Та женщина, которую Феликс называет мадемуазель Г., – это Мария Евгеньевна Головина (свои звали ее то Маня, то Муня, один Г.Р. – Машенькой), дочь камергера Евгения Сергеевича Головина, одна из самых пылких поклонниц новоявленного пророка. Как, впрочем, и ее мать, Любовь Валериановна. Феликс ни словом не обмолвился в своей книге о том, что связывало его с Муней. Почему – не знаю. Наверное, по своей противоречивой натуре! Мне кажется это молчание ошибкой, поэтому я открою правду. Муня доверяла Феликсу потому, что в былые времена была безответно влюблена в его покойного брата Николая. Николай не обращал на нее внимания, он был самозабвенно увлечен Мариной Гейден, из-за чего и погиб.

В те времена Муня засыпала Феликса письмами такого рода:

«Мне хотелось еще раз помолиться около него. Сегодня прошло две недели этого страшного горя, но оно все растет, не уменьшается, хуже делается на душе с каждым днем».

После гибели Николая она смотрела на Феликса как на родного человека:

«Я так дорожу моей духовной связью с прошлым, что не могу смотреть на Вас, как на чужого… Я никогда так ясно не сознавала, как сейчас, что вся радость жизни ушла навсегда, что ничто и никогда ее не вернет…»

Муня решила уйти в монастырь. Мать была в ужасе. Однако на помощь пришли родственники.

Дело в том, что Муня некоторым образом не чужая нашему семейству, Романовым. Ольга Валериановна Пистолькорс, ради которой мой дядя, великий князь Павел Александрович, потерял голову, была теткой Муни Головиной! У Ольги Валериановны имелись до брака с великим князем дети от первого мужа. Дочь Марианна, по мужу Дерфелден, была в дружеских, доверительных отношениях с Феликсом. Вообще она была и со всей нашей семьей дружна, ее и наша дочь, Бэби, Ирина-младшая, очень любила. Подозреваю, что в основном из-за роскошного имени, которое малышка очень старалась выговорить, да никак не могла: выходило то «Малиана», то запросто – «Маланья». С ее трудной фамилией вообще что-то страшное получалось! Феликс над этим страшно хохотал и в приватных разговорах часто звал Марианну Дерфелден – Маланьей Деревянной. Она много помогла нам в том деле, к рассказу о котором я так медленно подступаюсь. А вот сын Ольги Пистолькорс Дмитрий был совершенно очарован Г.Р., как и его жена Александра, которую все звали просто Сана.

Сана была знакома с Г.Р. и считала его истинно святым, была уверена, что только он может утешить Муню в горе. Устроила ее встречу с Г.Р. Он сказал, что в монастырь идти не стоит, потому что Богу можно служить везде. Муня послушалась. Этим Г.Р. завоевал сердце ее матери, которая, конечно, не хотела для дочери монашеской участи, и с тех пор Любовь Валериановна стала вернейшей его адепткой.

Я достоверно знаю, что Г.Р. окончательно покорил Муню тем, что «вызвал» – она очень увлекалась столоверчением – «дух Николая», который уверил, что никого в жизни не любил так, как Муню, и любовь эта с ним за гробом, а в жизни мирской она теперь воплощена в Г.Р. Воистину говорите человеку то, что он хочет услышать, – и вы обретете его сердце… Бедняжка Муня это потом отрицала, чтобы обелить Г.Р., но она и замуж не вышла, и унижалась перед Г.Р., чему я сама была свидетельницей, и стала его секретарем и любовницей, и других женщин с ним сводила, в том числе свою сестру Ольгу, и ко мне они тянули грязные руки… Я Муню просто видеть не могла – с этим ее унылым выражением лживо-невинных фиалковых глазок, вечно в каких-то заношенных вязаных кофточках и кривых шляпочках, прилизанную… бр-р!

