Несколько темных фигур, прижимаясь к высоким заборам коттеджей, двигались со стороны окраины, где только что слышались звуки автомобильных моторов на низких оборотах. Окраина райцентра спала, и только в нескольких домах еще горел свет. Где-то в ночи залаяла собака, ей ответила вторая. И вот уже разноголосый хор с остервенением рвал тишину. Так же неожиданно собачья «перекличка» стал утихать. И только какая-то неугомонная шавка продолжала звонко и призывно тявкать в соседнем переулке.

Фигуры остановились у одного из коттеджей, сгрудились, затем присели под забором, собранным из листового шифера и железных столбов.

— Точно нет собаки? — хрипловатым шепотом спросил мужчина.

— Точно, зуб даю, Череп! — ответил ему другой, нетерпеливый.

— Зуб! — хрипловатый усмехнулся. — Я тебе, если что, не зуб, а челюсть выворочу! Собаки всякие бывают. Она, может, притаилась и ждет, когда мы полезем через забор. А потом начнет из тебя мясо рвать. Это как ее выучить! Хозяин бывший мент!

— Ме-ент! — довольным голосом ответил второй. — Череп, ты мне его отдай, а?

— Он мой! — голос хрипловатого стал злым. — Он мне за братана ответить должен. Я поклялся. И ты, Жбан, мне под руку не лезь!

— Ладно, чего ты! Я, что ли, не понимаю? Братан — дело святое. Череп, погнали, а? У них там гулянка в самом разгаре, самое время под шумок заявиться.

— Давай, — разрешил хрипловатый.

Ловко, как будто специально тренированными движениями, темная фигура перемахнула через забор. Послышался негромкий металлический звук отодвигаемой задвижки. Тихо скрипнула петля калитки. Несколько человек бросились через неосвещенный двор к веранде. Последним, аккуратно прикрыв калитку, неторопливо вошел тот, кого называли Черепом.

В большой гостиной на первом этаже пели, дружно с прибаутками поднимали рюмки. И когда распахнулась дверь и в проеме показалась фигура незнакомого парня, никто особенно не удивился. Мало ли, может, кто из соседей? Но когда в комнату один за другим стали врываться все новые и новые незнакомые люди, то поняли, что пришла беда. Но никто не успел ничего сделать. Крепкие парни, даже не скрывая своих лиц, мгновенно окружили большой праздничный стол, сверкнули лезвия отполированных ножей.

Били ловко, умело и с наслаждением. Лезвия сверкали под подбородками жертв, впивались в грудь, в спину, под лопатку. Удар следовал за ударом, и никто из жертв не успел толком крикнуть. Двое бандитов свалили ударом кулака девушку лет двадцати, сидевшую с краю стола. Один схватил ее за руки и, вытянув их над головой, прижал к полу коленом. Второй навалился всем телом, разодрал на груди блузку вместе с белоснежным кружевным лифчиком, впился жадными губами в нежную грудь. Пальцы с непромытыми ногтями тискали тело и терзали, а из горла насильника вырывался животный хрип. Девушка билась в истерике, обезумевшие глаза смотрели, как брызжет со всех сторон кровь, как вскрикивают и стонут умирающие. А рука парня потянулась вниз по бедру, рванула юбку, стала сдирать и рвать кружевные трусики.

— Косой, кончай! — раздался в дверях хрипловатый голос. — Я что велел делать?

— Я… щас, Череп… — задыхаясь от возбуждения, ответил насильник, — ща кончу… кайф… сука!

— Косой! — грозно прикрикнул главарь.

— Все, Череп, все… — задыхаясь и дергаясь в конвульсиях, прохрипел насильник, — все уже…

Он устало приник головой к обнаженной трепещущей груди, а его рука потянула из кармана нож. Блеснуло, перерезая горло девушки, лезвие, и ударила струя крови. Окровавленный нож несколько раз поднялся и опустился под левым соском. Тело девушки дергалось и выгибалось при каждом ударе, из перерезанного горла раздавался булькающий предсмертный хрип.

Главарь с прищуром осмотрел комнату и кивнул одному из своих помощников наверх, в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.

Андрей Иванович Борисов в свои тридцать пять лет был знаменит не только в Романовской области Краснодарского края. Умный рачительный хозяин, отличный руководитель, великолепный специалист, он за десять последних лет создал агропромышленный комплекс, который не столько по масштабам производства, сколько по новаторству, по уровню технологичности, культуре производства превзошел своих конкурентов на юге России.

А начинал он свою карьеру простым зоотехником, молодым выпускником Сельскохозяйственной академии в третьеразрядном хозяйстве. Три года Борисов присматривался, набирался опыта. За три года он убедился, что его начальство лениво и туповато, что перспектив у хозяйства выбраться из долгов и помимо государственных субсидий начать зарабатывать самим нет. Борисов сделал несколько попыток улучшить производственный процесс за счет внедрения современных сельскохозяйственных технологий, но уперся лбом в стену. Администрация хозяйства не приняла его предложений, продолжая пребывать в полусонном бездействии и лени. С этих пор цели молодого амбициозного специалиста круто изменились. Борисов огляделся по сторонам и принял решение. По всей науке он составил план будущего бизнеса, за гроши взял в аренду молодняк телят в соседнем разваливавшемся хозяйстве, а через определенное количество лет сдал на мясо с таким весом, что удивился сам. Наука — великая сила. И на следующий год все завертелось. Кредиты, договоры, контракты. Теперь он собственник и генеральный директор такого комплекса, что на него с уважением смотрели фермеры из Канады, приезжавшие с делегацией в область в прошлом году.

От совещания, на которое его пригласили к вице-губернатору области, Борисов многого не ждал. Он уже давно не надеялся на местных чиновников, они были не в состоянии сколько-нибудь серьезно повлиять на положение сельского хозяйства в области. Иных методов, кроме безудержного вливания денег в отрасль, они придумать были не в состоянии. Занятие это малоэффективное для отрасли, потому что контроль за расходованием бюджетных средств был слаб. А может, потому и был он слаб, полагал Борисов, чтобы у чиновников была возможность отхватить солидный кусок для своего кармана. Он и сам не раз пользовался жадностью чиновников для решения собственных производственных вопросов. Где мясом, где наличными деньгами, где видимостью спонсорской помощи.

Высокий, худощавый, в дорогом костюме и с короткой стрижкой рано поседевших волос, Борисов стремительно вошел в зал для совещаний. Все присутствующие как по команде обернулись к нему. Кто смотрел с уважением, кто с завистью, а кто и с затаенной неприязнью.

Совещание вел Михаил Иванович Остапенко — заместитель главы администрации района, курирующий сельское хозяйство, взаимодействие с районными органами местного самоуправления и еще кое-какие вопросы. За большим овальным столом сидели несколько руководителей отделов и управлений, руководителей местных государственных, муниципальных и частных предприятий. Сельскохозяйственный профиль представлял только один Борисов. Он это заметил сразу.

— Ну что, давайте начинать, — постучал карандашом по столу Остапенко, закончив о чем-то переговариваться со склонившимся к нему начальником юридического управления Кадашкиным. — Господа, основной вопрос сегодняшнего совещания касается инвестиционной политики области в целом и некоторых предложений зарубежных инвесторов в частности. Особенно тех, которые напрямую касаются нашего района.

Борисов ругнулся про себя и мельком глянул на наручные часы. Прежде чем приглашать на расширенное совещание, его могли бы заранее ознакомить с инвестиционным портфелем. О чем совещаться, если он не знает сути предложений, не провел предварительных расчетов, не проанализировал ситуацию. Никаких решений сейчас он принимать не будет, да и никто другой тоже.

Хрипловатый барственный голос Остапенко звучал монотонно, а на дородном несколько обрюзгшем лице сохранялось выражение ленивой снисходительности.

Слово получил представитель министерства инвестиционной политики. И посыпались цифры. Создавалось впечатление, что этот чиновник пришел сюда для бравурного отчета, а не ради того, чтобы заинтересовать производителей.

Довольно бодро было отрапортовано об инвестированных суммах в прошлом году, руководителям было предложено сообщить об эффективности реализуемой совместно с правительством области и руководством района программы. Борисов все еще не понимал сути этого совещания. Но когда минут через тридцать наконец озвучили интересное предложение от некоего международного холдинга, он догадался: весь этот спектакль построен именно ради этого предложения. И предприятия на совещании были представлены из разряда «придворных», это Борисов хорошо знал, и повестка дня была выстроена специально так, чтобы создать видимость всеобщего успеха. Это Борисов тоже понял.

— Таким образом, Андрей Иванович, — подвел черту вместо своего шефа Кадашкин, привычным движением пригладив непослушные жесткие темные волосы, которые постоянно выглядели растрепанными, — таким образом, вы получаете возможность обновить и расширить парк оборудования, выйти на новые объемы производства и большую номенклатуру продукции. Со своей стороны я добавлю, что руководство области готово поддержать данный инвестиционный проект пакетом госзаказа. По представленным потенциальным инвестором расчетам видно, что себестоимость продукции на выходе довольно низка. Самая низкая в нашей области.

— А не кажется вам, — перебил сочный баритон Борисова речь юриста, — что меня следовало бы заранее познакомить с предложением, если вы строите на нем определенный расчет и районный бюджет. Я не видел расчетов инвестора и не могу судить, насколько они оправданны. Возможно, на уровне области они выглядят и привлекательно, но глупо было бы мне при моих объемах производства замыкаться в рамках одной области. А что касается названного вами холдинга, то эту структуру я знаю прекрасно и давно. Международным его можно назвать с большими натяжками. Это во-первых. Во-вторых, холдинг не имеет сельскохозяйственного профиля. Он вообще не имеет никакого профиля — это профессиональные посредники, фактически финансовая группа. Каковы объемы и сроки возврата инвестиций по их расчетам?

— Вообще-то речь не идет о возврате, — осторожно ответил Кадашкин. — Суть предложения состоит в том, что холдинг предлагает инвестиции в основные средства. Так сказать, долевое участие. А сумма…

И тут глава юридического департамента назвал сумму. Борисов почти с ненавистью посмотрел на узкое остроносое лицо главы юридического управления, на вальяжного грузного Остапенко, который с сосредоточенным видом перекладывал какие-то бумаги на столе. Это была уже не первая попытка влезть в бизнес Борисова. Объемы, которые предлагали инвестировать в его производство, сделают его самого мелким дольщиком. И Борисов тут же озвучил эту мысль.

— Да что вы все, Андрей Иванович, подвох-то во всем видите! — небрежно и с укоризненными интонациями старшего товарища вставил Остапенко. — Никто вас не собирается грабить. Вы останетесь при своей прибыли, а может, еще и при большей. Общие объемы-то, как я понял, значительно увеличатся.

— А вы представьте себе, что я принял решение, — усмехнулся Борисов, — а новый совет директоров принимает решение на ближайшие пять лет направить прибыль на расширение производства и не выплачивать дивиденды дольщикам. Меня жена кормить будет?

— Да бросьте вы прибедняться. У вас зарплата, как у всего моего аппарата, вместе взятого.

— Да-а! — усмехнулся Борисов, сдержавшись, чтобы не дать совет не считать чужие деньги. — А кто мешает совету директоров уволить меня?

— Извините, по законодательству… — начал было пояснять Кадашкин.

— Знаю я законодательство! — резко перебил Борисов. — Это делается элементарно: проводится решение о целесообразности назначения нового руководителя для большей эффективности в условиях реализации новой инвестиционной программы. Меня ваше предложение не устраивает. Прошу прощения.

С этими словами Борисов рывком поднялся из кресла, кивнул присутствующим и направился к двери. Он уже дошел до лифта в середине длинного коридора, когда сзади послышались торопливые шаги.

— Андрей Иванович, позвольте на секундочку!

Борисов повернулся к обратившемуся к нему Кадашкину.

— Андрей Иванович, я хотел вам еще кое-что сказать! Так сказать, наедине и неофициально. Давайте отойдем.

Борисов позволил отвести себя за локоть чуть в сторону, к небольшому холлу напротив лифтов. Сегодня ему все не нравилось, все было как-то не так, поэтому он решил выслушать юриста, в надежде все-таки понять, что вокруг него происходит.

— Вы слишком поспешили с выводами, Андрей Иванович, — сдержанно начал говорить Кадашкин. — Все ведь понимают, что ваш бизнес без вас — ничто. Вы его подняли с самого нуля, выносили, выстрадали…

— А если без поэтических отступлений? — насмешливо предложил Борисов.

— А без поэтических, — тонкий крючкообразный нос Кадашкина хищно заострился, — без поэтических я бы сказал вам следующее. Прислушайтесь к предложению областного правительства. Ваша слишком откровенная позиция независимости кое-кого злит в этом здании…

— Могу перестать сюда приходить.

— Вы все шутите, а дело-то серьезное. На вас делаются большие ставки, вы можете получить огромные блага от сотрудничества с властью. Вы просто нарываетесь на то, чтобы остаться без поддержки.

— Знаете что, Сергей Сергеевич! — сказал Борисов, которому этот разговор наскучил. — Я давно уже вижу, что кое-кто хочет войти ко мне в долю, не ударив палец о палец. И с какой стати я должен идти навстречу в вопросах, которые мне невыгодны? Руководите с умом областью и районом! Ресурсов море, потенциал производства, что промышленного, что сельскохозяйственного, огромный. Так что вам мешает? Как плохому танцору, что ли?

Борисов воспользовался тем, что открылись створки ближайшего лифта, выпустив в холл двух дам самого что ни на есть чиновничьего вида, кивнул Кадашкину и вошел в кабину. Бизнесмен не видел, каким взглядом его проводил руководитель юридического управления.

Уже на улице, на ярко освещенной фонарями парковке возле здания администрации, Борисов сбросил маску угрюмой задумчивости и решительно полез в карман за мобильным телефоном.

— Слушай меня внимательно, Лукин, — сказал он в трубку. — Я сейчас еду к нам в хозяйство, у меня там завтра с утра проектировщики будут, а ты задержись в городе. У Лены в нашем городском офисе возьми папку, черная такая, «Актуализация» называется. Подними все предложения, которые поступали в наш адрес за последние полгода, сделай мне небольшой сводный анализ. Самое главное, установи, кто учредители этих фирм. Подключи службу безопасности.

Дела продержали Борисова в городе почти до самого вечера. И только около шести часов, недовольный и раздраженный навалившимися проблемами, он велел водителю Николаю везти его в хозяйство.

Черный тяжелый «Бентли» сбросил скорость и свернул с трассы на узкую дорогу со стареньким асфальтом. Она тянулась через поля между лесополосами, мимо прудов, заросших по берегам густым ивняком. Машин здесь всегда было мало, потому что дорога вела к двум деревням и к хозяйству самого Борисова.

Бизнесмен с досадой подумал, что он по своей инициативе включил в план расходов на ближайшие три года восстановление этого заброшенного властями шоссе. А ведь здесь не только его машины ездят, тут и деревенские ездят на своих мотоциклах и стареньких «жигулятах», и рейсовый автобус ходит. И никому нет до этого разбитого асфальта дела. Это ли не помощь с его стороны власти? «Болтуны и бездельники, — подумал Борисов со злостью, — а еще дилетанты, которые взялись руководить».

И в этот момент машину рывком потянуло вправо. Александр буркнул какое-то ругательство, но вовремя спохватился — шеф терпеть не мог матерщины. Прижав машину к обочине, водитель открыл дверцу и вылез из кабины. Борисов вздохнул и решил, что и ему не грех вылезти под звезды в прохладу позднего вечера и размяться, пока Александр разбирается с колесом…

— Эх… вот это… — послышался из темноты голос водителя.

Борисов подошел и в свете фонарика мобильного телефона увидел пробоину в покрышке. Сначала он подумал, что колесо лопнуло из-за бокового пробоя, который они получили где-нибудь в городе на рельсах. Но дырка имела удивительно круглую форму. Сомнения бизнесмена не имели дальнейшего развития. В тиши, нарушаемой только легким шелестом листвы придорожного вяза, вдруг раздался хлопок. Борисов вскинул голову в сторону источники звука и тут же понял, что его водитель как-то странно захрипел и стал валиться на асфальт. И тут же самому бизнесмену грудь будто разорвало огнем. Один раз, второй…

— Белов! — заорал Игнатьев в сторону коридора, перегнувшись через стол.

Потный и до крайности пыльный Паша Астахов, оперуполномоченный уголовного розыска, поморщился от зычного голоса начальника ОВД, но промолчал. В этом был весь майор Игнатьев: большой, грубовато бесцеремонный, прямолинейный, но справедливый. Таким, как Игнатьев, подчиненные прощали многое, потому что в глубине души считали их настоящими мужиками. Особенно если начальник был профессионалом, а не карьеристом, трясущимся за безопасность собственного зада.

В Павловском отделе внутренних дел их было всего двадцать с небольшим человек. Оперативники, участковые и другие, положенные по штату службы. До райцентра тридцать восемь километров, обслуживаемая территория включает не один десяток мелких населенных пунктов. И майор Игнатьев отвечал тут за все. И за профилактику, и за раскрытие преступлений, за качественное дознание. Да мало ли за что.

Вот и сейчас перед ним сидел Астахов, который принес ценнейшую информацию. Добывали они ее не один месяц, нервов начальство из Управления попортило всем и каждому основательно. Но наконец удалось выйти на канал транзита наркотиков через подведомственную территорию. Если бы дурь распространяли на участке, обслуживаемом Павловским ОВД, то накрыть наркодельцов было бы проще. Всегда можно проследить цепочку от какого-нибудь наркомана до продавца, а от того — к более крупному посреднику, а уж от того — к поставщику. Но в селах и аулах жил иной контингент граждан. Это в городах молодежи средство для расслабления требуется. А тут и молодежи-то кот наплакал, она в города уезжает. А те, кто остались, — либо старики, либо мужики и бабы, работающие в сельском хозяйстве. Это не потребитель.

Хотя Игнатьев не считал себя ответственным за то, что чисто географически канал поставки наркотиков пролег через его территорию, но считал своим долгом в лепешку расшибиться, но перекрыть его. Примерно так он и ставил вопрос перед оперативниками. И вот Пашка привез-таки агентурную информацию. Где он пропадал неделю, в какое дерьмо залезал, только гадать приходится, но привез. И сидел теперь перед майором довольный. И даже старший опер Сашка Белов, который отвечал за оперативную работу в отделе, не стал его слушать, а сразу отправил с докладом к майору. Дело предстояло такое, что привлекать придется много сил и средств.

— Белов! — снова заорал Игнатьев в сторону коридора. — Уснул, что ли?

— Да здесь я, — послышался голос, и в дверях появился крупный светловолосый парень в рубашке навыпуск.

— Я долго звать буду? — проворчал Игнатьев.

— Зосима Иванович, — улыбнулся Белов. — Так у меня же люди в кабинете, документы на столе. Пока убрал, пока сейф запер, пока извинился, между прочим, и попросил подождать.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Игнатьев, явно уловивший специально вставленную часть фразы «извинился, между прочим». — Ты в курсе?

— Естественно. Я Пашку послал вам доложить, пока я там закругляюсь с делами. Надо брать, и своими силами. Если Управление подключим, то через день все забудут, что это мы расстарались канал перекрыть. Не люблю, когда заслуженные поощрения мимо нас проходят.

— Ладно, поощрения пока подождут. Значит, ты говоришь, Павел, что они партию повезут на двух машинах, чтобы в дороге не перекладывать?

— Совершенно верно, — кивнул Астахов. — Товар из Чечни. На развилке они разойдутся: одна машина уйдет в Прохладный, а вторая через Павловское на Кисловодск. Между прочим, никто не отреагировал, что там, в основной партии, еще и оружие будет.

— Отреагировали, молодец, — ответил Игнатьев. — Так… времени у нас с вами кот наплакал.

— Обычно вы говорите «птичка написала», — не удержался от комментария Астахов, слывший самым большим шутником и весельчаком в отделе.

— Н-да, птичка, — отозвался майор, задумчиво глянув будто сквозь оперативника. — Значит, так, ты, Саша, готовь своих ребят, прикинь план операции.

— На развилке? — насторожился Белов. — Обе машины хотите взять?

— Нет, обе мы брать не будем. Во-первых, не наша территория, и я должен поставить Управление в известность. Они обязательно кинут своих людей, и смысла там рисоваться нам не будет. Сообщу, и пусть сами разруливают. Не сообщить я права не имею, а самовольничать…

— Это точно, — вздохнул Белов, — с нашим районным начальством только начни бодаться. Хотя победителей не судят! А может, рискнем, а потом скажем, что времени предупредить не было? Ох, уйдет информация из Управления, ох, уйдет!

— А оно нам нужно? — шевельнул плечами Астахов. — Да пусть подавятся своей долей славы. Мне, например, не жалко. Оно, знаете ли, как говорит Зосима Иванович, чем дальше в лес, тем своя рубашка ближе к телу.

— Свои трусы ближе к заднице! — рявкнул Игнатьев. — Рассуждают они тут. Мне эту задницу и подставлять придется, если что! — Майор помолчал с минуту, потом уже тише добавил: — Сам знаю, что может уйти. Сообщу, но попозже вечером. Перед вечерней планеркой, чтобы все на местах были, и дежурный в эфир по рации не орал.

— Информация у них другим путем уходит, — усмехнулся Белов.

— Знаю, — скривился Игнатьев и сплюнул.

Отправив оперативников готовиться к операции, Игнатьев еще долго расхаживал по кабинету, засунув руки в карманы и угрюмо глядя себе под ноги. Он понимал, что, не сообщив об имеющейся оперативной информации, он почти ничем не рискует. Возьмут они одну машину, которая пойдет через них на Кисловодск, и доказывай потом, что они тут знали, а чего не знали. Но у майора были свои собственные представления о чести и служебном долге. Знать и не сообщить — это не только нарушение долга, но и подлость по отношению к своим коллегам, которые служат в РУВД.

Но это было не самое неприятное в мыслях Игнатьева. Самым неприятным было другое. Сообщив о транзите наркотиков в последний момент, он ставил оперативников из Управления в сложное положение. У них не останется времени на подготовку, делать придется все на скорую руку, а это может привести к человеческим жертвам. На такое Игнатьев пойти не мог. Он выругался самыми грязными словами, которые только знал, и взялся за телефон. Если сообщать, то сейчас и только самому начальнику РУВД. В крайнем случае его заместителю по оперативной работе.

Оперативникам майор о своем звонке ничего говорить не стал. Это его дело, его груз. Хорошо, что в ночной темноте не видно глаз. И когда в два часа ночи уже на месте засады Белов спросил его о звонке в Управление, Игнатьев коротко ответил, что позвонил, и сразу перешел к вопросу операции.

Всего было решено задействовать для операции перехвата шестерых оперативников, включая самого Белова, и три машины. В одну полицейскую «девяносто девятую» с проблесковыми маячками на крыше он посадил двоих оперов, одетых в специальные костюмы ГИБДД с полосками светоотражающей ткани и оранжевые жилеты. Они должны были изображать патруль ДПС и сделать все для того, чтобы машина с преступниками остановилась. Вторая машина без опознавательных знаков полиции поможет перекрыть шоссе. И третья машина, за рулем которой сидел сам Сашка Белов, признанный лучший водитель отдела, перекроет обратный путь преступникам, если им удастся развернуться.

Обе машины, которые должны блокировать путь, Игнатьев убрал с шоссе и загнал в лесополосу. Преступники могли издалека увидеть их на обочине в свете фар и просто изменить маршрут. Из этих же соображений Белов с одним из своих оперов в третьей машине курсировали сейчас в районе развилки дороги Прохладный — Кисловодск. Зная марку машины и ее номер, они должны будут предупредить группу захвата о том, что преступники движутся в их сторону. А затем принять меры, чтобы последние не смогли удрать в обратном направлении. Если преступники каким-то чудом что-то пронюхают и поменяют машины, у Белова имелись еще кое-какие приметы в запасе, чтобы опознать их.

— Каштан, я Двойка, — послышался в динамике рации голос Белова. — Я на КП. Объект прошел. Светло-серый «Фольксваген Бора», номер 234. Приметы совпадают.

— Двойка, направление? — нетерпеливо потребовал Игнатьев.

— К вам идут, — весело ответил оперативник, — к вам!

— Сколько человек в машине?

— Предположительно двое.

Белов отпустил машину преступников на расстояние около двухсот метров и тронулся следом. Трасса была пустынной, и он хорошо видел впереди себя красные фонари иномарки. Машины, в основном встречные, попались всего четыре раза, да и те были «КамАЗами» дальнобойщиков. Долго висеть на хвосте не стоило. При такой загруженности трассы преступники довольно быстро могут насторожиться, заметив, что какая-то машина держится от них на одном и том же расстоянии. И Белов неторопливо пошел на сближение.

Стрелка спидометра легла на цифру 110. «Фольксваген» четко держал 90, наверное, чтобы не привлекать внимания ГИБДД. Расстояние постепенно сокращалось. Когда Белов нагнал иномарку и собрался пойти на обгон, из-за поворота выскочил здоровенный трейлер. Пришлось снизить скорость и пристроиться за «Фольксвагеном». Сыщики воспользовались светом встречных фар, чтобы разглядеть что-нибудь в салоне машины преступников, но стекла впереди идущего автомобиля были сильно затонированы и ничего, кроме смутных силуэтов, они не увидели.

— Бардак, — проворчал Белов, — пол-Кавказа проехали, а их никто за такие стекла не наказал.

— Все оплачено, — усмехнулся его напарник. — У нас на постах вопросы решаются быстро — под хруст банкнот.

Наконец удалось обогнать иномарку, и Белов надавил на педаль газа до конца. До места, где намечен захват, оставалось всего километров пятнадцать, а ему еще надо было незаметно для преступников уйти с дороги, притаиться, чтобы потом зайти сзади, когда их остановят.

Через несколько километров он достиг места, которое его устраивало. И поворот на пересеченной местности, за которым преступники не увидят его огней, и поворот к поселку Фрунзе, на который он в принципе мог уйти. За пышными кронами деревьев фар автомобиля все равно бы с трассы видно не было. Белов резко сбросил скорость и нажал на тормоз, машину понесло боком, но он вывернул руль и ловко съехал с дороги. Теперь заднюю скорость — и под мостик через овражек. Все, фары потушены, двигатель заглушен.

Через три минуты из-за поворота выскочил «Фольксваген». Мелькнули фары, и машина ушла за второй поворот. Белов прислушался, затем повернул ключ в замке зажигания. Теперь ему предстояло километров десять проехать без включенных фар. Причем на приличной скорости. «Хорошо еще, что ночь лунная», — подумал сыщик и надавил на педаль газа.

Игнатьев, получив сообщение, что минуты через три преступники будут на месте, с беспокойством смотрел на дорогу. Пересеченная местность не давала возможности увидеть машину заранее, а с перекрыванием проезжей части можно было и опоздать. Наконец за ближайшим холмом небо и кроны деревьев осветились на какое-то время, потом опять стало темно. Ясно, что машина идет с включенным дальним светом, пока нет встречных. Преодолеть последний спуск и последний подъем преступники могли за пару минут, а то и меньше. Времени не оставалось. Игнатьев отдал приказ, и в лесополосе заработали двигатели машин, не включая фар, они стали выползать к обочине. Первым вылезла на асфальт полицейская «девяносто девятая». И сразу же со склона ударили фары, осветив все вокруг.

Водитель «девяносто девятой» уже не ждал команд, а принял решение самостоятельно. И сделал он это вовремя. Когда смотришь на фару, то расстояние до встречной машины определить точно практически невозможно. И он вовремя включил габаритные огни своей машины и сине-белый маячок на крыше. Вторая машина выскочила на асфальт, хрустнув амортизаторами, и встала рядом с первой. Тут же раздался визг тормозов, и «Фольксваген» понесло боком на две перекрывшие ему дорогу машины.

— Выйти из машины, руки держать на виду! — рявкнул в мегафон Игнатьев. — Не делать резких движений, иначе будем стрелять на поражение!

Передние дверцы «Фольксвагена» медленно открылись.

— Всем выйти, руки на капот машины! — еще громче заорал майор.

Наконец показались две фигуры. Одна пониже, в темной короткой куртке, вторая повыше, в светлом костюме. Тот, что был в костюме, прикрыл глаза рукой и закричал капризным начальственным голосом:

— Что тут творится? Кто старший? На каком основании вы это делаете?

Трое оперативников, стоя на одном колене, держали на мушке автоматов машину, Игнатьев опустил на асфальт мегафон и решительно шагнул вперед.

Обыск машины и людей занял всего пару минут. Ни наркотиков, ни оружия в салоне и багажнике не нашли. Могли быть тайники, но это уже дело экспертов. А вот пассажир «Фольксвагена» в светлом костюме приготовил большой сюрприз.

— Вы не имеете права! — орал он с пеной у рта. — Вы что, читать не умеете? У вас в руках мое удостоверение депутата. Я пользуюсь депутатской неприкосновенностью! Я требую, чтобы меня тотчас же отпустили и освободили моего водителя с машиной. Вы ответите за это безобразие по закону!

Игнатьев рискнул задержать депутата на три часа, но потом все же, после безуспешных попыток допросить его, велел отпустить. Что бы там ему ни удалось потом доказать, но с этим типом он влип в неприятности. В восемь утра Белов доложил, что в машине ничего противозаконного не обнаружено. Даже следов.

— Отпечатки пальцев с кузова и из салона все сняли?

— По максимуму, — кивнул сыщик.

— Выписывай постановление. Задержим его на трое суток. Депутат уехал?

— С полчаса назад. Вышел и давай названивать по мобильнику. Думаю, что не только машину вызывал. Наверняка успел нажаловаться.

— Да и хрен с ним! — огрызнулся Игнатьев.

— Хрен-то с ним, — не очень весело улыбнулся Белов, — а вот какие шишки на нас теперь посыпятся… Между прочим, что он делал в этой машине, вот вопрос? По силе давления, которое на нас будут оказывать, мы сразу поймем, на каком уровне прошла утечка информации.

— Щас! — оскалил зубы Игнатьев. — Генерал тебе лично позвонит! Поручат мелкой сошке наизнанку нас вывернуть, вот и утрись.

Допросы Пугачев вел вяло. Большую часть поручал Черемисову, потому что не видел никакого положительного результата. Обязаны были допросить всю смену на ферме, вот и допрашивали. Сейчас перед ним сидела женщина лет пятидесяти, пышнотелая, румяная. Работала она на ферме завхозом, в хозяйстве с первого дня, но отвечала на вопросы скупо и неохотно. И уж совсем не к месту после каждого ответа прикладывала платочек к сухим глазам.

— Борисов предупреждал, что заедет на вашу ферму поздно вечером? — монотонно задавал вопросы Пугачев.

— Может, и предупреждал, — пожала женщина округлыми плечами, — только заведующую. Мое-то дело маленькое, мое дело, чтобы халаты были у всех и чистые, инвентарь в исправности содержался, ремонтировался вовремя, на складе порядок был.

— Во сколько уехал с фермы Величко?

— Не знаю. Я уже домой ушла к тому времени, а Василич еще починкой занимался. Как закончил, так и уехал.

— В тот день он говорил что-нибудь о Борисове? Что с просьбой обратиться хочет или по иной причине упоминал Борисова?

— Да не было вроде таких разговоров…

Отвечала женщина охотно, но все ее ответы укладывались, если составить краткое резюме допроса, буквально в несколько фраз: «Ничего не знаю, ничего не видела, ничего не слышала». «Ну и хрен с вами, — недовольно подумал Пугачев, — не хотите, и не больно надо. Вам жить, вам на вашей совести все это останется. Если она у вас есть. — И тут же снова накатило на него это новое непонятно откуда выплывшее состояние. — У них совесть! А у меня самого совесть есть? Мне начальство почти открытым текстом намекнуло, что «глухарь» это чистейший. Что убийство совершено по заказу, что доказательств не соберем, а сам киллер уже за пару тысяч километров отсюда. И чтобы я не беспокоился, шепнули, что лишнее нераскрытое преступление никак не отразится на поощрениях в связи со скорым почетным уходом на пенсию. И вот я сижу и поплевываю. И Борисов для меня ничто, и заказчик для меня ничто. Сытая жизнь, достойная пенсия, а остальное ерунда».

Что-то шевельнулось глубоко в душе, раздражающее, нарушающее покой А вот взять и назло всем раскрыть это убийство, припереть к стене тех, кто стоит за этим делом! Что, не ожидали? «Можно, — подумал Пугачев, отгоняя эту неудобную мысль, — только не прижмешь их. Вовремя почувствуют, что у меня доказательства есть, и вмешаются. А потом? Потом или дело отдадут другому, кому в голову дурные мысли не приходят, или мне оставят, но внушение сделают. А может, вот так же найдут под утро на улице с простреленной башкой, и другой следователь будет сидеть и мучиться. Мысль дурную будет отгонять, что вот возьмет и всем назло раскроет убийство, припрет к стене злодеев».

Следующей в списке людей, которых следовало допросить, у Пугачева стояла Оксана Селиванова. Местная девушка, работавшая в доме Борисовых поварихой. То, что бизнесмен, судя по всему, с удовольствием давал работу своим односельчанам, Пугачев уже понял. Понял он и то, что Борисова все его окружение побаивалось, но любило. Придирчив был, это точно. Однако если человек работал добросовестно, с полной самоотдачей, то средств на его поощрение Борисов не жалел. Очень силен был командный дух, который смог поднять прирожденный лидер. Но вот нашелся кто-то, решивший все это сломать. Или под себя подмять, или конкурента раздавить.

Пугачев опять с раздражением попытался отогнать от себя мысли, которые не имели для него никакого значения. Начальство дало понять вполне определенно — дело пополнить всеми необходимыми составляющими, оформить в соответствии с существующими требованиями и ни о чем не беспокоиться. А он сидит тут и гипотезы строит!

Оксана была коренной и типичной казачкой. На вопросы отвечала бойко, эмоционально и все пыталась допытаться у самого следователя о том, кто же это посмел такое совершить, какие у него-то мысли на этот счет есть в голове.

— Слышала ли ты в доме разговоры, ну, скажем, с женой, по телефону, из которых поняла бы, что Борисову кто-то угрожал, что у него появились какие-то неразрешимые проблемы? — Пугачев специально ставил вопросы в такой форме, чтобы поменьше писать. Любой обыватель при такой постановке, когда фактически каждый вопрос содержит два или три других, запутается, пропустит что-то важное, включая и сам вопрос.

— Да и не говорил он в доме никогда о делах! — горячо заверила следователя Оксана и тут же, наклонившись к столу, спросила: — А что, Андрея Ивановича кто-то ограбить хотел, да?

— Пока следствием ничего еще не установлено, — попытался Пугачев отделаться дежурной фразой.

— Да чего устанавливать, когда половина станицы говорит, что это «черепановские»! Они тут себя хозяевами чувствуют, им все нипочем. Они чужих-то и не пустят. Ясное дело, что Андрей Иванович с ними чего-то не поделил.

— Вы это бросьте, Селиванова, — перешел Пугачев на официальный тон. — Не надо домыслами заниматься и слухи распускать. Следствие разберется.

— Да уж, разберется, — ехидно бросила Оксана. — Много это ваше следствие разобралось!

Пугачева эта сказанная без всякого умысла фраза кольнула в самое сердце. Ведь девка-то сгоряча брякнула, просто из жалости к погибшему хозяину. И что же это я такой чувствительный стал? В самом деле старею, что ли?

Неприятности не заставили себя ждать. Из секретариата Управления позвонили в восемь тридцать и передали приказ: в десять ноль-ноль быть у заместителя начальника РУВД по работе с личным составом. Игнатьев по одному этому понял, каким оружием его будут бить. Значит, нужно попытаться разобраться, подстраховаться и заручиться поддержкой начальника Управления. Ведь о планируемой операции он звонил лично ему и только потом уже подробности передал заму по оперативной работе.

