику сигарету. Тот сразу сунул ее за ухо и попросил еще.

— Можешь курить, я тебе еще дам, — сказал Лис, приглядываясь к пациенту.

Вареник в свою очередь скользнул по его лицу ничего не выражающим взглядом. Не узнал. И голос незнакомый. Если и «колдун», то мелкая сошка, рядовой «пятерки»…

— Знаешь, кто я? — спросил Лис.

— А чего тут знать! — пропыхтел Вареник, жадно раскуривая сигарету. — Тоже небось гусь «конторский»! И чего вы за меня взялись? Я честный налетчик, не предатель и не шпион! Чего вы ко мне лезете? Чего из блатного террориста делаете?

— А кто из тебя террориста делает? — притворно удивился Лис.

— Майор этот ваш, Сочный! Наобещал с хренову гору! Уколы, лекарства, симпатичные сестрички в накрахмаленных халатах! А на деле — лежу тут и подыхаю, как рыба на песке! Никому не нужен! Даже курево не несут! Ни слова больше от меня не вытянете, так ему и передай!

Он закашлялся, застучал себя рукой по груди, извлекая глухой звук, как из барабана. В перерывах между приступами кашля арестованный продолжал возмущаться:

— Обещал «марфу» мне колоть, сука! Я бы ему так вколол сейчас!

Кашляя, Вареник судорожно перегибался надвое, в самом деле напоминая выброшенную на берег рыбу. У него мелко подрагивали руки и голова.

— Он что, наркотой торгует, этот Сочный? — удивился Лис.

— Ага, прямо! — Вареник шмыгнул носом, с сожалением посмотрел на догорающий окурок. — Ему квасом на рынке торговать! Говорит, поможешь посадить одного мента, переведем тебя в шикарную больничку, признаем наркозависимым, каждое утро дозу будешь иметь по закону! Деловой такой! Ну, вкололи мне там пару раз промедолу, и все! А как сюда перевели — амба! Здесь его на колу видали! Врач охренел просто, говорит: какая «марфа»? какой Сочнев? Знать не знаю!

Он бережно затушил окурок о железную ножку кровати, сунул в спичечную коробку и спрятал куда-то под матрац.

— Так что можешь ему сказать, пусть идет нах… Он тут хотел еще приезжать, только пусть сразу на хер едет, — проворчал Уваров, устраиваясь на кровати. — Пока ко мне не будут по-человечески, я тоже прогибаться не собираюсь!

— Твое дело, — сказал Лис. — Только я не из Конторы. Я из Тиходонского угрозыска, подполковник Коренев. Лис. Слышал, небось?

— Да мне пох! Что лис, что гусь, что свинья, — уверенно отозвался Вареник.

— Ты базар фильтруй, а то я могу тебе и в торец зарядить! — сказал Лис.

Вареник только презрительно скривился. Но тут вмешался капитан Овсеенко.

— Слушай, Быстрый, ты не забыл, что подписку дал? Ты теперь наш помощник, поэтому хамить отучайся!

Услышав свой агентурный псевдоним, Уваров напрягся и построжал лицом. Возможно, он уже жалел, что подписал бумагу, за которую свои же в любой момент порвут на куски.

— Помогать друг другу надо, — хмуро сказал он. — Пока вы только меня разводите… А мне кто поможет? Где «грев», где адвокаты?

— Сейчас все будет, — сказал Лис. — Все сразу, в одном флаконе. И этот флакон — я! Говори, что этот «гусь конторский» хотел?

— Да чего вы все хотите! У него свой интерес. Сказал, что я ему не нужен. Ему мента одного посадить надо. Типа оборотня в погонах, который руководил бандой. Ну, «колдунами», в смысле…

Лиса даже в пот бросило.

— Ты ему сознался, что тоже входил туда?

— И входил, и выходил… А чего мне делать было? Он нарисовал, что по одному воронежскому делу меня обстругают как чурку, там постовой чуть ли не при смерти, лет двадцать обеспечено, а то и пожизненка… Так что за «колдунов» мне ничего не добавят…

— Разводка это конторская, — усмехнулся Лис. — Гаишник уже выздоровел, из больницы выписался, скоро на службу выйдет — это раз!

Вареник весь превратился в слух.

— Кто в него стрелял: ты или твой убитый подельник, неизвестно, — это два!

На лице бандита отразился всплеск мыслительной деятельности.

— Ясное дело, что Валька стрелял!

— Молчи и слушай! — Лис поднял руку. — Участие твое в банде тоже вилами на воде писано: у тебя членского билета «колдунов» не изымали?

— Какого еще билета?!

— Вот видишь. Значит, доказать бандитизм будет трудно. Может, ты этот автомат купил где-то?

— Ясное дело, купил! — радостно подтвердил Вареник.

— Значит, что остается? Незаконное ношение оружия, вооруженное сопротивление сотрудникам, что там еще? Лет на пять-шесть, самое большее…

— Вот это да! — Уваров сиял. — Первый раз мент лучше адвоката поет!

— Это потому, что ты теперь наш друг! — веско сказал Лис и посмотрел на Овсеенко. Тот важно кивнул.

— А у конторского своя тема, по ней он тебя хотел за яйца подвесить, а ты согласился… — сказал Лис.

Вареник поскучнел.

— Ничего я не соглашался…

— Как не соглашался? Этот твой «Сочный», он ведь не уголовный бандитизм раскручивает! Обычный бандитизм — наше дело, милицейское!

Вареник посмотрел на него, как баран перед закланием. До него начало доходить кое-что.

— Он политическое дело раскручивает! Не про банду, а про террористическую группу! Да еще во главе с ментом-оборотнем! На государственное преступление он тебя подписал. А ты подписался!

Лис выдержал паузу.

— А это как раз на двадцать пять лет и потянет!

— Точно, — подтвердил капитан Овсеенко. — Влип ты, братуха, по самые помидоры!

Бандит выругался.

— Да и перед братвой ты себя кем выставишь? — продолжил Лис. — Мент вертел «колдунами» как хотел, и ты под ним ходил, команды выполнял, как собачка прикормленная! Ни в одной «хате» не оправдаешься, сразу под шконку загонят! Ты это понимаешь, Вареник?

Тот убито молчал. Потом ощерился и зло вскинулся.

— Хер ему! Я от тех показаний откажусь! Он меня на пушку взял, запугал! Да я только после операции был, от наркоза не отошел! Вот тебе сейчас все, как есть, расскажу!

— Вот и отлично! — сказал Лис, доставая из папки бланки и ручку. — Раз все вспомнил, запишем твои показания, и будешь дальше отдыхать. Причем с комфортом, я слов на ветер не бросаю!

Когда Вареник подписал протокол, Лис улыбнулся.

— Сегодня, считай, ты с пожизненного срока соскользнул! А теперь еще бонус получишь!

Он посмотрел на Овсеенко. Тот достал из внутреннего кармана пиджака одноразовый шприц и кивнул на дверь. Лис вышел в коридор и подежурил минут пять. Потом зашел обратно.

Вареник в ожидании «прихода» лежал на подушке, отрешенно уставившись в потолок. Лицо его чуть порозовело, и вообще сейчас он выглядел вполне довольным жизнью.

— Хорошо. Вот так хорошо. Ладно, начальники… Вижу, вы порожняки не гоняете… Сигаретку еще дайте, а?

Овсеенко положил на тумбочку початую пачку «Явы». Вареник взял сигарету, прикурил, глубоко втянув небритые щеки. Сделав несколько затяжек, он блаженно прикрыл глаза.

— Почувствовал нашу помощь? — спросил Лис. — Вот то-то! А тому хмырю, Сочневу, скажешь все то, что мне сказал! Бывай здоров!

Обойдясь без трогательного прощания — объятий и рукопожатий, Лис вышел из палаты. По дороге завернул в кабинет к Василию Борисовичу. Представился, поблагодарил за содействие, пожал холодную, как у прозектора, руку. Начальник был полным, с двойным подбородком, в круглых очках, похожих на пенсне. Он имел совершенно гражданский вид и чем-то напоминал Берию. Впрочем, последняя ассоциация, возможно, была вызвана недавним упоминанием НКВД.

— Хочу оказать вам ответную услугу, Василий Борисович, — сказал Лис. — ФСБ сейчас проводит крупномасштабную операцию по выявлению всяких нарушений в нашей системе. К вам может заявиться майор Сочнев из Тиходонска, он работал с Уваровым и наобещал ему незаконные уколы наркотиками…

— Да, Уваров требовал морфина, — настороженно вытаращил Василий Борисович водянистые глаза за сильными стеклами. — Ссылался на какого-то Сочного.

— Вот-вот! Вы с ним поосторожней, Василий Борисович! У него непонятно — то ли просьба, то ли провокация… Будьте начеку!

— Что ж, и вам спасибо, — ответил начальник, сверкнув на Лиса стеклами очков. Трудно было сказать, насколько серьезно он отнесся к этой информации, но семена сомнений почти всегда дают хорошие всходы, и Лис знал это лучше других.

На улице Овсеенко выбросил использованный шприц в первую же урну, инстинктивно осмотрелся и перевел дух.

— Когда-то наркоту официально выдавали для оперативных целей, — сказал он и снова осмотрелся. — Потом опера сами добывали, а начальство и прокуратура закрывали глаза. А теперь если попадешься — самого закроют! А как работать? Как наркош колоть? Как вербовать?

— Не знаю, — сказал Лис. Он не хотел втягиваться в бесполезные разговоры, от которых только портилось настроение. — Только ты его еще раза два-три поддержи.

Капитан вздохнул.

— Постараюсь поддержать… Достать ведь надо ширево… Ну, да это наше дело!

— И завтра адвоката подгони, пусть научит, как с этим хмырем держаться да что говорить. А в дальнейшем пусть ему хорошее обезболивающее колют… Может, за время срока он отвыкнет и с иглы соскочит… Спасибо еще нам скажет!

— Да уж! — мрачно усмехнулся Овсеенко. — Жди…

Лис тоже улыбнулся. Благодарности от Вареника они вряд ли когда-нибудь дождутся.

Ответное гостеприимство майор Косых продемонстрировал в кафешке рядом с Управлением. В отдельном кабинете накрыли стол: суп, отбивные с пюре, овощи, соленья, водка… Рабочий день подходил к концу, поэтому Косых разрешил подчиненным выпить. Лебедев, Овсеенко и бойкий паренек по имени Витя накатили и за себя, и за непьющего начальника, и за гостя, которому еще предстояла обратная дорога.

В конце внесли раки и пиво. Местные одобрительно загудели. Но раки не пахли укропом, к тому же были недосолены.

— Кто варил? — поинтересовался Лис.

— Повар! Под моим руководством, — гордо сообщил Витя.

— А сколько соли клали?

— Столовую ложку на десяток раков, — еще более гордо сказал опер.

— Да, у тебя вкусней были, — кивнул Косых.

— Сухой укроп класть надо, побольше, — сказал Лис. — А соли — столовая ложка «с горкой» только на литр воды!

— Ты, прямо, академик, — уважительно сказал Косых. — Может, останешься? Переночуешь, а по светлому поедешь…

Лис покачал головой.

— Не выйдет. Ты лучше вот что сделай. Когда этот Сочнев приедет…

Протолклись у магазина до семи вечера, но все без толку. Народ на мели, все как один. Даже Полухин, у которого сегодня зарплата, ходил сухой и чуть не плакал: тесть с каким-то барыгой заявились в гараж, все до копейки у него вытрясли и в морду еще дали. Ладно. Делать нечего, пошли в вино-водочный, к Аньке. Сперва пробовали разжалобить. Анька заорала, что дважды уже давала им портвейну в долг. Агафон такого не припоминал. И Гиря не припоминал тоже, хотя он всегда все помнит. У него отсутствует рефлекс «отключки», и рвотный рефлекс тоже. Такая особенность организма. И когда разжалобить не получилось, Гиря стал ей грозить, это у него тоже такая особенность.

Пришлось бежать, поскольку Анька вызвала наряд. Гиря об этом не подумал, он никогда не думает вперед — и это его особенность тоже.

Добежали до остановки, там стоял какой-то подросток с плеером, у него с собой было всего десять рублей. Пришлось отобрать и плеер. Пошли во дворы, еще раз сосчитали деньги — хватало только на пиво. Можно было продать плеер, но они не знали кому, потому что все на мели, а подкатывать на улице к незнакомым — стремно. Двинулись потихоньку на район. Там дешевые ларьки, в них можно купить какое-нибудь палево. По дороге ошманали каких-то пацанов и бухого мужика — все пустые.

— Совсем бедно люди жить стали, — сказал Агафон. — Раньше уже бы накосили на бутылку…

— Ага, на ресторан! — возразил Гиря. — Забыл, как чуть на зону не загремели?

Чтобы сократить дорогу, они пошли через Лысую гору. Там раньше был барачный поселок, нищета и цыгане, теперь голь перекатную отселили на северную окраину, а здесь построили коттеджи по миллиону долларов. И зовется теперь это место «Шамбала».

— Вот здесь косить надо! — сказал Агафон, но Гиря только носом шмыгнул.

— Тут тебя самого закосят, — прозорливо сказал он. — Интересно, что такое «Шамбала»?

— Рыба такая плоская. Вкусная, зараза!

— А ты ел? — подколол Гиря.

— Контрабас ел и мне рассказывал, — вышел из положения младший брат.

— Контрабас, Контрабас! Никакая это не рыба, а китайская драка с приемами хитрыми. Кто научится, того звали «амбал»!

— Гля!

Они остановились у ограды шикарного особняка. Прутья желтые, словно золотые, с завитушками, за ними на круглой, мощенной плиткой площадке — украшенная разноцветными лампочками и золотыми шарами елка. Дом тоже весь в огнях праздничной иллюминации, а вдоль дорожек горят маленькие фонарики.

— Вот сука! — сказал Гиря. — До Нового года еще жить и жить!

— Ага! — сказал Агафон.

В данном вопросе у них расхождений не было.

— У людей ни копья нету, а он, гад, елку включил! — поражался Гиря душевной черствости хозяина особняка. — Тут дома слабые лампочки жжешь, счетчик заземляешь, каждую копейку бережешь, и ни хрена!.. На самое необходимое — на бутылку, б…дь, не хватает! А он выкобенивается — улицу освещает!

У Гири даже горло перехватило от возмущения.

— Нет, ну ты понял, Агафон?!

Агафон понимал. Он отлично все понимал.

— Так это одного богача хата. Как его… Еврейская фамилия, типа Мудозвона. Я в «Элите Тиходонска» фотки видел: картины на стенах, скульптуры и всякая х…ня. И горшок под кроватью за пятьдесят тыщ долларов. Коллекционер фуев!

Агафон разразился длинной тирадой, которая была, по сути, выдержана в марксистской идеологии, но по форме подкачала: если бы эту речь показывали по телевизору в предвыборной программе коммунистов, то вместо слов зрители бы услышали только сплошные бип-бип-бип…

— У него денег, Гирь, как у тебя перхоти. Мы вот с тобой ломаем голову, как с полбутылки крепляги кайф словить, а он перед сном виски глушит. И не какое-нибудь там первое попавшееся, у него целая кладовка бутылками забита. Как на оптовом складе. Ходит, выбирает, рожу кривит…

— Сука, я ж говорю.

Гиря отошел на пару шагов, окинул оценивающим взглядом витую, в загогулинах, будто и впрямь позолоченную ограду. Потом показал пальцем куда-то вбок.

— Вон, видеокамера за деревом. Видишь?

Агафон посмотрел.

— Ну.

— Гну. Если перелезть вон там, — он показал в противоположную сторону, — никто ничего не увидит. Здесь больше камер нет. Одна камера на всю эту стену, понял? А по этим завитушкам и лезть не надо, здесь все как будто специально заточено, чтобы было куда ногу ставить…

Агафон почесал в затылке.

— А на хера это нам, Гирыч? На хера нам эта елка?

— Какая елка? — огрызнулся Гиря. — Сам сказал, у него денег, как перхоти… И виски целый шкаф. При чем тут елка? Вон, смотри, у него даже решеток на окнах нет!

В глубине двора, там, куда вела освещенная фонариками дорожка, стоял белый дом с колоннами, чем-то похожий на исполинскую сахарную голову. Он до того не походил, до того контрастировал с серыми пятиэтажками, в которых жили Гиря и Агафон, что казался сказочным видением. Даже свет в окнах имел нежный розовый оттенок, которого были лишены по-будничному желтые окна «хрущевок». И, как совершенно правильно заметил Гиря, ни одной решетки там не было.

— Так у него ж охрана, наверное! — догадался Агафон. — На фига ему решетки?

— Нет там никакой охраны, — зло процедил Гиря. — Ну, или какой-нибудь дед с двустволкой сидит. Была бы нормальная охрана, они бы первым делом камеры как надо повесили и колючей проволокой тут все забрали! И сейчас нас бы погнали нах…

— А может, у него собака там? Дог какой-нибудь? — предположил Агафон. — Может, целая свора бегает?

— Тогда мы бы хоть одного увидели, наверное… И вообще, чего ты мне вопросы задаешь? — накинулся Гиря на брательника. — Ты читал журнал про этого хрена, а не я! Ты и должен знать, чего у него есть, а чего нет!

— Так я и говорю! — оправдывался Агафон. — Собаки, доги там! И охранник… Наверное.

Он зло рванул кореша за рукав.

— Я ж не затем читал, чтобы лезть к нему, придурок! Я про горшок читал за пятьдесят тыщ и все такое!

— Горшок, бл-лин! Ну, ты и… — Гиря покачал головой, однако не стал дальше уточнять. — Ладно. Давай проверим, раз такое дело. Ты здесь постоишь на стреме, а я по-быстрому кинусь за ограду…

— Совсем еб…ся, Гирыч! — ужаснулся Агафон.

— Хорошо. Тогда ты лезь, — быстро согласился Гиря.

— А чего я полезу? А если там и в самом деле… Пристрелят ведь. Или разорвут. Не-е. По мне, так лучше без денег, чем с простреленной башкой.

— Чего ж ты тогда базаришь: «здесь косить, здесь косить»! — скривившись, передразнил Гиря.

— Я вообще говорю! Чтобы такой домину брать, надо подготовиться! Пушку достать, машину подогнать, кого-нибудь на стреме поставить!

— А где ж ты все это возьмешь? — буркнул Гиря. — И пушку, и машину, и «кого-нибудь»? Ты хоть стрелять умеешь? Или машину водить?

Вместо ответа Агафон с маху заехал ему в ухо. Гиря ответил. Несколько минут они с остервенением молотили друг друга, потом внезапно успокоились.

— Ты чего это?

— А ты чего?

— Так ты ж первый начал!

— А х… его знает…

Оба рассмеялись.

— Ладно, покосили, накосили, айда домой. Может, там чего-нибудь перепадет…

Агафон и Гиря выросли в неблагополучном дворе — между двумя обшарпанными пятиэтажками из красного кирпича — бывшими общежитиями речного порта, которым было не меньше полувека, причем последние лет двадцать они обходились без ремонта. Недавно с запада и востока поставили высотные «свечки», которые превратили двор в темный колодец, навсегда лишенный солнечного света, без которого немыслимо нормальное развитие человеческого организма и гармоничный психологический статус личности. Ученые считают, что недостаток инсоляции вызывает депрессию, но обитатели пятиэтажек вряд ли могли подтвердить или опровергнуть эту теорию, ибо постоянно, по различным причинам, находились в депрессии и считали ее нормальным состоянием. Может быть, поэтому они едва сводили концы с концами, постоянно пьянствовали, скандалили, дрались, резались, отправлялись в тюрьму и кончали самоубийством. Жители высоток наоборот: любовались живописными видами на Дон и левобережье, загорали на балконах, а потому катались на иномарках, ездили в Турцию и Эмираты — одним словом, преуспевали, что упомянутую теорию подтверждало.

После «Шамбалы» родные дома с выкрошившимися фасадами и выбитыми окнами подъездов показались им страшными и унылыми, но они знали, что через некоторое время все станет на свои места: дома как дома — они все же не буржуи, а самые настоящие пролетарии. Только они вошли во двор, как услышали голос, голос сильно выпивший и охрипший:

— Гирь! Агафон! Где вы ходите, обалдуи?! Контрабас ваш приехал, вы чё! Да при деньгах, да с пойлом!

У противоположного подъезда покачивался Полухин, которого они буквально час назад видели трезвым и печальным. Сейчас он радостно гоготал и не вязал лыка, а в руке держал авоську, из которой торчал французский багет с отгрызенной горбушкой.

— Это я закусь волоку! — проорал он и махнул им рукой. — Старуха ваша сказала, что без закуси на порог не пустит! А чача у Контрабаса — градусов семьдесят, считай, чистый спирт! Дуйте домой, живо, а то все выпьют!

Гиря и Агафон переглянулись. Вовка Контрабас, их старший брательник, был одним из немногих на районе, кого паленая водка и анаша не скрутили в бараний рог и не отправили в тюрягу. Собственно, от района он давно откололся. Отслужив срочную в ВДВ, Вовка устроился на контрактную службу, за что и получил прозвище Контрабас, и вот уже пять лет мотается по горячим точкам, зашибает бабки, изредка наведываясь в отпуск к родне, чтобы покрасоваться новенькими нашивками и выправкой, поучить Агафона с Гирькой премудростям жизни, — короче, показать, какой он орел и молодец. При этом деньгами сорить Вовка не любил, был скуповат. Подарки не дарил, в бары-рестораны не звал, но гулянку устраивал всегда: привозил баклажку-другую чачи или спирта, а иногда и канистру кислого вина. Ну, а Гирька с Агафоном руководствовались в жизни простым правилом: халява кислой не бывает, тем более в эпоху финансового кризиса. Где попойка, как говорится, там и праздник… Так что дважды звать их не пришлось. Забыв про особняк Мудозвона и бессовестно сияющую разноцветными огнями елку, братья рысью поднялись на третий этаж и радостно вломились в латаную-перелатаную дверь с выцветшим номером «23». Дверь, как всегда в торжественных случаях, была открыта.

…А в тесной «двушке» уже вовсю пахло достатком и праздником — подгоревшим салом и яичницей-болтухой, из старенькой магнитолы баритонил Шуфутинский, шлепали суетливо по полу тапки старенькой Нины Семеновны, доносился из кухни солидный Вовкин говор, звенело стекло, плыл дым, и стоял тот бестолковый и радостный шум, который невозможно разъять на составляющие его звуки и который всегда сопровождал начало серьезной пьянки.

— Ну что, доходяги, еще живы? Еще не загнулись от паленой водки? — снисходительно поприветствовал их Контрабас. Вовка был прапорщиком, но называл себя офицером и говорил всем, что вот-вот поступит в военное училище и обязательно станет майором.

Он сидел на табурете в полосатой десантной майке, открывавшей могучие плечи и руки. Из-под его подмышки выглядывало раскрасневшееся от чачи, улыбающееся девичье лицо с родинкой у краешка губ — то ли Вовка привез ее с собой, то ли зацепил какую-то из местных.

— А нас паленая водка не берет! Потому что мы ее тоже не берем! — солидно произнес Гиря, пожимая руку старшого и торопливо усаживаясь за стол.

— С коньяка на водку перебиваемся, здоровье бережем! — поддакнул Агафон.

— Мать, ну где ты там? — нетерпеливо крикнул он в коридор, где шептались о чем-то Нина Семеновна с Полухиным.

— Мы с Гирькой голодные, как не знаю кто! В грудях все пригорело!

— Подождете, дармоеды! — каркнула старуха. — Работать надо, самим зарабатывать!

Тренькнул дверной звонок, послышались голоса. Известие о приезде Контрабаса разнеслось по району, подтягивались его бывшие дружки и с ними всякий случайный сброд. Нина Семеновна криками и матом спроваживала самых назойливых. Полухин опять побежал за закусью, сегодня он за гонца. Не дожидаясь очередного наплыва халявщиков, Агафон с Гирей быстро маханули по стакану — за встречу. Потом Гиря объявил, что «между первой и второй перерывчик небольшой». Выпили по второй. Пришла Нина Семеновна, принесла винегретику. Тут настал черед и третьей. Старуха, не моргнув глазом, тоже выпила с сыновьями стакан крепчайшей чачи, томно отставив в сторону корявый коричневый мизинец.

— Жениться вам надо, доходяги, вот в чем проблема! — важно вещал Контрабас, тиская повизгивающую девку. — Вот женитесь, детей народите, сразу в порядок образумитесь! Некогда будет водку жрать! Мать, скажь?

— Где ж тая водка-то… — вздохнула Нина Семеновна. — Работать не хотят, все из дома тянут…

— А сам чего не женился-то? — возразил Агафон.

— Вот выучусь, получу майора — тогда и женюсь! Правда, Светка? — Контрабас склонил лицо к девке, как будто она его о чем-то просила. — А покамест нельзя, слишком опасная у меня работа! Даром боевые не плотют!

И начал он рассказывать про свои подвиги, пургу мести. Про свирепых горцев, про засады на вершинах, про скоротечные бои в «зеленке», да про то, как вдвоем с корешем заперли в ущелье целую банду ваххабитов, и как пьяный в одиночку построил целый аул, и как выходил один на один с иракским наемником и кулаком пробил ему темя…

— Вот так где-то! — продемонстрировал Контрабас, прикладывая свой огромный кулак к девичьей макушке. — И — хрясь! И две такие тонкие струйки, со спичку — вз-з-з! — прямо в рожу!

Нина Семеновна спокойно резала чеснок в салат и попивала из стакана. К опасностям, которым подвергался ее сын на службе, она относилась то ли безразлично, то ли фаталистически. А вот Гиря, уже хорошо поддатый, не поверил, рассмеялся:

— Да ладно тебе! Пацана чеченского какого-нибудь завалил по пьяни и хвалится!

— Не веришь, сука?! — взъерепенился Вовка Контрабас, даже привстал с места. — А вот это видел?!

Он отщелкнул клипсу на боковом кармане камуфляжных брюк и достал оттуда тяжелый пистолет вороненой стали.

— Видел?!

Гирька отпрянул в сторону от глядящего на него дула, чуть не свалился с табуретки. Но, похоже, Контрабас пока что стрелять не собирался.

— Ты гля, сюда смотри! — тыкал он младшему брату пистолет в рожу. — Маркировку видишь? Это не Китай. Это иракская модификация нашего «ТТ», их там до сих пор штампуют для армии!

Гиря глянул на Контрабаса, глянул на пистолет. Взял осторожно в руки, посмотрел, будто хорошо знал китайский и иракский языки или по крайней мере оружейные клейма. Даже протрезвел немного. Стальная машинка для убийства приятно оттягивала руку, от нее исходил запах машинного масла и пороха, а через прицел, похожий на ласточкин хвост, даже здоровенный Контрабас выглядел не грознее Агафона или того же Полухина…

— Зачем целишься, салабон?! Отдай! — Вовка отобрал пистолет, спрятал обратно в карман. — Так что понял, доходяга? Пистолет иракский, значит, и наемник тоже был иракский! А еще раз будешь зубы скалить, я тебе тоже два фонтана пущу, только из носа!

— Не, не, никаких вопросов! — поспешно объявил Гиря и даже руки на груди сложил в знак полного уважения. А сам при этом многозначительно посмотрел на Агафона.

И тот сразу все понял. Он всегда отлично понимал такие взгляды.

— Давай за настоящих мужиков, за русских офицеров! — объявил Агафон тост и наполнил Вовкин стакан до краев. — Ты, Вовка, все-таки молоток! Это ж надо, с одного удара положил его, гада!

— Ну, не так чтобы прямо с одного… — заскромничал было Контрабас. Однако тут же взял себя в руки. — Хотя где-то примерно так оно и было!

И, довольно крякнув, опрокинул в себя стакан.

…Через час с небольшим, когда Нина Семеновна, ворча и вздыхая, отправилась спать, Гиря ткнул в бок осоловевшего Агафона.

— Ну? — тот дернул тяжелой головой.

Гиря показал на Контрабаса. Старший брательник громко храпел, уткнувшись лбом в стол. Деваха его куда-то исчезла вместе с Полухиным, прихватив с собой баклажку с остатками чачи. Агафон почесал лоб, встал и прикрыл дверь в коридор.

— Смотри за ним, — шепотом сказал Гиря. — Если проснется, хряснешь вот этим по башке.

Он показал на здоровенную салатницу с остатками лука, масла и плавающими в нем островками сигаретного пепла.

— Иначе он нам обоим бошки отшибет!

Но к крайним мерам прибегать не пришлось. Гиря наклонился, расстегнул боковой карман на Вовкиной брючине и быстро достал пистолет. Контрабас продолжал храпеть в стол.

— Пошли, быстро!

Только выбежав из подъезда и выскочив на улицу, они перешли сперва на быстрый шаг, потом на обычный. Оба все время оглядывались.

— Да нет, он только утром прочухается, — тяжело дыша, сказал Агафон. — Нам надо пару дней перекантоваться, а потом он уедет… Ты молодец, быстро сообразил!

— А то! — довольно ухмыльнулся Гиря. — Пойдем в тепляк, где мы ночевали, когда мамка из дома выгнала… Только надо еще бухла взять. И закусь.

— На какие шиши?

— А вот на какие! — Гиря распахнул куртку и показал черную рифленую рукоятку. — Заодно потренируемся. А завтра пойдем этого Мудозвона нахлобучим!

— Надо только хари спрятать…

У Гири была лыжная шапочка с прорезями для глаз — в ней он пару раз срывал шапки и дергал сумочки. Сейчас надел, раскатал и гордо выпятил грудь — вылитый гангстер! Агафон обвязал грязным платком нижнюю часть лица, как в кинухах про Дикий Запад. Так они и закатились в ночной ларек, Гиря стал размахивать пистолетом и истерически заорал:

— Деньги давай! Водку давай и жратву!

В это время пистолет выстрелил, Агафон чуть не обмочился. Зато молодая продавщица, побледнев, мигом выгребла мятую пачку десяток и полтинников, сунула в пакет три бутылки водки, батон вареной колбасы и кусок сыра. Гиря забрал добычу, они вышли на темную улицу, сняли платки и через «проходняки» вышли к трамвайной линии. Дождавшись вагона, молча проехали четыре остановки, зашли в парк Революции, в глубине нашли колодец теплоцентрали, сдвинули крышку и спустились в раскаленное бетонное нутро.

— Ну, понял, как надо работать? — спросил Гиря, считая деньги. — Ого, почти шестьсот рябчиков! На три дня хватит…

Он уже вошел в роль главаря, и спорить с ним было трудно: у кого оружие — тот и главный!

— Только смелей надо, а то стоял, как баран!

— Ты не обзывайся! — огрызнулся Агафон.

— Я не обзываюсь, я разбор делаю! Нам еще на Мудозвона идти!

— А зачем ты стрелял? Она бы и так все отдала!

Гиря замялся.

— Так… Случайно получилось…

— Смотри, чтобы у Мудозвона так не получилось. Нам трупак не нужен!

— Если такой умный, то я тебе пушку отдам…

— Да ладно. Там мы не такие бабки срубим. И классного бухла попробуем. А если что-то не так, вначале в воздух…

Братья принялись живо обсуждать предстоящее дело, рисуя самые радужные картины для себя и самые мрачные — для имущества и здоровья известного в городе коллекционера господина Нобельзона, которого они для простоты называли Мудозвоном.

В три ночи в «Мелехове» самое движение. Народ уже расслабился, выпил, занюхал «кокса», наглотался амфетамина или экстази, поплясал, выплескивая накопившуюся от наркоты дурную энергию, посмотрел стриптиз, разбился на пары и пошел на стоянку, чтобы перепихнуться по-быстрому в машине да вернуться за продолжением удовольствий.

Леший смотрел на все это неодобрительно. Раньше морфий кололи с большого горя — кто-то после тяжелой операции пристрастился, у кого-то несчастье в семье, кого-то спецом на иглу посадили… Наркотов всегда презирали, не доверяли им, а если кто-то из своих в петлю попадал, то гнали его взашей от себя, а если нельзя прогнать, если слишком крепко он с ребятами повязан, то принимали и крайние меры: веревку на шею да в Дон… А теперь вполне благополучные, радостные, хорошо одетые парни и девушки садят «дурь» просто для развлечения, вроде как стакан коньяка или шампанского шарахнуть… До того, как в клуб попасть, он и не знал, что образовалась такая мода. Странно как-то, непривычно… Хотя не его это собачье дело… Не он же, старый вор, должен за порядком в ночных заведениях следить! Вон сколько всякого начальства за это зарплату и другие бонусы получает…

Леший как раз обходил территорию — в камуфляжной куртке с надписью «Охрана» на спине, с ментовской резиновой палкой, болтающейся на запястье. Раньше за такое западло его бы быстро на «правилку» поставили и спросили, как с гада, но это давно было, теперь «закон» ослаб, да и следить за ним особо некому, свобода — кто как хочет, так и дрочит… Тем более, он не настоящий охранник — лицензии у него нет и дубинка ему не положена: Петр Клищук сторож — закрыл шлагбаум, открыл, и все дела…

Сейчас на территории спокойно, не то что летом — Филимон рассказывал, тогда на лежаках у бассейна такое творится, просто ужас… И разбираться сюда выходят, и блевать, а кто на игле, тот и ширяется. И все надо под контролем держать, чтобы вовремя вмешаться, если что… Филимон — начальник службы безопасности, это он сторожа Клищука использует как охранника, хотя у того зарплата вдвое выше… Но Леший не возражает: такая работа ему нравится, особо тем, что отвлекает от тягостных мыслей и утомляет: когда утром ложится спать, то спит как убитый, и не снятся ему те, кого он сдал за свою длинную двойную жизнь…

На автостоянке людно: одна пара забирается на заднее сиденье огромного «гелендвагена», другая уже вылазит наружу из элегантной «камри», какая-то девушка, приоткрыв дверцу «мицубиси», смачно сплевывает. Несколько теней на повышенных тонах «трут терки» между машинами.

— Эй, Клоп! Ты, что ли? — услышал он голос из серебристого «мерина» и нагнулся к съехавшему стеклу.

— Кто тут базарит?

— Я это, — в салоне вспыхнула спичка, и дрожащее пламя выхватило лицо, напоминающее плавающий в темноте воздушный шарик. Пухлые красные щеки, блестящие белки выпуклых глаз, обнаженные улыбкой крупные белые зубы.

— Помидор?

— Ну.

Помидор был блатным и жил по понятиям, правда, он на добрый десяток лет моложе, но как-то они просидели полгода в сорок второй камере Тиходонского СИЗО,[20] среди голимого бакланья, и волей-неволей как бы скентовались. Раньше Помидор входил в бригаду Карпета, и у Лешего словно молния в мозгу проскочила.

— Здорово, брателла! Шоферишь, по ходу? — усмехнулся Леший. — Лучше в таксисты запишись, там чаевые дают!

— Шефа привез. Сейчас он телку снимет, отвезу на хату. Жрать-то надо. А ты, я вижу, охраняешь? Ты б еще на вышку в зоне стал!

— Ладно, проехали, — примирительным тоном сказал Леший. — Кого привез? Карпета?

— Да нет, какого Карпета… Я уже с ним не работаю. Да и многие ребята от него ушли. Симкова вожу. Вроде телохранителя. Я всю братву знаю, ему это в кайф.

Леший наморщил лоб.

— Симков… Тот самый барыга?

— Сам ты барыга. У него три рынка и торговый центр. Зашибает небось побольше Карпета!

— Слушай, а куда Омар пропал? — спросил Леший. — Он мне десять штук должен. Нигде найти не могу…

Улыбка исчезла.

— А я тебе что, справочная? Отвали, Клоп!

Помидор отодвинулся в глубину салона и явно собирался закончить разговор. Но не тут-то было!

— Ты чего? Заодно с ним, что ли? — попер вперед Леший. — Говорю же: он мне бабло должен! Если за него подписываешься, то ты и отдавай!

Тонированное стекло медленно ползло вверх.

— В «Загон» сходи. Там у него родственник живет — Ворона. С ним и разбирайся…

Стекло закрылось.

Тем временем «терка» посередине площадки обострялась: там уже толкали друг друга и громко ругались матом. Вот-вот вспыхнет драка. Самое время охраннику броситься вперед, размахивая своей дубинкой… Но у сторожа задача другая.

— Ну вас на хрен, пусть Филимон разбирается! — пробормотал себе под нос сторож Клищук и направился к своему месту — в будку у шлагбаума.

Хотя спать Леший лег в шесть утра, но к полудню уже проснулся. В обшарпанной квартире было жарко: зима еще не началась, а топили, как всегда — на полную катушку. Почему такая дурость? А хрен его знает! Потрогал огненную батарею, отдернул руку — ну, дураки, и все тут! Подошел к окну, выглянул: может, там мороз и сугробы по колено? Нет, наоборот, капает дождик, как осенью. Ну и хрен с ним, ему без разницы: зима, осень, лето…

Провел ладонью по физиономии, заскрипела отросшая щетина, но бриться сегодня и незачем: праздник, что ли? В холодильнике нашлись яйца, масло, кусок «Докторской», и он зашкварил глазунью с колбасой. Хорошо в своей хате! Жаль только, что хата не его, а Сени Клеща, тот мотает трехлетний срок, скоро вернется, и снова надо искать, где жить… Все-таки в мосте (или в мосту?) было лучше всего: сам себе хозяин, соседей нет, никому кланяться не надо, ни от кого не зависишь…

Чай ставить не стал, выпил воды из-под крана. Вечером можно чифирка сварить, хотя после него сердечко как заячий хвост колотится. Открыл ящик стола, порылся: финарь, отвертка, стамеска… Подумал, подумал, — и закрыл ящик. Обойдется. Не на войну ведь собирается.