Как ни старалась Муня, как ни желал этого Г.Р., однако новая их встреча с Феликсом состоялась очень не скоро, потому что его скандальные похождения начали доводить княгиню Зинаиду Николаевну до нервных припадков. С ужасом видела она, как единственный обожаемый сын, оставшийся в живых ценой самой страшной жертвы (так она была убеждена), сознательно доводит себя если не до могилы, то до безумия. Она решила спасти Феликса тем, чтобы женить во что бы то ни стало. На ком?

На ком! Да в него влюблялись все поголовно. Даже моя строгая Котя называла его чарующим молодым человеком… В партиях недостатка, конечно, не было! Например, великая княгиня Мария Георгиевна, жена одного из моих дядей, великих князей, дочь греческой королевы Ольги Константиновны и моя троюродная тетушка, дружила с одной ирландкой – Матильдой Стекль. У нее была дочь Зоя, старше меня на два года. Как ни редко я посещала балы – maman меня совершенно не вывозила, никуда не сопровождала, за все мои светские выходы была ответственна графиня Камаровская, – я все же более или менее знала своих ровесниц, девушек на выданье. Знала и Зою Стекль, красивую истинной северной красотой. Этот тип называют иногда нордическим, и он ассоциируется с холодностью натуры. Однако Зоя вовсе не была холодной! Нет, ничего дурного я не хочу о ней сказать – она просто всех привлекала своим откровенно веселым нравом, таким отличным, между прочим, от моей сдержанности, застенчивости, порою даже дикости!

А вот Котя в ней никакой красоты и очарования не видела, говорила, что Зоя страшно избалована и ее правильные черты лица искажены эгоизмом и самолюбованием. Впрочем, Котя могла быть и пристрастна из-за меня. Сейчас, по прошествии стольких лет (а главное, будучи женой Феликса!), я спокойно утверждаю, что Зоя все-таки была очень привлекательна.

Великая княгиня Мария Георгиевна не нашла счастья в браке – дома, в Греции, она была сильно влюблена в простого моряка, но мать, королева Ольга Константиновна, настояла на ее браке с великим князем Георгием Михайловичем, братом моего отца, и этот брак стал притчей во языцех, потому что супруги жили врозь и были несчастны, хотя у них и родились две дочери, Нина и Ксения. О дружбе Марии Георгиевны и госпожи Стекль очень много разного говорили, мне, по молодости лет, вообще было слушать страшно. Я тогда впервые узнала, что не только мужчины грешили между собой, но и женщины… Стекль даже и жили в Михайловском дворце, вместе с семьей великого князя Георгия Михайловича и Марии Георгиевны…

Мария Георгиевна очень любила и Зою, крестной матерью которой она была, и желала выгодно выдать ее замуж. В свете такую фигуру, какой был Феликс Юсупов, первый, богатейший жених России, много обсуждали, многие матери в ту пору на него нацелились, но Мария Георгиевна была убеждена, что, при ее близости к императорскому дому, она станет самой привлекательной свахой. Она уже распускала слухи о том, что Феликс за Зоей ухаживает, и нарочно привезла в Крым, где в это время были Юсуповы, обеих Стекль: чтобы в самом выгодном свете показать их Юсуповым. Мария Георгиевна не сомневалась, что Зинаида Николаевна, к которой в то время государыня очень сильно охладела из-за ее ненависти к Г.Р. и тому, что княгиня Юсупова не стыдилась высказывать это отношение вслух, будет счастлива вернуть прежнее положение, а это возможно, если она, Мария Георгиевна, которая была пылкой поклонницей Г.Р., замолвит за княгиню Юсупову словечко. Но Зинаида Николаевна и бровью не повела в ответ на эти «выгодные соображения» и заявила, что сын ее сам решит свою судьбу и сам сделает свой выбор.

Однако это были лишь только слова вежливого отказа, потому что Зинаида Николаевна, при всей своей слепой любви к Феликсу, отнюдь не была слепой относительно его характера и не доверяла его выбору совершенно. Опять же она знала, что сын будет с женитьбой тянуть и тянуть, если не взять дело в свои руки.

