Последнее серьезное преступление в городке Верити случилось в 1958 году, когда некто Платт пристрелил своего брата, не поделив с ним купленный на двоих «шевроле номад». С тех пор здесь тихо — до того тихо, что на парковках слышно, как плюхается на машины инжир, оставляя на автомобильных чехлах черные пятна и клочки тонкой кожицы. Городок Верити стоит в той части Флориды, где самая высокая влажность, и потому местный народ начинает день с кофе со льдом. На окраинах по утрам видно, как дрожит над землей тяжелый воздух, и порой чья-нибудь душа, которой не хватило сил в нем подняться, шлепается кому-нибудь на загривок и так там и виснет — легкая, как птичка колибри.

Рассказывают, будто Чарльз Верити, который основал городок, отправив на тот свет не один десяток аборигенов, потом намучился из-за этого. Долго он не мог стряхнуть с себя души убиенных им людей, и они громоздились по его хребту, от шеи до поясницы, а еще сидели на кухонной плите, и продолжалось это до тех пор, пока он наконец не догадался заманить их в сахарницу, а чтобы не выбрались, перевязал крышку прочной коричневой бечевкой. Сам Чарльз Верити думал жить вечно. Каждый вечер он пил полезный для здоровья горький чай, заваренный из коры райского дерева[1], но на берегу возле запруды, там, где потом открыли муниципальные площадки для гольфа, его сожрал аллигатор. С того дня и каждый год в день рождения Чарльза Верити школьники проходят парадом по Мейн-стрит до парковки медицинского центра, где вокруг памятного неасфальтированного пятачка в этот день ставят веревочные ограждения. Желающие могут за десять долларов схватиться там с аллигатором из папье-маше, а заодно пополнить фонд пожертвований в пользу ожоговой палаты. Фермы в окрестностях Верити, разводившие аллигаторов, продержались до начала шестидесятых. Минимум раз в год аллигаторы у кого-нибудь удирали, и тогда местная дорога, прозванная Полумесяцем, — часть которой потом вошла в федеральную трассу, — становилась непроезжей и зеленой от скользких спин на те несколько дней, пока шериф собирал отряд добровольцев, вооруженных ружьями и рыбацкими сетями. Когда был принят федеральный закон, запретивший разведение аллигаторов, жители Верити в память о прошлом назвали свою университетскую футбольную команду «Гаторы», а в ресторанах стали подавать салат «аллигатор»: шпинат, сладкий зеленый перец и авокадо с яйцом и посыпкой из зелени.

Поболтать жители Верити не прочь, но об одном они говорить не любят, особенно в присутствии посторонних, — о месяце мае, когда в городке начинают твориться всякие странности. Речь не о влажности и даже не о жаре, хотя жара тут в мае бывает такая, что порой и мужчин доводит до слез. А о том, что, когда наступает май и на Западную Мейн-стрит из океана выползают морские черепахи, принимая свет фонарей за луну, у всех в городке немного съезжает крыша. Хотя бы один парень непременно едва не врезается на своей машине в лавандовое дерево возле «Бургер-Кинга». Девицы бегут из дома, младенцы кричат всю ночь напролет, фикусы в изгородях горят, а как-то раз в телефонной будке напротив круглосуточного магазина обосновались гремучие змеи, причем не меньше полудюжины, и так там и просидели весь период кладки до начала июня.

Когда наступает месяц май, те, кто тут родился и вырос, частенько бросают в банку с колой пару таблеток аспирина, солнечные очки носят не снимая и не принимают важных решений. В мае не увольняются, не наказывают детей, не сбегают в Северную Каролину с парнем из мастерской, который только что починил тебе видеокассетник. Не суются в океан, поскольку знают, что в первую неделю мая химзавод в Семинол-Пойнт сбрасывает в воду «желтый мусор», а попросту говоря, обрезки тунцовых плавников, и возле берега всегда крутятся акулы. Последние несколько лет в Верити вдруг нахлынули приезжие, которых привлекли сюда дикий гибискус и низкая плата за съемное жилье. С тех пор тут разведенных дамочек из Нью-Йорка живет больше, чем во всем штате Флорида. Когда эти дамочки принимали решение здесь осесть, они понятия не имели, во что месяц май способен превратить их жизнь, ровно так же, как и во что хлорин, витающий в воздухе, способен превратить прическу. Теперь их болтается в городке десятка два-три, и все с зелеными волосами, все до одной пьют диетический «Доктор Пеппер», и буквально все приходят в ужас при виде комаров, которые, оказывается, вырастают во Флориде до размеров шмеля, и удивляются, если их ребенок, сойдя с деревянных мостков, проложенных по берегу в зарослях морского винограда, споткнувшись, шлепается на землю.

После полуночи, когда жара наконец спадает и по каменным плиткам пола начинают сновать бесстрашные зеленые игуаны, женщины эти не садятся плакать, а спускаются в прачечную. Добавив, как и положено, отбеливатель и кондиционер, они усаживаются возле стиральных машин, и начинаются разговоры. И тогда становится ясно, что если кому-то из детей и хорошо на новом месте, то далеко не всем. Одни малютки зовут папу во сне, мальчишки постарше до того скучают по дому, где они росли, что просыпаются в липком поту, чувствуя запах срезанной травы. Угрюмые девицы наговаривают астрономические счета за междугородние звонки, а маленькие дети захлебываются плачем при виде лифта, потому что раньше жили на ранчо.

В доме номер 27 по Лонгбоут-стрит, сразу рядом с Западной, в кондоминиуме с розовой штукатуркой, глядящем на тихий голубой залив, жил двенадцатилетний мальчишка, злющий маленький скорпион по имени Кейт Роузен, который если что и любил, так это драться. Он был до того злющий, что мог чиркнуть себе по пальцу зубчатым столовым ножом для стейка и даже не дрогнуть. Мог уронить себе кирпич на босую ногу и не заорать. На прошлой неделе он велел Лэдди Стерну, своему единственному приятелю, проколоть ему ухо швейной иголкой, так у него даже крови не было. На следующий день Кейт стащил на рынке в ювелирных рядах возле въезда со стороны бульвара серебряную серьгу в форме черепа. Он и раньше не был примерным мальчиком, но, прожив семь месяцев во Флориде, стал просто чудовищем. Его трижды исключали из школы. Он тащит всё: деньги на завтрак, бумажник учителя, колечко с зодиакальным камнем прямо с пальца у одноклассницы. Добычу он хранит в тайнике в прачечной, который он устроил, расковыряв штукатурку в стене за стиральной машиной.

Наказывать его бесполезно. Это ему по барабану. Ну запретили видеться с Лэдди Стерном за то, что они пили колу с «Кахлуа»[2], но кто проверял, выполняют они запрет или нет? Мать у Лэдди работает старшей официанткой в ресторане яхт-клуба, часто остается сверхурочно, так что Кейт является к ним домой, когда захочет. В мае он там проводит большую часть дня, и к тому времени, когда он уходит — после яростного спора, оставив Лэдди с разбитым носом, в тени уже тридцать семь градусов, хотя на Лонгбоут-стрит, по которой он шпарит на велосипеде, никакой тени нет. От банки пива и от полпачки «Мальборо», которые он курил одна за одной, его мутит, и ему трудно объезжать раздавленные черепашьи панцири. На Скутер-Пайз вдоль асфальта стоят зеленые плотные шары, коварно скрывая сточные канавы. Разговаривать с матерью ему не о чем. Обычно он или сбегает, пока она собирается на работу, или лежит в постели, дожидаясь, когда она уйдет; видеть ее он не желает, как не желает притворяться нормальным, веселым или каким там она его хотела бы видеть.

Шпарит он на велосипеде, чувствуя волны жаркого воздуха, оставляя в стороне Берег утопленников, где катаются серферы. Мчится вперед, пока в легких не начинается резь, и тогда сворачивает в парк на углу Западной Мейн-стрит и Лонгбоут, где достает сигареты и спички, которые спер у Лэдди. Терзает его не развод. Развод он вполне пережил бы. Он хотел остаться с отцом, но кто же его спрашивал? Родители сами поспорили-поспорили и приняли решение, а он вынужден теперь жить с матерью, с которой в жизни не ладил. Никогда он не забирался к ней на колени и не держал за руку. Он знает, что он трудный ребенок, это ему уже говорили. Он еще не умел ходить, когда выбрасывал одеяльце из детской кроватки, колотил по прутьям, а однажды так укусил приходящую няньку, что у той на руке остались следы. Мать может хотеть чего угодно, но сам он хочет лишь одного — вернуться туда, где от жары не покрываешься красными волдырями, где в ресторанах нет ни кукурузных лепешек, ни салата «аллигатор», зато кое у кого есть отец.

Кейт пристраивает велосипед к бедру и прикуривает, сигарету он держит горящим концом в кулак, как парни из старших классов, хотя она обжигает ладонь. В Верити ничего не происходит. Это установленный факт. Тут можно и помереть от скуки — сейчас вот остановится сердце, и он упадет на гравиевую дорожку и помрет, а к тому времени, когда его начнут искать, он и посинеет. Пока мать хватится и заявит в полицию, он, может, даже окоченеть успеет. Но сердце не остановилось, и Кейт, прислонив велосипед к металлической урне, раскинулся на деревянной скамье и стал пускать дым колечками. Колечки предательски зависали в воздухе — белые, неподвижные. До конца занятий оставалось еще минут пятнадцать, но в дальнем углу дорожки несколько старшеклассников, удравших с урока, уже бросали фрисби[3]. Кейт смекнул, что глупо сидеть в одиночестве. Старшеклассники ловили диск, хлопали друг друга по спине и так увлеклись, что не заметили притаившуюся за деревьями на стоянке патрульную машину. Невольно заинтересовавшись, Кейт вытянул шею и увидел на боку машины надпись «К-9». В кондоминиуме, где они жили, не разрешалось держать собак. Если бы комендант увидел у жильца хоть морскую свинку, то пришлось бы съезжать. Жильцы перед тем, как въехать в квартиру, подписывали договор, где соглашались на ряд условий, а дальше на трех страницах шел перечень. Например, принимать душ перед тем, как прыгнуть в бассейн, или до тринадцати лет вообще не пользоваться бассейном без присмотра взрослых. Если бы Кейту разрешили завести собаку, то это была бы именно такая — крупная немецкая овчарка, которая сидит не шелохнувшись в машине и неотступно следит за мальчишками. Посмотрел бы он тогда, что бы сказал комендант! Попробовал бы командовать человеком, который ведет на поводке такого зверя.

Полицейский вышел из машины, и Кейт сменил лежачее положение на сидячее. Накануне его отстранили от занятий, так что формально он не обязан присутствовать на уроке. Но он ничего не сказал об этом матери, поэтому чувствует себя виноватым. Он следит глазами за полицейским, отмечая большой шрам на лбу и черные, отросшие до самого воротника волосы. Вид у копа такой, что заберет в участок и церемониться не будет. Плюс собака, от которой не сбежишь, если полицейский ее выпустит. В нью-йоркском районе Грейт-Нек, где Кейт вырос, нет таких полицейских. Нет пикапов с оружейными стойками, нет дохлых черепах на дорогах. Кейт смотрит, как полицейский идет к мальчишкам, но те, заметив его, кидаются врассыпную в кусты, бросив свой летающий диск. Полицейский подбирает его, потом возвращается к машине и выпускает собаку. Та крутится возле его ног и толкает хозяина, пока тот не бросает диск в воздух. Пес тогда взлетает вверх, будто черная молния, и попугаи с красными венчиками с перепуганными воплями срываются с пальм. Пользуясь птичьим переполохом, Кейт хватает велосипед, прыгает в седло и мчится оттуда к Западной Мейн-стрит. От сигарет его уже тошнит, да и вообще хватит с него неприятностей. Это уже становится опасно. Коп вполне мог оглянуться и заметить его, а от такой собаки не удерешь и на велосипеде. Кто забывает об осторожности, тот в конце концов попадается. Во Флориде, если ехать в разгар жаркого дня так быстро, то кажется, будто летишь. Вместо того чтобы ехать домой, Кейт сворачивает к «Бургер-Кингу», куда ему запрещено ходить. Там он вытаскивает из кармана деньги, которые стащил накануне из шкафчика у одноклассника. Деньги все на месте, до последнего цента, но Кейту вдруг становится страшно. Рано или поздно он попадется.

Ночью произошло короткое замыкание — между двенадцатью и тремя, когда вода в заливе пожелтела от очередного сброса мусора и стала похожей на масло. Чуть позже, без четверти четыре, кто-то позвонил в полицию, звонок можно было бы посчитать за розыгрыш, отчасти потому, что голос звонившего смахивал на детский, но Ричи Платт, отряхнув все же остатки сна, поднялся и поехал по адресу, а когда в квартире номер 8 «С» вскрыли дверь, то на полу в кухне лежала мертвая женщина. В руке у нее были зажаты четыре четвертака, которые оказались холодными как лед.

В десять тридцать возле дома номер 27 по Лонгбоут-стрит уже стояли, припарковавшись на полукруглой площадке перед входами, четыре полицейские патрульные машины и два черных, без надписей, «форда», перекрыв все подъезды. Некоторые из полицейских — взрослые люди, видевшие и дорожные аварии, и пожары третьей степени, — так были потрясены, что по очереди уходили за дом, курили и думали, зачем только они пошли на эту работу. Там все было глухо, никакой вообще утечки информации, но Пол Сэлли — сын владельца «Верити сан гералд», и местного радио, и еще много чего в городе — как уселся в прихожей, так и сидит. Он мечтал о таком убийстве с тех самых пор, как получил диплом с магистерской степенью, закончив факультет журналистики в Университете Майами. Некоторые его считают везунчиком, он себя считает умным. Радио у него настроено на полицейскую волну, и он слышал все, что было сказано об убийстве. Ему так не терпится первым все узнать, что он даже не позвонил ни главному редактору, ни редактору колонки, чтобы те не примазались к сенсации.

— Пол — это нечто, — сказал начальник полиции Уолт Хэннен. — Ему в лицо плюют, а он думает, что дождик.

Никто не дал Полу ни одного факта, даже времени убийства ему не назвали, но правда заключалась в том, что не было этих фактов, и если не считать трупа на полу в кухне, то в квартире 8 «С» все было в полном порядке. В шкафу и в ящиках комода никто не рылся, а под кроватью нашли чемодан, где лежало в пакете больше трех тысяч наличными. Судя по всему, жертва собралась в прачечную и вошла в гостиную с полной корзиной белья, чтобы, наверное, поискать мелочь, и, вероятно, вор испугался от неожиданности, и, возможно, они даже боролись, потому он и не украл ничего ценного, а сбежал. Но есть там еще кое-что, в этой квартире, поэтому Уолт Хэннен сидит в машине на стоянке, ждет и курит третью сигарету меньше чем за полчаса, хотя месяц назад бросил курить. Из-за Пола Сэлли, который болтается в холле, из-за одиноких женщин, которых стало в городе слишком много, им придется постараться, чтобы теперь не поднялся шум, но к вечеру точно начнется паломничество в магазин скобяных товаров за надежными замками. Очень много народу захочет знать, что случилось, и потребуют чью-то голову, и это будет голова Уолта Хэннена.

Наконец подтягивается Джулиан Кэш, который опаздывает, как всегда, появляясь, только когда Уолт достает из пачки и закуривает уже четвертую сигарету. Воздух такой тяжелый, что дым не улетучивается вверх спиралями, а зависает перед носом сизым облаком, и сквозь это облако почти ничего не видно. Когда, после всего что было, Уолт взял на работу Джулиана, все подумали, что он рехнулся, но Уолт Джулиану доверял. У Джулиана был природный нюх на людей и невероятная способность объясняться с животными. Никто ему не верит, но Уолт видел своими глазами, как Джулиан свистнул и красноплечий канюк замер в воздухе, а потом камнем упал вниз и уселся в траве не больше чем в пятидесяти ярдах от них. Он слышал, как кречеты, которые гнездятся в кипарисах на подъездной дороге к дому Джулиана, каждый раз поднимают крик не хуже сторожевых псов, когда туда сворачивает какая-нибудь машина.

Собаку Джулиан оставляет в машине, а сам подходит к Уолту, становится рядом и, прищурившись, изучает дом номер 27 по Лонгбоут-стрит.

— Дела-то так себе, — говорит Джулиан.

— Так себе, — соглашается Уолт, понимая, что нет никакого смысла выговаривать ему за опоздание.

О Джулиане болтали за глаза с тех самых пор, как он родился. Говорят, будто младенцем он орал громче всех и хуже любого ребенка, когда-либо рождавшегося в штате Флорида, и хотя теперь он говорит всегда тихо, как человек, еще толком не проснувшийся после глубокого сна, Уолт не стал бы его сердить по-настоящему.

— Говорил я тебе в прошлом году: уходи в отставку, — говорит Джулиан.

— Надо было лучше убеждать, — сухо отвечает Уолт.

— Черт побери, — говорит Джулиан. — Ладно, пошли разбираться.

Он выпускает из машины Лоретту, и та, описав круг у его ног, садится сбоку. Она абсолютно черная, если не считать палевых бровок; Уолт Хэннен стоит не шевелится, пока Джулиан пристегивает поводок.

— Господи, — говорит Джулиан, когда они входят в холл и он видит Пола Сэлли.

Они знакомы с начальной школы, но, хотя за последние лет пять они не сказали друг другу ни слова, Джулиан все еще не прочь двинуть ему по физиономии. Богатые детки не в чести в городке Верити, даже если уже выросли.

— Стервятник на месте, — говорит Уолт Хэннен.

Не успевают они подойти к лифту, как к ним бросается Пол Сэлли, однако притормаживает, увидев Лоррету.

— Привет, Джулиан, — говорит он, как будто он тоже один из них, хотя все знают, что он и дня в своей жизни не проработал и при этом живет припеваючи.

Джулиан поднимает глаза и начинает разглядывать потолок, как будто для него нет ничего интересней. На самом деле так и есть, потолок отделан акустической плиткой; никто из тех, кто живет этажом ниже убитой, не слышал ни звука.