Сноровисто оделся: почти новые брюки и рубашка, давняя, но удобная кепка, потертое пальто, ношеные, но крепкие еще туфли. На улице было противно: холодно, сыро, мерзко… Он поднял воротник, втянул голову в плечи, как черепаха, и вприпрыжку поскакал на Крепостной, к трамвайной остановке. В гулком дребезжащем вагоне было почти пусто: человек двенадцать, не больше, в основном старичье. Машинально он проверил несколько карманов: у согнутой старушки в выношенном до предела плаще и потерявшем цвет платке в кошельке неожиданно оказалось три сотни и пятихатка. Леший деньги вынул, а кошелек вернул в карман. Хорошо стали жить пенсионеры! Не зря везде базарят, что пенсии повышают. Может, и ему похлопотать? Он спрашивал у Лиса — мол, не поможешь? А тот чего-то невнятное пробурчал: вроде и не пообещал, и не отказал. Если бы пообещал, то и сделал бы. Бы. Если бы да кабы, во рту выросли грибы… Зачем ему связываться с чужой пенсией? Сейчас такое время наступило — каждый сам за себя… А он вот едет, старается для мента… Правда, работенка не трудная, а пару-тройку тыщонок Лис подкинет…

— Первый Парниковый, — объявила вагоновожатая.

Леший с облегчением выскочил и быстро пошел прочь, не оглядываясь. Бабка спецом куда-то денежки везла, то-то кричать будет, убиваться… Ну, что тут поделаешь, на то и щука, чтобы карась не дремал…

«Загон» не отгорожен от нормального мира ни рядами колючей проволоки, ни минными полями, ни даже вскопанной и разрыхленной землей контрольно-следовой полосы. Здесь не лают злые сторожевые собаки, не взлетают ночью ослепительно яркие осветительные ракеты, не раздаются грозные окрики часовых и предупредительные выстрелы. Нет, доступ в мир дурмана совершенно свободный. Обычная окраинная улица: вросшие в землю домишки, поваленные штакетники… Только хаотично бродят по улице бесплотные тени, на людей не похожие, нелюди с погасшими глазами, они прилипают к хлипким заборам, за которыми возятся по хозяйству тетки в допотопных платках и больших галошах, небритые мужики в фуфайках, зимних шапках с торчащими в стороны ушами и резиновых сапогах. Это еще периферия наркотического царства, здесь живет обычный бедный люд, живым щитом окружающий замки баронов. Вассалы большого наркобизнеса приспосабливаются к местным условиям существования: вместо помидоров и огурцов они выращивают на задних дворах или в примитивных полиэтиленовых оранжереях густую коноплю, которую здесь продавать проще, чем везти на рынок овощи или фрукты. Вон сколько покупателей, сами приходят, причем в любое время суток. Да и конопля, в отличие от огородных культур, не требует особого ухода и заботы… Леший прикупил бы себе анаши, тем более что здесь все дешевле, но не захотел отвлекаться от основной цели и пошел к центру «Загона».

Под ногами сплошная грязь, не только потому, что дожди, а потому, что тут принято выплескивать за ворота помои, и зловонный ручей нечистот всегда течет по улице, даже в засушливый палящий август.

— Надо было резиновые сапоги надеть, — бурчит Леший себе под нос, обходя очередную лужу.

Посередине трущоб показались замки: вот огромный и безыскусный дом Цыги-старшего — огромный трехэтажный куб из красного кирпича под белой оцинкованной крышей с резными отливами и такой же трубой, рядом особнячок поменьше — обиталище Цыги-младшего, чуть в стороне — домище Самвела, за ним палаты Васьки Крашеной…

Он давно здесь не был и чувствовал, что в «Загоне» многое изменилось, но не мог понять — что именно. «Торчков» и перекупщиков меньше не стало, все так же трутся у известных всем домишек «пудели», — вроде все как раньше. Ан нет, не так… Не видно Светки-Квашни, нет Ваньки Ситцевого, а ведь они всегда торчали на улице, в любую погоду — это глаза и уши Цыги-старшего, а иногда и его руки… Да и сам Цыга-старший не курит на высоком крыльце своего дворца, не стоит на балконе третьего этажа, как капитан, осматривающий фарватер. Младший Цыга выглядывает время от времени из-за своего забора, озирается испуганно и снова пропадает.

И Самвел не обходит свои владения, переходя от дома к дому, будто справный хозяин, прикидывающий: где надо фасад подкрасить, где забор укрепить. Такое впечатление, что контроль за сбытом «дури» ослаблен, а дело пущено на самотек… Но так не бывает! И сейчас не так: вон, трутся по углам какие-то незнакомые угрюмые молодцы, сидят на скамейках у ворот, иногда отлучаясь греться в хорошие машины, стоящие в начале и конце «Золотой мили»… Новая система контроля, новая…

Да и торговля идет по-другому. Раньше «торчки», зажав в кулаке бабло, заруливали во двор к Василисе или Самвелу и тут же вываливались обратно с блеском радостного возбуждения в глазах и дозой в кармане. «Пудели» даже в дом заходили, как почетные гости, некоторым даже по рюмочке наливали… А теперь все стоят по двое-трое тут и там, ждут, пока подбежит пацаненок лет шести-семи, суют ему деньгу, и тот убегает. А потом возвращается и показывает, где дозу взять: они идут вдоль забора, наклоняются, поднимают пакетик, и ходу… Хитро придумали, чтобы с поличным не взяли…

Почуяв спиной пристальный взгляд, Леший нагнулся, будто шнурок завязать, а сам зыркнул назад: кто это на него пялится? А-а-а, знакомая рожа — «кармаш» Горгуля, он на речпортовской территории ошивается, но в группировку не входит. Чего это он здесь делает? Вроде никогда «дурью» не интересовался… Хотя и самому ему здесь делать нечего… Правда, «отмазка» есть — он должника ищет, ему Ворона нужен…

— Слышь, братское сердце, где мне Ворону найти?

— Не знаю…

Но кого ни спросил, никто про Ворону вроде не знает. Или, скорей всего, говорить не хотят! А тому, кого он ищет, сказали: вон кто-то к нему идет — худой, согнутый, заросший черной щетиной, с большим, загнутым книзу носом — вылитая Ворона.

— Ты мэня искаешь? — гортанно спросил незнакомец, будто ворона прокаркала. Он был напряжен и смотрел подозрительно, но вдруг лицо разгладилось, и на сухих губах промелькнула тень улыбки.

— Я тэбя знаю! В турмэ видэл. Ты был аврытэтны… Клоп поганяла твой, да?

Леший кивнул, но вид держал строгий.

— Я Омара ищу. Он мне денег должен. Говорил: если что, ты за него отдашь.

— Кыто?! Я?! Откуда дэньги, да?

— Я не с тебя получать пришел. Мне Омар нужен.

Ворона быстро огляделся по сторонам.

— Какой Омар?! Убиль Омар! Все знают, вес Загон.

Леший удивленно вытаращил глаза.

— Кто убил? Когда? Где?

Ворона развел руками.

— На Карпэт дом налэтэли. Омар заступался, его и убиль… Карпэт, шакал, дажэ не благадарыл, рубл не дал!

Сзади резко вякнул клаксон. Из милицейской машины вышел толстый капитан-участковый, взял Лешего за рукав.

— Кто такой? Что здесь делаешь? Документы есть?

— Конечно есть, начальник, об чем базар? — гражданин Клищук вынул из внутреннего кармана самый настоящий российский паспорт. Капитан бегло просмотрел его и сунул в карман.

— Ты его знаешь? — недобро спросил у Вороны.

Тот кивнул.

— В турмэ вмэстэ сыдэль. Но мэня выпустиль. А так нэт. Нэ знай.

И покачал головой.

— Давай в машину! — приказал капитан.

Глаза у него были оловянные, и Леший вспомнил его фамилию — Теслюк. Раньше он крышевал «Загон». Значит, кое-что осталось здесь без изменений.

Не обыскав, его посадили на заднее сиденье патрульной «шестерки» и повезли. Леший рассматривал толстую шею Теслюка и худую — безымянного сержанта за рулем — и думал, что вполне мог бы заколоть обоих заточкой, если бы она у него была и он собирался это сделать. И еще он думал: как повести себя в такой ситуации? Много лет схема была одна: попроситься к оперу угрозыска, а того попросить позвонить Кореневу. И все самым чудесным образом быстро улаживалось.

Но теперь времена изменились, сам Лис эту схему и отменил.

— Сейчас, Петруччо, столько оборотней в погонах развелось, что непонятно — кого больше, — озабоченно сказал он, глядя в сторону. — Так что будь осторожней. Если с тобой честный мент работает, по чистому делу, то можешь ему меня объявить. А если видишь, что гнида продажная какое-то гнилье на тебя вешает, то лучше молчи. На самый крайняк — замначу по криминальной можешь на ухо шепнуть. Да и то… Сам понимаешь…

А чего тут понимать? Ясен перец: задавят в камере или вены располосуют — вроде сам руки на себя наложил… Сейчас менты есть пострашней бандюганов…

Про капитана Теслюка можно было сказать многое, даже с первого взгляда: только по оловянным глазам и толстой красной физиономии. Сразу было видно, что это плут, взяточник, бухнуть любит и ни одну юбку не пропускает, особливо если она в его власти. Но заподозрить капитана в честности было совершенно невозможно! На нем было написано, что он оборотень. Причем, крупными буквами.

Лешего, кстати, это первое время здорово удивляло. В его мире кармаш, катала,[21] а особенно фармазон[22] должны иметь безупречную внешность порядочного человека. Располагающая улыбка, честный взгляд, внушающие доверие манеры для них то же самое, что для шнифера[23] его инструменты — «гусиная лапа», «балерина» или набор сверл. Например, явный проходимец Теслюк никогда бы не смог расположить к себе солидных попутчиков в вагоне «СВ» настолько, чтобы обыграть их до нитки. Тем более, что играть в сложные игры — преферанс, покер или штосс, он наверняка не умеет и никогда не научится. В очко и в буру, может, и выучится, но его самого разденет последний фраер… В мире блатных, где роль играют личные качества каждого, этот никчемный человечек умер бы от голода!

И предмет удивления Лешего состоял в том, что начальство почему-то не видело в Теслюке того, что обязательно видит любой простой непредвзятый гражданин. Оно, начальство, наделило его властью, выдало форму, удостоверение и пистолет, оно регулярно пишет на него хвалебные характеристики, присваивает новые звания и продвигает по службе… И таких теслюков с каждым годом все больше, причем не только в ментовке — и в следствии, и в прокуратуре, и во властных структурах… Иногда какого-нибудь оборотня ловят за руку, отдают под суд, а начальники и сослуживцы его хвалят и искренне удивляются, как будто и не подозревали, что негодяй у них на глазах творил свои черные дела! Леший не понимал: как такое может быть? Если кто-то крысячит «бабки» из общака, неужели братва его не раскусит и будет ждать, пока со стороны ревизор приедет? И неужели пацаны начнут удивляться и выгораживать, а сами не спросят с крысы, как с гада? И разве не ответит тот, кто крысу привел, и кто за него поручился? А бухгалтер, денежки общаковые считающий? А Хранитель общака? Все ответят, хотя и разной мерой! Вот и выходит, что у воров все честней и правильней, чем у государственных чиновников!

От возвышенных философских размышлений Лешего оторвал грубый факт прибытия в Нахичеванский райотдел. Теслюк не стал регистрировать его в дежурке, а сразу повел в какой-то кабинет. Опера так часто делают: им есть о чем поговорить с задержанным: скачать информацию, попробовать завербовать или прокачать на причастность к нераскрытым преступлениям. Но участковые не ведут оперативной работы, поэтому Теслюк должен был сразу записать его в журнал задержанных, составить протокол о правонарушении или написать рапорт о преступлении и передать в дознание. Почему капитан ничего этого не сделал? Оттого, что Клищук ничего не совершил? Но тогда зачем его вообще задерживать?

— Что ты делал в «Загоне»? Кто тебя туда послал? Что ты там вынюхивал? — начал наезжать Теслюк, буравя его своими, похожими на оловянные пуговицы, глазами. — Покажи руки! Ширяешься?

— Да ты что, начальник! Смотри, у меня «дорожки»[24] чистые! — Леший засучил рукава.

— Я кента искал, долг получить. А Ворона сказал — нету его. Вот и все, — не вдаваясь в излишние подробности, объяснил невинный, как слеза девственницы, гражданин Клищук, уверенный, что теперь-то его точно отпустят.

Но Теслюк смотрел с подозрением, продолжал расспрашивать, хитро переставляя вопросы, потом позвонил кому-то по короткому номеру:

— Товарищ подполковник, я тут подозрительного типа доставил. В «Загоне» что-то вынюхивал… Да нет, не УСБ, какой-то Клищук, ранее судимый… Нет при нем ничего. И следов уколов нет. Пургу гонит, что искал кого-то. Не нравится он мне… Да можно и оформить, дело не хитрое… Есть!

Леший понял, что столкнулся с могущественной «крышей» «Золотой мили», а значит, говорить про Лиса этим гнилым оборотням ни в коем случае нельзя. Значит, надо обходиться своими силами. Иначе они «найдут» у него дозу «дури», подставят лжесвидетелей и отправят на зону!

Теслюк достал несколько бланков и привычно стал что-то писать.

— Давай адвоката, начальник! — развалившись на неудобном стуле, потребовал Клищук. — Я на зоне столько раз чалился, что ты меня на фу-фу не возьмешь! У меня ходок больше, чем у тебя звездочек на погонах!

И для большей солидности уточнил:

— На двух погонах!

— Будет тебе адвокат, потерпи, — кряхтя от умственного напряжения, процедил Теслюк. — И судья будет, и срок будет!

— За что срок?! — во весь голос заорал Леший, разорвал на груди рубаху и ударил кулаком по столу. — Убивают!! Спасите!! На помощь!!

В коридоре было много людей — свидетелей, потерпевших, других посетителей. Поэтому крики обязательно привлекут внимание. А он не зарегистрирован, никаких материалов на него еще нет! На это и был расчет.

— Убивают!! Помогите!!

Раскрыв рот, он засунул туда не слишком чистые пальцы и ногтями разодрал десны, которые сильно кровоточат и быстро заживают. Рот наполнился кровью, и он выплюнул ее на стол и бланк, который должен был стать первым фиктивным документом его сфальсифицированного уголовного дела.

— Ты что делаешь? — испугался участковый, разглядывая расплывающееся на бумаге красное пятно. — Кто тебя убивает?!

— Убивают! — Леший выплюнул кровавую слюну в руку и швырнув прямо в рожу капитану. Кровь запачкала толстые щеки, забрызгала мундир. — Теперь будем вместе СПИД лечить!

— Ты что делаешь? Ты что делаешь? — как автомат повторял деморализованный Теслюк.

Леший плюнул кровью на пол, на стол, на стены, на свою разорванную рубаху. При этом он продолжал кричать, что его убивают, и звать на помощь.

Дверь распахнулась, в кабинет ворвался майор с красной повязкой «Ответственный дежурный» и какой-то лейтенант. За их спинами на пороге столпились взбудораженные граждане.

— Ты что творишь, Теслюк?! — грозно спросил майор, рассматривая растерзанного, окровавленного задержанного, потеки крови на стенах, на полу, на протоколе, на мундире участкового.

— Это не я… Это он… Он меня СПИДом заразил, — упавшим голосом произнес капитан, очевидно понимая, насколько неубедительны его объяснения и в какую скверную историю он попал.

— Гля, менты совсем озверели! — закричал какой-то плюгавый и явно нетрезвый мужичонка. Другие зрители неодобрительно зашумели.

— Держись, братуха, я сейчас своего адвоката позову, он в соседнем кабинете! — выкрикнул мужичонка и скрылся.

— Успокойтесь, мы во всем разберемся! — сказал майор и закрыл дверь. — За что задержан этот человек? Отвечай, Теслюк!

— За… За… Подполковник Точин в курсе…

— Ты на подполковника не вали! Где основания для задержания? Где проверочный материал?! Хочешь меня подставить?!

Теслюк покрылся красными пятнами.

— Гм… Я еще… В общем, еще нет…

— А в книгу задержанных он внесен?!

— Тоже… Не успел…

— Идиот! Ты соображаешь, что творишь? Сейчас кто-то позвонит в УСБ или в прокуратуру, тут адвокат рядом и куча свидетелей!

Майор повернулся к гражданину Клищуку. Лицо у него было встревоженным.

— Гражданин, приношу вам извинения за действия нашего сотрудника! — официально сказал он. — Если у вас нет претензий, вы можете быть свободным…

— Претензии… Ни за что всю рожу разбил. Пусть скажет: за что меня схватил?! За что?! Пусть скажет! — наседал теперь безвинно обиженный гражданин Клищук.

Капитан Теслюк опустил голову и тяжело молчал.

— У вас нет претензий? — спросил майор. — Виновного мы накажем!

— Да ладно, хер с ним! — царственно махнул рукой Леший. — Пусть только паспорт отдаст!

Участковый достал из кармана паспорт, положил на стол и бросил на Лешего такой взгляд, который должен был превратить его в пепел. Но тот в пепел не превратился, спокойно забрал документ и, перекособочившись, вышел из кабинета.

— Весь ливер отбили, — скорбно сообщил он жаждущим благополучной концовки гражданам. — Теперь этого гада посадят!

— И правильно! Так им и надо! — удовлетворенно загалдели посетители Нахичеванского РОВД, на глазах которых случилось чудо и восторжествовала справедливость. Пусть пока только в одном отдельно взятом райотделе.

Борис встретил его у выхода из душа, в раздевалке сидел рядом и, пока Каскет приводил себя в порядок, докладывал подробности очередной «пробивки».[25]

— …Я им: ну так что с того, что у вас самая старая кофейня в городе? У вас трубы когда меняли? А проводку? При Сталине еще? А они мне, представляешь, серьезно так: наше заведение — часть культурного фонда Тиходонска, его история, уё-маё и все такое, так что мы не продаемся! Я аж за печень схватился: ну, раз ничего не понимаете, тогда придут пожарники, санитарные врачи, закроют вас на реконструкцию, тогда и поговорим о цене… Представляешь? Культурный фонд, говорят!..

— Да, совсем обнаглели! — сказал Каскет, надевая туфли.

Со стороны могло показаться, что они общаются на равных, как товарищи или, на худой конец, компаньоны. Но когда пошли по гулким коридорам спортивного комплекса к выходу на парковку, все стало на свои места: Борис держался на два шага впереди, как опытный пес, вынюхивающий опасность. Он первым проходил в двери, выглядывал в коридоры, и на улицу первым вышел, махнул рукой. Тут же солидная черная «ауди А8» подкатила к ступенькам — в отличие от многих коллег, Каскет не любил огромные неповоротливые джипы, считал их дешевыми понтами.

Они спустились к тачке, Борис внимательно осматривался по сторонам, посадил шефа назад, аккуратно прикрыл бесшумно прилипшую дверь и занял свое место рядом с водителем.

— Куда теперь? — спросил Влад. Он сидел за рулем и контролировал обстановку вокруг машины. Мало ли что, может, к днищу мину присобачат… Хотя обстановка и не требовала таких предосторожностей, но порядок есть порядок.

— Давай в «Русский стол», расстегаев похаваем, — скомандовал шеф.

— И присмотримся заодно, как эту точку под нас подобрать! — рассмеялся Борис.

— Не суетись, всех подберем! — уверенно сказал Каскет.

После посещения тренажерного зала он всегда чувствовал прилив сил, разгоряченным мышцам было тесно в прежней оболочке, как в коротковатом, не по росту, костюме. Железо, которое он качал последние полтора часа, отдало ему свою крепость и прочность, наполнило упругой мощью каждую клетку. Так и должно быть. Каскет умел забирать соки из всего, к чему прикасался. Все, до последнего остатка. Водка, еда, деньги, шлюхи, пристяжь, расширяющийся с каждым днем штат наемных работников, весь этот чужой непуганый город… Досуха. Даже испарины не оставалось. И все работало, все крутилось с бешеной силой, чтобы восполниться, нагулять новые соки и снова быть опустошенным…

Черная мощная «ауди», про которую многие говорили, что она бронированная, мчалась по заполненным машинами улицам, уверенно перестраиваясь из полосы в полосу. Влад рулил двумя пальцами, Борис теперь ему рассказывал про старую кофейню. Каскет развалился на заднем сиденье, поглядывая в затонированное окно. В наступающих сумерках Тиходонск сверкал огнями реклам, как богатая шлюха. Он вспомнил расфуфыренную Оксану, как ее бишь… фамилию забыл. Которая записалась, вроде, просить деньги на благотворительность. Какая благотворительность, какое лечение наркоманов! Заявилась цветущая, накрашенная, разнаряженная, глазками так и стреляет, подхихикивает: дескать, я готова! Он ее сразу и разложил в комнате отдыха, на полу, так что всю узкую белую спину ободрал о ковер, до крови — страх смотреть. Молодое поколение, наглое, распущенное, ну вот и получила свое, будет знать и подружкам рассказывать. Каскет если за что-то берется, то отрабатывает на совесть. К этому всем пора привыкнуть.

И многие уже привыкли. В Тиходонске он стал солидной фигурой. И власть, и силовики, и блатные местные — все признали, все уважают. Ну, или боятся — не важно. А важно то, что он сохранил со всеми хорошие отношения. Потому что к каждому находил индивидуальный подход. Даже к Карпету нашел. Тот обижается, конечно, но зато живой-здоровый и вся семья невредима. А вот Джаванян никаких подходов не признавал, никаких доводов не слушал, есть такие упертые: все мне, и точка! Ну, и где он теперь? Конечно, и с Карпетом у него вряд ли хорошие отношения… Но тут ничего не поделаешь… Большие деньги по-хорошему никто не отдает, а он малой кровью обошелся. И все это поняли, все головы склонили, вон Гарик и вообще под крыло попросился! Потому и ездит он по городу спокойно, без оружия, без джипа с охраной — только с Владом и Борькой.

— Эй, эй, ты так не гони! Или на кладбище торопишься? Так я тогда выйду!

Борис пролетал перекрестки на мигающий желтый, подрезал машины, резко тормозил и вообще творил, что хотел.

Получив замечание, он чуть сбавил скорость и уперся в красный сигнал светофора, густой поток транспорта уже пошел перед ними, не вклинишься.

— Вот б…! — вполголоса процедил Борис и нажал тормоз так, что Каскета бросило вперед. Он выругался. И тут слева раздался визг тормозов и удар металла о металл. Рыжий «жигуленок» пытался встать первым в соседний ряд, но его неожиданно подрезал маленький «ситроен», вынырнув из крайней левой полосы. «Жигуль» въехал ему в зад, машины столкнулись и встали.

— Цапнулись, придурки! — рассмеялся Борис.

Он приоткрыл свое окно и выглянул наружу. Каскет тоже оглянулся.

Кроха-«ситроен» мигал аварийными фонарями. Ударом ему разнесло задний бампер и крышку багажника. У «жигуля» треснула радиаторная решетка. Открылась дверь французской машинки, оттуда показалась девушка в белой шубке до талии. Лицо у нее было такое же белое, губы дрожали от возмущения. Она что-то прокричала в сторону «жигулей» — видимо, озвучила извечный вопрос горе-водителей: «Ну, куда ты ж смотрел, такой-сякой?!». Из «жигуля» чертиком выпрыгнула какая-то фигура в черной одежде и черной шапочке, раскатанной до подбородка, с большим черным пистолетом в руке.

— Ни фига себе! — крикнул Борис. — Совсем охренели!

Девушка в белой шубке, истошно заорала.

Но фигура стремительно рванула мимо нее, выставив вперед руку с пистолетом. Борис завороженно смотрел, как она бежит, и не понимал — куда? Но тут громом грянул выстрел, и все стало ясно. Стекло «ауди» брызнуло мелкими осколками, Бориса отбросило на Влада, по лобовому стеклу цвиркнула кровь. Бах! Бах! Бах! Выстрелы гремели один за другим, пули пробивали стекла, корпус, со свистом пронизывая салон в разных направлениях.

— Б…дь!! — заорал Влад чужим, медвежьим каким-то голосом и схватился за плечо.

Каскет пригнулся, упал на пол между сиденьями, сжался клубочком, как эмбрион в утробе матери или как фокусник, прячущийся в протыкаемом шпагами ящике. По спине чиркнуло что-то горячее, сверху сыпалась стеклянная крошка…

Потом вдруг стало тихо — на какое-то мгновение. Словно весь город замер в минуте молчания. Потом — крик. Рев двигателя на высоких оборотах, железный грохот. Киллер бегом вернулся в «жигуль», тот последний раз боднул «ситроен», освобождая полосу, и выскочил на освободившийся перекресток как раз в тот момент, когда красный сигнал сменился желтым. В следующее мгновение огни его фонарей смешались с другими огнями.

— Вы его видели?! — заорал Каскет. — Что запомнили?!

Телохранители не отвечали.

У Борика была прострелена шея, дыхание со свистом и брызгами крови вылетало из раны под челюстью. Он задыхался и молча раздирал пальцами залитую кровью рубашку, пытаясь достать до горла. Влад получил пули в плечо и грудь, он привалился к правой дверце, зажимая рану в груди ладонью. Между пальцев текла кровь.

Каскет позвонил в «скорую»:

— Скорей, перестрелка, два пацана ранены! Быстро, все оплачу! Пиши адрес!

— У него «ТТ» был, бля буду, — сквозь хрипы просипел Борис и отключился.

— Точняк. Рожу закрыл, но «ТТ» я точно видел, — слабым голосом сказал Влад. — Суки, суки… Как же я…

Он шумно потянул в себя воздух и застонал.

Каскет выскочил, осмотрел машину — она была вся продырявлена. Четыре отверстия в передней части салона, четыре — в задней. Попадая в кузов, пули прошибали его навылет: в левом борту вокруг небольших дырочек имелись вмятины, будто молотом били, а в правом — пробоины размером с кулак щетинились острыми краями вывернутого наружу железа. Значит, использовали мощную пушку, скорей всего, действительно «ТТ»… Это оружие профессионалов — пробивает машины, стальные двери, бронежилеты… Но если бы действительно была бронировка, то все были бы целы… И чего было не заплатить на несколько миллионов больше? Денег мало, что ли?

У Каскета жгло спину, но он не обращал на это внимания. Что-то казалось ему странным… Какая-то нестыковка… Неизвестный киллер распределил огонь равномерно. Если бы Каскет не упал на пол, ему бы пришел конец. Но не пришел ведь! А в правильном нападении так просто не спасешься!

Жора Каскет в своей жизни видел много покушений, да и организовал немало, так что он был в теме. Нападающий никогда не стреляет вслепую. Разве что первые выстрелы, чтобы подавить сопротивление. Потом надо открыть дверь и довести работу до конца. Адресно и прицельно. Это азбука любого покушения. Значит, работал не профессионал! Но с оружием профессионала!

Ладно, эта странность и послужит для их обнаружения! И тогда… Каскет заскрежетал зубами.

«Скорая» приехала раньше, чем милиция. Борис уже не подавал признаков жизни, и тело отправили в морг. А Влада увезли в больницу, его состояние определили как тяжелое. У самого Каскета пиджак на спине оказался распорот, а на спине, вдоль позвоночника, цвела красным цветом то ли длинная царапина, то ли ожог.

— Вы в рубашке родились, уважаемый, — удивленно покачал головой доктор. — На сантиметр ниже — и разговор был бы совсем другим…

Фельдшер мазал ему спину йодом, когда позвонила Вероника. Она была в панике:

— Георгий Вадимович, нам в окно швырнули бутылку с горючей смесью! Чуть не сгорели все! Ребята черные, в саже…

— В офис бросили?

— Нет, в кафе, на первый этаж!

— Ты говори толком, сгорело что-нибудь или нет?

— Шторы сгорели… Столик обгорел, который у окна… — Вероника едва не плакала.

— Кто-нибудь пострадал?

— Нет, кажется…

— Кого-нибудь поймали?

— Ой, лучше я Диме дам трубку…

Тут же раздался возбужденный голос Димона:

— Ни х…, Георгий Вадимович… Пардон. Никого не поймали. Они, скорее всего, на машине были или на мотоцикле. Я еще вроде шум какой-то слышал, перед тем как… Ну, короче, смылись они.

— На кого думаешь?

Димон помолчал, дыша в трубку.

— Да не знаю… Сделали как-то через жопу, по-дурацки… Может, труболеты какие-то?

— А в нас не по-дурацки стреляли! — сорвался Каскет. — Бориса завалили, Влад в больнице, меня царапнуло! Какие труболеты?!

— Ни… себе! — выругался Димон. — Так это крутой наезд!

— Поднимай всех наших! — скомандовал Каскет. — Я уже еду…

Второе от входа окно было разбито, вокруг него темнели пятна гари. Только что уехала пожарная машина, две милицейских стояли напротив «Старого Арбата», почти перекрыв дорогу. Правда, движение вечером не такое, как в разгар дня. Милиционеры в форме и штатском что-то меряли рулеткой, фотографировали и записывали. При этом они улыбались, оживленно обсуждали что-то, шутили. Сразу видно: для них происшедшее никакое не ЧП и не несчастье, а самая обыденная работа.

— Ну, что? — раздраженно спросил Каскет у немолодого мужчины в серой куртке и черной кепке, щелкавшего «Никоном» разбитое окно.

Тот пожал плечами.

— Похоже, поджог, — ответил, не отрываясь от фотоаппарата. — Работаем…

В кафе было холодно и пусто, отвратительно воняло гарью. У стойки отирался Черпак. Он вскочил, вытянулся по стойке смирно, загораживая собой бокал с недопитым пивом.

— Тоже «работаешь»? — в ярости рявкнул Каскет. — Тоже думаешь, что поджог?! Или еще не уверен?!

Черпак побледнел.

— Да ясно все! Вот суки! Я всех вокруг обошел… Сторож из офиса напротив говорит, вроде бы машина проезжала. Фары в окно светили… И сразу полыхнуло!

— Что за машина была — видел?

— Нет…

Из разбитого окна сквозило. На столике под ним среди тарелок с остатками еды и двух бутылок — вино и коньяк — валялись обрывки обгоревших штор. И осколки стекла.

Каскет не понимал, что происходит. Ясно, что он не заговоренный, в конце концов, даже Кеннеди в свое время убили, президента Америки, могущественной державы… Но против Кеннеди вроде был Хрущев и техасские нефтяные миллионеры, а здесь, в Тиходонске, нет силы, которая могла бы попереть на Каскета… То есть, это он думал, что нет, а оказывается — есть… Раз организовали заговор: в одно время его грохнуть и опорную точку спалить… Классика!

Но кто? Кто?!

Воры? Не похоже, с Босым они вроде по всем статьям договорились, старика все устраивает, зачем ему лишние проблемы… Теперь они вроде как кенты…

Братва? Так Гарик за братву поручился, гарантии дал, значит, на себя всю ответственность взял… Тоже друг!

Хотя лучшие друзья — это злейшие враги! А может, кто-то по личной инициативе? Например, тот же Карпет… Но ему ясно, что сразу на него подумают… Или месть за Джаваняна? Так его связи тоже попадут под подозрение… Но факты-то — вот они! Борис в морге, Влад в больнице, у него самого жжет от йода спина…

Сильно хлопнула дверь. Это зашел Димон — симпатичный круглоголовый парень с короткой стрижкой и приметной крупной родинкой на правой щеке, в распахнутой кожаной куртке на меху. Каскет привез его с собой из Москвы. Следом потянулись бригадиры: Скелет, Боярин, Лесник, Ну-погоди и другие.

— Менты сказали, бутылка попала в раму, — с ходу сообщил Димон. — Иначе бы все сгорело нах… Повезло…

— Мне тоже повезло! — сказал Каскет, обводя всех взглядом. — Киллеры не с той стороны подъехали, с другой тачкой столкнулись, поэтому из машины стрелять не получилось, пришлось выходить… Этот козел шмалял почти в упор, но наугад. Ребят положил, а заднюю дверцу открыть не догадался, иначе я бы уже с Борькой рядом лежал…

Бригадиры удивленно зашумели:

— Так кто это был? Такие косяки один за другим упороть! Что за лохи?

Карпет зло махнул рукой.

— Хватит порожняки гнать! Давайте пробейте по городу — кто что знает! Особо Карпета проверьте! Да, у тех козлов «ТТ»! Ищите по стволу тоже, тэтэшек не так много…

Бригадиры развернулись к выходу. Каскет остановил Боярина и Димона.

— Боярин, найдешь Гарика Речпортовского. С ним я сам говорить буду, ты только найдешь и отзвонишься.

— Понял, — отозвался Боярин, здоровенный краснолицый малый, бывший борец-тяжеловес с аккуратно подстриженной бородкой.

— А ты, Димон, будешь вместо Бориса, старшим по моей охране. Восемь пацанов со стволами на двух машинах со мной, и к дому четверых. Эти суки в любой момент повторить могут!

— Ясно, шеф.

Через несколько минут Каскет сел в «мерседес» Димона, как всегда, на заднее сиденье. Димон плюхнулся рядом с сидящим за рулем Горбунком. Тот выглядел испуганным. Видно было, что чувствует он себя неуютно.

— Что, зассал? — недобро спросил Каскет. — Думаешь, оно всю жизнь гладко да складно? Так не бывает, иногда приходится и свою жопу подставлять!

— Да нет, я ничего, в порядке…

— Тогда давай на Солянку, — сказал Каскет. — К Босому.

Горбунок тронулся с места. Впереди шла загруженная черная «бэха», потом черный «мерс» с Каскетом, а замыкал колонну черный «ленд крузер», тоже набитый бойцами. Каскету понравилось, что Димон быстро организовал охрану. Но потом пришла мысль, что черный кортеж напоминает похоронную процессию, и настроение испортилось окончательно.

На Солянке Каскет ни разу еще не был. Обычно он звонил и Босой сам приезжал в офис, причем без промедлений, несмотря на хромоту. Конечно, Каскет оказывал ему уважение: дорогой коньяк, закуски, почтительная беседа, чтобы старику не было обидно. Тот и не обижался. Или делал вид, что не обижается. Но сейчас Каскет хотел появиться неожиданно: если совесть нечиста, может, старый вор себя и выдаст.

Внизу дежурил Боцман, новый охранник Босого. Встал, молча смерил прибывшего твердым, спокойным взглядом. Они еще не встречались, но то, что позднего гостя пропустила внешняя охрана, рекомендовало его как свойского пацана.

— Знаешь меня? — поинтересовался Каскет.

Боцман молча кивнул. Каскет вспомнил его историю. Несмотря на молодость, этот парень крепкий орешек.

— Скажи хозяину — по срочному делу!

А Босой уже нацелился спать. Без двадцати полночь — старикам и инвалидам положено на боковую. Его Проводник, Паяло, метался между спальней и гостиной, где развалился на широком диване Каскет, приговаривая, что вот сейчас Хозяин выйдет, вот-вот, он уже почти оделся.

И действительно, минут через десять тот появился, жмурясь от света и на ходу застегивая штаны. Уселся в кресло, поставил босые ноги с искореженными скальпелем пальцами на маленький пуфик, Паяло тут же проворно облачил их в теплые носки домашней вязки.

— Слыхал новости, слыхал, — проскрипел Босой, жестом показывая Паяле на стол под допотопной белой скатертью с кистями.

— Отморозков развелось в наше время немеряно… Бориску жалко, хороший был паренек…

Он говорил то, что и должен сказать осведомленный в городе человек с чистой совестью.

— А кто — не слыхал? — безразлично бросил Каскет.

— Не воры, это точно, — отрезал Босой и холодно зыркнул колючими глазами.

— Отвечаешь?

— Отвечаю! — значительно проговорил пахан, напрягая скулы. — Клык давать мне не по рангу как бы…

— Клыком, если что, не обойдешься.

— Ты особливо не богуй! — ощерился Босой. — Знаешь, что за пустую предъяву бывает?

Паяло приволок поднос с водкой и закуской, поставил на стол и моментально исчез, почувствовав недоброе электричество, повисшее в воздухе. Но авторитеты не обратили на поднос никакого внимания.

— К тому же воры не стреляют на перекрестках, — продолжил Босой скользкую тему. — Это ведь только в боевиках американских так наскакивают. У нас по-другому, по старинке…

Он обхватил сухими желтыми пальцами подлокотники, воткнул подбородок в грудь, смотрел исподлобья. Было все-таки в нем что-то величественное, патриархальное, и в то же время — трухлявое, утлое, как старый колченогий стул, который приспособили как подставку для горшков с цветами. Первое было напускным, актерским, привык Босой изображать перед челядью батюшку-царя. Вот только не всегда успевал вовремя переключаться.

Каскет встал.

— Я тебя спросил, ты мне ответил. Никаких обид, — сказал он. — Если что услышишь, дай мне знать. Если я что-то прознаю про твоих, не обижайся.

Босой выдавил улыбочку.

— Конечно. Может, по чарочке все-таки?

— В другой раз.

На лестнице у Каскета в кармане зазвонил телефон. Это был Боярин. Каскет вышел на улицу, включил связь.

— Гарик в «Трех сестрах» бухает, — доложил Боярин. — Что с ним делать?

— Ничего. Жди там, чтобы не ушел. Я скоро буду.