Обо мне как о возможной невесте она думала с осторожностью. Тот случай в Кокозе, когда мы с Феликсом опоздали к обеду и явились страшно смущенные, заставив втихомолку посудачить и пошутить на наш счет, ею не забылся; кроме того, она прекрасно знала, какое обаяние имеет звание «единственного наследника баснословных юсуповских богатств» для боковой ветви царствующей фамилии – ветви, вечно стесненной в средствах, порой вынужденной униженно выпрашивать у государя очередное денежное пособие, хотя это и нарушало узаконение Александра III. Но слишком разнообразная молва шла о пристрастиях Феликса, чтобы можно было не сомневаться в согласии моих родителей на этот брак. И для начала Зинаида Николаевна решила посоветоваться с великой княгиней Елизаветой Федоровной, которая к Феликсу весьма благоволила. Восхищенный ее красотой, трагической судьбой и добрыми делами, он на какое-то время возомнил себя ее верным рыцарем и пожелал очиститься под ее благотворным влиянием. В это время великая княгиня занималась только богоугодными делами и ее кажущаяся отрешенность от жизни в сочетании с несказанной красотой не могли не произвести впечатления на Феликса, до жизни и красоты весьма жадного и не способного понять, как можно сознательно лишить себя всех тех радостей, которые та и другая предоставляют. Он посещал с великой княгиней отвратительные ночлежки, бывал с ней в монастырях, добрался даже до Соловков… Но Феликс и там оставался самим собой: и годы спустя он восхищался лишь красотой молодых соловецких чернецов, дивно певших хором, и в то же время негодовал, отчего русское монашество избрало неряшливость символом подвижничества, словно Господу угодны вонь и грязь.

Итак, Зинаида Николаевна попросила у великой княгини встречи, надеясь на добрый совет, однако, к своему изумлению, наткнулась на довольно холодный прием – а ведь они с Елизаветой Федоровной были почти подругами! – и как бы полное непонимание того, чего она хочет. Она вернулась домой очень недовольная и в печальном убеждении, что в императорской семье обескуражены тем, что Юсуповы столь много о себе возомнили, что намерены свататься к племяннице императора.

А тем временем произошло одно чрезвычайное событие, которое меня очень сильно задело. Я узнала, что мой кузен Дмитрий просил руки великой княжны Ольги Николаевны, дочери императора.

Почему это меня задело? Да потому, что Дмитрий был моим первым, девичьим, вернее, еще девчоночьим увлечением.

Он был по родству моим двоюродным дядей, старше меня лет на шесть или семь; получил блестящее военное образование: окончил кавалерийскую офицерскую школу, служил в лейб-гвардии Конном его величества полку, имел звание флигель-адъютанта императорской свиты… Дмитрий был также спортсмен: в 1912 году участвовал в летних Олимпийских играх в Стокгольме в соревнованиях по конному спорту и даже занял какие-то призовые места, точно не скажу какие, ибо я всегда была далека от всякого спорта, да и времени много прошло, я просто забыла такие подробности. Однако влюблена я была не в блестящего свитского офицера, а в того, кем Дмитрий был раньше: печального, худенького мальчика, который изредка появлялся на праздниках, устраиваемых для многочисленных детей императорской фамилии. Его сестра Мари, шумная, веселая, общительная, выглядела и выше, и полнее, и живее, и вообще, было даже странно осознать, что это – брат и сестра, настолько они казались разными. Вот только глаза у них были похожи: очень красивые, большие глаза, напоминавшие об их матери – греческой принцессе Александре.