— Как всегда, дружелюбен, — говорит Пол Сэлли и поворачивается к Уолту. — Вы же знаете, я все равно все узнаю, рано или поздно. Так что лучше расскажите сами, и дело с концом.

— Для человека с вашими талантами это чуть ли не оскорбление, правда? — говорит Уолт Хэннен.

— Ладно, только попросите меня о чем-нибудь, — говорит Пол.

— Да боже меня сохрани, — кротко отвечает Уолт Хэннен. — Хорошо бы кто-нибудь выломал у него из машины это полицейское радио, — добавляет он Джулиану уже в лифте.

— Ночью, — говорит Джулиан. — Чтобы никто не видел.

Они еще не знают, что в этом убийстве не все так просто, как кажется на первый взгляд. Никакой Карен Райт до октября, похоже, не существовало. Все ее документы — водительские права, автомобильная страховка, дисконтная карта из супермаркета, — все фальшивое. Предыдущего адреса, какой она назвала коменданту, в Шорт-Хиллз, штат Нью-Джерси, не существует. Даже цвет волос у нее на самом деле другой. Все, что о ней известно, это что лет ей не меньше двадцати пяти и не больше тридцати и что, когда ее обнаружили на полу в кухне, она была мертва как минимум три часа. А еще бесследно исчезла ее дочь. К тому времени, когда Джулиан вслед за Уолтом появляется в квартире, следственная бригада из Хартфорд-Бич почти заканчивает работу. Когда входит Лоретта, Ричи Платт, который вроде как возглавляет группу, вжимается в угол, будто испуганный кролик.

— Пола Сэлли не впускать, — говорит Уолт Хэннен Ричи. — Даже не разговаривай с ним.

— Да с ним вообще никто никогда не разговаривает, — отвечает Ричи. — Так ведь? — говорит он Джулиану.

— Я-то точно нет, — говорит Джулиан.

Они с Ричи тоже знакомы с начальной школы. Джулиан ничуть не сожалеет, что сам он гражданский, а не полицейский, потому что, насколько ему известно, если Уолт уйдет в отставку, Ричи, скорее всего, займет его место.

— Если мы тут что-то найдем, вряд ли нам это понравится, — многозначительно говорит Уолт.

Джулиану из коридора видно часть кухни и полосу крови на полу. Лоретта чувствует кровь; она так тянет, что хозяину приходится крепче держать поводок и застегнуть «строгач». Они проходятся по гостиной, остановившись, только когда Лоретта обнюхала коврик, а потом выходят в коридор и идут к спальням. В детской Джулиан щелкает выключателем и закрывает за собой дверь. Стены здесь недавно выкрашены в розовый цвет, а над детской кроваткой висят, покачиваясь, луна и звезды. Выяснять, кто убит и почему убит, не входит в обязанности Джулиана. Он об этом даже не думает. Ему здесь нужна лишь детская подушечка, которая в его ручищах кажется крохотной. По краю на ней вышиты синие зайчики, и от этого, по непонятной причине, Джулиану вдруг делается нехорошо. Он наклоняется, дает Лоретте понюхать подушку, и та обнюхивает углы. Подушка пахнет молоком, детским шампунем и детской присыпкой. Но под всеми этими запахами остался запах ребенка. Как будто запах ночью стекает с человека в подушку, как пыльца насыпается в ладонь, если подержать руку под цветком.

— Ха-рошая девочка, — говорит Джулиан Лоретте, пока та обнюхивает подушку.

Когда они выходят из комнаты, он забирает подушку с собой и несет ее за уголок — аккуратно, так, чтобы она не пропахла им.

Кто-то приносит Уолту Хэннену стаканчик черного кофе, и тот выпивает его одним глотком, хотя кофе такой горячий, что обжигает рот. Он кивком подзывает Джулиана, и они выходят в коридор.

— Я уверен, должна остаться видеозапись, — говорит Уолт. — Сгоняй в «Счастливый удар».

Уолт поворачивается к Джулиану и по его лицу абсолютно не понимает, о чем тот думает. Его темные глаза непроницаемы.

— Слушай, если тебе не хочется, я пошлю Ричи.

— Я думал, тебе нужна здесь собака, — отвечает Джулиан. — Я думал, поэтому нас и вызвали.

— Ну да, — соглашается Уолт. — Так и есть.

— Слушай, личной жизни у меня и так нет, — говорит Джулиан. — На этот счет можешь не беспокоиться.

— Отлично, — ухмыляется Уолт.

Они спускаются вниз и идут к парковке: Уолту нужно назад в участок, чтобы прикрыть информацию об убийстве, а Джулиан, так и быть, согласился сходить за пленкой. Но Лоретта считает иначе. Она вдруг замирает около фикусов, мимо которых они проходят. Уши торчком, нос подрагивает, в горле клокочет глухое рычание. Джулиан ощущает, как вибрирует в руке поводок. Там, прямо перед ними, они обнаруживают пятно свежей земли.

Они идут к коменданту, берут у него две лопаты и зовут Ричи Платта. Пока копают, Лоретта начинает так волноваться, что ее приходится привязать к велосипедной стойке. Когда, наклонившись, Ричи поднимает коробку, облепленную песком, Уолт Хэннен закуривает еще одну сигарету, абсолютно не думая, что будет с его дыхательными путями.

— Хочешь забрать? — спрашивает Ричи и протягивает Уолту коробку.

— Нет, — говорит Уолт. — Я не хочу даже тут находиться.

Коробку обследует Джулиан, приподнимает крышку. Внутри, под смятой газетой, лежит мертвый аллигатор.

— Черт возьми, до чего же мне все это не нравится, — говорит Уолт Хэннен.

На аллигаторе сверху лежат два золотых кольца.

— Блин, — говорит Уолт.

Джулиан снова вручает коробку Ричи. Он и думать не хочет, что все это значит.

— Держите язык за зубами, — говорит Уолт Хэннен.

Джулиан никогда не был болтливым, и Ричи понимает, что сказанное относится к нему, и в ответ кивает головой.

— Не хочу, чтобы Пол Сэлли что-то пронюхал, — сообщает им Уолт. — Ну что за месяц, черт бы его побрал, — добавляет он, потому что чувствует, что увязли они в этом деле по уши.

Джулиан Кэш хорошо его понимает. Он родился третьего мая. Самый плохой день самого плохого месяца. В такой день не требуется, чтобы тебя кто-то проклял над колыбелью, сам соберешь все шишки и без посторонней помощи.

Отвязывая Лоретту от велосипедной стойки и направляясь к машине, Джулиан думает о том, что у него есть двадцать четыре часа, потому что шансы вернуть ребенка сокращаются вдвое с каждым часом. Он думает только о ребенке. Он умеет собраться, когда захочет. В тот вечер, когда он на скорости семьдесят миль впилился в лавандовое дерево, он сказал, что не затормозит, и не затормозил. Если он вобьет себе что-нибудь в голову, то становится похож на охотничьего пса, который, взяв кроличий след, может распороть себе лапу и не заметить этого, пока не потеряет пинту крови. Потому Джулиан и способен делать свою работу в жару, в месяце мае, и делать ее независимо от того, нравится она ему или нет.

Еще не рассвело, но уже слышно птиц. Голоса их поднимаются вверх — медленно, по спиралькам, — голос пересмешника, зеленой кваквы, зяблика, мухоловки. Если спал под открытым небом и проснулся от этих звуков, сердце бьется учащенно. И не знаешь, снится это тебе или нет, пока не увидишь, как в утреннем небе гаснут мерцающие звезды.

На берегу зеленого озерца, возле его грязной сырой кромки, самый скверный мальчишка в городке Верити, еще не открывший глаз, в своем тайном убежище из тростника и листьев фикуса встает на четвереньки, со сна чувствуя во рту сухость. Грудь у него ходит ходуном, но, как ни странно, енот у воды, который моет там свои лапы, услышав стук его сердца, ничуть не пугается. Рядом с мальчишкой, свернувшись калачиком и посасывая большой палец, спит малютка. Она придвигается к нему поближе, прижавшись спиной к мальчишкиной ноге. Потому что он целые сутки кормил ее черствыми пирожками и поил тепловатой водой из пластикового стаканчика. На дне его рюкзака еще остается сэндвич с арахисовым маслом, найденный в мусорном баке возле площадок для гольфа. Едва гаснут последние звезды, зеленое озерцо начинает сверкать; это то самое озерцо, в котором пропал Чарльз Верити. Некоторые местные мальчишки считают, что тот крокодил жив до сих пор. Время от времени кто-нибудь из игроков в гольф принимает за него толстый, наполовину ушедший в воду ствол упавшего дерева. Посреди озерца обычно плавает белый островок сгрудившихся чаек, и порой какая-нибудь из них вдруг уходит под воду, и только рябь бежит там, где над ней смыкаются легкие волны. Сегодняшнее утро выдалось влажное, и футболка на мальчишке сырая; а джинсы у него в грязи и налипших крыльях жуков. Мальчишка садится в своем убежище из тростника, разминает затекшие ноги, но спину там не выпрямить. Воздух утром сырой и плотный, и когда мальчишка открывает рот, он кашляет, и изо рта вылетает неприятное темное облачко.

Этот мальчишка столько наделал такого, чего делать было не нужно, что сбился со счета. Не нужно было притворяться спящим, поджидая, пока у матери в спальне закроется дверь. Не нужно было спускаться вниз в три часа ночи за деньгами, которые он спер у Донни Абрамса, лучше бы держал их в тумбочке возле кровати. Не нужно было устраивать тайник ни в прачечной, ни где-нибудь еще, и, уж конечно, не нужно было переезжать во Флориду.

Когда он спустился в подвал, там было темно, и только на стиральных машинах мигали лампочки. Ему всего-то и нужно было подойти ко второй машине и, перегнувшись через нее, нащупать рукой дыру в штукатурке и достать оттуда жестяную коробку, в которой он хранил свой контрабандный товар. Но он, заметив с другой стороны над сушилками блеск двух золотых колец, кем-то забытых на полке, пошел туда, привлеченный этим блеском, будто сорока или законченный воришка. Не раздумывая, он сгреб кольца в карман. Он мгновенно прикинул, что в том ломбарде, про который ему говорил Лэдди, за них могут дать столько, что хватило бы на билет до Нью-Йорка. Нужно было поворачиваться и бежать сломя голову, но именно в этот момент он сквозь шум воды в трубах над головой услышал совершенно другие звуки. Кричала женщина, и он сразу сообразил, что стряслась беда.

Он вжался спиной в холодную стену из шлакобетона и затаил дыхание. Он не знал, сколько простоял так, ему показалось, что вечность, виноград бы успел прорасти, подняться и обвиться вокруг его коленей. Потом крики стихли, и он услышал частое дыхание и еще какие-то звуки, похожие на звуковые помехи. Тогда он увидел забытый на скамье переговорник, а рядом на полу металлическую корзину для белья, в которой спала малютка, может, чуть старше года. Девочка открыла глаза, и он взял ее на руки, а она его обняла за шею. От нее пахло детским стиральным порошком и молоком. Потянувшись, она взяла из корзины своего мягкого игрушечного кролика. Он ее знал: в бассейне она всегда была в надувном жилете, который мать надевала ей, даже если она не совалась в воду. Иногда, когда они, возвращаясь из магазина, шли за руку через холл, на полу за ней оставалась цепочка из кукурузных колечек. И вот теперь по каким-то причинам, которые он даже не пытался понять, она оказалась у него на руках, не спросив, нравится это ему или нет.

Он подхватил из корзины несколько подгузников и понес девочку, уже на лестнице обнаружив, что она тяжелее, чем кажется. Но что ему было делать? Оставить ребенка в прачечной, бросить на лестнице, отнести в квартиру, где только что раздавались ужасные крики? Во дворе он прямиком направился к фикусам, где усадил ее на землю, чтобы освободить руки. Потом откопал коробку и бросил под крышку кольца. Это было необходимо. Иначе все бы узнали, что он их стащил. Наверное, ему следовало уповать на милость и идти домой, но он ни у кого не заслужил доверия. Родная мать и та подумала бы только плохое.

Он действовал по наитию и потому, услышав шорох вращавшейся двери, не колебался ни секунды. Он подхватил ребенка и кинулся прочь, оглянувшись только на середине парковки. Тогда он увидел мужчину, а тот, заметив их, торопливо пошел к машине, и мальчишка свернул на незаметную тропинку, которую они нашли вместе с Лэдди в конце Лонгбоут-стрит. Машине там было не проехать, и по ней он добежал до дренажной канавы вдоль обочины федерального шоссе. Он знал, что у него есть все причины бояться. Игрушечный кролик колотил его по груди, рукой он чувствовал, что подгузник промок. Но он рискнул выбраться из канавы и позвонить в 911 только возле площадок для гольфа. С девочкой на руках он зашел в телефонную будку, дождался ответа и сказал офицеру полиции, хорошенько прикрыв трубку ладонью, что в квартире 8 «С», похоже, совершено убийство. Тут он трубку повесил, и голос у него сорвался, так что он не может до сих пор говорить даже шепотом. Каждый раз, когда он хочет что-то сказать, горло перехватывает, и он начинает кашлять.

Девочка, кажется, ничего не имеет против отсутствия у него голоса. Сама она не крикливая, у нее хороший сон. И она крепко спит до тех пор, когда над прудом начинают летать стрекозы, а в небе прорезывается полоса жемчужного света. Девочка спит, зажав своего кролика в сгибе локтя и ерзая под боком у плохого мальчишки. Просыпаясь, она всякий раз хваталась за его джинсы. Сначала он пытался ее отцеплять, но она оказалась упрямой, так что он смирился с этим, постоянным, как гравитация, ощущением тяжести на ноге. Он даже собрался с духом и поменял подгузник, хотя сначала думал, что у него кишка тонка. Про кишки он старается не вспоминать. Раньше он всегда смеялся над бойскаутами и всякими любителями природы, а теперь не прочь бы вспомнить, что в лесу съедобного. Стебли сахарного тростника, мальки, которых можно поймать рукой, недозрелый инжир в ветках над головой. Не нужно и говорить, что, проснувшись, девочка хочет есть. Она крепче вцепляется в джинсы и начинает хныкать. Еще немного, и ему нужно будет как следует подумать, что делать дальше. В таких случаях у человека должен быть план. Полиция наверняка уже нашла его тайник, где лежат краденые деньги и сигареты и колечко с зеленым камнем, которое он спер у одноклассницы перед уроком физкультуры. Сколько нужно наловить стрекоз, чтобы приготовить завтрак? Как их ловить, чтобы не свалиться в воду? Если бы у него был голос, он приказал бы себе не бояться, но голоса у него нет, и он молча достает из рюкзака сэндвич с арахисовым маслом, аккуратно делит его на четыре равных куска, а потом смотрит, как девочка съедает их все, до последней крошки.

В разгар дневной жары, когда стрекозы, чтобы не обжечь крылья, садятся на воду, самый скверный мальчишка в городке Верити пробирается по дренажной канаве вдоль подсобной дороги, которая идет от федерального шоссе до площадок для гольфа. Воды в канаве не было с самой зимы, на дне в ней только пыль и черные жабки. Каждый раз, когда канава проходит под перекрестком и нужно нырять в черный бетонный тоннель, сердце у мальчишки колотится, заглушая гул машин над головой. В горле у него комок размером с мячик для гольфа, так что ни охнуть, ни вздохнуть. Нос обгорел, спина и плечи покрылись волдырями. Девочка у него на руках снова уснула; голова ее прикрыта от солнца его футболкой, а ноги болтаются и колотят его по животу. Каждый раз, когда на подсобной дороге показывается автомобиль, мальчишка застывает на месте, но, похоже, никто его не замечает. Стекла во всех этих машинах подняты, кондиционеры включены на полную мощность. Они пролетают мимо, как ветер, вспугивая птиц в придорожной осоке, несутся так, что на расплавленном асфальте за ними не остается следов.

Мальчишка уже осознал, что ребенок — это проблема, потому что о ребенке нужно заботиться. Ребенок виснет у тебя на руках, хнычет, ждет, чтобы ты принес ему еды и воды. Обнимает тебя за шею, прижимаясь горячей щекой и засыпая в полной уверенности, что, когда проснется, все будет хорошо. Самый скверный мальчишка в городке Верити сел бы в дорожную пыль и заплакал, не будь он так обезвожен. Он сейчас весь как порох, и он крепкий мальчишка. Если бы кто-нибудь тронул его за плечо, он цапнул бы за руку, а уж потом кинулся бы прочь. Сейчас все, что когда-то было с ним, исчезло. Для него нет ни «раньше», ни «потом». Он помнит и знает только ослепительный свет солнца, спокойное, ровное дыхание ребенка и биение своего сердца.

Как волк, он идет назад, туда, где раз уже нашел пищу. Девочка проснется, увидит, что он для нее раздобыл, и начнет улыбаться и гукать; она разомкнет пальцы и отпустит его шею, пока будет есть. Они сядут в густой зеленой тени и напьются апельсиновым соком или холодным кофе, тем, что найдется в выброшенных стаканчиках, а потом набьют животы и будут сыты, а пальцы станут сладкими и липкими. Ему так хочется поскорее добраться до мусорного бака, верней, до его содержимого, что мальчишка пускается бегом, хотя бежать с ребенком на руках тяжело. Девочка крупная; на руках и на ногах у нее красные расчесы на месте комариных укусов. Грязная она жутко, но пахнет от нее чистотой. Дыхание у нее во сне легкое, веки трепещут, как будто она все видит с закрытыми глазами.