В общем-то, раз Гарик отдыхает в «Сестрах», это уже ответ на вопрос. Если бы он был замешан в неудачном покушении или даже что-то знал — обязательно бы свалил куда подальше. Но для полной уверенности Каскету было необходимо видеть его рожу.

Пока ехали, отзвонился Нупогоди. Он имел своих информаторов среди окружения Карпета, Итальянца, Гуссейна, Кима и того же, кстати, Гарика.

— Братки не в курсах, там все тихо, никакого движения. Похоже, они не при делах, — сказал Нупогоди. — Скелет тоже ничего не накопал.

— Оповестите мусоров, ЧОПы, братву, гостиницы — всех, кого можно, — велел Каскет. — Мы ищем наглых отморозков, непрофессионалов с тэтэшником! Кто поможет, получит пол-лимона деревянными!

В «Трех сестрах» было шумно, накурено, гремела музыка, вокруг шеста крутились голые девчонки в красных ниточках. Гарик сидел в углу, от остального зала его отделяли три могучие фигуры телохранителей.

«Не иначе у Буржуя научился!» — с усмешкой подумал Каскет.

Рожа у Гарика была пьяная, красная и похотливая. С ним за столиком сидели Дубровский и две юных мочалки в тинейджерских свитерах с японскими картинками.

— Каскет, как тебе эти «татушки»?! Тебе, как лучшему другу, могу уступить обеих! Зачётные телки, канать мой череп! У каждой по знаку качества на заднице! Точно говорю, сам видел!

— Я по другому вопросу, — сказал Каскет. — Ты слышал, что сегодня на меня…

— Да, блить, уже сто раз! — отмахнулся Гарик. — Я ох…еваю просто, зуб даю! Меня ж тоже так подрезали было, на 31-й, задроты какие-то, сопляки! Блить, я бы всех этих пионеров отмороженных в Дону бы утопил! Ох…ели совсем, по городу не проехать стало!

Каскет испытующе сверлил его взглядом.

— Ты знаешь, кто это был?

— Да откуда, Жора?! — Гарик широко растопырил красные, как у кролика, глаза. — Знал бы, они бы у меня уже на кукане дергались где-нибудь под причалом, за жабры бы подвесил!

Мочалки захихикали. Им эти проблемы по барабану. Если кому-то надо кого-то подвесить за жабры — пусть подвешивают! Дубровский цыкнул на них, они сразу притихли.

— А кто мне давал гарантии? Кто говорил, что вся братва на жопу сядет и будет дышать в две дырочки? — наседал Каскет.

Гарик закрутил головой.

— Это не братва. Наши на жопе сидят и ровно дышат. Никто без моего слова не дернется.

— Тогда, выходит, ты слово сказал?

— Какое слово? Ничего я не говорил… Или ты мне предъяву кинуть хочешь? — дошло вдруг до Гарика, и он выпятил челюсть, от чего стал вновь похожим на бульдога. Разъяренного бульдога. Он даже привстал из-за столика.

— Да ты что?! Мне-то какая выгода? Чего я в свою тарелку-то срать стану?!

Он оглянулся, словно ища взглядом многочисленных свидетелей своей невиновности.

— Я же коронации жду, а ты мне помогаешь, какой смысл все ломать? Если бы уже прошла сходка, дело другое…

Он осекся, понимая, что сболтнул лишнего.

— Ладно, проехали, — сказал Каскет. — Просто помни, ты гарантии давал. Это серьезно.

— Да что я, не секу?

— Скажи всем своим: мы ищем отморозков, непрофессионалов, у них шапочка с дырками для глаз и «ТТ». Больше ничего не знаем.

Гарик поманил пальцем, один из телохранителей шагнул вперед и нагнулся с почтительным вниманием.

— Оповести всех, Женя: непрофессиональные отморозки, маска из лыжной шапочки и «ТТ».

Телохранитель кивнул.

— Сделаю, босс!

— Да, награда пол-лимона деревянными, — добавил Каскет.

— Сделаем, что можем! — Евгений кивнул еще раз, более заинтересованно.

Домой Каскет приехал далеко за полночь. У особняка в подножии Лысой горы дежурили две машины с братвой. Прикрываемый со всех сторон охранниками, он вошел в дом, взяв с собой еще четырех человек.

Спина зудела, в ванной он глянул в зеркало и рассмотрел длинный рубец от чуть промахнувшейся пули. Будто раскаленный прут приложили. Однажды он так делал и видел, какой остается след. Хотя Каскет устал как собака, однако спал беспокойно и много раз просыпался. И сны снились кошмарные, хотя ни один не запомнился.

В начале шестого позвонил Гарик. Он был сильно пьян, но очень доволен.

— Жора, я тебе их нашел! — сразу сообщил он. — Мой парень, Евгений, постарался. Двое мудаков особняк Нобельзона вскрыли, который картины толкает… Самого его грохнуть хотели… У них «ТТ» и шапочка с дырками. Но дебилы полные, нажрались вусмерть, хозяин нажал тревожную кнопку, охрана их и повязала. А там Женькин кент, он ему отзвонился, тот мне, а я тебе! Видишь, какой я кореш? А ты на меня гнал…

— Где они сейчас? — перебил Каскет.

— Там же, на месте, в «Шамбале». Я сказал, чтоб не оформляли ничего, пока не скомандуем.

— Правильно, Гарик, молодец! Я тебя не забуду!

Каскет отключился и тут же набрал Скелета.

— Срочно гони в «Шамбалу», там охрана двух козлов схавала, похоже, наши. Езжай туда, забери их, вези на четвертый склад, а я подтянусь!

Так плохо еще не было. Однажды, года два назад, они, пьяные, поехали на новую дискотеку, куда-то в район Ростсельмаша. Долго бродили там по закоулкам, часа два ночи было, никакой дискотеки не нашли, конечно, но было весело, ржали, как кони. А потом на стройку попали, хрен знает, откуда там стройка взялась. И Гиря провалился в какой-то колодец, сломал лодыжку, и вообще думали, сдохнет там. Агафон не мог понять, куда он пропал, звал его, а Гиря из-под земли откуда-то матерился, выл от боли и… ржал. Да, они напугались тогда здорово, но все равно было весело. Потому что пьяные. Потому что дома еще литр бражки. И море по колено.

Но сейчас им было не до смеха. Гире что-то отбили, наверное. Он почти не мог разговаривать, только хрипел и выкатывал глаза. Не надо было ему стрелять… Агафону заехали дубинкой по голове (сразу вспомнил Контрабаса, как он темя иракцу проломил), было много кровищи, сейчас она смерзлась в ледяную корку, типа шлема. Или типа маски на морде. И, главное, оба лежали на холодной земле в позе «ласточки», это было хуже всего. Лежали и всё. Только не трезвели. Это, наверное, потому что мозги расшибли там, в доме, когда брали их. В голове муть, в груди — словно рыбу мороженую проглотил целиком. Охранники в черной форме чего-то медлили, ходили кругами, порой садились греться в свою машину.

— Эй, чего ждем? — крикнул Агафон. — Ментов вызывайте!

Впервые в жизни он мечтал оказаться в теплой ментовке, к тому же те обязаны врача вызвать. Ну, а то, что потом на зону идти придется, так рано или поздно…

Потом приехали какие-то крутые на «бэхах» и огромном «мерсе» типа фургона. Они о чем-то коротко переговорили с охранниками, взяли Агафона с Гирей, как мешки с картошкой, и закинули в фургон. Охранники опомнились, всполошились — наручники-то, наручники! И то правильно. Наручники сняли, вернули, Агафон чуть не обоссался от радости: значит, их выкупили! Братва выкупила: смелые парни им нужны! Хотя обращались с ними недружески, но все равно на душе стало легче.

Привезли на какой-то закрытый пустой рынок: завели то ли в подвал, то ли в склеп, там все ящиками и коробками заставлено, дальше туши говяжьи висят, и духан, как на бойне. Агафон, хоть и пьяный, но сразу понял, что тут им ничего хорошего не светит, не выйти им больше отсюда. Показалось даже, что когда-то в жутком сне он это место видел — туши ободранные, красно-желтые.

Как в воду смотрел. Руки-ноги связали им с Гирей и на свободные крюки подвесили вниз головой, так что, когда раскачивались, волосы мели по бетонному полу. Четыре бойца встали перед ними, лиц не видно, одни ноги. У троих зимние ботинки на толстой подошве, тупорылые такие, а у четвертого — туфли с загнутыми кверху носами. Носы острые, а сами туфли, наверное, осенние, холодные. И этот, в туфлях, он больше всех лютовал и бесился. Зябко ему на месте-то стоять.

— Ну, давай, рассказывай, откуда ствол этот у тебя и чего наделать с ним успел…

И по почкам. Да так, что сразу ясно: жалеть их никто не собирается, забьют насмерть за этого… Как там его… Мудозвона…

— Да у брательника взяли… у старшого! — Агафон еле ворочал языком. Кровь прилила к голове — вот-вот лопнет…

— Мы и стрелять-то не собирались, только пугнуть если… Гиря случайно шмальнул два раза, но не целился, хоть у этих, черных, спроси…

— Откуда у твоего старшого ствол? Когда ты его взял?

— Контрабас на Кавказе воюет, оттуда и привез…

Влом было объяснять подробности, в голове стучало, как молотом. Мысли путались.

— А взял я вчера, нет, позавчера. Точно, в субботу!

— Значит, вчера в Каскета ты стрелял! А кто заказ дал?

Перед глазами красно, пузыри какие-то лопаются, рядом Гиря хрипит на соседнем крюке.

— Какой еще кастет?..

Острые туфли били по лицу, по груди. В какой-то момент Агафон снова оказался в особняке Нобельзона, перед заветным шкафом, заставленным в шесть рядов бутылками с яркими этикетками, почувствовал сладко-пригорелый вкус какого-то то ли виски, то ли коньяка. И увидел самого старого Нобельзона, трясущегося, в мокрых пижамных штанах, протягивающего им с Гирей пачки российских и иностранных денег: берите, берите, только не убивайте… И еще красный режущий свет сигнальной лампочки на входе, которую они с Гирей поздно заметили. Сигнализация! Правда, они так успели набраться, что им уже все равно было… А потом ворвались эти, в черной форме с орлом на рукаве и дубинками. Не надо было Гире стрелять!

— Заказчика сдавай, говнюк, а то шкуру сдеру! Кто заказал? Говори, сука!!

Удар, удар. Больно бьются острые туфли. Потом появились еще одни ноги, в очень богатой обувке, очень уверенные в себе ноги, широкий шаг — остальные сразу подались в сторонку.

— Они в несознанке, Георгий Вадимович… Ничего толком не сказали, бухие. Но пушка ихняя. И маска.

— Под кем они ходят? — пробасил новый голос.

— Да сами по себе, похоже. Придурки полные. У Нобельзона кассу взяли и тут же нажрались как свиньи. Когда «Грифы» приехали, они лыка не вязали, но отстреливались, суки!

— Покажи мне их рожи.

Агафона дернули за волосы, потянули вверх, чуть не вывернув шею.

Воцарилось долгое молчание.

— Не знаю. Тот в маске был, — прогудел бас. — Но тоже придурки, очевидно… Ладно. Пусть скажет, кто заказчик, и в расход.

Ноги развернулись и пошагали прочь.

— Слыхал, мудило? Назовешь заказчика, и все быстро кончится. Иначе сам себя жрать будешь!

Сколько раз он слышал подобные слова в крутых боевиках, но никогда не думал, что когда-то они обратятся к нему самому…

— Да не знаю я никакого кастета! И не стрелял ни в кого! Хоть у Гири спросите!

— У него уже черти на том свете имя спрашивают! — сильная рука опять вцепилась в волосы, грубо подняла голову.

Агафон увидел висящего рядом куском мяса Гирю — тот даже не хрипел уже, отмучился.

— Не знаю я ничего, сукой буду, не знаю!

Агафон продолжал свою последнюю пляску, раскачивая крюк и воя, на что окружавшие его экзекуторы отреагировали градом таких ударов, что хрустнули, ломаясь, ребра. Били битой — наотмашь, совершенно не опасаясь последствий.

— Говори, говнюк, а то паяльную лампу принесу!

— Братан мой заказал, Вовка Контрабас, — с трудом вымолвил Агафон и провалился в вечную тьму.

За последние десять лет Тиходонск преобразился: на месте многолетних трущоб поднялись жилые высотки, бизнес-центры, громады торговых комплексов, кишащие людьми, как муравейники. Вместо нищей Лысой горы развернулась к Дону шикарными коттеджами преуспевающая «Шамбала». И только в самом центре набережной стоят огороженные уродливым забором развалины из старого, дореволюционного, кирпича. Это остатки складов знаменитого купца, спонсора и мецената Елпидифора Парамонова. Когда-то огромные крепкие хранилища были заполнены мешками с белой рассыпчатой мукой, бочками с ароматным подсолнечным маслом, серебристыми, пахнущими солью связками вяленой тарани, чехони, шемайки и рыбца, тугими полосатыми арбузами, желтыми медовыми дынями и другими дарами щедрой донской земли, которые прямо отсюда загружались на баржи и пароходы, отправляясь в разные концы безграничной России.

Возможно, Парамоновские склады простояли бы в целости и сохранности не один век, поскольку о крепости парамоновского кирпича рассказывают легенды, а сложены они были столь же старательно и основательно, как египетские пирамиды. Но и в гражданскую, и в Отечественную войны за толстыми стенами укрывали огневые точки те, кто оборонял город на южном направлении: то красные от белых, то белые от красных, то советские от немцев, то немцы от наших. Противоположная сторона, естественно, гвоздила из всех калибров по спрятанным пушкам и пулеметам, что не могло способствовать сохранности старинного сооружения. Если бы так обходились с египетскими пирамидами, то, возможно, от них тоже остались бы одни руины. К тому же, в отличие от пирамид, содержимое которых, вследствие сомнительной свежести, вряд ли могло заинтересовать даже африканских каннибалов, в парамоновских складах хранились тысячи тонн продовольствия, и немецкая авиация неоднократно бомбила их, чтобы обескровить город. Впоследствии они неоднократно горели: то ли по недосмотру, то ли по злому умыслу материально ответственных интендантов.

В результате парамоновские склады пришли в полную негодность: толстые деревянные стропила и междуэтажные перекрытия сгорели, остались одни толстенные стены с пробоинами и дверными проемами, в которых плескалась невесть откуда взявшаяся прозрачная холодная вода из богатяновских родников. Место здесь суперкозырное: центр города, набережная, сто метров до Дона: многие строительные фирмы готовы были возвести вместо развалин элитные дома, гостиницы, досугово-культурные центры, да все, что угодно! А местные меценаты брались восстановить их в первоначальном виде, чтобы потом эксплуатировать по прямому складскому назначению.

Но толстостенные руины еще в незапамятные советские времена были признаны памятником культуры федерального значения, поэтому трогать их строго воспрещалось, и даже реставрировать не разрешалось без специального дозволения Центра. А Центр такого дозволения не давал. Вот и стояли жутковатые развалины за уродливым забором почти семьдесят лет, напоминая о суровой военной године, уродуя самое посещаемое место Тиходонска и озадачивая здравомыслящих горожан вопросом: что такого ценного и высококультурного имеется в обычных купеческих лабазах, к проектированию и возведению которых не приложили руку ни Растрелли, ни Корбюзье, ни Микеланджело и никто другой из великих? А главное — может ли охранная грамота Центра оправдать столь длительное сохранение развалин, которые без таковой давно бы приобрели приличный, украшающий город вид? Разве может выдаваться охранная грамота на вечное сохранение уродства?

По поводу такой глупости местная интеллигенция много возмущалась, писала письма «в инстанции», публиковала умные и логичные статьи в газетах, даже вялые пикеты устраивала, которые никто не считал нужным разгонять. Но положение не менялось.

Коренной житель Тиходонска Филипп Михайлович Коренев тоже считал такое положение невиданным головотяпством. А начальник УР подполковник Коренев неоднократно писал представления по конкретным делам — мол, неохраняемые безлюдные развалины способствуют совершению грабежей, разбоев, изнасилований и даже нескольких убийств!

Но когда оперу Лису надо было встретиться с агентом, он это головотяпство оправдывал, ибо в многоквартирных домах, отелях или культурных центрах нужной уединенности не найдешь, а в пустынной «парамошке», со множеством входов и выходов, — пожалуйста!

Сейчас он шел как раз на такую встречу. Точнее, брел. По дальней кромке набережной, в длинном и широком брезентовом плаще, который теперь больше подходил к погоде, в большой мятой кепке, резиновых сапогах, с палкой в руке. Он знал, что молодые опера из «поколения пепси» смеются над такой маскировкой. Они подъезжают к месту встречи на своих тюнингованных тачках, сажают «дятла», проезжают несколько кварталов, высаживают и едут на свидание к очередной «телке». Но все дело в том, что их «баяны» не имеют отношения к серьезным криминальным структурам, они никому не нужны, так же, как и полученная от них информация. По ней невозможно раскрыть ни одно преступление, это только видимость работы, камуфляж. Поэтому никто не будет выслеживать этих пустобрехов, никто не посадит их на «перо», не бросит в мусоросжигательную печь! Даже самих офицеров — «пепсиколиков» — блатные не боятся, не ненавидят, не обижаются на них и подстерегать в темных местах не будут, потому что у них нет счетов, которые надо свести. Они воюют только понарошке, для вида, а на самом деле «дружат»: подкармливают молодежь с рук, оказывают знаки внимания и уважения, «вешают лапшу на уши». Надо будет — обыденно перехватят опасной бритвой горло от уха до уха, но пепсикольное поколение об этом не думает и надеется, что «углы» всегда будут почтительными и уважительными, как сегодня.

Лис сделан из другого теста, хотя удостоверение у него в кармане такое же. Но мыслит он по-другому и войну с блатными ведет настоящую: если собрать всех, кого он отправил за решетку, то можно заселить рабочий поселок… А может, и поселок городского типа. Плюс те, кого он застрелил или подставил «под молотки»… Хотя этих уже никуда не заселишь! Поэтому к Лису у блатных есть серьезные счеты. Очень серьезные. И к тем, кто ему помогает, — тоже. Если его агент «засветится» на контакте, то, скорей всего, ему не жить. Поэтому он конспирируется, маскируется, проверяется, когда идет на контакт с… Кстати, своих информаторов он не называет ни «барабанами», ни «дятлами», ни «баянами», ни «стукачами», ни другими обидными прозвищами. Официальное «агент» или нейтральное «информатор» более уместно. Или на профессиональном сленге: «ноль» (связанная с ними документация секретна и обозначается несколькими нолями), «человек» (информатор действительно человек, но в данном случае в слово вкладывается особый смысл: «Мой человек сообщил…»). Кстати, Лис и девушек своих никогда не называет телками…

Не только Лис такой особенный — в милиции много сотрудников, которые носят одинаковые погоны, но сделаны из разного теста. И вряд ли предстоящая аттестация отделит овец от козлищ и пропустит в светлые полицейские ряды только непримиримых борцов с преступностью. Хотя бы потому, что их меньшинство, они знают себе цену, самостоятельны, грамотны, а потому строптивы и неудобны начальству, которое и будет определять: кто настоящий, а кто — нет. К тому же если чудо произойдет и останутся только настоящие, бескомпромиссные менты, то райотделы опустеют на две трети, а может, и на три четверти, а резерва на освободившиеся места никто не подготовил. Да и где его взять, резерв этот? Разве что американских копов пригласить или с Марса завезти… Но американские даже на повышенную российскую зарплату не пойдут, а как на Марсе обстоит дело с качественным составом полиции — очень большой вопрос…

Лис снова одернул себя. Мысли в очередной раз свернули не туда, куда надо. Впрочем, он уже пришел, куда надо.

Незаметно осмотревшись, он скользнул в щель облезлого забора. Это было вполне мотивированно, и не могло никого насторожить: зашел какой-то полубомжик справить нужду — дело естественное… Леший придет с другой стороны: спустится по косогору сверху, с улицы Седова, от мореходного училища…

Он подошел к толстой кирпичной стене, ужом скользнул в сводчатый дверной проем. Под ногами захлюпала стылая вода. В огромном пустом помещении каждый хлюпающий шаг отдавался громко и гулко, и он постарался шуметь меньше, но это плохо получалось. Он прошел в полутемный угол, где каменные глыбы образовали что-то типа острова. Лис выбрался на сухое место, сел на кирпичи и стал ждать.

Через несколько минут раздались хлюпающие шаги, которые тоже гулким эхом отдавались от стен, и показалась согнутая фигура, как будто выбирающая места посуше перед каждым шагом.

— Здорово, Петруччо! — радостно приветствовал агента Лис.

— Захватил меня один змей в «Загоне», еле вырвался! — не здороваясь, с ходу сообщил Леший. — Капитан такой толстый…

Лис сдержал усмешку. Про случай с Теслюком уже все знали.

— Это ты сказал, что у тебя СПИД?

Агент махнул рукой.

— Пошутил немного…

— Хороши шутки! Он всполошился, бегает анализы сдает.

— Не выгнали его?

— Нет, конечно. Даже выговор не объявили.

— Вот суки!

— А что в «Загоне»? — направил Лис агента в нужное русло.

Леший шмыгнул носом. Один сапог пропускал воду, и ему было холодно. Но он терпел.

— Там все по-новому. Какие-то мордовороты охраняют, «дурь» детишки малые выносят, и «бабки» они забирают… А насчет Омара, так это налет на дом Карпета был, там его и убили…

— Вот как? — вроде без особого интереса спросил Лис, хотя сердце его радостно забилось: первоначальная информация Горгули подтверждалась другим источником. Значит, она верна. Ну, конечно, не на сто процентов, однако, на восемьдесят-девяносто — точно!

— А подробности?

— Вот тебе и все подробности! Какие еще нужны? — раздраженно ответил Леший. Ему надоело терпеть, он снял сапог и вытрусил из него воду. Ее оказалось не так и много.

— Там меня один хрен видел. Из наших. Горгуля есть такой. Кармаш. Возле речпортовских трется. Харя такая противная…

Лис никак не отреагировал. С Горгулей он виделся час назад, и тот рассказал ему об этой встрече, назвав Клопа «гнилой рыбой».

«Подозревала его братва, что ссучился, да все на уровне пустого базара», — говорил он, зло щерясь, будто собирался разорвать подлого предателя на куски. И возмущение его было столь искренним, словно сам он никакого отношения к предательству не имел и иметь не мог. Недаром говорят: в своем глазу бревна не видно!

— Одно я тебе скажу: в «Загоне» большие изменения! — продолжал Леший, и Лис внимательно слушал. Про исчезновение старожилов, про незнакомую охрану, про новые методы торговли… А Горгуля выяснил главное: деньги за наркоту снимает теперь не Карпет, а совсем другие люди, которые под москварями ходят! Вот и сложился пазл, вот и выстроились в понятную линейку все былые неясности!

— Еще что нового накопал? — поинтересовался он, когда Леший замолчал.

Тот снова шмыгнул носом.

— Да в гробу я видал такие новости! То дерутся, то стреляются… Не клуб, а «малина» на Нахаловке… Недавно какие-то отморозки драку затеяли на парковке, а когда охрана подбежала, один борзой пушку выдернул, чуть не положил всех! А я крайний оказался, уволить хотели! Почему, мол, сразу не пресек? А это разве мое дело, под пули лазить?!

— А что за пушка? — встрепенулся Лис.

— «Тэха»! Если бы мочить начал — мало бы не показалось!

— Ну, и чем закончилось?

— Чем, чем… Уехали. Не будут же наши стрельбу устраивать. И в ментовку не пойдут… Сказали Антону, он ведь нас крышует. А тот только посмеялся. Всегда скорый на расправу, когда такие беспорядки, а тут «га-га да гы-гы…» Вот, блин, смешно! Засадили бы кому-нибудь в живот, особенно, если мне…

— Слышь, Петруччо, а ведь из «тэхи» киллеры работали по Изосимову! — еще больше насторожился Лис. — Ты «пробей» этих отморозков, присмотрись к ним!

Леший скривился.

— По Каскету? Да не-е-е, их на это дело не примеришь… Фофаны позорные, куда им! Кишка тонка!

— Все равно загляни в эту кодлу. И насчет наезда на Каскета специально поводи жалом, может, что и выплывет…

Леший выдержал паузу, высморкался.

— Попробую… Что могу, сделаю… Хотя знаешь, как в такие темы влазить!

— Ничего, ты в них всю жизнь барахтаешься. Кстати, Боцман к вам ходит?

— Ходит, да теперь по работе… Босого охраняет, когда он в нашей сауне с девками парится… Девки у него небось для форсу. А Боцман все равно сидит, караулит…

— Ну, и ладушки! — Лис похлопал его по плечу. — Вопросы, просьбы, пожелания есть?

— Есть. Не води меня в это болото, и так ревматизм мучает. Лучше за рыбзаводом вонь нюхать…

— Принято! — подчеркнуто уважительно кивнул Лис. И для видимости внимания спросил: — Еще ходатайства есть?

Леший поднялся, потоптался на месте, вроде колеблясь: говорить или нет. Но все же решился.

— Слышь, Михалыч, короче, дело к ночи. Ты мне пенсию выхлопочешь, или как?

Начальник УР на минуту задумался, но решил ответить честно.

— Не знаю, Петруччо. Раньше за работу на нас пенсию давали, словно за вредное производство — сто рублей! Как средняя зарплата у квалифицированного рабочего. Да что рабочий — инженер столько получал. И наш сержант из «ППС»…

— Когда это было… Витька Крюк на сто рублей свадьбу сыграл в «Южном», на тридцать рыл накрыл стол…

— Во! — поднял палец Лис. — Сейчас времена другие, не знаю, что получится. Да тебе же пока рано. А до возраста, может, стаж и наработаешь!

— Ясно! — тяжело вздохнул Леший. — Ну, бывай!

Заранее ежась, он ступил в воду.

— Подожди, деньги возьми! Не зря ведь старался…

Леший сунул в карман смятые купюры.

— Я, Михалыч, не за «бабки» стараюсь, — с горечью ответил он и, шлепая по воде, направился к своему выходу.

Ровно в восемь утра два опрятных молодых человека зашли в незнающий солнца двор речпортовских пятиэтажек. Один — симпатичный, круглоголовый, коротко стриженный, с родинкой на правой щеке, в дорогой кожаной куртке, джинсах и тяжелых, начищенных ботинках. Второй — высокий, худой, лицо — как у мертвеца: череп, туго обтянутый серой кожей, бездонные провалы запавших глаз, но одежда тоже добротная и дорогая. Встретив незнакомцев по одежке, замордованная жизнью и изможденная зеленым змием дворничиха Тоня не обматерила их, как положено, а довольно любезно рассказала, где им найти старого другана Вовку Контрабаса.

Правда, когда Димон и Скелет зашли в подъезд и чары их обаяния развеялись, Тоня пришла в себя, сплюнула и скрипучим голосом сказала:

— Такая же пьянь, только одеты прилично. Видно, воруют много…

По случаю раннего времени дверь двадцать третьей квартиры была заперта, и, поскольку звонок не работал, Димон постучал кулаком, чуть не высадив колоду.

— Ну, сколько можно! С раннего утра ходют и до поздней ночи! — Нина Семеновна недовольно щелкнула замком, выставив в щель острое морщинистое лицо. — Чё надо-то?

— Контрабаса позови, мамаша, — улыбчиво попросил Димон. — Мы из его части.

Через несколько минут на пороге появился Контрабас — в тельняшке и черных сатиновых трусах до колен. Настороженные глаза обежали незваных гостей — сверху вниз и снизу вверх.

— Чего надо?

Вместо ответа Димон показал черный иракский «ТТ».

— Твой?

— Мой! — Контрабас протянул руку, но Скелет отвел ее в сторону.

— Выдь, потрещим…

Как был, в трусах и босой, Вовка шагнул на площадку, притворил за собой дверь.

— Где эти мудаки? Я им головы поотшибаю!

— Тебя кто нанял? — спросил Димон. Он перестал улыбаться, и теперь выражение симпатичного лица не предвещало ничего хорошего. Да и вряд ли оно сейчас казалось симпатичным.

— Кто Каскета заказал?

— Че-е-его?! Ствол давай!

Контрабас снова протянул руку, но Димон, вместо того, чтобы вернуть горячему контрактнику его оружие, навел «ТТ» в голый, заметно отвисающий живот. И тут же получил сокрушительный удар в скулу, от которого отлетел на несколько метров и с силой ударился в противоположную дверь. Тут же оглушительно грохнул выстрел, в белом животе появилось красное отверстие, пуля вышла из спины и пробила дверь двадцать третьей квартиры. Внутри раздался душераздирающий крик.

— Уходим! — Димон, с трудом удерживая равновесие, пальнул Контрабасу в голову, после чего они со Скелетом побежали вниз по лестнице. Сзади раздавались истошные вопли раненой Нины Семеновны.

Прыгая через три ступеньки, бойцы слетели на первый этаж, выскочили из подъезда и… наткнулись на двух милиционеров из группы задержания ОВО.[26] Оба в тяжелых, не затянутых на бедрах бронежилетах, один — с автоматом наперевес, второй держался за расстегнутую кобуру. И вид у них был не растерянно-валуховатый, как обычно, а настороженно-подтянутый и вполне боевой. Но Димон на свою беду не обратил на это внимание, не отбросил пистолет в сторону и не поднял руки, а наоборот — выстрелил в того, что с автоматом. Но даже мощная тэтэшная пуля срикошетировала от титановой пластины и с визгом улетела в серое облачное небо. Милиционера шатнуло, но он тут же восстановил равновесие и ответил короткой очередью, аккуратно уложив все три пули Димону в самую середину груди. Тот ничком повалился на землю, злополучный пистолет заскрежетал по разбитому асфальту. Скелет все понял, вскинул руки и, будто подкошенный, упал на колени.

— Все, все, не стреляй…

Дворничиха Тоня бросила метлу и всплеснула руками:

— Милиция, милиция, убивают! — привычно заголосила она, хотя милиция была уже на месте.

Он приехал под утро, но так и не заснул. Во-первых, «кокс» возбуждает нервную систему, во-вторых, разболелась нога, простреленная восемь лет назад во время одного из трех покушений. Кость всегда ноет ранней зимой и по весне… Еще повезло, что уцелел. Сколько корешей уже давно лежат под гранитными памятниками, а некоторые и вовсе неизвестно где.

За окном светало. Силуэт машины во дворе, старые липы вдоль дороги, каменное крыльцо флигеля — всюду проступили новые детали, неразличимые еще полчаса назад. И мысли проступали, которые он пытался отогнать, но они становились все отчетливей, и было ясно: от них не избавиться…

Да, рассчитывать на Шкета с его кодлой было большой ошибкой. Это обычная борзота, бакланы, которым нельзя доверять серьезное дело. Кто такой Шкет? Да никто! Вместо хозяина пострелял охрану, даже «Старый Арбат» спалить не сумел… Только показал свою несусветную глупость и слабость, да раздразнил московского медведя… Тот вон как на дыбы поднялся, «ответку» на полный ход включил, весь город перетряхнул… Правда, тоже облажался, не тех людей побил… Но он о своей ошибке рано или поздно узнает, снова начнет трясти Тиходонск и вытрясет этого придурка. Шкет сразу же «лопнет», и Каскет узнает, что это глупость и слабость не волчьего выродка, а его, Антона!

Ладно. Всяко в жизни бывало, но паниковать не следовало. Попытка не пытка. Не вышло — что ж, бывает. Пусть живет Каскет, раз повезло, пусть все идет, как шло. Надо только следы замести хорошенько… Шкет, придурок, даже из города не сдернул, не залег на дно, все так же шляется по злачным местам второго и третьего сорта. Только ему не отзвонился по специально приготовленному телефону, не попытался даже оправдаться да фишку просечь: чего ему теперь ожидать-то?

А ожидать незадачливому исполнителю оставалось только одного…

«Эсэмэска» была короткой. Даже слишком короткой: один восклицательный знак. Это Леший: вызов получил, готов прибыть на встречу. Лис быстро свернул дела, выехал к рыбозаводу, в машине неловко натянул маскировочный наряд: жуткого вида плащ и кепку. Случайный прохожий удивится, что из сверкающего лаком «БМВ» выходит натуральный бомж… Но он всегда следил, чтобы посторонних глаз вокруг не было.

Леший ждал на обычном месте, у строительной кучи, только сейчас не сидел, а стоял — сыро. Мусора с их последней встречи заметно прибавилось, и запах тухлой рыбы, кстати, тоже усилился. Жизнь не стояла на месте.

— Ну, как, Петруччо, дела? Трешься маленько среди отбросов общества?

— Они сами об меня трутся, — сказал Леший и отбросил ногой прилипшую к ботинку грязную газету. — Чего хотел-то?

Он был явно не в духе. Выглядел помятым, на левой скуле подживал желтый, с прозеленью, синяк. И на долгую задушевную беседу явно не был настроен.

— Да все то же! — подчеркнуто бодро сказал Лис, надеясь передать собеседнику свое настроение. — О чем в обществе говорят, какие новости появились…

Леший насупился.

— Я не Кобзон, чтобы песней тебе разливаться. Всех базаров за неделю не перепоешь! Говори конкретней.

— Какой ты строгий стал! — Лис усмехнулся. — В первую очередь покушение на Изосимова интересует, Каскета. Кто, что, чего…

— Так, вроде, вы уже взяли каких-то алкашей? То ли завалили, то ли приняли… Я краем уха слыхал, а так, не так, не в курсах…

С затянутого тучами неба брызнул мелкий противный дождик. Лис набросил поверх кепки капюшон. Все-таки маскировочная одежда очень практична.

— Вневедомственная охрана приехала по вызову в высотку на горе, услышала выстрелы в доме речников, встретили двух выбегающих клоунов, из каскетовских, один стрелять начал, наши его и завалили… — рассказал он. Леший внимательно слушал.

— В подъезде убитый — прапорщик Огрызкин, кличка Контрабас, в отпуск приехал. Мамаша его раненая. Оставшийся клоун сказал, что Огрызкин и заказал Каскета, а исполняли его младшие братья. Вроде, он им и пушку дал… Братья пропали, наверное, уже в Дону, рыб кормят. Пушка на экспертизе… Вот, такой расклад…

— Ну, примерно так я и слыхал, — кивнул Леший. Он поднял воротник пальто и глубже нахлобучил кепку.

— Только, по ходу, все это фуфло.

— Почему?

— Круглый сразу так сказал. Он сам на горе жил когда-то, как раз в речниковских домах, знает там всех. И Огрызкиных знает. У них, у придурков, пятое поколение с опохмелу зачато. Они не то что машину, велосипед отродясь не водили. И подписывать на серьезное дело их никто бы не стал, тем более против Каскета!

Эта информация подтверждала сомнения самого Лиса, но он все же попытался «прокачать» агента.

— Э-э-э, — опер махнул рукой. — Ты что, сам не знаешь, как бывает? Неужели всегда «чистодела» вызывают? Или все знают, как серьезный заказ сделать? Всяко бывает! Может, Контрабаса наняли, он за руль сел, а брательник шмалял… Бывает так?

Леший неспешно достал папироску.

— Бывает, что и параша летает… Тогда твой Контрабас тоже летать умеет. Только отстрелялся — тут же перелетел и точку каскетову поджег! Прям Фантомас какой-то!

Он крестообразно смял мундштук, закурил, выпустил облако дыма и ядовито добавил:

— А чего, вам такой расклад выгоден! И покушение раскрыли, и поджог, а виноватые все убиты, можно смело на них вешать и медальки получать…

— Я много липовых медалей получил? — зло прищурился Лис. Шуток таких он не любил, тем более от посторонних, особенно от людей из противоположного лагеря. Но тут же взял себя в руки и сбавил тон. Не хотелось, чтобы едва начавшийся разговор затух. Леший и так держится непривычно холодно, говорит неохотно… Значит, есть какая-то причина, и с ней надо разобраться.

— У меня, кстати, вообще медали только за выслугу лет и юбилейные. Других, наверное, не заслужил…

Леший отстраненно молчал. Внезапно в потертом пальто заиграла затейливая мелодия, он вытащил из внутреннего кармана iPhone, посмотрел на экран и сбросил вызов.

— Ништяк у тебя мобила! — удивился Лис. — На две мои зарплаты! Где взял?

— Нашел, — скупо ответил агент и сунул аппарат на место.

Такой ответ был хорошо известен начальнику УР. Чего только не находят на улицах его подопечные! Наркоту, оружие, патроны, драгоценности… А ему ни разу в жизни не повезло найти что-то путное… Ну, ладно, «нашел» и нашел. Только…

— Ты знаешь, что аппарат можно «пробить», даже если ты «симку» выкинул?

Леший усмехнулся, глянул исподлобья, в глазах недобрые искорки.

— Знаю. Я по телефонной теме в «Зеленом доме» парился…

Это он намекнул, что пострадал из-за Лиса, а тот все забыл.

— Я просто напомнил. А что в обществе насчет заказчика говорят?

Недобрые искорки погасли.

— Болтают много. Но все друг на дружку кивают, как болваны китайские. Азеры — на речпортовских, нахичеванцы — на ленгородцев, воры — на бандитов… Никто на самом деле не в курсах…

Леший оскалил рот, показав тусклую стальную фиксу.

— У нас не так ведь, как у вас. Когда все знают, кто сделал, но предъявить боятся, вещдоков не хватает… Если бы узнали, никакие вещдоки не нужны, порвали бы киллеров этих на клочки, и дело с концом…

Лис отвернулся от едкого серого дыма «беломорины», посмотрел на черные дымы, поднимавшиеся над портом.