Я уже писала, что тетушка Элла, великая княгиня Елизавета Федоровна, была поначалу равнодушна к их воспитанию, к ним самим, да и не только к ним. Жизнь, однако, смогла смягчить равнодушие Елизаветы Федоровны и к племянникам, и к людям вообще, превратила ее совсем в другого человека – полную противоположность ледяной, чопорной красавице, которую ее племянница Мари запомнила с детства и о которой мне подробно рассказывала много лет спустя. Началось преображение Елизаветы Федоровны в тот ужасный день 18 февраля 1905 года, когда анархист Каляев бросил бомбу в карету великого князя. Покушение должно было состояться двумя днями раньше, когда московский генерал-губернатор ехал в театр, однако террорист узнал, что вместе с ним в карете находятся дети, Мари и Дмитрий, и пожалел их. Террорист этот – звали его Борис Савинков, и имя его еще окажется запятнано кровью многих жертв, – был отстранен от выполнения задания.

Каляев исправил его ошибку. Он не промахнулся, бросая бомбу: великий князь был убит на месте, буквально разорван на куски.

Елизавета Федоровна услышала взрыв и тотчас поняла, что произошло. Мари, у которой в это время был урок, видела из окна, как тетя Элла выбежала из дворца в едва наброшенном манто, без шляпы, вскочила в сани, которые ожидали ее, чтобы отвезти на склад Красного Креста (Россия воевала в те годы с Японией, и великая княгиня занималась организацией лазаретов и госпиталей), и исчезла из виду.

Спустя какое-то время детей отвели в церковь Чудова монастыря, где стояли носилки с тем немногим, что осталось от их заботливого, жестокого, немилосердного, странного дядюшки. Эти останки его жена своими руками собирала по снегу, но еще спустя несколько дней части разметанного взрывом тела приносили в Кремль случайные прохожие. Сердце отыскали и принесли в тот день, когда тело отпевали…

Елизавета Федоровна стояла на коленях подле носилок в запачканном кровью платье, с окровавленными руками. Лицо ее было белым, окаменевшим. И с этого дня в глубине ее глаз навсегда затаились страдание и боль. Она словно помешалась тогда, потому что вдруг поехала в тюрьму, чтобы встретиться с убийцей своего мужа. И сообщить ему, что он уничтожил не только великого князя Сергея Александровича, но и его жену…

Ну да, это стало кончиной прежней надменной Эллы и рождением будущей мученицы, подвижницы.

Теперь Елизавета Федоровна считала своим долгом заботиться о детях, которых так любил ее муж. Она предоставила в их распоряжение великолепный дворец на Невском проспекте, купленный ее погибшим мужем у князей Белосельских-Белозерских.

Она не отдала детей отцу, великому князю Павлу Александровичу, который приезжал из-за границы, из своей вынужденной любовной ссылки, на похороны брата, а сама занялась ими. И она в самом деле полюбила Дмитрия и Мари: их воспитание стало целью ее жизни. Другое дело, что воспитание особ императорской семьи понималось и ею, и всеми другими весьма своеобразно. С одной стороны, держали их достаточно просто и требовали от них такой же простоты в отношениях с другими людьми, особенно с теми, кто были ниже по положению. К примеру, когда близ Ильинского проходила ярмарка, детей непременно вели туда и заставляли покупать подарки для слуг и крестьянских ребятишек. С другой стороны, раздача этих подарков выглядела так: Мари и Дмитрий бросали лакомства в разные стороны, а детвора дралась из-за них…

Вообще это было совершенно замкнутое воспитание, в племянниках подавлялось всякое проявление самостоятельности, особенно в Мари. Дело доходило до того, что тетя Элла даже не спрашивала у нее, какую прическу она хочет носить, платья каких цветов предпочитает. С пятнадцати лет Мари вынуждена была носить высокую прическу, как у австрийской эрцгерцогини времен молодости тетушки Эллы: волосы зачесаны назад, длинная пепельная коса уложена узлом на затылке. Она мне много рассказывала о себе, а поскольку мы были дружны и в России, и потом во Франции, неудивительно, что мне хочется подробней рассказать о ней. Для первого бала племянницы Елизавета Федоровна приготовила ей платье из полупрозрачной вуали на розовом тяжелом чехле. Мари предпочла бы простой, легкий, белый шелк, который не мешал бы танцевать, но ее мнение меньше всего интересовало тетушку. Она считала, что современным девушкам недостает той застенчивой робости, которая и придает очарование юным особам. Эту застенчивую робость Елизавета Федоровна изо всех сил старалась привить племяннице, приучить ее покорно следовать своему предначертанию.