Дренажная канава заканчивается, видно пирожковую под вывеской «Счастливый удар», и мальчишка без сил садится на землю в высокой траве. Просыпается девочка, и он расцепляет на шее ее пальцы и усаживает малышку рядом с собой. Однако едва он собирается встать, как она крепко хватает его ручонками за ногу и не отпускает. Парнишка выжидает, а когда она отворачивается, быстренько от нее отъезжает, но она ползет следом, не отстает. Она не желает, чтобы он ее оставлял. Выбора у него нет, и приходится с ней на руках идти через дорогу на виду у всех проезжающих машин. Он бегом бежит к площадке для мусора, усаживает ребенка на поребрик, а сам подползает к баку и встает, чтобы открыть крышку. Найдя первый огрызок пирожка, он стряхивает с него красных муравьев и, пригнувшись, возвращается к девочке. Та хватает огрызок обеими руками и принимается есть, причмокивая от жадности. Пока она занята пирожком, мальчишка пробирается к баку, где начинает обыскивать все подряд пластиковые стаканчики, срывая крышки, руки у него дрожат. Наконец он находит полстаканчика кофе, залпом выпивает, и это самый лучший кофе в его жизни, и пусть на ободке краснеют следы от губной помады.

Жара такая, что воздух потрескивает. Если не считать этого звука и шума время от времени проезжающих мимо машин, то вокруг стоит полная тишина. Птицы не такие дурные, чтобы летать в такое пекло, насекомые давно попрятались по своим норам, которых полно в здешней песчаной почве. Шеннон смотрит из кухни закусочной сквозь сетчатую дверь. Поверх футболки и шортов на ней розовый передник, длинные волосы собраны в конский хвост. После школы и по выходным она работает в «Счастливом ударе» на кассе, а сейчас доедает мороженое и думает о себе. Она думает, не наваждение ли мешает ей в последнее время жить своей жизнью. Как она мечтала вырваться из этого городишки, а теперь не может расстаться с лавандовым деревом, и сердце каждый раз разрывается на части, когда она уходит от него. Сегодня большую перемену пришлось просидеть в классе, потому что учитель математики заставил ее делать домашнее задание, и теперь внутри до того пусто, как будто она пропустила что-то самое важное. Не то чтобы она считала, будто дерево ее ждет, но у нее все равно такое чувство, будто она совершила предательство. Ей почти всерьез кажется, что дерево скучает, и печаль поселяется без нее среди ветвей, и птицы летят прочь.

Как она дальше будет жить, если ее никто не понимает? Мать до сих пор готовит ей обеды по всем правилам здорового питания и трогает лоб, проверяя, нет ли температуры. Бабушка подсовывает витамины группы В с железом, как будто витамины могут помочь. Она настолько привыкла скрывать свои чувства, что, увидев детей на мусорной площадке, не подает виду. Она продолжает жевать мороженое, стоя, как и стояла, прямо и держась за сетку одной рукой. Но в глубине души она мгновенно чувствует, что происходит что-то очень серьезное. Шеннон давно научилась действовать тихо, потому что это единственный способ жить своей жизнью в крохотном домике, с матерью, которая каждый чих принимает за пневмонию. Беззвучно Шеннон отходит от двери, достает из холодильника молоко и наливает полный стакан.

— О нет, — поддразнивает ее Мори, начищая противень. — Только не рассказывай мне, что ешь одну здоровую пищу. Ты же не такая, как твоя мать.

Именно так про себя и думает Шеннон и страдает оттого, что так думает. Она любит свою мать, она ее обожает, она просто не хочет быть на нее похожей.

— Нехватка кальция, — отвечает Шеннон.

Ухмыльнувшись, она хватает два шоколадных пончика, посыпанных сахарной пудрой, а потом возвращается к двери. На вид мальчишке лет тринадцать-четырнадцать, он высокий, тощий и грязный с ног до головы. Сестра у него совсем кроха; голова у нее прикрыта какой-то тряпкой, а руки в чем-то перепачканы. Шеннон толкает дверь ногой и выходит на заднее крыльцо. Так она делала дома, когда родители еще жили вместе, и там к ним на задний двор заглядывал олень; мальчишка замечает ее и убегает с ребенком на руках, когда ей до них остается всего несколько шагов. Тогда она оставляет пончики и молоко на ступеньках. Она о чем-то сосредоточенно думает — язык у нее прикушен, как всегда, когда она слишком задумывается, — и спиной, на цыпочках, медленно возвращается в кухню.

Мальчишка слышит стук закрывшейся двери. Он оглядывается, повернув голову точно тем же движением, как оглядывался среди высокой травы олень у них на заднем дворе, и замирает как вкопанный. Кроха, которая вцепилась в его джинсы, начинает тоненько подвывать. Ему видно через сетку Шеннон: видно розовый передник, видно профиль, когда она протягивает руку, останавливая раскачивающуюся дверь, чтобы та перестала скрипеть. Они смотрят друг на друга — она из-за двери, а он с дальнего края стоянки, где плавится асфальт и волны горячего воздуха трепещут, как крылья бабочки. В кухне шипят противни, брошенные в мойку с мыльной зеленоватой водой. В воздухе висит густой запах масла, и так жарко, что можно упасть в обморок. Шеннон облизывает губы. Когда-нибудь она будет жить там, где в октябре по утрам заморозки и небо оранжевого цвета. Но сейчас на улице тридцать семь градусов, и в такую погоду молоко может скиснуть за несколько минут. Поэтому Шеннон отходит от двери и идет за кассу. Через час, уверив мать, что не простудилась, а румянец у нее на щеках не от высокой температуры, а от жары, Шеннон возвращается в кухню. Она выглядывает на крыльцо и видит, что стакан пустой, пончики съедены, а на ступеньках следы сахарной пудры, которые исчезнут сразу, как только стемнеет и еноты выберутся из леса.

Телефонный звонок будит Люси, которая уснула на диване. Она, естественно, сначала думает, что это Эван, потому что тот звонит ей постоянно. Узнав голос, она мгновенно садится, сна как не бывало. Джулиан говорит, что ее сын в безопасности, но ей мало этого. Даже когда он объясняет, что мисс Джайлз живет далеко, даже когда он, сдавшись, рассказывает, где именно живет мисс Джайлз, Люси не отстает. Ей нужно знать, сколько у нее есть времени до того, как Джулиан отвезет ее сына на допрос в полицейский участок. Уже ночь, но Люси вскакивает и одевается. Наряд выбран тщательно: короткая черная юбка, шелковая блузка, туфли на каблуке. Когда собираешься просить, нельзя выглядеть как проситель. Это здравый смысл. Нужно выглядеть, будто имеешь право на то, о чем просишь, а она просит только о времени.

Она садится за руль и едет к болотам, но в темноте все выглядит иначе, и Люси боится, что не узнает дороги, пока не замечает поворот. Люси паркуется на обочине, возле лавровых деревьев, и на одежде остается их легкий запах, когда она пешком направляется к дому. В темноте она смотрит под ноги, повторяя, что ему скажет. Она скажет «прошу вас», и «спасибо», и «если бы у вас был сын, вы бы понимали». Но просить о милосердии труднее, чем быть милосердным, и Люси останавливается в нерешительности почти у порога. Она не замечает, что перед ней на дорожке сидит жаба. Оступившись, она поднимает пыль, и за оградой раздается лай. Низкий, жуткий утробный лай, как будто собака ранена.

Неужели в дом Джулиана Кэша наведались воры? Он не снял джинсы и потому только сует ноги в башмаки и выходит. Хватает непрошеного гостя за ворот, за мягкий отложной воротничок женской блузки. Потом в темноте, возле крыльца, видит, что это Люси, что выглядит она потрясающе, о такой женщине можно только мечтать. Джулиан успокаивает Лоретту, командует ей сесть. Белые ночные мотыльки устремляются к открытой двери, крыльцо сбоку прогнившее. Джулиан как завороженный смотрит на Люси, не в силах отвести глаз от ее беспокойных рук, она беспрестанно сжимает и разжимает ладони, продолжая говорить, словно пытается объясниться на языке жестов. Черное небо над ее головой вспыхивает всякой ночной живностью — это летают наперегонки комары, ночные жуки и бабочки.

— Я хочу заключить с вами сделку, — говорит Люси.

Джулиан знаком зовет ее в дом. Может, он ее не расслышал, может, поэтому и пригласил, может, поэтому она идет за ним следом. Лоретта подходит к своему месту около двери. Домик маленький, в нем одна комната, где есть диван и разобранная постель, а на полу плетеный ковер, пыльный, хотя его наверняка не раз выколачивали на заборе. В кухне видны все штрихи ежедневной жизни: тостер, пластиковая сушилка для посуды, синий старый чайник на плите. На потолке в центре кухни висит круглая флуоресцентная люстра, но когда Люси тянет руку к шнурку, Джулиан ее останавливает. Он не хочет, чтобы было видно. Не хочет, чтобы она знала, как ему жарко в этой крохотной кухоньке, где можно открыть окно, только если поддеть раму консервным ножом. Белые мотыльки бьются в оконное стекло, Джулиан усаживается на деревянный стул. Он вытряхивает из пачки сигарету, зажигает спичку, и желтый язычок пламени вспыхивает вдруг неожиданно ярко. Джулиан трясет спичкой, погасив огонь, так и не прикурив.

— Могу сделать кофе, — предлагает он.

В этой кухне, выпив чашку горячего кофе, можно от жара потерять сознание. И самоконтроль.

— Нет, — говорит Люси. — Спасибо.

— Вот и хорошо, кофе у меня мерзкий. Зато есть сухие сливки, — говорит Джулиан.

Он знает, что похож на последнего идиота.

— Я хочу, чтобы вы никому не говорили, где дети, — просит Люси. — Всего несколько дней, — добавляет она, когда он переводит на нее глаза. — Пока я не выясню, кто такая была Карен Райт и почему ее убили.

Он не протестует, хотя она думала, что будет; не спрашивает, с какой стати она решила, будто у нее для этого больше возможностей, чем у полиции Верити или у Пола Сэлли. Он продолжает смотреть на нее, не отрывая глаз.

— Я не хочу, чтобы Кейт выглядел виноватым, — сознается Люси.

— Пока что он таковым и выглядит, — говорит Джулиан. Он кладет на стол неприкуренную сигарету. — А мне-то от этого какой прок?

— Вы узнаете имя убитой, а может, и убийцы.

Он должен снять трубку и позвонить Уолту Хэннену сию же минуту. Он поднимает глаза и видит белого мотылька, который нашел в стекле трещину: мотылек удрал от ночной прохлады, крылья его трепещут.

— Вряд ли меня это заинтересует, — говорит Джулиан.

Люси, стоя у двери, чувствует, как его к ней тянет. Если бы в кухне был свет, она увидела бы, что шрам на его лбу потемнел.

— Теперь вы отправите меня домой, — говорит Люси от двери.

— Езжайте домой, — говорит Джулиан, и он в самом деле думает, что ей лучше уехать.

Но посредине ночи они оба не говорят правды, до нее десятки световых лет. Джулиан ни за что не шагнул бы навстречу первым. Он знает, что днем она сбежала бы, и кто бы ее упрекнул? Ему не нужно зеркало, чтобы знать, какой он. В детстве он пугался не призраков и не пауков, а собственного лица. Но его желание притягивает ее, и Люси делает шаг от двери, а как только она его делает, назад больше хода нет. Джулиан протягивает к ней руку, она оказывается у него на коленях, и он знает, что ни за что теперь не остановится.

Люси чувствует его руки под блузкой. Слышит, как стучит его сердце. Воздух в кухне невыносимо горячий, горячей, чем его губы, когда он целует ее шею. В таком воздухе можно раствориться. Он берет в ладони ее лицо и целует ее в губы, пожелав, чтобы она закрыла глаза, и она закрывает глаза. Это и называют майским безумием — когда делаешь то, чего не собирался и даже не знал, что на такое способен. Оно находит на тебя внезапно, и от него нет спасения. Люси чувствует его плечи, спину, его ребра, под которыми прячется сердце. Она сползает к его ногам, юбка у нее задирается. Тут он отрывается от нее, перестает целовать, резко, так что Люси едва не задыхается. Он хочет, чтобы она открыла глаза, дает ей еще один шанс взглянуть на него и бежать.

Но именно в это мгновение Люси принимает решение плюнуть на свет дневной и совершенства, на здравый смысл и бесхитростные мысли. Она тянется губами к его уху и шепчет, что хочет быть с ним, и он ведет ее в свою постель, застеленную голубыми неглажеными простынями. Он стаскивает с нее юбку и то, что под ней, и это у него не получается быстро; он увлекает ее за собой на постель, впечатываясь в ее кожу. Он стонет, будто от боли, и пальцы их рук сплетаются.

Люси целует его в губы, уверенная в том, что ее околдовали. Она потеряла голову, потеряла на эту ночь, так что оказалась в его постели, а он прижимает ее к себе так, что уж невозможно понять, жарко ли от майской жары, или это от них исходит такой жар, что невозможно дышать. К утру, когда начинают гаснуть звезды, простыни влажны, а жар заполняет всю комнату. В жизни бы Джулиан не поверил, что способен уснуть в постели, когда рядом кто-то лежит. Но и этому он удивляется меньше, чем тому, что просыпается в одиночестве. Логично было бы, если бы его разбудил лай собак и торопливые шаги женщины, которая бежит по дорожке к машине в свете занимающегося утра.

В нью-йоркском районе Грейт-Нек в мае пахнет сиренью, свежескошенной травой и витает жгучий запах хлорки — начинают чистить бассейны к лету. На Истербрук-лейн высятся тенистые столетние деревья, а за изгородями из рододендронов порой не видно домов, но знакомое крыльцо Люси видит сразу, едва такси поворачивает за угол. Белый, с зелеными ставнями дом, построенный в колониальном стиле, и вправду очень красив, и хотя он всего в нескольких шагах от дома ее дяди Джека в Кингз-Пойнт, Люси с удивлением отмечает, какой он большой, каким ухоженным стал в ее отсутствие, как будто это по ее вине отваливались петли у ставней и зарастала травой кирпичная дорожка.

По утрам в Грейт-Неке прохладно; Люси уже об этом забыла. Небо голубое и ясное, и слышно, как на задних дворах лают за заборами собаки. Люси отдает таксисту деньги, берет сумочку и чемодан, но все так и стоит на кирпичной дорожке, даже когда такси, развернувшись, исчезает за углом. Вдоль дорожки кто-то высадил новые розовые кусты, и к июню распустятся крупные цветы. С того момента, как она уехала, Люси по частям стирала в памяти этот дом, пока он не уменьшился до размеров детской игрушки, которую можно держать на ладони. И вот он стоит перед ней, огромный и прочный, со своей красной кирпичной каминной трубой. У дверей Люси ставит чемодан на белую скамейку, которую сама когда-то купила по каталогу садовой мебели, и проводит рукой по волосам. Ночевала она в Атланте, где пыталась уснуть, свернувшись клубочком в пластмассовом кресле, и теперь спереди волосы стоят дыбом, будто от ужаса. С собой она почти ничего не взяла, в чемодане только майки и джинсы. Она, похоже, забыла даже расческу.

Стучит она дважды, но проходит немало времени, прежде чем в дверях появляется Эван. Она разбудила его, и он стоит перед ней в своем синем халате, сонный, ничего не понимая. Он высокий, хорош собой, у него такие же светлые и густые волосы, как у Кейта, и открытое лицо, на котором все написано, даже то, что он не сразу узнает свою бывшую жену.

— Люси, — произносит наконец Эван. Сквозь сетчатую дверь, которую он еще не открыл, видно, как кровь отливает от его лица. — Что случилось? Где Кейт?

— С ним все в порядке, — говорит Люси. Все становится много проще, если набрать в грудь побольше воздуха и врать без остановки. — Он уехал к приятелю и забыл мне сказать. Ты ведь знаешь, какой он, — добавляет она, увидев в его глазах сомнение.

— Ты прилетела сюда сказать мне об этом вместо того, чтобы позвонить? — говорит Эван.

— Вообще-то я прилетела на встречу выпускников, — говорит Люси.

Ей все равно пришлось бы соврать, не одно, так другое, а если сказать правду, то добьется она только того, что Эван возобновит дело об опекунстве, и все. На улице невдалеке включаются несколько автоматических газонных оросителей; до них доносится шорох воды и густой запах земли.

— Ты прилетела на встречу? — переспрашивает Эван, растерявшись еще больше. — Ты мне не позвонила, не сказала, что все в порядке. Я думал, его похитили. Я даже телефоном не пользовался — вдруг будет звонок. Я не выходил из дома — а вдруг приедет Кейт.

— Прости, — говорит Люси, прося прощения и за то, о чем Эван никогда не узнает.

— Я имею право знать такие вещи, — говорит Эван. — Я хочу сказать… Господи, я же не посторонний.

Люси глотает ком в горле.

— Не спорю.

— Где же он был все это время?

Люси смотрит в сторону, жилка на шее пульсирует. Если бы здесь был Джулиан Кэш, он понял бы, что она врет.

— У своего приятеля Лэдди.

— Господи, — говорит Эван. — Всех поднять на ноги. Послушай, Люси, тут что-то очень серьезное. Очень.

— Почему ты говоришь таким тоном, будто я во всем виновата? — спрашивает Люси.

— Потому что он несчастен.

— Ну это не новость! — Люси не остается в долгу. — Он у нас был несчастен с того самого дня, когда родился на свет, то есть задолго до того, как я ему испортила жизнь.

— Я не это хотел сказать, — говорит Эван.

— Послушай, — спрашивает Люси, — можно мне войти?

— Может, и хорошо, что ты здесь, — говорит Эван, все еще так и не открыв сетчатую дверь. — Нам нужно серьезно поговорить о Кейте. Мне не хотелось задевать твои чувства, но он мне пишет после зимних каникул. Просит его забрать. Он хочет домой.

Люси смотрит в лицо человеку, за которого вышла замуж, когда ей был двадцать один год, когда волосы у нее были длинные и доставали до пояса, когда она думала, что впереди вся жизнь.

— Насовсем, — говорит он.

Она забыла, как холодно здесь по утрам. То ли дело во Флориде, где жара не ждет, когда придет ее час, чтобы вежливо постучаться.

— Я ужасно хочу кофе, — говорит Люси.

— Кофе? — говорит Эван. — Здесь?

Для нее никогда не составляло труда выиграть в споре с ним, Эван был слишком мягок и добр, чтобы сопротивляться.

— Я ночевала в Атланте в кресле.