— Ну, а ты сам, Петруччо?

— Что — я?

— Сам ты что про все это думаешь? — Лис снова обернулся к агенту, принял озабоченный вид.

— Хотел вот просто посоветоваться с тобой, не как с опытным блатным, а как с умным человеком. Как с экспертом… С гроссмейстером, в своем роде. Понять, что в городе творится, какая партия разыгрывается…

Леший и в самом деле не дурак, здесь преувеличения никакого нет. Гроссмейстером никаким он, конечно, не был, даже шахматной фигуры никогда в руках не держал, скорее всего. Хотя если бы научился в свое время, то как знать… И все равно удивительно было видеть, как матерого уголовного волка «пробивает» незамысловатая, в общем-то, лесть.

— Да в том-то и дело, что никакой партии здесь нет, Михалыч, — сказал Леший, от смущения напрягая лоб. Тон его потеплел.

— Это мое личное мнение такое. Вот. Обычная тусня и тёрки, жизнь животных и все такое. Кто мог заказать Каскета, я не знаю. Не вижу я такой фигуры. И все пацаны в непонятках.

— А что, он так всех устраивает?

— Не в том дело. Каскет в силе. «Законник», его центровые авторитеты на Тиходонск поставили. Да он и подмял всех под себя. Это тебе не Мишка Валет, не Питон какой-нибудь. У него все в кулаке!

— В уважухе, короче, пацан?

— Боятся его. Это как у охотников: валишь того, кого можно сожрать, или хотя бы трофей на стенку повесить. А Каскет сам… Он даже мертвый любого сожрет.

— Ого! — на этот раз Лис рассмеялся вполне искренно, без игры. — Смотрю, он вас здорово построил! Скоро сказания про него складывать станут, как про Змея Горыныча!

— Базарю, как есть, — нахмурился Леший. — Не нравится, не слушай.

— Все нравится, Петруччо! — Лис похлопал его по плечу. — Только сам посуди: раз этот Каскет всех в кулак взял, кто в него стрелял-то? Кто «Арбат» поджигал?

— Может, личные счеты… На Карпета вначале думали, но оказалось, не он. Промежь нами-то шила не утаишь. Может, шмальнули по ошибке. Борик этот, охранник его, он мог кому-то дорогу перейти… Бабы, карты, что-то такое. Говорят, он раньше Машку Кутепову трахал, телку Батонову…

— Батона давно нет, — заметил Лис.

— Да это я для примеру! — отмахнулся Леший. — Когда-то в Антона стреляли, а он Карпетову жену, вроде, трахнул. Сразу на Карпета подумали, проверили: нет, чистый он.

— И сейчас на Карпета подумали, а он опять чистый! — в тон ему сказал Лис. — Странно как-то!

— Да я тебе не про Карпета и не про Батона тру, — досадливо сказал Леший. — А про то, что типа всякое может быть. Не обязательно какая-нибудь херня, что на нашей помойке творится, заканчивается выстрелами!

Откуда-то из-под ног Лиса вылезла большая серая крыса, неспешно пробежала несколько метров и нахально уселась, не обращая на людей никакого внимания.

— Пошла вон, сука! — Леший швырнул половинку кирпича и чуть не попал. Крыса метнулась в сторону и исчезла между обломками бетонных плит.

Леший весело рассмеялся.

— Вот завтра начнут мусор вывозить и эту тварь задавят, — пояснил он на недоумевающий взгляд Лиса. — А ее банда скажет: это Клоп заказал, чтоб ее добили!

Он потер рукой скулу, снова достал из кармана мятую пачку «БК».[27] Пока он закуривал, Лис молча смотрел на него. Потом спросил:

— Это ты из-за него такой нервный?

Он показал на синяк.

— А чего? — Леший убрал с губы табак, сплюнул. Не изменяя старой привычке, он курил самые крепкие папиросы. К тому же в них легко забивать шмаль.

— Ничего. Я вот тоже подумал: кто тебе, авторитетному пацану, может в морду заехать? Вроде некому! А заехали! Значит — что? Следуя твоей логике, метили в кого-то другого, а попали в тебя. Промахнулись просто. Я верно рассуждаю, Петруччо?

Леший осклабился. Ловкий все-таки ментяра, вон как базар перевернуть умеет!

— На работе получилось. Молодые отморозки, бухие в умат, прыщи на лбу, мослы из жопы… В шлагбаум — хрясь! И буром на меня, типа я им не открыл вовремя… Стекло в сторожке разбили, и в рожу!

Он снова потрогал скулу.

— Может, укуренные, не знаю. Такое впечатление, как озверину приняли… Не в себе они были, одним словом. Морды перекошенные, глаза стеклянные… И еще выли по-волчьи — представляешь? Хором так: у-у-у!..

Леший вытянул губы трубочкой, изобразил.

— Так, может, это и были те самые «Волки»? — заинтересовался Лис.

Леший швырнул окурок в сторону.

— Да мне по хрен, кто они… Я бы поубивал их, как щенят, Михалыч, хорошо под рукой ничего не оказалось… А главный у них тот засранец, который в прошлый раз пушкой размахивал…

— Тэхой?

— Ну…

Лис посмотрел на него.

— Помнишь, я тебе говорил про «Волков»? Пацаны зеленые, да злые — помнишь?

До Лешего постепенно дошло. Кажется, он даже зарумянился слегка.

— Это те пионеры, про которых ты мне тогда тер?..

Он хлопнул себя по коленям.

— Бл…дь! Те самые? Это и есть та самая банда?.. Забыл… Начисто забыл… Да о них ведь и не базарят вообще, кому они интересны?

Он покрутил головой, несколько раз выругался и полез за новой сигаретой.

— И чего они еще сделали? — поинтересовался Лис.

— Что они могут делать? Быкуют. Драки затевают, девчат тискают…

— А чего ж вы их пускаете?

— Да я ж тебе рассказывал: Антон их крышует! Вот и пускаем…

— Антон? Странно… Он же бандюган солидный, что у него общего с этой шпаной?

Леший мрачно развел руками.

У Лиса прозвонил телефон. На конспиративных встречах он старался не отвечать. Но на связь выходил Волошин, поэтому он нажал кнопку приема.

— Эксперт отзвонился, — сообщил коллега. — «ТТ» из дома речников к Каскету не привязался.

— Точно?!

— Да. Там другой ствол работал.

— Я понял… Что еще сказал эксперт?

— Да так, ерунда… Там дефект спуска был. Возможны самопроизвольные выстрелы.

Лис спрятал телефон, задумался.

— Слушай, Петруччо, сейчас меня эти пионеры край как заинтересовали! Их старшего как звали?

— Волчарой, вроде…

— Вот он мне и нужен со своей «тэхой»! Камеры наблюдения у вас стоят?

— Ну, дык, а как же…

— Мне надо взглянуть на записи, посмотреть на его личность. Сможешь организовать? Или официально, к начальнику охраны пойти?

Леший подумал.

— Да и я могу, что тут хитрого? В шесть утра все расходятся, подгребай ко мне в сторожку к семи. Как раз полюбуешься, как они на меня наезжали…

— Договорились, — сказал Лис.

Движения ее ускорились, дыхание участилось, и короткие судороги, как искры, пробегали где-то там, глубоко внутри прекрасного, раскинутого на белой простыне тела.

— Давай, Фил, давай! Еще, еще!

Она вцепилась ему в лопатки, царапнула ногтями по спине сверху вниз, впилась в ягодицы.

— Сильней! Еще сильней!

И в этот момент зазвонил мобильник.

Он никогда бы не обратил на него внимания. Он не обратил бы внимания, если бы рухнул шкаф в их спальне. Или в окно влетел Карлсон. Но звонил не обычный телефон, а «оперативный», для связи с Лешим. Причем в открытую они обычно друг другу не звонили, ограничивались короткими смс-сообщениями. Исключения делались только для экстренных случаев… Значит, что-то случилось.

Ребенок выгнулась под ним, хрипло выдавила сквозь стиснутые зубы:

— Не останавливайся… Еще, давай еще!

Звонок лез в уши, не оставляя пути к отступлению. Это не телефон, это сам Леший орал ему что-то, орал и требовал. Может, уходя от погони. Или запершись в тесной подсобке от разъяренных братьев-воров…

Но он все равно не обратил бы на это внимания. Зато его организм обратил. И выключил ту функцию, которая отвлекала от важного звонка.

Лис еще подергался, но уже понял, что потерпел фиаско.

— Извини, малыш.

Он быстро слез с кровати, прошлепал в темную прихожую, нащупал свою куртку и взял аппарат.

— Слушаю.

— Подъезжай ко мне, срочно, — сказал Леший.

Где-то фоном играла громкая музыка.

— Что случилось?

— Он пришел. Со своей кодлой. Подъезжай, сам увидишь, тот он или не тот.

Лис вполголоса выругался.

— Мы же договорились, что утром, елки-палки…

— Сам говорил: времени нет ждать, — проговорил Леший недовольно. — Смотри, короче. Они могут свалить в любой момент.

— Ладно, понял, — буркнул Лис. — Буду смотреть. Все, отбой.

Он вернулся в спальню. Ребенок перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. Ее тело снова сотрясали судороги, но уже другие — нервные и злые.

— Ты плачешь? — спросил он. Прозвучало совершенно по-дурацки.

— Нет, смеюсь! — сдавленно ответила она. — Знаешь, что такое фрустрация?

— Гм… Нет…

— Спроси у невропатолога. Или у психиатра. Правда, мои подруги знают это чисто теоретически… А мне вот везет…

— Но ты же понимаешь, у меня такая работа… На некоторые звонки я не могу не отвечать…

Детский лепет. Вранье к тому же. Эта работа сделает из него импотента. И расшатает нервную систему Ребенку. Он понял, что жена имела в виду. От таких обломов девушки начинают пить, садятся на «кокс» или на член соседа…

— Это уже не работа! Вот — ты и я, вдвоем в темной спальне. А на самом деле они всюду. Как в дешевой порнухе. Стоят рядом, слюни пускают. Лежат в нашей постели в грязных своих башмаках… сапогах, не знаю в чем.

— Это ты про кого?

— Про них, Фил. Начальников твоих, сотрудников… всяких майоров, капитанов, генералов… Каких-то сомнительных личностей с которыми тебя иногда видят…

— Кто видит?! — насторожился Лис. Неужели кто-то засек его с агентурой?!

— Неважно.

Она глубоко вздохнула, приподняла подушку, приперла к изголовью, села, бесстыдно сложив ноги крест-накрест — между ними темнела ровная сомкнутая щель, как аккуратный косметический шов высококлассного пластического хирурга.

Красные соски еще напряжены, твердые и горячие на ощупь. Они очень отзывчивы на прикосновение, эти два маленькие шарика, которые всегда проступают через рубашки и джемпера, когда Ребенок не надевает ненужный лифчик. И внутри у нее тоже все маленькое, аккуратное, отзывчивое до жадности…

«Почему же так глупо все получается?» — подумал Лис. Ему было стыдно.

— Знаешь, что говорит Оксана? — криво усмехнулась Ребенок.

— Что?

— Если один человек чего-то не делает, это за него делает кто-то другой.

— Что ты имеешь в виду?

Ответом было молчание.

Он взял в столе завернутый в ремни подплечной кобуры пистолет, привычно надел на себя, словно сбрую на лошадь, обулся, набросил куртку. Вышел, хлопнув дверью сильнее, чем рассчитывал. В конце-то концов… Ладно. Лис вызвал лифт, спустился вниз, а через три минуты уже выезжал с дворовой парковки. Посмотрел наверх. Свет в спальне все еще горел.

Шлагбаум на въезде в «Мелехов-клуб» был погнут и выправлен, а поверху замотан скотчем. Но поднялся он исправно. Лис проехал вперед и остановился, опустил стекло. Из сторожки выглянул Леший, но к машине не подошел. Махнул рукой в сторону основного здания: мол, клиенты на месте, езжай. Ну, спасибо, брателла…

Лис поставил «БМВ» на свободное место, окинул взглядом стоянку. Рыжего «жигуля» с отпечатками пальцев и «засвеченным» тэтэшником в кабине, конечно, не оказалось. Но машин было много. «Мерсы», «бэхи», «лексусы»… А ведь оттягиваются здесь совсем молодые люди, которые в его время не могли и мечтать о собственном автомобиле. Мажоры, папенькины детки… Жить стали лучше? Или воровать больше и безнаказанней? Он вздохнул. Снова дурацкие мысли.

Стилизованное под исполинскую мазанку здание клуба освещалось прожекторами, из фальшивой трубы пер в небо окрашенный фиолетовой и красной подсветкой дымок (наверное, тоже фальшивый), ритмично подмигивали окна, доносился грохот музыки. На входе его придирчиво осмотрели охранники: дресс-код не соблюден, к тому же он явно выбивался из возраста обычных посетителей. Но пропустили. Скорей всего — кто-то узнал. Или просто учуяли мента.

Свободных столиков не было, адски гремела музыка, на танцполе прыгали три-четыре молодых пары, девушки босиком, парни в расстегнутых до пояса, насквозь мокрых рубахах. Гибкая брюнетка с длинными черными волосами тоже стянула кофточку и размахивала ею над головой, узкий черный бюстгалтер контрастно выделялся на белом, блестящем от пота теле. Ясно, что ребятишки наглотались экстази или амфитамина.

У барной стойки царило столпотворение. Здесь пили коктейли по восемьсот рублей, в основном виски с колой или с яблочным соком. Несколько официантов в псевдоказачьей форме метались по залу, сверкая флуоресцентными звездами на шапках-«кубанках».

Лис внимательно осмотрелся, поймал несколько колючих взглядов. Торговцам наркотой и сутенерам незнакомый возрастной дядя явно не нравился. Самое смешное, что они его, похоже, вообще не знают! Молодая поросль, поколение пепси… «Пепсиколик» Гнедин, «футболист» Глушаков или опер Комаров им наверняка хорошо известны… Эх, устроить бы здесь оперативно-профилактическое мероприятие, которое в народе по старой памяти называют облавой: две группы СОБРа, участковые, оперативники, кинологи с натасканными на наркоту песиками… Тут ведь не только клубную наркоту двигают, тут и разбойники с грабителями после «дел» расслабляются… Не любит такая публика облав, ох, не любит! К сожалению, их и начальники не любят: недемократично, нарушение прав человека, задерживайте конкретных виновных, нечего маски-шоу устраивать! Вроде и правильные доводы, плохо только то, что уголовная шелупень их полностью разделяет! Или начальники разделяют взгляды уголовной шелупени. А это не дело. Все-таки взгляды у столь разных социальных групп должны быть диаметрально противоположными…

Он еще раз обвел взглядом зал. Кажется, есть. За столиком в глубине собрались четверо… Нет, пятеро. Регот и выкрики пробиваются даже сквозь стену музыки и общего галдежа. И невидимые волны опасности расходятся кругами. А вот и их главный! Это старый знакомый, Шкет, как бы он себя ни называл! Лис подозревал нечто подобное…

Сейчас «Волки» веселились на свой манер. Крыса обнимал модно «прикинутого» парня, хотя это было не пьяное выражение дружбы, как казалось на первый взгляд, а удушающий захват шеи в «замок». Второго зажали между собой Бомба и Мильонщик. Шкет и Хан нагло лапали девушек. У девушек пухлые, красно-коричневые губы, белые напуганные лица, глаза широко раскрыты. У одной на предплечье красовалось тату — цветок розы на шипастом стебле.

— Поедете с нами, мочалки! — пьяно растягивая слова, говорил Шкет.

— Конечно, поедут! — лыбился Хан. — Куда они, на хрен, денутся?

У рыжеволосого парня, который сидел между Бомбой и Мильонщиком, вспухла губа, под носом размазана кровь.

— Пацаны, ну харэ… Ну все, не надо, пацаны… — промямлил он.

Бомба, не меняя положения, ударил его локтем в солнечное сплетение. Парень закрыл рот.

Официант пролетел мимо, на секунду задержал взгляд и отвернулся. В зале практически не было трезвых. Охраны тоже не видно. Полуголая брюнетка на танцполе споткнулась и громко выругалась матом. Похоже, в «Мелехов» приходили исключительно нажраться и забыться. Если бы Шкет с компанией насиловали этих двух девчонок прямо на столике, никто бы не обратил внимания.

— Тебя как зовут, дура? — продолжал ухаживания Шкет.

— С-света… — пролепетала девушка, едва не плача.

— А его зовут Хан! Вот и чудесно! Теперь будешь его девушкой! — распорядился Шкет, поглаживая татуированную розу на предплечье девушки.

— Раз ты татуированная, значит, «углов» любишь. А теперь «Волков» любить будешь!

Шкет скривился.

— А вообще, только дура может сделать себе такую блядскую наколку. Никто не заставлял, наверное, и нож к горлу не приставлял… Небось еще и деньги заплатила, а?.. Говори, дура, платила?!

Он шлепнул девушку по щеке.

Она расплакалась, но беспомощность только разжигает жестокость. Выпятив нижнюю челюсть, Волчара размахнулся, чтобы ударить еще раз, посильнее, но тут его задел плечом проходящий мимо человек. Шкета развернуло на ножке стула, он чуть не упал.

— О, пардон, молодые люди!..

Главарь «Волков» побелел от бешенства, вскочил.

— Щас!! Щас я этот пардон тебе в…

И осекся. На глазах у стаи страшный «Волчара» превратился в испуганного подростка. Сдулся и съежился, как проткнутый иглой воздушный шарик.

Крыса, Мильонщик, Хан и Бомба непонимающе переводили взгляд с одного на другого. Какой-то мужик с бритой головой и немигающими глазами, не обладающий, кстати, богатырским телосложением, дерзко рассматривал вожака, а Шкет молча хлопал глазами, словно обнаружил перед собой Франкенштейна или сразу обоих братьев Кличко в боевой стойке.

— Ну-ну, не стоит нервничать, — мужчина одарил Шкета холодной улыбкой, подмигнул, едва заметно качнул головой в сторону выхода и пошел себе дальше.

«Волки» проводили его недоуменными взглядами.

— Кто это? — спросил Мильонщик.

— Ты его знаешь? — в тон приятелю поинтересовался Бомба.

— А ведь он сейчас свалит, слышь? — подал голос Крыса.

— Да, давайте догонять, — Хан привстал с места.

— Кого догонять, мудак! — взвизгнул Шкет и замахнулся. Хан отпрянул.

— Да он нас сейчас всех положит! Это… Это… Это мафия! Настоящая мафия, поняли? Всем сидеть тихо! И кончить базар!

Шкет махнул рукой и медленно, словно нехотя, отправился вслед за незнакомцем. Но еще оглянулся и добавил:

— Не ходите за мной! Убью!

Ребенок долго осматривала зеркальные недра встроенного бара. Внутри дрожала каждая жилка, хотелось выть и кусаться. Выбрала шотландский виски, который терпеть не могла. До половины набила льдом широкий увесистый стакан, сверху плеснула какой-то газировки, которую нашла в холодильнике. Выпила залпом, вкуса не почувствовала — виски получился ледяной. Нырнула под горячий душ. Жилки перестали дрожать, внутри все расслабилось. Вот и хорошо.

Хмель накатил мягкой и неожиданно мощной волной. Она вспомнила, сколько было в стакане — граммов 150 как минимум. А то и все 200. Нормально. Горечь обернулась легкостью, и теперь она знала, что делать. Выйдя из ванной, Ребенок налила еще стакан, голая встала перед большим зеркалом в гостиной. Долго смотрела. Маленькая грудь, узкая талия, выбритый лобок, стройные ноги… Все классно! Почему же она должна переживать такие встряски? Чокнулась с зеркалом, выпила и пошла одеваться. А может, Оксана, Илона, Ритка, — может, все они правы? Если муж бросает молодую, неудовлетворенную жену и ночью уходит из дома, то что должна делать жена? Мастурбировать?

Она надела черные колготы и черное белье. Юбка и кардиган от Гуччи. Самое то. Блузка кроваво-розового цвета, в безумном стиле Скьяпарелли. Кажется, она ни разу не надевала ее, не было повода. Теперь повод есть.

Позвонила Оксане.

— Ты где, подруга?

Судя по громкой музыке и смеху, та явно не скучала дома.

— В «Испанском дворике». А что?

— Я сейчас приеду.

— Ого-го! — расхохоталась Оксана. — Давно пора так!

Набрала вызов такси.

— Алло, мне машину на сейчас!

Она назвала адрес, допила то, что оставалось в стакане (какой по счету? Не помню), слегка подкрасилась, набросила короткую шубку, спустилась во двор. Там уже тлели фонари подъехавшего только что «рено» с желтым гребешком. Таксист обернулся, задержал взгляд.

— Куда едем?

— Поехали в «Испанский дворик». На Магистральном, знаете?..

Лис поджидал за парковкой, под фонарем. Его ночной кошмар. Человек, которого он боялся до дрожи в коленях. Может, оттого, что он когда-то избил его, как собаку, может, потому, что сломал его внутренний стержень. Может, еще проще: он в любой момент мог упрятать его в тюрьму или огласить бумаги, за которые «углы» порвут его на куски. Да и не только «углы»…

— Где пушка? — без предисловий сказал Лис и привычно ощупал его с головы до ног. — Где «ТТ»?

— Какая пушка?

— Из которой ты в Каскета стрелял.

— В какого Каскета?

— В того, который уже троих замочил. У них тоже «ТТ» был, он на них подумал…

Лис взмахнул ладонью. Напряженный, как струна, Шкет неловко отпрянул назад — поздно. Но Лис и не думал его бить. Он взял его за ухо и притянул к себе.

— Ты что, плохо слышишь? Я ведь тебе ухо не совсем отбил тогда. Чего переспрашиваешь?

— Отвали! — он рванулся. Но ничего не вышло. Стоящие на парковке машины перевернулись, будто кульбит сделали.

Шкет лежал на асфальте, распластанный, как лягушка под автомобильным скатом. Лежал, как тогда, три года назад, в допросном кабинете СИЗО… Как месяц назад во дворе за «Кружкой». Он, главарь волчьей стаи! Снова и снова его вбивают в говно, как нарочно, как в насмешку, раз за разом…

Бешенство переполняло его, не давало вздохнуть. Или что-то другое не давало. Нога Лиса на груди, например.

— Помнишь, что я тебе тогда сказал? Живи как хочешь, но при этом помни, что в твоей жизни главное. Так?

Шкет не мог дышать. Тем более не мог говорить. И все-таки услышал собственный голос, жалкий и задушенный:

— Так!..

— Что в твоей жизни главное, Шкет?

Главное — выковырять твои глаза еще до того, как ты сдохнешь, проклятый мент. Чтобы скормить их тебе. Главное — ржать погромче, когда ты будешь отдавать концы, извиваясь, как ящерица, под моим башмаком…

Но вместо этого Шкет прохрипел:

— Главное — это ты… Вы…

— Правильно. А почему?

— Потому что…

Шкет знал почему. Отлично знал. Но назвать, произнести вслух страшно.

— За яйца держите потому что… — пробормотал он еле слышно.

— О! Верно! — одобрил Лис. — И оторву, если надо. Значит, все ты слышишь, Шкет, все понимаешь… Тогда почему, объясни, опять косяки порешь?!

— Ну, а чего? — заныл Шкет. — Сидим, развлекаемся, как можем… Эти овцы сами виноваты, я их…

Удар ногой в бок.

— Меня овцы не интересуют! — Горячее дыхание Лиса обжигало его лицо.

— Говори, гаденыш, где пушка? И кто тебя нанял?! Хотя я и так скажу: Антон! Так?! Колись, дерьмо собачье!

— …мотылек.

Она уловила только конец фразы. Исключительно затасканной фразы, явно позаимствованной из любовного сериала. Или из инструкции в интернете — «10 способов снять девушку». Повернувшись к собеседнику, она уточнила на всякий случай:

— Мотылек?

— Именно мотылек, — с готовностью подтвердил молодой человек. — Впервые вижу мотылька, который пьет виски вместо нектара.

— Терпеть не могу виски, — призналась она. — Пью из чистого упрямства. Дома обыскала весь мужнин бар — ничего, только виски и водка…

— Муж, наверное, серьезный бизнесмен, при деньгах, правда, постарше, но зато любит и балует, — предположил молодой человек.

— Только не бизнесмен. Но очень серьезный и постарше. А что любит… Любит, наверное. Но сейчас взял и ушел из дому…

Ребенок почувствовала, что сейчас расплачется. И тут же теплая ладонь легла на ее талию, скользнула вверх и вниз, словно проверяла, все ли на месте, все ли такое же молодое и упругое на ощупь, как оно выглядит снаружи. Все было на месте, молодое и упругое.

Оксана с двумя незнакомыми девушками и какими-то парнями плавали в тумане, хохотали, наблюдали за ней и показывали большие пальцы: дескать, классный мэн, цепляй его на кукан!

— Неужели ушел от такой девушки? — произнес он над самым ее ухом, так что она почувствовала запах табака и пряной влаги, которой пахнут все выпившие мужчины. — К другой?

— Хуже. На работу!

Она вздохнула и посмотрела на стакан. Пить почему-то больше не хотелось, последний глоток дался ей с трудом. Это ее расстраивало.

— Значит, в ночную смену, — сказал он. — Бывает.

Он замолчал, сосредоточенно поглаживая ее поясницу, потом рука задумчиво скользнула по ягодицам и замерла.

Здесь были еще какие-то люди, правда, немного. Звучала музыка, сверкало стекло, бармен разговаривал по телефону, тряся в свободной руке шейкер. Только все это было фоном, ничего не значащим фоном. Вот в зал вошел новый посетитель, огляделся по сторонам, повернувшись на каблуках. Седеющая шевелюра, зачесанная со лба назад, классический стареющий бабник в допотопном костюме…

До Ребенка вдруг дошло, что она не знает, куда поехал Фил. Вызвали — помчался. А куда помчался? Вдруг появится здесь? Сейчас? Увидит ее в дешевом ночном кабаке, в этой компании? На какое-то мгновение бесшабашность и мнимая свобода уступили место страху. Она не знала, как поведет себя муж. Он может взбеситься, и тогда никому мало не покажется… Во всяком случае, если увидит чужую руку на ее заднице — точно взбесится. Так уже один раз было…

На какое-то мгновение ощущение бесшабашности и полной свободы уступило место страху. Она посмотрела на своего собеседника, на которого до этого вообще как-то не обратила внимания — так, сидит какой-то тип, впаривает что-то потихоньку…

Плотный, круглолицый, кучерявый. Приятный в общем-то. С аккуратной бородкой, оттеняющей мясистые красные губы. Хорошо одет: курточка, сорочка свежая. Он был молод, гораздо моложе Фила. Наверное, ее ровесник. Или чуть старше. Опыт с ровесниками у нее уже был — абитура, Венька Закревский… тихий ужас. Тоже, кстати, с бородкой — жиденькой такой, козлиной. Венька страшно любил почесаться ею о всякие нежные места, считая, видимо, что доставляет этим партнерше особенное удовольствие…

— Меня зовут Ромуальд, я писатель и люблю бабочек…

Нет, конечно, Фил не явится сюда. Тем не менее какое-то беспокойство все равно осталось. И голова сильно кружится.

— …Набоков — знаете такого писателя? Он тоже любил бабочек, даже открыл какой-то неизвестный вид.

— Что? — Ребенок встрепенулась, ощутив, как горячая рука забралась под ее кардиган и прожигает насквозь тонкую ткань блузки.

— А студенток клеил и называл мотыльками, — молодой человек улыбнулся и придвинулся поближе, рискуя опрокинуться с табуретом и Ребенком вместе. — Послушайте… Послушай. Я впервые вижу такую девушку, как ты. Вот не вру. Я не знаю, как ты оказалась здесь, да и знать не хочу. Но я думаю, это не случайно… Мозги сейчас взорвутся, честное слово!

Он рассмеялся, одновременно запуская руку глубже под кардиган и подбираясь к ее груди.

— Поехали со мной на Мальдивы. Вот увидишь, все будет хорошо. Даже лучше, чем можешь себе представить. Как леденец, как шоколадка растаешь в моих руках… Никого больше знать не захочешь, и мужа своего тоже… Да и нет у тебя никакого мужа, можешь не говорить мне ничего… Ладно, ладно. Я тебе честно скажу: у баб от меня крышу срывает… Всё, всё. Вставай, поехали.

Он торопливо выталкивал слова прямо ей в ухо, прерывисто и часто дыша, комкая в ладони ее грудь. С каждым словом дыхание его становилось все влажнее, горячее и отвратительнее. Но, странное дело, на какое-то мгновение это даже понравилось Ребенку. Она даже сопротивляться перестала. Вот, приличный молодой человек ради нее, ради призрачной возможности обладания ею добровольно превращается в похотливое животное… Это как бы он встал на четвереньки и заблеял по-козлиному на весь бар. Фил, например, так не смог бы.

— Ничего не пожалею, все у тебя будет… — продолжал твердить он. — Я не жадный, «бабок» у меня море, а с «бабками» нам весело будет… Вот увидишь. За такую красивую девчонку даже руку отпилить не пожалею.

«Чью руку?» — подумалось вдруг ей. Она попробовала слегка отстраниться, но молодой человек не хотел отпускать, сжал грудь сильнее, до боли. Ребенок вскрикнула.

— Тише, тише, — прошептал он, оглядываясь, но не ослабляя хватку. — Давай, поехали на Мальдивы…

Он буквально стащил ее с табурета, Ребенок едва не упала: ноги не держали.

— Я не могу на Мальдивы… У меня и паспорта с собой нет.

— Ничего, ничего, это не важно…

Опираясь на руку нового знакомого, Ребенок шла почему-то в глубину помещения, и было непонятно, как таким путем они попадут на Мальдивы.

— Мне плохо, — пожаловалась она. — Тошнит…

— Да, да, сейчас умоемся и станет легче…

Действительно, они оказались в туалете, но не подошли к раковине с освежающей водой, а зашли в кабинку. Тут же юбка взлетела под мышки, а Ромуальд, присев, стал спускать с нее колготки.

— Вот так, так, сейчас все будет очень хорошо…

В этот момент у Ребенка закружилась голова и ее вырвало. Прямо на курчавую голову, модную курточку и свежую сорочку.

— Ты что?! Сука!

Ромуальд вскочил и отвесил ей пощечину — увесистую, обидную, громкую. Она инстинктивно вцепилась ногтями в жирную физиономию, рванула вниз, оставив красные полосы…

— Ну, все! — заверещал Ромуальд, но тут в кабинку заглянула Оксана.

— Что тут такое?! — гаркнула она, и Ромуальд мгновенно исчез.

— Что, не поладили? Ты ему всю рожу расцарапала… Пойдем, я тебя умою…

Ребенка опять вырвало, на этот раз в унитаз. Потом она долго умывалась, полоскала рот, извела почти все бумажные полотенца.

— Эх, хотела тебя с нами позвать, да ничего не выйдет! — пожалела Оксана. — Тебе домой надо!

Когда вернулись в зал, Ромуальда там уже не было, зато на них стали оглядываться. Бармен криво улыбался, нагло рассматривая Ребенка и продолжая встряхивать шейкер.

— Может, вызвать милицию? — с улыбочкой спросил он.

Милиция. Точно. Приедет милиция, там все знают Фила, они весь этот поганый бар по кирпичику разнесут… И тут же в голове нарисовалась дикая, кошмарная картина: какой-нибудь капитан Дроздов, рядом Фил, напряженный, ссутуленный. Коллеги, конечно, его успокаивают как могут, как позволяют душевная чуткость и воспитание:

«Да не расстраивайтесь вы так, Филипп Михайлович! Ну, с кем не бывает… Выпила немного, поцапалась в баре с мужиком этим… Сейчас беспредельщиков всяких, сам знаешь, развелось… Ну сам посуди: за грудь ее лапал, за задницу, по щекам бил, все такое. Чуть не изнасиловал прямо там, в туалете. Что ей было делать?»

— Нет! — завопила она так, что самой стало страшно. — Не надо никакой милиции!

Фил ее убьет, если узнает.

«Зачем же я пила так много?» — с тупым недоумением подумала она, пробираясь к выходу через лес тянущихся к ней рук. Откуда эти руки? Что вообще происходит? Нет, это Оксана и ее компания, помогают, набрасывают на плечи шубку. Что она говорит? Подождать пару минут? Нет, ни секунды!

Она очутилась на крыльце, тяжело дыша, видя перед собой суматошные клубы белого пара, вырывающегося из ее рта.

«Ужас. Дышу, как лошадь, — подумала она. — Надо скорее протрезветь».

— Могу чем-нибудь помочь, юная леди?

Рядом с ней на крыльце стоял стареющий донжуан, тот самый, что недавно вошел в бар. Седые волосы аккуратно зачесаны назад, даже как-то слишком аккуратно. Может, он тоже маньяк? Донжуан курил короткую трубочку и смотрел на Ребенка с сочувствующим видом. Очень, очень подозрительный тип.

— Может, такси вам вызвать?

Она отшатнулась от него, сбежала с крыльца, побежала к улице. Увидев огни приближающейся машины, отчаянно замахала рукой. Машина остановилась. О, счастье!

Она рванула на себя дверцу, вскочила в расцвеченную красно-зелеными лампочками приборов темноту, сбивающимся голосом назвала адрес.

— И поскорее, пожалуйста!

Машина тронулась. Сейчас Ребенок боялась, что Фил приедет раньше ее. Всего какой-то час назад она собиралась пуститься во все тяжкие, может, даже навсегда вычеркнуть его из своей жизни, а сейчас больше всего хотела, чтобы он ничего не узнал, не догадался даже, чтобы жизнь текла дальше по привычному руслу.

— С вами все в порядке, эй? — повернулся к ней водитель.

— Все нормально.

— А то я как-то подбирал здесь одну девчонку, в ноябре еще, так у нее глаз был разбит, в «скорую» пришлось отвозить… Помнишь, Вить, ту малолетку?

— В желтых сапогах, ну да… — раздался сзади низкий хрипловатый голос.

Она даже подскочила. На заднем сиденье сидел огромный мужик в тулупе или какой-то непонятной мохнатой шубе. Как она его могла не заметить? Он что, под сиденьем прятался? Ребенок хотела крикнуть, но почему-то не смогла. Горло схватил спазм.

— Остановите машину, пожалуйста! — выдавила она, чуть не плача, не надеясь уже, что ее послушают, что вообще услышат.

— Осторожней там, эй? — раздался голос водителя. — Ты чего, на ходу собралась выпрыгивать?

Голос вдруг показался ей знакомым. Не он ли вез ее сюда, в «Испанский дворик»? Может, это целая банда — он, мужик этот и красногубый слизняк в баре? Может, они специально следили за их квартирой…

Это враги Фила! — дошло вдруг до нее. Уголовники! Вот в чем дело! У них все было спланировано!

— Остановите, прошу вас…

Она сама себя с трудом услышала. Быть избитой и изнасилованной — это еще далеко не самое страшное, что ей предстоит сегодняшней ночью. Они будут потрошить ее, как мальчишки потрошат найденного на мусорке плюшевого мишку. Она уже все равно что неживая для них, просто красивая оболочка, через которую им надо добраться до Фила. И они доберутся.

— Здесь останавливаться нельзя, — буркнул водитель.

Но надо что-то делать, ведь верно?

Повернувшись, она разглядела зловещий силуэт водителя на фоне освещенной улицы. Если бы был газовый баллончик… Ну почему, почему Фила сейчас нет рядом?!

— Я сейчас вырву…

Машина резко остановилась, взвизгнув тормозами.

— Ну, тогда выходи, быстро!

— А то один тут нам всю машину заблевал, за химчистку сотню «зеленых» отдать пришлось, — добавил мужик в тулупе.

Не помня себя, Ребенок выскочила на тротуар, с грохотом захлопнула дверь. Водитель еще что-то прокричал ей вслед (кажется, «пить меньше надо, дамочка!»), машина взревела и умчалась по проспекту. Ребенок побежала в обратную сторону. Потом остановилась, жадно глотая холодный воздух.

Неужели пронесло? Или это все-таки были не бандиты?

«Пить меньше надо, дамочка», — сказала она себе.

Еще подышала.

Осмотрелась.

Оказалось, она совсем недалеко от дома. Осталось пройти какой-то квартал. Только на этот раз без приключений, осторожно, по стеночке…

А Фил наверняка уже вернулся. Что она ему скажет? Что соврет?

Над этой проблемой Ребенок размышляла всю дорогу домой. Перед дверями своего подъезда она совсем успокоилась, даже вернулось раздражение на мужа — из-за него (а из-за кого еще?) едва не влипла в историю, а теперь еще должна как-то выкручиваться, выдумывать что-то. Больно много чести! Он-то сам небось даже не беспокоился о ней за это время, может, и не вспомнил ни разу даже!

Шкет стоял, прислонившись спиной к мусорному контейнеру, вжав голову в плечи, похожий на тощую озябшую птицу. Он курил быстрыми глубокими затяжками, стремительно отрывая сигарету ото рта, чтобы Лис не заметил, как дрожат руки.

— Откуда вы знаете про Антона? Он, вроде, солидняк, в уважухе, болтать не должен… Мои пацаны с речпортовскими столкнулись, так он обещал меня перед Гариком отмазать…

— Выгодный ты билет купил! — покрутил головой Лис. — За рубь войти, за червонец выйти! Гарик бы тебе зубы выбил, а Каскет шкуру спустит! Давай, дальше рассказывай!