Предначертание сие состояло, конечно, прежде всего в браке с отпрыском какого-нибудь царствующего дома. Для семнадцатилетней Мари наиболее подходящим женихом сочли шведского принца Вильгельма.

О том, что судьба ее, собственно говоря, уже решена, она узнала совершенно случайно, прочитав лежащую на столе телеграмму. То, что телеграмма была на имя тети, Мари нисколько не смутило. Поскольку им с братом никто и ничего не рассказывал о том, что творилось в доме и что замышляли взрослые, они привыкли сами добывать сведения любым возможным образом, порою не гнушаясь подслушать или заглянуть в чужое письмо. И вот эта телеграмма о том, что шведская кронпринцесса хочет видеть последние фотографии Мари…

А вскоре в Москве появился и сам юный кронпринц, который путешествовал инкогнито, якобы для того, чтобы посмотреть Россию. На самом деле это были смотрины предполагаемой невесты. Нечего говорить, что и Мари было ужасно любопытно взглянуть на него.

Вильгельм оказался очень молод, изящен и даже красив, с этими его серыми глазами в тени пушистых ресниц. Но когда тетя завела разговор с племянницей о том, что он просит ее руки, Мари была потрясена. Она, конечно, всегда знала, что мужа ей подберут, исходя из соображений высшей политики, но… но ведь существует такое чувство, как любовь?.. Тетя все время твердит: это делается ради твоего счастья, твоего счастья, твоего счастья – а разве бывает счастье без любви?

Конечно, Мари не принуждали, но как бы предполагалось, что дело уже слажено. Она чувствовала, что деваться просто некуда. Впрочем, особо не противилась. Конечно, она побаивалась огорчить тетушку и повредить высшим интересам – и в то же время хотелось пожить совсем другой жизнью, чем та, которую вела до сих пор. Замужество, самостоятельность, возможность делать что хочешь… наконец-то она узнает, что такое быть взрослой, станет сама себе хозяйкой! И теперь-то ей никто не сможет запретить встречаться с отцом, которого она так любила!

Между прочим, именно благодаря предстоящей свадьбе дочери великий князь Павел Александрович был вновь «допущен» в Россию вместе с женой. Наконец-то Мари смогла увидеться с этой редкостно красивой, обворожительной женщиной. Княгиня Ольга Палей уже оставила позади первую молодость (ее старшая дочь от прошлого брака ждала ребенка!), однако была страстно, по-девичьи и в то же время по-женски, влюблена в мужа. Как и он в нее, впрочем. Глядя на этих двух людей, Мари подумала, что брак – это, наверное, не так уж плохо…

Правда, накануне того дня, когда предстояло дать ответ принцу Вильгельму, Мари вдруг почувствовала себя за обедом так плохо, что вынуждена была встать из-за стола и едва добрела до своей комнаты, держась за стенки. Ночью ее мучили неописуемые кошмары, а потом она проснулась от боли в щеке – это был свищ, который следовало немедля прооперировать. Конечно, такие предрассудки, как вера в дурное предзнаменование, осуждались ее холодноватой и высоконравственной тетушкой, однако не худо было бы, если бы рядом с юной девушкой в то время оказался кто-то не столь высокоморальный, но более опытный житейски, кто сказал бы ей, что сердце человеческое – вещун и его надобно слушать. В ту ночь Мари могла бы угадать, что брак ее с Вильгельмом будет несчастным, неудачным, однако… однако не угадала – и вскоре дала ему согласие.