Но он все равно не открывает.

— Ты не хочешь меня впускать, — произносит Люси ровно.

Женский голос из коридора нетерпеливо зовет:

— Эван?

Люси чувствует себя неловко, она вдруг понимает, что никогда не думала, даже представить себе не могла Эвана с другой женщиной. Люси не считала его своей собственностью даже в прежние времена, когда они были женаты, так что теперь сама не понимает, с какой стати ей вдруг стало стыдно. Эван стоит совершенно несчастный и смотрит на нее с таким видом, будто желает, чтобы она, или он, или они оба растаяли как дым.

— Все в порядке, — говорит Люси через сетку. — Ты же свободен.

— Послушай, Люси, по-моему, ты могла бы сначала позвонить.

За спиной Эвана появляется женщина; она успела одеться, но вид у нее заспанный. Голова растрепана.

— Эван? — говорит она, увидев на крыльце Люси.

У нее длинные темные волосы, и она, как сразу определяет Люси, моложе ее лет на десять.

— Ты ведь помнишь мою жену, — говорит Эван женщине. А потом суетливо поворачивается к Люси. — Мелисса Гарбер, — напоминает он, — подготовительная группа.

Теперь Люси вспоминает ее, это воспитательница Кейта из подготовительной группы. Бесконечные беседы о плохом поведении, уже тогда. Однажды Мелисса придумала поручить Кейту присматривать за хомячком, чтобы развить в нем чувство ответственности и повысить самооценку, но не помогло. Кейт все так же ломал библиотечный уголок и таскал из садика «Лего», а Люси каждый раз на каникулах приходилось забирать проклятого хомяка домой.

— Точно, — говорит Люси. — Мелисса. Мисс Гарбер, так? — говорит она Эвану.

Потом, когда Эван в конце концов открывает дверь и проводит ее в кухню, а Мелисса исчезает под каким-то предлогом, Люси невольно задается вопросом, когда это у них началось, неужели еще тогда, на учительских беседах с родителями. Ей вдруг приходит в голову, что в их браке не только она была несчастна, — раньше она об этом не думала.

— Как странно снова оказаться здесь, — говорит Люси.

Она сидит за столом, наблюдая за тем, как Эван возится с кофемолкой.

— Странно, что ты здесь, — говорит Эван, и оба смеются.

— Значит, ты не возражаешь, если я задержусь на несколько дней? — говорит Люси, когда Эван включает кофеварку.

— На несколько дней?

— Ты все время повторяешь за мной, но таким тоном, будто я делаю что-то преступное.

— Хочешь сходить к Наоми и Джеку? — предлагает Эван.

— Ты шутишь?

— Нисколько. Я видел его несколько недель назад. Он сказал, они ничего о тебе не знают с тех пор, как ты уехала.

— Послушай, я буду спать в комнате для гостей, — говорит Люси. — Я никак не побеспокою твою подружку, обещаю.

Хмурясь, Эван подает ей кофе. Люси помнит эти кружки; она купила их в Беннингтоне, в штате Вермонт.

— Не называй ее так, — говорит Эван.

— А как мне ее называть? — спрашивает Люси. — Мисс Гарбер?

Эван смущается и даже поворачивается к ней спиной, как он делал всегда, когда не хотел ссориться.

— Ладно, — говорит Люси. — Если ты меня не выгонишь, мы поговорим о Кейте.

Она, конечно, не сообщает, что не собирается объяснять истинное положение дел, но оправдывает себя тем, что уже через несколько часов будет знать, кто убийца, и тогда с Кейта снимут все обвинения.

— Я буду спокойно говорить, — обещает Люси.

— И подумаешь о его возвращении домой? — говорит Эван.

Ей ужасно трудно с Кейтом, они только и делают, что ссорятся, она даже толком не знает, любит ли она его, но ладони мгновенно становятся липкими.

— Я сказала, мы поговорим, — осторожничает Люси. — Мне это тоже нужно.

Эван садится за стол напротив. На лице у него ухмылка.

— Что с твоими волосами?

Люси подправляет челку.

— А что, ужасно? — спрашивает она.

— Необычно. — Он улыбается.

— Отлично. Спасибо. Тебе никогда не нравилось, когда я меняла прическу.

— Это неправда, — говорит Эван. — Честно.

Мелисса уже довольно давно стоит в дверях. На плече у нее большая сумка с ее вещами, которые она в спешке собирала в спальне.

— Не нужно из-за меня уезжать, — говорит ей Люси, не совсем, правда, уверенная, что искренне.

Мелисса вопросительно смотрит на Эвана. Он никогда не умел выходить из неловких ситуаций, теперь Люси понимает, что он слишком честен, чтобы притворяться веселым, когда совсем невесело.

— Нет. Я пойду. — Мелисса минуту медлит, ожидая, что ее остановят. — Как Кейт? — спрашивает она, видя, что никто этого делать не собирается.

— Прекрасно, — говорит Люси. — Ему просто нужно было войти в нормальную школьную среду.

Это вранье, причем жестокое, и они все это знают.

— Простите, — говорит Люси. — Я очень устала. Мне нужно прилечь.

Последние слова обращены к Эвану.

— Здесь? — говорит Мелисса.

Люси собирается полежать лишь несколько минут, но, едва вытянувшись на диване, который она в День труда купила в «Блумингдейлс» на распродаже, тут же проваливается в сон. Когда она просыпается, в гостиной темно, и Люси испуганно вскакивает, не соображая, где она. Даже включив свет, она не сразу узнает комнату. Тут много новых вещей: столовое серебро, дорогой фарфор, литографии на стенах и толстые шерстяные ковры, которым, судя по виду, лет сто. Она выходит из дома, и хотя вечер только начинается, к Салвуки ехать уже слишком поздно. Поэтому Люси просто идет по улице, мимо газонов, скрытых густой тьмой, как будто уже полночь. Когда после смерти родителей Люси впервые попала в Грейт-Нек, здешняя зелень ее околдовала; казалось, тут можно уснуть и долго-долго не просыпаться под голоса пересмешников и плачущих горлиц. Сейчас с ней опять происходит то же самое, и стоит большого труда дойти до середины квартала. Когда-то она часто здесь гуляла с коляской, а теперь смотрит на чужого мальчишку, ровесника ее сына — возможно, это кто-то из его приятелей, издалека не разобрать, — как тот ведет баскетбольный мяч, направляясь к соседскому дому, рядом с ним скачет спаниель, пытаясь напасть на мяч всякий раз, когда он касается дороги. На ногах у мальчишки кроссовки «Найк» за сто двадцать долларов — Кейт долго клянчил такие, но она бы их не купила, даже если бы они могли себе это позволить. Кроссовки белые, чистые и, наверное, не растрескаются, даже когда нога у мальчишки вырастет и он получит новую пару.

Когда Люси возвращается к дому, Эван ее уже ждет. Он принес пиццу, и они дружно уплетают ее в полной тишине. Они привыкли есть молча; почти весь последний год их совместной жизни они старались избегать разговоров.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спрашивает Эван, когда в четверть девятого Люси снова собирается идти спать.

— Последствия ночного перелета, — говорит Люси, и снова неправду.

Она вспоминает лицо Кейта, когда увидела его в окошке дома мисс Джайлз. В слабом свете раннего утра волосы казались светлее, он сильно похудел, одни косточки торчат. Он был как чужой, этот мальчик, найденный в лесу, весь в царапинах от ежевичных кустов, но в чистой одежде, но в безопасности в доме, где овсянку посыпают коричным сахаром.

Потом Люси забывает про Кейта и про осторожность, и перед ней встает Джулиан Кэш, Люси гонит его прочь, но это не лечится, разве что только сном. Люси спит наверху, в гостевой спальне, на желтых простынях, которых она не помнит. Простыни наверняка выбирала Мелисса, сама она всегда терпеть не могла яркие вещи в спальне. Люси спит, не раздеваясь, обняв себя за плечи. А утром, проснувшись, видит из окна, что внизу уже стоит автомобиль Мелиссы.

— Она мне не доверяет, — говорит Люси Эвану, спустившись в кухню.

Эван поднимает штору и машет Мелиссе рукой.

— Ей не о чем беспокоиться, — говорит он. — Ты понимаешь, о чем я, — добавляет он, заметив, как изменилась в лице Люси.

— Очень хорошо понимаю, — говорит Люси. — Но раз уж она тебя отвезет, может, одолжишь машину?

Эван неохотно протягивает ключи, а когда Люси, одевшись, открывает гараж, ей становится понятно его колебание. В гараже стоит новенькая, блестящая «тойота селика» с откидным верхом. Он всегда мечтал о машине с откидным верхом, и Люси ценит его доверие, которое тем более ценно, если учесть ее нынешнее состояние. Она сразу сворачивает на Миддл-Нек-роуд, к главному торговому району, и ей даже удается припарковать машину всего в двух кварталах от салона Салвуки. Когда Люси сюда переехала, все здешние девчонки, независимо от того, умели они танцевать или нет, мечтали о балетках от Капецио[18], а мальчишки носили мокасины, высокие кроссовки, а кое-кто и начищенные до блеска ботинки «Фрай»[19]. Первую пару балеток ей купила тетя Наоми. В легких розовых туфельках походка стала неслышной, а ее нога восьмого размера казалась изящной, как те самые розы, которые скоро расцветут перед дверью дома Эвана. Заперев машину, Люси вдруг вспоминает, что до сих пор у нее в сумке лежит ключ от этой самой двери. Она просто о нем забыла. Когда они жили вместе, то каждый раз, особенно под конец, когда она, возвращаясь из магазина, открывала дверь, у нее появлялось такое чувство, будто она вламывается в чужой дом.

То же самое чувство возникает у Люси, когда она входит в салон Салвуки, хотя на столике у входа все так же стоит кофейник и поднос со слоеными рогаликами. Воздух, как и раньше, пахнет кокосовым шампунем, который стоит двенадцать долларов за флакон, а голову не промывает. Именно здесь перед самой свадьбой ей подкоротили волосы до плеч, и она потом проплакала всю ночь, хотя тетя Наоми пыталась ее утешить, говоря, что замужней женщине грива ни к чему. Сейчас у нее вид такой, что не поможет и сам Салвуки; Люси морщится при виде своего отражения в зеркале за спиной регистраторши.

— Я ищу Салвуки, — говорит Люси.

Вообще-то ей приходится сказать это трижды, прежде чем регистраторша обращает на нее внимание.

— Мистера Салвуки сегодня нет. Он обслуживает свадьбу, — сообщает она. — И он не берет новых клиентов, у него запись только для постоянных.

— Я постоянная, — говорит ей Люси.

Регистраторша, ни на секунду не усомнившись в ее лжи, разглядывает позеленевшие кончики волос Люси.

— То есть, — сознается Люси, — была постоянной. Я переехала во Флориду.

— Боже. Что они там с вами сделали? — спрашивает регистраторша.

— У меня тетя здесь постоянная, Наоми Фридман, — говорит Люси. — Одна из его любимых клиенток.

— Миссис Фридман, — кивает регистраторша. — Она была у нас вчера.

Люси открывает сумочку и достает оттуда фотографию своей соседки.

— Вы ведь ее не знаете, правда?

— Правда, — говорит регистраторша, взглянув на снимок и быстро возвращая его Люси. — Но можете мне поверить, красили ее не здесь.

Люси подходит к раковинам и показывает фотографию девушкам, которые работают на мытье волос, но никто из них ее не знает, они все работают в салоне самое большее несколько месяцев. Из стилистов Люси сама никого не узнает, она помнит другие лица, но у Салвуки никто не задерживается надолго, он всегда был невыносим, видно, таким и остался. Придется ждать до завтра, Люси расстроена потерей целого дня, и, возможно, поэтому ее так привлекает белое платье без бретелек в витрине магазина на Миддл-Нек-роуд. Платье с очень мелкой плиссировкой — кошмар для химчистки — и безумно дорогое. Но оно восхитительно, как частичка лунного света, и к нему есть серебряные босоножки, которые продавщица тоже уговаривает ее купить. Ведь в конце концов ей все же придется идти на эту встречу выпускников, и к тому моменту, когда она направляется к выходу, Люси успевает потратить триста долларов, а все потому, что она снова в Грейт-Неке, где продавщицы не докучают вам такими скучными подробностями, как цена, пока не пробьют чек и у вас в руках не появится кредитная карточка.

Вернувшись на Истербрук-лейн, Люси ставит машину в гараж и через гараж проходит в кухню. Ключи от машины Эвана она по привычке вешает на крючок рядом с телефоном. Готовя себе кофе, она против воли думает о Джулиане Кэше, о том, как он удивится, услышав от нее настоящее имя убитой, и о том, как он защитил Кейта от всей этой неразберихи. Она вспоминает его взгляд, когда он предлагал ей уехать домой в тот вечер. Может, и надо было уехать, и все было бы проще теперь. Но время было позднее, ночь была темная, и как бы она ехала в такой темноте. Теперь здесь, в Грейт-Неке, где не бывает никакого майского безумия, она думает о том, что делала в постели Джулиана Кэша, и сама себе не верит. Лучше не вспоминать.

Люси моет кофейную чашку, а потом идет с покупками наверх, в гостевую спальню. Там она вытряхивает новое платье, вешает его в шкаф и наконец решается пройти в комнату Кейта. Она боялась туда заходить и теперь понимает почему. Это как открыть дверь в прежнюю жизнь. Когда-то она постаралась, чтобы у Кейта все было идеально; заказывала мини-жалюзи цвета радуги, искала глубокие полки под аквариум и под глобусы. Кейт не был здесь с февральских каникул, но на тумбочке возле кровати еще лежит стопка его комиксов. На крючке на дверце шкафа висит его желтый дождевик. Из окна видно задний двор, бассейн, игровые конструкции, которые Эван выписал ко дню рождения сына, когда ему исполнялось шесть лет: горка зеленого цвета, лесенки и качели. Видна полянка, где Люси посадила полезные травы, и она так прилежно за ними ухаживала, но уехала раньше, чем они созрели. На магнолии висит тот же птичий домик. Любой нормальный ребенок захотел бы сюда вернуться. Только безумцу может больше нравиться пыль, волны горячего воздуха и старая узкая кровать, купленная на барахолке.

Закрыв дверь, Люси идет в гостевую ванную. Она долго стоит под душем, а когда возвращается к себе, ложится на желтые простыни, чтобы отдохнуть минут пять, но почти сразу же засыпает, а волосы у нее еще влажные, и потому ей во сне холодно и одиноко. Она никогда столько не спит, но с тех пор, как вернулась сюда, чувствует себя ужасно уставшей, будто после тяжелой болезни. Она спит до вечера, пока ее не будит голос Эвана, который вернулся после работы. Она вскакивает и понимает, что с такой головой нельзя идти на вечер. Находит какой-то мусс в шкафчике в ванной и немного приводит волосы в порядок, потом надевает белое платье. Лифчик приходится снять, отчего Люси чувствует себя немного неловко, серебряные босоножки на полразмера малы. Но когда она, повернувшись, видит себя в большом зеркале, то сразу понимает, почему люди готовы столько платить за одежду. Платье потрясающее. Люси даже сама себя не узнает. Из-за короткой стрижки и без украшений шея кажется стройной, просто лебединой. Плиссированные складки похожи на перья или на слои морской раковины.

Полный эффект от переодевания Люси наблюдает внизу, когда спускается по лестнице и Эван смотрит на нее, как смотрел когда-то давно, когда назначал ей свидание в саду дяди Джека. Если бы Джулиан сейчас ее видел, он бы погиб. Пошел бы за ней как миленький, если бы она захотела.

— Ты в самом деле хочешь ехать на встречу? — говорит Эван.

— Я же тебе сказала, — отвечает Люси.

— Мне казалось, ты терпеть не можешь вспоминать прошлое, — говорит Эван.

В руках у него прозрачный пакет из химчистки с серым костюмом, который Люси прежде не видела.

— Разве? — Люси немного раздражена оттого, что Эван всегда все про нее знает.

— Так это всегда выглядело, — говорит Эван. — Ты никогда не рассказывала о своих родителях. О твоей жизни до шестнадцати лет я вообще ничего не знаю. Одноклассников, насколько я помню, видеть ты никогда не хотела. Мелисса сейчас собирает историю своей семьи. Это в самом деле очень интересно. Она даже нашла родственников в Новом Орлеане.

— Прекрасно, — говорит Люси. — Вот что ты делаешь? Сравниваешь ее со мной, а когда она поступает ровно наоборот, ставишь пятерки с плюсом?

Эван не отвечает, он тут же замыкается, как всегда, когда обижен. Но Люси не умеет останавливаться.

— И что дальше? — вопрошает она. — Женишься на ней, а потом подашь на опеку, потому что живешь лучше, чем я? Так, что ли? У большинства мужчин доходы в три раза выше, чем у их бывших жен.

— Я же не такой, — говорит Эван, уязвленный. — Я же предлагал тебе дом, ты сама не захотела. Тебе никогда от меня ничего не было нужно.

Он отворачивается, побежденный, но, по сути, он прав. За все годы совместной жизни она ничего у него не брала, потому что ей ничего было не нужно, а когда он ей все же что-то дарил — серьги, которые ему обошлись очень недешево, или серебряную цепочку, заказанную за несколько месяцев, — она бросала их в ящик ночного столика и никогда больше не брала в руки.

— Зато теперь нужно, — говорит Люси. — Возьми меня с собой на вечер.

— У меня только два пригласительных, и я иду с Мелиссой, — отвечает Эван.

Она вернулась в Нью-Йорк совсем не ради вечера, но теперь ей отчаянно хочется пойти. Эван прав: она не оглядывается назад, никогда; она прячет воспоминания о прошлом, как Кейт сейчас прячет монеты с головами индейцев, которые Эван копил для него в стеклянной банке. Иногда она готова поклясться, что слышит в своей кухне какой-то шорох, похожий на шорох маминой юбки, когда та прислонилась к покрытому куском линолеума кухонному столу, а Скаут обнял ее и целует.

— Это не ее прошлое, — говорит Люси. — Разве не так?