Теперь дрожь била все его тело. Может, от холода, а может, от страха.

— …Крыса за баранку сел, Хан на подхвате, я за основного, ствол у меня был… Крыса дурак, он хоть и учился на каких-то курсах, все равно водить не умеет. Я тоже дурак, надо было Хана за баранку, тот в машинах соображает… Я ору ему: «Газуй, там место в соседнем ряду освободилось! Как раз рядом, окно в окно!» Он давай топить — и заглох… Ну тупой он, Крыса, что возьмешь!

Шкет посмотрел на Лиса, как будто желая убедиться, что тот понимает, насколько тупые у него друзья и что в этом все и дело, в этом вся проблема. А сам он тут как бы ни при делах.

— Вжикал-вжикал, подорвался потом на это место встать, а там уже другая машина пристроилась. Ну, он в нее и вмазался… Пока там разборки, то да сё, я вижу: сейчас зеленый загорится, Каскет уедет… Ну, выскочил, шмальнул по окнам. Водила сразу мордой в панель, и охранник рядом… Я думал, и третьего положил…

На крыльце клуба показались две фигуры, встали, покрутили головами. Шкет, тихо ругнувшись, вжался в мусорный бак.

— Твои, что ли? — спросил Лис.

— Тише, услышат, — прошипел Шкет. — Не хочу…

— Это ясно, что не хочешь.

До них донесся пьяный окрик: «Шке-е-ет!!». Лис посмотрел на своего собеседника — лицо злое и испуганное, зубы оскалены.

— Пойди, скажи, что все в порядке. Я здесь постою.

Шкет помялся, пошипел, но делать нечего — оторвался от бака, вышел на свет и заорал:

— Пошли нах отсюда, придурки!! Я ж сказал не ходить за мной! Бошки проломлю, б…дь!!!

Фигуры тут же послушно скрылись за дубовыми дверями.

— А кафе кто поджигал? — спросил Лис, когда Шкет вернулся на свое место.

— Бомба и Мильонщик… Я ему сказал, раз ты Бомба, будешь метать… Он и метнул… Ни в звезду, ни в Красную армию… Как нарочно!

Он замолчал, уткнувшись взглядом в грязное месиво под ногами.

— А дальше? — сказал Лис. В рукаве у него прятался чуткий микрофон, и маленький «цифровик» в кармане должен был записать каждое слово исповеди незадачливого киллера.

— А что дальше?

— Как ты перед заказчиком отчитался?

— На фиг мне перед ним отчитываться?! Я что ему, обязан?! Я с него пять тысяч баксов получил? Или десять? Да плевать я на него хотел! Мы и его грохнем, если надо будет! Мы всех за глотку схватим!

Шкет разошелся: орал во весь голос, глаза выкатил, изо рта летела слюна. Пальцы судорожно сжимались, в самом деле похожие на покрасневшие птичьи лапы.

Лис повернулся к нему спиной. Разговор был окончен. Картина предельно ясна.

Шкет сразу затих.

— Эй… Так мне что, теперь в тюрьму садиться?

Лис пожал плечами.

— Пушку выкинул, ума хватило? — не оборачиваясь, спросил он.

— Да, в Дон, меня этот тип сразу предупредил. Значит, не докажут?

— Смотря кто, — честно ответил Лис и направился к своей машине.

А через полчаса серая «бэха» «Волков» на подъезде к мосту была расстреляна из двух автоматов. Шкет, Крыса, Бомба, Хан и Мильонщик погибли на месте. Причем каждый получил контрольный выстрел в башку. Общество это удивило: кому могли так круто перейти дорогу зеленые сопляки? И лишь те, кто знал про столкновение с джипом Гарика, не удивлялись. Только сделали вывод: у речпортовского бригадира совсем съехала крыша!

Это происшествие имело неожиданное последствие. «Волки» разбежались, попрятались по углам, «Кружка» опустела. Больше о них никто и никогда не слышал. Потенциально опасная банда перестала существовать.

Охота подходила к концу. Дело, фактически, было закончено. Осталось оформить протокол опознания, подшить документ за документом в твердую картонную обложку, пронумеровать страницы, написать обвинительное заключение… Но это уже работа следователей.

Охотник находился в том прекрасном расположении духа, когда поверженный враг не вызывает уже никаких чувств — ни гнева, ни страха, ни раздражения, ничего. Как волк, замерший перед красными флажками под верным прицелом двустволки. Что-то похожее описывал Хэмингуэй в своем «Старике и море»… Огромная меч-рыба еще была полна сил и опасна, она привычно рассекала волны, била мощным хвостом и скалила страшные зубы. Но она крепко сидела на крючке и была обречена, хотя еще не понимала этого.

Не понимал своей дальнейшей судьбы и подполковник Коренев. А Сочнев все прекрасно понимал. Ему осталось только осторожно выбрать лесу, подвести хищника поближе и нанести последний удар гарпуном под левый плавник. А потом спокойно ждать, когда на морской глади всплывет белое брюхо…

Даже воронежская погода сегодня расщедрилась: светило яркое зимнее солнце, от которого глазам было больно, а в носу то и дело рождался веселый чих. Сочнев поймал на вокзале такси и сразу, не заезжая в Управление, отправился на улицу Пирогова, в учреждение ИЗ–12/2, межрайонную тюремную больницу.

Телефонограмму он дал заранее, но в бюро пропусков ее долго искали, Сочнев успел раза три чихнуть. Простудился. Ну, ничего, вернется, можно взять больничный и поваляться дома, почивая на лаврах. Хотя нет, надо принять участие в аресте этого оборотня! Пусть вспомнит тот вазелин… Майор пребывал в благодушном настроении и даже не торопил медлительную девочку, хотя в другой день и другой час наорал бы для острастки.

В глухих коридорах, освещенных забранными в сетку лампами, было больше от тюрьмы, чем от больницы, но и здесь Сочнева не покидало солнечное настроение. Он сам светился изнутри, как прикрытый слоем ткани фонарь. Хотелось петь арию тореадора! Последний удар! Всего несколько строк в протоколе опознания с приклеенными четырьмя фотографиями. «…В присутствии понятых задержанный Уваров Е.А. опознал изображенного на фото № 3 человека, подтвердив, что видел его вечером 12.12 2009 г. на территории усадьбы Калашникова О.В. между 22 и 23 часами…»

Нет, пока еще не опознал. Но опознает через несколько минут, это железно. Только вначале, без понятых, надо показать ему отдельное фото Коренева Ф. М., чтобы знал — на кого показывать.

Продолжая отсчитывать гулкие ступеньки, Сочнев не удержался, достал из внутреннего кармана эту фотографию, посмотрел, улыбнулся. Поясной портрет в парадной форме — наверное, для ведомственной газеты. Или для Доски почета. Хитроумный Лис в подполковничьей форме смотрел перед собой холодным спокойным взглядом, даже не догадываясь, в какую переделку он попал.

Четвертый этаж. Предъявив пропуск и удостоверение, Сочнев подождал, пока коренастый, с добродушным, веснушчатым лицом, рыжий контролер в несвежем белом халате отпирает решетчатую дверь в коридор.

— Проходите в третью палату, там открыто, — предложил охранник, справившись с тугим замком. — Мы его только на ночь запираем: он ведь лежачий!

— Спасибо, братец, — благосклонно сказал Сочнев. — Приведи мне минут через десять понятых. Врачей или медсестричек. Я опознание проводить буду.

— Сделаем! — кивнул контролер.

Майор без стука распахнул дверь и вошел в одиночную палату.

— Добрый день, Уваров! — сказал Сочнев приветливо.

В палате светло и солнечно, на стертом линолеуме сверкали-переливались желтые блики. Уваров приподнялся на локте, скрипнул тросом на растяжке. Вот честное слово — в такой день Сочнев не удивился бы, крикни он сейчас радостно: «Товарищ майор! Владимир Яковлевич, дорогой, заходите!»

Но тот повел себя совершенно неожиданно.

— А-а, как там тебя… Сочный! Опять пургу мести будешь, гусь конторский?! — заорал он с удивившей майора ненавистью. — Забыл чего-то в прошлый раз, да? Совесть, небось? Под кроватью гля, ну! В параше валяется!

И громко выматерился.

— Успокойся, Уваров! — рыкнул Сочнев, поспешно прикрывая за собой дверь.

Он понял, в чем дело. Видно, наркоты гаду не давали, вот и озверел.

— Ты чего, белены объелся, что ли? — добавил он уже тише, по-свойски. — Мы же с тобой уже обо всем договорились! Что обещал, прямо сейчас и получишь! Вот, глянь на карточку…

Он показал арестованному парадный портрет грозы Тиходонских бандитов.

— Вот его ты сейчас при понятых опознаешь. Скажешь, что ты его видел, и расскажешь — при каких обстоятельствах.

Вареник всмотрелся в снимок. Вспышка злости прошла.

— Так я его и взаправду видел, — заявил он и протянул фото обратно. — Дай лучше закурить!

— На, на, кури… Я тебе и пивка принес, — обрадованно зачастил майор.

Надо же, какая удача! Вместо «липы» получится железное доказательство!

Уваров закурил. Контролер, похожий на крепкий подосиновик с ярко-рыжей шляпкой, завел в палату двух медсестер. Они привыкли выступать понятыми, и долго объяснять им — что к чему, не пришлось. И контролер тоже остался поглазеть — видно для развлечения. Ну и пусть, если понадобится — можно будет допросить: лишний свидетель не помешает.

Сочнев протянул Варенику бланк опознания.

— Кого из этих лиц вы знаете?

— Да вот этого! — палец неповрежденной руки указал на Коренева Ф.М.

— Видите, товарищи понятые, Уваров уверенно опознал человека, изображенного на фото № 3, — повернулся Сочнев к медсестрам. И снова обратился к свидетелю. — Когда и где вы видели этого человека? Кто он, знаете ли вы, как его зовут?

Вареник оскалил в улыбке неровные зубы.

— Да здесь и видел! Это ментовский подполкан из Тиходонска, Коренев. Лис кликуха. Он меня допрашивал, вон, как ты в прошлый раз. Только ты меня одуревшего от наркоза пытал да запугивал, я и не знаю, что там тебе наговорил да что подписал. А ему я все, как было, рассказал. Что ни про каких «колдунов» не знаю, автомат Валек в Тиходонске купил, он из него и по гаишникам шмалял. А я вообще не при делах! Так и записывай!

Майор Сочнев почувствовал, что пол под ним закачался. При трех свидетелях этот гад полностью уничтожил самые важные доказательства против Лиса. Да и, пожалуй, единственные…

— Чего хлебалом щелкаешь? Пиши давай! — прикрикнул Вареник, как будто именно он был здесь главным. И почему-то подмигнул контролеру. Видно, они все тут повязаны — и пьют вместе, и деньги делят… Только откуда здесь деньги?

Непослушной рукой Сочнев заполнил протокол, дал подписать медсестрам, Вареник тоже поставил корявую закорючку.

— А все, что я говорил в прошлый раз, можешь в сортир на гвоздик повесить! Я отказываюсь от той брехни, потому что ты меня на понт взял, запугал, с толку сбил! Ну, чего уставился? Запугивал, запугивал, не надо! Охранник, которого ты в коридор выгнал, он слышал, как я тогда орал! А у меня, межпрочим, тогда шов на ноге разошелся! Факт! Это все в истории болезни записано! Потому как ты меня по гипсу кулаком ударил!

— Да ты что?! Когда я тебя бил?!

— А тогда, когда обещал наркоту колоть! Забыл? Наврал с три короба, сука!

Сочнев ушам своим не верил. Глазам тоже. Это было настолько невероятно, будто происходило с кем-то другим, не с ним. У него даже рука зачесалась — правая, в которой он папочку держал, — переехать сейчас Вареника по роже, кулаком, средней косточкой под нос, чтобы провалились зубы в глотку, чтоб подавился и навсегда заткнулся… Но тут полно свидетелей, и есть что-то странное в их пассивном молчании — в другое время контролер обязательно бы успокоил распоясавшегося зека… А у этого из-под халата гражданские штаны выглядывают, обнаглел, даже форму не носит… И почему эта тварь так уверена? Странно все это… Очень странно!

— Вот как, значит, — произнес Сочнев самым тихим и самым страшным своим голосом, от которого оппозиционный активист Пальчухин обычно бледнел и покрывался гусиной кожей. — Что ж, дело твое. За дачу ложных показаний знаешь, что бывает?

— Когда укол сделаешь, тогда и будут тебе показания, какие надо! А так — на! — Вареник выставил вперед кукиш.

Сочнев, развернувшись, раздвинул медсестер и вышел в коридор. Рыжий шел за ним.

— Где у вас начальник больницы? — спросил майор.

— Пойдемте, я покажу! — охотно вызвался «подосиновик». И сочувственно сказал: — Он борзой, этот Уваров! Хорошо еще драться не накинулся. Я нарочно рядом стоял — от него всего ждать можно!

«Как он накинется, если на растяжках висит?» — подумал Сочнев.

Его не оставляло ощущение какой-то нарочитости, искусственности происходящего. Будто вошел в комнату, разговаривает с жильцами, а оказывается — попал на театральную сцену, все здесь не настоящее: и телевизор, и шкаф на заднем плане, и книжные полки, и нарисованный задник с окном… Бутафория это, реквизит! И не жильцы это совсем, а артисты! И говорят они не от души, а то, что в роли написано…

Бред какой-то! Это от нервов — давление поднялось, голова кружится, даже соображать плохо стал.

— Потому что распустили вы их! — буркнул он. — Режима нет!

Они спустились на второй этаж. Рыжий провожатый открыл черную дверь с белой картонной табличкой.

— Разрешите, Василий Борисович? К вам тут товарищ из ФСБ…

— Заходите, заходите, — полный мужчина в тщательно отглаженном белом халате привстал из-за стола навстречу, подал холодную руку, взглянул на удостоверение.

— Сочнев? Майор Сочнев? Ага! — с каким-то непонятным выражением произнес он. Создавалось впечатление, что главврач заранее знал о его приезде, но встречи не хотел и надеялся, что визит по каким-то причинам не состоится.

Опять глупые мысли в голову лезут… Это все от давления…

— Слушаю вас, товарищ майор! — Василий Борисович надел круглые очки в тонкой оправе и глянул сквозь синеватые стекла сразу увеличившимися глазами. Он был на кого-то похож, но Сочнев не мог вспомнить — на кого. И никак не мог сформулировать то, что хотел сказать.

— Я по поводу вашего м-м… пациента. Уварова Евгения. Он возбужден, агрессивен и срывает мне опознание. Очень важное опознание!

Главврач неестественно большими цепкими глазами ощупывал его лицо. Казалось, он вообще не слушал. Потому что знает все наперед.

Сочнев тряхнул головой.

— Он наркозависимый, и ему нужна доза… Ну, вы понимаете…

— Не совсем. Доза… чего?

Сочнев замялся. Ему вдруг показалось, что все катится куда-то не туда, куда оно должно катиться. И, что самое удивительное, он сам, своими усилиями как-то способствует этому процессу. Опять бред, короче.

— Да все равно чего… Хоть морфина, хоть опия, на ваше усмотрение…

— Так это же наркотики! — изумленно вымолвил Василий Борисович. — Вы понимаете, что говорите?! У Уварова нет медицинских показаний…

— Зато у меня есть оперативная необходимость! — как можно солиднее произнес Сочнев. — Это нужно для следствия!

Главврач прокашлялся, покрутил головой, вытер рот огромным платком. Как артист перед выходом на сцену. А потом громко и отчетливо произнес:

— При чем оперативная необходимость и незаконный сбыт наркотиков?! Разве в интересах следствия совершают преступления?! И кто будет за это отвечать?! Я не буду! Может, вы возьмете ответственность на себя? Может, вы напишете мне официальное указание?!

Возмущенный громовой голос слышен был, наверное, на всей улице Пирогова, а может, даже доносился до Тиходонского УФСБ.

— Это подсудное дело! Ваше начальство разрешило такие аферы? Я сейчас напишу рапорт!

У Сочнева даже волосы на макушке зашевелились, а рука, держащая папку, вспотела. Он стал спиной пятиться к выходу. Это было похоже на многосерийный сонный бред, когда спишь после попойки лицом в подушку.

— Это провокация. Вы сорвали мне следственное мероприятие! — заорал в свою очередь Сочнев, доведенный до полного отчаяния.

— Не думал я, что чекисты такими делишками занимаются! — раздался голос сзади. Это был рыжий контролер, он уже снял халат и стоял в гражданском костюме, чему-то улыбаясь. Сочнев совсем забыл про него.

— Можно хоть сейчас протокол составлять и уголовное дело возбуждать!

Сочнев сам не помнил, как выскочил из кабинета. Самое удивительное, что, оказавшись в коридоре, он стал набирать номер генерала Лизутина. Рассказать, как обошлись с ним в Воронеже. В самом деле собрался жаловаться… И только когда звонок уже пошел, он вдруг понял: на что жаловаться-то? На самого себя надо жаловаться! Он быстро нажал «отбой». Потом выключил телефон вообще — на случай, если генерал перезвонит поинтересоваться, что случилось.

Он вышел на лестничную площадку, постоял, собираясь с мыслями. Что-то тут не то! Как в тумане спустился вниз и вышел на холодный воздух.

Обманное бледно-желтое солнце продолжало поливать воронежские улицы негреющими лучами. Сочнев посмотрел на часы: прошло чуть больше часа с тех пор, как он вошел в здание тюремной больницы, переполненный самыми радостными ожиданиями… Он плотнее запахнул пальто, прошел до конца улицы, ни о чем не думая. Увидев заснеженный скверик, сел на спинку скамейки, поставив ноги на сиденье, достал из папки банку пива, предназначенную для Вареника, открыл и залпом выпил. Не то. Ему хотелось водки. Водку он будет пить в поезде, уже скоро. Завтра утром на доклад к Лизутину, но можно зажевать мятной жвачкой… А что он скажет генералу?

Об этом Сочнев пока не знал. Придется выкручиваться, придумывать что-то. Опять, опять…

Он с хрустом смял пустую банку, швырнул под ноги.

И вдруг все понял.

Это «постановка». «Разводка». И он даже знал, кто ее автор.

Сволочь!!!

Чувство снисхождения к поверженному врагу прошло, как и не бывало. Он снова ненавидел Коренева. Ненавидел люто. В эту минуту он готов был получить табельный пистолет и застрелить хитроумного мента, пусть даже это навсегда погубит его собственную жизнь. Но наплыв патологической ярости быстро прошел. Пистолет ему никто не выдаст, да и без стрельбы вполне можно обойтись.

Это ерунда. Никаких доказательств против него нет. Свидетели все из больничного персонала, никто их и слушать не станет. «Контора» своих в обиду не дает. Главное, самому не дергаться, не суетиться, продумывать каждый шаг. Лиса все равно можно прижать… Обойдемся и без Вареника! Одних телефонных звонков из особняка Креста хватит… Ну, пусть без руководства бандой, но и одной связи с «колдунами» достаточно, чтобы он вылетел из органов.

С такими мыслями Сочнев встал и направился в сторону вокзала.

В большом городе каждый день кого-нибудь убивают. Из-за денег, из ревности, из зависти, из тупой пьяной ненависти, по-глупости или просто так. Последняя категория убийств самая страшная, ибо свидетельствует о кризисе в обществе, когда жизнь человеческая ценится мало, а оборвать ее и вовсе ничего не стоит.

Очередной труп всплыл как раз за Южным мостом, даже не сам по себе всплыл, а его подняло зацепившимся за пояс якорем грузового буксира. Поэтому, в отличие от других утопленников, он еще не раздулся, как аэростат, и даже при первичном осмотре определялись многочисленные телесные повреждения, которые и привели к смерти. Так что списать этого «ныряльщика» на самоубийство или несчастный случай было нельзя.

На место обнаружения выезжал оперуполномоченный Гнедин по прозвищу ПепсиКолик — опрятный, симпатичный парнишка, с накачанной на тренажерах мускулатурой. Он добросовестно пересказал подполковнику Кореневу все, что сказал судмедэксперт и следователь СК, на чем доклад закончил и уставился на начальника чистыми, ясными глазами.

— Какие есть версии? — спросил Лис.

— Да бомжи подрались. Вот и забили своего, — бодро отрапортовал тот.

— Почему бомжи? И где они дрались?

ПепсиКолик пожал плечами.

— Так по нем видно. У него в брюках вместо ремня — стальной трос продет, куртка, как у бомжей. А дрались там же, на набережной. Ночью, конечно, а то бы нашлись свидетели.

Лис вздохнул.

— А ты искал свидетелей?

— Где их найдешь? Сейчас холодно, набережная пустая…

— Если бы его там же сбросили, то выловили бы у железнодорожного моста. Потому что течением бы снесло.

— Ну, может, выше сбросили, — согласился оперуполномоченный Гнедин.

— Личность установил?

— Да когда, Филипп Михайлович? Я же только оттуда…

— Трос в брюках говоришь…

Этот трос зацепил что-то в памяти Лиса.

— А какая куртка?

— Желтая, как у этих… Дорожных рабочих всяких.

— А двух зубов справа не хватает? В верхней челюсти?

ПепсиКолик даже оскорбился.

— Товарищ подполковник, ну что, я ему в рот лазил? Судмедэксперт акт напишет, и все увидим…

— Так вот слушай, Коля, скорей всего, это Федор Халилов! Он жил когда-то в Ботсаду, Тимирязевский, 2, барак 3, жена, наверное, там и осталась. Давай, работай!

Изумленно покрутив головой, ПепсиКолик ушел. В очередной раз расскажет коллегам о чутье шефа. Они поудивляются, но для себя выводов не сделают, типа, вот бы и нам так научиться… Подумаешь, старые сыскари по-своему умели, новые по-другому работают. Сейчас есть компьютерные базы данных, зачем голову забивать?

А Лису сразу стало ясно: убили Халилова на доживающем свой век корабельном кладбище, где он и обретался, и скорей всего — речпортовские, потому что у Гарика кто-то раскурочил в ангаре новый катер за десять миллионов: повырывали медные провода и другую металлическую начинку рублей на двести… Он и дал команду своим найти и покарать злодеев…

К концу дня позвонил Горгуля, «набил стрелку».[28] Но в районе набережной встречаться не захотел: чувствовалось, что напуган. Они пересеклись в сумерках на стройплощадке, недалеко от дома, где жил Лис.

— Слышь, это, у Гарика совсем крыша съехала, — нервно оглядываясь, сразу заговорил агент. — Объявил себя королем города, что хочет, то и творит… А вчера заявился в отстойник со своими мордоворотами, стали всех подряд метелить за то, что его катер попортили… Хотя где мы, а где его катер? Мы только со старья металл снимаем… Разве я бы полез в охраняемый ангар его катер курочить? Что я, с головой не дружу?

— Давай ближе к делу, — поторопил Лис.

— А дело хреновое. Он к Халилу прибодался: вроде тот его сдать ментам хотел… Откуда, Халил совсем не по этой теме! Только он не разбирался: взял биту и самолично его забил до смерти… А потом в Дон бросили и уехали. И это не первый раз!

— Самолично, говоришь?

— Ну да! Ребята-то все видели. Только показаний теперь никто не даст! Я тоже чуть под раздачу не попал, хорошо, отлучился за хавкой. Только слушай, папа, может, он на меня охотился? Может, прознал про нас с тобой и решил меня закопать?

Горгуля смотрел таким жалобным взглядом, что Лис отвернулся.

— Да брось, ты что? Если бы ты им был нужен, то разве не нашли бы?

— Ну да, нашли бы, конечно. Только, что мне теперь делать?

— Да ничего не делать! Живи, как жил. А этому баклану я крышу поправлю!

Горгуля взглянул с надеждой.

— Точняк? Обещаешь? Ты порожняки никогда не гнал!

— Точняк, — сказал Лис.

На другой день с утра он набрал мобильный «Речпортовского короля». Ответил незнакомый молодой голос.

— Начальник уголовного розыска, подполковник Коренев! Мне Гаркушин нужен!

На том конце связи наступила долгая тишина. Потом в трубке послышался уже другой голос.

— Здравствуйте, это юрист Николая Николаевича, меня зовут Александр. Мой шеф не может подойти к телефону. Если хотите с ним официально поговорить — пришлите повестку. С указанием номера уголовного дела, по которому он вызывается.

— Я вас понял, — сохраняя внешнее спокойствие, сказал Лис. — Хорошо, пришлю повестку.

— Спасибо! — сказал Александр.

— И вам спасибо, — не остался в долгу Лис.

Лис не хотел этого делать. Не хотел, и все тут. Сам на себя удивлялся: всю жизнь плел такие кружева и не стеснялся, а вот теперь не хочет. Стареет, видно. Но хочешь, не хочешь, а деваться некуда. Если надеть белые перчатки и белый смокинг с бабочкой, то тебя мигом порвут и в этом миротворческом наряде похоронят.

Левобережье пахнет мокрой листвой, усыпавшей скользкую, раскисшую землю. Резкий ветер с Дона срывает с черных голых веток уцелевшие листочки, кружит в воздухе. В клубе «Мелехов» на берегу стоит красивый корпус из красного кирпича: сауна с бассейном и номера класса «люкс».

Там даже своя парковка имеется, на которой всегда свободно. Вот и сейчас она совершенно пустая, если не считать черного «мерседеса SLK» и прохаживающегося рядом шофера по кличке Додик — сутулого, с поднятым воротником кожаного плаща. Лис не стал туда сворачивать, проехал мимо и загнал машину в тупиковую аллею. В красный корпус он прошел через котельную и «черный» ход, благо Леший снабдил ключами. Тихо, никем не замеченный, поднялся на второй этаж.

Мертвое царство. И холл, и коридор, и девять из десяти «люксов», и две из трех саун пусты. Сегодня пятница, а по пятницам с пяти до восьми у держателя тиходонского общака «банный день». Обслуга сауны остроумно называет его «Босая пятница». Может, от прозвища VIP-клиента, а может, от унылых ассоциаций: парится Босой, естественно, совершенно бесплатно, да еще клиентов разгоняет. Впрочем, сейчас и не сезон: ни пушистого снега, чтобы валяться после парной, ни стеклянного льда, с которого хорошо, распаренным, нырнуть в прорубь. Не кататься же по мокрой склизкой земле, не бултыхаться в мутной черной воде! А с телками позабавиться можно и в городе: мало ли саун на Правом берегу!

Во всем красном корпусе сейчас только пять-семь человек: сам Босой, пара центровых шлюх, банщик-официант да три охранника: на входе, в вестибюле и перед раздевалкой… Да, еще Додик — четвертый! И всем им четверым — хрен цена! Прощелкали зевалом, никто не ворохнулся, не поднял тревогу, и вот человек с пистолетом под мышкой подобрался к охраняемому «законнику» почти вплотную: завали последнего охранника — и делай что хочешь! Но Лис ничего делать с Босым не собирался, а валить охранника тем более. И шел-то он не к главному вору Тиходонска, а к его охраннику, защищавшему последний рубеж безопасности своего шефа.

Иван Квасков сидел в кресле перед телевизором, забросив ноги на журнальный столик, смотрел репортаж с соревнований по каким-то горным лыжам. Звук был выключен. Услышав шаги Лиса в коридоре, он обернулся и вскочил, засовывая руку под куртку.

— Свои! — Лис показал пустые руки. — А вот Индеец внизу даже не дернулся, видно, в «тетрис» на телефоне играет.

Боцман узнал его сразу, набычился:

— Какие свои?! Шеф отдыхает, к нему нельзя!

Сын Валета здорово изменился за эти годы. Заматерел, раздался в плечах, вроде даже подрос немного. А главное — изменилась суть молодого человека, которая отражалась в выражении наглой уверенности на лице и в холодном угрожающем взгляде серых стальных глаз.

— Да зачем он мне нужен, твой шеф? Я помыться пришел, — сказал Лис. — Дома воды третий день нет. Как тут, с водой все нормально?

Боцман отвернулся, сел в кресло и снова уставился в телевизор.

— Я не банщик, не знаю. Но к шефу все равно не пущу. Надо — вызывайте повесткой!

— Какой ты грозный! Думаешь, у меня повесток мало?

Лис устроился в соседнем кресле.

— Я тебе звонил раза четыре, только ты трубу не берешь…

— Кого надо — беру, — буркнул Боцман, следя за мелькающими на экране цветными фигурками лыжников. Лис смотрел на него.

— Серьезный базар есть, Иван.

— Знаю я эти базары. Слышал уже. Помоги нам, мы поможем тебе. Стукани, представим к УДО. А вы, может, медальку посулите или орден…

— Орден я тебе не обещаю, — сказал Лис. — А тему одну прояснить могу. Помнишь, наш давний разговор? Про Валета?

— Чего тут прояснять? И так все ясно. Без вас разобрался! — на скулах Боцмана заиграли желваки. — Вы бы шли себе… Мойтесь там, парьтесь. Что хотите… А здесь сидеть нельзя. Я на работе.

— И я на работе, — кивнул Лис. — И по моей работе выходит, что Питон к убийству твоего отца отношения не имеет. Подставили его просто-напросто…

— Чего это вы его выгораживать стали? — скривился Боцман. — Через столько лет-то? У него, небось, уже и кости сгнили, да и я срок оттянул, откинулся. Что было прошло и быльем поросло. Чего это вы вдруг вскинулись?

— Да я и тогда в сомнениях был. Странно как-то… Какой-то Питон вдруг Валета валит… Зачем это ему?

— Да чтоб бригадиром стать! Какие тут непонятки?!

— Стал?

— Чего «стал»?

— Стал Питон бригадиром?

— Стал… На том свете!

— Вот видишь! И дураку было ясно, что на него сразу подумают!

Боцман глянул выразительно, снова закинул ноги на столик, взял пульт и включил звук в телевизоре. Валяй, мол, тарахти, сколько влезет.

— А волыну «мокрую» зачем дома держал? Почему в Дон не сбросил, как все делают?

— У него и спросите!

— Я у тебя спрашиваю. Почему он такие косяки упорол? Чтобы на пулю нарваться?

— Потому что просекли его хитрости! Братва умнее оказалась, чем он думал!

Из-за двери послышался звонкий женский смех и хриплые вскрики Босого. Боцман настороженно приподнял голову, прислушался. Потом снова растянулся в кресле.

— Много я о вас слышал за это время, — сказал он. — Братва говорит, Лис такие кружева плетет, что расплести никто не может. А потом выходит, что это не кружева, а силки! Только уже поздно, запутался, не вырвешься!

— Это правильно, — кивнул Лис. — Только зачем мне на тебя силки ставить. Ты, извиняй, мелкая дичь.

— Чего ж пришли ко мне, если мелкая? — усмехнулся Боцман.

— Новость тебе одну сказать. Она, конечно, уже не первой свежести, даже успела в скелет превратиться. Только я ее совсем недавно узнал.

— Что за новость такая?

Боцман перестал усмехаться, сжал зубы.

— В октябре 2008-го сюда приехал серьезный московский киллер по кличке Еж. И тут же убили твоего отца. И Ежа отравили, мы его скелет совсем недавно нашли… Знаешь, где нашли? В речном порту, на старом теплоходе. У него там «лежка» была, там его и кончили. Это факты, Иван, а не мои «кружева».

— Кто кончил?

— Тот кто «заказ» давал. И кто речпорт держит. И кто на место Валета встал. Но это уже не факты, это «кружева».

Лис встал, поигрывая ключами от машины.

— Вы что, на Гарика намекаете? — хрипло спросил Боцман. Лицо его побледнело.

— Это ты сказал, а не я. Думай сам!

Коренев развернулся и направился к выходу. Вышел он тоже беспрепятственно, когда проезжал мимо парковки, заглянул во двор. Там все было по-прежнему, только Додик замерз и сел в машину. Отсутствие паники и беготни свидетельствовало о том, что Боцман никому не рассказал о его визите. Значит, поверил.

Но Лиса почему-то это не радовало.

На этот раз поездка из Воронежа была не такой веселой, как в прошлый. В поезде было холодно и неуютно, в стылом вагоне дуло из окна, коридор не прибран, туалет грязный.

Сочнев ехал в купе один, накрывшись тремя одеялами, и думал тяжелую думу. Настроение было паршивым, может, от этого шло и все остальное. Одно дело — возвращаться победителем на белом коне, а другое — обгадившимся щенком, не сдержавшим своих обещаний.

Он приехал домой рано утром и даже пожаловаться на несправедливость жизни жене не смог: ей как раз позвонила однокурсница из Набережных Челнов, у которой накрылся очередной брак, и плакалась за двоих. Ленка проохала и проахала с ней до половины восьмого. В результате дети опоздали в школу, а Сочневу пришлось, кое-как побрившись, лететь на работу без завтрака. Опаздывать сегодня никак нельзя — его ждали на совещании у Бобрина. Начальник следствия не верил в причастность начальника УР к банде «колдунов», и сегодня ему предстояло убедиться, что он был не прав. Только чем его теперь убеждать?

«Ничего, ничего, — утешал он себя. — Ничего страшного не произошло. Неудачи, в конце концов, случаются с каждым, не только с ним. Вон, „бобринцы“ два года топчутся на месте, не могут концы собрать воедино. А у него, у Сочнева, как раз появилось несколько великолепных мыслей, и сегодня он их озвучит, чтобы сгладить провал с Вареником…»

Настроение улучшилось.

«Не вешать нос, гардемарины!» — напевал Сочнев под нос, спеша на остановку. И в самом деле, глядишь, все еще наладится! Будет у Софочки отдельная комната, а самому ему не придется вприпрыжку бежать за маршрутками, будет рассекать по утрам на достойной машине… Лучше всего «БМВ», конечно, седьмой серии, как у этого проходимца Лиса. Но в «Конторе» нельзя так рвать глаза начальству и сослуживцам. На первое время сойдет и «тойота-камри» или «форд-мондео»…

«Едины парус и душа…» Он удачно поймал маршрутное такси, к Управлению подъехал раньше, чем предполагал. Еще одна удача! Значит, и все остальное пройдет хорошо…

«Та-ра-ра-ра… Судьба и Родина — едины!»

Но вышло все наоборот.

— Уваров не опознал Коренева, — глядя в пол, глухо проговорил Сочнев.

Сидящий во главе стола Бобрин — дородный, вальяжный, с властным лицом и аккуратно уложенными седыми волосами, чуть заметно усмехнулся. Члены следственной группы по делу о «крестобойне» тоже смотрели на него скептически: обещания майора явно расходились с реальностью.

— Точнее, не захотел опознать! — добавил Сочнев. — Возможно, с ним уже поработали…

Он поднял голову и наткнулся на холодный взгляд полковника Бобрина.

— В том и отличие оперативной работы от следствия, — веско сказал тот, сбивая невидимую пылинку с лацкана отлично пошитого пиджака.

— Оперативник оперирует информацией и догадками, а следователь — фактами. Что свидетель не опознал Коренева — факт. А все остальное — ваши догадки. Можете быть свободным…

Сочнев вышел в коридор. Что значит «свободным»? От сегодняшнего совещания? Но он ведь член оперативно-следственной группы! Или свободным от расследования? Тогда это пинок под зад. Унизительно и обидно!

Он вернулся в свой кабинет, подумал, глядя в окно, выходящее в угрюмый внутренний двор.

Ладно! Официально он не отстранен от расследования. Значит, имеет право запросить характеристику на Лиса. Милицейское начальство сразу насторожится, и невинный, казалось бы, запрос существенно затруднит его дальнейшую службу. Тем более, что хитроумным подполковником и так не слишком довольны…

А потом он напишет рапорт — прямо на имя генерала, приложит распечатку звонков из усадьбы Креста, потребует дать оценку деятельности милицейского подполковника…

Если нет основания посадить его в тюрьму, то уволить из органов по недоверию — просто обязаны!

В Питере была уже самая настоящая зима. Злой ветер бросал в лица прохожим колючую снежную крупу, по стеклам плавучего ресторана стекали даже на вид холодные, замерзающие на ходу струйки. Неву сковал серо-белый панцирь, во взломанном фарватере черная вода играла ледяным крошевом. Фасад Зимнего дворца напротив то и дело терялся в мутном мареве метели. Боцман первый раз был в Питере, первый раз видел в натуре Зимний, впервые попал в роскошный ресторан. Для него вообще сегодняшний день стал днем открытий. И в самолете он летел впервые, и в машине, которой отдают честь постовые менты, никогда не ездил, и диковинных блюд никогда не пробовал — даже не знал, что они существуют. А главное — он никогда не сидел за столом со столь важным и уважаемым человеком, которого охраняет оставшаяся у входа милиция и зашедшие в помещение личные телохранители, к которому подобострастно подбегают местные начальники и от которого не отходят сразу три официанта.

Лебедь был в темно-синем, почти черном костюме, светло-синей накрахмаленной сорочке и красном галстуке в легкую бело-синюю полоску. Выглядел он не прокурором, как когда-то представлял Боцман — бери выше: мэром или даже губернатором. Холеное лицо загорело, будто за окном стоял тиходонский август, на нем застыло выражение собственной значимости, власти и силы. Иван не сразу признал Лебедя, а когда признал, то подумал, что этот барин пошлет его на три буквы, и дело с концом. Но бывший Смотрящий отнесся вполне душевно: обнял, пригласил в ресторан, от пуза накормил, только спиртного не заказал без всяких объяснений. Говорить им особо было не о чем: не вспоминать же, как Гнилой не хотел отдавать в общак долю из блока «Мальборо» или как Финик по беспределу опустил молодого парня, пришедшего с этапа… Эти разговоры не вписывались в обстановку, да и вообще не соответствовали новому облику Лебедя, в официальной биографии которого, — Боцман был уверен, — ни судимость, ни тиходонская зона вообще не значились. Поэтому он сразу перешел к делу и сейчас заканчивал свое изложение.