Мари до того хотелось любви, что какое-то время она искренне верила, что влюбилась в своего жениха. Ее даже огорчило, что брак был отложен на год, пока ей не исполнится восемнадцать. Ну что ж, она с пользой провела это время, изучая шведский язык и «замыкая слух», когда тетушка пыталась посвятить ее в некоторые неприятные тайны супружества. Бедная Елизавета Федоровна при таком муже, который был у нее, знала только «неприятные тайны». Да и вообще, она была слишком уж застенчива и горда, чтобы стать подходящей наставницей для юной девушки в таком сложном, деликатном деле, как отношения между мужчиной и женщиной. Именно поэтому Мари готовилась к замужеству, убежденная, что в супружеской постели муж и жена преимущественно целуются, а все остальное не слишком важно.

И все-таки накануне свадьбы она вдруг страшно испугалась и даже попыталась отказать жениху. Ничего из этого не вышло, конечно. О ее испуганном письме принц Вильгельм даже не сказал тетушке Элле, которая в это время была больна.

Брак этот был обречен стать несчастным – таким и стал. Однако Мари сумела взять свою судьбу в свои руки… об этом я расскажу несколько позднее.

Дмитрий тоже пытался в это время устраивать свою семейную жизнь, посватавшись к моей кузине Оленьке, Ольге Николаевне. Конечно, для великих княжон императорского дома выбирали мужей среди зарубежных принцев, чтобы соблюсти интересы государственной политики, однако Оля была влюблена в Дмитрия, и ее отец, помня, что его сестра Ксения вышла по любви за своего кузена Сандро (я говорю о моих отце и матери), не стал противиться взаимной склонности молодых людей.

Этот роман проходил у меня на глазах, но я вообще была равнодушна к тому, что случается с другими людьми, поэтому проглядела и начало его, и продолжение. И меня врасплох застало и даже потрясло известие о том, что вот-вот будет объявлена помолвка. Ольгу я любила больше других своих кузин, но отчетливо помню острое чувство зависти, которое меня охватило. Я была уже равнодушна к Дмитрию, я тайно грезила о другом, но известие это меня уязвило. То ли тем, что Ольга, которая была, конечно, прелестна, но которую все считали менее красивой, чем я, пленила Дмитрия больше, чем я, то ли тем, что она вообще первой выходит замуж…

Зависть – дурное чувство, я знаю, она способна не только подточить собственную душу того, кто завидует, но и испортить жизнь тому, кому завидуют… Так и получилось в этом случае. Уж не знаю, неужели императору прежде не было известно о двусмысленных склонностях Дмитрия?! Наверное, нет… так или иначе, перед самой помолвкой Дмитрий получил суровейший отказ – а также совет забыть навсегда о великой княжне Ольге Николаевне и искать счастья в другом месте.

Я внешне сочувствовала подруге и кузине. Однако честно признаюсь: в душе я испытывала некое подобие торжества… и совершенно напрасно, между прочим, потому что мне пришлось очень скоро наступить на те же самые грабли, как глупому латыньщику в «Вечерах на хуторе близ Диканьки».

Но причиной отказа было не только эпатажное поведение Дмитрия и его пристрастия. Он открыто, откровенно, громогласно ненавидел Г.Р., осуждал привязанность к нему императорской семьи, а этого ma tantine Александра Федоровна никому не могла простить. Между прочим, ведь это сам Г.Р., зная, как его ненавидит Дмитрий и как хочет ему повредить, опередил события и нанес упреждающий удар, поведав императору о порочных страстях будущего жениха его дочери… Всего гнуснее, что Г.Р. тоже в некоторых оргиях мужеложцев участвовал, это мне Феликс потом рассказал, исповедуясь перед мной накануне свадьбы… Он ничего от меня не скрывал, и я очень ему за это благодарна, ибо, утаи он хоть что-то о себе, свадьбе нашей не бывать бы!

Г.Р. уверял, будто Дмитрий болен дурной болезнью. Моя тетушка Александра Федоровна так переполошилась, что в туалетных комнатах моих кузин был поставлен особый отвар сибирских трав для мытья рук и умывания – чтобы обезопасить себя от рукопожатий Дмитрия.