Она выходит из дома, чтобы дать ему время подумать, а когда почти через двадцать минут он появляется, приняв душ и переодевшись в серый костюм, Люси знает, что он позвонил Мелиссе. Он всегда был великодушным и таким и остался, несмотря ни на что, да и прошлое у них общее. В загородный клуб они едут молча, хотя оба вспоминают те дни, когда ездили вместе по этой извилистой гравиевой дороге. Эван машет рукой сторожу у железных ворот; он до сих пор приезжает сюда по воскресеньям сыграть в гольф с кем-нибудь из своих приятелей, с которыми вместе учился, и Мелисса хочет, чтобы их свадебный прием прошел именно здесь. Двадцать лет назад здесь проходил их выпускной, Люси была в розовом шифоновом платье и не танцевала ни с кем, кроме Эвана. Тогда она еще ничего не знала, а он уже принял решение просить ее руки.

Сегодня зелень на площадках в сумерках мерцает; жасминовые кусты стали еще пышнее, их изумрудные листья поблескивают, как звездочки. Люси с Эваном идут через парковку; они хорошо смотрятся вместе. И всегда хорошо смотрелись. Люси всегда хотела, чтобы ее брак не был похож на родительский, она получила это, и знает, даже теперь, что ей некого винить, кроме себя.

— Хорошо, что у тебя есть Мелисса, — говорит она Эвану. — Кейт будет рад, когда ты ему скажешь.

Наверное, он будет ее обожать; у нее есть все, чего нет у Люси: молодость, терпение, и никакой плохой наследственности.

— Ты так думаешь? — с надеждой спрашивает Эван.

— Ну, насколько Кейт способен радоваться, — уточняет Люси.

Они входят в клуб, и Эван берет ее под руку. В этом его легком жесте чувствуется жалость, и в памяти их воскресают все те часы, когда они вместе пытались найти причину, почему их сын несчастен. В клубе толпа людей, все стоят в очереди, чтобы заполнить карточку с именем, все за двадцать лет изменились, и Люси никого не узнает. Несколько человек здороваются с Эваном, старые приятели и просто знакомые, а с Люси никто, и только когда они входят в зал, к ней обращается какая-то женщина.

— Выглядишь невероятно, — говорит она Люси, неизвестно что имея в виду. Потом женщина бросает взгляд на Эвана. — Я думала, вы развелись.

Тут Люси вспоминает, что это чужая женщина — Элисон Рид, с которой она сидела на алгебре за одной партой.

— Мы развелись, — говорит Люси.

Она хочет, но не может вспомнить, чтобы они разговаривали друг с другом, даже на уроке.

Эван оглядывается, ищет глазами Люси, машет ей и направляется в бар.

— Алиментов он не платит, — понимающе говорит Элисон.

Люси выдавливает из себя улыбку, потом извиняется и отправляется в другой зал, где стоят закуски. Во всем чувствуется легкая гавайская тема, как и на их далеком выпускном, — ананасные ломтики на столах, оркестранты в белых смокингах, с цветочными гирляндами на шеях. В зале немного прохладно, и у Люси вдруг появляется чувство, что здесь все, кроме нее, знают друг друга. Так же она себя чувствовала и в старшей школе, но теперь, подойдя к столу с бутербродами, она сразу узнает Хайди Каплан. Ее густые рыжие волосы сияют по-прежнему, особенно на фоне черного шелкового платья. Все эти годы Люси думала, что Хайди превратится в противную толстуху, а она стала еще красивее, чем была.

— Люси Роузен, — говорит Хайди, подходя к Люси, когда та набирает на тарелку сэндвичи с крабовым мясом и ананасные ломтики. — Все уж думали, что ты исчезла с лица земли.

— Нет, — отвечает Люси, — просто живу во Флориде.

— Весь год? — опешив, говорит Хайди. — Мы ездим в феврале в Боку[20], а все остальное время здесь, если не считать лета, когда мы на побережье.

Похоже, собрались все голодные; вокруг стола плотная толпа, и Люси все время подталкивают к Хайди.

— Так чем ты там занимаешься в этой Флориде? — спрашивает Хайди. — Ты ведь у нас всегда была умная.

Люси улыбается, откусывает от ломтика.

— Да какая умная, — говорит она и оглядывается назад; свет горит неяркий, и она не узнает никого в толпе танцующих.

— Правда-правда, — говорит Хайди. — Я тебе завидовала ужасно.

Они обе смеются над нелепыми фантазиями глупых школьниц. Потом Люси вежливо слушает, как Хайди рассказывает про своего мужа-онколога, у которого кабинет на углу Семьдесят третьей и Мэдисон, а потом ей удается улизнуть. Возле бара она видит Эвана, который болтает в кругу старых приятелей. Наверное, мужчины стареют быстрее, у этих почти у всех лысины и животы. Они похожи на своих отцов, какими те были, когда они заканчивали школу. Ее дядя Джек был немногим их старше, когда она переехала к ним. А ее родителям, когда они погибли, было почти столько, сколько сейчас ей. Люси обычно не пьет, но сейчас заказывает «Маргариту». Бар платный, и она роется в сумочке в поисках мелочи. Случайно она натыкается на фотографию соседки и снова разглядывает ее лицо, чувствуя, как холодный воздух из кондиционера обдувает плечи. Люси сует фотографию в бумажник, расплачивается за выпивку, а когда отходит от бара, то видит, что за ней наблюдают. Возле стеклянных дверей, которые ведут во внутренний каменный дворик с азалиями вдоль стен, стоит Андреа Фридман, двоюродная сестра Люси. Под ее пристальным взглядом платье на Люси как будто съеживается, и она остается почти голая. Она медленно делает глоток, а потом, потому что выбора у нее нет, идет через зал к Андреа.

— Никто не остается прежним, — говорит Люси. — Что да, то да.

Они не виделись три года, да и раньше встречались один или два раза в год после тех мучительных лет, проведенных под одной крышей. Андреа оказалась девушкой с амбициями. Она стала адвокатом крупной корпорации и вышла замуж за одного из партнеров, человека серьезного и умного, которого хоть умри не затащить на двадцатую годовщину выпуска. По правде говоря, Андреа как раз выглядит прежней, только теперь она вместо очков носит контактные линзы, а шапка ее непослушных темных волос смотрится весьма экстравагантно.

— Могу поспорить, мои родители не знают, что ты в городе, — говорит Андреа.

Она по-прежнему смотрит в сторону бара. В руках у нее бокал белого вина с сельтерской.

— Да, — сознается Люси. — Я приехала неожиданно. Так вышло.

Андреа поворачивается к ней и оценивающе смотрит на волосы.

— Смело, — говорит она.

— Знаешь что? — говорит Люси. — Нам как было нечего сказать друг другу, так и сейчас нет.

Они потягивают каждая свое питье и смотрят на танцплощадку, где танцует с одним из своих бывших дружков Хайди Каплан.

— Вот ведь сука, — печально говорит Андреа.

— Хайди?

— Она всем разболтала, что ты пьешь пилюли, — говорит Андреа. — Поэтому тогда на выпускном ее выбрали королевой, а ты так и осталась одной из принцесс.

Люси внимательно на нее смотрит.

— А откуда она узнала?

Андреа потягивает вино.

— Спасибо большое, — говорит Люси своей кузине.

— Я прилетела только повидаться с родителями, — говорит Андреа. — Из этого города надо бежать как от чумы. Ты ведь не представляешь, что значит быть некрасивой. Ты была так погружена в себя, что понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти. — Андpea допивает вино и ставит стакан на подоконник. — Вон они все. — Она кивает влево.

Люси видит компанию мужчин, в каждом из них, почти сорокалетних, живет мальчишка, когда-то бегавший за Люси по школьным коридорам.

— Никто из них на меня даже не смотрел, — говорит Андреа. — Я бы на лоботомию согласилась ради этого. Ну а теперь почти все выглядят дерьмово, — добавляет она и сигналит официанту, чтобы принес еще вина, — Это и есть идеальная справедливость?

— Если угодно, — отвечает Люси.

— Ты прилетела из-за Эвана? — спрашивает Андреа. — Потому что у него роман с какой-то детсадовской воспитательницей. Родители видели их вместе.

Люси не обращает внимания на ее слова, как и прежде, когда они жили вместе и ей приходилось не обращать внимания на многое. Она привыкла тогда запирать свою дверь на оба замка, привыкла не замечать Андреа, когда они сталкивались в коридоре.

— Прости, — говорит Андреа. — Я по старой привычке. Сплетни мне тогда помогали. Я знала по имени всех, кто ходил с нами в школу. Знала все их маленькие грязные тайны, и поверь мне, их было немало.

Андреа смотрит на танцующих, прижав к щеке бокал с белым вином. Люси роется в сумочке и достает фотографию.

— Ты ее знаешь?

— С нами она не училась, — говорит Андреа. — Слишком молодая.

— Ты могла ее видеть в городе. В прошлом году или в позапрошлом. Мы с ней подружились во Флориде, а она вдруг уехала.

— Ты сама так любила делать. — Андреа, пожав плечами, возвращает фотографию Люси. — Никогда ее не видела. Вообще-то интересно, что у тебя появилась подруга.

— Неужели? — холодно говорит Люси.

— Давай без драки, — говорит Андреа.

— Ты всегда так говорила, когда сама начинала, — говорит Люси. — И ты это знаешь.

Сзади них, у двери, ведущей во дворик, раздается мужской голос:

— Люси!

Она узнает его в ту же секунду. Рэнди был среди тех мальчишек, ради которых Андреа была готова на лоботомию, и он хорош собой, как и раньше. Рэнди протягивает ей руку, и она, быстро сунув фотографию в сумочку, отвечает на рукопожатие.

— И нет обручального кольца, — ухмыляется Рэнди. — Приятный сюрприз.

— Ты ведь помнишь мою двоюродную сестру, — говорит Люси, потому что Андреа мрачно наблюдает за ними. — Андреа Фридман.

Рэнди явно ее не узнает.

— Я тебе делала минет, когда отмечали бар-мицву Тедди Шиффа.

Рэнди бледнеет, а Люси смеется, совершенно опешив. Это самые человеческие слова, которые когда-либо говорила Андреа.

— Позвони моим родителям, — говорит Андреа, направляясь к бару.

— Кто это? — говорит Рэнди, еще не пришедший в себя.

— А что? — говорит Люси. — Это правда?

Рэнди сладко улыбается ей.

— Пятая поправка[21], — говорит он. — А если серьезно, я думал, ты замужем. Я слежу за всеми красивыми девушками.

— Мы с Эваном развелись, — говорит Люси.

— Я тоже развелся, — говорит Рэнди. — В октябре. Думаю, это судьба.

— Просто статистическая вероятность, — говорит Люси. Но невольно чувствует, что его слова ей приятны. Она помнит, как на самом деле хотела назначить свидание Рэнди, но он казался ей слишком красивым, слишком занятым собой, чтобы у них что-то вышло.

— Я всегда думал, что мы были бы хорошей парой, — говорит Рэнди.

Он придвигается ближе, и она остается на месте, хотя и знает, что лучше отойти. Она помнит то ликование, которое поднималось в душе всякий раз, когда звонил телефон; она любила смотреться в зеркало и видеть ту девочку, какой они все ее тогда считали.

— Тогда в школе у меня не было девушки. Я был не готов, — говорит Рэнди. — Но с тех пор я изменился.

— В самом деле? — отвечает она. — Ты со мной флиртуешь. В этом ты прежний.

На них начали обращать внимание, и Люси прекрасно понимает, что если она с ним не распрощается, то они станут объектом для сплетен. К утру их имена будут соединены вместе, независимо от развития событий.

— Я так и не смог потанцевать с тобой на выпускном из-за Эвана.

Он уже обнял ее за талию. И Люси вспоминает, что он всегда умел так на тебя смотреть, как будто вокруг никого больше нет. Вспоминает, что Андреа писала его имя в своем блокнотике. Оркестр играет медленную музыку, и Люси разрешает ему повести себя к танцевальной площадке, мимо Хайди Каплан, мимо всех одноклассников, чьих имен Люси не помнит. Один танец превращается в десять. У Рэнди большая практика, он знает, что шепнуть тебе на ухо, как провести рукой по спине. После полуночи к ним подходит Эван, но Люси, оказывается, уезжать не готова. Ей не хочется ни о чем думать, когда она танцует с Рэнди; ей даже не нужно ничего решать, потому что он предлагает сам отвезти ее домой.

— Ты уверена, что этого хочешь? — говорит Эван, когда Рэнди отходит за очередной «Маргаритой» для нее.

— А что? Мне грозит опасность? Он плохой водитель?

— Ты знаешь, о чем я, — говорит Эван. — Он всегда умел добиваться, чего захочет.

— Тебя это беспокоит, — говорит Люси с широкой улыбкой.

— Я всегда беспокоился, когда он был рядом, — признается Эван. — Я боялся, что он тебя уведет у меня.

— Со мной все будет в порядке, — говорит Люси.

С ней в самом деле все в порядке, пока они не выходят из зала, но по пути к парковке до Люси доходит, сколько она выпила. Звезды в небе плывут слишком быстро, земля под ногами качается.

— Куда тебя отвезти? — спрашивает Рэнди.

Он держит руку на ее голой спине и не отвечает, когда несколько человек, идущих к машинам, прощаются с ними. Его «порше» такого же цвета, как была у него в школе, только модель подороже.

— К Эвану, — говорит Люси. А когда Рэнди приподнимает брови, добавляет: — Ты не о том подумал. Мы в самом деле развелись.

— Тогда можно ко мне, — говорит Рэнди.

Он берет у нее из рук сумочку и кладет на крышу машины. В школе он нравился ей, он всем нравился. Что было бы, если бы его тоже пригласили к Андреа на шестнадцатилетие, на ту детскую вечеринку, если бы с ним она гуляла в ту ночь возле бассейна? Что сейчас будет с ней, если они проведут вместе хотя бы одну ночь?

— Мы не школьники, — говорит Люси.

— И слава богу, — отвечает Рэнди. — Ну же, — настаивает он, — поехали ко мне.

Если бы она вышла замуж за него, а не за Эвана, то, может быть, они бы не развелись, а их ребенок сейчас сладко спал бы дома в постели под лоскутным одеялом. Именно за такого человека ей и следовало выйти замуж, так почему же сейчас она мечтает о том, чтобы под ногами был не асфальт, а рыжая пыль? Почему вспоминает белого мотылька, синие тени, ястребов в ветвях кипарисов, которые так охраняют свои деревья, что не хотят улетать.

— Не сегодня, — говорит Люси.

— А когда? — спрашивает Рэнди. — Завтра?

— Послушай, — говорит Люси, — это глупо, я даже живу в другом городе.

— В воскресенье? — продолжает настаивать Рэнди.

— В воскресенье меня здесь, наверное, уже не будет. Вернусь во Флориду.

— В Палм-Бич? — спрашивает Рэнди.

— В городок, о котором ты и не слышал.

— Проверь, а вдруг слышал, — говорит Рэнди.

У него такая улыбка, что ни одна девушка не устоит.

— Верити, — отвечает Люси.

— Действительно, — смеется Рэнди. — Ты права.

Он подступает к ней, чтобы поцеловать. Люси быстро делает шаг назад.

— Я серьезно, — говорит она. — Нет.

— Тогда позволь пригласить тебя на ужин. Без всяких условий, — говорит Рэнди. — В субботу вечером.

— Хорошо, — неожиданно для себя говорит Люси.

Рэнди широко улыбается и распахивает перед ней пассажирскую дверцу.

— Я верю в судьбу, — говорит он. — И верю, что мы не зря встретились на этой вечеринке.

Но Люси не слушает его. У нее будто узел под ложечкой, а в горле першит, словно она пыли наглоталась. Если у нее все в порядке с глазами, то вон там, в дальнем конце парковки, стоит ее машина. В самом углу, рядом с магнолией с пышными кремовыми цветами.

— Не знаю, чем я думала, — говорит она. — Я на машине.

Ночь вдруг кажется ей темнее; зеленые склоны позади здания клуба на самом деле всего-навсего обычные насыпные горки, устроенные для забавы членов клуба. Однажды кто-то рассказал ей, как раньше гольф-клуб выписывал по почте светлячков, которых присылали в июне в больших картонных коробках, и когда гости смотрели через стеклянные двери, казалось, что они и в самом деле живут здесь в кустах и в траве.

— Ты не забудешь? — спрашивает Рэнди, потому что она смотрит в сторону.

— В субботу вечером, — говорит Люси. — Возможно. Посмотрим.

Она идет через опустевшую парковку в своем белом платье и наконец замечает, как ноги в тесных босоножках болят после танцев. Замечает, что в траве поют сверчки, что сердце колотится. Ее машина припаркована криво, все стекла опущены. Из радиоприемника слышна музыка, и пусть Люси не знает этой песни, она припускает бегом и бежит так, как только позволяют новые босоножки.

Самый скверный мальчишка в городке Верити знает, что за сомнения надо платить. Знает давно. Если тебе дается возможность, хватайся за нее, и неважно, какая это возможность — кошелек, брошенный без присмотра, продавец в магазине дисков, который смотрит в другую сторону, или темная, пустая дорога, у которой есть два конца. И не думай, иначе внезапный порыв растает без следа. Стоит только представить себе, как утром ребенок проснется и будет искать тебя по всему дому, или как пес умрет мучительной смертью от голода и жажды под палящим солнцем, и, вместо того чтобы пойти в сторону федерального шоссе, куда ты и собирался, ты повернешь на дорогу, по которой тебя привезли сюда. Всю ночь мальчишка не спал, пытаясь найти ответ, почему он не сбежал, когда Джулиан дал ему шанс, исчезнув за поворотом, и утром, поедая овсянку с изюмом, он все еще продолжал укорять себя за это.