В десять утра Игнатьев был уже у здания Управления. Сидя в своем «Логане», он безуспешно пытался дозвониться до начальника Управления. И в который раз майору отвечали, что начальник занят. Через час снова позвонили из секретариата, теперь уже на мобильный, и стали выяснять, почему Игнатьев не явился по вызову к Бубенцову. Пришлось оправдываться тем, что у Игнатьева проблемы с машиной и он торчит на трассе.

Стрелка часов перевалила через двенадцать, потом через три часа. А потом Игнатьеву сказали, что начальник Управления уехал. Выматерившись, майор стал пытаться связаться по телефону с заместителем по оперативной работе, но того не было на месте. Не оказалось в Управлении и начальника уголовного розыска. Игнатьев понял, что совершил глупость, понадеявшись только на то, что встреча с начальником Управления все расставит по местам и обезопасит его. Другого выхода, кроме как явиться к Бубенцову, у него теперь уже не было.

— Разрешите? — стукнув пару раз для приличия в дверь, спросил Игнатьев и вошел в кабинет майора.

Игнатьев терпеть не мог Бубенцова. Его в этом человеке раздражало абсолютно все. Во-первых, Бубенцов был моложе Игнатьева лет на пятнадцать-двадцать, но имел то же звание. Это означало, что все предыдущие звания он получал четко в срок, без всяких заминок. Такое у людей в погонах бывает редко, особенно если ты рядовой работник «в поле», а не где-нибудь в отделе кадров. Всегда найдутся какие-то нарушения, недочеты, которые тормозят присвоение очередного звания на полгода, на год, на два. Это неизбежно, потому что давно известно, что не ошибается тот, кто ничего не делает. А управлять подразделением, заниматься оперативной работой и не допускать безобидных для пользы дела нарушений невозможно. Судя по всему, Бубенцов никогда не ошибался, что маловероятно, или ничего не делал, что более вероятно. А скорее всего, у него были высокие и сильные покровители, которые его и пристроили на это теплое местечко, а также курировали его продвижение по служебной лестнице и получение очередных званий.

Но это было еще не все. Бубенцов сам по себе был человеком неприятным. И внешне, и в манере общения. Длинный, с покатыми плечами, отчего погоны на его плечах висели под углом вниз, с маленькой круглой головой и реденькими волосами, он совсем не выглядел бравым майором, а скорее карикатурой на человека в форме. Но недостатки внешности Бубенцов с лихвой компенсировал поведением, подчеркнутой важностью, демонстрацией своего начальственного превосходства. И говорил он монотонно, занудно, абсолютно не умел или не хотел слушать собеседника. И при этом очень часто, примерно два-три раза в минуту, Бубенцов облизывал губы. От этого возникало ощущение, что у майора они постоянно сохнут, а изо рта у него неприятно пахнет.

— Почему вы, товарищ майор, — с ходу стал выговаривать Бубенцов, — являетесь с опозданием в шесть часов к заместителю начальника Управления? Вам не кажется, что это вопиющее нарушение субординации и дисциплины. Мы с вами носим погоны и обязаны…

Слушая занудную тираду, Игнатьев постоял некоторое время, но, так и не дождавшись приглашения сесть, сел без приглашения. Фуражку он демонстративно положил на стол Бубенцова. Предстояло терпеливо вынести этот визит и по возможности не сорваться. Правда, неизвестно, что же послужило в самом деле причиной этого вызова.

Подгадав паузу в потоке слов Бубенцова, Игнатьев умудрился вставить первое оправдание:

— Я же сообщал, что у меня машина сломалась и я торчал на трассе.

— У таких, как вы, товарищ майор, — парировал Бубенцов, — всегда найдутся отговорки и оправдания.

— Ну так накажите меня за это опоздание, — начал горячиться Игнатьев, — раз это вопиющее нарушение. И давайте перейдем к делу, вы ведь меня ради чего-то вызывали. Не для того же, чтобы проверить скорость моего передвижения по дорогам?

— Вот именно! — стал наливаться венозной кровью Бубенцов. — Ради дела! А вы цирк устраиваете из этого идиотского задержания, которое вы устроили со своими людьми сегодня ночью. Вы что, первый день в полиции работаете и впервые слышите о депутатской неприкосновенности? Какого черта вы его вообще задержали? Почему вы его столько времени не отпускали? Вы ясно, как мне доложили, видели его депутатское удостоверение. Неужели непонятно, что законы издаются…

— Вы мне слово дадите вставить? — от возмущения Игнатьев весь подался вперед и навис мощной грудью над столом. — Вы понимаете цену вопроса? Я ждал партию наркотиков и оружие, мы несколько месяцев бились, чтобы выйти на этот канал! Какого черта ваш депутат делал в машине преступников? На этот вопрос вы можете ответить?

— Грош цена вашей информации, откуда бы вы ее ни получили! Вы оскандалились на весь район, на область. Это же детский сад какой-то! Вы что, ребенок?

— Да кто вы такой, чтобы оценивать мою работу? — заорал Игнатьев, но в последний момент сдержался, чтобы не грохнуть кулаком по столу. — Сидят тут в теплых кабинетах! Мои парни среди бандитов лазают…

Как и следовало ожидать, разговор быстро перешел в русло пристрастия Игнатьева к алкоголю как причине всех его бед. Тут же Бубенцов практически на память стал цитировать статистику показателей по отделу Игнатьева, которая отражала, как он полагал, во всех красках глубину падения Игнатьева как руководителя. Зная, что показатели его отдела не лучше, но и не хуже других подразделений, Игнатьев возмутился, но быть услышанным ему было уже не дано.

— Я сегодня же поставлю перед начальником Управления вопрос о снятии вас с должности и увольнении из органов.

— Да увольняй! — заорал Игнатьев, абсолютно потеряв над собой контроль. — Сидит тут пугает… Увольняй… Сам иди и работай там…

Выскочив из кабинета, Игнатьев так грохнул дверью, что на пол полетела штукатурка. Бешенство было практически бесконтрольным. Игнатьев считал, что его просто отдали на растерзание Бубенцову, и никто не захотел разбираться в ситуации. А ведь все о ней знали, все знали, как важно было перекрыть этот канал, потому что Управлению из-за него доставалось уже давно. И что теперь? Теперь виноватым сделали Игнатьева, а проблему так и не решили. И еще этот Бубенцов. Да пропадите вы все пропадом!

Встречаться с человеком Остапенко в офисе не стоило. Кто бы от него ни приезжал, Белозерцев всегда встречался либо на нейтральной территории, либо вообще в безлюдных местах. Светить связь с Остапенко Роман не хотел. Это официальная власть, это все на виду. И если каким-то чудом Остапенко зацепят за их делишки, то Белозерцев мгновенно всплывет в материалах дела. А так эту связь нужно еще доказать, ее нужно вообще еще найти.

Остапенко такая позиция Белозерцева не просто злила, она его бесила. Он считал, что это недоверие не ему лично, а чуть ли не неверие в законы природы. Остапенко считал себя непоколебимым, непотопляемым, недосягаемым и тому подобное. Белозерцев в это верил, точнее понимал умом. Но еще он понимал, что Остапенко — это Остапенко, а он, Роман Белозерцев, в прошлом уголовник Рома Белый, — так и останется Ромой Белым. Разменной монетой в разборке больших дядей, в их борьбе за власть, за богатство. А что он? Посредник, куратор поставок дури в райцентр, человек, отвечающий за бесперебойную работу канала, который не он организовал. Хотя… Остапенко давно уже в эти вопросы глубоко не вдавался, даже лично уже не общался, а присылал своих людей. А он, Рома Белый, теперь генеральный директор и владелец крупной фирмы Роман Павлович Белозерцев, сам решает с оплатой, объемами, мелким оптом. Да практически все он теперь решает сам, только вот бабки успевает вовремя отстегивать.

Звонок на мобильный телефон застал Белозерцева в тот момент, когда он уже принял решение провести встречу с постоянными партнерами в сауне. Это были два самых крупных арендатора его складских помещений, люди из серьезного торгового и производственного бизнеса. На уровне района, конечно. Они всегда платили исправно за аренду, содержали помещения в образцовом порядке согласно условиям договора, но тут у арендаторов что-то не выгорело. И они попросили о встрече, причем в непринужденной обстановке, чтобы обсудить коммерческие отношения.

Текущие дела были для Белозерцева важнее, чем капризы боса в делах поставки наркоты. И он сказал, что встретится с человеком от Остапенко в сауне. Была у него своя секретная сауна для личных и коммерческих нужд на территории бывшего завода сельхозмашин.

Было уже начало восьмого вечера. Арендаторы посидели в парилке, окунулись в ледяную воду бассейна, снова отправились в парилку. Белозерцев собрался уже было присоединиться к ним, проверив, чтобы на стол все было накрыто как положено, как зашел его помощник по особым вопросам и телохранитель Петро.

— Там вас человек спрашивает, Роман Палыч, — заявил он, понизив голос. — Говорит, что вы его ждете.

— Твою ж мать! — разозлился Белозерцев. — Я его в шесть ждал, специально пораньше приехал! А он теперь заявился! Давай его в предбанник.

Немного подумав, Роман задержался около накрытого стола. Налив рюмку холодной водки, опрокинул ее, шумно выдохнул и, не закусывая, вышел.

— Я от шефа, — буркнул со странной неприязнью незнакомый мужчина, который стоял в помещении, называемом предбанником.

Фактически это был бильярдный зал с одним столом и небольшим баром. Его использовали, чтобы скоротать время, пока в сауне набиралась температура, если кто-то приходил слишком рано. Белозерцев в простыне уселся в плетеное кресло и закинул ногу на ногу.

— Не понял? — хмуро спросил он, покачивая шлепанцем, хотя все прекрасно понял. Очень Роману было неприятно при его положении считать кого-то шефом. — Подробнее.

Мужчина покосился на Петро. Телохранитель поймал этот взгляд и вопросительно посмотрел на Белозерцева.

— Ладно, выйди, — велел Роман.

— Естественно, я от Остапенко, — сквозь зубы процедил мужчина, когда Петро вышел.

— Да хоть от апостола Петра, — еще презрительнее ответил Роман. — Вовремя надо приходить! Ты на часы глядел?

— Нечего мне на них глядеть, — ответил мужчина, — ты мне никто. Шеф недоволен и прислал меня тебе это сообщить. Срок прихода товара истек два дня назад, первые бабки ты должен был отдать вчера. Где бабки, Белый?

— Я те не Белый, — выдвинув челюсть и злобно вытаращив глаза, прошипел Белозерцев. — Ты, шавка подзаборная! Ты на кого рот разеваешь? Тебя прислали напомнить, а ты, сучок еловый, на меня наезжать вздумал?

На шум вбежал Петро и в недоумении остановился. Визитер продолжал стоять там, где и стоял. А Белозерцев, пунцовый от бешенства, стиснул подлокотники кресла и уже не шипел, а орал.

— Ты все сказал, козлина? Если я твою рожу еще раз увижу, хоть на улице, хоть издалека. Я тебя, падла, живьем в землю закопаю!

— Ты на меня не ори! — повысил голос мужчина. — Если тут кто и есть шавка, так это ты!

— Что-о-о? Вышвырни его отсюда, Петро, — захлебнулся от негодования Белозерцев. — Если еще появится, головой его засунешь в парашу! В собственное дерьмо!

Вскочив на ноги, Роман пнул кресло так, что оно отлетело в противоположный угол холла и, врезавшись в стену, разлетелось на три части. Следом за креслом улетел и шлепанец с ноги, но взбешенный Роман этого, кажется, не заметил. Он развернулся и ушел в сауну, грохнув дверью.

— Ты откуда такой наглый? — небрежно поинтересовался Петро. — Жить надоело, что ли?

Мужик повернулся, чтобы уйти, но на мгновение замер, смерив взглядом крепкую фигуру телохранителя. Петро недобро прищурился. Странный мужчина не выглядел очень уж крепким, сильным или имеющим специальную подготовку. Таких Петро, сам служивший несколько лет назад в армейском спецназе, узнавал сразу.

— А тебе кто велел рот открывать? — холодно поинтересовался мужик, поворачиваясь к двери. — Я что-то от твоего хозяина такой команды не слышал.

— Слушай, ты! — еле сдерживаясь начал Петро.

— Это ты слушай! — заявил в ответ мужик, останавливаясь в дверном проеме. — Твоему хозяину, если и дальше ерепениться будет, недолго барствовать осталось. А тебе при нем на прохожих гавкать. Подумай своей пустой головой.

Удар, который в бешенстве нанес Петро, мог переломать кости любому человеку и отправить его на тот свет. Но мужик оказался проворнее. Он не стал бросаться в сторону, пытаться этот удар блокировать. Он поступил умнее, бросившись в дверь, ведущую из предбанника в общий коридор. Небольшое препятствие в виде закрывающейся перед носом двери задержало Петра не надолго. Но этого времени посланцу Остапенко хватило для того, чтобы вытащить из кармана хитрое устройство в виде большой авторучки.

Не очень громкий хлопок отдался эхом под потолком пустого коридора. Петро сделал по инерции несколько шагов вперед, постепенно выгибаясь всем корпусом назад. На его лице стало появляться выражение недоумения и досады. Он схватился рукой за расплывающееся на левой стороне груди кровавое пятно, прохрипел что-то невнятное и повалился лицом вниз. Его голова гулко стукнулась об пол.

— Зажрался, спецназовец, — ехидно прокомментировал мужик, убирая в карман свою игрушку. — Расслабился. Думал, с тобой все кулаками беседовать будут. Есть на свете люди и поумнее.

Он сплюнул и пошел к выходу, чуть приволакивая правую ногу.

Белозерцев выстрела самодельного пистолета не слышал. Через час с лишним он, обеспокоенный тем, что Петро куда-то делся, наконец вышел в раздевалку, потом в предбанник. И там он увидел открытую дверь в коридор и ноги в знакомых коричневых ботинках. Все негодование, злость мгновенно отошли на задний план. Сытая жизнь быстро расставила акценты в сознании. Первым делом нужно избавиться от тела и следов убийства здесь. Надо все сделать очень быстро, пока арендаторы еще в сауне и не отправились по домам. И только когда здесь будет чисто, можно думать о том, что и почему здесь произошло. Роман побежал за мобильным телефоном.

Тело увезли, чтобы сбросить в реку. Любое место на улице или в помещении обязательно наведет полицию на мысль, что Петро был убит в другом месте. Под ним не будет такой большой лужи крови. Парни Белозерцева обшарили каждый квадратный сантиметр коридора, но так и не нашли пули. Оставалось надеяться, что она застряла в теле. Еще пару часов пришлось потратить на то, чтобы создать и заставить своих помощников запомнить легенду. Петро этой ночью в сауне не было. Его видели совершенно в другом месте.

За ночь Белозерцев, переполняемый злостью, раз десять пытался дозвониться до Остапенко. Сам он боссу не звонил уже примерно с год. И теперь оставалось думать, что тот либо сменил номер телефона, либо выключил мобильник на ночь. Наверняка у него был и второй телефон, для своих людей, был домашний телефон, номера которого Белозерцев тоже не знал. Роману очень хотелось услышать ответы на свои вопросы. Что за претензии к его работе? Что за хрена Остапенко к нему прислал и за что был убит Петро? Как минимум Рома Белый собирался потребовать голову того «посланца».

Остапенко нашелся сам в семь часов утра. Белозерцев только-только забылся тревожным сном на диване в офисе, как зазвонил его мобильник. Номер был незнакомый, но голос он услышал именно Михаила Ивановича.

— Ты чего там устроил, говнюк? — потребовал ответа Остапенко. Его голос звучал без гнева, а с какой-то брезгливостью. — Что за стрельба? Ты откуда такое быдло набираешь себе в помощники? Из уголовников, бывших дружков? Кретин!

— Какие претензии ко мне? — тут же вскинулся Белозерцев. — Это ваш тип стрельбу устроил, он моего человека убил! И никакого не уголовника!

— Хватит орать! — осадил его Остапенко. — Забыл, кто я и кто ты? Тело уберешь, следы скроешь. И чтобы никаких концов, понял?

— Да понял, сделали уже…

— Не перебивай! Следы уничтожишь, чтобы мне с полицией не разбираться и не впрягаться из-за тебя.

— Ни хрена себе! Это как же из-за меня?

— Заткнись, я тебе сказал! Потом разберемся, как все произошло! А теперь ты мне скажи, где деньги за последнюю партию? Почему я должен свое ждать, да еще канючить?

— Всего два дня прошло, Михаил Иванович. — Привычно мысли Белозерцева переметнулись на вопросы текущей работы, оставляя тему убитого телохранителя позади. — Маленькая задержка. Когда я вас подводил? Еще пару дней, и вся сумма будет у вас.

— Меня не устраивают такие произвольные сроки! — голос Остапенко наконец сорвался на крик. — Ты своей бараньей головой можешь понять, что весь процесс плотно завязан, что деньги уже должны начать работать в другом месте? Что я не выполняю обязательства, потому что ты, урод, срываешь сроки, потому что ты зажрался! Деньги сегодня к вечеру привезешь лично! Всю сумму! Как и где ты их возьмешь, меня не интересует. Твои проблемы, ты и решай. И запомни, что ты мелкий уголовник, которого я нанял за бабки делать для меня работу. Я тебе дал все, я поднял тебя из грязи, дал фирму, чтобы ты легально сладко жрал и спал. Ты забыл, паскудник, что ты «никто и звать тебя никак»!

Белозерцев аж зарычал от бешенства. Это было оскорбление, страшное оскорбление для того, кто сидел, жил по понятиям. Эту фразу бросают как половую тряпку тем, кто в уголовной иерархии находится на самом низшем уровне. Тем, кого в зоне называют «опущенными», «машками». Это был со стороны Остапенко самый настоящий плевок в лицо.

Разъяренный Игнатьев вышел из здания Управления. Бесило все: и заходящее солнце, и мягкий ветерок, и улыбающиеся люди. Взгляд, как нарочно, уперся в вывеску открытого кафе в конце квартала. Игнатьев сплюнул с ожесточением и решительно двинулся по улице мимо своей припаркованной машины.

В кафе было шумно и почти все столики были заняты. Играла музыка, молодежь пила пиво, хохотала. Несколько пар в возрасте вели себя немного тише, но тоже были явно в приподнятом настроении. Игнатьева это устраивало. Он терпеть не мог мрачного молчаливого уныния и терзаний наедине с собой. Если нужна разрядка, то нужно идти туда, где шум и гам. И водка.

На полицейскую форму под навесом кафе почти никто не обратил внимания. Единственный, кто насторожился, — это молодой дагестанец-бармен.

— Что вы хотели? Посидеть или?.. — с видом заговорщика спросил бармен майора.

— Водка есть?

— Да, конечно. У нас имеется разрешение на продажу крепких алкогольных напитков.

Оглядевшись, Игнатьев определился с местом для себя. В самом дальнем углу сидели двое. Один помоложе, второй постарше. Курили «Приму», посасывали дешевое пиво и явно подливали в него из кармана принесенную с собой водку.

— Туда принеси, — ткнул Игнатьев пальцем в сторону столика. — И закусить чего-нибудь.

Стащив с головы фуражку, он протиснулся между столами и стульями с развалившимися на них разгоряченными телами. Не спрашивая разрешения, взял в углу за воротник того, что помоложе, и пихнул его на свободный стул. Уселся спиной к залу и стал доставать сигареты.

— Это че? — попытался возмутиться обиженный такими манерами мужчина, поправляя воротник рубашки. — Я мешаю кому?

— Мешаешь! — коротко и веско ответил басом Игнатьев. — Сиди и отдыхай, а то совсем вышвырну.

— Товарищ майор, — заплетающимся языком попытался вставить слово второй мужик, — а в чем дело-то?

— Нажраться хочу, понял? — зловещим шепотом в лицо ответил Игнатьев.

— А мы тут при чем? — снова попытался подать голос первый.

Ручища майора тут же схватила его за рубашку и притянула к себе. Глаза полицейского были злыми и бешено вращались.

— Слушай, говнюк! Я сказал тебе заткнуться? А ну сдернул отсюда, пока я тебя ногами вперед не выкинул через перила!

Игнатьев отшвырнул мужчину назад на стул. Тот ошарашенно стал шарить по столу, нашел свои сигареты и боком сполз со стула в сторону выхода. Второй, который был постарше, тоже попытался встать, но тяжелая рука майора легла на его плечо и придавила к стулу.

— А ты куда? За ним? Сядь, не выделывайся! Сказал же, что нажраться хочу. Сиди, один я не пью. Я буду пить, а ты меня слушать и тоже пить. Денег-то у тебя нет, так ведь? То-то! Повезло тебе, угощаю.

На столик со стуком встала запотевшая семисотграммовая бутылка «Пять озер», тут же появились тарелки с бутербродами, нарезанным дольками лимоном. Игнатьев одобрительно похлопал по руке девушку-официантку. Так и не успев закурить, он отложил сигареты и налил в две рюмки.

— Бери, брат, — кивнул он мужику. — Как меня зовут, тебе знать не обязательно. А вот как тебя зовут?

— Николай, — заулыбался мужик и послушно схватил рюмку.

— Ну, вот и давай, Коля! За то, чтобы вечер у тебя сложился!

Игнатьев выпил рюмку одним глотком. Шумно выдохнув, он закрыл глаза, поморщился и некоторое время так сидел, прислушиваясь к действию алкоголя. Тепло медленно стало расползаться от пищевода и желудка по телу. Удовлетворенно крякнув, Игнатьев закурил и уставился на собеседника потеплевшим взглядом.

— Закусывай, Коля, закусывай. Жизнь штука хорошая, если иногда случаются приятные вещи. Вот у тебя случилось. Человек должен быть оптимистом, иначе сопьешься. Ты оптимист, Коля?

— Я-то? Да что я, — залепетал совсем осоловевший мужик. — Вот на халяву выпил, и уже хорошо. Мне много не надо.

— Правильно, — одобрил Игнатьев и снова наполнил рюмки. — Давай за оптимизм. Каждый человек должен быть оптимистом. Пессимистом допускается быть человеку только при одной профессии — врача-проктолога. Он каждый день на работе видит такое! Знаешь, Коля, кто такой врач-проктолог?

— Нет, — испуганно заморгал мужик.

— Ну и выпьем за то, чтобы ты никогда этого не узнал!

Игнатьев снова опрокинул рюмку и съел бутерброд с колбасой. Только сейчас он понял, что зверски голоден. Поймав проходившую мимо официантку за локоть, потребовал две порции горячего. И снова наполнил рюмки. Коля, сидевший напротив, совсем раскис. Он безуспешно пытался прикурить сигарету.

— Эх, Коля, — опять с шумом выдохнул Игнатьев пары алкоголя, — живешь ты и счастья своего не знаешь. Вот брошу скоро все к чертовой матери и заживу такой же жизнью, как и ты! И пусть все катится в тартарары. Пусть друг друга жрут, тарелки друг другу вылизывают… и задницы. Ты слушай меня, Колян! Я тебя что, зря пою? Ты меня слушать обязан и поддакивать… Жизнь, Коля, вокруг дерьмовая, потому что люди вокруг дерьмовые! И я дерьмо, поэтому от меня и жена ушла. Детей у нас не было, вот и ушла. Она думала, что детей из-за меня нет, я думал, что из-за нее. А пока гадали да думали к врачам сходить, она взяла и ушла. Пью я, видишь ли! А как не пить, когда вокруг столько дряни, когда жизнь дрянь?

Игнатьев не видел, как мимо кафе проходил какой-то человек. Он замедлил шаг и внимательно посмотрел на дальний угловой столик, где сидел майор в расстегнутой до пупа форменной рубашке и бомжеватого вида тип в крайней стадии опьянения. На голове этого алкаша красовалась надетая набекрень милицейская фуражка. Человек криво усмехнулся и полез в карман за телефоном.

Дагестанец-бармен, который в этот момент проходил из туалета мимо незнакомца с телефоном, осуждающе покачал головой. Он вернулся за стойку и продолжал оттуда поглядывать. Наконец человек закончил разговор, еще раз посмотрел с нехорошей улыбкой в сторону майора и двинулся своей дорогой. Бармен тут же стал протискиваться к столику Игнатьева.

— Товарищ майор, — бармен присел на край соседнего стула и громко зашептал, — товарищ майор, там тип какой-то сейчас звонил по поводу вас…

— Чего? — зарычал Игнатьев, фокусируя взгляд на лице парня. — Какой тип?

— Не знаю, он, наверное, начальству вашему звонил, что вы тут сидите в форме и пьете.

Игнатьев сгреб бармена за загривок и нежно посмотрел ему в глаза.

— Осуждают… а ты-то меня не осуждаешь, а… ты-то во мне человека видишь?

— Тихо, тихо, — заворочался бармен, пытаясь освободиться из железной хватки пятерни майора. — Мне-то какое дело. Отдыхаете и отдыхайте. Имеет человек право выпить, когда ему хочется.

— Во-от! — толстый указательный палец Игнатьева закачался перед носом парня. — Когда хочется! А хочется всегда. Люблю я тех, кто понимает… ты понимаешь, друг? — и тут Игнатьева прорвало. — А остальных я всех имел в виду! И в остальные места тоже. Я уважения требую к себе, уважения, прежде всего как к человеку! А можно в этом дерьме человеком остаться?

Когда Игнатьев открыл глаза, то почувствовал, что вокруг тихо и темно. Тупо болела голова. Майор пошевелился, поднял голову и открыл глаза. Он сидел за рулем в машине. То, что это его машина, он понял сразу. Никто в общем-то об этом не говорил, просто почти все люди интуитивно чувствуют свое, родное. Что ты проснулся в своей постели или в чужой, в своем доме или в чужом. Это воспринимается на уровне подсознания, даже если ты еще не открыл глаза. То же самое было сейчас и у Игнатьева. Он просто понял, что сидит в своей машине, и порадовался, что организм сработал на полном автомате. Он никуда не поехал, а в почти бессознательном состоянии залез в машину и уснул.

На часах было три часа ночи. Игнатьев с трудом вспомнил, что заходил в кафе, что тогда на улице еще было светло. В кафе он с кем-то пил, а чем все закончилось, он не помнил. Осмотрев себя, Игнатьев убедился, что следов драки на нем не было. Он полез в бардачок, где у него лежала одна очень полезная вещь. Электрическая чашка-кипятильник, работающая от прикуривателя. Пакетики с кофе и сахаром были на месте, как на месте была и бутылка воды на заднем сиденье.

Пока вода грелась, Игнатьев закурил и только теперь вспомнил, что день-то кончился хреново. Он нахамил заместителю начальника Управления, он лопухнулся с перехватом партии наркотиков, потому что кто-то слил информацию преступникам. А еще он подставился с задержанием депутата. Новая волна раздражения накатила, заставив стиснуть пудовые кулаки. Что же за система такая, до чего же все прогнило!

После двух чашек крепкого кофе Игнатьев ощутил, что основательно протрезвел. Пора было выбираться отсюда домой.

«Логан» летел по ночному шоссе, а Игнатьев за рулем боролся со сном. Усталость наваливалась, придавливала к сиденью, туманом застилала глаза. Все-таки вторая бессонная ночь да огромное количество выпитой водки. Свет встречных фар двоился и троился. При приближении встречных машин Игнатьев сбрасывал скорость до шестидесяти километров в час, а потом снова набирал. Впереди показался хорошо освещенный участок шоссе, горбы стоявших вдоль обочины многотонных фур. Пункт ГИБДД, понял майор.

Он сбавил скорость. Лейтенант около двухэтажного белого строения со светящимися буквами на крыше вышел к дороге и поднял жезл, давая команду остановиться. Игнатьев нахмурился, но свернул к обочине и на ходу опустил стекло своего окна. Он этого лейтенанта знал, и эту смену тоже.

— Чего тебе? — раздраженно спросил Игнатьев, когда лейтенант обогнул его машину и подошел к дверце.

— Здравия желаю, товарищ майор, — без улыбки приветствовал его лейтенант и замолчал, поигрывая своим полосатым жезлом.

— Ну, здорово! — поторопил его Игнатьев. — Чего хотел-то?

— Тут насчет вас телефонограмма пришла, — лейтенант перешел на доверительный тон и облокотился на дверцу машины.

— Что я машину угнал? Или губернатора застрелил? — мрачно пошутил Игнатьев.

— Ну-у… не то чтобы так уж конкретно, — усмехнулся лейтенант. — Приказано при вашем появлении за рулем в состоянии алкогольного опьянения задержать вас, машину изъять. О чем составить рапорт по соответствующей форме.

— Так, — Игнатьев сплюнул на асфальт через опущенное стекло, — пошло-поехало!

Он как-то сразу вспомнил, правда, как в тумане, но вспомнил, что кто-то ему в кафе говорил о каком-то звонке начальству. Вложили, добрые люди, подсуетились!

— Кому вы там на мозоль наступили?

— Говорила мне мама, — проворчал Игнатьев, — что, мол, сроду ты, Зося, куда-нибудь, а вступишь! Не в партию, так в дерьмо! Бубенцову угораздило на мозоль наступить. Наступить, да еще попрыгать.

— Вы поезжайте потихоньку, товарищ майор. Я вас не видел, вы тут не проезжали. Как самочувствие-то, доедете?

— А что это ты такой добрый? — вместо ответа спросил Игнатьев. — Не боишься навлечь на себя гнев начальства?

— Они там своей жизнью живут, — с усмешкой ответил лейтенант, — а мы тут своей живем.

— Живем? Жизнью? — Игнатьев выругался. — Это, по-твоему, жизнь? Ладно, пока!

Майор врубил скорость и с ревом рванул машину с места. Он рвал коробку, переключаясь с одной скорости на другую, и матерился. С одной стороны, было приятно сознавать, что есть еще простое ментовское братство. А с другой стороны, он сегодня в полной мере почувствовал на себе абсолютно противоположное.

Высокий стройный парень в джинсах и черной легкой куртке появился возле здания Дворца культуры так неожиданно, будто вырос из-под земли.

— Вот он, — тихо сказал Дмитрий Алексеевич, не отрывая глаз от прибора ночного видения.

— Где? — не понял Черепанов и закрутил головой по сторонам.

Он все-таки задремал во время этого ночного бдения и уже жалел, что взялся лично контролировать своих бойцов. Четыре часа не курить, не смыкать глаз, даже шевелиться не рекомендовалось. Старый «КамАЗ» без кузова с забрызганными грязью стеклами поставили три дня назад в таком месте, откуда был самый хороший обзор. И после того как люди Черепанова несколько раз «нечаянно» вспугнули киллера под видом слесарей, кровельщиков, сантехников, этот непонятный Дмитрий Алексеевич сказал, что стрелять будут с крыши ДК. Он лично составил текст информации о том, что в здании администрации будет проходить некое мероприятие с участием молодых инноваторов. И что это заметное для района дело будет вести лично заместитель главы Остапенко. Материал срочно ушел в районную газету и появился кое-где в городе в виде плакатов.

— Почему ты решил, что это он? — проворчал Черепанов, вглядываясь в неподвижную фигуру. — Остановился человек на угол побрызгать. Может, он пива наклюкался?

Дмитрий Алексеевич промолчал. Говорить и вправду было нечего, потому что человек стоял как статуя уже в течение двух или трех минут, сливаясь с деревом возле угла здания. Старый огромный тополь возвышался едва ли не выше остроконечной крыши.

— Варианта у него два, — проговорил Дмитрий Алексеевич, — стрелять через чердачное окно или с кроны дерева. Судя по тому, что у него сумка, которая висит через плечо, слишком мала, оружие уже на чердаке. Проворонили твои ребятки, Сережа.

Черепанов посмотрел на дерево и решил не позориться и не говорить, что оружие могло быть там, в верхней части кроны. То, что этот Дмитрий Алексеевич серьезный специалист, он уже понял. Когда фигура исчезла, Черепанов опять упустил из внимания. Прошло уже минут десять, как бойцы стали собираться возле четырех входов Дворца культуры. Внутри те, кто сидел в засаде, уже активизировались и гнали по этажам незнакомца в черной куртке.

Свет горел почти во всех окнах. Черепанов смотрел на своих парней, которые с оружием на изготовку редкой цепью стояли вокруг здания. «Там сейчас стрельба начнется, — думал он, — когда зажмут этого приятеля, или он попытается выпрыгнуть из окна. А может, с чердака веревку перекинет на дерево. Черт, не подумали мы об этом варианте!» Черепанов снова прислушался, не понимая, почему им не пойти самим внутрь и не принять участия в задержании киллера. Странно, из здания ни звука падающей мебели, ни звуков беготни взрослых мужиков, ни звуков драки хотя бы. В прятки они там играют, что ли?

Вдруг Дмитрий Алексеевич поднял левую руку с вытянутым вверх указательным пальцем. Черепанов хотел задать вопрос, но палец многозначительно шевельнулся. И тут спокойно и как-то неторопливо открылась дверь служебного входа. Черепанов подумал было, что сейчас выйдет кто-то из его людей и виновато заявит, что киллера в здании не нашли. Додумать эту мысль до конца он не успел.

Сквозь крону старого тополя проходило слишком мало света от соседнего уличного фонаря. Дверь, обитая оцинкованным железом, сливалась с фасадом, и фигура высокого человека в черном была хорошо заметна. И этот человек отлично видел в темноте. А может, он знал заранее, где стояли двое его противников, которые могли помешать скрытно покинуть это место. В ночной тишине тихо хлопнул выстрел, второй, третий. Черепанов отшатнулся, но потом понял, что загадочный Дмитрий Алексеевич успел предвидеть все и даже успел вытащить свое оружие.

Они подошли к распростертому телу. В руке убитого киллера был зажат пистолет с толстым глушителем. Ясно было видно, что курок пистолета взведен. Значит, один профессионал на долю секунды опередил другого. В здании послышались многочисленные торопливые шаги. Это спешили бойцы Черепанова, поняв, что упустили киллера.

Остапенко посмотрел на высокие, стилизованные под старину часы в углу кабинета. Поглядывать на них ему приходится третий день подряд. Третий день, как глава в отпуске, третий день, как Остапенко исполняет обязанности главы. Пикнул сигнал селектора, и раздался мелодичный голосок секретарши:

— Михаил Иванович, к вам Жондарев из УВД.

О приходе подполковника он предупредил секретаршу еще утром, поэтому сейчас сообщение прозвучало не в форме вопроса. Дверь открылась, и на пороге кабинета появилась плечистая фигура милиционера в идеально сидящем, тщательно отутюженном кителе. Стрижка, аккуратный пробор, выбритое лицо — все в Жондареве было образцово. Говорят, что насчет внешности он был очень суров с подчиненными у себя в Управлении.

— О, Сергей Викторович! — поднялся из кресла Остапенко и пошел навстречу подполковнику. — Проходи, дорогой, присаживайся.

— Ну, как ты тут? — сдержанно улыбнулся подполковник. — За двоих пашешь? Или часть своих обязанностей спустил по инстанции ниже, на подчиненных?

— Все в наших силах, — развел руками Остапенко. — Ты-то как отдохнул, отпускник?

— Степенно, со вкусом. Не люблю я неорганизованного отдыха, я люблю санаторий, когда за тобой ухаживают, пылинки сдувают, и никаких посторонних отдыхающих. Очень рекомендую.

— Нет уж, спасибо, — усмехнулся Остапенко, — я не очень-то уважаю наш отдых. Если уж менять обстановку, так на заграничную. Махну со своими на новогодние куда-нибудь в Финляндию.