— Это что же выходит, что я зазря Питона шлепнул? Зазря срок оттянул? Получается, я как лох повелся? А этот гад развел меня по полной программе?

Иван смотрел на Зимний дворец и думал, что ничего особенного в нем нет: дом и дом, сейчас в десять раз больше строят и красивее. И еще он думал, что хорошо бы накатить стакан-другой холодной водки, чтобы растопить холод, сковавший омертвелую душу.

— То-то, смотрю, он зыркала в сторону все время отводит… Сто долларов давал, сука! И к себе в бригаду не взял! Я врубиться не мог: что за дела? А пацаны до сих пор не догоняют…

Лебедь вначале слушал внимательно, потом взгляд остекленел, но перебивать он не стал, давая возможность выговориться. Иван сам понял, что основная информация собеседником получена, а сантименты его не особо интересуют. Поэтому он прервал фразу на полуслове.

— Да, меня еще тогда некоторые вещи насторожили, — задумчиво сказал Лебедь, покусывая веточку петрушки. — Уж слишком все на твоем Питоне сходилось, в жизни так никогда не бывает… Особенно, что он пушку у себя оставил. Совсем идиот, что ли? Ну, а от меня ты чего хочешь?

Боцман молчал. Он понимал, что хочет просить то, о чем просить нельзя. Понимал, что между ним и Лебедем — огромная пропасть, что проведенное вместе на зоне время ничего не значит и, скорей всего, бывший Смотрящий пошлет его куда подальше с такой просьбой. Но отступать было некуда. Он поднял взгляд и впился в мутноватые глаза собеседника.

— Хочу попросить «пробить»: кто Ежа на Тиходонск вызывал?

Лицо Лебедя окаменело. Как тогда, когда он приказал сломать Финику спину, а пострадавшего от него парня отправить в петушиный угол.

— А ты понимаешь, о чем базар ведешь? — холодно спросил он.

Но Боцман не опустил глаз.

— Я все понимаю. При другом раскладе не приехал бы и не просил. Можете сделать — сделайте, я в долгу не останусь. Может, еще пригожусь…

— Да, ты парень духовитый, и опыт у тебя важный имеется, — медленно произнес Лебедь. — Может, и пригодишься. Только я за тебя не потому впрягаюсь. А потому, что дело твое правое на все сто процентов, даже на двести!

Он помолчал.

— Как, говоришь, этого фофана зовут?

— Гарик Речпортовский.

— Я его первым обзывать не буду, пусть мне его со стороны объявят. Но если совпадет, я тебе звякну и скажу: «Ты был прав». Лады?

— Лады, — Боцман с облегчением перевел дух.

— Тогда будь здоров, — Лебедь промокнул губы полотняной салфеткой и поднялся. — Стол оплачен, сейчас тебе водки принесут. Накатишь, расслабишься. Отдыхай!

«Откуда он узнал про водку?» — подумал Боцман, глядя ему в спину. Но через мгновенье спина пропала из виду, потому что Лебедя окружили телохранители.

Дело Халилова висело нераскрытым. Бомжи клялись, что они ничего не знают и в день убийства вообще не приходили в отстойник. Каждый день на оперативках Волин перечислял нераскрытые убийства: Лыжник, Омар, Джаванян, Еж, Шкет с компанией, теперь еще Халилов… И выходило, что городской уголовный розыск во главе с начальником ничего не делает и чем занимается — неизвестно. Причем Волин умудрялся как-то отметить добросовестный труд молодых оперативников: товарищей Гнедина, Комарова, Глушакова, Ежова, которые хотя и не имеют достаточного опыта, но стараются изо всех сил. Гусар подал рапорт на увольнение и лежал в госпитале, поэтому выходило, что не стараются только осколки старой гвардии: Коренев и Волошин.

— По всем перечисленным делам имеется оперативная информация, определены подозреваемые, — пытался оправдаться Лис. — Но доказательственную базу следователи добыть не могут. Поэтому преступления официально остаются «висяками»…

С лицемерным сочувствием Волин развел руками.

— Наши показатели строятся на официальной статистике, а не оперативных материалах. К тому же аппарат уголовного розыска должен обеспечивать оперативное сопровождение следственных действий…

Все эти аксиомы Лис хорошо знал. Но возразить ему было нечего.

Когда сотрудники стали расходиться, Волин попросил его задержаться.

— Что там у тебя с «соседями», Филипп? — спросил он. — Они запросили характеристику и, похоже, готовятся предъявлять обвинение!

Эта новость стала для начальника УР неожиданной.

— Понятия не имею! Они меня вызывали, допрашивали по «крестобойне». Как меня похитили, кому я звонил, что видел… Но на этом дело и закончилось. Какое обвинение они могут предъявить?

— Кто их знает… Они же всегда напускают тумана, улыбаются, а потом — раз! Короче, имей в виду…

Похоже, что сейчас начальник УВД был действительно озабочен.

— Спасибо, — ответил Лис.

В груди у него кипело негодование. Этот Сочнев, значит, никаких выводов не сделал, предостережениям не внял и не успокоился! Вот что такое личное оскорбление. Он в очередной раз пожалел, что выкинул грубую шутку с вазелином.

Но раз фээсбэшник настроился воевать, ему придется воевать!

Холодные капли серебристой чешуей облепили лобовое стекло «БМВ». Автоматически включились «дворники», две тонкие длинные лапы бесшумно смахнули влагу в сторону, расчистив обзор. Бесшумно работал мотор, внутри было тепло, в уютном полумраке красиво светились приборы панели, пахло натуральной кожей и хорошим автомобильным ароматизатором. Горгуля смотрел в окно и грыз ноготь на пальце с татуированным перстнем.

— Ну и тачка у тебя, папа, чисто самолет, — по-блатному растягивая слова, процедил он и хотел сплюнуть, но плевать тут было некуда.

Горгуля сам был плевком, оскорблением для этого комфортного кожаного салона с ортопедическими, по фигуре, креслами, в которые такие, как он, обычно не садятся, и с удобными подголовниками, на которые они не кладут свои нечесаные и немытые головы. Он сам никогда раньше не ездил в дорогих машинах нового времени. Другое дело — провонявшие карболкой автозаки, раздолбанные патрульные «УАЗы», насквозь прокуренные оперативные «волги» и «жигули»… Впрочем, в самолетах он тоже никогда не летал, поэтому развивать затронутую им тему не имело никакого смысла.

— Кусачки не забыл? — спросил Лис.

— Был бы забывчивым, лежал бы на Северном кладбище, — проворчал Горгуля и пощелкал маленькими, блестящими, похожими на маникюрные, щипчиками.

— Надо же придумать — ксиву на цепочке носить!

— Может, и не будет цепочки, — терпеливо объяснял Лис. — Знаешь, как говорят: то, что положено, на то давно положено! Сейчас все сплошняком нарушают… Главное, запомни: нагрудный карман! Положено — внутренний, но может и наружный… Вот, гляди!

Из нагрудного кармана темно-синего, в едва заметную клеточку пиджака он «засветил» краешек красной «корочки».

— Да въехал я, въехал, — Горгуля скривил губы. — Ты у меня прямо как генерал! Сперва «баяном»[29] петь заставляешь, а теперь еще и лягушкой скакать… То запрещал «щипать»,[30] то сам «сажаешь на резину»[31]… Да еще к «конторскому» подводишь… Не нравится мне все это.

— Мне тоже не нравится, Горгоша, — отозвался Лис. — Но деваться некуда…

— Да мне один хрен, кого щипать…

От Горгули несло потом, дешевым табаком и безразличием. А теперь он еще принялся смачно жевать зубок чеснока, распространяя вокруг острый тяжелый дух.

— Ты это чего? — недоуменно спросил Лис.

— Так надо, папа, — ответствовал агент и отвернулся.

Через улицу, сквозь косую сетку дождя, был виден вход в серое четырехэтажное здание с псевдоколоннами и фризом, увенчанным гербом СССР. Совершенно непонятно, кто и почему прозвал здание Тиходонского ФСБ «Зеленым домом». Серое, серо-унылое, мрачно-серое! — где тут хоть капля зелени? Может, очень давно было зеленым? Или имелся в виду цвет валюты? Когда-то «Контора» не на жизнь, а на смерть боролась со скупщиками долларов и марок. Действительно не на жизнь, а насмерть — в прямом смысле. Тогда за это вполне могли расстрелять. И расстреливали!

Время от времени отворялась тяжелая дубовая дверь, впуская-выпуская очередную фигуру в темной, тоже чаще всего серой одежде. В последние сорок минут поток входящих сошел на нет, зато желающих покинуть здание стало гораздо больше. Одно за другим гасли высокие окна. Рабочий день закончился. Лис посмотрел на часы — 18.54.

— Действуй только наверняка, — повторил он в очередной раз.

У таких, как Горгуля, ум простой и заскорузлый. Чем больше повторов, тем лучше запомнит.

— Не торопись. Не фартит — завтра повторим. Или через неделю — не к спеху. Если тебя поймают, сам понимаешь: «колоться нельзя»!

— Да я в жизни не кололся, — обиделся Горгуля. И, помолчав, добавил: — А чего ты на рожон прешь? Неужто так приперло?

Лис бросил косой взгляд.

— Не твоего ума дело.

— Ага.

Время шло. Все реже хлопала дубовая дверь, «Зеленый дом» погружался в темноту. Лис протер куском замши запотевшие стекла, усилил вентиляцию. Он сам понимал, что здорово рискует. Дело уж очень деликатное. С Лешим было бы проще. Но того клиент знает в лицо, к тому же Леший очень давно не «щипал», руки чуткость потеряли… А Горгуля всю жизнь карманы чистит, он в этом деле ас…

Вор беспокойно пошевелился.

— Твой фраер ночевать там, что ли, вздумал? Смотри, уже разбежались все давно!

Лис посмотрел на третье от входа окно на втором этаже, где тяжелые шторы еще светились тусклым болотным светом. «Зеленые!» — отметил Лис с усмешкой.

— Погоди еще немного, — сказал он. — Или на работу опаздываешь? А может, жена заругает?

— Работа… Я тяжелей кошелька ничего не поднимал… И жены у меня отродясь не было. «Закон» запрещает… Раньше запрещал.

Горгуля заворочался на сиденье, зашмыгал носом.

— Раньше на карманах хорошо зашибали. Помню, в 73-м на Новый Год с Пасечником в театр ломанулись, там этот как раз выступал, певец, как его… Ну, который про «Последнюю электричку» пел!.. Хороший певец! Давиловка была, бабы буром пёрли, зыркалы вылазили!

Он рассмеялся.

— Мы за один только вечер рубликов семьсот нащипали — мотоцикл купить можно. И в трамвае иногда целую получку снимали, а на кабак всегда хватало. А сейчас там денег нету — одна нищета голимая катается…

— Поэтому карманников мало стало? — спросил Лис. — А раньше это была «белая кость», элита криминального мира…

— И поэтому тоже, — вздохнул Горгуля. — Только главное — в другом. В головах главные изменения, а не в карманах…

— Интересно! — Лис очень удивился и действительно заинтересовался. — Да ты философ, Горгоша! И какие же в головах изменения?

Вор снова вздохнул.

— На «кармаша» долго учиться надо. Это артист, на которого никто не подумает… Чуткий, осторожный, внимательный… Ну, и работать, конечно, чисто… И «щипать», и «писать»,[32] и «рыбалить».[33] Я вообще все умел…

— Тихо, — перебил Лис. — Приготовься.

Окно на втором этаже погасло. Горгуля замолк. Через минуту-две парадная дверь открылась. На улицу вышел Сочнев, на ходу застегивая куртку, и открывая зонт.

— Вот он! — Лис толкнул агента в бок. Тот прислонился к стеклу, вглядываясь.

— Срисовал, — наконец, проговорил он.

— Очень хорошо. Смотри, запоминай, — только и сказал Лис, наблюдая, как Сочнев, влившись в толпу спешащих под зонтами и без прохожих, быстро перебегает дорогу и направляется к аквариуму остановки, плотно набитому мокрыми и усталыми рыбами.

Довольно быстро подошел переполненный четырнадцатый номер, и Сочнев втиснулся внутрь. Лис плавно взял с места, обогнал автобус и через минуту притормозил перед следующим аквариумом. Дождь не прекращался, и здесь тоже тесно жались друг к другу вымокшие пассажиры.

— Давай, Горгуля. Аккуратно. Ему почти через весь город переть, так что не спеши, осмотрись…

— А то первый раз замужем!

Вор неловко открыл дверь и выбрался наружу. Нелепая фигура в кепке, старом выношенном плаще, мятых коротких брюках и огромных, незашнурованных ботинках вприпрыжку подбежала к стеклянному павильону и забилась под навес.

Лис дождался, пока подошел автобус и агент ужом проскользнул в плотно набитый салон. Потом, немного приотстав, медленно поехал следом. Он сделал все, что мог, теперь от него ничего не зависело. Но он был уверен в успехе. Потому что дурно и остро пахнущий, нелепо одетый и простецки выглядящий Горгуля являлся одним из лучших специалистов для той работы, которую ему предстояло выполнить.

Автобус был переполнен. Горгуля внимательно просеял взглядом плотную пассажирскую массу. Вначале он искал быстроглазых оперативников из «карманного взвода» и нервных, дерганых «кармашей», которые могут испортить всю картину. Но ни тех, ни других здесь не оказалось. Зато будущего «терпилу» он увидел почти сразу — тот стоял, прижатый к сиденью, в нескольких метрах от него. Полное лицо раскраснелось, губы недовольно сжаты, руками держится за поручень, в одной зажат сложенный зонт. Неудобно.

«Чего ж ты, лошара, на тачку себе не заработал?» — подумал вор со злорадством. Зажатый в толпе, Сочнев казался глупым и беззащитным, как заехавший в камеру «первоход», которого новые «друзья» посадили играть в «очко» и собираются отнять вещи, деньги, будущие передачи и вообще обратить в рабство.

Горгуля отвернулся, чтобы не привлекать к себе внимание жертвы, и осмотрелся еще раз, на этот раз ища бдительных, крикливых любителей совать нос в чужие дела и прочую активную публику, способную вмешаться в его работу. Но таковых тоже вроде бы не было, во всяком случае, в глаза они не бросались. Хотя такие активисты могут проявляться и неожиданно. Поэтому сработать надо чисто.

Вообще-то, в былые времена «кармаши» работали бригадами — втроем, вчетвером… «Тырщики» создают давку вокруг ушастого фрайера — толкают, прижимают, наступают на ноги — отвлекают, короче, и поворачивают к «центровому» поудобней, а тот снимает «лопатник»[34] и тут же передает «атасному», который мгновенно «делает ноги». Но это давно было, когда профессия себя оправдывала… Сейчас все хотят сорвать бабло без всякого труда, без подготовки, без учебы… Зачем все это, если можно дать клиенту по башке и вытрясти карманы…

Но он и один сработает чисто. Мастерство, как говорится, не пропьешь.

Горгуля стал сокращать дистанцию.

— Извините, гражданочка…

— Можно пройти, девушка? — а той «девушке» уже лет шестьдесят, вон как разулыбалась — рот до ушей.

«Кармаши» — самые вежливые пассажиры на свете: они не хамят, не прут буром, не наступают на ноги… до поры. Они знают, что у вагонной толпы свои законы, своя механика движения, свои глубинные течения, стрежни и тихие затоны. Как опытный рыбак знает, в каких условиях хорошо ловится щука, а в каких — стерлядь… В любую точку салона можно быстро попасть, не прилагая никаких усилий — только используя движения толпы.

— Семашко! — невнятно пробубнел водитель.

— А н-ну-ка, гражне псаж-ж-жиры, вдохнули! — раздался молодой нетрезвый голос.

Горгуля увидел высокого сильного парня со светлым чубом, неукротимо продирающегося к передней двери. Он отодвигал стоящих на пути, раздвигал плотную толпу, оставляя за собой некоторое разрежение. Горгуля кое-что прикинул, рассчитал траекторию и чуть подался назад. Вовремя. Остающееся за чубом разрежение захватило его и в мгновение ока протащило в глубь салона. В нужный момент он схватился за поручень и прижался к сиденью, чтобы оказаться аккурат позади Сочнева, приткнувшись животом к его спине. Густо дохнул чесноком, чтобы терпиле не пришло в голову поворачивать свою харю. Он стоял, уставившись сонным взглядом в окно, позевывал и недовольно бурчал под нос, когда его толкали. Вел себя, как все. Но это только в области всеобщей видимости.

А его правая рука с зажатой между пальцами «мойкой»[35] аккуратно погладила левый бок Сочнева, распустив шов на куртке, подмышкой, на пять сантиметров. Так опытный хирург удаляет аппендицит — через крохотный разрез. Ойкнув и извинившись, он надавил на «оперируемого», развернул его поудобней, просунул пальцы в прореху, нежно ощупал пиджак. В нагрудном кармане имелось что-то твердое. Он зацепил пухлый прямоугольник, вытащил, скосил глаза. Удостоверение в обложке, в углу дырочка с пистончиком. Цепочки, правда, нет. Когда он засовывал добычу в карман плаща, непригодившиеся кусачки упали на пол. Жалко…

Дело было сделано, но Горгуля задержался еще на несколько секунд: пальпация показала, что во внутреннем кармане лежит большой и толстый «лопатник». «Мойка» столь же нежно вскрыла костюмную ткань. Чуткие пальцы нащупали кожаную обложку и аккуратно извлекли ее на свет божий. Клиент не ворохнулся.

— Чехова! — объявил водитель.

— Ой, чуть не проехал! — всполошился Горгуля, оттолкнулся от поручня и стал тихонько выгребать к выходу. Через минуту он уже стоял на мокром асфальте, похожий на вынырнувшего из бурного моря пловца. Автобус с лязгом захлопнул двери и, заваливаясь на правый бок, пополз дальше. Он с облегчением жадно вдохнул свежий воздух.

Пронесло! Дождь усилился, но он не мог испортить настроение. Удачно сработавший вор чувствовал себя отлично, будто выпил стакан дорогой чистой водки под хорошую закуску.

Вот посмотреть бы сейчас на рожу ушастого фрайера. Он небось еще и не хватился. Но все равно надо уносить ноги…

Горгуля пошел вдоль дороги, с удовольствием закуривая сигарету. Людей почти не было, и он позволил себе на ходу осмотреть добычу. Открыл удостоверение. На фотографии терпила был в форме. «Майор Сочнев Владимир Яковлевич, состоит в должности сотрудника». Ладно. Теперь бумажник. Восемьсот рублей с мелочью, несколько визиток, какие-то квитанции. Деньги он переложил к себе в карман, все остальное вместе с бумажником, нагнувшись, бросил в решетку сточной канализации.

— Подвезти, кореш? — рядом притормозил знакомый «БМВ».

— В Нахичевань, папа! — Горгуля плюхнулся на мягкое сиденье, по-хозяйски развалился, вытянул ноги.

— А это вместо оплаты! — он протянул похищенное удостоверение.

— Молодец, Горгоша! Держи!

Лис протянул несколько тысячных купюр. Горгуля пересчитал — пять.

— Слышь, папа, я кусачки потерял. Хромированные. Добавить бы надо.

Лис протянул еще тысячу.

— А ты больше ничего не взял?

— Взял бы миллион долларов, да не было, — быстро ответил Горгуля. И чтобы соскочить со скользкой темы, спросил: — А что это за должность такая — «сотрудник»?

— Государственная тайна, — ответил Лис и прижался к тротуару. — Будь здоров, Горгоша! Дальше на такси. Ты теперь при деньгах!

В час тридцать ночи «Боинг» рейса «Дубай-Москва» совершил посадку в Шереметьеве. Сильно воняло керосиновой гарью, и даже пронизывающий зимний ветер не мог разогнать этот тошнотворный запах. Мертвенные блики сигнальных фонарей меняли формы и цвета, напоминая, что ночь — время призраков.

Невысокий мужчина с сине-серым, как компьютерный пластик, азиатским лицом первым спустился по трапу в стылую зимнюю ночь. Он кутался в легкое пальто и зябко втягивал голову в плечи. На очищенных от снега бетонных плитах, рядом с блестящим черным «майбахом» его поджидал среднего роста человек в дубленке и меховой шапке. Вид он имел сановитый и, на первый взгляд, являл собой полную противоположность прилетевшему. Второй же, более внимательный взгляд, мог определить, что они, напротив, — удивительно похожи. Возможно, его лицо было сделано из такого же пластика. Эти двое напоминали инопланетян, назначивших тайную встречу на тихих задворках Галактики.

— Доброй ночи, Калым, — поприветствовал прибывшего Лебедь, практически не раскрывая рта.

— Здравствуй, Лебедь, — ответил гость, не иначе как с помощью некоего скрытого внутри грудной клетки устройства.

— Можем поговорить в машине. Я сам за рулем, без водителя.

— Хорошо.

Они уселись в машину. Лимузин отъехал в сторону аэровокзала, замигал «аварийкой» и остановился, прижавшись к сугробу.

— Как Эмираты, Калым? Загара не вижу, но, в отличие от меня, ты наверняка обходишься без солярия…

— Это точно. Я там уже пять лет. Хороший бизнес, хорошая жизнь. Только летом жарко. Тогда уезжаю в Ниццу. Что случилось?

— Есть дело. Очень деликатное дело, Калым, — почти не разжимая губ, произнес Лебедь. Посторонних рядом не было, машина дважды в день проверялась на «жучки», но по какой-то давней и въевшейся в кровь привычке они говорили очень тихо.

— Понятно.

— Это важно для меня, Калым.

— За каким-нибудь порожняком ты бы не стал меня искать и встречать у трапа. Говори.

— В Москве ты как рыба в воде, Калым… Ты был диспетчером, ты все знаешь…

— Хватит ластами бить. Говори.

Лебедь вздохнул. Было видно, что у него язык не поворачивается сказать то, что он собирался. Но он все же сказал.

— Был в Москве такой Еж. Слыхал?

Калым вместо ответа почесал одним пальцем аккуратную лысинку на темени. За такие вопросы отрезают язык. Но Лебедь знал, какие он задает вопросы и кому. И если все-таки задает…

— Я с ним работал, — произнес Калым не иначе как внутренним голосом, поскольку рот его оставался неподвижен. — А дальше что?

— В 2008 он пропал. Знаешь?

— Ну, допустим… Хотя в восьмом я уже соскочил с этой темы.

— Мне надо знать, что с ним случилось. Профсоюз должен быть в курсе…

— Ты же из другого профсоюза. А за такое любопытство могут голову свинцовой печатью запечатать… Причем и тебе, и мне…

— Знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Мне надо знать, кто его на заказ вызвал.

— Никто тебе этого не скажет.

— Знаю. А тебе скажут?

Наступила долгая пауза.

— Зачем тебе это нужно? — первым нарушил молчание Калым.

— Тебе скажут, Калым?

Тот пожал плечами.

— Пятьдесят на пятьдесят. Могут и сказать. Не важно.

— Когда нас в 93-м на «красную» зону в Энгельс бросили, тогда все было не важно, Калым, — сказал Лебедь. — Отморозков тех сифилисных помнишь еще, которых в «хату» к нам понагоняли? Вот то-то и оно. И петля тогда казалась слаще жизни. Это ты помнишь, Калым? Но мы не высчитывали, что важно, а что нет. Просто держались один другого, это было важней всего. И выжили. Так?

Калым подумал и кивнул.

— И неплохо живем, правда? Тогда мы и подумать не могли, что будем так жить…

Калым молчал.

— Я тебя все эти годы не просил ни о чем, — сказал Лебедь.

— Ладно, — сказал Калым и посмотрел на часы. — Высадка заканчивается. Поехали, а то мои люди поднимут кипиш…

У входа в VIP-зал нетерпеливо толклись трое плечистых парней в черном. Они расспрашивали о чем-то сотрудника милиции, а тот, в свою очередь, нервно запрашивал кого-то по рации. Лимузин подкатил к ним вплотную.

— Я здесь! — сказал Калым, приоткрыв дверцу. Парни успокоились, милиционер с явным облегчением, ушел.

Калым хотел уже выйти, но замешкался и повернулся.

— Я попробую. Только… Короче, сейчас у меня врагов нет. Если грохнут — то, значит, по твоей теме…

— Пятидомики, — уныло объявил водитель.

Автобус был почти пуст, и Сочнев беспрепятственно прошел к выходу. Дождь почти перестал, и он решил забежать в магазин, купить говяжьих сарделек, которые всегда ел на завтрак, и пакет кефира, который всегда пил перед сном.

Купил еще шоколадку детям, банку растворимого цикория — очень полезная штука, на кассе взял мятной жвачки — никогда не помешает, если идти к начальству. «Свежее дыхание облегчает понимание», — вспомнил он рекламный слоган. А запах «после вчерашнего» — наоборот, подрывает авторитет.

— С вас двести пятьдесят четыре рубля, — девушка-кассир посмотрела сквозь него и зевнула, аккуратно прикрыв рот ладошкой. Ее длинные ногти загибались внутрь и имели вид натурально хищный.

Сочнев полез за бумажником. Он вспомнил вдруг ту ветеринаршу в поезде, как ее, Надю, у нее тоже были длинные хищные ногти, и еще…

Стоп. Бумажника на месте не оказалось. Он это сразу понял, потому что нигде не ощущался его вес и твердость кожаной обложки. Что за ерунда?

— Секунду, девушка.

Сочнев тщательно общупал внутренний карман, похлопал по боковым. Ключи от дома, расческа, носовой платок, коробочка с лекарствами. Так… Может, по ошибке сунул в брюки? Он никогда не носил бумажник в брюках, но мало ли как бывает!

— Да погодите вы немного! — с раздражением повторил он кассиру, а заодно и выстроившейся за ним очереди. Хотя никто пока не выказывал признаков нетерпения.

В брюках бумажника тоже не было. Да и быть не могло: это же не смятая сотня — его сразу чувствуешь… Сочнев соображал. Забыл дома. Выложил и оставил на столе. Вытащила за каким-то лядом жена. Или Пашка. Или Софочка. Или… Потерял. Украли. Нет, такого быть не может…

— Не убирайте это пока. Я позже подойду, — буркнул он и прошел за кассу, оставив корзину с покупками.

Еще несколько секунд он стоял в проходе, у выкладки колбасных изделий, продолжая растерянно ощупывать себя и в то же время понимая, что бумажника при нем стопудово нет. Он теперь ясно чувствовал отсутствие привычной тяжести и упругой твердости в кармане напротив сердца, где всегда лежали его бумажник и служебное удостоверение…

Удостоверение, повторил он про себя и похолодел.

«Служебное удостоверение каждого из вас — это кусочек знамени нашего Управления, — сказал как-то генерал Лизутин с праздничной трибуны на „День ЧК“.[36] — Если утрачено знамя — часть подлежит расформированию! Утрачено удостоверение — сотрудник подлежит увольнению!»

Удостоверения тоже не было. Не было кусочка красного знамени! Не было!

— Ну, чего уставился? — рявкнул он на охранника в мешковатом форменном костюме, который то ли с любопытством, то ли с подозрением наблюдал за ним из-за стеллажей. Охранник нахмурился и подошел ближе. Похоже, он был из милицейских отставников.

— Почему грубим, гражданин? Почему стоим на проходе, ничего не покупаем? Чего ждем?

Да, точно из ментов!

— Документики имеются?

— Да я…

Сочнев запнулся. Документиков не имелось. Он почувствовал себя голым.

— Да я хотел копченой колбасы взять, а деньги дома забыл…

Сдержав ругательство, он чуть ли не бегом выскочил на улицу и трусцой добежал до дома.

— Удостоверение пропало! — с порога выкрикнул он. — И бумажник, да черт с ним! Дома не находили?

— Может, Пашка взял? — предположила жена. — Помнишь, он во втором классе твой значок с мундира свинтил, перед ребятами хвастался?

— Так спроси у него! Быстро! — огрызнулся Сочнев, снимая промокшие туфли.

— Сейчас спрошу, — подчеркнуто вежливо ответила она, встала и, прежде чем выйти из прихожей, добавила: — Только не надо истерить, Володя.

Ее невозмутимости можно только позавидовать. Не понимает, чем это пахнет. Не только для него, для всех, для всей семьи.

Раздевшись, он быстро прошел в свою комнату. Перерыл бумаги на письменном столе, пересмотрел все ящики, заглянул в шкаф и проверил карманы одежды. Бесполезно. Маленького знамени майора Сочнева нигде не было!

В комнату заглянула Ленка.

— Нигде нет, Вовик. Ни на серванте, ни в детских игрушках, ни на книжных полках. Я даже в корзину с бельем заглянула… А Пашка не брал.

— Иди ищи. Это очень важно!

В квартире было неестественно, ненормально тихо. Обычно в этот час Софочка с мамой смотрят вечерний сериал, Пашка мочит монстров в «Куэйке», параллельно в кухне бормочет магнитола, которую забыли выключить после ужина. Сейчас же вообще ни звука. Все зашились по углам. Дом похож на… Картина есть такая, «Арест пропагандиста». Во, точно. Все вверх дном.

Сочнев с усилием потер руками лицо, взлохматил волосы. За стенкой шепотом переговаривались Лена с Пашкой. Пашка всхлипывал.

Ему захотелось врезать кулаком по стене и заорать.

— Возьми себя в руки! — сказал он. — Думай, думай дальше!

Думаем. Так… Ну, казалось бы, с какой радости служебное удостоверение может оказаться в бельевой корзине? Или в старом ящике с детскими игрушками (которые давно пора выкинуть, сто раз Ленке твердил). А?.. Но в конце концов все оказалось перерыто. И корзина, и ящик, и письменный стол, и одежда в кладовой, и даже позапрошлогодний хлам на балконе. Сочнев не часто проводил обыски, но их логику сейчас прочувствовал хорошо: чем дольше не можешь найти нужную вещь, тем с большим остервенением и в более несуразных местах начинаешь искать. А вдруг незаметно выпало из кармана, а дети случайно зафутболили под диван?.. Отодвигаешь диван, ага. Тяжеленный диван с треснувшими ножками. Потом разбираешь стеллажи с обувью. Могло ведь в ботинок упасть. Потом…

Он все-таки не выдержал.

— Пашка! Софья! А ну-ка сюда, живо! И рюкзаки свои несите!

Явились. Пашка набычился, прячет покрасневшие глаза. Софочка громко хлюпает носом. Сочневу хочется… Не знаю. Сгробастать их всех в охапку, поплакать вместе с ними, что ли. Или поубивать всех на месте. А вдруг Пашка в самом деле продал удостоверение каким-нибудь уродам-старшеклассникам? Чтобы месяц потом можно было давиться мороженым и водить компании в «Макдоналдс». А он ведь ни за что не сознается…

— Вытряхивайте. Прямо здесь, — сказал Сочнев.

Пашка стоит неподвижно, застыл. Потом резко, со злостью, опрастывает рюкзак — на! Софочка, не обращая на брата внимания, присела на корточки, аккуратными стопочками раскладывает на полу свои книжки, тетрадки, пенал, бумажный мусор, высохший огрызок от яблока… Пришла Ленка, руки сложила на груди.

— Я следующая на очереди? Сумочку нести?

Он не стал отвечать, ругаться не хотелось. На самом деле он давно уже в ее сумочку заглянул, все там перерыл. Он оперативник, в конце концов. Не лох какой-нибудь.

— Может, раздеться до трусов?

Ничего, ничего. Сочнев ногой небрежно разворошил кучу Пашкиного школьного хлама, посмотрел. Ничего не увидел.

— Забирайте и уходите.

Дети безропотно собрали манатки и ушли.

Он прошел на кухню, заглянул зачем-то в кухонный шкаф, заглянул под лежащее на мойке полотенце.

Ленка молча наблюдала за его движениями.

— Ты с ума сошел, Володя. Тебе не кажется? Чего ты так психуешь? Объяснишь — выдадут новое…

Дура. Действительно ничего не понимает.

— Да меня уволят к гребаной маме! — крикнул он, выпрямившись и стукнув кулаком по столу. — Хорошо еще, если под суд не отдадут, поняла?!

Ленка долгим оторопелым взглядом посмотрела на него.

— Уволят?

— Да!!!

— Из-за какого-то удостоверения? — пробормотала она.

Сочнев с шумом набрал воздуху в грудь.

— У нас считается, что это частица знамени. Ты понимаешь, что такое знамя?

— Извини, извини. Я ведь не знала, — торопливо проговорила она. — Я просто так, подумала… Ну, извини, Володенька.

Ленка подошла к нему, обняла за голову, с силой притянула к своей мягкой, пахнущей кухней и стиркой груди.

— Все образуется. Ничего, Володь. Все к лучшему, вот увидишь…

Она замолчала, дыша ему в макушку. И вдруг выдала:

— Может, тогда в адвокаты пойдешь? Там, вроде, хорошо зарабатывают…

Сочнев оттолкнул ее, встал и заорал так, что зазвенели тарелки в сушилке:

— Да ты просто дура! Дура!!

Ленка всхлипнула и выскочила в прихожую. А он опустился на стул и сжал руками виски. В них что-то билось, будто хотело выскочить наружу. Может, выпить? Да нет, давление и так поднялось, как бы инфаркт не поймать…

— Володя, смотри, — на пороге появилась Ленка с его еще не высохшей курткой. Ее тонкие пальцы торчали из прорехи под левой подмышкой.

— Что это?!

— Ну-ка, дай! — он почти вырвал куртку, уставился в аккуратный разрез на боку, потом побежал к пиджаку. Там тоже имелся разрез.

— Это карманники, Володя! — с облегчением сказала жена. — Вот видишь, все и разъяснилось! За карманников-то ты не отвечаешь?

Он только скрипнул зубами.

— Это спецом, — убитым голосом сказал он. — Целевка.

— Что?

— Его специально украли!

— Ну, что ты говоришь, Володя! Кто будет специально красть твое удостоверение?

— Есть один человек, кому это выгодно.

— Этот, что ли… Пальчухин?

Сочнев даже не улыбнулся. Только Лис, больше некому! У хитрого мента десятки подручных из уголовников… Вон, хотя бы тот, кого он раскручивал по краденым телефонам… Но его в автобусе точно не было! Да и потом, это уж слишком изощренно, это сложная операция, ее надо специально готовить, репетировать, задействовать много людей: контроль, страховка, прикрытие. Ну, а может, просто случайность?

Он оделся, взял деньги, прихватил фонарик и вышел на улицу.

Здесь подмораживало. Сразу стало легче дышать. На углу светило желтым гребешком такси.

— Слушай, шеф, у меня деньги и документы украли. Надо по остановкам проехать, урны проверить. Может, выбросили…

— Давай проедем, — кивнул водитель. — Они всегда ксивы сбрасывают. Им-то зачем?

Они повторили весь сегодняшний маршрут, на каждой остановке Сочнев заглядывал в урны. Но увы: удостоверения личности ни в одной из них не было. Бесценный клочок красного знамени пропал бесследно!

Калыма не грохнули. Вторая беседа состоялась через неделю, в VIP-зале Шереметьево. До вылета рейса в Дубай оставалось чуть больше часа. Они сели на кожаный диван в углу, взяли по чашечке кофе. Оба выглядели вполне респектабельно, в хороших костюмах, только у одного костюм был зимний, шерстяной, а у второго — летний, из супершелка 300. Татуировки они свели давно, и сейчас в них трудно было распознать бывших зеков.

— Тема гнилая, — без предисловий начал Калым. При дневном освещении было видно, что его плоское, загорелое лицо испещрено оспинами.

— В нашем профсоюзе работают со страховкой, чтобы в случ чего… Ну, ясно…

Лебедь кивнул.

— Еж сказал напарнику, что получил заказ в Тиходонске. Уехал и не вернулся. Напарника вскоре менты застрелили. А диспетчер и остальные разбираться не стали — времена изменились, никому ничего не надо, своя шкура дороже… Так и не спросили за него!

— А с кого спрашивать-то? Имя узнал?

— Есть там такой Гарик… Портовый, что ли… Или речной…

— Речпортовский?

— Во, точно… Безнаказанным остался, сучара…

— Теперь с него спросят, будь уверен! — зловеще пообещал Лебедь.

— Потому я и встрял в эту тему, — сказал Кальян. — Эти козлы не понимают: раз такое спустишь, а потом всех исполнителей станут в асфальт закатывать! Мне это не по душе. Хотя я уже давно в стороне…

— Нас не переделаешь, Калым. «Закон» у нас в крови.

— Да. Молодых перековать надо. Только некому.

— И время другое.

Со стороны их беседа походила на сеанс чревовещания — лица старых корешей оставались неподвижными, как у каменных идолов. И если бы опытный глаз наблюдал за ними со стороны, он бы сразу распознал — кто перед ним. Ни дорогие костюмы, ни отсутствие татуировок, ни нахождение в VIP-зале не помогли бы замутить картину.

— Благодарю, Калым, — Лебедь положил на низкий полированный столик бумажный сверток.

Тот неспешно развернул, ворохнул пачку пятисотевровых купюр. Хмыкнул.

— Это от твоего пацана?

— Считай, что от него.

— Так и считаю. А он у тебя теперь в обязаловке будет…

Калым сунул деньги в карман.