Он не собирается снова упускать такую возможность и спокойно ждать, пока ему предъявят обвинение в убийстве, в похищении ребенка или хоть просто в воровстве. Да, он ставит посуду в раковину, чтобы помочь мисс Джайлз, наполняет водой маленький детский бассейн и держит девочку за руку, чтобы не хлебнула воды, пока она там плещется, но это не значит, что он решил остаться. Девочка любит играть с водой, он помнит, как в их доме на Лонгбоут-стрит она сидела на ступеньках бассейна рядом с матерью, с пластмассовой лейкой и розовым пластмассовым ситечком в руках, когда они с Лэдди брызгались друг в дружку и топили друг дружку, держа под водой, насколько хватало храбрости. Эта малышка никогда никого не будет топить в бассейне — это понятно уже сейчас. Она задумчивая, осторожная; когда он отпускает ее руку, чтобы отойти за поленницу спрятать сигарету, в голосе у нее появляются слезы, и нужно сразу же торопиться назад и присматривать, когда она осторожно садится в воду, вытягивает ножки и шевелит пальчиками.

Он не обязан отвечать за нее и не будет. Не обязан замечать, как она бросает быстрый взгляд в его сторону каждый раз, когда он делает какое-нибудь движение, будто хочет убедиться, что он рядом. Что с того, если она сразу выбирается из бассейна, едва он, услышав голос мисс Джайлз, которая зовет их к обеду, приказывает ей кивком выходить и берется за полотенце; все это не значит, что он что-то кому-то должен. Он старается не показывать, о чем думает и что затеял. Он ест сосиски с фасолью, хотя его от них воротит. Лежит на раскладушке, пока девочка не уснет. Он даже помогает мисс Джайлз развешивать белье, хотя его никто не просит. Ему ни до кого нет дела, и никто его не заставит. Ему ни до кого нет дела, когда он сидит в кухне и смотрит, как мисс Джайлз замешивает тесто для своего песочного печенья, ему плевать, что там болтают какие-то гости какой-то Опры, ему нет до них дела так же, как до него его матери, которая даже не попыталась его отыскать.

— У тебя сегодня странное лицо, — говорит ему мисс Джайлз, когда девочка просыпается и переползает к его ноге.

Мальчишка старается придать лицу выражение невинное и смущенное, хотя уже знает, что мисс Джайлз легко не проведешь. К ней вон и девчонка привыкает и разрешает не только отлепить себя от его ноги, но даже увести во двор и кормить крольчат кусочками салатных листьев. Она даже отдает мисс Джайлз в стирку своего старого и грязного плюшевого кролика, правда, потом сидит рядом с ним на крыльце, пока тот сохнет. Может, мисс Джайлз и умная, но если ее беспокоит выражение его лица, то вот это напрасно. Не увидит она никакого. Раз они такие дураки, что ему доверяют, то пусть получат что заслужили. Он уверен, что Джулиан Кэш на его месте сделал бы то же самое. Слинял бы при первой возможности; а сейчас он, должно быть, уже далеко, за много миль отсюда.

Ему трудно дождаться, когда закончится день, а потом — когда закончится ужин и тарелка песочного печенья, которое испекла мисс Джайлз. А потом девочка соглашается, чтобы мисс Джайлз ее уложила, в первый раз за все время; до сих пор она поднимала крик, требуя, чтобы именно он подоткнул ей одеяло и дал старого кролика, с которым она спит. Но это хорошо, это очень даже хорошо, и ничуточки не важно. Нужно быть полным дураком, чтобы ревновать ее к мисс Джайлз, он же не собирается возиться с ней до скончания жизни. Он поглядывает на большие часы в кухне, ожидая, пока небо наполнится оранжевым светом, а потом постепенно начнет темнеть. Незадолго до девяти, когда девочка уже спит, мисс Джайлз, оторвавшись от вчерашнего номера «Сан гералд», говорит:

— У тебя разве нет больше дел на сегодня?

Как будто бы он забыл, как будто не ждал весь день этого момента. Мальчишка отвечает мисс Джайлз вежливым кивком, открывает нараспашку заднюю дверь — и он на свободе. Небо к этому времени стало лиловым, почти того же оттенка, каким было лоскутное одеяло на родительской постели. Выйдя на дорогу, мальчишка сворачивает не направо, а налево, и вместо того, чтобы идти к дому Джулиана, направляется в противоположную сторону. Он бежит по обочине сквозь лиловую, влажную ночь, и сердце у него в груди колотится. Потом мальчишка соображает, что здесь можно запросто поймать машину, которая его подбросит до федерального шоссе, и переходит на шаг. Выуживает из кармана джинсов сморщенную сигарету, которую спер в кухне у Джулиана, достает спички, прикуривает и с жадностью делает затяжку. Небо над головой чернеет, и как будто из ниоткуда в нем появляются белые мотыльки. Он точно знает, чего хочет, и продолжает идти вперед, скоро он будет дома.

Немного дальше по дороге, на ступеньках кафе «Счастливый удар» Шеннон ждет знака, который определит ее судьбу на всю оставшуюся жизнь. Днем она сидела под лавандовым деревом и думала, каково — это навсегда быть привязанным к одному месту. Думала, сколько приходится терпеть дереву: выхлопные газы, дятлов, термитов, ураганы, а потом заплакала, прижавшись щекой к шершавой коре. Пора решать, иначе будет поздно. Она, конечно, может остаться под этим деревом и сидеть здесь и дальше; ей покажется, что прошло всего несколько часов, но когда она встанет, то увидит, что превратилась в старуху и ее длинные седые волосы сплелись с травой. Если летом она поедет на север, то вся ее жизнь изменится. Потом она вернется закончить последний класс, а после будет приезжать на рождественские и пасхальные каникулы, но тогда она будет уже другая, и она не уверена, что готова к этому.

Вечером, стоя возле маминого кафе, она думает, что ничего не изменится от того, останется ли она на всю жизнь в Верити, или улетит на север на летний курс в Маунт-Холиок. Она поднимает голову, но звезд не видно. Слышно, как мать перебрасывается шутками с Мори и Фредом, собираясь закрываться, как всегда по пятницам, позже обычного. Ее мать здесь работает с того самого лета, когда ей исполнилось восемнадцать, немногим больше, чем сейчас Шеннон. Ей никто не предлагал ни стипендии, ни билета на самолет. Шеннон даже не помнит, чтобы мать брала отпуск, кроме одного раза, когда несколько лет назад они ездили в Диснейленд. Они прокатились тогда на всех аттракционах — и в «Пиратах Карибского моря», и на «Большой Громовой горе», чтобы потом ни о чем не жалеть, потому что, наверное, обе понимали, что больше туда не попадут. Их принимали за сестер, но Джейни, вместо того, чтобы радоваться, страшно на это злилась. «Я свои долги отдала», — сказала она тогда Шеннон.

При одной мысли о матери Шеннон хочется плакать, хотя она и не знает почему. Дыхание становится быстрым и частым, а от такого дыхания начинает немного плыть голова, и потому Шеннон, увидев на обочине одинокую фигуру, думает сначала, что та ей мерещится. Шеннон стоит, как стояла, а фигура тем временем приближается, и Шеннон узнает того самого мальчишку, которого видела возле мусорного бака. Ей становится тревожно, как будто это и есть тот знак, которого она ждала, и она, не задумываясь, делает шаг ему навстречу.

Мальчишка пугается, даже отступает на несколько шагов, точь-в-точь как олень у них во дворе.

— Убегаешь? — спрашивает Шеннон.

Мальчишка сначала смотрит на нее молча, потом кивает.

— Я вот тоже подумываю, — говорит Шеннон, потому что в эту минуту в самом деле так думает.

Мальчишка отступает еще на шаг. Он должен был убежать до того, как она откроет рот. Если она такая дура, что все еще сомневается, это не значит, что он тоже дурак.

— Никак не могу принять решение, — сознается Шеннон. — Вроде бы уже решила, а потом оказывается, что нет. Такое чувство, будто сходишь с ума.

Мальчишке кажется, будто сила, погнавшая его из дома мисс Джайлз, начинает покидать его, стекая на землю с кончиков пальцев.

— Где твоя сестренка? — спрашивает Шеннон. — Малышка, с которой я тебя видела?

Если бы он мог говорить, он сказал бы, что девочка спит в кроватке под старым байковым одеялом милях в пяти от них. Сказал бы, что девочка эта слишком мала и не знает, что ее бросили. Она все равно не поймет, даже когда утром не найдет его. Но голоса у него нет. Ему остается только злиться и мечтать, чтобы эта девчонка сгинула. Она ему никто, и он не обязан проникаться ее сомнениями, он знать о них не желает. Ровно через две минуты его здесь не будет, он уйдет и не оглянется. Что он кому должен? Абсолютно ничего он никому не должен. Что он сейчас чувствует? Да ничего.

Из темноты появляется машина, она несется мимо, ярко освещая дорогу, и Шеннон с мальчишкой невольно делают шаг друг к другу. Он в первую секунду пугается, во вторую — колеблется. Когда машина исчезает в темноте, мальчишка смотрит на Шеннон с испуганным видом, как будто боится всего — темноты, яркого света фар, сладкого запаха цветущих лимонов, — а потом срывается с места и бежит назад сломя голову.

— Подожди! — кричит ему Шеннон, она так и не успела понять, был ли он тем самым знаком, которого она ждала.

Мальчишка несется по обочине, и вскоре его фигурка тонет в ночи. Он исчезает так неожиданно, не сказав ни единого слова, что, если бы Шеннон не постояла с ним рядом, чувствуя живое тепло, она решила бы, будто его и не было. Ей жарко, и она обмахивается ладонью, отбрасывает с плеча прядь длинных волос. Она привыкла к комарам и жаре; и белые мотыльки, которые появляются в мае и исчезают в июне, знакомы ей всю жизнь. Она слышит, как Фред и Мори идут к машине. Слышит, как мать вышла на заднее крыльцо и зовет ее, точь-в-точь как в те времена, когда Шеннон была маленькой и вставала ни свет ни заря, чтобы ждать во дворе оленя. Тогда она еще не знала, что можно выйти со двора и поискать оленя в лесу, куда отец носил каменную соль, как не знает она сейчас, что уже приняла решение. Что, стоя возле дороги и слушая голос матери, она прощается с домом.

Уже третью ночь Джулиан Кэш проводит в машине, скрючившись на переднем сиденье, чтобы на заднем могла устроиться Лоретта. От двух предыдущих ночей эта отличается только тем, что всего в двухстах ярдах от него, в гостевой комнате в доме ее бывшего мужа спит Люси, а еще тем, что лишь несколько часов назад, когда небо еще было чернильного цвета и весь квартал спал, произошло то, о чем он мечтал, и это сводило его с ума.

С того момента, как Люси исчезла в дверях, он почти не спал. Каждый раз, просыпаясь, он пугался, увидев висевшую перед ним луну, потому что она была похожа на платье, которое порвалось, когда он к нему прикоснулся, и казалось, что в руках остался свет. Он думал, что Люси злится, когда она только села в машину, но он ошибся. Она привалилась к дверце, поджав под себя ноги. И смотрела на него так, словно в любую минуту могла вскочить и убежать.

— Ты думаешь, что я сама не справлюсь, поэтому и приехал? — спросила она.

— Нет, — сказал Джулиан, и это была чистая правда.

Он припарковался рядом с этим гольф-клубом и простоял там несколько часов, слушая, как веселятся гости и не разрешая Лоретте выйти из машины только потому, что не мог заставить себя уехать. Когда тот парень, с «порше», наклонился, чтобы поцеловать Люси, Джулиан невольно протянул руку к бардачку за револьвером. Это был просто рефлекс, он не собирался его убивать. Но хотел убить и знал, что это значит. Он потерял способность рассуждать; если в самое ближайшее время его никто не остановит, придется остановить себя самому.

— Я смогу сама узнать ее имя, — сказала ему Люси. Белое короткое платье поползло от колен вверх, и Люси пришлось его одернуть. — Даже если ты так не думаешь.

— Я думаю, ты правильно сделала, что не поехала к нему, — сказал Джулиан, ведя ее «мустанг» к подъездной дороге.

Он все-таки сказал это; слова сами сорвались с его губ.

— Кто знает? — сказала Люси. — Вот если бы я поехала…

— Ну нет, — сказал Джулиан. — Мы точно знаем.

Лично он знал, что его преследует безумие. Оно сидело в нем, независимо от того, был он в Верити или за тысячу миль. Он хотел ее всю дорогу до дома бывшего мужа, но в жизни бы ничего не сделал, если бы она вдруг не потянулась к нему и не обняла. Это случилось так быстро, почти без предупреждения, едва он выключил мотор, припарковавшись перед домом, что у обоих мысли разлетелись. И не успела Люси передумать или хоть перевести дыхание, как он скользнул рукой ей под платье, а почувствовав ее жар, понял, что ничего не закончилось. Он целовал ее и не мог остановиться. Он притянул ее к себе так, что рулевое колесо давило ей в спину, и, самое удивительное, Люси его не останавливала. Она сама хотела, чтобы он сорвал с нее платье. Конечно хотела, потому что, когда он это сделал, потянулась к нему. Она не оттолкнула его, не бросилась прочь, когда он расстегнул джинсы и перебрался со своего сиденья к ней. Она ни разу не закрыла глаза.

Он мог бы поклясться, что она просила его не останавливаться. Кто-то же это говорил. Он слышал ее жаркий шепот в машине, стоящей под уличным фонарем. И ему было наплевать, что это никогда больше не повторится, он не отпускал ее до тех пор, пока небо не стало молочно-серым, пока не выехал из-за угла почтовый фургон «Нью-Йорк таймс». А теперь во рту сухо, на виске пульсирует жилка, и он чувствует на себе руки Люси, как будто она никуда не уходила. Он хочет больше, чем себе обещал, и оттого, что не смеет ни на что надеяться, вдруг чувствует, как он ненавидит Нью-Йорк и все, что связано с этим городом. От ненависти он задыхается.

И дело вовсе не в том, какой большой дом у ее бывшего мужа, и в том, что на парковке гольф-клуба он вчера насчитал тридцать один «ягуар». Совершенно не важно, что ему одному пришлось показывать охраннику у ворот удостоверение личности и никого больше не останавливали. Когда, оправляя на себе платье, Люси вышла из машины, она попросила его не ездить за ней. Ты нервируешь людей, сказала она. Поразмыслив, он решил, что она права. Он нервирует людей всю свою жизнь. Он и ее нервирует, иначе почему она так пятилась от машины. Скоро улица начнет просыпаться, кто-нибудь прошлепает по зеленой лужайке к почтовому ящику за своей «Нью-Йорк таймс», заметит его, вызовет полицию, и придется ему подавать рапорт в полицию штата Нью-Йорк за разрешением на ношение оружия.

Ему всегда было наплевать на дома и машины, и он не собирается меняться, только не подхватил ли он какой вирус, или, может, воздух здесь отравлен? Лоретта похрапывает на заднем сиденье «мустанга», не замечая никакой разницы между воздухом Нью-Йорка и Флориды, а должна бы, потому что тут сразу чувствуешь его кожей, как ветрянку.

Когда наконец в самом начале девятого Люси выходит из дома, Джулиан ныряет вниз, прячась за приборным щитком. Вместе с ней выходит бывший муж, и они о чем-то спорят, возможно, о мальчике. Раньше Джулиан думал, что поступил правильно, предоставив парню свободу, теперь он в этом не уверен. Мальчишка, выросший здесь, на Истербруклейн, вряд ли отличит долгоножку от скорпиона; вряд ли знает, что нужно остерегаться филинов и хорьков; он не сможет найти в темноте дорогу. Мальчишка, выросший здесь, не знает, что после дождя нельзя соваться в дренажную канаву, что даже в самые жаркие дни нельзя ходить босиком из-за красных муравьев. Если бы Люси знала, что ее сын ходит один по ночным дорогам и сует руки за сетку к Эрроу, она, наверное, сейчас ссорилась бы не с бывшим мужем, а с Джулианом. Могла бы, наверное, даже дать по физиономии, пусть и знала бы, как сильно он ее хочет. Он бы ее понял и не обиделся. Люси и ее бывший муж стоят и ссорятся до тех пор, пока к дому не подъезжает белая «вольво» и дважды сигналит. Бывший муж улыбается водителю «вольво» и машет рукой, подходит и берется за дверцу, но останавливается на минуту и провожает глазами Люси, которая идет к «селике», припаркованной перед домом.

Джулиан дает ей отъехать на приличное расстояние, а потом и сам трогается с места. Он едет за ней через весь Грейт-Нек и въезжает в Кингз-Пойнт, где стоят дома, по размерам больше тех мотелей, где ночевал Джулиан. Там, наверное, и чище, и постельное белье наглажено так, что нет ни единой морщинки. Он никогда не скажет, что между ними произошло, если она сама не захочет. Он так решил. Будет держать язык за зубами и выбросит все это из головы, а когда вернется домой, то станет жить, как жил. Скоро он уедет из Нью-Йорка и никогда сюда не вернется.

И все же, когда Люси через железные ворота въезжает на дорожку, ведущую к дому за буковыми деревьями, Джулиан досадует, что сейчас не зима. По крайней мере, посмотрел бы на снег. Он ставит «мустанг» на обочине, откуда ему виден голубоватый изгиб моста Трогс-Нек[22]. Джулиан выходит размять ноги, выпускает Лоретту на чужой газон, время от времени подзывая ее свистом, чтобы не убегала далеко. Он представляет, как снег падал бы крупными хлопьями на следы от колес его машины и на придорожные кусты, похожий на лепестки апельсинового дерева. Холодные, чистые, белые лепестки; наверное, наступать на них все равно что ходить по облаку. Возможно, зима понравилась бы ему больше, зимой хотя бы не слышно назойливого жужжания пчел, которые сейчас вьются в цветущем саду за железными воротами. Когда ему было лет пять, он наступил на пчелиное гнездо, запрятанное в корнях старой ивы. Пчелы так облепили его, что он был весь желтый, в таком виде его и нашла мисс Джайлз. Она отмывала его в ванне овсяным мылом и не нашла на его теле ни одного следа от пчелиного жала, уже тогда Джулиан не удивился этому. Мисс Джайлз считала это чудом, но он-то знал, что чудо здесь совсем ни при чем. Если бы он протянул руку и поймал любую пчелу в кулак, ее крылышки перестали бы трепетать только от одного его взгляда.