— Ну, дело хозяйское, — сказал Жондарев. — Ладно, давай о деле. Значит, так, тело киллера мы спрятали надежно. Никто его никогда не найдет.

— А это важно? Ну и выбросили бы на границе с соседним районом. Пусть там с трупом расхлебывали бы.

— Нет, Михаил Иванович, это очень важно. Ты ведь не знаешь, кто точно является заказчиком? Так пусть и заказчик не знает точно, что случилось с его наемником. Исчез и исчез, а что произошло, он не знает. Пусть нервничает, гадает.

— Другого киллера нанимает, — продолжил Остапенко мысль.

— Ну, это вряд ли. Не так быстро такие решения принимаются, а мы, я думаю, успеем заказчика вычислить.

— Личность, связи киллера установили?

— Пока нет. Отпечатков его пальцев в картотеке МВД нет. Но по описанию внешности, кое-каким специфическим признакам, я думаю, мы скоро его установим. А вот с заказчиком сложнее.

— Я думаю, что легче. Я даже уверен, что это Белозерцев. Гад!

— Уверен? Считаешь, что у него ума и наглости хватило сыграть свою игру с той пропавшей партией товара? Так давай мы его потрясем как следует!

— Не надо. Там около него есть мой человек. Думаю, скоро все станет яснее ясного. А когда станет, то придется этого гада убирать. Ошибся я в нем тогда, ох как ошибся. Главное — убедиться, что это все его рук дело.

— Ладно, — кивнул подполковник, — тебе решать. Я еще вот что хочу тебе сказать, Михаил Иванович. Ты своим ребяткам там скажи, чтобы меру знали. Что-то они совсем распоясались. Следов много, ниточек. Упаси бог, что изменится, так они нас так подставят, что на том свете придется икать. Или у тебя рычагов давления на них нет?

— Рычаги есть, а чего ты, собственно, боишься? Твой начальник РУВД голову поднимает?

— А чего ему поднимать? Деньги капают исправно. Это когда вовремя не несут ему, вот тогда он голову поднимает. Его интересуют в этой жизни две вещи: охота и чтобы отчетность в область шла красивая. Это тоже денег стоит, чтобы ее там принимали в таком виде, но пока все получается и все довольны. Просто…

— Ты, я смотрю, тоже стал задумываться о спокойной старости, — усмехнулся Остапенко. — Боязлив стал, оглядываться начал по сторонам. Извини, но это как раз твоя забота и есть, чтобы отчетность в область шла в красивом виде. И чтобы оттуда на наши дела смотрели сквозь пальцы. А моя забота — тебе эти деньги давать.

— Ну-ну, Михаил Иванович, — нахмурился Жондарев, — я, собственно, не к этому клоню. Могут найтись какие-нибудь… журналисты или еще кто. Не дай бог, за пределы области выйдет.

– Столько людей замарано, – покачал Остапенко головой, – что каждый будет рубаху рвать на груди, да наше дело защищать. Что, в краевой администрации да в Москве другие люди живут? Все вкусно жрать хотят, у всех дети за бугром учатся, у всех счета в банках там, а не здесь. Чего ты боишься, кто тебя тронет? Ты лучше другим озаботься! Тут некоторые ребятишки пытаются на нас наезжать. То ли в самом деле не знают, кто лапу наложил на ту партию товара, и дурака валяют, то ли нас подозревают. Я думаю, что пора конкретно решить эту проблему. Раз и навсегда. С теми ребятами разобраться – твоя забота, а со своими я разберусь сам.

— Ты чего мелешь? — насупился Остапенко. — Ты хочешь сказать, что оставил в живых свидетеля? Что эта девка слышала те вопросы, которые твои головорезы ему задавали перед смертью? Ты понимаешь, что случилось? Ты бы на площадь вышел и в мегафон всем объявил.

— Михаил Иванович, — хмуро и твердо заявил Кадашкин, нервно пытаясь пригладить непослушные спутанные волосы, — я, по-моему, с вами предельно честен. Я мог бы все это скрыть, но я рассказал как есть.

— Спаси-ибо тебе, родной! Утешил. Я тебя расцеловать за это должен?

— Перестаньте! — не выдержал Кадашкин. — Дело общее, и я с себя ответственности не снимаю. Естественно, ее ищут, естественно, ей не дадут рта раскрыть. Картина там была, я вам скажу! Я уверен, что она сейчас ничего от страха не соображает и забилась в какую-нибудь нору. Даже если она обратится в милицию, то я узнаю об этом первым. И весь ее бред будет признан именно шизоидным бредом. Пьяный человек стоял под землеройным механизмом, упала стрела с ковшом и впечатала его в землю на глазах любовницы. Любой психиатр признает, что этого душераздирающего зрелища для помешательства вполне достаточно. Пусть только объявится. В психбольнице мы ее и похороним.

— Черт, с тобой, Кадашкин, сам неврастеником станешь, — проворчал Остапенко. Он вскочил и стал мерить свой кабинет шагами. — Что происходит, я не понимаю?

— Все в норме, все под контролем, — заверил шефа Кадашкин. — Я полагаю, что оснований для волнений нет.

— Нет оснований, — снова проворчал Остапенко. — А почему твои головорезы его убили, так ничего не выяснив? Кто был заказчиком покушения на меня, кто был инициатором захвата товара? Где, в конце концов, сам товар? Бить проще всего!

— Я просто не успел вам рассказать, — примирительно заговорил Кадашкин. — Вас так взволновала Садовская, что я просто не успел. Так вот, необходимости выяснять что-то у Белого не было, потому что мы на девяносто процентов уверены, что Лука действовал по указке Белого. И Белый знает, где товар, потому что сам его прятал до поры до времени. Есть много способов узнать, где именно он его прячет.

— Откуда уверенность, что Белый виновен?

— Вы забыли, что арестовали Луку именно по подозрению в убийстве девятерых человек. Только следствие не знает, что убийство произошло во время ограбления и завладения партией наркотиков. Есть определенные улики, которые указывают на его участие и на то, что он организатор. Официальное расследование ничего выяснить не успеет, потому что мы раньше узнаем, где спрятан товар.

— Хорошо, допустим. А вопрос с киллером? Если ты тут ошибаешься, то, извини, я головой рискую.

— Не ошибаюсь. Разведка работает, целой будет ваша голова.

— Твоими бы устами… — проворчал Остапенко. — Ладно, убедил. Только имей в виду, что я твоей гоп-компанией не очень доволен. Контроль над ними теряешь, Сергей Сергеевич, а это плохо. На твою ответственность, запомни хорошенько, на твою ответственность я оставляю розыск Садовской и ее… устранение. И чтобы ни один идиот даже не подумал, что и из-за чего с ней случилось. Понял? Никакой связи с гибелью Белозерцева! Абсолютно!

Старший следователь Пугачев менялся, когда впадал в азарт. Он даже как-будто молодел лет на десять. С такой убежденностью он говорил, выстраивал логические цепочки. Сейчас он стоял, заложив руки за спину, и смотрел в окно на извилистую голубую ленту реки, уходящую за зелень холмов. Если бы не мешали столбы ЛЭП, то картина бы ласкала взгляд своей первозданностью, девственностью. Мешали не только столбы, был еще один очень неприятный момент, который прервал цепь рассуждений и заставил Пугачева в задумчивости замолчать на некоторое время.

— Знаешь, Володя, — заговорил наконец Пугачев, не оборачиваясь к Черемисову, сидевшему сзади у его стола, — я что-то не замечал за тобой раньше такого раболепия перед начальством.

— Ива-ан Трофимович! — с укоризненным видом засмеялся молодой следователь.

— Да-да, Володя. Ты буквально на лету схватываешь едва заметные и небрежно брошенные намеки руководства. А закон? А долг?

Пугачеву было очень неприятно все это произносить. Для него самого его слова звучали неискренне, насквозь фальшиво, даже пошло. «Мне ли стыдить и попрекать молодого человека?» — подумал Иван Трофимович.

— Ладно, это я так, — наконец сказал он, возвращаясь к столу, — ворчу по-стариковски.

— Ну какой же вы старик? Вы еще орел, Иван Трофимович!

— Орел, — задумчиво повторил Пугачев, — орел не ловит мух. Aqvila non captat muskas.

— Что? — со смехом удивился Черемисов. — Латынь? Вот не замечал за вами раньше к ней пристрастия.

— А? Да просто запомнилось когда-то, — махнул Пугачев рукой.

У него уже начинало проходить чувство недовольства, и он устыдился того, что обрушился на Владимира с попреками.

— Так вот к чему я все это говорил, Володя: каждое свое действие нам, как прокурорским работникам, следует подкреплять конкретными приказами, когда они расходятся с определенными нормативными актами.

Пугачев хотел сказать «с законом», но смягчил формулировку.

— Все, что нельзя подшить в уголовное дело, не имеет никакого значения. Вам понятно? Или закон, на который вы ссылаетесь, либо приказ начальника, который вы туда можете подшить.

— Перестраховка, — кивнул с улыбкой Черемисов. — Сковородка.

— В смысле? Какая сковородка?

— Желательно чугунная. Для прикрытия собственного зада.

— Грубо, но верно. Ты меня понял, Володя. Все эти добрые советы, которые даются шепотком на ухо и в коридоре, когда тебя доверительно берут под локоток, ничего не стоят, в том случае если грянет проверка свыше и начальство самоустранится. Тогда можно очень глупо выглядеть, потому что придется лепетать чушь, а начальник будет делать большие глаза и иметь на это право.

— До сих пор начальство, как я понимаю, Иван Трофимович, вас всегда прикрывало. Имели вы или не имели каких-то письменных указаний.

— Ничто не вечно, Володя, под луной, — хмыкнул Пугачев.

— Тоже латынь?

— Нет, дружок, это уже Карамзин, — покачал Пугачев головой. — Но давай вернемся к нашим делам. Пиши задание. Первое: проверить состав улик с места убийства Борисова на схожесть с составом улик с места убийства Белозерцева.

— Убийства?

— Если мы будем располагать неопровержимыми доказательствами, что произошедшее — несчастный случай, я в тот же день напишу рапорт о досрочном выходе на пенсию, Володя. Второе! Подготовить план допроса Садовской. Очень тщательно взвешенный план!

— Так ее найти не могут. Может, она заболела или срочно уехала куда-нибудь к родственникам? Я уж и на работе повестки оставлял, и домой отправлял с уведомлением, и участкового напрягал…

— Вот поэтому я и говорю, что это убийство. Ты знаешь, что Садовская была любовницей Белозерцева? Нет! А я знаю. Белозерцев мертв, Садовская исчезла вместе с четырехлетним сыном и матерью.

— Мать уехала к сестре в Волгоград. Это показали соседи, это установлено через администрацию железнодорожного вокзала. Она покупала билет на свое имя и садилась в тот поезд.

— Очень вовремя, — кивнул Пугачев. — И эта женщина — важный козырь, очень важный.

И почему-то после этих слов Пугачев пожалел, что произнес их. «Болтлив я стал, – подумал он с сожалением, – стар и болтлив. Никогда и никому я до конца не расписывал своих версий и хода расследования. До последнего».

Сергей Сергеевич Кадашкин сидел в машине и рассматривал содержимое кейса. Плотно набитые пакеты лежали ровными рядами. Все было на месте. Однако тень недовольства блуждала на смуглом лице, и непослушные неопрятные волосы топорщились сейчас как-то по-особенному.

— Что он вам еще рассказал? — потребовал Кадашкин.

— Да мы особенно и не спрашивали, — усмехнулся Черепанов. — Попросили вернуть кейс, он вернул. Ну, и… отмучился без лишних разговоров.

— Без лишних? — свирепо глянул Сергей Сергеевич. — Это ты решил, что они лишние?

— Не надо, Сергеич! — тихо, но веско сказал Черепанов. — При парнях моих не надо. Наедине можешь крыть меня как хочешь. И какие тебе еще нужны вопросы? Падла из его бригады полный расклад нам дала. Луку он сдал, про кейс тоже в конце сказал. Без этого Балу могли бы найти. Все, кто там был, все при делах, за что и положили их. Можешь отчитаться перед иногородними, что все наказаны, товар возращен.

— Им наш товар по одному месту! Им расклад нужен и бабки!

— Товар есть, можем и бабки теперь вернуть. Никто не внакладе.

— Наследил ты там, как сапогами в чистой хате после свинофермы! Куда торопился? Почему так грязно сработал? Стрельбу, как на войне, поднял, вся округа слышала! Гора трупов с огнестрельными ранениями. Ногами натоптали, машинами наследили. Своих сколько потерял?

— Двоих. Двое раненые.

— Хоронить не додумался?

— Обижаешь, Сергеич! Я тебе что, сосунок? Раненых в закрытые палаты к Кузенкову положил.

— Он мне уже доложил. Сказал, что легко отделались. Так, в чужом районе наследил, значит, будь добр сам своим бойцам алиби обеспечить. Чтобы комар носа не подточил!

— А чего бояться-то? У нас все схвачено, везде свои люди.

Кадашкин не ответил. Он захлопнул кейс и бросил его на пассажирское сиденье.

— Не расслабляйся, Череп, — сказал он, включая зажигание. — Состояние успокоенности часто приводит к беспечности. Проследи, чтобы все сделали правильно. Пусть родственники твоих убитых начнут беспокоиться, в полицию пусть обратятся. Ты сам не суйся, не наводи на мысли, что они с тобой могли быть. И так уже слухи ходят про «черепановских». Не видел, не знаешь и лично не знаком.

Кадашкин, несмотря на суровый тон, в глубине души был очень доволен. Главное, что товар вернули в целости и сохранности. Теперь очень много проблем снимется само собой. Теперь можно не волноваться, собрать все деньги, какие есть, и заплатить поставщикам. А все эти разговоры на тему «кто за Гасана ответит» не больше чем фразы.

Черепанова пожурил для острастки, чтобы не зарывался, хотя бояться нечего, пока у руля стоит Остапенко. У него связи в краевом правительстве и в МВД и еще выше. Кто-то на днях удачно пошутил, что губернатора края легче посадить, чем Остапенко. Вот и ворота его дома. А чья это машина? А, господин подполковник приехал! Кадашкин плавно въехал во двор и пристроил свою машину у газона. Остапенко с Жондаревым прогуливались вдоль забора и о чем-то оживленно беседовали. «Ну-ну, — подумал Кадашкин, — сейчас я вам настроение подниму, стратеги». Он подхватил кейс с переднего сиденья и вышел на дорожку из дорогого тротуарного камня.

— На этот счет я и не сомневался, — с показным равнодушием сказал Жондарев, когда они уселись в резной беседке у дальней стороны бассейна. — Значит, разобрались со злодеями? Ну и хорошо. А с Лукой, этим приятелем Белозерцева, который в СИЗО сидел, несчастье случилось. Сердце слабое оказалось.

— Туда ему и дорога, — сказал Остапенко. — Ладно, будем считать, что этот вопрос мы закрыли. Осталась, Сергей Сергеевич, твоя протеже — Садовская.

— Да-а? — вскинув брови, весело произнес подполковник и уставился на Кадашкина. — Вон даже как? И что, хороша собой дамочка?

— Михаил Иванович изволят шутить, — напряженным голосом сказал Кадашкин. — Я всегда подбираю специалистов на работу в наш легальный бизнес. Там все ведущие и главные специалисты — мои ставленники. А с Садовской у нас одна-единственная проблема — она могла быть свидетельницей смерти Белозерцева.

— Во-первых, не смерти, а убийства, — поправил Жондарев, продолжая улыбаться. — Извините, предпочитаю точность формулировок. А во-вторых, не могла быть, а именно была свидетельницей убийства. Что бы вы там ни говорили, а она была в машине Белозерцева, провела с ним вечер, и он не для своего удовольствия поперся поздно вечером на строительство коттеджа. Он туда ее повез, показывать, хвалиться.

— Он мог высадить ее около дома и поехать по пьянке разбираться со сторожем. Ведь сторож выпивал на службе, так? — не унимался Кадашкин.

— Мог, — легко согласился подполковник. — Только вы, Сергей Сергеевич, забываете, в каком ведомстве я служу. Я ведь обладаю полной информацией с места преступления. Даже большей, чем следователи прокуратуры, потому что эту информацию я отфильтровал. Следы ее каблучков на земле мои люди нашли. И ведут они прямо со стройплощадки за ближайшие кусты. Кроме того, в лаборатории провели анализ слюны с фильтров окурков ее сигарет. Они оказались в пепельнице машины Белозерцева. А еще в машине на заднем сиденье осталась шикарная роза. Кто-то укололся об один из шипов. След крови мы тоже сравнили, и кровь эта ее.

— Ладно, хватит друг перед другом рисоваться, — остановил споры Остапенко. — Садовская уже за пределами района?

— Я думаю, она еще в Романовском, — ответил подполковник, — на нее на полном серьезе разосланы ориентировки. Водой, железной дорогой ей не уйти. Там полицейские патрули. На попутках или другой машиной ей тоже не выбраться, потому что сотрудники ДПС оповещены. Уверен, она где-то в городе у знакомых прячется. И розыск — просто дело времени. Отработаем все хоть самые незначительные связи и возьмем ее.

— Вот времени у нас как раз и нет, — проворчал Остапенко. — Напрягай там своих, гоняй их как следует, но в ближайшие дни Садовскую надо найти.

— А почему вы так надеетесь на полицейские патрули и ДПС? — усмехнулся Кадашкин, рассматривая облачко в небе. — Можно изменить внешность, переодеться. Женщины горазды это делать, и ваши патрульные прохлопают ушами. И на ДПС я бы не особенно рассчитывал. Они что, каждую машину останавливают? Во все подряд багажники заглядывают? Пригнулась в кабине «КамАЗа» перед постом, и весь разговор. Да хоть в багажнике «Жигулей» пять минут полежит, пока пост проедут. А у «Рено Логан» в багажнике четверых можно провезти.

— Вы забыли о ребенке, — напомнил Жондарев, терпеливо выслушавший юриста. — Ребенок — основная примета.

— Да оставит она ребенка у кого-нибудь! Вот проблема!

— Проблема, — возразил подполковник. — И еще какая. Во-первых, я могу с трудом представить мать, которая в этой ситуации оставит где-то свое четырехлетнее дитя. Могу, конечно, но это публика специфическая: алкаши, шизофреники. А во-вторых, на ребенка ориентирован весь личный состав и в городе. Заметить, что в какой-то семье появился маленький мальчик, у какой-то одинокой женщины или бабушки, довольно легко. Это не чемодан, ребенка кормить надо, а это иная, чем у взрослых, пища, его надо выводить на свежий воздух.

— И как вы это заметите?

— А на что участковые? Это и называется у нас профилактикой, работой с населением. Участковые давно уже прошли по своим участкам, побеседовали с кем надо. Они ведь знают словоохотливых, знают старушек, которые постоянно сидят у подъездов и все про всех замечают. У нас, Сергей Сергеевич, масса любопытных людей, людей, которые все за всеми замечают, людей завистливых, людей, всех подозревающих во всех смертных грехах. Надо их просто знать и с ними постоянно работать. А вы думаете, что у нас нет своих технологий?

— Третий рейх, — покачал головой Кадашкин.

— В смысле? — не понял Жондарев.

— Система тотального доносительства внутри страны.

— Ну, до этого еще далеко, — рассмеялся подполковник. — Хотя и хотелось бы. Скорее нас большинство населения не любит. И разговаривают с нами неохотно. Надо хорошо понимать, у кого и как можно получить абсолютно добровольно информацию.

Остапенко смотрел на этот спор и начинал тихо беситься. С одной стороны, это его ближайшие помощники, вскормленные, поднятые из низов, лично преданные и хорошо оплачиваемые. И весь этот спектакль, который они сейчас разыгрывали, был для того, чтобы показать шефу, кто умнее, кто дальновиднее и в конечном итоге кто для него ценнее.

То, что наступит такой момент, когда его помощники начнут играть в «великих», Остапенко понимал. И понимал, что это приведет к неизбежной грызне внутри клана, подсиживанию. И сразу эффективность работы упадет, сразу львиная часть энергии каждого из них будет направлена не на текущую работу, не на реализацию новых планов, а на борьбу друг с другом. И это означало, что ему рано или поздно придется перестраивать работу. Помощников придется разводить так, чтобы их деятельность не соприкасалась и они не пересекались. Сделать это можно лишь одним путем — взвалить на себя часть той работы, на которой граничат контакты помощников. Это очень сложно, физически сложно. Значит, нужно выдвигать еще одного высокооплачиваемого помощника. И дело не в деньгах, которые придется терять. Возможно, даже наверняка, новый человек принесет новую свежую струю, новые проекты, а значит, и новый источник или взлет доходов.

Но всякая палка имеет два конца. Новый человек — это новый посвященный в дела их криминального холдинга. Конечно, выдвигать нового помощника придется из среды тех, кто уже во что-то посвящен, в каком-то объеме уже в курсе дела. Но посвящать его придется в большее, а это опасно.

— Хватит! — резко сказал Остапенко. — Сцепились, как шавки. Ты своим делом занимаешься, ты — своим. Чего в чужие дела лезете, когда вас не просят? Давай, Жондарев, отправляйся! Без Садовской чтобы я тебя не видел.

Подполковник стал пунцовым, но оскорбление снес. Он встал, сухо попрощался и двинулся к воротам, где стояла его машина. Остапенко заметил, с каким торжеством смотрит вслед полицейскому Кадашкин. Этого тоже придется осадить.

— Я тебя назначал заместителем по всем вопросам? — вперил шеф свой взгляд в лицо юриста. — Наглеешь! У тебя за последнее время столько косяков, что пора бы задуматься о том, чем ты на самом деле занимаешься.

— Каких таких уж больно страшных косяков? — попытался возразить солидным тоном Кадашкин.

— Прикуси язык! — заорал Остапенко. — Ты до чего дела довел, юрист хренов? У тебя заговор созрел под крылышком! Твой Рома Белый руку на хозяина поднял. Он чуть все дела не завалил! Вместе со мной. Это, по-твоему, работа? На Сицилии в свое время за такую работу в тазик ставили и бетоном ноги заливали.

Кадашкин заметно побледнел, глаза его забегали.

— Что сопишь? — продолжал Остапенко. — Небось решил сам, со своей бригадой, меня свалить? Об этом сейчас подумал? Обиделся, что на тебя орут? Так запомни, что такие деньги, которые ты от меня получаешь, отрабатывать надо, а не создавать критические ситуации. А бригада эта не твоя, а моя. Я этих гавриков просто временно тебе подчинил для удобства и пользы дела. Заикнись им только про меня, и они же мне твою голову на тарелке принесут. А на другой яйца!

— Михаил Иванович… — Кадашкин смахнул рукой пот с побледневшего лица. — Вы что… вы меня подозреваете в таком! Да я же…

— Ты же! — рявкнул Остапенко. — Вот сиди и помни, что ты «же». Своим делом занимайся и знай, что я тобой недоволен. Зажрался… Что по фирме Борисова?

— По фирме, — начал Кадашкин, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком, — все в порядке. Подчищаем задним числом кое-какие обязательства, за два-три месяца банкротим, а потом — как планировали. Я подготовил вам вариант с внебрачной дочерью Борисова. Думаю, лучше ее сделать инвалидом детства. Мать подобрали надежную, подписывать будет все, что надо.

— Это еще зачем?

— На первом этапе нам нужен наследник Борисова, так надежнее с точки зрения закона. Несовершеннолетняя наследница, послушная опекунша. А потом, когда фирма обанкротится, они отойдут в сторону. Я продумал — вариант надежный.

— Ладно, тебе виднее, специалист. Деньги от партнеров пошли?

— Да, как и договаривались, вчера прошел первый транш. Если нужно, то я подготовил вам календарный график всей процедуры до конца года и объемы перечислений от них на ваши счета. Я полагаю, лучше не гнать на один счет, а каждый раз перечислять на другой. Так сказать, держать яйца в разных корзинах. Потом, через год-другой, можно заняться переброской на основной счет, если возникнет необходимость, а остальные оставить как резервные или закрыть совсем.

То, что начальство не отправит его в командировки, Пугачев был уверен. Но ему кроме официальной командировки нужно еще и письмо от своего прокурора. Вряд ли кто станет с ним откровенно разговаривать в соседнем Кочетковском районе, да еще по такому щекотливому делу. Ладно бы рядовое убийство, которое может иметь выход на другой район. Тут каждый следователь сообразит, что обоюдный обмен информацией может привести к обоюдной пользе. А когда ты имеешь десяток трупов, да еще в результате перестрелки, то тут каждый рядовой работник и каждый начальник, независимо от ранга, сто раз подумает, прежде чем вообще с кем-то станет разговаривать. О таких вещах лучше вообще никому не знать. Чем резонанснее преступление, тем больше внимание начальства. А уж вызывать внимание краевого начальства не хочет никто. И кто его знает, этого Пугачева из Романовского района? А вдруг он решит выслужиться, вдруг корни этой стрельбы берут начало в его районе?

А они, по мнению Пугачева, как раз оттуда и были. В деле убийства Борисова он не продвинулся больше ни на шаг. Дело о несчастном случае со смертельным исходом с Белозерцевым отдали другому следователю почти сразу. Пугачев дружил с техникой. Очевидно, что ковши экскаваторов сами не падают, хотя бы по той причине, что они находятся в нерабочем состоянии на земле. Экскаватор — не кран, это у крана стрела всегда задрана.

Первая же мысль, которая пришла Пугачеву, когда он только успел познакомиться с обстоятельствами дела Белозерцева, что был еще кто-то, кто экскаватор завел, поднял ковш, а потом уже… Потом возможны варианты. От убийства по неосторожности до умышленного убийства. Не исключался и вариант, что в состоянии алкогольного опьянения Белозерцев сам завел экскаватор, поднял ковш, а потом вышел из кабины и встал под него. Тут гидравлика и не выдержала. Или рычаг соскочил.

Но на все эти вопросы ответ могла дать экспертиза. А доступа к делу Пугачев теперь не имел. Чутье подсказывало ему, что интересоваться не стоит. И это же чутье намекало — почему.

А еще имело место групповое убийство девятерых иногородних. И опять дело к Пугачеву не попало, а его передали молодому неопытному следователю. И по разговорам на планерках было понятно, что опять там все выводят на несчастный случай. Понятно, что хочется иметь в районе поменьше тяжких преступлений, но не таким же глупейшим способом скрывать их.

Схема в голове Ивана Трофимовича вырисовывалась следующая. Кто-то на территории района убил, имитируя несчастный случай, девятерых человек. Зачем те ехали сюда? Ясно, что повод был связан с криминалом. А ведь ехали из Краснодара. Следом кто-то расстрелял десятерых человек в соседнем районе. И все эти десять, без сомнения, имели отношение к криминалу. Тут и к гадалке не ходи. За что их убили? Наверняка разборка. Значит, в соседнем районе есть банда, которая совершила преступление в нашем районе, но убили тех, кто из Краснодара. А им отомстили. Значит, место совершения преступления, территориально получившееся в Романовском районе, лишь случайность? Да, это самый простой ответ. Только есть одно «но». Те девять человек уже проехали Кочетковский район. Не в Кочетковский район они ехали, а, скорее всего, в Романовский. Значит, ответы тут, а не там. Там только подсказки, и за ними надо ехать.

Иван Трофимович очень долго боролся с собой. Самое сложное было победить мысль — «зачем ему это нужно»? Сформулировать ответ он так и не смог, потому что получалось слишком напыщенно. Вроде бы задолжал он правосудию, закону, своей совести. А еще его очень подмывало взять и просто подделать подпись прокурора на письме в прокуратуру соседнего района и начальнику РУВД. Вытащить бланк из компьютерной базы не проблема, они у каждого на рабочем столе. И письма с запросами готовили все следователи сами, отдавая в секретариат лишь на подпись руководству. Но это была уже слишком серьезная провинность, провинность лично перед начальником. Это уже плевок в колодец, из которого он сладко пил столько лет.

— Володя, — Пугачев заглянул в кабинет следователей. — Что-то я приболел. Я уйду сегодня пораньше, а завтра вызову врача. Если что, на планерке замолвишь словечко.

— Как это вас угораздило в такую жару? — с готовностью вскочил со своего рабочего места Черемисов. — Или сердце?

— Нет, не сердце, — покачал Иван Трофимович головой, старательно изображая недомогание. — Или продуло сквозняком где, или кондиционером. Или чихнул кто на меня. Вот это скорее. Вирусное что-то. Так ты скажешь начальству?

— Конечно, Иван Трофимович! Лечитесь спокойно. А я завтра вас навещу, может, лекарства какие надо будет купить, витаминчики.

— Прошу тебя, Володя, — укоризненно ответил Пугачев. — Только вот этого не надо. Еще ты подхватишь от меня заразу. Если это вирусная инфекция, то у меня сейчас как раз самый заразный период. Все хорошо. Отлежусь, отосплюсь. Ты, наоборот, постарайся, чтобы меня пару-тройку деньков не беспокоили. Ну что это за лечение, когда через каждые тридцать минут телефон трезвонит? Сон — вот самое лучшее лекарство. Договорились?

— Договорились, шеф! — с энтузиазмом отрапортовал Черемисов. — Никто не посмеет тревожить ваш лечебный сон.

— Ну и славно. А как полегчает, я сам позвоню, расскажешь, как дела идут.

Все, этот этап пройден, теперь нужно обеспечить себе хоть какое-то подобие алиби. Пугачев взглянул на часы — половина третьего дня. Путь домой занял всего десять минут. Этого времени хватило для того, чтобы не испугаться задуманного, а, наоборот, уверить себя, что он поступает правильно. Дома он подсел к телефону и набрал номер поликлиники. Вызов участкового терапевта приняли, спросили адрес. Видимо, в регистратуре знали адреса всех ответственных работников, потому что женский голос заволновался и попросил оставить номер телефона. Пугачеву пообещали выяснить, нет ли возможности отправить врача к нему немедленно, и если такая возможность появится, ему сообщат.

Естественно, такая возможность в поликлинике появилась. Пугачев грустно усмехнулся. Это одна из его привилегий – все вокруг расшибаются для него в лепешку. Все правильно, теперь его очередь расшибаться. Усталая женщина лет пятидесяти вошла в прихожую и, доставая из пакета белый халат, сразу стала задавать вопросы относительно самочувствия.

Зосима Иванович, выйдя из дома, прошел по переулку и остановился, заглядевшись на звездное небо. «Как редко мы смотрим на небо, — подумал Игнатьев. — Как редко мы думаем о вечном. А ведь вечное — это и есть все самое прекрасное, доброе. Любовь вечна, потому что, повинуясь любви, человек не видит ничего темного, злого, поганого».

На Кавказе звезды выглядят иначе, да и смотреть на них было некогда. Тут Игнатьев поморщился, потому что поймал себя на лжи самому себе. Не некогда, а не хотел ты на них смотреть! Ты занимался самобичеванием, самоуничижением, да еще пил все свое свободное время. Ты тогда вел себя как баба. Почему от тебя ушла жена? Потому что не видела перспектив в семейной жизни. Тебя могли в любой момент турнуть со службы, ты был с пьянством ненадежен в быту.

Зосима Иванович покрутил головой, потому что вспомнил то, что вспоминать было очень стыдно, мучительно стыдно. Все годы жизни со своей бывшей женой он думал, что у них нет детей по причине каких-то проблем у него или у нее. Врачи говорили, чтобы супруги не спешили. Просто бывает так, что у женщины что-то еще не включилось. Лучше подождать, пока не включится природный механизм. Любое лечение в этой области — это всегда насилование организма, это механическое воздействие на него, что чревато опасными последствиями.

А потом выяснилось, что она просто не хотела от него рожать. И когда ушла к другому, то вскоре забеременела и выглядела очень счастливой. А от него не хотела. Это очень унизительно сознавать, что женщина не хочет от тебя рожать ребенка. Унизительно чувствовать себя в ее глазах настолько неполноценным, настолько ущербным, что и продолжение рода с тобой неприемлемо.

Так оно все и было, а здесь вот на тебе — загляделся на звезды. Правда, что ли, Марина запала в душу так серьезно? Молодая женщина тридцати пяти лет, не рожавшая, стосковавшаяся по мужской ласке, соскучившаяся по нормальному мужику в доме, который и гвоздь вобьет, и утешит.

Игнатьев вспомнил, как произошло его знакомство с Мариной. Как он шел по переулку, даже не шел, а бесцельно брел, находясь в состоянии прострации. Выбитый из привычной колеи, лишившийся привычной знакомой работы, а значит, из привычного существования. Пребывание здесь, в гостях у двоюродного брата, было похоже на экскурсию в иной мир. И в этом мире он встретил местную жительницу.

Она заходила во двор с полными сумками, и в калитке с ней случилась неприятность. Подгнивший столбик подвел в самый неподходящий момент — когда она открывала створку. Вся конструкция покосилась, просела на одну сторону, чуть не прищемив женщине голову. Игнатьев был в двух шагах, когда это произошло. Он с интересом послушал, как миловидная, с хорошими формами женщина разразилась руганью. Увидел, как она поставила сумки и попыталась справиться с калиткой, хоть как-то ее открыть, чтобы попасть домой. То ли она палец себе прищемила, то ли ее ударило створкой, только она вдруг вскрикнула, сунула палец в рот, а потом пнула калитку и разрыдалась. Негромко, но это было так искренне, чувствовалось, что наболело внутри, накопилось, а теперь выплеснулось. И что дело совсем не в пальце, а в чем-то большем.

Это было так неожиданно, что Игнатьев подошел и предложил помощь. Женщина кивнула, не поглядев на незнакомца. Зосима Иванович поднатужился и отодвинул в сторону всю шаткую конструкцию, освобождая проход во двор. Потом он поднял сумки и протянул их женщине. И теперь она наконец глянула на него. И столько в ее глазах было накопившейся тоски, столько недоверия к нему как к представителю мужского пола, что внутри у Игнатьева вспыхнул протест. Ему почему-то показалось, что в этих глазах мелькнула вполне определенная, обидная для него мысль: «Вот еще один падкий до бабьих слабостей! Все вы кидаетесь сумки подать, платочек поднять, и всех вас хватает только до постели. А потом вы все становитесь одинаковыми». Женщина только кивнула в знак благодарности, ничего не сказав.

Игнатьева заело. Он скрипнул зубами, нахмурился и пошел назад к дому Никольченко. Через полчаса хозяйка дома выглянула во двор, потому что услышала странные звуки. Тот самый угрюмый мужчина, что подал ей недавно сумки, разобрал развалившуюся калитку и теперь вкапывал новый столб. Буря эмоций поднялась в душе женщины, но привычное отношение к жизни, сформировавшееся за долгие годы, взяло верх над чувством признательности, над верой в бескорыстные поступки. Она рассмеялась и продолжила заниматься домашними хлопотами.

Еще через пятнадцать минут она увидела, что мужчина навешивает новые петли, укрепляет створку, поправляет на ней щеколду задвижки. Эти мужские игры в «подкатывание» к вдовушке с целью переспать были хорошо ей знакомы. И она решила подыграть, поставить на место и этого ухажера. И лишний раз убедиться, что все они одинаковы.

— Это чего же вы, мужчина, на чужом базу хозяйничаете? — уперев руки в бока, поинтересовалась женщина.

Игнатьев не заметил, как хозяйка подошла, и нахмурился еще больше. Однако она сказала не «во дворе», а «на базу». Казачка! Это почему-то было приятно. Может, потому, что Игнатьев сам был из казаков и ощутил какое-то родство.

— Так, — неприветливо бросил он, — решил помочь от безделья одинокой женщине.

— Оно, конечно, спасибочки за помощь. А до чего же у мужиков глаз наметан, как сразу понимают, что женщина одинокая.