Ужасно, постыдно!..

Итак, помолвка расстроилась. Елизавета Федоровна была оскорблена за своего воспитанника Дмитрия и немедленно принялась наущать его посвататься ко мне. Именно по этой причине она сделала вид, будто не понимает, зачем к ней пришла Зинаида Николаевна и чего та хочет для своего сына. Елизавета Федоровна полагала, что это были бы для нас обоих с Дмитрием вполне достойные партии – но я не смогла бы перенести это второе место, эту роль запасного игрока, как выразился бы такой спортсмен, как Дмитрий. Я не хотела быть второй даже после Ольги, хотя очень ее любила. И поэтому я сделалась к Дмитрию подчеркнуто равнодушна – до такой степени, что он растерялся и не мог решиться заговорить со мной о любви. К тому же нужно было все-таки соблюсти некоторые приличия, чтобы, получив отказ у одной невесты, затевать сватовство к другой. Однако именно в это время начал развиваться наш роман с Феликсом.

Я была уже влюблена в него… насколько я вообще могу быть в кого-то влюблена и если любовью называется желание одного человека постоянно видеть другого. Для меня странное, волшебное обаяние имел наш давний разговор о Сююмбике – словно некая тайна связывала нас. Эта таинственность, недоступная другим, не могла не волновать душу такого замкнутого существа, каким я была. А еще меня волновала изысканная красота Феликса. Все в нем было необыкновенно – от этих невыносимых, мерцающих, меняющих цвет глаз, зрачок которых иногда казался узким, вертикальным, тигриным, до бледно-матового оттенка кожи, от которой, казалось, исходило сияние. Кто-то из завистников злобно сказал о Феликсе, он-де похож на восставшего из могилы мертвеца. Я пришла в восторг от этого довольно жестокого сравнения. В моем воображении он походил на оживший призрак всех романтических героев, вместе взятых, настолько неземной казалась мне его красота. В самом деле – это была та красота in puro, в чистом виде, которой равно поклоняются и которой желают равно и мужчины, и женщины. Поэтому мне были вполне понятны впоследствии откровения Феликса о том, что существа одного с ним пола его домогаются. О своих вожделениях он тогда благоразумно умалчивал, выставляя себя как некую жертву чужих вожделений, которым он, по слабости натуры, не мог противиться и которым отвечал… почти помимо своей воли. Это меня трогало, это внушало жалость к нему, я верила, что он жаждет только моей любви для того, чтобы очиститься в ней и возродиться с ее помощью для нормальной жизни. Право же, юные девы бывают очень наивны относительно своих способностей к исправлению грешных наклонностей мужчин!

Любовь моя к Феликсу в то неопределенное время наших отношений выражалась в том, что я смотрела на него неотрывно. При встречах с ним я была истинный tournesol – так французы называют подсолнух, и это очень точное название: поворачивающийся за солнцем. Конечно, он понял, что я влюблена в него… Но у Зинаиды Николаевны уже создалось – после первого разговора с великой княгиней Елизаветой Федоровной – стойкое убеждение, что Феликс – фигура для императорской семьи неугодная, оттого она старалась охладить сына. В это время Зоя Стекль буквально перешла в наступление. Она и в самом деле была прелестна, очаровательна, полна пылкой жизни, рядом с ней я сама себе казалась скучной, унылой, слишком тощей, сухой, покрытой ледяной броней… Я не уставала находить для себя бранные эпитеты! Отчаяние овладело мною, и мысль о том, что Дмитрий только и ждет знака от меня, ничуть не утешала. Я не хотела Дмитрия – я хотела только Феликса. К чести своей могу утверждать, что в ту пору, когда я не была уверена в его благосклонности, никакие мысли о баснословном богатстве Юсуповых не посещали меня. Я хотела обладать только этой красотой… И видения нагого Феликса в смешной и трогательной аркадской шляпе – как тогда, в Париже! – терзали меня в прерывистых, нервных сновидениях, когда я сама боялась понять, чего хочет мое тело.