За воротами и высокими буковыми деревьями мало что переменилось с тех пор, как Люси вошла сюда в первый раз. В тот день на ней была плиссированная юбка и голубая блузка с круглым воротничком. В руках она несла два чемодана, а волосы были завязаны в конский хвост. Едва она переступила порог и остановилась посреди отделанного мрамором холла, ей стало нехорошо. С трудом она добежала до дамской комнаты, где ее вырвало в раковину с розовыми прожилками и золочеными ручками. И хотя было это больше двадцати лет назад, Люси, нажимая на кнопку звонка, и сейчас чувствует ту же дурноту. Она нарочно приехала еще до рассвета, потому что решения, принятые в предрассветных сумерках, кажутся не такими твердыми, как принятые при ярком утреннем свете. Расставшись с Джулианом, она сразу прошла наверх в гостевую ванную и встала под горячий душ, но дрожь не унялась. Бросила белое платье в плетеную корзину, провела по горлу рукой, там, где остались следы от его нежных укусов. И с тех пор она снова и снова думает о последнем объятии ее родителей в машине. Она почти чувствует вкус их последнего поцелуя. Такого страстного и неистового, что внутри все обрывается. Они всегда казались ей смешными, со своей нелепой манерой держаться за руки и влюбленным взглядом смотреть друг на друга за кухонным столом по утрам, когда они, заспанные, выходили к завтраку. В шестнадцать лет, когда она впервые вошла в этот дом и заперлась в своей спальне почти на целое лето, она не понимала, почему мать так волновалась всякий раз, когда Скаут брал ее за руку, не обращая внимания на кофе, стоящий перед ним. Глупая, беспечная женщина, как она могла не заметить огни поезда, который несся прямо на них. И вот теперь, стоя перед дверью дома своих дяди и тети, она наконец знает, как такое может быть; она тоже заметила почтовый фургон, только когда Джулиан прикрыл их обоих разорванным платьем, чтобы их не увидели.

Позвонив в звонок во второй раз, Люси ждет появления горничной, но открывает дверь тетя Наоми. В первое мгновение Наоми, похоже, не узнает Люси; у нее тот же самый взгляд, каким она встречала племянницу, когда та опаздывала к обеду.

— Нужно было позвонить, — говорит Наоми. Она обнимает Люси быстрым движением и тянет ее за собой в холл. — Я отменила бы все встречи на сегодня.

Наоми всегда умудрялась дать Люси почувствовать себя виноватой; за обедом она поднимала на нее глаза именно в ту минуту, когда Люси задевала бокал с водой или роняла на пол нож для масла.

— Мы вчера виделись с Андреа, — говорит Люси. — Разве она не сказала?

— Да уж сказала, — говорит Наоми.

Наоми под шестьдесят, но она мало изменилась с тех пор, как Люси впервые вошла в этот дом. Волосы стали немного светлее, украшения незаметнее и дороже.

— Но я же знаю, что ты к нам не ходишь, — говорит Наоми. — Как же, как же, боже упаси.

Они входят в столовую, полную света, где арочные окна смотрят на сад и бассейн, и Наоми наливает кофе себе и Люси. Люси берет чашку и немедленно проливает кофе на белую полотняную скатерть.

— Все в порядке, — говорит Наоми спокойно, но брови хмурит.

Люси смотрит в сад. Рядом с бассейном тот самый павильон, который она так хорошо помнит, и мощенная камнем дорожка, вдоль которой растут лилии и рододендроны. В бассейне кто-то плавает. Дядя Джек.

— У него сердце, — говорит Наоми. — Нет, ничего страшного, — быстро добавляет она. — Просто сердце надо тренировать.

Она отхлебывает кофе и добавляет немного обезжиренного молока.

— Что ты думаешь об Андреа? — спрашивает она без перехода.

— Она добилась успеха, — говорит Люси.

— Да, и вполне заслужила его, — говорит Наоми. — Это мы виноваты в том, что она так на тебя реагировала. — Наоми явно хотела сказать это давно. — Особенно Джек.

За окном в саду дядя Джек выбирается из бассейна и хватает толстое полотенце.

— Он чувствовал такую огромную вину перед твоим отцом, что ты у него сразу стала любимицей, а для Андреа это было тяжело.

— Я не была его любимицей, — возражает Люси.

— Была, хотя ничего хорошего он от этого не видел. Ты разве не знала, что ему месяц назад стукнуло шестьдесят? Ты хоть открытку ему прислала?

Люси ставит чашку на стол. Она помнит, как мать часто до полудня ходила в махровом халате и подпевала всем песням, которые передавали по радио. Люси слышала ее нежный, глубокий голос, даже когда не хотела, когда убегала к себе, громко захлопывая за собой дверь. Слышала, как отец, отодвинувшись вместе с табуреткой, аплодировал в конце каждой песни.

— Прости за откровенность, — говорит Наоми. — Он боготворил твоего отца. Ты этого не знала? Но он сделал то, что велели родители, и отказался от Скаута, а потом мучился.

Люси смотрит на белую скатерть. В центре стола стоит ваза с розовыми розами. Наоми всегда предпочитала розовые, красные она считает вульгарными.

— Ты не знала бабушку с дедушкой, так вот их всегда все слушались. Разумеется, кроме Скаута, он никого не слушал.

— Чего ты добиваешься, Наоми? Мой отец мертв. Тебе хочется покарать его еще больше?

Они смотрят друг на друга поверх роз. Люси вспоминает, что однажды отец купил маме шифоновый шарфик точно такого же оттенка, в прохладные вечера мама накидывала его на голову, а Люси иногда надевала его с бордовым свитером.

— Нет, — задумчиво говорит Наоми. — Мне бы хотелось, чтобы его вообще никогда не было.

Открывается стеклянная дверь, и входит дядя Джек в длинном махровом халате.

— Глазам не верю, — восклицает он. — Люси?

Люси встает и подходит, целуя его в щеку. От щеки пахнет хлоркой и лосьоном для загара.

— Я вчера видела Андреа, — говорит она.

— Да, — гордо говорит Джек. — Она мой адвокат.

И тогда Люси понимает, что тетя Наоми ошибается. Никогда она не была у него любимицей, хотя, возможно, когда-то он пытался убедить себя в этом.

— Она тебе сказала, что беременна? — спрашивает Джек. — Я уж думал, у них никогда не получится.

— Джек! — возмущается Наоми.

— Это хорошая новость, — говорит Джек. — Хорошие новости нужно рассказывать. Пока, правда, ничего не заметно.

Джек садится за стол и берет кофе, который Наоми налила ему из другого кофейника.

— Без кофеина, — объясняет она Люси.

Люси думает, что Скаут, будь он жив сейчас, не стал бы пить кофе без кофеина, хотя как знать. Скауту не было сорока, когда он погиб. Ему не нужно было думать о бескофеиновом кофе и медицинской страховке и о том, как будешь выглядеть после бессонной ночи, не говоря уже о том, что значит лишиться своего маленького плота, когда ты вступишь в средний возраст.

— Где наш мальчик? — спрашивает Джек, разламывая пополам луковый рогалик. — Где Кейт?

— Никаких жиров, — говорит Наоми, когда он тянется за маслом.

— Во Флориде, — говорит Люси. Это чистая правда; на этот раз не нужно чувствовать себя виноватой.

— Все такой же смышленый? — спрашивает Джек. — Ты прекратишь это наконец? — говорит он Наоми, когда та пододвигает к нему коробку с заменителем масла. — Эта женщина вдруг стала у нас министром здравоохранения, — снова обращается он к Люси. — Ты, случайно, не получила степень доктора медицины, пока я отлучался? — Это уже Наоми.

Джек и Наоми улыбаются друг к другу, но Наоми продолжает упрямо подсовывать ему заменитель.

— Мне нужно было вам позвонить из Флориды, когда я уехала, — говорит Люси. — Но после развода все стало так сложно.

— Развод — это всегда сложно, — соглашается Джек.

Люси трогает пальцами кофейное пятно на скатерти. Теперь она знает, как просто быть жестоким, даже не нужно прикладывать никаких усилий; дети практикуются в этом каждый день.

— Прости, — говорит она дяде.

— Ничего страшного, — говорит дядя Джек. — Скатерть можно отдать в химчистку.

Но она никогда уже не будет прежней, Люси об этом знает. Желтоватое пятно останется навсегда, и даже если скатерть не выбросят, то под хороший фарфор уже не постелют. Они пьют свой кофе с булочками из лукового теста, обсуждают интенсивность движения на скоростной автостраде на Лонг-Айленде и досиживают до того момента, когда Люси пора откланяться.

— Скаут, — неожиданно говорит возле двери Джек, который пошел ее проводить.

Слово вырвалось случайно. Раньше он никогда не произносил имени своего брата в присутствии Люси, и когда она тут поселилась, то была почти благодарна за это. Она ничего не взяла из родительского дома, только свои вещи, а теперь жалеет, что оставила там мамин розовый шарфик и потрепанный портфель Скаута, в котором он носил ноты. Люси поднимает глаза на Джека, и тот оправдывается:

— Это из-за стрижки. Ты так на него похожа. Профиль. Нос.

От дверей слышно, как Наоми убирает со стола в гостиной. Слышно, как возле бассейна гудят фильтры.

— Я был ребенком, — говорит Джек. — Это странно, но факт.

Когда Люси выходит из дома, ей немного трудно дышать. Она вспоминает, что у нее всегда была легкая аллергия на лилии. У Кейта тоже. У него всегда с мая по июль заложен нос, а потом еще в конце августа, когда цветет амброзия. Когда он был маленький, она в этот период старалась его не выпускать, а он, даже еще не умевший ходить, молотил по сетчатой двери, пока не вываливался во двор. Выруливая на улицу от дома Наоми и Джека, Люси газует так, что мелкий гравий стучит по свеженькой краске «селики», но уже на Миддл-Нек сбрасывает скорость: Нью-Йорк не Флорида. Во-первых, машин больше, во-вторых, езда быстрее и жестче. Наверное, Люси должна рассердиться, она ведь просила Джулиана не ездить за ней; спасибо, хоть держится на расстоянии. И все же неприятно, когда за тобой хвост, даже если о нем знаешь, это все равно как если бы тень твоя растянулась на три квартала вместо того, чтобы быть там, где ей полагается.

Если бы она даже старалась понять, с какой стати вчера так воспылала страстью, все равно бы не поняла. Тут нет рациональных причин, они за пределами логики. Люси не собирается думать о Джулиане, вот и не думает, но это дается с таким трудом, что, когда она ставит машину на переполненной муниципальной парковке, у нее просто нет сил. В салоне Салвуки ей снова приходится объяснять регистраторше, кто она такая, прежде чем ей позволяют пройти к нему. Люси входит в зал в тот момент, когда он занят с беловолосой клиенткой с таким чудовищным загаром, что непонятно, где она умудрилась так загореть в мае. Люси называет себя, и он на мгновение отрывается от укладки, изучая ее отражение в зеркале.

— Ты у меня не была почти год, — говорит он укоризненно. С виду Салвуки больше похож то ли на бухгалтера, то ли на наемного убийцу, только не на парикмахера. — Что с тобой сделали?

— Это из-за хлорки, — сознается Люси. — Пришлось состричь.

— Не знаю, могу ли я чем-то помочь, — говорит Салвуки.

— На самом деле я пытаюсь найти одну вашу клиентку, — говорит Люси.

Порывшись в сумочке, она достает фотографию. Сейчас он скажет, кто это, и Люси свободна. Она может выметаться отсюда, добыв это имя, и полиция обалдеет, а тем более Пол Сэлли; она спасет сына да в придачу попадет на первые полосы. Если повезет, то не придется говорить про Джулиана Кэша, и она о нем забудет, и не будет он вставать перед глазами.

— Это не моя клиентка, — говорит Салвуки, возвращая Люси фотографию и берясь за щетку.

— Она стриглась здесь, — настаивает Люси. — Она сама говорила. Посмотрите еще раз.

— Такой цвет я бы запомнил, — говорит Салвуки. — И лицо бы запомнил.

— Она недавно перекрасилась, — в панике говорит Люси.

До сих пор ей не приходило в голову, что память может его подвести. Он бы и ее не узнал, если бы кто-нибудь вдруг заявился в салон с фотографией самой Люси, где она, стриженная почти под ноль, стояла бы под полуденным флоридским солнцем. Люси смотрит на Салвуки, который занят укладкой: он видит только волосы, остальное для него лишь приложение.

— Пожалуйста, — просит Люси. — Подумайте еще раз.

— Послушай, если тебе нужна моя помощь, я попробую что-нибудь сделать. Но не могу ничего обещать. Уж слишком тебя обкорнали.

Выйдя на улицу, Люси стоит на тротуаре, с трудом переводя дыхание, словно вокруг плотное кольцо из лилий. Возвращаться не с чем, защищаться нечем. На руках один крохотный фактик, а этого мало. Пока неизвестно имя, Кейт остается единственной ниточкой, а когда его начнут допрашивать в полиции, он будет молчать или станет плеваться и сыпать ругательствами, а если его задержат, то сами же не поверят ни единому его слову. Люси стоит лицом к витрине магазина детских игрушек, где красуется замок из «Лего». Над замком, словно розовые облачка, висят легкие детские платьица. Люси помнит этот магазин: здесь она обычно выбирала подарки Кейту на день рождения. Люси вдруг входит внутрь. Она выбирает дракона с мягкими атласными крыльями, у которого изо рта вылетает шелковый огонь.

— Классный, правда? — говорит ей хозяйка магазина.

Люси подходит с драконом к прилавку и достает бумажник.

— Девочка или мальчик? — спрашивает хозяйка. А когда Люси смотрит на нее непонимающе, говорит: — Для кого дракон?

— Мальчик, — отвечает Люси. Причем слишком большой для таких игрушек.

— Мальчишки любят всяких монстров, — говорит хозяйка.

Люси открывает бумажник, где в кармашке у нее с одной стороны водительские права, с другой — фотография убитой женщины.

— Это Бетани? — вдруг спрашивает хозяйка магазина.

Люси поднимает глаза; сердце отчаянно колотится.

— Она. У нее очаровательная малышка.

— Да. Бетани, — ровным голосом говорит Люси.

— Раньше она заходила два раза в неделю, — говорит хозяйка, заворачивая дракона. — А потом перестала. Вон ее спецзаказ. — Возле дальней стены стоит розовая лошадка-качалка, расписанная цветами и украшенная стразами. — Оставила задаток, а сама исчезла.

— Вот как? — говорит Люси.

— Если вы подруги, напомните ей про лошадку, пожалуйста. Не могу же я держать ее у себя вечно.

— Конечно, — говорит Люси. Во рту у нее пересохло, и она облизнула губы. — Конечно, не можете.

Очень возможно, что Люси стоит на том самом месте, где стояла Бетани, выкладывая задаток за лошадку. Порыв, наверное, думает Люси, игрушка красивая, и она не подумала, что дорого, а быть может, тогда могла себе это позволить.

— Мы давно не виделись, — говорит Люси. Сердце у нее екает от новой лжи, и Люси думает, что у Кейта оно екает постоянно. — Будь у меня ее адрес, я бы к ней съездила. Просто стыд не забрать такую прелестную лошадку.

— Я посылала открытки, но никто мне не ответил, — продолжает хозяйка магазина. — А когда звонила, автоответчик говорит, что номер изменился, а на какой, не сказал. Может, вам больше повезет.

Она перелистывает визитницу, находит адрес и переписывает его для Люси, а Люси тем временем подписывает свой чек.

— Вашему малышу понравится, — улыбается хозяйка магазина.

Люси бегом несется к парковке. Открывает «селику», бросает дракона на заднее сиденье. В спешке она даже сначала не смотрит на адрес и, только встав на красный, лезет в перчаточный ящик за картой города. Ехать, оказывается, нужно назад в Кингз-Пойнт. На улице, где жила Бетани, везде цветут лилии, и у Люси, несмотря на закрытые окна, начинают слезиться глаза. Когда она видит нужный ей номер дома, сердце ухается в пятки. Дом просто восхитительный, больше, чем у них с Эваном; на крыльце висят подвешенные в корзинках фуксии, дорожка выложена прочным голубоватым камнем. Машину Люси оставляет за полквартала и к дому идет пешком, вспоминая Бетани в прачечной и выражение ее лица, когда из переговорника слышался детский плач. Тут до Люси доходит, что ей придется сообщить незнакомому человеку страшную новость. Она всегда думала, почему именно ее соседка тогда сказала ей о гибели родителей и почему она плакала, если это Люси потеряла самых близких ей людей.

Постояв под фуксиями на крыльце, выкрашенном голубой краской, Люси наконец звонит в дверь. Она начинает рыться в сумке в поисках расчески, когда дверь открывается.

— Мне казалось, свидание у нас завтра.

При звуках этого голоса, голоса мужа убитой соседки, Люси холодеет. Солнечные лучи слепят глаза, и она приставляет ладонь козырьком ко лбу, чтобы увидеть лицо. Он только что принял душ, на нем широкие брюки и белая футболка.

— Только не говори, — ухмыляется Рэнди, — что ты не могла дождаться.

— Угадал, — говорит Люси.

Переступив порог, она входит в прохладный вестибюль; щеки горят, в горле пересохло.

— Как ты меня нашла? — спрашивает он. — Ехала за мной?

— Моя кузина Андреа все обо всех знает, и где кто живет — тоже.

Удивительно, до чего легко врать, раз начав. Даже не знаешь зачем, просто чувствуешь, когда надо.

— Прекрасный дом, — говорит Люси.

— Пойдем покажу, — говорит Рэнди и ведет ее в гостиную. — Я тут только что все переделал. Немного, похоже, перестарался.

— Я уверена, что все прекрасно, — говорит Люси. На самом деле ей совершенно не хочется идти в глубину дома. — Послушай, мне нужно поговорить с тобой о твоей жене, — говорит она.