— Так это не соринку в глазу заметить, — усмехнулся Игнатьев, — это бревно. У какого же хозяина калитка на жену падает? Если только у безрукого и безногого.

Игнатьев нахмурился еще больше, потому что понял, что оправдывается. Этого еще не хватало! Он посмотрел в черные искристые глаза казачки и решил больше не вступать в разговоры, а собрать инструмент и удалиться с достоинством. И тут ему стало еще больше стыдно, потому что он показался себе похожим на какую-то пародию на Робин Гуда. А еще больше на члена «команды Тимура». Был такой очень старый фильм о ребятишках, которые помогали солдаткам, вдовам и старушкам. Детский сад!

— А вы никак уходить собрались? — весело спросила женщина. — Хоть имя бы свое назвали, а то не знаю, кого и поблагодарить.

— Зосима Иванович…

— А меня Мариной кличут. Так, может, вы зайдете, Зосима Иванович, в хату?

Глаза казачки задорно и одновременно призывно блеснули. Она демонстративно поправила блузку на высокой груди, там, где между двух округлостей образовывалась волнующая воображение ложбинка. И Игнатьев понял, что с ним играют. Уж кто-кто, а человек, дослужившийся в полиции до майора, возглавлявший обособленный территориально отдел, разбираться в людях научился. И недобросовестные работники, и преступники, да и жена, чего греха таить, много кто перед Игнатьевым за его жизнь ваньку валял да во всякие игры играл. Не таких раскусывал. И он принял вызов, потому что решил доказать, что мужик по натуре существо бескорыстное. Он сначала делает, а потом думает — зачем. Для него главное сделать, чтобы было хорошо, а потом уж разбираться с благодарностями. Уж ему-то вполне достаточно теплого слова. Или Игнатьеву так казалось.

Он зашел, сел на предложенный стул. А когда хозяйка выставила бутылку и кое-какую закуску, вежливо отказался. Марина удивилась, но не настолько, чтобы не заподозрить в этом ответную игру Зосимы Ивановича. Мог и прикидываться непьющим или равнодушным к алкоголю. Все знают, как бабы к этому делу относятся. Не показатель.

Потом они сидели, пили чай с вареньем, болтали о погоде, о городке. Варенье у Марины было душистое и совсем не приторное. Не сахаром она брала, а тем, что весь аромат ягод сохранила, их природный вкус. И он налегал на варенье, забывшись. А Марина с интересом смотрела. Она придерживалась, как и большинство женщин, мнения, что мужчина, любящий сладкое, по натуре добрый и мягкий.

В этот день они о себе не говорили. Но разговор сложился как-то так, что в домашнем хозяйстве у Марины были неразрешимые проблемы, которые кое-кто из мужиков не брался решить по причине их сложности или трудоемкости. Игнатьев понял, что его, как принято у молодежи говорить, «разводят на слабо». Ну ладно, решил он с азартом.

Примерно в таком духе неделя и пролетела. И как-то неожиданно для себя Игнатьев понял, что глаза у Марины очень красивые и глубокие. И в них так ярко и живо все отражалось: и грусть, и веселье, и задумчивость. А руки! Несколько случайных прикосновений били как электрическим током. Он физически ощущал тепло, приятное томление, когда ее рука просто лежала в сантиметре от его руки. А улыбка! А как приятно пахло в ее доме и от нее самой!

То, что его тянет в дом Марины, Игнатьев понял уже на третий день. Это было не новое, это было хорошо забытое, что-то из далекой юности. И это было глупо. А вчера сложилась такая ситуация, что он мог бы запросто остаться у нее на ночь. Трудно объяснить, но это было понятно. Но Игнатьев испугался, что, оставшись, он все испортит, исчезнет налет романтического, загадочного, нереального. А что может быть реальнее, более приземленнее обычного секса? Возможно — необычный секс, но Игнатьев никогда не был бабником, искусным любовником. У него вообще женщины не было уже лет пять. Тут невольно задумаешься о том, а получится ли у тебя хоть что-то в постели или нет. Иными словами, Игнатьев больше испугался, чем хотел испортить чистоту отношений.

Выкурив три сигареты подряд, Зосима Иванович наконец понял, что он просто тянет резину. Подтянув брюки, он решительно двинулся в сторону дома Марины, так и не придумав, как объяснить ей причину такого позднего визита. Он подошел к калитке, которую сам же недавно чинил, перегнулся и отодвинул металлический язычок задвижки. На кухне горел свет, и сквозь занавески было видно, что Марина сидит за столом без движения. Рукодельничает, читает, телевизор смотрит? Или плачет?

Последняя мысль кольнула Зосиму Ивановича, как будто он сам был виноват в слезах женщины. Стараясь не торопиться, прошел через двор и постучал в оконную раму. Занавеска почти сразу откинулась, и он увидел ее лицо. Печальное, усталое. Он некоторое время смотрел и все боялся услышать вопрос о том, зачем заявился. Но вопроса не последовало. Занавеска опустилась. Потом послышались мягкие шаги в сенях, звякнул крючок, и дверь открылась.

Марина стояла облокотившись на косяк и зябко куталась в большой платок. Игнатьев подошел и посмотрел ей в глаза.

— Извини за поздний визит, — проговорил он наконец после длительного молчания. — Смотрю — не спишь. Дай, думаю, зайду, может, чашку чая нальешь, вечерок скоротаю.

— Не спится? — странным голосом спросила Марина.

— Гулянка у братана, веселье… а я посидел для приличия да подался на улицу.

— Что так?

— Решил под узду себя взять, — усмехнулся Игнатьев и многозначительно щелкнул рукой по горлу. — Разбаловался в последнее время от одинокой жизни, думал, что тоску заливаю. А теперь понял, что зря.

— Об жизни пришел поговорить?

— Ты прости меня, Марина, — спохватился Игнатьев, — я ведь ничего дурного не думаю и не помышляю даже. Я чисто по-человечески к тебе… по-соседски, что ли…

Мысленно он ругнулся, поняв, что несет чистейшей воды ахинею.

— Нет, не в этом смысле, — решил он исправить положение, — я же вроде постарше тебя лет на двенадцать.

— Дурак ты, Зосима Иванович, — прошептала Марина. — Дурак и не лечишься. Не помыслил он ничего дурного! А я все жду, когда ты помыслишь.

И она шагнула со ступенек, крепкими руками обхватила мужчину за шею и прижалась к ней жарким лицом. Зосима Иванович почувствовал, как ее мягкие груди прижались к его груди, как прижался ее мягкий живот, упругие бедра. Желание захлестнуло волной. Он ощутил дикую страсть, почти как в молодости. Он не только хотел сам, но и его хотели. Женщина жаждала ему отдаться, она вся пылала от этого желания, думала о нем, ждала его.

Что было дальше, Игнатьев помнил уже плохо. Он схватил Марину своими ручищами, целовал в лицо, шею, волосы, руки гладили ее упругое, пышное тело, грудь, бедра. Каким-то образом они оказались в горнице, потом в комнате. И кровать была застелена белым хрустящим бельем, и одеяло было откинуто. И на этом белом и хрустящем белье ее белое тело билось и трепетало, она стонала и вскрикивала, просила еще и еще, она называла его ласковыми именами, хватала теплыми влажными губами его губы и снова откидывалась на подушки.

И потом они лежали потные, утомленные и смотрели в потолок. Игнатьеву страшно хотелось курить, но он терпел. Он гладил плечо женщины, которая, доверчиво положив голову ему на грудь, лежала рядом, а внутри рвались теплые нежные слова, признания, обещания. И тут же он вспомнил слова Галинки, ее просьбу не обещать лишнего. Зосима Иванович именно сейчас остро почувствовал, что если он встанет, поцелует Марину, оденется и уйдет, то ничего в этом противоестественного не будет. Все будет правильно, так, как она это себе представляет, и это именно то, чего она от него ждет.

— Ну, вот я тебя и нашел, милая моя, — вздохнул он, продолжая гладить женщину по голове. — Долго я один был, устал. Были мысли, что надо бы жениться, сойтись с кем. А все душа не лежала. А вот как увидел тебя в первый раз, как окатила ты меня своим огненным взглядом… и погиб казак.

— Так уж и погиб, — тихо возразила Марина.

Но по тому, как она это произнесла, по тому, как тихо и выжидающе она лежала, Зосима Иванович понял, что ждет женщина этих слов, надеется, что вот-вот скажет мужик заветные слова, что окажется он тем, кто, наконец, не пройдет в другой раз мимо калитки, переночевав разочек.

— Погиб, Марина. Погиб и снова народился. Хорошо мне с тобой. И сейчас хорошо, но это дело второе…

— Так уж и второе? — уже другим голосом спросила женщина.

— Второе, второе. Главное-то не это, главное, что как вошел я к тебе в первый раз, так и уходить не захотелось. Сразу понял, что ты какая-то… родная, близкая. Мариша, — в первый раз вырвалось ласкательное имя, — выйдешь за меня?

— Уж, какой спелый! — Марина подняла веселое лицо и посмотрела с прищуром. — Только в постель затащил и сразу жениться? А как пожалеешь потом?

Зосима Иванович с улыбкой смотрел, как Марина дурачится. Грудь выбилась из-под простыни, но это ее, кажется, не волновало. Он нутром почувствовал, что женщина согласна. И не потому, что первый встречный предложил, а потому, что именно он предложил. Значит, есть его за что любить, за что ценить.

— Я ведь тоже сразу поняла, что ты мужик хороший, — продолжая улыбаться, ласково сказала Марина. — Сначала, конечно, всякое думала, много таких, кто хотел похаживать. А потом вижу, что…

Игнатьев не стал ждать «что» и закрыл женщине рот поцелуем.

И снова понеслось! С шептаниями, стонами и вскрикиваниями, с нежными словами, с влажными губами. И снова время остановилось, снова весь мир исчез где-то далеко за стенами этой спаленки. И снова Марина ахнула, выгнулась дугой, вцепилась ногтями ему в спину и обмякла. Только мелкая судорога пробегала по ее телу, только мышцы еще судорожно сокращались.

— Дорвался казак, — прошептала довольная женщина. — Насмерть залюбил. Теперь и помереть не страшно.

— А может, поживем еще, а? — прошептал в ответ Игнатьев. — Обещаю, что не в последний раз. А помнится, кто-то обещал чаем напоить. Я ведь зачем зашел-то?

— Ах да! — засмеялась Марина. — Чайку ведь хотел попить. Только вот как мне встать-то теперь? Ноги трясутся, не удержат они меня.

Они все-таки встали. Марина щебетала без умолку о соседях, о магазине, о своей работе. Она накрывала стол для чаепития, и Игнатьев понял, что достает она из серванта праздничные чашки, а не те, что стоят в кухонном шкафчике. Он курил у форточки и любовался женщиной, той переменой, которая в ней случилась.

Потом они пили чай с конфетами. И пришло время Зосиме Ивановичу рассказать, что привело его сюда, в Романовское, про свою прежнюю работу, почему оставил ее, про квартиру, которая у него осталась там, про машину. Понимал, что для Марины все это неважно, а видел, что все равно ей приятно. Мужик-то не гол как сокол, значит, путный.

Марина слушала, улыбалась, иногда касалась его руки, лежавшей на столе, гладила пальцы. «Ластится, как кошка, — подумал Игнатьев, — видать, сильно истосковалась по ласке мужской».

— Это у тебя из армии? — спросила Марина, проведя пальцами по наколке на кисти правой руки в виде восходящего над горами солнца и надписи «Кавказ» над ним.

— Это из глупого детства, — усмехнулся он. — Уличное оно у меня было, ложные авторитеты были. А это было модно, можно назвать даже разновидностью патриотизма. А вот видишь, в шайку воровскую не попал, а попал, наоборот, в милицию.

— Ты, наверное, уже тогда был мужиком рассудительным, — пошутила Марина.

— Время у нас с тобой есть, Мариша, — серьезно сказал Игнатьев, решив, что разговор о рассудительности как раз кстати, — я торопить тебя не буду. Присмотришься ко мне, привыкнешь. А что меня касается, то я хоть завтра готов отношения зарегистрировать и на всю округу объявить тебя супругой. Надеюсь, не разочаруешься. Знаешь, я как-то привык к городской квартире, а вот за эту неделю, что здесь живу, понял, что нет ничего лучше частного дома. Продадим-ка мою квартиру там да устроим тут к твоей хате серьезную пристройку. Замок!

Марина блаженно улыбалась, то опуская, то снова поднимая влюбленные глаза. Но тут что-то мелькнуло за окном.

— Что это там? — насторожилась женщина. — Никак огонь где? И вправду горит, да как сильно! Ой, не у ваших ли? Не у Никольченко?

Зосима Иванович приподнялся и прислонился к стеклу лбом. Отсветы огня он видел четко, а теперь даже различал и громкие крики людей. Все это было где-то в районе дома Сергея. Игнатьев сорвался с места, опрокинув стул, с третьего раза попал ногой в ботинок и выскочил на улицу. Сердце сжалось оттого, что опасения подтвердились. Он хорошо видел острый конек дома из красного кирпича, который лизали языки пламени. С треском разлетелось оконное стекло.

Игнатьев подбегал к дому, протискиваясь сквозь собравшуюся толпу людей. Где-то вдалеке уже слышна была сирена пожарной машины.

Много чего повидал на своем веку майор милиции Игнатьев по роду своей работы. И трупы багром по частям из камышей вылавливал, и тело приходилось вынимать из ванной, где оно несколько часов пролежало практически в кипятке. И куски тканей отслаивались и оставались в руках. И собирать фрагменты приходилось, после того как сработало взрывное устройство. Но не это было самое страшное, самое тяжелое, самое неприятное. Существовали вещи и посерьезнее, такие, что не всякая психика может выдержать. Это видеть, понимать, сопереживать горе близких погибшим людей.

Вы когда-нибудь бывали в шкуре человека, который должен позвонить в дверь и сообщить тринадцатилетней девочке, что ее мать убита и лежит в морге? А пожилой женщине, о том, что две ее любимицы-племянницы, которые приехали к ней из Питера в гости, сейчас сложены по частям в черные пластиковые мешки и ей надо завтра прийти и опознать то, что осталось? Тот, кому приходилось бывать в роли «черного вестника», будет разгребать все, что угодно, согласится на самую грязную кровавую работу, лишь бы не идти снова к родственникам погибших и не нести эту страшную весть.

Игнатьев проходил и через это. А вот теперь он сам сидит перед следователем из прокуратуры, закрыв лицо руками. Его скулы свело с такой силой, что он не то что слова сказать не может, у него зубы крошатся. И перед глазами проходит добродушное лицо Сергея, улыбающееся его жены Галинки. И застенчивая грустная Ириша, младшая сестренка Галины. А еще там осталось почерневшее тельце Аленки. Вот этого Игнатьев никак не мог понять. Как можно было так поступить с ребенком?

— Сколько тел обнаружили? — с трудом справляясь со ртом, который сводило судорогой, спросил Игнатьев следователя.

— А кто был в доме в момент вашего ухода? — вопросом на вопрос ответил следователь.

Игнатьев оторвал руки от лица и в бешенстве одарил пожилого следователя таким взглядом, что более впечатлительного человека со стула бы как ветром сдуло. Но Зосима Иванович вовремя остановил себя. С точки зрения этого следователя, все правильно. Он приехал черт знает откуда, какой-то двоюродный брат. Пожил неделю, а потом вышел погулять в разгар семейного торжества, заметьте. И тут в доме случился пожар. Причем такой, что не спасся ни один человек. Все правильно, он бы сам назвал в такой ситуации этого странного родственника первым подозреваемым.

— Хорошо, — сказал Игнатьев, скорее самому себе, чем следователю. — Простите, вы назвались, но я… из-за всего этого… не запомнил.

— Старший следователь Пугачев Иван Трофимович.

— Хорошо, Иван Трофимович, давайте работать. Мне можете верить, хотя мое поведение и может показаться вам странным. В доме был хозяин — Сергей Михайлович Никольченко. Он мне приходится двоюродным братом по линии матери. Еще там была его жена Галина Витальевна Сиротюк. Затем ее родители Виталий Иванович и Лидия Петровна. Младшая сестра Галины с дочкой. Сестру зовут… звали Ирина, дочку — Алена. Вот, собственно, и вся компания. Праздник там был семейный, годовщина свадьбы.

Игнатьеву хотелось задать несколько вопросов, но он мужественно держался, понимая, что сначала придется ответить на все вопросы следователя, а потом уж…

— И все, вы точно помните? — голос следователя звучал бесстрастно.

— Да, разумеется, а почему вы спрашиваете?

— Вы были сильно выпивши, Зосима Иванович?

— Нет, две рюмки водки за весь вечер. Простите, с восьми до… девяти или до половины десятого.

— Почему же вы не выпили больше? Казалось бы, семейный праздник, сидели по-родственному. Обычно во время таких гулянок алкоголь льется рекой. Может, вы испытывали какое-то чувство неприязни к кому-то из присутствующих, у вас не было настроения пить?

— Я вас понял, Иван Трофимович. Ничего такого не было. Это были прекрасные добрые люди, с которыми у меня сложились на всю жизнь превосходные отношения. Делить нам нечего и ссориться не из-за чего. А воздерживался я по простой причине. Я стал слишком много употреблять, вот и начинаю брать себя в руки, держаться, так сказать, в рамках. Кстати, по этой причине я и ушел раньше, чем кончилось застолье, чтобы не искушать себя. Сразу постараюсь предвосхитить парочку вопросов, которые вы захотите мне задать. Никакого намека на ссору в компании не было, неисправной электропроводки в доме тоже не было, потому что Никольченко все хозяйство содержал в полном порядке. Открытого огня никто не разжигал и не собирался.

Дальше пришлось рассказывать о Марине и об их отношениях. И о том, что ни у кого в поселке не было неприязненных отношений с хозяевами сгоревшего дома. Игнатьев решил уже, что допрос заканчивается, но следователь взялся за новую тему. Теперь она касалась самого Игнатьева, причин его приезда, обстоятельств увольнения из органов.

— Согласитесь, — попытался следователь говорить доверительно, — вы родились, выросли и всю жизнь прожили в Кабардино-Балкарии. Там вы работали, там у вас квартира, гараж, машина, друзья, знакомые. Иными словами — родные до боли места. И вы все бросаете и приезжаете сюда, в незнакомые для вас места, в поисках работы. Неужели там найти работу было бы сложнее?

— Это вы очень хорошо сказали, что места там родные до боли. Вот от этой боли я и убегал, если уж так выражаться. А здесь… здесь я хотел попытаться начать новую жизнь.

— Скажите, вас из органов внутренних дел уволили за какие-то нарушения или вы сами уволились?

— Пошлите запрос, и вам придет однозначный ответ, — отрезал Игнатьев, которому отношение к нему следователя давно перестало нравится. А уж такой поворот в теме и подавно.

— Мне бы хотелось услышать ответ из ваших уст. А запрос — это бездушная казенная бумажка.

— Послушайте, Иван Трофимович! — лицо Игнатьева стало наливаться кровью. — Если вы мне не верите, подозреваете меня в совершении преступления…

— Какого преступления? — сразу ухватился за фразу Пугачев. — О каком преступлении вам известно?

— Вы что, забыли, что я в прошлом майор полиции, что у меня за спиной десятки лет работы в органах? Что вы меня на словах ловите? Я уверен, что совершено преступление, что это не случайное возгорание. Я ума не приложу, кто и почему это совершил, нет у меня никаких версий относительно мотивов преступления, но это не несчастный случай. И там погибли близкие мне люди!

— Не надо истерик, майор, — строго сказал Пугачев. — Держите себя в руках. И еще. Извините, но мне придется вас пока задержать. Вы не новичок, сами понимаете, какие существуют правила. Вы не местный, живете черт знает где, здесь проездом. И вы очень важное звено на сегодняшний день.

— Хорошо, — устало кивнул Игнатьев. — Ответьте хоть на один вопрос: все погибли, живых не осталось?

Иван Трофимович посмотрел Игнатьеву в глаза и отрицательно покачал головой.

В камере дежурной части Управления, которая в обиходе называется обезьянником, Игнатьев, обессиленный, сел на лавку и снова сжал голову руками. Какой-то алкаш сунулся было за сигаретой, но нарвался на такой взгляд, что решил убраться в дальний угол. Игнатьев сидел и твердил про себя только одно: «Я найду их, Сережка, найду! Я клянусь тебе, что найду!»

Иван Трофимович сидел на диванчике в кабинете у Черемисова и держался за левую половину груди. Опять прихватило. Он сосал уже вторую таблетку валидола, но боль не отпускала.

— Соседей всех допросил? — спросил он помощника.

Черемисов глянул в свой ежедневник, пошевелил губами.

— Да, двенадцать домов опрошено.

— Жильцов двенадцати домов ты допросил или это двенадцать вместе с теми, что попали под «подворный обход» у оперативников? — строго попросил уточнить Пугачев.

— Ну… да. Я допросил восемь, осталось еще четыре, но объяснения из полиции мне уже передали. Все равно информации там ноль.

— Владимир, ты же не первый день работаешь следователем. Ты прекрасно знаешь, что вопросы надо уметь задавать. Пока сам не убедишься, что информации ноль, за других не говори. Как продвигаются дела с установлением личностей погибших?

— Не установлена личность только одной женщины и ребенка. Более глубокие экспертизы пока результата не дали.

— В смысле?

— В смысле установления причин смерти, Иван Трофимович. Должно же быть что-то типа отравления угарным газом. Восемь человек, и никто не выбрался при начале пожара — этому должна быть причина.

— Это точно, — согласился Пугачев.

Выразить свое согласие такой короткой и ничего не значащей фразой ему пришлось. Но на самом деле Иван Трофимович увидел для себя одну очень заметную вещь, которая, правда, ничего не объясняла, но в глаза бросалась. Девять человек умерли, так и не выбравшись из двух автомашин, когда те загорелись. Странно, но бывает. А потом в соседнем районе во дворе загородного дома расстреливают десятерых человек. Бандитские разборки? На улице две тысячи тринадцатый год, а не девяносто первый, но и это может быть. И вот спустя небольшое количество времени в Романовском, в частном доме, погибают восемь человек. И опять никто не успевает выскочить из огня.

Но главное, в каких количествах трупы появляются. Собственно, в этом и есть первое сходство. Оно хоть и не выводит на конкретного преступника, но указывает на явление, которое имеет место. Кстати, Романовский район, Кочетковский район и снова Романовский. Слово «место» можно уже применить не в фигуральном смысле, а вполне в конкретном.

Второе сходство — никто не смог избежать смерти и даже не пытался. Бывает такое? Сомнительно. Девять жлобов, в том числе и мелкий, но все же уголовный авторитет, сгорели в машинах. Причина? Эксперт только развел руками. Предполагает, что сами виноваты. Например, баловался кто-то в машине чем-то вроде баллончика с нервно-паралитическим газом. А тот возьми и сработай. После того как машина и люди сгорели в бензиновом пламени, выделить что-то из легких практически невозможно. Там и легких-то практически не осталось, — выгорели. Но допустим! У этой братии и оружия навалом, и всяких спецсредств. Вон полиция целые арсеналы находит. Тогда придется допустить, что баловались с баллончиками одновременно в двух машинах и одновременно два баллончика сработали. Чушь!

Но в доме Никольченко хоть можно предположить, что пожар случился от неосторожного обращения с огнем в камине. МЧС как раз разбирается со своими экспертизами. Теоретически все могли упиться, а потом угореть. Могли. Но там двое детей. Дети могли угореть во сне, пока взрослые веселились. А одно детское тело нашли в гостиной. Спал там, где шумели взрослые? Жена с гостями внизу, а муж с какой-то пока неизвестной женщиной уединился наверху в комнате? Сверхнаглость с его стороны или до такой степени упились?

И еще случай в Кочетковском районе, где, образно говоря, тоже из десяти человек никто не смог спастись. Там, правда, понятно почему. Их просто перестреляли. Но вот это последнее и наводит на мысль об общности условий — убийство не только во втором случае в соседнем районе, но и в двух других. А это уже отвечает на самый первый вопрос о том, что имеет место. Имеет место преступная группа, предварительный сговор и организованное совершение преступления. И базируется эта ОПГ в нашем районе.

Обо всем этом Пугачев думал, давая задание Володе Черемисову. Думал, когда, продолжая потирать левую сторону груди, вышел в коридор, а когда он подошел к двери своего кабинета, то со всей отчетливостью понял, что работа предстоит кропотливая, потому что концов практически нет. Ни одного. Трупы, трупы, трупы. В большинстве случаев бандиты противоборствующих группировок. В последнем случае непонятен мотив убийств, но, возможно, мстят бывшему милиционеру или действующему частному детективу.

И тут Ивана Трофимовича вдруг осенило. Так вот же она, зацепочка, вот она, ниточка! Как раз эта неизвестная женщина и неизвестный ребенок. Хотя, возможно, какая-то знакомая, которая пришла в гости на гулянку. Нет, пустышка. Но мысль все равно продолжала зудеть в голове. «Не зуди, — сказал себе Пугачев, — ее все равно устанавливать. Установим, тогда и вернемся к этому вопросу».

Вернуться к нему Иван Трофимович попытался немного раньше. Через полчаса к нему привезли на допрос родственника погибшего хозяина дома. Того бывшего милиционера Игнатьева.

Задержанный вошел угрюмый, но на следователя смотрел без злобы. Напряженным взглядом он следил за Пугачевым, как тот складывал на столе бумаги, взял трубку телефона и вызвал какого-то Владимира.

— Вы, наверное, не курите, — вдруг сказал Игнатьев, — попросите вашего Владимира сигаретку принести.

— Дай ему закурить, — попросил Пугачев, когда Черемисов вошел к нему в кабинет.

Следователь пристально смотрел, как бывший майор берет сигарету, в знак благодарности кивает, прикуривает от протянутой зажигалки. Никакого волнения, выражающегося в дрожании рук, бегающих глазах, облизывании губ, судорожном сглатывании. Собственно, Пугачев этого человека не особенно и подозревал.

Игнатьев курил, глубоко и жадно затягиваясь. Смотрел он в этот момент не на следователей, а в окно. Было понятно: думает он не о своей участи, не о своем положении, а о чем-то другом, смотрит на это дело с профессиональной точки зрения. Запрос по поводу личности Игнатьева следователи, конечно, отправили, но это был абсолютно стандартный, дежурный запрос. Просто так было принято поступать. Но пообщавшись с Игнатьевым, Пугачев пришел к выводу, что человек этот с характером, но на скоропалительные действия не способен. Возможно, импульсивен, но эта импульсивность проявляется в людях подобного рода обычно в бытовых ситуациях. В вопросах чисто профессиональных они вдумчивы, предусмотрительны. Сейчас Игнатьев тоже что-то взвешивал.

— Покурили, Зосима Иванович? — вдруг спросил Пугачев. — Я попросил привести вас для того, чтобы задать вам еще несколько вопросов и отпустить. Да, да. Необходимости в вашем содержании под стражей я больше не вижу. Но это не значит, что я вас раз и навсегда вычеркнул из списка возможных подозреваемых.

Игнатьев ничем не выдал своей радости, только странно поглядел на Черемисова, который устроился за компьютером на соседнем столе, готовый вести протокол допроса. Он даже никак не прокомментировал сказанное, хотя Иван Трофимович ожидал какой-то иронии, типа «ценю вашу проницательность».

— Скажите, Игнатьев, при вас в дом приходил кто-то из посторонних во время той вечеринки?

— Нет, никто. В доме были только те, кого я перечислил в прошлый раз.

— Не говорил ли хозяин дома или кто-то из гостей, что ждут еще кого-то?

— Нет, у меня создалось впечатление, что все, кого Никольченко с супругой в тот вечер ждали, пришли.

— Хм. Осведомлены ли вы, Зосима Иванович, о личной жизни вашего покойного двоюродного брата?

— Думаю, что да. Но если вы намекаете, что у него могла быть любовница, то я это отрицаю с полной убежденностью.

Еще несколько вопросов, которые задал следователь, показались Игнатьеву неважными. Как будто он их задавал для того, чтобы в протоколе допроса отразилось лишь нужное количество вопросов. Наконец формальности были завершены, и следователь отпустил своего молодого помощника.

— Я могу быть свободен? — спросил Игнатьев.

— Еще несколько вопросов. Без протокола, разумеется. Так, в порядке информации для размышления. Консультации, если позволите.

— Валяйте.

— Зосима Иванович, — Пугачев поставил локти на стол, оперся на них подбородком и уставился прямо в лицо Игнатьева, — а кем могла быть та женщина, которая погибла вместе с семьей вашего брата?

— Представления не имею. Поручите оперативникам, они перетрясут всю округу. Уверен, что это какая-то соседка, хорошая знакомая семьи или Галины. Могла жить через улицу, через две от дома Никольченко.

— Разумеется, — покивал Пугачев, соглашаясь. — Вижу, что вы над этим вопросом думали.

— Я, Иван Трофимович, — недобро прищурился Игнатьев, — ни о чем другом думать не могу!

— Понимаю вас, Зосима Иванович, понимаю. У вас ведь практически никого родственников теперь и не осталось. Только я вот о чем с вами хотел поговорить. Даже попросить. Само собой, не покидать пределов Романовского. Об этом вам внизу подписочку подсунут. Но не это главное. Я хотел вас попросить не ввязываться в это дело. Никоим образом не умаляю вашего профессионализма, но здесь вы человек новый, ситуации и района не знаете. Можете наломать дров. Давайте договоримся: все ваши мысли, предложения я буду выслушивать, мы их будем обсуждать. Ну, и я, соответственно, буду их принимать к сведению.

— Хорошее предложение. А зачем было нужно перед тем, как мне его сделать, выпроваживать вашего помощника?

— Э-э… не понимаю вас. Помощник ушел, потому что его ждут другие дела.

— Вы еще при помощнике задали вопрос о какой-то погибшей в доме женщине. Но задали его так — вскользь. Полагаю, вы обязаны были его задать, а серьезно поговорить о нем хотите сейчас. Из всего этого я делаю вывод, что помощнику своему вы почему-то не доверяете. Очень странно в стенах прокуратуры, согласитесь. А во-вторых, вам никак не удается установить личность этой женщины. И почему-то она вас очень интересует.

— Не говорите ерунды, — рассмеялся Пугачев. — Что за тайны Бургундского двора, в самом деле? А вот насчет женщины вы правы. Я бы хотел попросить вас поломать голову и попытаться вспомнить, кто бы это мог быть. Учтите, что заявлений о пропаже людей не поступало, всю округу мы буквально по дому опросили. Так что вы очень можете помочь следствию, вы ведь почти неделю жили у своего брата. Могли что-то услышать, какой-то намек уловить, брошенное слово, названное имя.

Из прокуратуры Игнатьев вышел неторопливым шагом и побрел по улице, задумчиво поглядывая по сторонам. Подписку о невыезде с него взяли, но Зосима Иванович и все равно бы из городка не уехал. Он поклялся памятью брата и его семьи, что разберется в этом деле, и он в нем разберется. Другое дело, с чего начинать.

Информации у Игнатьева было мало. Он снова и снова перебирал в голове те скудные факты, которые имел. То, что это убийство, а не несчастный случай, подтверждается лишь косвенно. Доступа к результатам экспертизы пожарников о причинах возгорания у него нет. Нет у него и результата вскрытия тел. Есть косвенная информация, что все произошло между одиннадцатью и двенадцатью часами. В любом случае преступники были в доме около одиннадцати, а уж потом… пока сделали свое дело, пока разгорелся огонь…

Черт! Игнатьев покачал головой и сплюнул. Нет самого главного, нет даже намека на мотив совершения преступления. Месть кого-то из уголовников за нечто, связанное с работой Сергея? Да хрен там! Он ведь в свое время работал даже не в уголовном розыске, а в управлении охраны общественного порядка. Да и то на бумажной работе, занимался каким-то там планированием и обучением. Да и о мести уголовников после отсидки кому-то из работников полиции Игнатьев только в книжках читал. А в жизни с таким, пожалуй, и не сталкивался. Тогда, может быть, трагедия связана с теперешней работой Сергея? Тоже вряд ли. Не тот масштаб деятельности. Могли припугнуть, могли финкой из-за угла пырнуть, если уж на то пошло. Какой-нибудь муж, которого он по заданию жены сфотографировал с любовницей. Но для такого масштабного преступления нужен и мотив не менее масштабный.

Женщина, что же это была за женщина? И что за ребенок? Понять следователя можно было так, что ребенок, скорее всего, был именно той неизвестной женщины. С ребенком приходят домой к частному детективу в каких случаях? В гости. Значит, они в очень близких отношениях. А если не в гости? Тогда с ребенком может прибежать женщина, если ей негде его оставить. Иногородняя? Возможно. Если местная, то… то дома оставлять ребенка не с кем. Или опасно. Почему? Ее хотят убить. И тогда она хватает ребенка и поздно вечером заявляется к Никольченко. И ее убивают. А заодно и всех в доме. Почему? Чтобы не оставлять свидетелей? Значит, убили женщину за что-то такое, ради чего решились и всю семью убить. Ничего себе маленький тихий провинциальный городок! Во что же ты, братишка, вляпался?

— Зосимушка! — Марина выскочила в сени и чуть не сбила Игнатьева с ног. — Живой, родненький ты мой! Отпустили тебя! Как я боялась-то за тебя.

— Ну перестань, — проворчал Игнатьев, увлекая женщину в дом.

С самого раннего детства терпеть не мог, когда его называли ласкательными или какими-то другими производными от полного имени. Всякими там Зосями и Зосиньками. Предпочитал он только полную форму Зосима. А вот Марина назвала его ласково Зосимушкой, и стало тепло и приятно на душе.

— Господи, да тебя-то за что арестовывали? — продолжала причитать Марина.

— Меня не арестовывали, а всего лишь задерживали до выяснения обстоятельств. Это нормально, Мариша.

— Когда невиновного в тюрьму сажают — это нормально?

— Это не тюрьма, — поморщился Игнатьев. — И хватит об этом. Тут такое дело, Марина, не надеюсь я, что местные органы до чего-то докопаются. Сам я возьмусь за расследование, частным образом. Все-таки брат он мне, родственники же мы.

— Да как же ты подступишься к этому делу? У них там собаки всякие, криминалисты, а ты один-одинешенек.

— Не собаки раскрывают преступления, — улыбнулся Игнатьев. — Ты лучше скажи мне вот что. Ты с моими зналась, часто ли общалась, какие были отношения?

Марина вздохнула, села на табурет, промокнула кухонным полотенцем сразу же увлажнившиеся глаза.

— Здоровались… люди они приветливые были. В магазине встречались с Галиной, разговаривали по-соседски. Я уж и не знаю, что тебе рассказать-то.

— Тогда по-другому спрошу. Что ты про их жизнь знаешь?

— Душа в душу вроде жили. Детей не было.

После длинной паузы и жалобного взгляда Марины, которая хотела помочь, только не знала, как это сделать, Игнатьев понял, что так дело не пойдет.

— Ладно, Марина. Давай я буду спрашивать прямо. Понимаешь, среди погибших оказалось тело женщины. Ее личность ни полиция, ни прокуратура установить не могут. Может, ты догадаешься, кто она такая?

И опять Марина только задумчиво покрутила головой.

— Не припомню, чтобы какие-то разговоры были. Про сестру Галина говорила, что одна девочку воспитывает, а больше… Да и живем-то мы через три дома, вроде и мимо друг друга не ходим. Им до остановки да в магазины ближе своим переулком, а мне через хлебзавод.

— Ладно, Мариша. Я пойду…

— Зосимушка, не брался бы ты за это, а? Боюсь я за тебя. Вдовой, замужем не побыв за тобой, ведь оставишь.

— Что ж ты такое говоришь, — постарался весело рассмеяться Игнатьев. — Чего бояться-то? И кого?