— Думаешь, мы теперь в расчете? — очень серьезно спросил он. И смотрел тоже очень внимательно и серьезно. Это был страшный взгляд.

Лебедь давно знал Калыма, они много пережили вместе и вроде были друзьями. Но сейчас на него повеяло могильным холодом, и он испугался. По-настоящему испугался. И покачал головой.

— Нет, не думаю. Я твой должник, Калым.

Некоторое время они сидели молча. Дело сделано, говорить больше не о чем. Под давящим взглядом азиата Лебедь чувствовал себя очень неуютно. Глаза начали слезиться.

— Внимание! Заканчивается посадка на рейс 454 «Москва-Дубай»! — жестко объявил динамик. — Опаздывающих просьба пройти к стойке номер восемь!

Калым наконец отвел взгляд и встал.

— Будь!

Лебедь смотрел, как он идет к двери тяжелой и твердой походкой андроида.

Потом достал мобильник, набрал номер.

— Ты был прав, Иван, — сказал он. И неожиданно для себя добавил: — А у меня вся спина мокрая.

И нажал отбой. Спина у него действительно была мокрой. И руки тоже, даже клавиши телефона взмокрели.

Враги наступали, и их было видимо-невидимо. Чужие шинели чернели на белом снегу, до самого горизонта, как воронье на свалке. Они отбивались на округлом зеленом холме, окружив редкой цепочкой стоящее посередине красное знамя. Под ним стояла пушка 1812 года, из которой стрелял полковник Вознюков — замнач Управления по оперработе. Лицо его было перепачкано гарью и обожжено, наверное от пушечного огня на обороняемом холме, и царило лето. Остальные, офицеры и прапорщики, отстреливались из обычных «АК-47», в которых никак не заканчивались боеприпасы. Но кольцо наступающих сужалось и пушка не помогала.

— Товарищи, надо идти на прорыв! — призвал генерал Лизутин. Он тоже был запачкан сажей, а в руке почему-то держал ножницы.

— Знамя придется выносить по кусочкам, иначе его не сохранить и наше Управление расформируют!

Он защелкал ножницами, настригая красное полотнище на небольшие клочки и вручая их каждому бойцу.

— Вернувшись в расположение, мы сошьем знамя заново!

Они помчались с холма. Впереди, на пушке, катились Вознюков с Лизутиным. Огромные вороны испуганно взлетали, освобождая дорогу. Сочнев бежал последним. Он хорошо знал, что бывает, когда проворонишь частицу знамени, поэтому держал свою во рту. Правая рука рубила врагов саблей, правда, враги ухитрялись уворачиваться, поэтому острый клинок со свистом рассекал воздух.

А вот и родное Управление, они вбежали под надежные стены, заперли дверь и оказались в сверкающем огнями актовом зале. Лизутин поднял сшитое из кусочков знамя. Но что-то было не так. Одного клочка не хватало, и в знамени зияла вызывающая дыра. Возмущенные взоры сослуживцев обратились к Сочневу. Тот засуетился, полез пальцем в рот.

— Да вот же он… Вот… Куда он мог деться?

Во рту ничего не было. Неужели отняли враги? Или он просто проглотил скользкую материю?

Но это никого не интересовало. Лизутин поднял старинный, опять-таки из 1812 года, пистолет с дулом, напоминающим мортиру.

— Знамя собрано не полностью, а следовательно, знаменем не считается, — объявил генерал и прицелился. — За преступную халатность майор Сочнев приговаривается к расстрелу с последующим увольнением из органов ВЧК-ОГПУ-НКВД…

Он проснулся весь в поту.

Сколько раз Сочнев входил в «Зеленый дом»! Сосчитать это невозможно, потому что простое перемножение рабочих дней на стаж выслуги не годилось: иногда он многократно отлучался из Управления и так же многократно возвращался. О чем он думал в эти мгновенья? О разном. Иногда волновался, ожидая выволочки от начальства, иногда обдумывал какие-то рабочие моменты, изредка вспоминал подробности семейной ссоры… Но он никогда не задумывался, как, собственно, войти внутрь! Потому что эта процедура была самой простой в его служебной деятельности: подошел к турникету, извлек удостоверение, показал в открытом виде дежурному прапорщику, тот нажал педаль, турникет провернулся — и вот он уже в здании. С годами процесс упростился: все постовые хорошо знали его в лицо и, несмотря на строгие инструкции, довольствовались обложкой удостоверения либо ее частью, «засвеченной» из нагрудного кармана, а иногда и просто движением руки к левой стороне груди.

Но сейчас он был озабочен именно процедурой входа. Вдруг на вахте окажется новый постовой? Или пройдет очередная директива об усилении бдительности? Или еще что-нибудь из этого ряда…

…Ему повезло. На посту дежурил Саша Бокун, с которым Сочнев был хорошо знаком, даже опрокинул пару рюмок на каком-то праздничном застолье. И директив никаких не поступало, во всяком случае, он только бросил руку к нагрудному карману, как Бокун улыбнулся и открыл турникет.

— Все нормально, Саша? Ну и молоток!

Сочнев приветственно махнул рукой и стал подниматься по лестнице.

Ночью кто-то повесил над входом в городскую Думу огромный кумачовый баннер с надписью «Воры и буржуи — нах!». Здесь же красовался рисунок с серпом и мужским детородным органом. Одним из первых баннер увидел сам мэр. И хотя он в открытую никогда не поддерживал воров и буржуев, больше того, многократно выступал с принципиально-суровым осуждением расхитителей и коррупционеров всех мастей, но на этот раз почему-то обиделся и поднял скандал. В девять утра генерал Лизутин вызвал Сочнева на ковер и вкатил ему по первое число. Камеры видеонаблюдения зафиксировали лица злоумышленников, да они и не скрывались: баннер имел подпись. Сработала местная ячейка нацболов, «группа Дойкина». А это линия майора Сочнева, зона его прямой ответственности!

Задача была поставлена прямая и простая, как трехгранный штык: Дойкина свинтить раз и навсегда. Неважно за что. Если осуждение воров и буржуев, даже в неприличной форме, на уголовный срок не потянет, то у любого гражданина есть свой «скелет в шкафу», за который его можно упечь на пару-тройку лет. А у таких типов, как Дойкин, и вовсе рыло в пуху. Надо только собрать на него весь компромат: по его сраной ячейке, по соратникам, друзьям, родственникам, любовницам (а может, и любовникам, если таковые обнаружатся), прошерстить все места, где он прежде жил и работал, обеспечить свидетелей и документы для обвинения. Срок — четыре дня. Объекты первоочередной важности — секретный институт «Донтяжмаш», где Дойкин работал до 2002-го, и конструкторское бюро НИИ «Вычтехника», откуда он уволился в 2006-м… Всё, майор, действуй.

— А как же «крестобойня»? — озаботился Сочнев.

Но генерал только рукой махнул.

— А никак. Следователи и без тебя справятся! А твое первоочередное дело — Дойкин, Пальчухин и прочая экстремистская шваль!

— Разрешите доложить рапортом свои соображения по «крестобойне»? — не отступал Сочнев.

Генерал безразлично кивнул.

— Докладывай по инстанциям, как положено. Все проверим, разберемся. А пока рой землю на «Тяжмаше»…

«Коронация» — дело непростое. В любую партию вступить проще, чем в сословие воров в законе. Недаром партийцев всех мастей сотни тысяч, а «законников» — всего четыреста! И хотя ржавчина коррупции, которая разъедает все общество, проникла и в криминальную среду, дела это не изменило. Нет, изменило, конечно, но не существенно. Ну, появились «апельсины», которые зоны не нюхали, а в «закон» за бабло пролезли, только все равно они стоят на отдельной полке, серьезного авторитета не имеют и стратегических вопросов не решают. И отношение к ним соответственное: с разной приблатненной шелупенью держать пальцы веером у них получится, а с уважаемыми арестантами — извините… А уж если в зону попадут, то и вовсе кирдык придет: в лучшем случае за мужика посчитают и определят на дальнюю шконку, без всякого уважения и привилегий. А в худшем… В арестантских кругах помнят историю, как один «пиковый апельсин» не по рангу выступил в Ростовском СИЗО и ему сломали спину. Даже поговорка есть: «До Ростова — вор в законе, ну а дальше — бык в загоне…» Потому что чем дальше от родных теплых краев, тем строже спрашивают за неположенное звание. А в северных колониях, где еще сохранился старый лагерный люд, «апельсину» вообще ничего не светит. Впрочем, сейчас правит бал «гуманность» и они туда, как правило, вообще не попадают.

Важную сходку готовил Каскет. Хотя ему это и было не совсем с руки: в его собственной биографии факт «топтания зоны» вызывал большие вопросы. То ли дождик, то ли снег, то ли было, то ли нет… Но его если и приняли с нарушениями, то не за «бабки», а за духовитость, да потому, что такой человек был нужен для укрепления порядка в криминальном мире… И все-таки по всем вопросам он «перетирал» с московскими корешами.

— Фома думал-думал и отказался, — сообщил ему неприятную весть Буржуй, который убежал от московских морозов в Дубай и жил в том самом знаменитом «Парусе», в котором двухсотметровые колонны холла покрыты сусальным золотом, да и краны в номерах тоже золотые.

— А почему, сказал?

— Западло потому что… В Эмиратах тоже есть серьезные пацаны, например, Кальян, но он ехать не хочет.

— Так чего делать? — спросил Каскет.

— Ничего, найдем людей… Кто он такой, этот штымп, чтобы его сам Фома Московский «крестил»? А Мальборо я подтяну без вопросов. И еще пару человек найду. Я, честно говоря, не о Гарике думаю, а о тебе. Для тебя нужна солидная сходка в Тиходонске. Чтобы все запомнили, кто там хозяин!

Каскет это прекрасно понимал. Гарик — Гариком, а нынешний сходняк на его авторитет сыграть должен. Если, конечно, обставить все красиво.

— Спасибо за заботу. Я не забуду…

— Ты позвони от моего имени в Питер, поговори с Пришельцем. А он может Финна подтащить…

— Ладно, сделаю.

Важный день приближался, и в Южную столицу начали прибывать почетные гости. Между севером и югом целая пропасть, в том числе и климатическая. В первых числах февраля на всем Придонье резко потеплело, снег стаял буквально за несколько суток, народ вышел на улицы в легких куртках, многие девчонки надели мини. А в Москве — морозы под тридцать. Московских воров легко было узнать по одежде.

Например, Мальборо сошел с трапа «Боинга-737» в элегантнейшем кожаном пальто на меховой подкладке, укутанный в три слоя мохера; Каха Тбилисский приехал в бобровой шубе и шапке «пирожком». Скрипач, в жизни больше похожий на колхозного агронома, выгрузился на Центральном вокзале в овчинной дубленке и настоящих собачьих унтах… В скором времени, буквально со дня на день, ожидалось также прибытие Бори Пришельца и Финна, которых задержали в Северной столице неотложные дела. Буржуй твердо обещал явиться в срок. Пока что вместо себя он прислал бригаду из четырех человек — проверить все, обустроиться и, так сказать, «нагреть место». Не то чтобы Буржуй не доверял Каскету, подозревал его в чем-то — нет. Просто он считал себя слишком крупной фигурой, чтобы приехать без понтов и специальной подготовки, как обычный человек. Ведь ни Папа римский, ни Президенты крупных государств так не ездят. Все ждали, что он прилетит на собственном самолете — вот это действительно крутизна!

Приезжающих надо было встретить, оказать уважение, хорошо разместить, обеспечить безопасность, развлечения, поить-кормить и ублажать, причем отдувался за все-про все один Каскет. Иногда на застолья он приглашал Босого, других подпускать к важным гостям было нельзя — не по рангу.

Гарик, правда, рвался участвовать, но ему пока тоже было не по чину, да и накосячить мог так, что не отмоешься… Вел себя кандидат в воры очень странно: пил, устраивал истерики и боялся, что его обманут — ну, чисто невеста перед свадьбой!

Однажды в разгар рабочего дня он явился в офис Каскета с длиннющей девицей на сумасшедших каблуках, скорее даже — ходулях, от вида которых Вероника, человек профессионально закаленный и невозмутимый, потеряла дар речи.

— Шеф у себя? — небрежно поинтересовался Гарик. Лицо у него было пунцового цвета, язык слегка заплетался. — Хочу вот познакомить его с Алевтиной, своим новым секретарем…

Он сделал ударение на слове «новым». Алевтина со своего почти двухметрового роста сперва молча уставилась на Веронику, потом на сидящего у двери богатыря Алекса, а затем стала расхаживать по приемной с видом покупательницы, которой хотят за двести долларов впарить голимое шило.

Вероника чуть со стула не упала. С секретаршами Каскета еще никто не знакомил.

— Георгий Вадимович ведет переговоры, — проговорила она, сохранив равновесие и вновь обретя способность говорить. — Подождите немного, я сейчас кофе…

— Чего? — переспросила девица. Она закончила осмотр приемной и разочарованно надула огромные силиконовые губы.

— Да какие переговоры! — Гарик уже открыл дверь, заглянул внутрь. — Жора, привет, это я!

Со своим бульдожьим оскалом он оглянулся на Веронику.

— Что ты лепишь, коза! Тут и нет никого! Давай, Алевтина, заходи!

Каскет утомленно вздохнул. Он около часа провисел на телефоне, решая проблему вечернего досуга гостей, который, как оказалось, невозможен без наличия четырех первосортных телок с тонкими лодыжками и арбузной грудью. Хорошо еще, что не потребовались девственницы!

— Здорово, Гарик. Что там у тебя?

— А ты чего, не видишь? — обиделся Гарик. Он с преувеличенной галантностью пропустил вперед свою ходульную Алевтину, но не удержался и шлепнул ее по заду. Потом зашел сам и плотно прикрыл за собой дверь.

— Я уже и телкой обзавелся, секретаршей, как обещал! Помнишь? Вот, рисануться захотелось! Как она тебе, Жор? Не, ну честно, а? Не хуже, чем твоя, скажь? А ходит как, ходит! Пишет, блить!

— Чего? — сказала девица без всякого выражения. На своих каблучищах она была выше Каскета на целую голову.

— Так она на компьютере еще умеет! — гордо заявил Гарик и подкатил глаза. — А все остальное как делает!

— Это просто офигеть. Тебе крупно повезло, — сказал Каскет, мельком взглянув на его приобретение.

— Хочешь, она тебе прямо сейчас отстрочит? Зацени!

Каскет посмотрел на часы.

— У тебя еще что-нибудь есть ко мне? Времени мало…

— У меня? К тебе? — Гарик недобро удивился. — Я думал, это ты мне что-нибудь новенькое скажешь!

Он нервно прошелся по кабинету, встал перед Каскетом и сказал, понизив голос:

— Слушай, Жорик, я не хотел говорить, но если по чесноку, меня все это начинает напрягать…

— Что? — уточнил Каскет.

— Да это вот все! — Гарик сделал неопределенный жест рукой. — Фома Московский то едет, то не едет! Пришелец опаздывает! Финна нет, Буржуя нет, а он главный, без него ничего не склеится!

Он опять прошелся, наткнулся на Алевтину, посмотрел на нее, будто впервые увидел, и заорал:

— А ты чего встала здесь, дура?! Не видишь — начальство беседует! Вали на фиг, чупа-чупс соси!

Он вытолкал ее из кабинета и снова запер дверь.

— Понимаешь, Жор, неудобняк получается. Я братву предупредил, там еще пару человек… Ну, и вообще. Шмон пошел по городу, понимаешь. Если твои воры не появятся в срок, если все сорвется, меня просто с говном смешают… А я так не привык, Жор. Я, блить, если что сказал, я хоть в лепешку… На том и стою, как говорится!

Он изобразил фигурой и лицом, какое нелегкое бремя ответственности приходится нести честному и достойному человеку, единственному на весь город джентльмену.

— Все будет, как договорено! — нахмурился Каскет. — Что значит — не появятся в срок? Кто тебе это сказал?

— Что? — Гарик захлопал глазами. — Кто? Откуда я знаю? Я, блить, деньги плачу! Немалые деньги! Я что, спросить права не имею?..

Он посмотрел на мрачное лицо Каскета, тоже насупил брови и добавил:

— Ну разве я не прав, скажи?

Прав или не прав, но Каскета в этот день, похоже, уже достали.

— Ты правь, когда за руль сядешь! — прикрикнул он. — Воры помелом не машут, запомни! Сам скоро вором станешь, а ведешь себя как босяк! Время еще не подошло — чего рубаху рвешь?

Гарик замолчал, как будто раздумывая, то ли согласиться с приведенными доводами, то ли, напротив, — обидеться и разнести тут все к такой-то матери.

— Рубаха моя, — наконец высказался он загадочно. — Хочу рву, хочу нет… И деньги мои…

— Забодал ты своими деньгами! — перебил его Каскет. — Запомни на будущее: для вора что говно, что деньги — всегда при нем, а пачкаться впадлу! Захотел быть вором — так плати, не зуди! И не говори мне больше про это!

Лицо Гарика налилось краской: обиделся. Но что-то до него все-таки дошло. Потому что понты колотить не стал, только глазки злые сощурил и челюстью взад-вперед поездил.

— Терпеть невмочь! — выдохнул он. — Резать хочу! Крови!

Каскет удивленно поднял брови.

— Какой тебе еще крови надо?

— Гуссейн, Итальянец!.. Да все они! — Гарик громко скрипнул зубами. — Это мой город! Мой! Я здесь хозяин! И я наведу здесь порядок… Вот только корону получу! А потом полетят головы! Да! Всем им кранты!

Он с шумом набрал воздух в грудь.

— Не могу я больше ждать, понимаешь?! Я крови хочу!!!

Каскет спокойно выслушал его вопли, почесывая пальцем мочку уха. Однако он ясно видел: с Гариком будут серьезные проблемы. Похоже, недаром говорят: у него крыша едет! Возможно, он просто сумасшедший…

Каскет, конечно, никогда не читал Гёте, даже не знал, кто это такой, но сейчас он мог бы дополнить его самое известное произведение образом обескураженного и даже слегка струхнувшего Мефистофеля, перед которым беснуется пьяный в стельку Фауст, требует еще и еще крови и негодует, что, мол, дьявол-то нынче не тот, мелковат пошел…

— И давно ты, Гарик, хозяином здесь заделался? — холодно поинтересовался Мефистофель-Каскет.

— Чего? — Гарик свирепо сверкнул глазами, но тут же взял себя в руки, опять прикинулся дурачком:

— Да не-е! Да ты чё! Я ж имел в виду нас с тобой, ты не понял! Что я хозяин, в смысле, и ты тоже хозяин! Мы оба! А ты как подумал?.. Не-е, ты не ведись на это, Жор! Мы, главное, вместе должны держаться! Вот где наша сила! Я просто в расстройстве, блить, понимаешь! Волнуюсь, как, блить, не знаю кто! Это ж такое дело — коронация! Это ж тебе не жениться, это ж один-единственный раз, и все!

— Тебе еще дожить до этого единственного раза надо, — процедил Каскет, вскакивая.

Гарик захлопнул огромную челюсть, словно закрыл ковш экскаватора.

— Это как понимать? — осторожно осведомился он.

— Так и понимай. Болтаешь много. Залупнешься вот так при ворах, они на бабло твое не посмотрят, отчушкарят и в угол веником сметут… Я за тебя ручался, Гарик. Теперь сам смотри: если подставишь меня…

— А чего не так, Жор?! Я ж всю правду!

Сейчас уже Каскет нервно прохаживался по кабинету, а Гарик семенил за ним, оправдываясь и размахивая руками.

— Ты хочешь сказать, что не мы здесь хозяева, в Тиходонске? А кто ж тогда? Ты сам согласился, чтоб мы тут вдвоем порядок навели! Было? Было! Я ж про то и говорю!

Если бы можно было отмотать время назад, Каскет, конечно, никогда бы не стал связываться с этим придурком. Даже близко к себе не подпустил бы. Но обратного хода уже нет. Хоть вся эта коронация — фуфло и настоящую корону за деньги, пусть даже очень большие деньги, никому еще купить не удавалось, — пусть так… Но приглашения разосланы, воры дали согласие, они уже съезжаются в Тиходонск. Сказать им: извините, брателлы, у нас тут непонятки возникли — нельзя. Лучше уж сразу под асфальтовый каток лечь…

В конце концов он кое-как выпроводил Гарика из кабинета, сославшись на срочные дела. И сразу же позвонил Босому.

— Зайди ко мне, дорогой, базар небольшой имеется…

Смотрящий явился уже затемно, тяжело опираясь на трость со стальным набалдашником в виде черепа. С ним были Боцман и Додик.

— Годы, Жора, годы! — пожаловался Босой, опускаясь в кресло перед Каскетом и повелительным жестом отпуская пристяжь.

— Кости старые разнылись… И корень окопника пробовал на спирту, и конскую мазь, и девками горячими обкладывался…

Он оперся подбородком на трость и обнажил в улыбке редкие желтоватые зубы.

— Ничего не помогает! В скорем, видать, на костылях буду к тебе заявляться… А то и на колясочке, хе-хе…

Каскет понял, к чему ведет старый вор: дескать, надо бы тебе ко мне в Шанхай заглянуть, а не меня к себе тащить! Но сделал вид, что намек остался нерасшифрованным.

— А я лебедку специальную для тебя поставлю, будешь по воздуху подниматься, прямо через окно, как в молодости! — бодро сказал он. — Я вот что хотел. По Гарику надо посоветоваться. У него коронация скоро, а я в сомнениях…

Босой скривил губы.

— Это же ты придумал. Ты и рекомендателей нашел, и авторитетных воров вызвал. Только ни один ко мне не заглянул, уважения не выказал. Так что я тут в стороне.

— Сегодня в стороне, а завтра в бороне! — резко бросил Каскет. — Что община перетирает насчет коронации?

— Да ничего хорошего, — проворчал Босой. — «Апельсин» он и есть «апельсин»… А гонору на себя нагнал, как будто все ему теперь по штуке баксов должны!

— Кто так говорит? Гуссейн?

— Почему только Гуссейн? Все говорят! И я скажу! Хоть бы рожу не раздувал, мудила, сидел бы тихо до сходки… Так нет! К нему Итальянец приходил, надо груз один принять в порту. Так он такую цену загнул, что нах послать и то не так обидно!.. Мне, говорит, бабло нужно отбивать!.. Как будто Итальянец должен из своего кармана оплачивать его корону из апельсиновой кожуры!

— Так и говорит?! — ужаснулся Каскет. Это было против всех правил. Заплатившие за коронацию обычно держали язык за зубами.

— Ну! — Босой вздохнул, пожевал губами. — Он совсем краев не видит. И не понимает ничего! В «Трех сестрах» стрельбу устроил, кричал, что он король Тиходонска!

Каскет скривился. Он слышал эту историю. Весь город говорит.

— Не знаю, что сделает, когда ты ему корону наденешь… Может, сразу же тебя и грохнет! — продолжил Босой и для пущей убедительности потряс в воздухе своим посохом, чем-то напоминая сейчас древнего библейского старца.

Каскет смотрел исподлобья и молчал.

— Пацаны говорят, чтобы я на сходке за него мазу не тянул. Наоборот — все предъявы собрал и кинул ему в морду! — Босой пристукнул тростью о пол.

Но Каскет сурово покачал головой.

— Нельзя допустить, чтобы сейчас в городе возникал кипеж, — сказал он, помолчав. — Здесь авторитетные люди, которых я пригласил, за которых я отвечаю. И ты, кстати, перед «законниками» в ответе! А что же это получается: мы всех собрали, кандидата подобрали, сходку подготовили — и вдруг все это накрылось медным тазом? Я не хочу так позориться и на всю жизнь становиться посмешищем! И ты не хочешь!

— А кто меня спрашивает? — Босой только развел руками. И, помолчав, деликатно поинтересовался: — Так что делать-то будем?

— Если я с ним ошибся, то я ошибку и исправлю, — глянул Каскет прямым, пронизывающим взглядом. — Но потом. А пока надо все провести как положено. Завтра позовем его в «Адмиральский причал» да перетрем втроем эту тему. Чтоб он понял, как себя надо вести. Да и научи его, как на сходке держаться, да что говорить…

— Слава богу, вспомнил, кто в городе Смотрящий! — усмехнулся Босой и, опираясь на трость, тяжело поднялся.

— Сегодня в баню с москвичами поедешь? — спросил Каскет, озабоченно глядя на часы.

— Да нет. Другим разом…

Каскет проводил старика в приемную, Боцман с Додиком бережно подхватили его под локти. Каскет невольно обратил внимание на сына покойного Валета: высокий накачанный парень с красивым, жестким лицом, движениями похожий на тигра или леопарда.

«Надо его к себе приблизить, — подумал он. — Похоже, пацан волевой, сильный, такой всегда пригодится…»

— Ну, давай, до завтра!

— Давай. Только Гарику ума вставить — это тебе не штепсель в розетку воткнуть! — многозначительно произнес Босой. — Как бы он не накосячил чего…

При упоминании Гарика лицо Боцмана дрогнуло. Он глянул на босса, будто хотел о чем-то спросить… Но не спросил. Судя по всему, разговорчивостью он не отличался. Еще один плюс…

«Адмиральский причал» — переоборудованный под ресторан теплоход прогулочного класса, был пришвартован к набережной в районе Богатяновки года три назад. Здесь, в основном, подавали не очень сложные рыбные блюда: уху, жаренного по-казачьи леща или сазана, тушеного сома… Кормили вкусно, по донскому обычаю сытно и не очень дорого. Хотя очередь сюда почему-то не стояла. Может, потому, что в городе много кафе и ресторанов, может, оттого, что ехать на набережную за ухой не очень и с руки, а может, по каким-то другим причинам. Но речпортовские эту точку любили, да и другие группировки не гнушались сюда заглядывать. Не исключено, кстати, что наличие столь специфической публики и отпугивало остальных посетителей.

Яркое неоновое название на капитанской рубке заметно издалека, от яхтклуба. Слово «причалъ» написано с «ять» — намек на приверженность к традиционной кухне и императорский уровень обслуживания. Наполовину это соответствует действительности. С берега на палубу ведут подсвеченные лиловыми огнями мостки с перилами — очень прочные и удобные, чтобы подвыпившие клиенты не сверзились в воду. И хотя ни одного адмирала здесь замечено не было, зато местные криминальные генералы собирались довольно часто. Сегодня был как раз такой день.

В шесть часов вечера, точно в назначенный срок, Босой ступил на эти мостки, стуча тяжелой тростью. Левой рукой он опирался на локоть высоченного Боцмана, которому пришлось присогнуться, чтобы старику было удобнее. Додик, как всегда, шел сзади и ждал момента, когда можно будет забиться в привычный салон своего «мерина». Наблюдавшие за этой процессией с палубы Дубровский и Водолаз — охранники Гарика Речпортовского, прибывшего чуть раньше, — находили ее весьма комичной.

— Взял бы его на руки, мудака старого, удобней бы было! — вполголоса прокомментировал Дубровский, элегантным движением мизинца стряхивая пепел сигареты в реку.

— Или на закорки посадил! — добавил свою долю юмора Водолаз.

Они стояли, опершись локтями в бортик палубы, — два здоровых мордатых парня. Еще осенью они были никем — рядовыми «быками». Оба совершили головокружительную карьеру, за какие-то несколько месяцев прыгнув в круг особо приближенных к речпортовскому королю людей, почти небожителей. И они были готовы за него перегрызть горло любому.

Представив себе Смотрящего, сидящего на хребте Боцмана, хлопцы не удержались от смеха. Это был здоровый жизнерадостный регот, признак душевного здоровья.

— Не! Лучше бы Боцман на четыре кости встал! — продолжал дописывать картину Дубровский. — И возил его на себе, как на лошадке!

Боцман не мог слышать их базар, хотя и догадывался, что смеются над ним. Он бросил в сторону весельчаков косой взгляд, но этим и ограничился. Хотя по законам зоны следовало подойти к ним поближе и отучить от дурной привычки скалиться в сторону правильного пацана. Просто сейчас ему было не до этого.

Трость застучала по доскам палубы, Додик выскочил из-за спины босса и, отрабатывая свою долю участия, подхватил его под другую руку. Они молча прошествовали мимо ухмыляющихся охранников, провели шефа в пустой обеденный зал и усадили за стол напротив Гарика, который с аппетитом ел нежные котлеты из судака и, судя по цвету лица, уже успел выпить. Дубровский зашел следом, демонстрируя, что контролирует ситуацию.

— Ворам привет, бродягам — здрасьте! — осклабился Гарик, поднимая руку и щелкая пальцами. — Эй, халдей, налей уважаемому человеку!

— А кто тут бродяга? — подрагивающим от напряжения голосом спросил Боцман, бросая на Гарика короткий взгляд бдительного охранника. Возможно, что-то было и не так в этом взгляде — недобрая искра или тлеющий огонек ненависти… Но Гарик не смотрел в его сторону.

— Не бери в голову, матрос! — буркнул он, отправляя в рот очередной кусок. — Тут есть кому разбираться — кто есть кто…

Официант — молодой, напуганный парень, подскочил и наполнил Босому рюмку.

В эту минуту в зал вошел Каскет, сопровождаемый своими лицензированными мальчиками — Женей и Геной. Широко улыбаясь, он прошел на свое место, а Боцман с Додиком направились к двери: на дружеском ужине охранникам у стола делать нечего. Женя, Гена и Дубровский тоже вышли на палубу.

— Давайте за нас, за воров! — провозгласил Гарик, поднимая рюмку. И, поймав недоумевающий взгляд, которым обменялись его сотрапезники, добавил: — А что, вы уже в «законе», а я без пяти минут… Ну, или без десяти… Считай, все трое — воры!

Каскет удрученно вздохнул.

— Ты проживи эти десять минут…

И выпил не чокаясь.

— Вора сразу видно. Вот вошел он… еще даже не сказал ничего, только вошел, а ты сразу понимаешь — это вор! Не работяга какой-нибудь, не инженер, не кандидат наук липовый… Вор! Одежка всегда чистая, отглаженная, даже в зоне… Бывает, что и худой, и невысокий, и рожа неказистая, но сразу видно — это рулевой! Хотя ни перстней, ни цепур напоказ не выставляет… И воровскую марку всегда держит, за справедливость выступает, потому к нему люди за помощью идут…

— Так это не вор получается, а депутат какой-то! — глумливо сказал Гарик.

— Даже не сравнивай! Вор не характеристиками и не документами живет, не словами и не бумажками отчитывается. Он здоровьем расплачивается, кровь свою за справедливость льет…

— Святой, что ли?

Босой запнулся, его лицо пошло красными пятнами.

— Не мети метлой! Короче, пришел ты в изолятор, а там ментовской беспредел, и тебя лично он вроде не касается, но если ты вор, ты обязан впрягаться! И голодовку объявить, и бунт поднять, и вены вскрыть! А если отсиделся в стороне, то корона твоя свалится, хорошо, если башка уцелеет! А стрелять в «Трех сестрах» вор не может! И щенков каких-то валить за давнюю аварию!

— Да не валил я их! Я знаю, ты на меня много бочек катил! И про водочные магазины, и про другое всякое говно…

— Я тебя учу уму-разуму!

— Ладно, хватит меня учить-лечить, лучше я все в энциклопедии погляжу, — осклабился Гарик.

Босой только крякнул с досады, опрокинул рюмку, поковырял в тушеном соме. Каскет неторопливо ел наваристую уху, исподлобья поглядывая на собеседников. Гарик же развалился по-хозяйски — красный, наглый и самодовольный.

— На сходняке веди себя скромно, уважительно, — Босой продолжил наставлять кандидата на путь истинный. — Там самый цвет общества соберется, каждое слово фильтровать надо…

— Да ладно вам париться, брателлы! — перебил его Гарик, оставив на время свой дурашливый тон. — Я что, не понимаю ничего, по-вашему? Да все я понимаю! Я ж не враг себе, в конце-то концов! Все будет нормально! Подурковал немного, ну и что? А-а! Все устаканится!

Он подмигнул красным осоловевшим глазом.

— Поехали лучше в баню, там Алевтина ждет с подружками, там весело будет!..

Никто не успел ни ответить, ни даже осмыслить это в высшей степени заманчивое предложение. Откуда-то снаружи послышались слабые хлопки. Одновременно разлетелось окно-иллюминатор в дальней части зала, рядом со входом. Через секунду в зал ворвался Боцман. Высокий и нескладный, длиннорукий-длинноногий, он в несколько прыжков одолел расстояние от двери до столика, за которым сидели авторитеты, — как будто сдавал норматив по тройному прыжку. Вместо лица застывшая маска, глаза — черные точки.

Первой мыслью Босого было: кто-то напал на «Причал», снаружи засада… кто? кто?! Но потом и он, и Каскет заметили в прижатой к бедру руке Боцмана пистолет с глушаком. Из прогоревшей трубки глушителя сочился едкий дым. Засада была не снаружи, засада внутри! Гарик сидел спиной ко входу и ничего не видел, он только начал поворачиваться, когда Боцман оказался совсем рядом.

— Это тебе от отца привет, сука! — хриплой скороговоркой произнес он, поднимая руку.

Грохнул выстрел. Смотрящий пригнул голову, зажмурился и вздрогнул — правую щеку обдало чем-то горячим. Десятки мыслей успели промелькнуть в его седой голове за какую-то долю секунды. Неужели его завалил собственный телохранитель?! Потом он приоткрыл глаза и увидел Гарика, который лежал на полу со снесенным черепом. Его кровью было забрызгано все вокруг — и скатерть, и рыбные котлеты, и сом, и тарелка с ухой, и сам Босой.

Боцмана уже не было рядом, он огромными прыжками пронесся по залу и скрылся в кухне, откуда имелся выход на носовую часть судна. Хряснула о стену входная дверь, в зал влетел Женя.

— Все целы? — проорал он возбужденно, вперившись взглядом в босса.

Каскет, к его огромному облегчению, сидел живой и невредимый. Потом Женя увидел Гарика и громко выругался.

— На пол, шеф, на пол! — крикнул Женя, наклонившись над Каскетом. С другой стороны того прикрывал Гена. Шеф ложиться на забрызганный кровью пол не собирался, и они растерянно водили пистолетами из стороны в сторону.

— Надо ментам звонить! Он и Дубровского завалил!!!

Босой и Каскет переглянулись. У Босого отвисла челюсть, вся правая сторона забрызгана Гариковыми кровью и мозгами, лежащие на столе руки колотила крупная дрожь; Каскет казался внешне спокойным, только побледнел, как мертвец. На лацкане пиджака алела единственная капля крови. Каскет взял со стола салфетку, промокнул. Но пятно все равно осталось.

— Не прожил он их…

— А? — сказал Босой.

— Не прожил он своих десяти минут, — повторил Каскет. — Может, оно и к лучшему. Такой расклад братва поймет…

Снаружи слышались возбужденные голоса. Из машин прибежали перепуганные вусмерть Скелет и Боярин, следом — заикающийся Додик.

— Шеф, мы все видели! Он вдруг взбесился словно! Жахнул Дубровского ни с того ни с сего, Водолазу ногу прострелил, его никто не трогал! А потом в зал полетел!

— Т-т-точн-но, — подтвердил Додик. — А п-пот-том по к-кан-нату с носа съехал и р-рванул к с-с-к-кладам… У н-него т-там т-тачка б-была п-п-прип-парк-кована!

— Странно… Такой спокойный парень… И дурью не балуется, — растерянно говорил Босой, тяжело поднимаясь с места. До него наконец дошло: это его, не чей-то, охранник завалил «Речпортовского короля»… И к нему обязательно возникнут вопросы.

— Так что, шеф, звонить ментам? — спросил Женя.

Каскет тоже встал.

— Не наше это дело. Обслуга позвонит. Давайте сваливать, пока менты не наехали. Да подними ребят, пусть ищут этого… ковбоя!

…До глубокой ночи набережная в районе Богатяновки озарялась суматошным светом ручных фонарей, автомобильных фар и переносными прожекторами криминалистов. Такого количества машин у «Адмиральского причала» не видели с тех пор, когда «сахарный король» Гиго Мерцхулава отдавал замуж свою дочь. Однако никакой гульбой в этот раз и не пахло. В ресторане работала следственно-оперативная группа. Повара, официанты и пожилой администратор, все время жаловавшийся на свою астму, неохотно давали однотипные показания: услышали выстрелы, кто-то пробежал через кухню, лица и примет не запомнили…

Лис приехал очень быстро, зашел в зал, внимательно осмотрел труп несостоявшегося «законника»… Теперь сходка вряд ли состоится. И криминальная обстановка в Тиходонске значительно оздоровится. И все же ему было неприятно. Поэтому он вел себя не так, как обычно. Дубровский и Водолаз в горячке назвали Боцмана, больше никто их показаний не подтвердил. Раненые пойдут на поправку и тоже откажутся от своих слов. Лис знал, где может отлеживаться сын Валета: у недавней знакомой в Придонске или у кореша по зоне в Степнянске. Но вместо того, чтобы взять след, он дал дежурные указания и уехал домой.

Бандиты обыскивали набережную и шерстили город. Как ни странно, речпортовские особого рвения в этом деле не проявляли. Под утро поиски были прекращены. Боцман, сын Валета и убийца Гарика Речпортовского, пропал, как в воду канул…

При жизни Гарик Речпортовский любил быструю езду и большие роскошные авто — «линкольн-навигатор» с пятилитровым двигателем, к примеру. Все собирался купить «хаммер» или что-то в этом роде. После смерти все изменилось, и явно не в лучшую сторону. Из «Адмиральского причала» Гарик отправился в областную больницу на обшарпанной бело-красной «газельке», применительно к которой словосочетание «скорая помощь» казалось неумной насмешкой. «Газелька» тянулась еле-еле, поскольку в срочной операции пациент не нуждался, но все равно ее так трясло и колотило, что упакованный в черный пластиковый мешок Гарик едва не вывалился из своих носилок. Позор, одним словом.