Это будет, конечно, ужасно. Может, он ей даже не поверит, может, заплачет.

— Бывшей жене, — поправляет ее Рэнди. — Я не женат. Забыла?

— Да, — говорит Люси.

— Жена у меня была голландка, — говорит Рэнди. — Мы с ней познакомились, когда я путешествовал по Европе, а после развода она вернулась домой. Ребенка она, разумеется, забрала с собой. Право на опекунство — самая паршивая часть этой истории.

Какие у него красивые глаза; когда он лжет, они меняют цвет. Он проводит рукой по волосам, и, если бы у нее не было дома своего лжеца, она, может быть, и не обратила бы внимания на этот жест и не заметила бы в его взгляде искорки желтого света.

— Теперь моя очередь, — говорит Рэнди. — Я хочу знать о твоем прошлом.

Паника сводит ей горло и плечи. Еще вчера Люси собиралась ехать к нему домой, она даже хотела этого.

— В школе ты спала с Эваном?

Каждый раз, когда в школьных спектаклях участвовал Рэнди, в первых трех рядах сидели девушки, ни одна из них не забывала от души накрасить ресницы и подвести губы. Андреа никогда не входила в столовую, не выяснив, где он сидит, чтобы пристроиться где-нибудь поближе. Вспоминая, Люси задается вопросом, был ли Рэнди лжецом уже тогда.

— В последнем классе, — говорит она.

Сейчас она признает все, что угодно, но ни слова не скажет о лошадке, ничего не расскажет о Бетани.

— Я так и думал! — говорит Рэнди. — Я в этом разбирался. Теперь остается выяснить только одно. — Он подходит вплотную к Люси. — Ты переспишь со мной?

— На первом свидании? Никогда, — говорит Люси.

Рэнди внимательно вглядывается в ее лицо.

— Тогда зачем ты здесь, Люси?

В руке у нее ключи от машины Эвана, и Люси безотчетно перехватывает их между пальцами, как оружие.

— Если я приехала сегодня, завтра у нас будет второе свидание, — говорит она.

— А-а, — улыбается Рэнди.

Этой улыбкой он пользовался уже миллион раз.

— Давай не пойдем в ресторан, — предлагает он. — Приезжай завтра сразу сюда.

Воздух в этом доме до того тяжелый, что непонятно, как Бетани могла им дышать. Рэнди приближается к Люси, волосы его пахнут кокосовым шампунем. Он целует ее, коротко и умело, давно усвоив, что после такого поцелуя женщинам хочется еще.

— В семь тридцать, — шепчет он ей на ухо.

Люси кивает, а потом уходит.

Она идет — по дорожке, потом по улице, — но, дойдя до машины, проходит мимо и идет дальше. День уже в разгаре, но улица пустынна, и слышно только жужжание машинки, которой где-то в глубине двора подстригают заросшие кусты. Люси по опыту знает, что одна ложь тянет за собой другую. Она идет, пока не видит «мустанг». Вот он, припаркован на углу, возле дорожного знака, все еще в рыжей пыли. На капоте видны въевшиеся в краску следы инжира; их ничем теперь не возьмешь. Люси хватается за ручку, забирается внутрь. Машина пропахла картофельными чипсами, на полу пустые банки из-под кока-колы, и Люси приходится из-за них широко ставить ноги. Отвернувшись, она закрывает дверцу, а когда поворачивается к нему, Джулиан снимает темные очки.

— Дай-ка попробую угадать, — говорит он. — Ты думаешь, что нашла убийцу.

Самый скверный мальчишка в городке Верити знает, что правильно, а что нет, хотя не каждый одобрил бы порой его решения. С той самой ночи, когда он, к собственному удивлению, отказался от бегства, он нарушает одно правило, и не из вредности, а потому что в глубине души знает, что так надо. Так бывает, когда появляется кто-то, кто от тебя зависит. Начинаешь считаться не только с собой. Начинаешь понимать, каково это — сидеть в клетке ночью, когда в лесу кричат филины. Вот почему каждый вечер, после того как Эрроу доедает свой ужин и получает миску свежей, прохладной воды, мальчишка отпирает клетку и медленно открывает калитку. Первый раз, когда он ее открыл, пес смотрел на него озадаченно и не двигался с места. Тогда мальчишка присел на корточки и тихонько хлопнул в ладоши. Эрроу наклонил голову и медленно вышел из будки. Он посмотрел в сторону леса, где стоял густой запах сосен и кипарисов и быстро ложилась темнота, укрывая на ночь дикие травы, а потом подошел и сел рядом с мальчиком.

Мальчишка похлопал себя по ноге и пошел через двор к лесу. Пес остался сидеть на месте и смотрел ему в спину. Мальчишка оглянулся, позвал его кивком и снова похлопал по ноге, и пес наконец понял. Он догнал мальчишку и побежал дальше. Мальчишка сначала слышал, как пес ломится через подлесок, и пытался его догнать, а потом наступила тишина. Мальчишка сел на поваленное дерево и понял, что заблудился. Он слышал какие-то шорохи, летучих мышей на деревьях, тихие шажки опоссумов и хлопковых крыс. Он сидел там в темноте и думал, как объяснит Джулиану, зачем он это сделал, но когда вдруг поднял голову, увидел, что пес стоит с ним рядом. Он тяжело дышал после бега, и бока ходили ходуном. В зубах он держал палку — старый корень от поваленного мангрового дерева. Потом аккуратно положил свою добычу перед мальчиком и отбежал назад. Мальчик взял палку, поднял над головой и изо всех сил бросил.

С тех пор они играют так каждый вечер, заходя в лес все глубже и глубже. Теперь мальчишка не выходит из дома мисс Джайлз, как следует не обрызгав себя спреем от комаров, и берет с собой фонарик, хотя почти уже научился видеть в темноте. Всю дорогу он бежит рысцой, а когда подбегает к дому Джулиана, пес ждет его у калитки. При виде мальчишки Эрроу лает от счастья и машет хвостом, сначала медленно, потом все быстрее. На свободе пес мчится к лесу, но то и дело останавливается и поджидает мальчишку. В небе выходит неполная луна, мальчишка смотрит на пса при ее бледном свете, и ему кажется, что никогда он не видел создания более совершенного, и он благодарен псу за то, что тот великодушно ждет, пока он продерется через кусты. На поляне в глубине леса, где никто не бывал с тех пор, как там играли Бобби и Джулиан Кэш, мальчишка находит хорошую палку и подбрасывает ее в воздух. Белки и летучие мыши, спавшие на деревьях, бросаются врассыпную. Темные комариные тучки поднимаются до самых верхних веток. Снова и снова бросает он палку, пока не начинает болеть рука. Тогда он садится на упавший ствол, а пес подбегает и кладет ему на колени свою огромную голову.

За то время, что он потерял голос, мальчишка понял, что ему, в сущности, всегда нечего было сказать. Паника, охватившая его в первый раз, когда, открыв рот, он не сумел издать ни звука, прошла. За свою жизнь он успел наговорить много лишнего, без слов теперь даже спокойней. Он вспоминает всех тех, кто считал, что знает его. Они его не знали, они просто слушали, что он говорил. Никто в жизни не знал его так, как этот пес. Знает, что он хочет подняться, когда мальчишка еще даже не шевельнулся; знает, сколько нужно времени, чтобы доковылять в темноте до дома; знает, что завтра вечером мальчишка снова вернется, чтобы выпустить его на свободу.

Бегство становится невозможным. Собственно, так и бывает. Одни понимают это, взглянув первый раз в глаза своему новорожденному ребенку, другие — когда влюбляются; мальчишка это узнал от пса, который ждет, пока он догонит его в лесу. К будке они возвращаются бок о бок, но уже во дворе мальчик вдруг замечает, что пса нет рядом, он остановился. Шерсть на загривке становится дыбом, уши настороже, как будто пес прислушивается к чему-то, что слышно только ему. Лапы подрагивают, будто пес не знает, бежать или нет. Мальчик возвращается, смотрит назад в темноту. Там никого нет, только на кипарисах устраиваются на ночлег ястребы и старые филины. Разве что хрустнула ветка и загудел среди крон ветер.

Мальчик треплет пса по загривку, Эрроу вздрагивает, взгляд у него дикий. Мальчик ласкает его, гладит за ушами, и пес наконец успокаивается, тревога его утихает. Пес идет за мальчиком к будке, шагая по рыжей пыли, и пыль взлетает облачками там, где он ставит лапу. Собаки чувствуют зло раньше, чем оно проснется; они по запаху слышат его потаенную суть, скрытую в человеке. Эрроу, входя в свою будку, знает точно, что в мальчишке, который закрывает за ним калитку, зла нет и в помине. Но оно есть где-то рядом. Спрятавшись за ветром, оно наблюдает за ними из леса, и потому, когда, закрыв калитку на два замка, мальчик уходит, пес кладет голову на лапы и начинает выть, а луна к тому времени скрывается за темно-синими тучами, и тень человека в лесу сливается с темнотой, так что никто не смог бы ее разглядеть, даже если бы захотел.

День клонится к вечеру, и самолет, сделав три круга над Хартфорд-Бич, заходит на посадку. Джулиан Кэш в своем кресле возле прохода, за последние полчаса узнавший, что такое зона сильной турбулентности, то и дело ругается про себя. День весь вышел нервный: пришлось сделать две пересадки, в Рали, а потом в Атланте. Каждый раз нужно было договариваться со службой безопасности, чтобы пропустили Лоретту, а в Рали его самого хотели задержать из-за револьвера и вызвали двух полицейских, с которыми тоже пришлось объясняться. Теперь Джулиан сидит в своем кресле и думает, что не создан для полета. В салоне, похоже, больше никого не волнуют ни воздушные ямы, ни проливающаяся из пластиковых стаканчиков вода, ни пристегнутые бортпроводницы. Джулиан говорит себе: если в следующие десять минут они останутся живы, то все будет хорошо. В конце концов, до Верити всего несколько миль.

— Если мы разобьемся, ты должен кое-что знать, — говорит Люси.

Она сидит ссутулившись, зажав в руке стаканчик с имбирным элем. В ногах у них на полу лежит Лоретта, которая зевает всякий раз, когда самолет проваливается в воздушную яму.

— Ты о чем это? — спрашивает Джулиан. — Хочешь сказать, что это не нормальный полет?

Они сидят рядом, вокруг них только воздух, им и так хорошо слышен даже шепот, но Люси склонилась к нему еще ближе. Весь полет она умирала от страха. Она даже не могла закрыть глаза, потому что сразу видела Кейта, чья жизнь зависит сейчас от милости убийцы. Теперь, когда самолет наконец стал снижаться, она поворачивается к Джулиану. Вид у него спокойный, только костяшки пальцев побелели — так сильно он вцепился в подлокотники кресла.

— Это не имеет никакого значения, но я хочу, чтобы ты знал: я в жизни бы не стала спать с Рэнди, ни за что.

Джулиан невольно смеется.

— Знаю.

— Откуда ты можешь знать?

Как раз в эту секунду самолет клонится на крыло, и разве так уж важно, что ответит Джулиан да и ответит ли он.

— Потому что ты спала со мной, — говорит Джулиан.

— Китти Басс сказала, чтобы я держалась от тебя подальше, — говорит Люси.

— Надо было ее послушать, — говорит Джулиан.

Внизу появляются огни Хартфорд-Бич, похожие на звезды, рассыпанные в пыли.

— А я вот не послушала, — говорит Люси.

Джулиан Кэш ей верит, хотя он не самоуверенный. Моторы ревут, слышно плохо.

— С Кейтом ничего не случится, — говорит Люси.

— Конечно, — соглашается Джулиан.

— Я точно знаю, — говорит Люси. На этот раз она закрывает глаза, она молит бога, чтобы это было правдой. — С ним ничего не случится.

Самолет жестко касается земли, бежит по посадочной полосе и наконец замирает. Они выскакивают из самолета первыми, возле аэропорта их уже ждет арендованный автомобиль, заранее заказанный Джулианом, но, когда они выруливают на шоссе, время уже близится к вечеру. К чему он, оказывается, не готов, так это к запаху лимонов, разлитому в воздухе, и к туману, настолько густому, что приходится включить дворники. После той самой аварии он всю жизнь водил машину исключительно аккуратно, но тут жмет на газ так, что Лоретта на заднем сиденье испуганно замирает. Джулиан молчит, глядя на шоссе перед собой: он и не думает, есть ли у него хоть какие-то шансы, он вообще об этом не думает. Он сосредоточен на дороге, потому что после поворота на Верити туман становится гуще, а на влажном асфальте чернеют скользкие кляксы инжира. То и дело машина врезается в облачко белых мотыльков, которые липнут к ветровому стеклу, закрывая обзор, пока их не смахнут дворники.

Когда-то много лет назад Джулиан часто сидел возле окна и думал, что он сделал не так. Но засиживался он допоздна не только поэтому. Он ждал свою мать, даже когда давно понял, что она не придет. Он сидел так каждую ночь, и сердце его каменело, и так бы и окаменело, если бы его не нашел Бобби. Он отлично помнит, что почувствовал, когда, сидя на пороге дома с ведерком, полным жаб, заморгал от солнца, не в силах поверить, что кто-то все-таки нашел его. Даже тогда, семилетний, он уже знал, как опасна надежда. Он научился жить без надежд. И он умеет держать под контролем пусть не все, но то, что ему нужно.

Они сворачивают с шоссе на дорогу к дому мисс Джайлз, и Люси нетерпеливо отстегивает ремень. Джулиан переключается на нейтралку и, распахнув дверцу, выскакивает почти на ходу. Люси торопится за ним, но спотыкается о корень спиленной ивы и тут же впадает в панику. Возле дома мисс Джайлз такой туман, что случиться может все, что угодно. Она бежит через двор и видит, как Джулиан стучит кулаком в дверь. Открывается дверь, и на пороге появляется пожилая женщина. И Люси мгновенно понимает: что-то не так. Старушка крохотного росточка, и ей приходится встать на цыпочки, чтобы дотянуться до Джулиана. Она касается его лба губами, рядом со шрамом, словно проверяет, нет ли у него температуры. Люси сама тысячу раз так проверяла температуру у своего ребенка, потому что легче сбить жар, чем бороться потом с тем, что может случиться. А здесь определенно что-то случилось; сына ее нет в доме, и Люси это знает без всяких слов.

Они сходятся на середине двора, и у Джулиана за спиной вспыхивает свет, который включает на крыльце мисс Джайлз. Вокруг него вьются мотыльки и комары. Во рту у Люси пересохло, по ногам от страха бегают мурашки. То же самое было у нее с ногами, когда погибли родители; тогда это длилось несколько месяцев, и она даже думала, что у нее начался артрит или рассеянный склероз, потому что иногда ноги так немели, что почти отнимались. Если бы она с ними ссорилась и отказывалась оставаться по ночам одна, то, может быть, в ту ночь кто-нибудь из них не ехал бы в той проклятой машине. Если бы они не целовались так безмятежно, если бы в ту ночь светила луна.

— Он ушел кормить собаку, — говорит Джулиан.

Люси смотрит на него пустыми глазами.

— Давай, — говорит Джулиан. — Наори на меня. Скажи, что это я виноват.

Шрам у него на лбу становится страшным, и Люси невольно пятится.

— Я не должен был разрешать ему уходить, — говорит Джулиан. — Скажи это.

— Мне все равно, что ты должен! — кричит Люси. — Мне нужен мой сын, и всё.

Они снова прыгают в машину, Джулиан давит на газ, и машина летит по колейной дороге, будто по воде. На шоссе он выруливает так, что Люси чуть не въезжает лбом в ветровое стекло, но успевает упереться обеими руками в панель.

— Пристегнись, — говорит ей Джулиан.

Любая напасть, которая случалась рядом с ним, всегда происходила по его вине, и сегодня это вот-вот повторится. Он это чувствует. Когда у тебя ничего нет, то нечего и терять. Когда тебе на все наплевать, то нечего бояться.

— Не нужно мне указывать, — говорит Люси. Она поворачивается к Джулиану, ее бледное лицо искажено. — И не нужно мной командовать.

Джулиан Кэш хорошо знает, что бывает, когда слишком быстро летишь по дороге, на которой чернеют ошметки инжира, он помнит, с каким звуком разлетается вдребезги ветровое стекло.

— Пожалуйста, — просит он, — пристегнись.

Люси накидывает ремень; у нее так трясутся руки, что она с трудом попадает язычком в защелку, а когда ей это все-таки удается, Джулиан уже точно знает одно: он справится, прошлое не повторится.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Так переселенцы называли хинное дерево. (Здесь и далее примечания переводчика.)

Мексиканский кофейный ликер.

Летающий диск.

Одна из наиболее распространенных во Флориде змей.

Эрроу — от англ. arrow (стрела).

Самый мелкий вид соколиных.

Компания междугородних автобусных перевозок

Антидепрессант.

Период траура в иудаизме.

Частный университет в Хэмпстеде, штат Нью-Йорк.

Меласса — черная патока.

Старинный колледж в штате Массачусетс.

Разновидность пальм.

Распространенная на юге США лиана.

Дорогой универмаг.

Опра Уинфри — ведущая популярного телевизионного ток-шоу.

В Орландо находится «Мир Уолта Диснея», самый большой парк развлечений.

Названная по имени основателя знаменитая американская обувная фирма, один из крупнейших производителей танцевальной обуви, находится в Нью-Йорке.

Старейшая обувная фирма, расположена в районе Грейт-Нек.

Бока-Ратон — небольшой город во Флориде недалеко от Майами, один из самых богатых городов США.

Пятая поправка в Конституции США в числе прочих прав дает право не свидетельствовать против себя и право на отказ от дачи показаний.

Висячий мост через пролив Лонг-Айленд-Саунд в Нью-Йорке.

Пьеса Артура Миллера, по которой был поставлен одноименный фильм. Бифф Ломен — один из центральных персонажей пьесы.

Мюсли из овсяных шариков и орехов с добавлением коричневого сахара.

Вязаное или лоскутное одеяло, особенно с геометрическим рисунком.