— А вдруг как это «черепановские»? Они ведь никого не жалеют. Говорят, что весь район в кулаке держат, им все предприниматели деньги платят. А сколько людей пропало, не счесть.

— Ну-ка, поподробнее! Что за «черепановские»?

И Марина рассказала, какие слухи давно уже ползут по Романовскому. Что чуть ли не банда у них завелась. А главарем у них вроде как Сергей Черепанов, который несколько лет назад даже депутатом в районном собрании был. А потом что-то не поделил с кем-то из власти. И то ли мстить он начал, то ли решил неофициальной властью стать. А только говорят, что и главу администрации Запорожца Василия Макаровича они несколько лет назад убили. И еще таких-то и таких фермеров и предпринимателей якобы тоже. А теперь вон и Борисова застрелили, потому что не стал им деньги платить. А еще говорят, что аж десять человек врагов своих у прудов убили и в машинах сожгли. В народе сказывали, что власть бандиты в районе делили. И теперь у них все на зарплате: и полиция, и прокуратура, и судьи.

— Вот даже как! — выслушав Марину, хмуро сказал Игнатьев. — Даже если половина похожа на правду, то это многое объясняет. Ладно, я пойду в банк схожу, деньги с карточки надо снять. А то ведь теперь тебе мужика кормить, а? — улыбнулся он и поцеловал Марину в щеку. — Может, чего купить по пути, так скажи. Чего мне порожняком-то ходить?

Спокойствие было немного восстановлено, и Игнатьев отправился в центр. Но спешить к банкомату он не стал — решил воспользоваться остатками каланчи на месте дореволюционного пожарного депо. Полуразвалившаяся кирпичная башня, на вершине которой когда-то была смотровая площадка с колоколом, возвышалась метрах в двухстах. К ней Игнатьев и отправился первым делом.

Заросший бурьяном бугор — все, что осталось от каменного строения самого депо. Здание было большим, потому что там размещались и конюшни, и тележные бочки с насосами, и ремонтные мастерские, и комнаты для отдыха дежурной команды. Но со временем кирпичные стены совсем развалились, а хороший дореволюционный кирпич растащили по дворам.

Игнатьев старательно выбирал, куда поставить ногу, потому что в высокой траве было полно и какой-то ржавой арматуры, и битых бутылок. Наконец удалось пробраться внутрь башни. К большому удивлению Игнатьева, дубовые балки в стенах сохранились. Сами лестницы, конечно, сгнили, а бревна, на которые опирались площадки и лаги лестничных пролетов, уцелели. Наверное, сил ни у кого не хватило выворотить. Да и мореный дуб стал тверже стали — никакого инструмента не напасешься пилить его или рубить.

Осторожно перебираясь с бревна на бревно, Игнатьев поднимался все выше и выше. Наконец он устроился на самом верху, раскорячив ноги, чтобы опираться на две балки. Вид отсюда был изумительный. Окраинные переулки выходили на прибрежные луга местной речушки. Вдоль извилистого русла кустились ивняки, пышной шапкой покачивался рогоз. В другую сторону уходили не очень ровными квадратами и прямоугольниками жилые сектора окраины. А чуть дальше стали подниматься здания в два, три этажа. Ну а дальше уже центр с его многоэтажками.

Черным горбом стоял закопченный остов дома Никольченко. Забор был разворочен пожарными, чтобы могли подъехать машины. Они, как помнил Игнатьев, подъезжали справа, со стороны центра. Место людное, проходимое даже в позднее время. А убийц было много. Толпой они по улицам к дому не шли. Могли, конечно, маленькими группами собираться по два-три человека. Но такая тактика была нехарактерна для преступников. Их могли увидеть в лицо десятки людей совершенно случайно. Нет, так они к дому не подходили бы.

«Самое вероятное, — думал Игнатьев, оглядывая окрестности, — что они тихо подъехали на двух машинах к укромному месту, а оттуда все вместе незаметно прокрались к дому. На двух? Быстро, не поднимая шума, могут столько же людей убить восемь человек. Ну, может, чуть меньше. Но не четыре человека и не пять. В любом случае они были на двух машинах.

Теперь, откуда лучше в темноте пробираться к дому? Со стороны реки, потому что там даже уличных фонарей нет. А вон и старенькая дамба. Куда по этой дамбе можно ездить? Только траву на лугах косить. На мотоцикле, на телеге, машине. Значит, могут быть следы протекторов, следы обуви.

А вон, кстати, теленок на привязи пасется, вон коза. Вон еще корова или бычок лежит, но это уже далеко. Скот с луга на задах загоняют обычно засветло, так что свидетелей там нет. Но вон виднеются копны сена. Может быть, кто-то чего-то и видел. Теоретически умный оперативник, как и я, догадается посмотреть на плане пути подхода и отхода преступников. Теоретически он должен был опросить и жильцов тех домов, хотя они и находятся за квартал от сгоревшего дома. Но это теория. А если кто-то прикажет считать все несчастным случаем, то никакого особого расследования ведь проводиться не будет. Значит, надо взять себе это дело на заметку, особенно в плане возможных следов машин и людей. Где-то я видел неподалеку магазин строительных материалов. Килограммов пять алебастра мне, наверное, хватит».

Второе, что на сегодня Игнатьев наметил себе сделать, — это посетить, кроме банкомата, пару мест, которые ему показывал как-то Никольченко. Его партнеры и заказчики. Жаль, Сергей офиса не держал, какой-нибудь помощницы не имел. Было бы проще кое-что узнать. А так, то ли будут с ним разговаривать, то ли нет. Люди ведь прибегают к услугам частного детектива, а не полиции не просто так, а для того, чтобы сохранить в глубочайшей тайне некоторые обстоятельства.

— Здорово, мужики! — Игнатьев легко взбежал по ступенькам и вошел в тесный домик пункта ДПС. Этот пункт он выбрал именно потому, что преступники по дороге к дому Никольченко никак его миновать не могли. А в том, что они перебирались на машинах через дамбу, он теперь был уверен.

— Чего хотел? — бросил старший лейтенант с бычьей шеей, не поднимая головы от журнала, в котором делал записи.

Его напарник сидел развалившись в углу на диванчике и поигрывал полосатым жезлом, с интересом поглядывая на незнакомца.

— Поговорить хотел, — как можно дружелюбнее ответил Игнатьев и без приглашения сел на стул, на который, наверное, сажали нарушителей во время заполнения протоколов.

— Машину угнали? — без всякого интереса и также не поднимая головы, спросил старший лейтенант. — Звони «02».

— Права небось отобрали, — усмехнулся лейтенант, сидевший на диване. — Так это не к нам. Это к командиру роты в отдел иди, мужик.

— Да я не об этом, — нетерпеливо перебил Игнатьев. — В этот понедельник вы тут дежурили поздно вечером?

— А тебе чего? — наконец поднял голову старший лейтенант.

— Так вы или не вы?

— А тебе чего? — уже агрессивно повторил старший лейтенант. — Проблемы есть? Топай в отдел.

— Тут в поселке совершено преступление, — сдерживая злость, сказал Игнатьев. — Вы наверняка в курсе, что убита семья вон там, в поселке, а дом сожгли. Восемь тел.

— Я не понял, а мы-то тут при чем? И ты кто такой?

— Ты из РУВД, что ли? — развязно спросил лейтенант, расположившийся на диване. — Опер? Тогда удостоверение предъяви.

— Документы ваши? — поддакнул старлей.

Игнатьев выругался про себя и полез во внутренний карман пиджака. Он извлек пенсионное удостоверение МВД и протянул его старшему.

— Майор Игнатьев, — прочитал милиционер, — Зосима Иванович. Кабардино-Балкария. И что? — Он закрыл книжечку и, постукивая ею по столу, вопросительно посмотрел на Игнатьева.

— Да поймите вы, ребята, — начал горячиться Игнатьев, — это же мои родственники. Это семья моего двоюродного брата. Вы же видите, что я не со стороны, что я бывший работник полиции. Преступники должны были проезжать мимо вас на двух машинах в ту ночь, вы могли их видеть. Вот в чем дело!

— И у них на лбу написано, что они преступники! — ощерился лейтенант. — А мы, значит, лопухнулись и не задержали! Так, что ли?

— Да не за этим я! — чуть не выругался Игнатьев. — Вы могли что-то подозрительное заметить. Мало ли чего! У вас же глаз наметан.

— Ты что, частное расследование решил проводить?

— Именно!

— А что, полиция не справится, что ли?

— Да подстава это, — хмыкнул из угла лейтенант. — Его надо обыскать. У него запросто в кармане еще удостоверение из службы собственной безопасности! Извини, мужик, мы справок не даем!

— Да люди вы или нет! Вам трудно поговорить со мной?

— А нам говорить не о чем. Иди к следователю, он тебе все расскажет. А что не расскажет, то тайна следствия, — посоветовал старший. — Слушай, а может, ты как раз из преступников и будешь? Хочешь выяснить, что полиции известно, а что нет?

— Да пошел ты! — заорал Игнатьев, вскакивая на ноги. — Работники, мать вашу. Дай сюда пенсионное!

— Та-ак, — отвел руку с удостоверением назад старший лейтенант, — оскорбление работников полиции при исполнении. Давай, давай, зарабатывай себе неприятности.

— Неприятности? — глаза Игнатьева полыхнули злобой. — Ты мне неприятности устроишь, гаденыш? У меня брата убили с женой, а потом сожгли! А может, и заживо сожгли, понимаешь ты это своей тупой башкой? Каких ты мне еще неприятностей можешь доставить?

— Ты чего сказал, ты, пенсионер? — вскочил старший лейтенант и отошел на шаг назад. — Ты как меня назвал? А ну, Леха, вызывай машину! Я его за такие слова так оформлю.

– Ах ты… – в бешенстве Игнатьев отшвырнул стул, который с грохотом ударился в стену и развалился на две части…

Иван Трофимович Пугачев вернулся гораздо раньше, чем предполагал Черемисов. И одно из дел, которым ему пришлось срочно заняться, — это разобраться с задержанием Игнатьева. Он долго молчал, барабаня пальцами по столу, и смотрел на подшитое в деле постановление о задержании гражданина Игнатьева Зосимы Ивановича.

— Давай-ка, Володя, еще раз, — наконец сказал Пугачев. — Что-то я с первого раза не совсем понял ситуацию. Значит, он заявился ночью на пост ДПС и стал требовать сведений о преступниках, которые сожгли дом Никольченко.

— Не то чтобы требовать, — засмеялся Черемисов, — он стал задавать вопросы о том, кто в тот день дежурил на посту, что видел и тому подобное. Полицейские заподозрили неладное и попытались его задержать. А он оказал сопротивление. Что я мог в этой ситуации предположить, Иван Трофимович? Если бы не его попытка скрыться, то его желание вмешаться в ход расследования под маской убитого горем родственника я бы еще понял. Вот я его и задержал до выяснения обстоятельств дела. Согласитесь, что убийство в доме было каким-то спонтанным.

— Почему ты сделал такой вывод? — заинтересовался Пугачев.

— Возьмите любую банду, любых грабителей, да хоть шпионов возьмите. Все действуют по принципу наименьшего воздействия. Быстро напасть, сделать свое дело (убить ли, ограбить ли) и быстро исчезнуть. Чем меньше народу при этом присутствует, тем лучше, тем меньше возни и меньше опасность. В таком ключе все и планируется. А тут мы имеем дело с преступлением, совершенным спонтанно, либо с трагической случайностью, в результате которой у преступников с самого начала все пошло наперекосяк. Вы какую сторону принимаете?

— Если рассуждать так, как ты, то получается, логично рассуждаешь, — согласился Пугачев, — но в этой логической схеме я что-то не нахожу места Игнатьеву.

— Как же, соучастник, может быть даже организатор. Вовремя покинул дом, чтобы на него не пало подозрение. А мотив, о котором, вижу, сейчас спросите, как раз касается их семьи. Например, семейные драгоценности. Можно ситуацию придумать и сложнее. Преступники вышли на Игнатьева, убедили его приехать сюда, выяснить в процессе беседы с кузеном нечто, что Никольченко узнал в рамках своей профессиональной деятельности. А потом Никольченко убили, когда Игнатьев подтвердил их подозрения. Может, даже документы какие-то выкрадены.

— Обидно, — покачал Пугачев головой.

— Что, простите?

— Начал так логично, а к концу ты, Володя, свел все к какой-то ерунде. Обидно. Ну, посуди сам. Приехал Игнатьев к двоюродному брату, замыслил выкрасть семейные ценные реликвии. Допустим, что ему было нужно время, чтобы выяснить, где они спрятаны. Выяснил. Но для того, чтобы выкрасть их, совершенно не обязательно нападать в самый неподходящий момент, когда в доме гости и веселье. Абсурд. И для того чтобы убить Никольченко, обладающего какими-то важными и опасными для бандитов сведениями, тоже нет необходимости нападать вот так и вот в такой момент. Достаточно подкараулить на дороге, вне дома и убить, инсценировав ограбление. Так что с мотивом ты подкачал! А вот с тем, что преступление совершено спонтанно, я согласен. Это интересная мысль.

— А я не согласен, что в моей схеме нет места Игнатьеву. Вы представьте на минуту ситуацию, когда Игнатьев был застигнут врасплох хозяином дома или еще кем-то из гостей. Например, в момент, когда он вскрывал тайник. — Черемисов нахмурился. — Глупо, тайник он мог вскрыть ночью, когда все уснут, мог вскрыть его накануне, на следующий день. А так было бы логично. Его раскусили прилюдно, его собрались сдать в полицию, а он кого-то убил. А потом пришлось убивать всех как свидетелей. А потом скрывать следы, поджигая дом. А алиби ему обеспечила любовница. Ведь больше никто не может подтвердить, что в момент совершения преступления его в доме не было.

— Ты из Игнатьева какого-то кровожадного маньяка делаешь. Одному шестерых взрослых убить, по дому за ними гоняться. И ведь не просто убил, если ты его в этом подозреваешь, а аккуратно, так, что наши патологоанатомы никаких телесных повреждений на телах не обнаружили. В этом случае он должен был всех оглушить, не проламывая черепа. Нет, Володя, я определенно не понимаю, что ты так за этого Игнатьева уцепился. У нас пока нет даже оснований полагать, что совершено умышленное убийство, а не произошел несчастный случай с возгоранием в доме. Ладно, не тушуйся. Завтра я еще раз допрошу твоего Игнатьева, а потом решим, что с ним дальше делать.

Зосима Иванович в камере изолятора провел день в размышлениях. Он лежал, ходил, больше сидел на своей кровати, глядя в окно. Правда, видел он только небо и облака, но это было не важно. Скорее даже хорошо, что глаза ни на что не отвлекались. Иногда мысли возвращались к Марине, к тому, что она снова не знает, где он сейчас находится, снова думает о самом страшном. Но эти мысли Игнатьев отгонял и старался думать о том, как и где ему получить нужную информацию. Схему преступления он представлял уже довольно хорошо, но пока неясен был мотив. А именно мотив может в расследовании привести к преступнику. Правда, могут к нему привести и улики, которыми располагает официальное следствие, но к ним он доступа, скорее всего, никогда не получит.

После обеда Игнатьеву было велено выходить «без вещей». Как таковых вещей у него не было совсем, но фраза означала, что его не выпускают, а лишь временно выводят из камеры. На допрос?

Два сержанта, надев на Игнатьева наручники, повели на улицу. Потом на машине отвезли в прокуратуру. «Опять этот сопливый нервный следователь, — подумал Игнатьев с сожалением. — Значит, предстоят бестолковые разговоры». Но сержанты остановились на втором этаже возле двери с табличкой «Ст. следователь Пугачев И. Т.». Это немного обнадеживало, потому что именно этот Пугачев его в прошлый раз и выпустил.

— Входите, — велел второй сержант, выйдя из кабинета и оставив дверь открытой.

Игнатьев вошел. Слава богу! За столом сидел тот самый Пугачев и что-то писал в блокноте. Игнатьев постоял, дожидаясь, пока сержант отстегнет наручники, потом, не дождавшись приглашения, сел.

— Так, — закончив писать и закрывая блокнот, произнес следователь, — Игнатьев. Ну, и что мне с вами прикажете делать?

— Вопрос, судя по всему, риторический.

— Н-да… Ладно, приступим.

И снова Игнатьеву пришлось объяснять, зачем он подходил к полицейским на дорожном посту, снова пришлось доказывать, что преступники, а их было далеко не двое и не трое, не могли не наследить. Их обязательно кто-то видел. Игнатьев начал горячиться и доказывать, что сообщи ему Пугачев подробности, которые выявили эксперты на месте преступления, он бы мог следствию здорово помочь.

— Не может такого быть, чтобы у вас не было версий! Ведь что-то вам известно!

— Зосима Иванович, — урезонивал Игнатьева следователь, — вам ли я должен напоминать о таких вещах, как тайна следствия?

— Да какого черта! Я буквально вчера снял форму, я профессионал, убиты мои ближайшие и единственные родственники! Что вам еще предъявить в качестве доказательства моей благонадежности?

Игнатьев перестал сдерживаться и уже откровенно орал на следователя. Пару раз заглянули изумленные сержанты, но Пугачев отправил их жестом за дверь. Наконец случилось невероятное. Пугачев поднялся, подошел к сейфу, порылся в нем и извлек несколько листов бумаги. Он вернулся и молча положил их перед Игнатьевым на стол.

— Читайте.

Запнувшись на полуслове, Зосима Иванович стал жадно читать. Это были акты вскрытия тел. Одно, второе, третье… шестое, седьмое, восьмое. Он закончил читать и уставился на следователя. Пугачев спокойно собрал листки и убрал их в сейф.

— Ну, что теперь скажете? — засовывая ключи от сейфа в карман и усаживаясь в кресло, спросил Пугачев.

— Как это может быть? — тихо спросил Игнатьев. — Это же… это… так не бывает? Нет, это чушь какая-то!

— Это официальные документы из уголовного дела, — напомнил Пугачев.

— Бред… — прошептал Игнатьев сквозь судорожно стиснутые зубы и потер лицо руками.

Артур Янкович предпринимателем стал буквально на пустом месте. Был период, когда он хорошо зарабатывал, будучи хорошим слесарем. Потом занялся сдачей металлолома, но собирать его и возить на тележке было сложно.

А однажды он повстречал на дороге школьного приятеля Сашку Курихина, который, ругаясь, ремонтировал старый грязный «МАЗ». Они разговорились, Курихин материл машину и тот момент, когда он решился выкупить этот хлам и начать зарабатывать на грузовых перевозках.

Совместная идея родилась тут же, когда Сашка сказал, сколько ему нужно денег, чтобы привести машину в рабочее состояние. Артур деньги вложил, и приятели стали возить металлолом на машине. Так он и стал местным королем металлолома. Ширилась сеть приемных пунктов черного и цветного металла. Увеличились объемы платежей ментам, чтобы смотрели сквозь пальцы на то, что несут мужики сдавать в эти пункты. Сложился штат приемщиков, которым можно было доверять деньги, чтобы расплачиваться на месте со сдающими металл алкашами. Вывоз же собранного богатства осуществлялся по всем пунктам теперь ежедневно. Жизнь у бывшего слесаря, а теперь бизнесмена Артура налаживалась. Правда, теперь появились иные проблемы, но это дело уже второе.

Игнатьев нашел Янковича в одном из приемных пунктов во время своей инспекционной поездки. Худощавый, энергичный, в дорогих брюках и ботинках, Янкович, приобретя статус солидного предпринимателя, приобрел с ним и извращенное представление о присущих богатым людям манерах поведения. Сработал общий недостаток культуры. Когда человек читает не отечественных классиков, где можно почерпнуть сведения о жизни и обычаях русского купечества и богатого дворянства, а дешевые детективы, где главными героями являются крутые бывшие спецназовцы и воры в законе. Естественно, Артур стал полагать, что признаками состоятельности являются нагловатость, полууголовный жаргон и энергичная жестикуляция. Главным образом с применением пальцев.

Артур не сразу понял, что от него хочет этот мужик. Сначала он решил, что о частном детективе Никольском тот его спрашивает, желая навести справки. А стоит ли этого Никольченко нанимать. И он, не дослушав Игнатьева, принялся горячо объяснять, что Никольченко этот погиб, а жалко, отличным мужиком был. Причем погиб со всей семьей. Значит, слухи по городу идут, понял Игнатьев. Это было и хорошо и плохо. Хорошо, потому что об этом можно расспрашивать подготовленных людей — все были осведомлены. Плохо, потому что на то они и слухи, что обрастают в процессе распространения таким количеством домыслов каждого их передающего, что истина оказывается погребенной очень глубоко.

— Так что опоздал ты, мужик, — развел Артур руками.

— Стой, я не потому тебя про Никольченко расспрашиваю, — осадил Игнатьев собеседника, принимая его манеру общаться. — Я его двоюродный брат, последний из родственников, кто остался. И я хочу разобраться в причинах его гибели.

— Так… говорят же, что угорели они… — наморщил лоб Янкович.

— Артур, включи логику! Краснодарский край, разгар лета, люди в доме выпивают. И зажженный камин!

— В смысле?

— Жарко, Артур, сильно жарко и без камина, понимаешь? Не верю я в несчастный случай. Я майор полиции в отставке и знаю, как это все бывает. Так поможешь мне, расскажешь о брате?

— А чего я о нем могу рассказать…

— Все, что знаешь, все дела.

— Ну, сначала мне его посоветовали как грамотного мужика в этих делах. У меня Ксюха, в смысле жена, что-то зажралась. Подозрения появились, что гуляет она от меня. Морду сразу бить я не стал, типа боялся ошибиться. Так-то она баба классная, все дела! А подозрения, конечно, заели, аж спать не могу. Ну-у, вот я его и нанял. Ну, пообщались, конечно. И, главное, я ему бабки за работу обещаю хорошие, а он мне пытается втереть, что не надо этого делать. Во хохма, да? Я, значит, ему предлагаю бабки, а он, значит, от них отказывается.

— А чего же он тебе советовал?

— Да… сначала я решил, что лабуда это все, а потом подумал-подумал… и решил, что Серега твой дело говорит. Вот сейчас я не знаю ничего, подозреваю, конечно, но толком не знаю. А может, и нет там ничего. А вдруг все подтвердится? И как я буду с ней потом жить? Урою же! И ее урою, и его! Он говорит, подумай сначала о причинах, если подозрения появились. Может, ты в делах погряз до того, что она тебя видеть перестала. Может, она специально тебя злит, чтобы ты ревновать начал, может, и мужика никакого нет, а она просто себе нашла какое-то развлечение. Может, она с подружками встречается. А что деньги тянуть с тебя стала, так не на любовника, а на другие цели. Подруга детства, например, больная неизлечимо, может, другая беда.

Янкович от избытка чувств хлопнул себя по бедрам руками и даже ткнул Игнатьева в плечо кулаком.

— Ты представляешь, как в воду глядел! Я по его совету изменился круто в отношении Ксюхи, стал ей внимания больше уделять, подарки там всякие делать. Представляешь, в жизни не догадаешься, от чего бабы тащатся больше всего! От цветов, прикинь! Ты ей букетик принеси, и она обалдеет прямо на твоих глазах. Прикинь! Любовь — как в первые месяцы знакомства. А потом я с ней по душам побазарил, и все оказалось так, как Серега и говорил. Подруга у нее, они с ней в школе за одной партой сидели. А у подруги мать больная. Она ей лекарства доставала. Прикинь, я когда все узнал, эту матуху в клинику отвез, оплатил все там. А Ксюха теперь ко мне относится как к принцу какому-то. Типа я такой щедрый, и все дела! Серега твой мастер, волокет в бабах, я тащусь… в смысле… раньше волок.

— Слушай, Артур, а ты не слышал, были у Никольченко какие-то проблемы с криминалом? Может, угрожал ему кто-нибудь, наезжал на него?

— Это, типа, что его убили? — Янкович пожал плечами и на некоторое время замер в такой позе. — Хрен ее знает. Вроде он при делах был, прихваты у него везде имелись. Он же в ментовке раньше работал. Что-то такого я не помню.

Еще минут двадцать Игнатьев потратил на то, чтобы различными наводящими вопросами помочь Янковичу вспомнить что-нибудь подобное. Но все было безрезультатно. Тогда пришлось заходить с другой стороны и расспрашивать о местном криминале и о тех, кого в народе называли «черепановскими».

— Не, ну такой братвы везде хватает, — усмехнулся со знанием дела Янкович. — Ментовка ментовкой, власти властями, а среди населения всегда есть те, кто какую-то территорию держат. Мы им платим, а они другим. Это закон природы, тут бороться, как против ветра…

— Это правда, что они в Романовском истинная власть?

— Я же говорю, что они друг другу не мешают. Власть по верхам стрижет, а эти по низам. Всем хватает.

— А кто у них главарь?

— Череп-то? Этого хрен достанешь, у этого связи, как у министра. Он депутатом был, у него все до Краснодара схвачено. Местная администрация, она так, для формы тут. Только ты смотри, поосторожнее, Череп — мужик серьезный.

Еще двое, кто вроде бы однажды пользовался услугами частного детектива Никольченко, от встречи отказались. Причем без всяких объяснений, просто проигнорировали просьбу Игнатьева побеседовать. Этих понять было можно, потому что люди обращаются к частным детективам в двух случаях: когда не верят, что полиция будет добросовестно заниматься их делом, или когда проблему хотят сохранить в строжайшей тайне. И настаивать тут бесполезно.

Игнатьев не был бы Игнатьевым, если бы не имел в запасе пару нестандартных ходов. Человеку, который не понаслышке знает, что такое уголовный мир, войти в него особого труда не составляет. Оптимальный вариант, если бы удалось выйти на какую-нибудь «хату», где уголовники частенько собираются, где они пьют, режутся в картишки, обсуждают свои дела. А иногда встречаются и с теми, кто только-только «откинулся». Кому нужна была крыша над головой и время оглядеться в городе.

Несколько дней Игнатьев бродил по железнодорожной станции, по территории, прилегающей к автовокзалу. Ничего интересного, кроме бомжей да двух типов, явно находившихся в бегах из колонии-поселения, он там не увидел. Бомжи ничем, кроме еды и выпивки, не интересовались, а два типа при любом раскладе с местными еще не связались. А может, и не свяжутся совсем. Стянуть немного денег или часы, которые можно неподалеку толкнуть за копейки, а потом убраться подальше. Или в сторону дома, или туда, где их ждут дружки-приятели.

Но на городском рынке Игнатьеву повезло больше. Наметанным глазом он быстро вычленил тех, кого нужно, среди обычных людей, движущихся потоками вдоль торговых рядов, входящих в павильоны и выходящих из павильонов. Это щипачи-карманники — ребята ловкие, умелые, хорошие психологи и актеры. Неприметные пареньки терялись в толпе, и следить за ними было трудно. Это одна из особенностей тщательно создаваемого карманниками образа. Никаких особых примет, ничего запоминающегося. Даже в карманах у них не найдется ни бритвы, ни ножа, ни иного оружия. Только монета, но очень остро заточенная с одной стороны.

Двадцать минут внимательного и осторожного наблюдения наконец вывели Игнатьева на жертву. Солидная дама, обилие бижутерии на теле и косметики на лице ясно говорило о том, что она из рыночного бизнеса. Скорее всего, на базаре несколько лотков с китайским барахлом и косметикой ее. И вела она себя тут по-хозяйски, покупая свежие фрукты.

Пареньки по отшлифованной схеме мигом оказались рядом с теткой именно в тот момент, когда она расплачивалась за покупку возле фруктового лотка. Один из них отвлек внимание женщины и продавца, другой вытащил у нее из сумки портмоне. Оба исчезли так же быстро, как и появились.

Игнатьев предполагал пару направлений, в котором двинутся карманники, и не ошибся. Они выбрали короткий маршрут в сторону железнодорожного переезда. Как раз там стояло с десяток мусорных баков для торгашей. Их только утром опустошили, но через два часа они снова стали наполняться подгнившими фруктами и овощами, картоном, бумагой из-под цветов и другими подобными отходами торговли.

Закон номер один — от кошелька нужно срочно избавиться. Оставить себе только деньги. Деньги не улика, улика сам кошелек.

И этой уликой Игнатьев и решил прижать пареньков. Но для этого ему понадобилась вся прыть и ловкость, на которую он был способен. За десять секунд до того, как один из карманников должен был подойти к бакам, Игнатьев был уже тут. Он стоял спиной к прохожим и держал в поле зрения баки, изображая перед этим подвыпившего типа, который ковыряется в собственных карманах в поисках чего-то.

Паренек поравнялся с ним, его рука метнулась в сторону баков и… попала в стальные тиски. Игнатьев схватил карманника за кисть таким образом, чтобы не дать ей разжаться и выпустить кошелек. При определенных обстоятельствах, в виде хотя бы понятых, этого было бы достаточно, чтобы паренька арестовать и навесить на него данную кражу. Но Игнатьеву было нужно другое.

— Иди сюда! — хрипло шепнул он в ухо карманнику, держа его за руку с зажатым в ней портмоне, а второй обхватывая его горло. В таком положении он приподнял свою жертву над землей и быстро переместился за мусорные баки — туда, где их не будет видно посторонним взглядам.

— Пусти, ментяра… не выйдет… — задергался парень в руках Игнатьева. — Не подпишусь, не докажешь.

Игнатьев оглянулся, убедившись, что их никто не видит, и развернул карманника лицом к себе. При этом он не выпустил его кисть с зажатым кошельком, а горло прижал к стене локтем. Парень с удивлением увидел перед собой мужика, который что-то странно себя вел. Как-то не по-ментовски.

— Затихни, — тихо, но убедительно рыкнул Игнатьев и многозначительно надавил локтем на горло. — Кадык сломаю в момент!

— Чего тебе надо? — выдавил парень, сверля Игнатьева глазами и наконец затихая.

Зосима Иванович много за свою жизнь взял всяких урок собственными руками. Этот ход ему тоже был хорошо знаком. Задержанный перестает сопротивляться, даже как-то обмякает в твоих руках. Ты невольно расслабляешься, хватка становится не такой крепкой. А из-за того, что ты начинаешь сам говорить, вопросы задавать, твое внимание непроизвольно переключается с рук на голову. Секунд тридцать — а потом задержанный делает мощный рывок, ныряет тебе под руки, буквально выкручивается ужом, и твоя кисть уже не сможет удержать ни его руку, ни край его одежды. Самый опасный момент. Ты весь сосредотачиваешься на том, чтобы удержать его руками, а он может тебе наподдать в промежность, а то и своим инструментом, сделанным из монеты, по глазам полоснуть.

— Для начала поговорить нужно, — сказал Игнатьев. — Я тебя сдавать не буду, если дурить не начнешь. Ответишь на мои вопросы и гуляй. Я хоть и бывший, но все же мент. Оприходую тебя в два счета. Будем говорить?

— Больной, что ли? Чего надо-то?

— Во-от, уже лучше, — удовлетворенно заметил Игнатьев. — Значит, так. Я человек в вашем городе новый, никого не знаю. А хотелось бы мне познакомиться с местными крадунами, особенно теми, кто авторитет имеет. Сведешь?

— Мужик, ничего не знаю, ни с кем не знаком…

Давление локтя Игнатьева на горло мгновенно усилилось, и парень поперхнулся.

— Фуфло своим дружкам толкать будешь, — грозно сказал Игнатьев. — Я тебя не спрашиваю, с кем ты там знаком, а с кем нет. Ты должен меня свести со своими для базара, и баста! Я тебя отпущу, но только не надейся, что можешь меня обмануть. Я тебя вычислил, я знаю, где тебя искать, я тебя как сынка взял с поличным. Могу повторить в другой раз. Сомневаешься?

Игнатьев блефовал. Он, разумеется, случайно вышел на этого карманника с его напарником. Такой удачи ему, возможно, не представится еще с месяц или с полгода. Однако паренек этого знать не мог. И он обязательно в своем кругу об этом расскажет, а там уж примут решение. И припугнуть немного его следовало.

— И еще, я приехал к вам с парой дружков по одному важному делу, — продолжил Игнатьев напрягать карманника. — Погоны я больше не ношу, поэтому обязательств не нарушать закон у меня нет. Учти это, приятель. При случае дырок наделаю, как в дуршлаге. Усвоил? Ну?

— Да понял я, понял, — проворчал парень.

— Хорошо, что понял. Тебя как зовут?

— Андрей.

— Пусть будет Андрей. Погоняло не спрашиваю, все равно соврешь. Запоминай, Андрюша: завтра в двенадцать часов дня я буду ждать твоих дружков… скажем, в кафе «Кубань». Атаса не бойтесь, я слово даю. Да и не за что вас вязать, не на месте преступления видимся, сами сообразите. Передашь своим?

— Передам, — решил пообещать паренек.

На следующий день Игнатьев около двадцати минут прочесывал местность вокруг уличного кафе под сине-белым тентом с логотипами чешского пива, но вывеской «Кубань». В кафе он вошел минута в минуту, как и обещал, быстро окинул взглядом тех, кто сидел за тремя занятыми столиками. Оценил, что к полиции и уголовникам они отношения иметь не могут. И уселся так, чтобы за его спиной было свободное пространство и обзор был ближе к круговому.

Как ни подмывало, но пиво он заказывать не стал. Пара бутербродов, чтобы не выглядеть подозрительно, и чашка кофе «американо». После третьей сигареты Игнатьев посмотрел на часы — прошло уже тридцать минут после назначенного им времени, а к нему еще никто не подошел. Хреновое дело! Возможно, он переиграл с этим Андреем или, наоборот, недоиграл. В любом случае результат отрицательный. Правда, карманник мог просто никому ничего не сказать и затаиться. Мог оказаться дураком и решить, что это была хитрая проделка местной уголовки. Обидно, что время потерял.

Знакомая мужская фигура появилась сбоку возле кафе, закрыла на миг солнце, а потом неторопливо проследовала между столиками.

— Ну, здорово, Игнатьев. Не побрезгуешь, если сяду за твой столик?

— Здорово, Испанец. — Игнатьев кивнул на стул. — Значит, говоришь, день-два, и ты на свободе? Опять тебе ничего не доказали?

— Ты же меня знаешь, Игнатьев, — развел Иваньес руками. — Меня на арапа не возьмешь. Со мной очень много канители. И, как правило, бестолковой. Ну а как твои дела?

— Тоже, как видишь, на свободе, — криво усмехнулся Игнатьев.

— Так чего звал-то, Игнатьев? О чем поговорить хотел?

— Так это ты… — Игнатьев усмехнулся и покачал головой. — Значит, тут решил осесть, подмять местную шантрапу под себя?

— А ты выводов не делай, не для того позвал. Говори-ка по делу. Какие проблемы, какая помощь нужна?

— А что, поможешь? Против своих пойдешь?

— Что ты хочешь? И кто мне свои, если уж на то пошло?

— Ладно, Испанец, словоблудием не будем заниматься. Хорошо, что именно ты пришел, потому что ты знаешь: моим словам можно верить. Помнишь, про семью моего двоюродного брата, что в собственном доме сгорела? Я хочу найти убийц и наказать их. Имей в виду, что я на это жизнь положу и никто меня не остановит. Если можешь мне в этом помочь — помоги.

Иваньес усмехнулся, покрутил головой, потом посмотрел Зосиме Ивановичу в глаза.

— Значит, кровником стал? Ну-ну! Насколько я тебя знаю, Игнатьев, ты можешь весь район один в руки взять. Опасный ты противник. Да и как союзник… тоже не фонтан. Хлопотно с тобой дела иметь.

Игнатьев курил и ждал.