В больнице он «пересел» на простую каталку из нержавейки и отправился по длинному подземному коридору в морг — в руки патологоанатома, а затем визажиста из похоронного бюро. Последний так ничего и не смог поделать с его раскуроченной выстрелом в упор головой. В конце концов Гарика оставили как есть, облачили в коричневый костюм, повязали галстук с огромным, по моде, узлом и погрузили в дубовый гроб (можно сказать — обычный дубовый гроб, поскольку в ассортименте были гробы и покруче. Валета, например, хоронили в ореховом с полировкой и микролифтом). После чего наглухо закрыли крышку, а сверху поставили фото в рамочке, сделанное прошлым летом на Адриатике, где Гарик жизнерадостно улыбался на фоне парусов и бескрайнего синего моря и казался вполне адекватным и даже симпатичным человеком, поднять руку на которого осмелится разве что отъявленный злодей… Правда, над фотографией предварительно поработал специалист по «Фотошопу», который убрал из кадра похмельные мешки под глазами и двух голых хорватских проституток.

Гроб с телом поставили в маленькой церквушке на кладбище, прямо в центре зала, огородили четырьмя свечами. Расставили стулья, на столик в углу выставили несколько бутылок с минералкой — на случай, если кому-то станет плохо.

Плохо никому не стало. Вообще всем было как-то по барабану. Из родственников явился лишь какой-то двоюродный брат в старой кроличьей шапке, который поинтересовался, где и во сколько поминки, а потом исчез. Может, это был и не брат…

Московские гости приняли сообщение о происшедшем с пониманием: дело житейское, бывает — завалят пацана в самый неподходящий момент. Быстро собрались и вернулись к родным пенатам.

У речпортовских своих забот хватало, потому что вернулись изгнанные в свое время Мокей, Степашка, Самоха, братья Корниловы, даже Лучина объявился, который, оказывается, ни в какую Казань не уезжал, а отлеживался в Придонске, у любовницы. Кащей пободрел, поднял голову, стал качать права, и Корней приехал, и Сармат. Естественно, «старая гвардия» начала бодаться за место под солнцем с «новой». Главный представитель «новых» — Дубровский лежал в реанимации с простреленным животом, Водолаз охромел на одну ногу, лицензированные охранники в костюмах оказались не при делах и вернулись в свои агентства, спешно набранная молодежь ни на что особо не претендовала и готова была ходить под кем угодно. В общем, исход борьбы был как бы для всех ясен. Но движуха тем не менее продолжалась, она требовала времени, напряга и личного присутствия каждого, так что Гариком заниматься было некому и некогда.

Похоронами распоряжался Каскет — пожалуй, единственный, кто проявил к покойному хоть каплю сочувствия. Да и то лишь потому, что в тот роковой день в «Адмиральском причале» он был на правах хозяина, а Гарик — приглашенным, вроде как гостем, со всеми вытекающими последствиями…

Босой тоже чувствовал за собой косяк, ведь Боцман был его личным телохранителем. Но поскольку предъяву ему никто не сделал, то и он особо не заморачивался: отстегнул умеренную сумму на не очень дорогой гроб и оплатил поминки в ресторане. Ресторан, кстати, тоже так себе, второй наценочной категории.

Кто там еще? Итальянец, Антон, Гуссейн, Костя Ким, Карпет…

Все они присутствовали на похоронах Гарика, как и положено руководителям такого ранга, окруженные многочисленной челядью. Приехали в полдень, к отпеванию. Никто не опоздал, никто не проигнорировал. Однако никто особенно не горевал, венков мало, цветов тоже. Блатных российского масштаба не было, вообще из других городов, не говоря о дальних регионах, никто не приехал.

Вокруг гроба оставалось свободное пространство, словно под закрытой крышкой притаилась бомба. Или бациллы чумы. И вид у тиходонских авторитетов был какой-то смятенный… За исключением одного Карпета, который держался в стороне от всех, смотрел орлом и был похож на человека, решившего наконец какую-то трудную жизненную задачу, не дававшую ему покоя.

Слух пронесся по общине, слух нехороший… Якобы Боцман был в полном своем праве, когда Гарика валил, на том якобы и вправду кровь Валета, а заодно и Питона, которого он, гнус такой, подставил и ствол ему подкинул…

— Как зовут-то новопреставленного? — неожиданно осведомился батюшка, готовый начать чин отпевания.

— Как, как… Гариком звать! — сказал Костя Ким.

Батюшка покачал головой.

— Гарик — это не православное имя. Это прозвище, кличка. Как его при крещении нарекли?

Авторитеты озадаченно переглянулись между собой. Гарик для них всегда был Гариком, кто ж он еще?

— Да какая тебе разница, дорогой! — сказал Гуссейн, воздевая ладони к небу. — Прочитай, что тебе положено, и иди с миром! Тебе хорошо, и нам всем хорошо, что еще надо?

Каскет, к счастью, вспомнил, что у него есть копия паспорта Гарика — с этой копией он оформлял договор с похоронным бюро. Он заглянул туда и сказал:

— Евгением его зовут…

Итальянец не выдержал, фыркнул:

— Евгений Речпортовский!

Антон вполголоса велел ему заткнуться.

Отпевание началось. Батюшка вручил каждому по зажженной свечке и начал читать заупокойную молитву.

Костя Ким не слушал, глядел на пламя свечи и думал о своем. Спустя какое-то время расплавленный воск капнул ему на ладонь, Костя вздрогнул.

— …Устне мои молчат и язык не глаголет, но сердце вещает: огнь бо сокрушения сие снедая внутрь возгорается…

Вчера его вызвал к себе Коренев — по поводу Гарика якобы, но с этим хитрым ментом никогда точно не знаешь, что ему от тебя надо.

— Вам что-нибудь известно об обстоятельствах и причинах убийства гражданина Гаркушина? — спросил он.

— Откуда? Меня там и близко не было, — ответил на это Костя Ким.

— А говорят, что стрелял Боцман, сын Валета…

— Мало ли кто что говорит? Я порожняки на уши не мотаю, — ответил Костя.

— Это правильно. Так и держи! — одобрил Лис.

На этом разговор и закончился. Странный разговор, мутный.

— …Нощь смертная мя настигла неготова, мрачна же и безлунна, отпуская неприготовлена к долгому оному пути страшному…

Антон Миротворец механически перекрестился. Он смотрел на крышку гроба и думал о «пути страшном», по которому где-то на том свете этапируют сейчас Гарика Речпортовского. Что там с ним делают? Швыряют под ноги раскаленные угли, поливают из огнеметов, чтобы поторапливался?.. Антон с трудом представлял себе, как встречают на том свете людей, подобных Гарику. Плохо встречают, наверное. Просто обычно об этом не задумываются!

Он тоже был вчера на допросе у Коренева и тоже отвечал на вопросы об убийстве. Точнее, отвечал, что понятия ни о чем не имеет. Но, в отличие от всех остальных, держался он вежливо и предупредительно, изображая полную готовность помочь следствию.

— Знаете этого человека? — Лис показал карточку, где сидел какой-то хмырь с пивным бокалом.

— Не знаю. Кто это?

— Один московский киллер, — Лис убрал карточку, небрежно бросил: — Мы его скелет на корабельном кладбище нашли. Крысы кости начисто обглодали…

— А при чем тут киллер?

Но Лис ничего объяснять не стал и молча подписал Антону пропуск на выход.

— …Великой последней гласящей трубе в страшное и грозное Воскрешение суда, воскресающим всем, помяни мя тогда, Святая Богородице…

Босой устал стоять. В ноге запульсировала боль, поднялась от ступни до колена. Но сегодня ему это было приятно. Болит — значит, жив! А у Гарика, хоть он и моложе был, и здоровее, у него уже ничего не болит…

Он оглянулся на Паяло. Тот все понял, подскочил, подставил какой-то табурет, помог присесть. Босой с наслаждением вытянул ногу. «Все там будем», — подумал он благостно. И он, и Гарик, и тот же Паяло, и подполковник Коренев, и Валет, и Питон, и все остальные… Все встретятся за последним пределом, на ничейной земле, голые и безоружные. Тогда и выяснится, кто чего намутил в этой жизни. Пока что можно только гадать…

— Квасков был вашим телохранителем, вы должны знать, почему он убил Гаркушина, — пытал его вчера Лис.

— Да я вообще ничего не видел! Нагнулся шнурок завязать, а тут грохнуло, кровь брызнула, я и упал на пол… А кто-то мимо пробежал, как конь с подковами. Может, это и не Боцман был…

— А кто? И куда он делся?

— Да я-то почем знаю?

— Вы с ним говорили об убийстве Валета? Он не высказывал подозрений, что это убийство организовал Гаркушин?

— Нет. Это не моя тема.

— А почему Гаркушин не взял его к себе в бригаду?

— Так у Гарика и спрашивайте! Хотя уже не спросишь…

Босой развел руками.

— Значит, ничего не знаете, — сказал Лис. — Ну-ну… А что в Тиходонск приезжал Еж?

— Какой еще Еж? — встрепенулся Босой.

— Мокродел московский! Про скелет в корабельном отстойнике слыхали? Неужели ничего не слышали? — Лис с сомнением покачал головой. — Вы же с Каскетом перетираете постоянно, а он всю Москву знает, должен и Ежа знать!

— Так у Каскета и спросили бы! — огрызнулся Босой, в то же время усиленно переваривая информацию. Неужели Гарик и вправду заказуху устроил через москвичей?.. То-то «законники» столичные короновать его ломанулись!

— А я спрашивал уже, — сказал Лис. — И Каскета, и Гуссейна, и всю вашу братию. Все они у меня уже перебывали, вот на этом самом стуле сидели…

— Да? — вроде удивился Босой, хотя в городе такие новости расходятся за четверть часа и он все прекрасно знал. — И что?

— Ничего, — Лис пожал плечами.

И как-то сразу утратил интерес к беседе. Босой вышел от Коренева в тяжелых раздумьях. Чего хотел Лис? Напугать? Намекнуть, что Гарика завалили неспроста? Или, как это у него всегда бывает, отвлечь внимание от чего-то важного? Но от чего именно?

Босой мог ломать голову сколько угодно. Остальные, кто был сейчас в этой часовенке, тоже могли теряться в догадках. Но никто и предположить не мог, что всю эту карусель с допросами Лис затеял не ради Гарика, не ради Боцмана или Валета… А только ради того, чтобы, не вызывая ничьих подозрений, встретиться с одним-единственным человеком и сыграть на глубоко затаенных в его душе струнах мести, ревности и обиды — самых сильных побудительных мотивах почти всех преступлений. И этот человек сейчас стоял рядом с ними.

— …Видя близкий конец жития моего и помышляя недостойных мыслей, деяний же, Всечистая, душу мою делательницу, жестоко бываю поражаем стрелами совести: но преклоншися, милостивно буди мне, Предстательница…

Карпет в нетерпении переступал с ноги на ногу. Ему казалось, что отпевание никогда не закончится. В левой руке свеча, правой Карпет крестился вслед за батюшкой, а когда не крестился, то сжимал в кармане куртки тяжелый металлический предмет, похожий на лимон. Скорее, скорее бы. Иногда он не выдерживал, бросал короткий взгляд на Каскета, который стоял по другую сторону от гроба и ни о чем не подозревал. Свеча в его руке начинала дрожать, руки потели, и Карпет отводил глаза. Он боялся, что не дождется конца церемонии. Может, прямо сейчас? И дело с концом! Заноза в душе превратилась в раскаленный осколок, он ворочался, раздирая сердце и обрывая нервы. Хорошо, что он принял две таблеточки и запил коньяком. Это бодрит, поднимает над окружающими, прямо к расписанному ликами святых куполу.

— Я слышал, ты уезжать собираешься, Рубен. Вроде в Штаты… Это правда?

Говоря это, Лис достал из ящика стола коробку с сигаретами и пепельницу, поставил перед Карпетом. Разговор происходил вчера вечером, около пяти часов. Солнце садилось в окне за спиной Лиса, слепя глаза Карпету.

— Уезжаю или нет, это мое дело, — поморщился Карпет. — И к убийству Гарика никакого отношения оно не имеет.

Он достал свои сигареты и закурил.

— Гарик тут ни при чем, — сказал Лис. — Я про тебя спрашиваю.

В дверь кабинета постучали, Лис неожиданно гаркнул во весь голос: «Я занят!!!». Так гаркнул, что Карпет даже вздрогнул.

— Я понимаю, говорить об этом неприятно, — продолжил Лис. — Но в Тиходонске тебе уже делать нечего. Бизнес твой усох, авторитет тоже… Не надо морщиться, Рубен. Все усохло, и не только у тебя. Я знаю. И все знают.

— Я не морщусь, — сказал Карпет, прикрываясь ладонью. — Это солнце.

— Только там, в Штатах, у тебя тоже ничего нет. Хотя главное, что там нет Каскета…

— Он мне сто лет пофиг! — взорвался Карпет. — Я его не боюсь и уезжаю не из-за него…

— Ага. Значит, уезжаешь все-таки! — усмехнулся Лис.

Карпет вздохнул и ничего не сказал.

— Вот объясни мне, Рубен, как могло такое случиться. Вы здесь жили-поживали, добра наживали… Если это можно, конечно, назвать добром. Мерялись друг перед другом, у кого машина круче, у кого бойцов больше, кто кому глотку перегрызть может ловчее… А потом откуда ни возьмись появляется Каскет и всех вас загоняет под стол, как пионеров!

Лис произнес последнее слово с прононсом: «пионэров».

— Помнишь, был такой Амбал? Никому не известный сявка Амбал, из-под баржи откуда-то вылез. И он самого пахана вашего Черномора точно таким же макаром на понт взял когда-то, явился к нему с гранатой — ты или я, или оба разом! Психологический момент!

Лис многозначительно поднял палец.

— И Черномор слабину дал. И вы тоже дали, лоханулись перед Каскетом!

— Меня там не было… И у него не граната! А у него взрывчатки под центнер было! — огрызнулся Карпет.

— Да какая разница, Рубен! От него по-любому кило фарша осталось бы — будь там граната или бомба целая! Он на риск пошел, сыграл красиво! Показал себя как настоящий блатарь! А вы…

— А что мы? Какое твое вообще дело? Чего ты лезешь, куда не надо?

Лис почесал пальцем за ухом.

— Работа у меня такая, Рубен, — сказал он. — Лезть в ваши дела, понимаешь. А когда он вас всех в своей ханайке запугал, он к тебе домой пришел! Домой! Где ты отдыхаешь, где Ева живет, Артурчик… Так только полные отморозки поступают! И тебя запугал! Да так, что ты «ответку» не включил и вообще язык в жопу засунул, даже братве ничего не сказал, сходняк не собрал! Проглотил обиду, короче! А теперь вообще убегаешь с родной земли!

— Разнюхал, значит! — Карпет вскочил, вытаращил глаза, заскрежетал зубами, потом упал обратно на стул, махнул рукой. — Да что ты понимаешь?

Лис пожал плечами.

— Все всё понимают. Каскет — король Тиходонска. А ты убегаешь в Америку, будешь неграм и латиносам прислуживать…

— Никому я прислуживать не буду! — выкрикнул Карпет. — Никаким неграм! Там… там наша диаспора сильная! Там трафик в разы больше! И вообще! Я там еще круче поднимусь, чем здесь!

Лис усмехнулся, покрутил головой, будто несмышленый мальчик рассказал ему о мечте найти волшебную палочку.

— Выбрось из головы, Рубен! Ты же не первый из братвы туда едешь! Ни один не поднялся. Там только голову поднимешь — а тебя уже за ушко да на солнышко! Про ФБР слышал? А про сроки американские? Вспомни Японца. А он-то вон какая фигура, не в пример тебе! В лучшем случае откроешь букмекерскую контору в Брайтоне… И то вряд ли — возраст не тот!

— Брайтон в Нью-Йорке, а я поеду в Лос-Анджелес, на океан, — сказал Карпет, неожиданно успокоившись. — Про Голливуд слышал? Вот туда…

— Это прямо там, где кино снимают? — удивился Лис.

— Ну, почти… Рядом! Это район такой, очень крутой район! — Карпет явно воспрял духом. — Гуссейн тоже собирает манатки. И Костя в Испанию намылился. Скоро никого из наших в Тиходонске не останется, все уедут. А один в поле все равно не воин.

— А кто тебе сказал, что все уедут? — удивился Лис. — Уедут терпилы и лохи! Антон, например, никуда не собирается! Вот он — крутой пацан! Потому все женщины на него вешаются!

Карпет открыл рот, но ничего не сказал. Сквозь щетину на щеках проступили красные пятна.

Антона Карпет ненавидел. И завидовал его молодости, его подтянутой фигуре, аккуратно подобранным костюмам, гладкой речи… Антон был полной противоположностью Карпету. Но дело, конечно, не в этом. Он змеей забрался в его семью, в семейную постель, к Лере — его второй жене, самой любимой, эта дура Ева ее так и не смогла заменить!

— Ты не обижайся, Рубен, мне все равно — что ты, что Каскет, что Антон… Мне даже лучше, если ты свалишь в свой Лос-Анджелес, — продолжал разглагольствовать Лис, не обращая внимания на налившееся кровью лицо гостя. — И все-таки этих двоих я уважаю, у них нервы стальные… А ты, Рубен… Прости, конечно, но ты — обычный терпила. К Антону бы домой Каскет не сунулся! Скорей Антон придет к Каскету с гранатой и постелит его на пол! Или отправится на тот свет вместе с ним! Потому что в нем есть внутренняя сила, это сразу чувствуется в голосе, в походке, во всем. Мужской флюид называется, слыхал? Поэтому и бабы его любят…

— Подорваться на гранате — много ума не надо! — проговорил Карпет сквозь зубы.

Лис посмотрел на него.

— Да здесь не об уме речь, Рубен. Ты видал по телевизору, как олени во время гона дерутся? Один после этого остается на территории, покрывает самок, потомство растит. А другой убегает искать новую территорию…

— В гробу я видал этого Каскета с его территорией! — заорал Карпет, приподнимаясь с места. — Здесь нет ничего, кроме грязи и снега! А там — пальмы! Океан! Там роскошная жизнь! И там меня ждут! А Каскет твой и Антон — они никому на хрен не упали, потому и подохнут здесь оба!

Лис улыбнулся и развел руками, как бы пасуя перед этими убедительными доводами.

— Может, ты и прав, Рубен. Я ведь ничего против не имею. Пусть подохнут. И пусть у тебя там, в Лос-Анджелесе, все сложится хорошо. Может, тебя в кино снимут. Тогда Каскет обзавидуется, это точно! Будет локти грызть и за хвост себя кусать…

— Если будет что кусать. И чем кусать, — процедил Карпет.

— В смысле?

— Это я так. Не важно… Больше вопросов нет?

Лис покачал головой. Вопросов не было. Карпет задвинул стул и направился к двери.

— Да, чуть не забыл, — догнал его голос подполковника.

Карпет остановился, обернулся.

Лис приветливо помахал ему рукой.

— Передай привет Брюсу Уиллису, если увидишь его в своем Голливуде! Скажи ему, что он прикольный чувак!

Карпет пожал плечами и вышел из кабинета. Он так и не понял, зачем его вызвал хитрожопый мент. Неужели для того, чтобы передать привет этому, как там его… «Крепкому орешку»?

Напоследок все же выпала Гарику счастливая карта. В свой последний путь он отправился в роскошном катафалке «линкольн таун кар» на удлиненной платформе. Как бы прощальный подарок от братвы. Однако нести гроб никто из бывших сподвижников не вызвался, эту почетную обязанность доверили рабочим из похоронного агентства. И оркестрик был небольшой. Короче, все шло, вроде бы, как всегда в таких случаях, но формально, без души.

Процессия из двенадцати машин остановилась у Аллеи Славы. Здесь хоронили героев и бандитов. За гробом шли в порядке старшинства и личной значимости — Босой с Каскетом впереди, отдельной группой за ними следовали Гуссейн, Итальянец, Антон и Костя Ким… Последним — руки в карманы, спина колесом, — тащился Карпет, что-то старательно высматривающий у себя под ногами. В некотором отдалении шла охрана, тоже разделившаяся на отдельные группы, в соответствии с симпатиями хозяев. Никто не разговаривал, не курил и даже не кашлял. Только среди пристяжи Каскета наблюдалось некоторое оживление — там какой-то молодой возбужденным шепотом расхваливал новый лазерный прицел для «ПМ», который приобрел накануне. В конце концов Кащей сказал ему, чтобы закрыл пасть и не брызгал слюной. Молодому пришлось заткнуться.

— Гляди, братва!

Рабочие, провожающие и охрана остановились у свежевырытой могилы, гроб поставили на разложенные рядом рулоны искусственного дерна. Итальянец показал на соседний ряд могил за молодыми пихтами. Там, в каком-то десятке метров, высилось надгробие в виде то ли орла, то ли поверженного демона с распластанными крыльями… Могила Валета. Птичья голова с загнутым клювом была повернута точно на место, где должен упокоиться Гарик. Слепые бронзовые глаза сердито смотрели из-под насупленных бровей.

— Недолго он Гарика ждал… Дождался! — Итальянец стянул с головы широкополую фетровую шляпу. — Вот и свиделись, наконец!

Все переглянулись, додумывая, что он имеет в виду.

— А интересно, сердце его атомное все стучит? — поинтересовался любознательный Гуссейн. — Оно ж на триста лет рассчитано…

— Пойди, приложи ухо к плите, послушай, — совершенно серьезно предложил Антон, хотя всем было ясно, что это издевка. — И правда интересно. А вдруг наврали и оно остановилось?

— Грязно сейчас ухо прикладывать и холодно, — тоже совершенно серьезно ответил Гуссейн. — А если и остановилось, то что? Валету какая разница?

— Тогда можно фирму на бабки поставить, — улыбнулся Антон. — Дело принципа! Раз за триста лет заплачено, пусть триста лет и стучит!

Поднялся ветер. Висевшая над кладбищем туча просыпала мелкую крупу на людей и машины, забарабанила по дубовой крышке гроба. Босой посмотрел на небо, поежился, оглянулся на Каскета.

— Чую, неспроста это, Жор, — сказал он негромко. — Видно, Гарик и в самом деле того…

Что он имел в виду под этим «того», старик не уточнил. Да и Каскет его не слушал. Он уверенным шагом обошел могилу, встал на предусмотрительно расстеленный рабочими дерн. Посмотрел на сгрудившихся по другую сторону от ямы тиходонских авторитетов.

— Слушайте сюда! — громко сказал Каскет. — Помелом мести не стану, скажу коротко! Можно было бы вообще обойтись без трепа в такую погоду, но так уж положено…

Он поднял воротник пальто, глянул вниз и отошел подальше от осыпающегося края могилы.

— Короче. Сегодня мы прощаемся с Гариком Речпортовским… Хороший он был человек или не очень, не в том суть. Суть в том, что сегодня мы могли бы пить и гулять на его именинах… — Каскет поднял голову. — Да, сегодня у Гарика день рождения! И сегодня его должны были короновать как вора! Но вышел косяк — и вот мы его хороним! Обидно! И я постоянно спрашиваю себя: почему так вышло?

Он замолчал на несколько секунд. Все стояли не шевелясь, и только Карпет зябко переступал с ноги на ногу, пряча руки в карманах.

— А ответ такой: потому что нет у нас общей идеи! Единства настоящего нет! — провозгласил Каскет. — Каждый сам за себя и только поглядывает, как ухватить за глотку ближнего! Так быть не должно! И это главный наш общий косяк! Надо завязывать с этой самодеятельностью, я считаю!..

— Кончай лапшу вешать!

Среди авторитетов произошло какое-то движение. Головы стали оборачиваться в сторону Карпета. Оратор прервал свою речь и выкрикнул:

— Что ты сказал?

— Я говорю, что тебе вообще положено молчать в тряпку! — хрипло каркнул в ответ Карпет. — Ты здесь никто! Есть друзья Гарика, есть смотрящий — Босой, вот он пусть и речь задвигает! Он старше тебя, и корона у него не «апельсиновая»!.. Расслышал теперь?

Каскет нисколько не изменился в лице. Зато охранники, стоявшие полукольцом за авторитетами, заметно напряглись, закрутили головами по сторонам: что за непонятки вырисовываются? Особенно озаботились телохранители Каскета — Алекс и Гера.

— А я никому здесь рот не затыкаю! — сказал Каскет. — Кто хочет, тот пусть и говорит! Хочет Босой — пусть говорит! Хочешь?

Босой втянул голову в плечи и отвернулся.

— А хочешь ты говорить, Карпет, так говори!.. Выходи! Чего мнешься? Выскажи, что душа просит!

Неожиданно для всех обычно не отличающийся красноречием Карпет минжеваться не стал. Продолжая держать руки в карманах, он довольно живо подбежал к Каскету (стоявший по другую сторону от могилы Алекс толкнул локтем Геру и шепнул: «Чего-то он мутит. Смотри в оба»), встал рядом, повернулся лицом к братве.

— И скажу! Да! — крикнул он. На красной шее вздулись жилы, словно он силился поднять непомерную для себя тяжесть.

— Все молчат, сопли жуют — а я скажу!!!.. Он нам тут красивые слова вкручивает! — Карпет громко шмыгнул носом. — Херня все это!!! У нас все было зашибись, пока этот… в город не пришел!!!

Он повернулся к Каскету, зло, по-кошачьи, оскалил зубы.

— Тогда, в «Арбатском дворике», Босой с пацанами очканулись, и ты оттрахал нас по первому разу! И тебе понравилось!!! Ты ко мне пришел, моих людей убил, мою жену пугал, моему сыну таблетки в рот засунул, мне ребро сломал! Дома!!!

Общество слышало это впервые. Наступила мертвая тишина.

— Король Тиходонска, говоришь?! Чтобы все тебе подчинились, чтоб весь город был твой!!! Типа заединщик такой! Общую идею он придумал!!! Хера тебе!!!

Во время свой речи Карпет дергался и притоптывал ногами, как припадочный, осыпая в яму комья мерзлой земли. Глядя на него, Каскет, хотя и старался сохранять спокойствие, тоже начал наливаться бешеной краской.

— Что ты такое мелешь?!! — прогремел он.

Он собирался сказать что-то еще, даже набрал в грудь воздух… Но тут Карпет завопил что-то нечленораздельное, рванул правую руку из кармана, на короткое мгновение поднес ее ко рту — и поднял вверх, чем-то сразу напомнив всем присутствующим Статую Свободы. Правда, вместо факела в его руке была зажата граната с выдернутой чекой.

— А вот так нравится?! — крикнул Карпет, выплевывая кольцо с торчащими усиками под ноги. — Когда тебя трахают?!

Граната!

Все (не только Каскет) застыли. Алекс и Гера успели достать стволы, но теперь не знали, что с ними делать — если они подстрелят Карпета, то их хозяину гарантирован, так сказать, совместный кирдык. «Быки» из охраны Карпета, видя такое дело, тоже схватились за оружие.

— Убери, эй! Ты! Пушки нельзя!! — вопили они на несколько голосов, от волнения с трудом подбирая русские слова.

И тоже не знали, что им дальше делать.

— И что теперь, придурок? — зло прошипел Каскет, но все услышали. — Дальше что?

Он присел на чуть согнутых ногах, будто собирался броситься на противника и вцепиться ему в глотку.

— А теперь посмотрим, кто духовитый пацан, а кто жидкое козье говно!! — проорал Карпет, размахивая рукой с зажатой гранатой. Похоже, говорить нормально, без крика, в этом состоянии он не мог. На губах пузырилась пена.

— На колени, сука!!! И проси у всех нас прощения!!! Иначе закопаем вместе с Гариком!!!

— За что прощения? — Каскет сбавил тон и выставил вперед пустые ладони. — Я без ствола. Давай перетрем нормально…

— Да за все!!! За мой дом, за Артурчика…

Но тут нога Карпета оскользнулась на краю могилы, он качнулся вперед, еще ожесточенней замахал руками, словно собираясь взлететь. И мерзлая земля, такая твердая, такая железобетонная на вид, вдруг осыпалась под ним, просела с хрустом и почти металлическим скрежетом. Карпет не взлетел, он уронил гранату, потерял равновесие и упал в яму. В последний момент вцепился в Каскета, то ли пытаясь удержаться, то ли увлекая врага за собой. Они падали вниз, прямо на гранату с горящим три секунды взрывателем, но в этот краткий, растянувшийся в обостренном сознании последний миг Карпет вдруг ясно понял, зачем Лис вел с ним мутные и непонятные разговоры…

Они одновременно упали на неровное земляное дно и тут же полыхнуло красно-желтое пламя, обожгло все вокруг, разметало по замысловатым траекториям тяжелые комья земли, щепу, камни, какую-то рвань… Со зловещим визгом взлетел вверх веер осколков. Аккуратная яма два с половиной на полтора метра превратилась в дымящуюся, остро пахнущую тротилом воронку.

Раздался отчаянный вопль. Кричал Костя Ким, который стоял ближе всех — в него угодил осколок. Итальянца, державшегося с ним рядом, отшвырнуло на острую ограду одной из соседних могил. Он то ли стоял, то ли висел, не двигаясь и не подавая признаков жизни. Остальных разбросало, просто присыпало землей или оглушило. Степашка молча ходил, покачиваясь, и тряс головой, как будто хотел вытрясти из ушей воду. Босой стоял на карачках, прикрыв руками голову…

Алекса контузило, как только встал и почувствовал в себе силы передвигаться, он подошел к краю воронки. Клубился, постепенно рассеиваясь, сизый вонючий дым. Внизу земля была перемешана с кровавыми ошметками. Валялся чей-то ботинок, удивительно чистый, как новенький; шнурки были завязаны в аккуратный бантик. Алекс соскользнул вниз: ему зачем-то понадобился этот ботинок. Он сам не знал зачем. И вдруг наступил на что-то… Неприятно мягкое. Отдернул ногу — увидел полузасыпанное лицо Каскета, своего шефа. Оно лежало отдельно от туловища. Алекс судорожно и молча стал карабкаться наверх, цепляясь пальцами за еще горячую землю. Земля осыпалась, и он сползал вниз. Кто-то стоял наверху, смотрел, но руки не подавал.

— Кончилось ваше время! — услышал он низкий охрипший голос. Голос, кажется, принадлежал Антону. — Вся ваша шобла пусть выметается из города. В двадцать четыре часа!

Больше никто ничего не говорил и ничего не делал. Нет, люди приходили в себя, шевелились, ощупывались — все ли на месте? Но целенаправленные действия предприняли только телохранители Кима и Итальянца, которые подхватили своих хозяев и потащили к машинам. Остальные просто не знали что говорить и что делать.

И тут кто-то спохватился: а где гроб? Где Гарик? И сразу появилось общее дело — искать Гарика, хотя в принципе он и живой-то никому не был нужен. Но сейчас все оглядывались, наклонялись, заглядывали то в яму, откуда, немо разевая рот, глядел Алекс, то за соседние могилы.

Ни гроба, ни Гарика не было. Рулоны с искусственным дерном разметало вокруг, дымящиеся обрывки висели даже на ветвях пихт… Да и весь прилегающий участок сейчас стал похож на свалку.

— Но там же дуб! — все повторял озабоченный Гуссейн. — Дуб очень прочный!

Антон нашел обломки дубовых досок рядом с могилой Валета, у самой ограды. На острых стальных пиках висели обрывки коричневой материи, а изуродованный труп Гарика валялся у надгробия, как будто кто-то его специально сюда притащил и бросил… Только никто не стал бы это делать, подумал Антон. Никому они не нужны — ни Валет, ни Гарик. Ни остальные.

Он оглянулся. Темные фигуры молча сгрудились у воронки. Вдали надсадно кричал Костя Ким. Босой по-прежнему стоял в согбенной позе, боясь поднять голову.

Антон достал телефон и стал набирать номер, но потом понял, что дисплей не светится и аппарат не работает. И еще понял, что он не знает, кому звонить.

Сочнев нес службу, как и прежде. Первые несколько дней он испытывал удовольствие, проходя через проходную и предъявляя удостоверение, как полноценный сотрудник. Потом новизна ощущений притупилась и все вернулось на круги своя. Дело по «крестобойне» медленно крутилось, но линия начальника УР города подполковника Коренева была признана бесперспективной, причем майор Сочнев, который и обещал раздобыть основные изобличающие доказательства, это мнение полностью поддержал. У него появились новые проблемы: не успел «дожать» Дойкина, как Пальчухин вылез со своими частушками в Интернете, надо было срочно принимать меры и отчитываться. Но он знал твердо: никуда экстремисты не денутся и свое получат. Только Лис оказался ему не по зубам…

А Лис получил выговор. За нераскрытые убийства, за взрыв на Северном кладбище — в общем, «за утрату контроля над оперативной обстановкой в городе». Хотя оперативная обстановка заметно оздоровилась. Речпортовскую группировку возглавил Корнилов-старший, который был ангелом по сравнению с Гариком. Пристяжь Каскета выгнали из города, теперь единственным «законником» остался Босой, который тоже отличался умеренностью и не приветствовал беспредел. На иерархической лестнице авторитетов произошли перестановки: Итальянца не довезли до больницы, а Костя Ким хотя и выжил, но от дел постепенно отходил. На первое место выдвигался Антон. Он уже посоветовался с Босым насчет коронации, и тот в принципе эту идею одобрил.

Когда его вызвал к себе Лис, Антон удивился, но пришел точно в срок. Лис молча включил компьютер и показал запись сходки в «Лоте»-отеле. Точнее, часть записи.

— У меня недавно кореш один гостил из Тиходонска, Антон. Слыхали? — говорил на экране Буржуй. — Там у них безвластие. Смотрящим поставили Босого. Кто его знает? Никто. Вот то-то! Поэтому порядка там нет, каждый делает что хочет, территорий не признают, гавкают друг на друга, грабят у своих…

Антон потерял обычный уверенный вид и втянул голову в плечи.

— Тиходонск — богатый купеческий город, там всегда цеховики, деловики водились, всегда бабло делали. А сейчас там полный разброд. Каких-нибудь семеро химкинских гопников всех там к ногтю приберут и даже не вспотеют. Понимаете, к чему я?

Лис выключил запись, внимательно разглядывая посетителя. Тот молчал, глядя в пол. Если братва узнает, что это он навел московских блатных, то на него повесят все местные непонятки и спросят, как с гада. И на этом не только блатная карьера закончится, но и жизнь можно потерять…

— Все ясно? — спросил подполковник.

Антон молча кивнул.

— Тогда свободен. Заведи телефон и носи сам, Хитрому не давай. Чтобы я мог тебе напрямую позвонить, если понадобится. Не бойся, особенно напрягать не буду…

На негнущихся ногах Антон вышел.

А через час позвонил Леший и сообщил, что в городе объявился Север.

«Шаболовские» — жаргонное название сотрудников московского РУБОПа, производное от его местонахождения.

«Пиковый» — выходец с Закавказья, как правило, из Грузии.

ЧОПы — частные охранные предприятия.

«Мясня» — кровавая разборка (блатной жаргон).

«Черная масть» — профессиональные уголовники (блатной жаргон).

«Косяк» — нарушение воровских «законов», обычаев и традиций; ошибка (блатной жаргон).

«Маяк» — сигнал (блатной жаргон).

«Герыч» — героин (жаргон).

«Марочка» — индивидуальная доза наркотика, упакованная в виде маленького квадратика, похожего на марку. (жарг.).

Эта история описана в романе «Антикиллер-3».

УДО — условно-досрочное освобождение.

Мести метлой — болтать впустую (блатной жаргон).

«Оса» — мощный травматический пистолет.

«Угол» — уголовник (жаргон).

СОГ — следственно-оперативная группа.

ПСМ — пистолет самозарядный малогабаритный.

«Апельсин» — человек, купивший звание «вора в законе».

«Соседями» в милицейской среде называют органы ФСБ, которые часто располагаются в том же здании, что милиция.

Линия «Т» — терроризм.

СИЗО — следственный изолятор.

Катала — карточный игрок, шулер (блатной жаргон).

Фармазон — мошенник (устаревший блатной жаргон).

Шнифер, медвежатник — взломщик сейфов (устаревший блатной жаргон).

«Дорожки» — вены (сленг наркоманов).

«Пробивка» — разведка, выяснение обстановки (жаргон).

ОВО — отдел вневедомственной охраны.

БК — «Беломорканал».

«Набил стрелку» — назначил встречу (блатной жаргон, вошедший в обычную речь).

«Баян», «барабан», «дятел», «наседка» — так называют секретных осведомителей (блатной жаргон).

«Щипать» — совершать карманные кражи пальцами (блатной жаргон).

«Сажаешь на резину» — посылаешь совершать кражу в автобусе (блатной жаргон).

«Писать» — совершать кражу через разрез в одежде (блатной жаргон).

«Рыбалить» — совершать кражу инструментами: пинцетом, крючком и т. д.(блатной жаргон).

«Лопатник» — кошелек, бумажник (блатной жаргон, устаревший).

«Мойка» — бритва (блатной жаргон).

«День ЧК» — профессиональный праздник органов безопасности 20 декабря (проф. сленг)