— Ты вот тут говорил про своих и чужих, про понятия, — с улыбкой произнес Иваньес. — Про наши понятия ты и сам много знаешь. Мокрушников никто не любит. Много кого в нашей среде не жалуют, кое-кого общество наказывает или разрешает наказывать. Однако ситуация-то щекотливая, Игнатьев. Любой педофил по понятиям мне ближе, чем мент. Педофил — это, если образно выражаться, хоть и дерьмо, но свое. А с ментами дела иметь у нас просто западло.

— Отказываешься?

— Не все так просто, Игнатьев, — сморщился Испанец, как от зубной боли. — Не все так просто. А почему ты решил, что всю семью убили? А если несчастный случай? Ну да. Судя по выражению твоего лица, ты все взвесил и обдумал. Значит, есть основания думать, что убили. Ты правильно решил искать, хорошо рассудил. Кто ворует, тот не убивает, тут своя философия, ты это знаешь. И беспредел никому не нравится, все любят гармонию. Мы воруем, вы ловите и сажаете. Нам хорошо, когда народ жирует, вам хорошо, когда мы есть. И мы руки погреем, и вы зарплату оправдываете. И никакой злобы. Н-да.

— Так что ты думаешь по этому поводу, Испанец?

— Я тут не так давно. Кое-что вижу, кое-что знаю, кое-что понял. Многого не скажу, извини, самому жить хочется. Но главное усвой: беспредел тут творят те, кто у власти стоит. И очень они, Игнатьев, себя спокойно чувствуют. Это как каста неприкосновенных, а мы, честные крадуны, так, шавки подзаборные рядом с ними. Искать тебе надо там.

— Это все, что ты мне можешь сказать, Испанец?

— Пока — да. Извини, но переливать из пустого в порожнее не привык. Кое-что могу прояснить, но на это нужно время. Тебе ведь фамилии нужны, знать, кто с кем связан. Игра твоя опасна для жизни и здоровья, поэтому меня больше не ищи. Вообще в наших кругах не появляйся. О нашей встрече никто не знает, хотя Репей растрезвонил о тебе широко. Это тот, кого ты на рынке взял. Давай так поступим: каждое четное число в одиннадцать часов утра приходи на рынок. Потолкайся, купи чего-нибудь и уходи. Если мне есть чего сказать, то к тебе подойдут. Только ты на рынок заходи и выходи с него через ворота у переезда.

«Значит, вот так дела обстоят в славном городке Романовском, — думал Игнатьев, идя по улице через центр в сторону дома Марины. — Даже воры, и те в шоке».

Новость сама по себе не ахти какая важная и уникальная. Мало ли по стране таких мест, где уголовники становятся депутатами и чиновниками, а депутаты и чиновники становятся уголовниками? Сплошь и рядом. Интересно другое – во что ввязался Никольченко, в какие разборки криминально-административной системы? И опять Игнатьев ни на шаг не приблизился к установлению мотивов преступления. Или все-таки несчастного случая? Может, именно поэтому он так ни до чего и не может докопаться?

Времени у Игнатьева образовалось много. Пока что-то узнает Испанец, пока он сам отыщет хоть какую-то ниточку, пока знакомые опера принесут какую-то информацию о неизвестной погибшей женщине. Если принесут. Вообще-то он еще попросил ребят, если будет такая возможность, попытаться узнать, что официально как причина смерти семьи Никольченко в документах указано. То, что ему в прошлый раз показал следователь Пугачев, показалось странным. В актах значилось, что все в доме погибли от отравления угарным газом.

Странным было и то, что Игнатьев участвовал в опознании только личных вещей, принадлежащих погибшим. Обгоревшие часы, пряжка от ремня, пуговицы и тому подобное. Ясное дело, что зрелище трупов, в каком состоянии они находились после пожара, не для слабонервных. Но Игнатьеву все равно отказали. Странно как-то.

Игнатьев совсем уже решил было отправиться в Краснодар, где у Сергея тоже имелись какие-то дела, но тут совершенно случайно узнал, что Никольченко занимался несколько месяцев назад розыском сына одной женщины. А эта женщина работала в одной из районных администраций краевого центра, и не на маленьком посту. Оперативники, с которыми он недавно познакомился, об этом деле не слышали и помочь информацией не могли. Значит, идти надо к матери.

Игнатьев сделал несколько попыток связаться с женщиной. Первым делом, когда полицейский не пустил его в здание администрации, Зосима Иванович набрал номер кабинета с телефона в холле. Благо тут и списки, и фамилии по всем кабинетам были выставлены на стенде. Но женщина категорически отказалась с ним встречаться и отвечать на его вопросы. Игнатьев сменил тактику и попытался встретиться с ней после рабочего дня. Правда, он не знал женщину в лицо, и пришлось задавать вопросы выходящим из здания чиновникам.

Но Игнатьеву не повезло. Около восьми вечера, когда он крутился у входа в администрацию, к нему вдруг подъехал «уазик-буханка». Боковая дверь открылась, и на землю выскочили два капитана полиции.

— Ваши документы, гражданин! — требовательно сказал один из них.

Лица обоих Игнатьеву не понравились. Его пенсионное удостоверение МВД сунули в карман почти не читая. Через десять минут он сидел в кабинете и его допрашивали по полной программе. Довольно быстро Игнатьев понял, что основной причиной задержания было его навязчивое желание познакомиться с той дамой из местной администрации. Значит, сообщила в полицию. Ситуация была почти анекдотичная. А еще Игнатьев подумал, что в краевом центре полицейские могут быть порядочнее, чем в районе.

И он рискнул раскрыть карты, рассказав настоящую причину своего интереса к женщине, у которой когда-то пропадал сын и она обращалась по этому поводу к частному детективу. Рассказал он и о том, что не верит в версию смерти восьмерых людей в результате несчастного случая. И признался, что занялся своим личным расследованием. В частности, поиском мотивов убийства, если это было убийство.

После длительного рассказа и массы уточняющих вопросов Игнатьева на некоторое время оставили в покое. А спустя примерно полчаса в кабинет вошел подполковник.

— Здравствуйте, Зосима Иванович, — протянул он руку и уселся напротив. — Моя фамилия Жондарев. Так, значит, решили сами во всем разобраться? Похвально, похвально. Вы уж нас извините, что задержали вас, но, сами понимаете, ваше поведение очень подозрительно. Мало ли что… ну да ладно. Скажите, Зосима Иванович, а чего-нибудь вам удалось раскопать? Может, вам помощь наша нужна? Все-таки мы краевое управление, нас дела в районах интересуют. Можем подключиться, если что.

— Увы, пока тыкаюсь носом, как слепой кутенок, — признался Игнатьев. — Все, что я успел, — это поговорить с десятками людей, которые знали семью Никольченко лучше меня, кто лично знал Сергея, его дела.

— Разумеется, — одобрил Жондарев, — нужно искать мотив, если уж вы заподозрили убийство. Значит, вас акт вскрытия не удовлетворил? Хорошо, мы постараемся негласно проверить это. А кто вам в Романовском помогает, на кого вы там опираетесь? Вы же приехали всего несколько дней назад.

Игнатьев посмотрел в чистые приветливые глаза подполковника и решил, что он наговорил уже достаточно. Очень Игнатьеву не понравился последний вопрос. Особенно если учесть, что ему рассказывал очкарик о крышевании района краевым УВД. Что-то он купился на приветливые слова и добрые понимающие улыбки. Не рановато ли? Забыл, что ему рассказывали, забыл семью своего брата?

— Ни знакомых, ни приятелей, — сокрушенно проговорил Игнатьев. — Кто мне там поможет-то? Люди, знаете ли, разговаривают и то неохотно, а уж помогать… Не те люди в нашей стране стали, не те. Живут хорошо, а на других им наплевать. Это я давно понял, а потом они к нам бегут, когда самих жареный петух в копчик клюнет.

— Да, да! — согласился Жондарев. — Работать становится трудно. Ну, хорошо! Я вам помогу. Сами вы многого не сумеете без особых полномочий. Вам нужен человек, который имеет доступ к официальным источникам, поможет предоставить информацию, обеспечить организационные моменты.

— А что это вас так вдруг заинтересовало мое частное расследование? — не удержался Игнатьев от провокационного вопроса и стал с любопытством ждать, как подполковник отреагирует.

— Чисто доверие к профессионалу, — почти мгновенно ответил Жондарев. — Передо мной сидит не зеленый лейтенантик, а человек, дослужившийся до майора. За вами опыт, вы знаете семью Никольченко, его самого лучше всех остальных. Я просто считаю, что если у вас появились подозрения, то надо разобраться. А тут такая негласная проверка с вашей помощью получается. Вдруг правда там следствие ведется тяп-ляп? Вдруг вы правы, а в районе просто не хотят работать? Вы уж извините, что у меня такие корыстные интересы возникают в связи с тем, что толкает на это расследование лично вас. Ну, так запишете телефон?

— Какой телефон?

— Телефон человека, которому можете полностью доверять, к которому можете всегда обратиться по любому вопросу в Романовском. Если он не сможет решить сам, то сообщит мне.

— Он работник Романовского РУВД?

— Вот этого вам знать не обязательно, — широко улыбнулся Жондарев. — Зачем я буду рисковать и сдавать собственные кадры, которые там мои глаза и уши? Пишите: зовут его Дмитрий Алексеевич, номер телефона, по которому можно позвонить, представиться и сказать, когда и где вы с ним хотите встретиться…

— Так это не его личный телефон?

— Конспирация, товарищ майор, конспирация. Он через час будет о вас знать, а по этому телефону вы всегда сможете передать для него информацию. В любое время дня и ночи.

Игнатьев позвонил Марине и сообщил, что дела в Краснодаре закончил и сел в автобус до Романовского. Звонил он, желая успокоить женщину. За пару его арестов она так извелась, что Зосима Иванович предпочел почаще извещать ее о своих делах, чтобы не давать повод лишний раз переживать за него.

В автобусе он устроился поудобнее, сложил руки на груди, закрыл глаза и стал размышлять о разговоре в краевом УВД. Трудно было что-то возразить против того, что ему говорил этот подполковник Жондарев. Железная логика и железная позиция. Край большой, районов много, а иметь точное представление о том, как работают подчиненные на местах, можно только от особо доверенных лиц. И в отношении того, что Жондарев узнал от Игнатьева, чувствовалась его оперативная хватка. Если есть подозрения, если появилась оперативная информация, то ее надо проверить. А если появилась возможность обзавестись лишним доверенным лицом и внедрить своего человека в какие-то круги, то на это пойдет любой оперативник, не задумываясь.

Тогда что же? Вопрос, который задал подполковник? Кто вам помогает, на кого вы можете опереться? Иными словами, один ты землю роешь или вас несколько таких энтузиастов? В каком случае такой вопрос имеет смысл? Если его задавал человек из праздного любопытства. Жондарев профессионал, значит, вопрос имел чисто профессиональный интерес, хотя и был задан походя. Вот! Этот вопрос мимоходом был задан, между делом. А вопрос-то важный. И важный он почему? Потому что, докопайся Игнатьев до конкретных результатов, Жондарев должен точно знать, кто еще располагает этой информацией. Значит, он считает, что Игнатьев может докопаться до опасной информации. Кому может быть опасна информация об истинной причине гибели целой семьи в Романовском? Хорошо, если нерадивым работникам, потому что их могут за нерадивость наказать, за сокрытие преступления. А если речь идет не о нерадивых работниках, а о преступниках? Тогда Игнатьев под колпаком, а первый же его успех равносилен смертному приговору.

Из автобуса Игнатьев вышел полный решимости устроить несколько проверок своим новым добрым знакомым из полиции. Он посмотрел на часы. Кажется, все сложилось удачно и он не застрял в Краснодаре надолго. Через два часа состоится в условленном месте та самая встреча очкарика с его поставщиком, о которой он рассказал Игнатьеву. Ну вот и проверим, кто чего стоит.

Игнатьев позвонил лейтенанту Ионову и предложил сдать канал по сбыту наркотиков. Тот загорелся этой идеей.

— Тогда приезжай к ЦУМу через два часа.

— То есть брать пока некого?

— А это на месте решишь, Леха, — успокоил Игнатьев. — Они от тебя никуда не денутся, можешь потом планировать любую операцию. Хоть захват, хоть разработку.

— Значит, вы мне хотите кого-то показать? Может, я Червоненко с собой возьму?

— Бери кого хочешь, мне-то что. Я тебе сдаю информацию, а ты работай, как считаешь нужным. Ну что? До встречи?

Игнатьев отключил связь и удовлетворенно хмыкнул. Ну, теперь ждем ответного хода. Нет, не так. Будет ответный ход, значит, верить ребяткам из уголовного розыска нельзя, значит, они играют на другой стороне. Пройдет все чисто — значит, мне теперь в самом деле есть на кого опереться в городе. А теперь можно и подкрепиться.

Снова посмотрев на часы, Игнатьев определил себе нужное количество времени для того, чтобы перекусить где-нибудь поблизости. Теперь осталось найти подходящее заведение и…

— Гражданин, предъявите ваши документы, пожалуйста! — раздался голос за спиной.

Игнатьев со стоном повернулся и увидел двух полицейских, судя по рациям на ремнях, — местный патрульный наряд. Ну, вот и ответный ход.

— А представиться вы по правилам разве не должны? — язвительно осведомился он, доставая удостоверение.

— Гражданин Игнатьев Зосима Иванович, — бесстрастным голосом произнес старший наряда, глядя в удостоверение.

Закрыв книжечку, сержант сунул ее в карман и смерил Игнатьева взглядом. «Вот так-то, — подумал Игнатьев, — быстро и оперативно. И наркодельцов не тронули, и меня устранили». Мелькнула мысль попытаться сбежать. А смысл? А куда? Под юбку к Марине? А жить потом дальше как? Нет, ребята, война так война.

— Пройдемте, гражданин, вас приказано доставить в прокуратуру, — объявил сержант.

— Доставляйте, — согласился Игнатьев, — только как доблестная прокуратура узнала, что я в данный момент нахожусь в данном месте, а? Не просветите, товарищ сержант?

— Вот там и зададите этот вопрос, — все тем же бесцветным голосом ответил старший наряда.

Игнатьева завели в ставшее почти родным здание районной прокуратуры. Провели по коридорам, миновали дверь с табличкой старшего следователя Пугачева и подвели к другой, где на табличке красовалось четыре фамилии. Кажется, здесь его уже допрашивали, вспомнил Игнатьев, ага, вот и фамилия Черемисов в списке.

Игнатьев сидел и слушал Черемисова. Сегодня следователя интересовали буквально по минутам первые два дня его пребывания в Романовском. Возможно, у молодого следователя что-то на уме, или возможно, за прошедшие два дня что-то произошло. Какое-нибудь преступление. Игнатьев старательно вспоминал и добросовестно рассказывал. Только, естественно, получалось, что алиби ему могли обеспечить те, кого уже не было в живых: Сергей Никольченко и его жена Галина.

Честно говоря, Игнатьев в первые два или три дня практически не просыхал. Как-то у них так получилось, что перебрали с Сергеем в первый день, выпивая за встречу, наутро Игнатьев похмелился, а похмелье плавно перешло в пьянку. Это потом он спохватился и взял себя в руки.

Дверь неожиданно открылась, и на пороге вырос сам старший следователь Пугачев. Он несколько секунд постоял, потом решительно велел:

— Игнатьев, подождите, пожалуйста, в коридоре.

Это было как-то странно. Игнатьев посмотрел на Черемисова, потом вспомнил, что Пугачев тут главный. Он встал и молча вышел в коридор. Сержантов, которые его привезли, не было. В коридоре вообще было пусто. «Может, взять и уйти, — подумал Игнатьев. — Хотя нет, что-то интересное назревает».

Опять открылась дверь. Пугачев вышел и пригласил Игнатьева следовать за ним. Именно пригласил, это Зосима Иванович уловил в интонации пожилого следователя очень хорошо.

В кабинете Пугачев предложил сесть, а сам подошел к окну и стал открывать створки. Теперь движения следователя стали не такими решительными и стремительными. Скорее вялыми.

— Курите, если хотите, — предложил Пугачев, стоя лицом к окну и глядя на улицу.

— Покурить я мог и на улице. Около вокзала. А вообще-то я там собирался пообедать, когда меня схватили и поволокли сюда.

— Что, в самом деле? — хмуро спросил Пугачев.

— Нет, шучу я, — махнул рукой Игнатьев. — Юмор у меня в последнее время стал такой. И шутить все время тянет от веселой жизни.

— Не обижайтесь, Зосима Иванович, — сказал Пугачев простецки. — Вы же сами в прошлом полицейский, прекрасно знаете, что во время расследования подозрения часто падают на невинных людей. И приходится идти на некоторое ущемление их гражданских прав ради поиска настоящего преступника. А как быть? Мы же не машины, мы можем ошибаться, можем заподозрить на эмоциональном уровне, можем не сразу правильно оценить те факты, которые получили. Это неизбежно.

— А на эмоциональном уровне я похож на убийцу своих родственников? А хоть какой-то мало-мальски приемлемый мотив преступления вы придумали? Так чего же все сбрасывать на издержки производства. И я вам тысячу раз говорил: давайте поможем друг другу в расследовании…

В кармане у Игнатьева зазвонил мобильный. Злой на всех, он не стал даже извиняться или просить разрешения ответить на звонок.

— Да, слушаю.

— Зосима Иванович, а вы где? Пардон, не представился. Это Ионов звонит.

— А! Рад слышать, — с сарказмом ответил Игнатьев. — Я, знаете ли, уже далеко. Сорвалось у нас все с вами по причинам, от меня не зависящим. Задержан я и доставлен в районную прокуратуру. Причины мне неизвестны и самому, поэтому и не спрашивайте. Пока вот беседуем, а что потом, одному лешему известно: то ли в камеру, то ли, как в 37-м, сразу к стенке.

— Это шутка, Зосима Иванович?

— Это злая ирония, Леша, очень злая, как и моя судьба. Если не верите, то приезжайте или позвоните старшему следователю Пугачеву. Вот он как раз на меня сейчас косится. Извините, говорить больше не могу. Освободят, тогда поговорим.

— Злости в вас, Зосима Иванович, на троих хватит, — покачал головой Пугачев.

— Почему же на троих, на восьмерых. По количеству трупов в доме. Совесть не мучает, нет?

— Не давите на совесть, Игнатьев, — вдруг резко сказал Пугачев. — Это уже моя боль. Только моя боль сильнее, потому что я уже старый. А знаете, сколько старикам приходится носить на своей совести?

— Оп-па! — Игнатьев удивленно уставился на следователя. — Не ожидал.

— Чего вы не ожидали? — еле сдерживаясь, осведомился Пугачев. — Что у меня есть совесть?

— Не ожидал, что один из крепких и важных винтиков этой системы вдруг начнет крутиться в обратную сторону. Вы думаете, я ничего не знаю и даже не догадываюсь? Вы думаете, все эти дни я слоняюсь по городу, терзаюсь, водку пью и скорблю по погибшим родным? Скорблю! Но без соплей и заламывания рук. За это время многое узнал и понял. Понял, кто именно стоит у власти в вашем тихом городке, кто истинный правитель. Нет, фамилии я не знаю, но знаю, куда сходятся все нити управления этой зарвавшейся, кровавой системы. Я не знаю истинной причины смерти моих близких, но обещал жизнь положить на то, чтобы это дело раскрыть. И я раскрою!

— Причины смерти, я полагаю, — тихо сказал Пугачев, — у всех одинаковые. Почти у всех. Проникающие ранения в грудную полость. Я считаю, что это ножевые ранения.

— Что-о? — осипшим голосом переспросил Игнатьев. — Что вы сейчас сказали?

Он вскочил со стула, судорожно проглотив подступивший к горлу комок. Схватив следователя за плечи, Игнатьев встряхнул несколько раз его тело.

— Повторите, что вы сейчас сказали!

— Да не трясите вы меня, — отпихнул Игнатьева следователь. — И возьмите себя в руки.

И Пугачев стал рассказывать. Сначала о своей жизни, как удачно она у него складывалась, как его любило и ценило начальство, как он почивал на лаврах. Как всю жизнь убивал в себе порядочного человека, как боролся в себе с этими качествами, как закрывал глаза на истинное положение дел. А ведь начинал-то с малого, еще молодым специалистом в последние годы советской власти. Партия приказала, значит, так надо.

А потом страну зашатало, рухнуло государство и воцарилась власть денег, бизнесменов. Даже не так, власть тех, кто умеет делать деньги из всего и на всем. А этим людям не присуще милосердие, любовь к ближнему. И стали твориться сначала вдали от центра, а потом все ближе и ближе к нему страшные дела. Люди с уголовным прошлым стали депутатами, бывшие быки, рэкетировавшие всю торговлю, а то и заводское производство, оказались руководителями управлений и департаментов, плотно сели на бюджетные средства. И расплодилась страшная система, как раковая опухоль охватившая всю страну. Откаты, подлоги, липовые фирмы-однодневки, обналичка… В карманах воров по всей стране, державших рычаги власти, стали оседать суммы, сравнимые с объемом бюджета страны.

Пугачев и оглянуться не успел, как по инерции стал послушным винтиком новой системы. Только теперь он уже не мог и слова сказать против. Его деяний, если говорить юридическим языком, который так квалифицирует как преступное действие, так и преступное бездействие, теперь хватит не просто на увольнение за нарушения, допущенные в работе. Теперь, если задуматься, какие дела он поощрял по указанию свыше или каких не замечал, все может потянуть на срок заключения. И немалый.

— И что же случилось? — наконец спросил Игнатьев, почувствовав, что запал душеизлияния заканчивается. — Спокойной старости захотелось, совесть очистить?

— Не знаю, — пожал плечами Пугачев. — Кризис какой-то, перелом внутри.

— Да уж, — усмехнулся Игнатьев, — не зря говорят, что сколько веревочке ни виться…

— А вообще-то, наверное, накопилось просто за столько лет. Осознание пришло. Так мы с вами говорили о причинах смерти ваших близких. Я ведь тел не видел. Да-да, не удивляйтесь, не видел! Я старший следователь, я осуществляю общее руководство многими делами, у меня есть помощники, которые выполняют текущую работу. В данном случае я поручил следователю Черемисову проведение опознания и вскрытия. Думаю, что он тоже не смотрел. Понимаете почему. А вещи для опознания вам предъявлялись по списку патологоанатома — что и какому телу принадлежало. А потом…

Пугачев вдруг нахмурился, как-то болезненно дернул лицом и стал ходить по кабинету, растирая кисти рук.

— Потом вы с вашими эмоциями и неверием. Нет, я не хочу сказать, что именно вы подвигли меня на это, что вся причина в вас. Но какую-то роль катализатора вы все же сыграли. Как бы это вам объяснить? Если бы на вашем месте оказался другой человек, другого склада, слизняк какой-нибудь, размазня, то сейчас все было бы, наверное, иначе. Может, позже бы все это со мной начало происходить, может, нет. Не знаю. Но чем-то вы меня заразили, бойцовством своим, непримиримостью, что ли. Одним словом, я тоже стал думать о том, что версия, которая у меня есть, она… слабовата. Но постарайтесь меня понять: если правы вы, то получается, что сведения в акте вскрытия, мягко говоря, не являются правдой. И сокрытие правды не может у нас произойти без ведома первого лица ведомства. Понимаете? Я рисковал бы головой, если бы пошел в морг и прямо потребовал…

— Понятно, чего уж там. Смелее с формулировками. Вы испугались, так?

— Да, я испугался идти прямым путем, потому что понимаю: в моем положении это бессмысленно. Но я пошел, отвлек медика и умудрился взглянуть лишь на одно тело. Полагаю, что это было тело тестя вашего брата. Несмотря на то что оно очень обгорело, я увидел следы ранений в грудную область и глубокий разрез на горле. Вы были правы, Зосима Иванович, их действительно убили, а потом подожгли дом. И кто-то воспользовался какими-то рычагами, чтобы результаты экспертизы фальсифицировать. Выводы делайте сами.

Они проговорили еще часа два, обсудив еще ряд преступлений, которые сам Пугачев уже думал объединять в одну схему. От следователя Игнатьев узнал и подробности смерти Белозерцева. И то, что никак не удается опознать тело неизвестной женщины, погибшей вместе с семьей Никольченко.

— Иван Трофимович, вы хотите мне помочь? Я не говорю о вас, я говорю о себе. Хотите?

— Да, Зосима Иванович, считаю своим долгом пусть спустя столько лет, но все же приложить руку к делу восстановления законности. Я, знаете ли, все равно не верю, что не осталось честных людей в мире и в органах. Надо не просто раскрыть это… эти преступления, надо как-то сделать их достоянием гласности…

— Давайте без долгосрочных прожектов! Для начала я хочу узнать, кто убил моих близких, это вообще не обсуждается. А вот когда я это узнаю, я буду думать о том, зачем он это сделал и как мне с ним быть. Все, что я узнал за эти дни о вашем городе, — это то, что он насквозь дерьмом пропитался. И что верить здесь нельзя никому. Единственная ниточка, за которую можно попытаться потянуть и размотать клубок, — та неизвестная женщина. Обязательно и первым делом нужно установить ее личность. Я думаю, что полиция умышленно этого не делает. Или уже установила ее, но помалкивает.

— Что я должен сделать?

— Вы должны раздобыть мне информацию о всех делах Никольченко. Он был индивидуальным предпринимателем, у него имелась отчетность, она есть в налоговых органах. Раздобудьте мне перечень всех договоров Никольченко. Естественно, с данными заказчиков. Скопируйте для меня протокол осмотра места происшествия. Меня интересует положение тел, их нахождение в пределах дома, положение в момент смерти и тому подобное.

— Хорошо. Это несложно, практически я могу сделать это легально в рамках работы по уголовному делу. Еще что?

— Еще мне нужно познакомиться с уголовными делами о гибели этих девяти мужчин в двух сгоревших машинах, о которых вы мне рассказали, о гибели Белозерцева. Не в полном объеме, а в пределах описания места преступления, улик, результатов вскрытия тел, личностях убитых. И раз уж вы упомянули о вашей тайной поездке в Кочетковский район, то все подробно о расстреле десятерых человек во дворе загородного дома. Еще постарайтесь найти мне максимум информации о некоем Черепанове, который одно время ходил у вас в местных депутатах.

— Хорошо, сделаю. Скажите, Зосима Иванович, а кто вам недавно звонил? С кем это вы разговаривали с такой злой иронией?

— Два молодых оперативника, с которыми мне довелось познакомиться. Мне удалось вызвать у них доверие, а вот можно ли доверять им, я еще не решил. На сегодня я наметил проведение маленькой проверки, которая показала бы, насколько эти ребята честны. Но этот идиотский привод меня в прокуратуру все сорвал. И если вы утверждаете, что не вы инициатор моего сегодняшнего задержания, то мне остается только голову ломать, кто именно. Возможно, это совпадение, либо оно связано с предстоящей встречей, которая теперь сорвалась.

Игнатьев подумал и решил, что стоит рассказать и еще об одном сегодняшнем его задержании, но уже в Краснодаре. О доверительной беседе с подполковником Жондаревым и о том человеке, с которым Жондарев предложил держать связь здесь, в Романовском.

— Как, говорите, он его назвал? — заинтересовался Пугачев. — Дмитрий Алексеевич? А может, мне сделать запрос оператору мобильной связи и выяснить, кому принадлежит данный вам номер? Будет личность, можно присмотреться к ней…

— Нет, Иван Трофимович, не стоит. Мы не знаем, какие у него связи. Может, у него в офисе оператора тоже все связано, и он в ту же минуту узнает о запросе. Право, не стоит. Самый простой вариант — созвониться и встретиться. А там видно будет.

Игнатьев вышел из прокуратуры в глубокой задумчивости. Честно говоря, Пугачеву он поверил. Но поверил лишь в искренность его чувств, а как все сложится дальше? А если кто-то узнает об откровениях «придворного» следователя? А если его прижмут к стенке? Расскажет ли он о том, что теперь знает Игнатьев? Хотя в этом уже необходимости не будет. Как только бандиты узнают, что Пугачев с ним откровенничал, их обоих незамедлительно уберут.

С этим делом пока все более или менее ясно. А как проверить честность Ионова и Червоненко? Стоп, сегодня Игнатьева велел доставить в прокуратуру следователь Черемисов. Откуда Черемисов мог знать, где искать Игнатьева? Почему его легко обнаружили на вокзале? Очень сомнительно, что задача была поставлена всем милицейским постам и патрулям. Значит, только патрулю на автовокзале. Значит, информация пришла от Жондарева, и следовательно, Черемисов с Жондаревым связан. Краевое УВД и Романовская городская прокуратура. Странная связь, и скорее всего преступная. К гадалке не ходи. Или другой вариант, более реальный. Жондарев отдал приказ по полицейской линии, а местные уже спровадили Игнатьева в прокуратуру к Черемисову. В первом варианте Черемисов работает на бандитов точно, во втором — предположительно. Ах ты, черт возьми-то! Надо бы Пугачева срочно поставить в известность, что его помощник скурвился. Он ведь при Черемисове может поступить неосторожно. Ладно, вопрос до утра терпит.

Тогда остается открытым вопрос относительно Ионова и Червоненко. Смысл вызывать Игнатьева на допрос был, если хотели сорвать его предстоящую встречу с оперативниками у ЦУМа. Зачем? Чтобы не показал тех, кого он им хотел показать. Значит, наркодельцов крышуют из полиции тоже.

Ладно, решил Игнатьев, сначала я этим оперативникам в глаза погляжу, а потом уж буду играть с этим загадочным Дмитрием Алексеевичем. Прежде чем выходить на него, надо до конца и точно знать, что у меня за спиной. Суки или нормальные менты.

Теперь, когда в голове все немного улеглось и оформилось в виде приблизительных выводов, мысли Игнатьева опять вернулись к личным делам. Времени прошло уже много, и Марина там одна дома и волнуется. Он просил ее без лишней необходимости не звонить ему. Мало ли в какой он ситуации может оказаться, а тут телефон бренчать начнет. Правда, пришлось пообещать, что он сам будет звонить чаще. Особенно если его что-то задерживает.

Игнатьев достал телефон, набрал номер Марины.

— Здравствуй, Мариша! Как ты там?

— Ой… Зосимушка, куда же ты пропал? Уж автобус-то когда пришел, а тебя все нет и нет. Извелась вся.

— Все хорошо, Марина, просто у меня еще дела здесь.

Эта фраза вылетела машинально. Игнатьеву в центре делать было сегодня уже нечего. Теоретически он и собирался идти домой. Вообще-то ему хотелось пройтись, подумать обо всем хорошенько. Дома с Мариной все мысли постепенно сходились на ней и на ее теле. Какие уж тут мысли о делах!

— Я думаю, что недолго, не переживай, Мариша.

— Голодный небось весь день?

— Как волк! — признался Игнатьев. — Ну, не скучай, я теперь уже скоро.

Игнатьев оглянулся по сторонам, пытаясь сообразить, какой дорогой ему все-таки двинуться в сторону дома. На улице, которая вывела к окраинам, было уже почти безлюдно. Фонари освещали проезжую часть дороги, но за кронами деревьев тротуар и фасады старых мещанских двухэтажек терялись в темноте. Машины проезжали редко, людей, если присмотреться, то и с десяток не насчитаешь.

На противоположной стороне улицы светились окна большого киоска с яркими буквами «Мини-маркет». Игнатьев вспомнил, что у него кончаются сигареты. Он шагнул к дороге, остановился, пропуская маршрутку, и перешел на другую сторону. Слева мелькнула за деревьями мужская фигура. Человек замешкался, потом достал из кармана мобильник и, остановившись, стал тихо разговарить по телефону.

В магазинчике паренек с девчонкой покупали энергетический напиток и о чем-то спорили. Игнатьев пристроился за ними и стал терпеливо ждать, пока освободится продавщица. Спешить было некуда. Снова звякнула входная дверь, и на пороге появился молодой плечистый мужчина. Игнатьеву показалось, что именно он неподалеку только что разговаривал по телефону. Мимолетного взгляда было достаточно, чтобы определить, что человек отсидел в свое время. Судя по наколкам на пальцах, пять лет.

— Слушаю вас, — напомнила о себе продавщица.

— Пачку «Винстона», — попросил Игнатьев, — и дайте еще зажигалочку какую-нибудь.

— Какую, выбирайте.

Игнатьев посмотрел на возвышение справа на прилавке, где стояли зажигалки. Он протянул руку и взял одну из них. Что-то сработало в мозгу, и Зосима Иванович бросил взгляд на стоящего рядом мужчину. Тот смотрел на кисть руки Игнатьева, туда, где красовалась еще с подростковых времен наколка в виде восходящего из-за гор солнца с расходящимися тонкими длинными лучами и полукругом надпись «Кавказ». Взгляд не понравился. Тем более что мужчина тут же отвел глаза в сторону.

Игнатьев расплатился и вышел на улицу. Мало ли кто и как смотрит на наколки. Этот, например, смотрит привычно, как бы отмечая своих, кто сидел. Пройдя несколько шагов и решив, что мужчина уже должен выйти из магазина, Игнатьев остановился, неторопливо распечатал новую пачку сигарет, хотя старая еще не закончилась. Несколько раз для пробы он пощелкал новой зажигалкой, потом прикурил. Но сделал это так, как будто на улице был ветерок: чуть повернувшись в сторону и прикрывая огонек ладонью. Этого маневра оказалось достаточно, чтобы увидеть мужчину, который в самом деле вышел из магазинчика и направился в противоположную сторону. Но очень неторопливо.

Так, решил Игнатьев, хватит на сегодня подозрений, пока не появилась мания преследования. И он зашагал в сторону дома. Справа виднелся горб нового спортивного комплекса, а от него влево и вправо уходили аллеи Парка Победы. Аллея вправо вела к монументу жителям Романовского, погибшим во время войны. Там гуляли парочки, днем там играли в шахматы пенсионеры и катали детские коляски молодые мамаши.

Те вновь разбитые аллеи, вдоль которых сейчас шел Игнатьев, вели к реке. Администрация, как он слышал, выбила деньги из краевого бюджета и даже вроде из федерального на какую-то программу по благоустройству. И теперь парк продолжится до реки, где хотят устроить солярий, детские площадки, кафе. Своего рода набережную. Хорошее дело, если учесть, что река здесь узковата и неглубока, а все равно…

Машина вильнула к тротуару и резко затормозила, прервав мирные размышления Игнатьева. Он не успел оценить опасность, успел просто понять, что это может означать. Шарахнуться от машины и побежать по улице? Первое, что пришло в голову в связи с этим, что сейчас выстрелят, и он растянется на стареньком асфальте с расплывающимися на спине кровавыми пятнами.

Первый же выскочивший из машины и бросившийся к Игнатьеву человек наткнулся на одновременный удар двух кулаков в грудь. При силе Игнатьева и массе его тела этот способ нанесения останавливающего удара, которому его в прошлом году научили молодые опера у себя в ОВД, был просто сокрушительным. Мужчина с хрипом выдохнул и взмахнул руками. Игнатьев тут же нанес ему страшный прямой удар в нос. Что-то хрустнуло и хлюпнуло под его кулаком, человек вскрикнул и опрокинулся на спину, свалив своим телом второго, который выскочил из машины, но с водительского сиденья.

Теперь у Игнатьева имелось в запасе несколько секунд для того, чтобы оторваться и не дать стрелять в себя прицельно, если эти типы собираются стрелять. Одним прыжком Игнатьев перемахнул расстояние между тротуаром и дорожным бордюром. Он должен был по минимальной дуге обогнуть машину и скрыться в темноте парка, где еще не работали фонари.

И тут он нос к носу столкнулся с тем человеком, который следом за ним только что входил в магазин. Все стало ясно. Его привезли в прокуратуру для того, чтобы знать место, откуда начнет свои передвижения по городу. Удобно, потому что не надо рыскать по всему городу и искать его. Значит, вели от самой прокуратуры, выжидая, когда место станет темнее и глуше. А этот шел пешком. Твою мать! Он перестраховался и сверился, разглядывая мою наколку. Они меня в лицо толком не знают. Наверное, просто кто-то показал меня на выходе и рассказал о наколке на руке.

От этих размышлений пользы в данный момент не было никакой. Скорее вред. Проклятый человеческий мозг! Надо думать, как спасаться, а он тратит время на решение вопроса, почему и как выследили. Природное любопытство!

Мужчина без всяких предупреждений взмахнул чем-то, похожим в темноте на бейсбольную биту. Но для него, как и для Игнатьева, создавшееся положение было полной неожиданностью. Зосиме Ивановичу все же удалось начать вести себя не так, как рассчитывали бандиты. Бита полетела Игнатьеву в голову под очень неудобным для нападавшего углом, ему мешал корпус машины. Но бывший майор, чье детство прошло в уличных потасовках, сразу выбрал нужную тактику. Он присел, так что бита просвистела над его головой и с хрустом врезалась в стекло машины. Недолго думая, Игнатьев врезал кулаком в промежность бандита. Еще секунда, и он, резко выпрямившись, схватил обеими руками бандита за голову и с грохотом впечатал его лицо в крышку багажника машины.

Но и этих секунд Игнатьеву не хватило, чтобы ретироваться. Еще одна смуглая рожа появилась из машины. А где-то там сзади уже, наверное, поднялся упавший бандит. Первого Игнатьев свалил капитально, наверняка размозжил ему нос. Так что один уже не боец.

Игнатьев отступил на шаг. Тот, который замахивался на него битой, выругался и с кряхтением разогнулся. Бита застряла в разбитом стекле, и он ее не стал оттуда вытягивать. «Надо полагать, осатанел и готов порвать меня голыми руками, — подумал Игнатьев. — Хреново, трое против меня одного — это много. Я уже не мальчик, да и пьянство в последние годы не способствовало развитию бойцовской формы. Ладно, пусть даже два с половиной: этому я в пах залепил так, что реакция и подвижность у него еще не скоро восстановятся».

Сзади хрустнула щебенка, и Игнатьев машинально сделал шаг влево и в сторону. Трое противников, или, как он сам оценил, — двое с половиной — наступали на него полукругом. Правый смуглый потянул из кармана нож. Щелчок, и в его руке блеснуло лезвие. Левый, который помоложе, наверняка не очень опытен, но зато здоровья в нем много.

Все эти мысли мелькали в голове Игнатьева машинально. Мелькала даже мысль умудриться позвонить своим операм или Пугачеву. Но он ее отогнал как глупейшую и чисто паникерскую. Сейчас бы хоть какое-то оружие, а то… в руке парня, который был помоложе, тоже мелькнуло лезвие. Хоть бы слово сказал кто из них, усмехнулся Игнатьев, может, претензии какие ко мне есть, обсудили бы.

Он кинул быстрый взгляд вниз и обрадовался. Слава алкашам, которые бросают на тротуарах бутылки из-под портвейна, а не бегут сдавать их в приемный пункт.

Игнатьев моментально подхватил бутылку за горлышко, как гранату, и сразу почувствовал себя отлично вооруженным. Это только в дешевых фильмах про хулиганов показывают, как разбивают бутылки и потом угрожают короткими зубчатыми осколками. Чушь — это не оружие, оно не страшнее перочинного ножика! А вот бутылка 0,75 литра в умелых руках бывшего уличного драчуна — вещь универсальная и могучая. А его противники, видимо, о свойствах бутылки представления не имели. Недоумки!

Игнатьев ринулся в атаку на троих бандитов. Молодой сделал пару обманных движений вооруженной ножом рукой. Зосима Иванович сделал вид, что неуклюже уходит от ударов. Атака бандита, тычок в область живота, и Игнатьев кистевым движением ударил его по пальцам. Звякнул о стекло металл, нож выпал, а парень вскрикнул от боли. Игнатьев тут же ударил парня в лоб своим оружием. Тот пошатнулся и отступил, хватаясь за голову. Но второй уже размахивал ножом из стороны в сторону и шел на сближение. Поздно, голубчик, успел обрадоваться Игнатьев. Он сделал несколько обманных движений и поймал бандита на выпаде. Удар бутылкой пришелся в очень болезненное место — прямо по тыльной стороне кисти. Бандит с криком схватился за руку и тут же получил два хороших удара бутылкой по голове.

Но через рухнувшего дружка уже лез третий с массивным кровоподтеком на лбу от удара о кузов машины. Глаза его бешено вращались, а зубы скалились, как у хищного зверя. С этим промахиваться опасно, понял Игнатьев, продолжая отходить задом в сторону, чтобы противники все время оставались перед ним на одной линии и мешали друг другу. Серия обманных ударов и финтов, которые продемонстрировал бандит, закончилась не менее сокрушительной серией ударов. Игнатьев не стал уходить от них, а блокировал их просто — бутылкой, которую продолжал держать перед собой как гранату и каждый раз подставлял под мощные кулаки противника.

После нескольких попаданий по бутылке противник взвыл от боли и, страшно матерясь, затряс руками. Игнатьев тут же еще пару раз врезал ему по рукам и еще два раза по голове — прямо по темени и сбоку в область виска. Его противник рухнул как подкошенный. Игнатьев сразу же развернулся в боевой стойке к последнему парню, который еще стоял на ногах. Но тот с затравленным видом попятился, потом пошел боком и, наконец, со всех ног рванул вдоль по улице.

Игнатьев еле сдержался, чтобы не запустить свою бутылку ему в голову. Он и так только что искалечил одного человека, второго, кажется, убил ударом в висок. Какими бы бандитами они ни были, а он совершил преступление. Формально его с легкостью можно подвести под превышение пределов необходимой самообороны.

Оглянувшись по сторонам, Игнатьев убедился, что этой драки никто, кроме, может, жильцов соседних домов, через окна, наверное, не видел. Значит, пора уносить ноги. Игнатьев бегом пересек тихую улочку, свернул за угол и побежал по темной аллее парка. «Хреново, — думал он, тяжело дыша, — короткая драка, двадцать метров бегом, и я уже еле дышу. Вот тебе водочка и курево!» Скорость пришлось сбавить и вернуться к мыслям о нападении. Ясно, что спешить и связываться с загадочным Дмитрием Алексеевичем пока не стоит. А стоит устроить крупномасштабную проверку честности для некоторых знакомых.

Спустившись к реке, Игнатьев присел у воды, наполнил бутылку, а потом размахнулся и закинул ее метров на двадцать от берега. Все, орудие преступления надежно скрыто. Теперь второй пункт срочных и необходимых мер.

— Мариша, — тихо позвал Игнатьев под окном, — это я, открой.

Марина молча открыла дверь, пропустила Игнатьева в дом, со страхом всматриваясь в лицо любимого мужчины.

— Что, беда? — только спросила она. Женские кулачки, которые сжимали край накинутого на плечи платка, побелели от напряжения.

— Беда, — честно ответил Игнатьев, беря Марину за плечи. — Надо уходить, Марина, срочно. Собери самое необходимое, документы. Денег я тебе дам.

— Куда же, Зосимушка… ночью?

— В Краснодар. Тут есть проходящий поезд, и место в плацкарте всегда найдется. Я тебе объясню, в какую гостиницу лучше идти. Снимешь там номер и не выходи на улицу. Я сам тебя разыщу. И не забудь зарядник для телефона!

Игнатьев старался ободряюще улыбаться, хотя понимал, что улыбка его выглядит по-дурацки. «Старый осел, — ругался он себя, — как ты раньше не подумал об этом! Ты же Марину подставил под удар, дурак. Ну, обезопасишь ты ее сейчас, а завтра, а послезавтра? А если тебя все равно убьют? Ведь ее же найдут и ей тоже не жить. Даже ребенок понимает, что она в курсе его «войны», что она опасный свидетель».

И другая мысль мучила Игнатьева в этот момент. А если бы подумал заранее, что ставит Марину под удар? Отказался бы от своих намерений найти и наказать убийц брата? Пропади оно все пропадом! Что же это за жизнь такая, что же это за страна такая, в которой человеку невозможно жить честно, невозможно жить и не сталкиваться с преступниками, ворами, взяточниками, казнокрадами. Теми, кто всеми правдами и неправдами тянут деньги, вымогают, шантажируют при первой же возможности. И самое страшное, что очень часто переходят грань, творят сущий беспредел. До чего же все прогнило вокруг, как хочется подышать чистым воздухом в прямом и переносном смысле. И люди дышат, только не здесь. Игнатьев знал статистику оттока населения из России за рубеж, в цивилизованное общество из мрака гнили и погани. Едут в Европу, в Израиль — так всегда было. Но теперь еще едут и в Китай! Даже Китай нормальным людям кажется более цивилизованной страной, чем Россия. И это не бред, а реальность. До слез обидная реальность…

И только на железнодорожной станции, когда поезд уже замедлял ход у пассажирской платформы, Марина посмотрела на Игнатьева сухими глазами и проговорила:

— Убьют ведь тебя. Они же звери, а не люди. Они привыкли, что им все можно.

– Нет, Мариша, – твердо сказал Игнатьев и на миг сам поверил в то, что сказал, – так не может быть. Мир бы давно рухнул, если бы в нем хороших людей было бы меньше, чем плохих. Не на подонках он держится. И я не один, поверь. Просто с тобой я очень уязвим. А убийц я найду. И… – он хотел сказать, что закон их покарает, но уж в это он совсем не верил. Поэтому закончил фразу двусмысленно: – И они будут наказаны по заслугам. Поверь мне.

Вокзал — вещь хорошая, полезная. И это потому, что всякие деловые люди стремятся устроить в пределах одного отдельно взятого замкнутого пространства максимум возможностей вытрясти деньги из транзитных пассажиров, отъезжающих и приезжих. Особенно если городок является районным центром, если он раскинулся на площади около семидесяти квадратных километров и имеет население около ста восьмидесяти тысяч человек. На вокзале есть все: и для души, и для тела. И поэтому Игнатьев решил, что пора воспользоваться безграничным спектром вокзальных услуг.

Он прошелся по лоткам в зале ожидания и на привокзальной площади. Потом сменил рубашку на черную футболку и легкую темную летнюю куртку. Затем купил солнцезащитные очки в массивной оправе и с не очень затемненными стеклами, которые по внешнему виду могли напоминать очки обычные. Потом зашел в парикмахерскую, где единственная женщина-мастер скучала, притулившись в кресле для клиентов. Игнатьев сильно ее рассмешил тем, что потребовал остричь его наголо. Более того, он выдал мастеру одноразовую бритву и потребовал (за отдельную плату), чтобы она еще и побрила ему голову. В вокзальном туалете Игнатьев с сомнением осмотрел свое лицо и решил, что некий штрих не помешает. Все тем же одноразовым станком он сбрил трехдневную щетину, оставив темную короткую поросль в виде намечающихся небольшой бородки и усов. В сочетании с лысым блестящим черепом и большими темными очками внешность его, по крайней мере на первый взгляд, изменилась прилично. Разве что Марина его безошибочно узнала бы в толпе, даже глянув мельком. А уж менее близкие и не очень хорошо знакомые люди…

Затем он сытно поужинал и поспал в комнате маленького привокзального отеля. Дешевого по уровню услуг и совсем не дешевого для клиентов. Проспал Игнатьев до восьми утра.

В девять он в надвинутом на лоб светло-бежевом летнем кепи занял свой пост. Около трех часов он провел без всякого результата. Глупо было бы надеяться, что его «приятель» все еще хранит расфасованную дурь в камере хранения. Особенно после того, как Игнатьев его накрыл там, а потом еще и припугнул. Но проверить и убедиться было надо.

Ближе к обеду Зосима Иванович переместился к тому месту, где в прошлый раз мелкий наркоторговец должен был, по его словам, встретиться со своим «куратором». Надежды тоже было маловато, но… И тут Игнатьеву повезло! Очкарик был здесь. Более того, он разговаривал с каким-то типом очень неопрятной наружности. То ли дворником, то ли автослесарем, то ли разнорабочим в мясофасовочном цеху.

Эта встреча могла ни о чем не говорить, просто столкнулись два старых знакомых. Но Игнатьева насторожило то, как стояли собеседники и как они себя вели. Во-первых, они почему-то прижались к стене между постоянно открывающейся и закрывающейся дверью рынка, расположенного на первом этаже ЦУМа, и телефонной будкой, стекла которой были сплошь обклеены свежими и наполовину сорванными листками объявлений. И еще, они стояли боком к стене, и каждый при разговоре внимательно осматривал из своего убежища окружающее пространство.

Потом очкарик оторвался от стены и без всякого прощания пересек торговую площадку. Под навесом со столиками и рекламой шашлыка, шаурмы и люля-кебаба он уселся и закинул ногу на ногу. По позе ясно, что это надолго. «Эх, рисковать так рисковать», — решил Игнатьев. Очкарик наверняка в ближайшие несколько минут никуда не денется, а вот его собеседник очень заинтересовал Игнатьева.

Он шел следом за парнем в несвежей спецовке на голом теле через рыночные ряды, потом вышел на противоположную сторону торгового комплекса, где были склады, рыбный магазин «Океан» и большой огороженный двор для складирования пустой тары.

Здесь пришлось немного увеличить расстояние до объекта слежки. Игнатьев понимал, что сейчас направление движения у парня возможно только одно — в сторону этого хозяйственного двора. Чего это он будет зигзагами ходить, да и куда ему в спецодежде еще идти? Зосима Иванович двинулся параллельным курсом, стараясь прикрываться потоком слоняющихся покупателей. Вот и приоткрытые железные ворота. Еще несколько шагов в сторону, чтобы увидеть, что там за воротами. Ага, невысокий железный ангар, ворота ангара открыты, и внутри какое-то движение. А возле ворот — грибок с лавками и на лавках два типа с крепкими шеями. Сидят расслабленно, но очень внимательно смотрят по сторонам. Так, парень в спецовке подошел к этим амбалам, перекинулся парой слов. Один встал и проводил его до неприметной двери в стене ангара справа от ворот. Интересно, что это еще за вход, когда в ангар ведут стандартные высокие ворота? Ладно, потом узнаем, сейчас назад, к очкарику, который остался без надзора. Стоп, из неприметной двери вышел длинный костлявый парень с цветным пакетом. И двинулся на автобусную остановку. Стоит. Так, маршрутка № 16, садится. Ладно, хрен с ним, с этим парнем.

Игнатьев вернулся к забегаловке, когда очкарик прямо на его глазах выходил на улицу, одновременно разговаривая по телефону. «Черт, чуть не упустил», — облегченно вздохнул Игнатьев. Все-таки единственный человек, который, по его сведениям, принадлежал к местной наркомафии.

Слежка за очкариком заняла в общей сложности минут тридцать. Пришлось брать такси и тащиться за автобусом, в который он сел. А по дороге нести водителю ахинею про неверную жену и молодого любовника, которых он хочет застукать. Выйдя из автобуса, очкарик неторопливо пошел по улице и снова с кем-то разговаривал по телефону, сильно жестикулируя руками. По пути попался кинотеатр «Арс». Войдет внутрь? Вошел. Игнатьев прибавил шагу, полагая, что в фойе кинотеатра среди большого количества людей, толкающихся возле банкомата, установки попкорна, кафетерия, книжного лотка и еще чего-то, он сможет подойти ближе.

Своего подопечного Игнатьев догнал возле высокой витрины с большими мягкими игрушками. Здесь очкарик вдруг стал крутить головой во все стороны, явно кого-то выискивая. И тут у входа появился опять тот же костлявый с цветным пакетом. Оба объекта стремительно пошли на сближение, и Игнатьев, постаравшись понять, где они сойдутся, опередил обоих буквально на пару секунд. Встреча произошла за его спиной, когда он, наклонившись, разглядывал на прилавке товар.

— На, держи, — раздался незнакомый голос, наверное костлявого, — …это остатки… до завтра перекур… все кончилось.

— …отсрочка. Это не надолго, я ручаюсь, — произнес очкарик. — Чего ты? Я когда подводил?

— Не знаю, не мне решать.

— Ладно, выкручусь… значит, завтра?

— Я же сказал!.. Ты что, не понимаешь, еще фасовать нужно… чего ты менжуешься. Послезавтра утром получишь. Пока!

Игнатьев украдкой оглянулся. Костлявый уходил все с тем же пакетом в руках в одну сторону, очкарик — в другую. Игнатьев выбрал очкарика. Он долго шел за ним, пока они не оказались возле Больничного городка, как тут называлась районная больница с поликлиническим отделением и каким-то центром офтальмологии.

Парень прошел через больничный двор и вышел к группе панельных девятиэтажек. Игнатьев к тому времени уже начал тихо беситься, потому что скрываться становилось все труднее и труднее: большие открытые пространства, опасность, что очкарик в любой момент повернется. И тут парень приблизился к приоткрытой двери котельной, стоявшей особняком между домами. К нему вышла женщина в чистеньком рабочем костюме, они о чем-то поговорили, потом очкарик один ушел внутрь. Женщина осталась стоять снаружи, лениво поглядывая по сторонам. Потом очкарик появился с металлической шваброй, снабженной пружинным зажимом. Они с женщиной поговорили, вместе опробовали зажим, и парень пошел в крайний дом. Открыл дверь с помощью магнитного ключа и скрылся в подъезде.

Игнатьев, обессиленный, сел на лавку у ближайшего подъезда, снял кепку и вытер лысину носовым платком. Какая идиллия! Котельная, женщина, швабра… Это его мать или какая-нибудь тетка. А швабру она носила чинить своим слесарям. А очкарик что-то получил у костлявого. И по пути он никуда не заходил. И нет на свете таких идиотов, которые таскали бы этот «товар» домой и там хранили. А ведь костлявый, судя по разговору, передал ему именно наркотики, предназначенные для реализации. А в котельную он вошел один. В ней можно спрятать не только маленький пакетик граммов в двести-триста, а запросто килограммов пятьдесят.

Так, камера хранения вокзала, видимо, сменилась на котельную. Потом сменится еще на что-нибудь. Так они примерно и действуют, это нормально. А вот о чем они разговаривали в кинотеатре, о каких двух днях, да еще о том, что «фасовать» нужно? Уж не очередную ли партию наркоты они ждут?.. И очкарик ведь не знает, что его тащили через весь город, а наркотики были рядом. На территории рынка, у ЦУМа. И в прошлый раз он мне плел, что встреча у него состоится с его куратором возле ЦУМа. А ребята, похоже, расслабились и не очень таятся. Хотя если все кадры проверенные и никого посторонних не пускать, то ничего страшного и нет.

Игнатьев посмотрел по сторонам. Ему не понравилось, что он сидит прямо под окнами жилого дома. Закурив, неторопливо перешел на лавку под деревьями небольшого сквера между домами. Здесь все просматривалось, и можно было не опасаться, что во время разговора кто-нибудь неожиданно окажется за спиной. Он достал мобильник и набрал номер следователя Пугачева.

— Иван Трофимович, у меня мало времени, поэтому слушайте и запоминайте. Завтра в город приходит партия наркотиков. Расфасовка на дозы происходит в помещении металлического ангара на складской территории, которая примыкает к рынку под ЦУМом. Только не в основной части ангара, а в некоем помещении, в которое ведет маленькая дверь справа от ворот. Там еще постоянно сидят два здоровых охранника. Еще запомните адрес…

— Да, я понял… простите, я перезвоню попозже.

В трубке послышались короткие гудки. Дьявольщина! Игнатьев сплюнул от досады. Кто-то, видимо, не вовремя вошел к Пугачеву в кабинет. А ведь надо было сказать очень важную вещь про Черемисова. Чтобы Пугачев случайно не брякнул своему помощнику о том, что ему сказал Игнатьев. И уж тем более не привлек его к этому делу. «Ладно, не перезвонит через час, я снова сам наберу номер его телефона», — решил Игнатьев.

Пугачеву он позвонил, чтобы тот по своей линии накрыл этот склад. Это даст ему ниточки, каналы и прочее. А теперь проверка. Если ребята честные, то все хорошо, а если они работают на бандитов, то попытаются помешать. Интересный результат может получиться. Только очкарика и котельную я сдам Пугачеву, а полиции я их сдавать не буду, решил Игнатьев. Если все накроется медным тазом, то у меня самого ни одной ниточки в руках не останется. Правда, Пугачев обещал раздобыть мне информацию, которая даст ниточки, но это время, а его очень мало, учитывая вчерашнее нападение.

Игнатьев набрал номер телефона лейтенанта Ионова. Несколько гудков, и оперативник ответил.

— Слушай, Леха, я хочу поделиться кое-какой информацией.

— Вы уже не в прокуратуре?

— Нет, допросили еще раз и отпустили. Кстати, после того, как я вышел оттуда, меня пытались убить. Как тебе это нравится?

— Хреново! Кто, где? Как все произошло?

— Потом, Леха, потом. Это сейчас не самое главное.

— Ни хрена себе — не самое главное! Зосима Иванович, давайте встретимся, продумаем, как вам охрану организовать. Не играйте с огнем! Мы по вашей наводке сами можем все сделать.

— Вот и сделайте, а я пока посижу в тени. Встречаться не надо, потому что я пока в безопасности. А вот информацию примите к сведению.

И Игнатьев слово в слово повторил все, что рассказал Пугачеву. Только теперь он умышленно не стал ничего говорить об очкарике. Однако вопрос все равно всплыл.

— Слушайте, а помните, вы вчера говорили про встречу с этим торгашом. Давайте его нам в разработку. Склад складом, а сеть-то надо накрывать полностью. Она может быть очень сложной, и лучше все ниточки иметь в руках, чтобы распутать весь клубок.

— Увы, потерял я его, Леха, — проникновенно ответил Игнатьев. — А то бы конечно. И еще, Леха. Ты и Червоненко мое пожелание передай — если случайно где неожиданно встретимся, то, ради бога, сделайте вид, что вы меня впервые в глаза видите.

— Хорошо, а…

— Все, Леша, все. Некогда мне. Будут проблемы — позвоню. Кстати, есть для меня новости?

— Нет, пока ничего раздобыть не удалось.

Игнатьев отключил связь и задумался. Как расценить, что оперативникам ничего не удалось узнать по интересующим его преступлениям? Как умышленное ограничение его в информации? Ладно, выводы пока делать не из чего.

Этот оружейный магазинчик Игнатьев присмотрел уже давно. С паспортом он мог купить только пневматическую винтовку, но не оружие ему было нужно. Он выбрал компактный, но мощный оптический прицел. Лучше было бы купить бинокль или подзорную трубу с большим увеличением. Но эти игрушки невозможно использовать скрытно. Любой дурак сразу поймет, что ты наблюдаешь. А трубка оптического прицела, которая умещается практически в кулаке, была более подходящим вариантом для задуманного им дела.

Вооруженный оптикой, Игнатьев минут тридцать бродил по второму этажу ЦУМа, пока не подвернулся момент нырнуть в находящийся на ремонте отдел, путь куда был завешен плотным полиэтиленом. Судя по всему, там уже несколько дней никаких работ не велось, а значит, есть шанс, что в ближайшие два дня никто не появится. Аккуратно наступая между ведрами из-под красок, шпатлевок, обходя разбросанный грязный отделочный инвентарь и стремянки, Игнатьев добрался до окна. Сказка! Хозяйственный двор перед ним как на ладони. Пододвинув пустое ведро, Зосима Иванович перевернул его, застелил приготовленной газетой и устроился наблюдать через оптический прицел.

Час сменялся часом, но ничего интересного не происходило. Два мордоворота все так же сидели под грибком и лениво разговаривали. Два раза из заветной двери справа от ворот ангара выходили люди. Один раз неприятный человек среднего роста в костюме. Игнатьев его запомнил. Второй — был тот костлявый, что встречался с очкариком.

Игнатьеву очень хотелось повидаться с Испанцем, который мог сообщить интересную информацию. Но на сегодня условленное время прошло, а завтра отлучиться с наблюдательного пункта будет нельзя. Завтра должен произойти захват, и Игнатьеву важно было знать результат этого захвата. Результат будет ответом на многие вопросы.

Курить хотелось неимоверно, но пока в универмаге еще рабочий день, делать этого нельзя. Даже нельзя распаковать свою новенькую спортивную сумку, где у него термос и бутерброды. В любой момент могли прийти рабочие, представители заказчика или подрядчика. Объяснить здесь свое присутствие можно. Объяснить, почему ты тут расположился с едой, уже сложнее. Могут принять за кого угодно и вызвать полицию. На первом этаже комната участкового да круглосуточный патруль на территории. Нет уж, решил Игнатьев, терпеть будем.

Тоскливо тянувшийся день наконец стал заканчиваться. Опускались рольставни на отделах, где-то коротко звякали включаемые сигнализации. На первом этаже затихал гул продовольственного рынка. Наконец в том крыле, где находился Игнатьев, выключили свет. Жадно выкурив сигарету, Игнатьев принялся за еду. Наблюдать можно было и во время еды, потому что хозяйственный двор все-таки освещался. Мордовороты, которые весь день торчали около двери, ушли. Ворота ангара заперли на два больших навесных замка. «Интересно, — думал Игнатьев, жуя колбасу, — а как с охраной? Наверное, кто-то внутри этого помещения в ангаре остался».

Наступило утро. Игнатьев допил остатки кофе, доел последний бутерброд и с наслаждением закурил. Теперь отсветы огонька сигареты с улицы не видны, а внутренние помещения еще не открыли. Сколько же еще сидеть придется? А может, захвата вообще не будет? Лучше всего было провести все ночью, Игнатьев сам бы так и поступил, но ночь прошла спокойно.

Прошел день. Зосима Иванович мучительно боролся со сном. Ему уже даже не хотелось курить, а только спать. А закрывать глаза было нельзя ни на секунду. На часах было пять вечера, а мордовороты на лавочке под грибком так и не появились. Ворота ангара утром открылись, там работали какие-то люди, но дверь рядом так ни разу и не открылась. Что-то ситуация стала все меньше и меньше нравиться Игнатьеву. И тут что-то стало происходить.

Заметить изменения мог только человек, который сам не раз планировал подобные операции. И Игнатьев их заметил. Сначала он увидел омоновцев. Их было немного, человек десять, и все они были в обычной своей пятнистой форме. По двое или по трое они стали появляться в разных частях прилегающей территории. И не патруль, и вроде не на службе, а так, прогуливаются. Потом появилась пара «Газелей» с цельнометаллическими кузовами, они припарковались под знаками «Остановка запрещена». Потом на дорогах, что окаймляли территорию рынка, появились две машины ГИБДД, а инспектора стояли рядом с машинами, явно ожидая какой-то команды: то ли регулировать движение, то ли перекрывать его для проезда машин важных персон, то ли они тут стоят в рамках очередного «месячника» по искоренению конкретного нарушения конкретных ПДД. А потом молодые крепкие ребята обнаружились в районе хозяйственного двора. И несмотря на летнюю жару, все были либо в летних легких курточках, либо в безрукавках с большими карманами. Удобная одежда, когда летом нужно скрыть оружие.

Потом те самые две «Газели» сдвинулись с места. Одна въехала на пешеходную зону к старому, давно неработающему фонтану, а вторая свернула куда-то на соседнюю улицу, но через минуту показалась по другую сторону забора, ограждающего хозяйственный двор. «Теперь команда «фас», — подумал Игнатьев. И она, видимо, где-то прозвучала. Задние и боковые дверцы обеих машин с треском распахнулись, и на асфальт высыпали фигуры в черном и с черными масками на лицах. Топот десятков ног слился в один гул. Черные фигуры стали вбегать во двор и рассыпаться по сторонам. Через заднюю часть забора тоже прыгали черные фигуры. За несколько секунд двор оказался оцеплен по периметру, весь под прицелом автоматов, а ворота и железная дверь ангара уже вскрывались специальным оборудованием. Пара минут, и черные фигуры ворвались в ангар.

Игнатьев наблюдал за этим хорошо знакомым и тысячу раз виденным действом. Его сейчас очень интересовал результат. И еще он все пытался понять, а кто же там внизу сейчас командует. Наконец черные фигуры стали возвращаться из ангара на дневной свет, держа автоматы стволом вниз и наискосок. Ага, Игнатьев увидел фигуру Пугачева в прокурорской форме, а рядом худощавого Черемисова. Твою мать! Это прозвучало почти вслух. У Игнатьева даже плечи зачесались от удовольствия. Еще бы знать, как давно Черемисов узнал о планируемой операции. А вот и мои оперативники! Игнатьев задумчиво смотрел на Червоненко и Ионова, которые подошли к Пугачеву и о чем-то с ним заговорили. Э, нет, не подошли, а их подвели. В смысле, разрешили подойти, а теперь Пугачев велел их выпроводить за пределы оцепления. Значит, мои лейтенанты тоже тут были. И судя по выражению их лиц, они опоздали.

То, что во дворе теперь наблюдалось бестолковое хождение из угла в угол, Игнатьев понял так: в результате операции всем достался шиш с маслом. Задерживать некого, изымать нечего. Пора и мне туда, решил Зосима Иванович, убирая свою оптику в сумку. Я-то вчера многое сверху видел, мне теперь бы узнать, что я видел.

Игнатьев уже подходил к магазину «Океан», когда заметил молодых оперативников, садящихся в машину. Он тут же достал телефон и набрал номер Ионова. Прежде чем Игнатьев успел сказать что-то внятное, телефон у лейтенанта буквально вырвал Червоненко.

— Слушайте, вы! — заорал он в трубку без всякого стеснения. — Это что, очередная шутка великого затейника? Или вы играете в какие-то только вам понятные игры?

— Хватит орать! — рявкнул в ответ Игнатьев таким голосом, что его услышали омоновцы у входа на территорию двора. — Никуда не уезжайте. Хотите ответов на свои вопросы? Будут вам ответы, только и вы мне кое на какие вопросы ответите. Я вижу вас, вы сели в машину. Я сейчас зайду на сцену, где эта комедия была разыграна, кое-что выясню у прокурорских работников, а потом уж и подумаем, кто тут великий затейник.

— Ладно, — ехидным голосом ответил Червоненко, — подождем.

У входа Игнатьева, естественно, остановили. Пришлось изображать важного человека и настаивать, чтобы его отвели к Пугачеву. Можно было бы просто позвонить Ивану Трофимовичу, но Игнатьев очень хотел посмотреть, какова будет реакция на него у Черемисова.

— Вы? — непонятно чему удивился хмурый Пугачев, когда здоровенный омоновец подвел к нему Игнатьева.

— Архангел Гавриил! — ответил Зосима Иванович. — Что? Пшик вместо результата?

Черемисов, который смотрел на появившегося Игнатьева со странной улыбкой, ответил первым:

— Так вот откуда попала «достоверная» информация! Понятно.

— Отойдемте на секунду, Иван Трофимович, — предложил Игнатьев и потянул следователя за рукав, пока тот не опомнился. — Отправьте своего помощника что-нибудь осматривать с экспертами на территории двора, а мы с вами давайте войдем в ангар.

— Подождите. Да не тяните вы меня. — Пугачев слабо вырывался и старался не смотреть Игнатьеву в глаза.

— Нечего ждать. Вы мне почему не перезвонили? Почему у вас был все время недоступен телефон? Я вам не договорил тогда, а вы кинулись крушить все вокруг.

— Я вам поверил и решил, что это важно и срочно, — невпопад ответил Пугачев. — А вы меня теперь впутали в историю. Как я буду объясняться с руководством?

— Нормально будете объясняться! Нечего было ретивость такую проявлять, не получив всей информации. Не надо так энергично наверстывать упущенное в молодые годы, сердце не выдержит. Я хотел вам еще сказать, прежде чем вы отключили связь, чтобы вы полученную от меня информацию держали в тайне от Черемисова. Видите теперь, что из этого получилось?

— Вы хотите сказать, что Володя…

— Что ваш Володя слил информацию если не бандитам, то начальству точно. И вот вам результат. Вы не только цех не накрыли, вы еще и партию упустили. Неужели непонятно, что их кто-то предупредил? Я, к вашему сведению, за этим двором наблюдал все последние сутки. И я знаю, что говорю. Идемте в ангар. И отдайте ему, наконец, какой-нибудь приказ!

Хмурый Пугачев отошел, подозвал Черемисова и что-то ему стал говорить, обводя рукой двор. Потом он вернулся к Игнатьеву и вопросительно посмотрел на него.

— Пошли, — коротко сказал Зосима Иванович и первым двинулся к ангару. — Если там ничего сейчас нет, то это еще ничего не значит. Невозможно за сутки так тщательно удалить все следы расфасовки наркотиков. Я даже не видел, чтобы тут суета какая-нибудь была. Ого!

Игнатьев сунулся в железную дверь и замер на пороге. Небольшое вытянутое помещение имело площадь примерно тридцать квадратных метров. Большую его часть занимал длинный стол из грубых досок, накрытый толстым полиэтиленом. У стен кое-где стояли разнокалиберные ящики, какой-то хлам лежал кучами. Ни весов, ни гирек и разновесов, ни химической посуды или заготовленных пакетиков. Ничего тут не было. Разумеется, не было тут и следа наркотиков. Зато в большом обилии присутствовала какая-то серая пыль, очень похожая на засохшую пену.

— Знаете, что это такое, Иван Трофимович? — спросил он, проводя по серому веществу пальцем. — Не встречались ни разу с таким средством? Понятно, вы же никогда не командовали группой по утилизации изъятых наркотических средств. А я вот много раз этим процессом руководил. И сжигали мы их, и керосином поливали, а еще поливали из баллонов, которые заправляли для нас химики вот таким составом. Простая и надежная вещь, вроде неорганического реагента. Прыскаешь — и белый порошок начинает пучиться и разлагаться на составляющие. Что тут было, мы теперь не знаем, даже если кто ненароком пару миллиграммов и просыпал. Теперь все разложилось. А вот химическая экспертиза покажет, каким составом ее уничтожали. Это вам косвенная улика, что наркота тут была.

— И что теперь делать?

— Работать, Иван Трофимович, работать. Думайте, откуда информация утекла, займитесь экспертизой, опрашивайте людей на рынке — выясняйте, кто тут был, что тут делал. Ведь двое оболтусов охраняли вход и сидели вот под этим грибочком целыми днями. А в основной части ангара тоже люди работали. Уж они-то что-то заметили, кого-то в лицо видели, а может, и лично знают. Кстати, для меня информация есть? Узнали что-нибудь из того, что я просил?

— Да, кое-что, — промямлил Пугачев.

Игнатьев смотрел на него и понимал — этот пожилой человек уже жалеет, что связался с ним и откровенно рассказал, какой камень у него на душе. Что повелся он на энтузиазм Игнатьева, а теперь во всем разочаровался, наверное, еще и испугался. И не верит он, что Игнатьев сможет помочь ему. А может, просто опять, как в молодости, считает, что в городе все нормально, а Игнатьев сгущает тучи, наводит тень на плетень. Настроение следователю нужно было поднять.

— Иван Трофимович, я вижу, у вас пропал энтузиазм? А меня, между прочим, вчера поздно вечером четверо бандитов пытались убить на улице. А еще я двое суток не спал и не мылся. Вы мне разрешите прийти сегодня к вам? Я буду очень осторожен, потому что я теперь много знаю и очень дорожу этими знаниями. А уж дома вы мне все и расскажете. Я не боюсь показаться навязчивым, просто напомню, что я, чужой человек в вашем родном городе, пытаюсь сделать то, что вы сами должны были тут сделать. Не я должен жизнью рисковать, а вы — прокуратура, уголовный розыск.

— Вы меня, Зосима Иванович, как-то не так поняли. Я просто очень устал. Возраст, знаете ли. А ко мне вы обязательно приходите, я вам сейчас напишу адрес…

— Тихо, тихо, тихо! Ничего писать не надо. Достаточно назвать его. Я запомню.

Игнатьев вышел со двора и быстрым шагом пошел к машине, где его ждали оперативники. И тут его что-то остановило. Что-то знакомое мелькнуло. Игнатьев остановился и обернулся. Мимо него прошли двое в костюмах. Походки деловые, явно начальники идут. Один со странной шевелюрой, которая кажется растрепавшейся, и он ее часто поправляет рукой, а второй какой-то невзрачный для большого начальника. Может, и не начальник, а помощник. Или… Игнатьев вспомнил, где он видел похожего человека. Похожий человек выходил из той самой двери в ангаре, из помещения, где сейчас работают эксперты.

— Иван Трофимович! — быстро заговорил Игнатьев в трубку, как только Пугачев отозвался на его звонок. — Сейчас во двор вошли двое солидных в костюмах. Один такой… нечесаный, что ли. Запомните их, а вечером мне скажете, кто это такие. Это очень важно.

Первым подходившего к машине Игнатьева увидел Ионов, сидевший на переднем пассажирском сиденье. Он что-то сказал Червоненко, и тот, хмурясь, кивнул. То, что молодые опера сидят злые и подозревают его черт знает в чем, разозлило и Игнатьева. Он рывком открыл заднюю дверь и плюхнулся на сиденье.

— Поосторожнее, — пробурчал Червоненко, — машина своя, не казенная.

— Так в чем вы меня подозреваете? — пропустил Игнатьев замечание мимо ушей. — Что я вас надул? Спектакль разыграл? А ответьте мне, голуби, на один глубоко философский вопрос. А на хрен мне это нужно?

— А вдруг вы маньяк! — почти заорал Червоненко, развернувшись к Игнатьеву на сиденье всем корпусом. — Я в вашу медицинскую карточку не заглядывал. Я не знаю, за что вас из органов попросили, вдруг по причине плохого психического здоровья.

— Ладно тебе, — попытался успокоить друга Ионов. — Чего ты в самом деле?

— А чего он! — уже тише сказал Червоненко. — Вопросы философские задает! Умные все, только работать некому.

— Орешь? Это хорошо, — усмехнулся Игнатьев с недобрым прищуром. — А вот так же, с бурными эмоциями скажи мне, почему провалилась операция, если я о ней никому, кроме вас двоих, не говорил?

— Да мы даже начальству не докладывали, — с изумленным лицом повернулся к Зосиме Ивановичу теперь уже Ионов. — Вы что, хотите сказать…

— Что информация утекла к бандитам, — подтвердил Игнатьев. — Именно это я и хочу сказать. Подумайте, прежде чем орать.

— Фигня все это, — проворчал Червоненко. — Вон, прокуратура организовала операцию по своей линии, значит, и там знали. Им-то кто сказал?

— Я, — довольным тоном ответил Игнатьев. — Я и сказал.

Теперь уже оба оперативника повернулись назад и уставились на Игнатьева.

— Так объясните свои загадочные действия, — предложил Червоненко, хотя по его лицу было видно, что он уже сообразил и сам.

— А чего объяснять? Я тут один как перст среди продавшихся и преступивших закон чиновников, полицейских, прокуроров. Я как-то должен выяснить, кто ссучился, а кто еще остался порядочным человеком? Теперь мне ясно, что информацию слил либо кто-то из вас двоих, либо один человек в прокуратуре.

— Пугачев? — хмыкнул Ионов. — Это личность известная, наслышаны. Можно было бы и не проверять. Ясно, значит, нам вы тоже не верите? Обидно… Я-то ладно, я в ментовку пришел просто так… прикольно, интересно. Ну и… чтобы в случае наездов шушеры всякой рычаги и полномочия были бы. Со мной понятно, а вот он, — лейтенант ткнул пальцем в Червоненко, — мент в третьем поколении. У него и деда, и отца бандиты убили.

— Отец потом умер, — буркнул Червоненко.

— Потом, через год. И потому, что пулю оставили внутри. Ее вынимать было опасно. Вот так-то, товарищ майор.

— Я вам, ребята, верю, но и вы меня поймите. Я рискую головой. Кстати, вчера меня чуть не пришили, еле отбился.

— Опа! — расплылся в улыбке Ионов и весело блеснул глазами. — Вот, значит, как! А мы думали, что это свои разборки. А это наш майор Валета завалил.

— Какого Валета?

— Прудь Александр Михайлович, 1974 года рождения, ранее судимый, известен под кличкой Валет. Подозревается в совершении нескольких преступлений, но только нами двоими. Теперь еще и в третьем. И что, серьезно убить хотели или попугать?

— Уж я-то со своим опытом отличу вымя от сиськи! Давайте о деле, ребята. Теперь можно сказать, что проверкой установлено, что информация ушла от следователя прокуратуры Черемисова. Да-да, не удивляйтесь, именно от него. Я просто Пугачева предупредить не успел. И слил информацию Черемисов либо своему начальству, либо прямо бандитам. Скорее первое, а там связь уже понятно на каком уровне.

— Вы уверены в Пугачеве?

— На все сто. Человека совесть замучила, он просто устал стелиться под криминал и готов на все, чтобы искупить ошибки своей жизни. Я ему верю.

— Ладно, согласимся, — кивнул Червоненко. — Поехали дальше. Значит, так, навели мы справки по делу о гибели Белозерцева. Сказать можно одно — темный лес, и все притянуто за уши. Хотя формально не подкопаешься. Но одно понятно — ковши экскаваторов сами не поднимаются и на людей на падают. А если учесть, что Белозерцев ранее судимый и известен в определенных кругах как Рома Белый, то направлений в этом деле море. Но это одна сторона вопроса. Нам удалось установить, что исчезла некая Наталья Васильевна Садовская, а она ни много ни мало была первым замом в фирме Белозерцева. И исчезла она практически в тот же день. Соседи ничего не знают. Ее мать уехала к родственникам, чуть ли не в Волгоград, но адрес установить пока не удается. Интересно, что исчез и четырехлетний сын Садовской. Он не появлялся в детском садике, где…

— Сын? — Игнатьев схватил оперативника за плечо. — Четырехлетний сын? В доме моего брата обнаружено тело молодой женщины, личность которой не установлена, и тело четырехлетнего ребенка, мальчика, личность которого тоже не установлена. Понимаете? Я не знаю, была ли Садовская знакома с Никольченко, но таких совпадений не бывает. Вот, значит, и ниточка наметилась.

— Да, это серьезная версия, — кивнул Ионов. — Это уже появление хоть какого-то мотива. Например, она как минимум могла быть свидетелем убийства Белозерцева.

— Подкараулили бы и тихо убрали, — задумчиво сказал Червоненко. — Смысл такие следы оставлять, как гора, извините, Зосима Иванович, трупов и сожженный дом? Хотя… если, по вашим же словам, у нас криминал так плотно сросся с властью, то… Стыдно, что об этом мы слышим из уст человека, который недавно приехал в наш город.

— Не отвлекайтесь, — проворчал Игнатьев. — Я могу попросить Пугачева организовать, так, чтобы начальству это не бросилось в глаза, экспертизу ДНК. Но для этого надо придумать, как попасть в квартиру Садовской и найти там, например, ее волосы на расческе, нижнее белье, которое она не успела постирать. Подумать надо.

— Это проще простого. Жалко, что по нашим законам дело о пропаже человека возбуждается только по заявлению родственников, но в квартиру мы попадем. Например, с участковым, которому поступит сигнал, что из квартиры пахнет газом. ЖЭК вставит новый замок в дверь, а ваш Пугачев выпишет постановление о проведении экспертизы и изъятии вещей из квартиры.

— Ребята, — задумчиво сказал Червоненко, — а вы понимаете, что мы сами ничего сделать не сможем? Весовой категории не хватит. Собрать улики мы сможем, а дальше все.

— Ты предлагаешь ничего не делать? — насторожился Игнатьев.

— Я предлагаю обеспечить нам ударную силу. Сначала мы соберем доказательства, улики, а потом эту силу и подключим. Есть у меня идея одна, правда рискованная. Вы знаете, что в Краснодаре сейчас идет грызня за кресло краевого прокурора? Есть у меня пара каналов, по которым я это узнал. Люди сведущие, потому что сами думают, к кому примкнуть, чтобы не прогадать. И вроде бы Москва пока своего веского слова не говорит. Есть мнение, что там высматривают, кто сильнее, у кого все надежнее к рукам прибрано. Того они потом и поддержат.

— Ну, тут ты загнул, — возразил Ионов. — Понятно, что тот, кому мы в руки материал дадим, тот профессионально и прогнется. А заодно и нынешнего прокурора утопит. Только где гарантия, что наш выбор падет на честного человека? И есть ли там честные люди? У меня за мою жизнь сложилось впечатление, что в верха, независимо от ведомственной принадлежности, честные люди не попадают. И потому, что для этого надо пользоваться совсем не честными способами.

— Стоп, Леха, — остановил лейтенанта Игнатьев. — Резон в этом предложении есть. Каким бы претендент ни был, а скорее всего нам поможет именно нечестный, это может сработать. Любому претенденту нужно громкое дело, разоблачение. Действующий прокурор сам себя не разоблачит, потому что следствие покажет, что сложилась система криминального характера. Это здорово! И если нам еще Пугачева настропалить, чтобы он из своего ведомства сигнал подал. Вроде он за закон, а ему мешают! Только этого маловато. А если нам еще чуть-чуть подстраховаться, а?

— Как? — поинтересовался Ионов. — Письмо в Москву написать? В Генеральную прокуратуру или в МВД? Так оно дальше…

— Не-не-не, — завибрировал поднятый палец оживившегося Червоненко. — На хрен нам Москва! Из столицы потом сами прилетят пирог для своих ставленников делить, а противников в дерьмо втаптывать. Я понял. Нужно обеспечить делу об убийстве семьи Никольченко широкий общественный резонанс. К примеру, опубликовать материал в краевой газете, дать информацию в Интернете, в каком-нибудь блоге. Лучше опять же в журналистском. Нужно подумать, кто у нас из областных писак самый активный «борец за справедливость». И подсунуть ему данные, а он на статье себе имя сделает, своему изданию имя сделает и вообще.

— Только сведения ему должен подать не мент, — с сомнением сказал Игнатьев.

— И уж никак не прокурорский работник, — согласился Червоненко. — Лучше простой житель Романовского. Человек, который во всем этом живет, все это не первый год видит и обладает информацией из полиции, прокуратуры.

На условленное место Игнатьев пришел с опозданием всего в пять минут и теперь волновался, что его могли не дождаться, если встреча и планировалась. Он закурил и стал осторожно осматриваться по сторонам. Какой-то парень подошел и попросил прикурить. Зосима Иванович окинул его взглядом и протянул зажигалку. Парень отвернулся от ветра, прикурил и сунул зажигалку Игнатьеву в руку. Вместе с зажигалкой в руку попало еще что-то. Свернутая бумажка?

Игнатьев отошел к телефону-автомату, снял трубку и только теперь посмотрел, что ему дали. Это оказалась в самом деле бумажка, и на ней печатными неаккуратными буквами было написано «туалет». «Конспираторы хреновы», — подумал Игнатьев и стал вспоминать, где тут находится платный туалет.

Свернув во двор, он увидел соответствующую табличку на дальней стене и стрелку. А справа, прислонившись спиной к стене, стоял Испанец.

— Пошли, — кивнул уголовник и двинулся куда-то в глубь двора.

Игнатьев молча пошел следом, готовый ко всему, в том числе и к нападению. Охранять себя оперативникам он запретил строго-настрого.

— Здесь поговорим, — остановился Испанец под старой почерневшей деревянной лестницей, ведущей на второй этаж дома. — Потом выйдешь через эту квартиру. У нее окно выходит на другую улицу. Окно открыто. Значит, так, усвой, что ты меня больше не знаешь и я свой должок выплатил тебе с лихвой. Какая там моя жизнь ни есть, а она моя и я ее люблю. Понял? Запоминай! Белого убили за то, что он хозяина слушаться перестал и решил сам в боссы податься. Раньше он отвечал за поставку сюда дури, а распространением занимались другие. Теперь и тем и другим рулит Череп, Черепанов его фамилия. У него большая кодла быков, и их готовит кто-то из спецуры. Они держат весь город и весь район. Крепко держат, Игнатьев, тебе с ними лучше не связываться — закопают в два момента. Знаю, что есть у него там парень один, Монахом кличут. Садист, пробы ставить негде. Он баб за свою сопливую жизнь перенасиловал столько, сколько ты сигарет за неделю не выкуриваешь. А в помощниках у него Валет, толковый такой и скорый на расправу. Дальше. Я слышал, что прокуратура хотела накрыть цех по чьей-то наводке, но их предупредили. Я тебе сдам еще один, но учти, что место могут сменить. Он у них вообще не один в городе, не держат они весь товар в одном месте. На выезде, на Ростовском шоссе, есть станция техобслуживания. Она там одна, не ошибешься. А за ней, в заброшенных строениях, там какие-то хранилища когда-то были, у них цех.

— Спасибо, Женька, — сказал Игнатьев, чуть ли не в первый раз в жизни называя Испанца его настоящим именем.

— Про твоих ничего не знаю, тут помочь нечем. Все, Игнатьев, прощай. — Испанец открыл дверь, показывая, куда нужно идти. Потом помедлил и скупо улыбнулся. — Выживи, Игнатьев. Хороший ты человек, деловой. Обидно, если убьют.

Сразу звонить оперативникам Игнатьев не стал. Не то чтобы он постеснялся опять попасть впросак или все еще не верил в их честность. Просто считал это дело прежде всего своим личным долгом перед двоюродным братом. А вот когда все будет точно известно, когда нужны будут действия, тогда можно привлекать и своих полномочных сторонников. И Пугачеву в эту ночь он тоже не стал ничего говорить. Здесь уже была другая причина. Игнатьев не хотел расстраивать неудачами старого следователя.

С Пугачевым они ограничились только договоренностью о проведении экспертизы по останкам Садовской. Еще следователь преподнес интересную информацию о тех двух мужчинах, которых Игнатьев видел заходившими во время спецоперации на территорию хозяйственного двора. Одним из них был начальник юридического отдела городской администрации некто Кадашкин. Игнатьев запомнил эту фамилию. А вот второго он не знал.

Зосима Иванович даже не стал предупреждать Пугачева об их задумке с краевой прокуратурой. Зачем пугать раньше времени? И получится ли еще чего с их идеей? А вдруг все кончится совсем иначе, да с угрозой для жизни? Тогда хоть Иван Трофимович останется в стороне.

Первую половину ночи Игнатьев провел в квартире Пугачева, а около двух часов ночи отправился изучать «объект», который ему сдал Испанец. Опять пришлось рисковать и останавливать частника, но иначе ночью до противоположной окраины города не добраться. Остановить машину он попросил возле жилого массива, расплатился и торопливо отправился в арку длинного девятиэтажного дома. И только убедившись, что машина ушла назад в сторону центра, Игнатьев сделал большой крюк и двинулся по неосвещенному пустырю в сторону бывшего овощехранилища.

Дойдя до него, осторожно пошел вдоль забора в поисках лазейки. Иной раз останавливался и прислушивался. А вдруг у склада и цеха расфасовки есть наружная ночная охрана? Угораздит кого-то из охранников отойти подальше по нужде, а тут он в темноте. Объясняй, что ты заблудился. Нет, такая встреча крайне нежелательна. Спугнуть второй «объект» — значит испортить дело окончательно. Третьего шанса ему никто уже не даст, второй и тот был уже чудом.

То, что в темноте показалось проломом, на самом деле было покосившимися воротами из ржавого стального прутка. Осмотревшись и некоторое время постояв, Игнатьев двинулся через них. Он старался пригибаться как можно ниже, чтобы его голова и широкие плечи не маячили при лунном свете. Какие-то остатки строений были справа и слева, что-то вроде просевших и прогнивших крыш бараков, только очень низких. Может, это и есть сами бывшие овощехранилища? Слева началась кирпичная стена одноэтажного здания, но никаких окон он пока не видел.

И вдруг раздался какой-то стук, а потом возглас. Игнатьев присел на корточки и замер. Кто-то не очень далеко, кажется за углом этого же здания, тихо переговаривался. Раздался смех, возглас и снова какой-то странный стук, будто что-то кидали в деревянную стену.

Видимо, во что-то играли. А кто в этом месте может развлекаться в такое время?

Снова стук, и что-то с жужжанием вылетело на тропу и упало на землю прямо перед Игнатьевым. Он успел понять, что это большой нож, типа десантного, какие показывают в американских боевиках. Убежать и спрятаться он не успевал. Да и некуда было прятаться.

Темная фигура выскочила прямо перед ним, разглядывая в темноте землю. Щелчок — и вспыхнул свет фонарика. Луч осветил лежавший нож и ботинки Игнатьева в полуметре от него. Даже не человеческая, а, наверное, звериная интуиция сработала быстрее, чем мозг. Игнатьев прыгнул вперед, как когда-то прыгал на занятиях по физической подготовке — кувырком через плечо, подхватывая нож. Он уже понял, насколько ошарашен от неожиданности этот человек, понял, что секундный ступор помог ему самому в этой ситуации. Выходя из кувырка, еще находясь на спине, Игнатьев ударил что есть силы сразу обеими ногами туда, где должны были быть ноги его противника. Он очень надеялся, что они еще стоят там, и не ошибся. Человек выронил фонарик, успел вскрикнуть и с шумом упал на спину. Игнатьев был в этот момент уже на корточках. Сильный толчок, взмах руки, и широкое лезвие с противным скрипом вошло в левый бок неизвестного, чуть правее соска. А левая уже легла жертве на рот, вдавливая затылок в землю.

Человек под ним выгнулся, замычал. Затем тело обмякло. Некогда вырывать нож из раны, некогда вообще размышлять. Каким-то шестым чувством Игнатьев понял, именно ощутил, что второй приближается к углу и вот-вот появится рядом.

Он вскочил на ноги и бросился навстречу, надеясь, что масса его грузного тела сделает свое дело и этому не сможет противостоять мастерство и ловкость возможного противника. И Игнатьев не ошибся. Они встретились на самом углу, ударившись грудь в грудь. Смуглолицый худощавый парень от удивления вытаращил глаза, когда на него выскочил человек. Страшный удар сбил его с ног, а потом он грохнулся сверху так, что перехватило дыхание и хрустнули кости. Последовал удар в челюсть, лязгнули зубы, и парень потерял сознание.

Игнатьев осмотрел тело парня и стал расстегивать ремень на его брюках. Он перевалил его на живот, завернул руки за спину и стянул их ременной двойной петлей. Теперь вперед.

Коридор, дверь в конце и одна тусклая лампочка над этой дверью. На стенах паутина, остатки побелки многолетней давности и облезшая краска на стенах. На двери большой навесной замок. Игнатьев вошел в коридор. Вот еще одна дверь, сбоку. Зосима Иванович толкнул ее. Плотно завешенное старым одеялом окно, старый кухонный стол, три стула и раскладушка. На столе окурки в банке, пиво и остатки еды. То, что эти двое являются охраной чего-то, он уже не сомневался. Лишь бы их не проверяли в течение ночи старшие начальники.

Теперь можно заняться делом. Натворил он сгоряча прилично, и останавливаться теперь поздно. Для начала Игнатьев обошел видимый периметр площадки перед этим с виду заброшенным зданием. К его удивлению, метрах в десяти в глубине двора обнаружился не очень новый припаркованный «Форд». Явно кого-то из этих. Глаза уже опять стали привыкать после освещенного коридора к темноте. Игнатьев увидел прислоненные к стене щиты с какой-то разметкой. Несколько столбов, чучела, изображавшие людей. Так вот чем эти ребятки тут занимались, коротая скучное дежурство! Ножи метали. Испанец говорил, что у них даже инструктор есть. Не тренировочный ли это еще и городок?

Труп Игнатьев схватил за ноги и отволок далеко в сторону. Там он извлек окровавленный нож, вытер об рубашку убитого. Странное чувство. Стрелять в преступников Игнатьеву приходилось. Даже вот так, когда он стоит перед тобой и целится в тебя. Или летит на тебя с ножом, с топором. Когда-то в молодости он даже убил двоих. Но там было другое чувство, там было чувство схватки, поединка, чувство огневого боя. Тут же он просто сбил с ног и пригвоздил человека ножом. И даже чувствовал, как тот умирает от этого удара. Но ни раскаяния, ни сожаления не было. С новой силой всколыхнулась злость. Может, на подсознании он тогда, во время нанесения удара, вспомнил своих родственников, которых били ножами бандиты, резали? Чувство мести, отмщения? Трудно сказать.

Под ногами попался кусок какой-то водопроводной трубы. Игнатьев подобрал его, потом схватил связанного и оглушенного парня за воротник рубашки и поволок его, как куль, в дом. Подтащив к запертой двери, Игнатьев швырнул тело на пол. От удара парень застонал и зашевелился. Не обращая внимания на раненого, Игнатьев подсунул трубу под язык замочной накладки и рывком выворотил ее вместе с замком из древесины. От удара ноги дверь распахнулась. Внутри было то, что он и ожидал увидеть.

Таких цехов по расфасовке наркотиков на разовые дозы он повидал достаточно в своей жизни, чтобы усомниться. Здесь же лежали аккуратно разложенные вдоль длинного стола белые пластиковые пакеты с героином, темные — с курительными смесями. Скорее всего, гашиш.

Вернувшись к связанному, Игнатьев присел рядом на корточки и похлопал по щекам.

— Живой, корешок? — спросил он, когда парень открыл глаза и, морщась, уставился на него. — Живучий ты. Давай поговорим. Зачем убили всю семью Никольченко? Там был мужчина, старик со старухой, две женщины и двое детей. Их зарезали, а дом потом подожгли. Так зачем?

— Ты кто? Ты этот, что ли… бывший мент?

— Как тебя зовут? — спросил Игнатьев, рассматривая парня, которому на вид было не более двадцати пяти лет.

— Вова… Володя…

— Погоняло какое?

— Монах, — стараясь не показать страха, осклабился парень. — Монахов фамилия, вот Монахом и прозвали.

— Я задал вопрос, Монах.

— Слышь, мент, — вдруг торопливо заговорил парень, — ты зря все это затеял. Ты лучше вали из города. Тебя искать далеко никто не будет. А я скажу, что не видел, кто на нас напал! Слышь…

— А жить ты не хочешь? — с сожалением спросил Игнатьев и приподнял перед лицом Монаха окровавленный нож.

Он повернул лезвие плашмя и мазнул засыхающей кровью его товарища Монаха по губам. Увидев, как глаза парня наполняются животным ужасом, Игнатьев приставил острие к его груди и чуть надавил.

— Я задам вопрос, — проговорил Зосима Иванович с окаменевшим лицом, — а потом буду медленно давить на нож. Если ты не отвечаешь, то нож медленно вонзается в твое паскудное тело. Все глубже и глубже. И очень медленно. Зачем убили семью Никольченко?

Остро отточенное лезвие шевельнулось, и на ткани рубашки выступило пятнышко крови. Монах задрожал всем телом и попытался отползти к стене, но связанные руки ему мешали.

— Я не знаю, я не был там! Нет… — верещал он, а нож опять шевельнулся. — Бабу! Бабу надо было срочно убрать, я не знаю… Правду говорю! Ее пацаны выследили, это была баба Белого… она видела, как его убивали, и свалила оттуда. Ее велели найти и пришить! А когда нашли… когда она к этому твоему Никольченко пришла, нам и велели всех… Это Череп велел… он и братана твоего убил… это Череп, клянусь!

— Кто над Черепом стоит?

— Я не знаю… какой-то из администрации, патлатый. С ним только Череп общается. А еще я слышал, как он говорил, что у них там все до самого УВД схвачено, что он никого не боится.

— Ты кого убивал в доме? Ты лично?

— Я? Я не был там, клянусь! Я не убивал… я на стреме стоял… я вообще не знал, что убивать будут…

— Врешь, сука! Был ты там, сука, насильник!

— Это не я, это другой насиловал…

— Что? — заорал Игнатьев, схватил Монаха за ворот рубашки и рванул на себя. — Насиловали? Кого, падла, насиловали? Ну?

В горле у Игнатьева запершило, и голос начал срываться. Кашлять не получилось, потому что мешал спазм в горле. Першить начало так, что на глазах выступили слезы. Картины одна ужаснее другой мелькали перед глазами. Что там могли устроить эти садисты, прежде чем всех убили, а потом сожгли? Там же Галкина сестра была… и дочка ее…

— Ах ты мразь, — осипшим голосом прошептал Игнатьев.

Рука с ножом поднялась и зависла над побелевшим Монахом. Лезвие тускло мерцало и дрожало. Но Игнатьев чувствовал, что этого мало, мало просто убить, мало изрезать его на куски. Он в бешенстве отшвырнул нож в сторону и нанес страшный удар Монаху в челюсть. Голова парня мотнулась и со стуком ударилась о стену. Игнатьев вскочил, ухватил свою жертву за воротник рубашки и рванул. Но ткань не выдержала и лопнула. Тогда он схватил парня за волосы и потащил внутрь склада. Бросив его на пол, он, страшно матерясь, выскочил на улицу и стал искать труп другого бандита. Пелена, застилавшая глаза, мешала видеть. И он нашел тело, только когда споткнулся о него.

Втащив труп, он швырнул его на Монаха, лежащего без сознания. Обшарив карманы обоих бандитов, вытащил ключи от машины. У мертвого в заднем кармане оказался пистолет. Игнатьев вытащил его, посмотрел на свет. Табельный «ПМ». Из кобуры какого трупа он в свое время был вытащен?

Когда в багажнике нашлась канистра, почти полная бензина, Игнатьев обессиленно опустился на землю. Мысли путались. Обнаружив бензин, он подумал о том, что есть бог на свете. Есть, потому что он дал ему шанс совершить наказание, и такое, какого эти нелюди заслуживают. Но потом подумал, что бог не может помогать в таком деле, но тот же бог позволил этим же упырям совершить ужасные вещи. Все смешалось в голове. И уже ни о чем не думая, понимая, что уже запутался, что больше не может спорить с собой, он поволок канистру в дом.

Монах уже начинал шевелиться. Вид окровавленного тела одного бандита и второго, о котором ему сказали, что он садист и насильник, снова прибавил решимости. Игнатьев открыл канистру и стал ходить и плескать бензин на все, что встречалось ему на пути. Постоял над двумя телами, стиснув до боли зубы. Перед глазами проплывало лицо Галины, миленькое лицо ее сестры Ирины, кроватка на втором этаже, которую Сергей держал специально для маленькой Аленки, потом огонь, который пожирал эту кроватку вместе с детским тельцем, пожирал дом и близких ему людей. Смерть!

Игнатьев с почти безумным лицом вылил остатки бензина на еще живого Монаха и труп его дружка. Поднял с пола обрывок какой-то бумажки, чиркнул зажигалкой и попятился к двери. Гореть вам всем в аду, всем!

Пламя ахнуло так дружно по всей комнате, что Зосима Иванович чуть не задохнулся. Он захлопнул дверь, прошел через коридор и закрыл наружную дверь. Ему показалось, что послышался сдавленный нечеловеческий вопль…

— Вы что! — орал Остапенко и метался как тигр в клетке по краю своего бассейна. Сломанный раскладной стул и перевернутый стол с напитками валялись на траве. — Вы соображаете, что он натворил? На какую сумму он сжег товара! Его совсем никто не может остановить, этого вашего сумасшедшего майора? Вы понимаете, на какие деньги мы попадаем?

— Ему кто-то помогает, — попытался вставить реплику бледный и потный Кадашкин.

— Плевать мне! И на тебя, и на того, кто ему помогает! Понял? Найти! Голову мне его сюда принести! Сутки тебе на это, Кадашкин, сутки! Или я твоей головой буду вот на этом газоне играть в футбол! А ты что стоишь и глазами хлопаешь? — повернулся Остапенко к Жондареву. — Где твои хваленые всемогущие органы? В штанах? А в голове у кого-нибудь из вас что-нибудь есть? Сначала вы из-за одной бабы устроили резню, теперь по городу гуляет человек, который знает не только подробности об этом деле, но и уничтожает бизнес. Не только мой, от него кормятся такие люди, которые растопчут вас и не заметят! Вы это соображаете, уроды? Пошли вон!

Кадашкин выскочил первым за ворота, на ходу вытирая лицо потным платком. Подполковник со сжатыми губами вышел следом, стараясь выглядеть степенным, но у него дрожали руки.

— Что делать-то будем? — срывающимся от волнения голосом спросил Кадашкин. — И твой Реутов куда-то пропал. На звонки не отвечает.

— Все нормально, Серега, — бодро ответил Жондарев, — Реутов его нашел.

— Что ж промолчал! Сказал бы…

— Сделаем дело, а потом скажем. Сюрприз будет, — нервным голосом сказал Жондарев. — Этот Игнатьев ему сам позвонил и встречу назначил. Поехали, вдруг из-за чего-нибудь сорвется.

— Так Реутов у тебя профессионал, ты же сам его хвалил.

— Твои тоже профессионалы, а вон сколько натворили.

Игнатьев набрал номер, который ему дал Жондарев, уже после обеда. Он никому не рассказал о своих ночных похождениях. Ему просто не хотелось ни о чем рассказывать и никого видеть. Ему хотелось только мстить.

Он стоял метрах в пятидесяти от сгоревшего дома Никольченко, надвинув низко на глаза свою кепку. Человека, который пришел в указанное место и теперь стоял, озираясь по сторонам, он узнал сразу. Тот самый, который приходил во время неудачной операции ОМОНа на рынке. Игнатьев хищно оскалил зубы и достал телефон. Все было ясно и так, но все равно хотелось убедиться. Он снова набрал номер телефона Дмитрия Алексеевича. Человек в переулке с готовностью полез за телефоном.

— Я слушаю. Вы где?

— Я на месте, а вы?

— Жду вас, Зосима Иванович.

«Ну, жди», — подумал Игнатьев и двинулся по заранее выбранному маршруту. Он собирался заманить в подготовленную ловушку этого загадочного Дмитрия Алексеевича, который был одновременно доверенным лицом «честного» подполковника Жондарева и инструктором банды по рукопашному бою и владению оружием. Очень много у Игнатьева было вопросов к этому человеку, очень много.

Но задать их не получилось, потому что майор милиции в отставке не учел профессиональной хитрости этого человека. Подготовленный пролом в стене Игнатьев преодолел тихо, но когда он обходил почерневшую от копоти стену гаража, на него вдруг обрушилось нечто огромное и тяжелое. Удар был такой силы, что Игнатьеву показалось, что у него хрустнул позвоночник. Он упал на бок, придавленный крупным молодым мужчиной с бритым черепом. Оглушенный, Зосима Иванович не успел даже выдернуть руку из бокового кармана куртки, где его рука сжимала рукоятку «вальтера». И единственное, что он мог сделать, — это чуть пошевельнуть рукой так, чтобы ствол уперся в напавшего на него человека.

Выстрел прозвучал очень глухо, потому что стрелял Игнатьев через карман, и потому, что ствол глубоко вдавился в живот противнику. Бритоголовый согнулся пополам и истошно заорал. Игнатьев затряс головой, пытаясь быстрее прийти в себя и разогнать пелену перед глазами. Дмитрий Алексеевич был в десяти метрах за воротами и не мог не слышать шума. Зосима Иванович поднатужился и свалил с себя корчившееся и воющее тело.

Приподнявшись на одно колено, Игнатьев прислушался. Раздавались мужские голоса. И звуки шагов нескольких человек. «Вот и все, отвоевался казак, — подумал Игнатьев. — Их там много, и я не успею даже обойму разрядить, как меня изрешетят». Выругавшись, он, превозмогая боль в ушибленном колене, встал и пошел навстречу бандитам.

К его удивлению, через покореженные ворота торопливо входил Дмитрий Алексеевич в сопровождении самого подполковника Жондарева и того человека из местной администрации, на Кадашкина. Увидев Игнатьева, вся троица тоже опешила от неожиданности, видимо, полагая, что именно Зосима Иванович сейчас валяется на земле и вопит. Первым пришел в себя Дмитрий Алексеевич. Его рука нырнула за отворот пиджака. Что последует за жестом этого неприметного и неброского человека, было настолько очевидно, что Игнатьев не раздумывая выбросил вперед руку с пистолетом и выстрелил дважды, как учили. На груди Дмитрия Алексеевича вспухли два розовых пятна, он отпрянул, столкнулся с Жондаревым и стал заваливаться вбок. И только спустя пару секунд до Игнатьева дошло, что в него все же успели выстрелить. Пистолет вываливался из руки уже мертвого человека, а левое бедро Игнатьева стало неметь. Под штаниной потекла кровь. Он видел, как Жондарев хватает тело своего помощника, пытаясь то ли аккуратно положить, то ли, наоборот, не дать упасть. И пистолет был так близок от его руки. Игнатьев понял, что Жондареву нужно не очень много времени, чтобы схватить оружие или вообще выхватить свое собственное. И он снова нажал на спусковой крючок.

Подполковнику пуля попала в правое плечо, отчего он развернулся и, хватаясь за рану, повалился в траву. Кадашкин взвизгнул, как кошка, которой отдавили лапу, и бросился через кучу обгорелого кровельного железа, содранного еще пожарными. Игнатьев шагнул следом и застонал. Теперь к боли в ушибленном колене добавилась и огненная боль от раны. Игнатьев стиснул зубы и бросился следом за Кадашкиным. Он вскрикивал на каждом шагу, но упорно двигался следом.

Кадашкин так перетрусил, что падал чуть ли не на каждом шагу. Он то путался ногами в густой траве, то цеплялся штаниной за корягу на берегу, то оскальзывался на песчаном склоне. Игнатьев рычал, как раненый зверь, но постепенно настигал Кадашкина. Он видел, как лицо жертвы становится все белее и белее, как синеют от ужаса его губы. Игнатьев все чаще падал, и все труднее ему было вставать, но ненависть к этому человеку была сильнее. К мерзавцу, занимавшему пост в районной администрации, представителю власти, которая обязана защищать граждан, заботиться о них. И вместо этого творившему со своими подручными такое, что представить трудно.

Кадашкин скатился по мокрой траве на берег и возился там, пытаясь встать. Это ему никак не удавалось, потому что он путался в прибрежной тине, вяз ногами в мокром песке. Игнатьев сел на край склона и съехал на спине вниз. Подняться было уже невыносимо трудно, но он превозмог страшную, ослепляющую боль и встал. Кадашкин утробно взвизгивал и отползал от него. Рука с пистолетом поднялась на уровне лица, но все, что было за мушкой, расплывалось у Зосимы Ивановича перед глазами. Он выстрелил и услышал, как Кадашкин страшно закричал. Шатаясь, Игнатьев снова спустил курок, пытаясь целиться в темное копошащееся пятно перед ним. Еще выстрел, еще, еще…

Чья-то рука схватила его за запястье. Пистолет вырвали. Чьи-то руки подхватили Игнатьева под мышки и помогли сесть.

— Что же вы, Зосима Иванович, — услышал он сквозь шум в ушах голос Пугачева. — Мы вам кричим, зовем вас, а вы! Господи, да он же ранен! Кто-нибудь, принесите из машины аптечку… Или лучше его самого надо отнести к машине.

— Это и есть тот Игнатьев? — строго спросил чей-то голос. — Обеспечить ему охрану в больнице! Строжайшую. Он один из главных свидетелей по делу этого гадючника…

Потом наступила тошнотворная темнота.