Первой заметила мою любовь графиня Камаровская, дорогая моя Котя. Родители были настолько заняты своими ссорами друг с другом и примирениями со своими maоtresses et amants, что вовсе перестали обращать на нас, подросших детей, внимание.

Как-то раз, после сцены особенно откровенного кокетства Зои Стекль с Феликсом на каком-то балу, я не смогла скрыть слез. Котя сделала вид, будто ничего не замечает, а на следующий день написала матери Феликса, Зинаиде Николаевне, с просьбой принять ее. Конечно, та ответила согласием.

Потом Зинаида Николаевна мне говорила, что эта встреча ее поразила и обрадовала.

– Разумеется, – сказала она Коте, выслушав откровения той обо мне, моем характере и моих переживаниях, – ни о какой мадемуазель Стекль и речи идти не может! Ни я, ни сын, дорогая графиня, никто из нас никогда не принимал ее всерьез. Другая всецело поглощает наши мысли и чувства. Вы можете быть на сей счет совершенно спокойны.

Подразумевалось – спокойна может быть ваша воспитанница, дорогая графиня, ибо именно она та самая другая, которая «всецело поглощает» эти самые чувства.

И, словно понимая недостаточность этого намека, Зинаида Николаевна уточнила:

– Мой сын любит Ирину. Она одна ему очень нравится. О Зое не может быть и речи. Не лишайте моего сына встреч с Ириной. Пусть лучше узнают друг друга. Я и вы будем охранять их, наблюдать за ними. Прошу обращаться ко мне всегда, когда найдете нужным, так же, как и я к вам. А пока горячо благодарю вас за откровенность… Как же вы любите Ирину!

Котя вернулась вполне довольная и сообщила мне, что я могу более не ревновать к Зое. Дальнейшим ее шагом был разговор с моим отцом.

Конечно, родись я в любой другой семье, не принадлежи к императорской фамилии, родители Феликса спрашивали бы у моих родителей согласия на наш брак, просили бы у них моей руки для своего сына. Однако в этом случае, поскольку речь шла о девушке из императорского дома, первое предложение должно было исходить от родителей невесты.

Мой отец был, мягко говоря, изумлен, когда Екатерина Леонидовна Камаровская явилась к нему с такой pensйe intй ressante: сообщить князьям Юсуповым, что он, великий князь Александр Михайлович, желал был видеть свою дочь женой их сына. Конечно, он не мог не поговорить об этом с моей матерью, и я очень рада, что события, связанные с моим сватовством, на довольно долгое время примирили родителей и сблизили их.

Насколько я понимаю, maman всегда тайно хотела этого брака. Она была первой из великих княжон, кто нарушил традицию выходить за иностранных принцев. Она была совершенно убеждена, что юное сердце не должно быть принесено в жертву политике, что замуж нужно выходить по страстной любви. Пусть даже спустя некоторое время эта любовь обращается в столь же страстную ненависть. Maman говорила, что не смогла бы жить в атмосфере унылого, приличного равнодушия друг к другу, в котором жили многие великокняжеские семьи, соблюдавшие эти пресловутые приличия или ради политических интересов, или… ну просто потому, что так велели родители и предначертала церковь. О да, она бешено ревновала моего отца, о да, она пылко грешила против супружеской верности, однако даже в несчастье своем была счастлива, ибо это было проявление страсти, а не бесцветного равнодушия. Кроме того, она не сомневалась, что красивые дети рождаются не столько у красивых родителей, но и когда хотя бы один из них страстно влюблен. В пример она приводила меня и моих братьев, которые и впрямь все писаные красавцы.

И еще одна причина ее склонности к моему браку с Феликсом. Она была холодновата со мной не только потому, что была слишком занята собой, но и потому, что ее отталкивала врожденная холодность моей натуры. Признающая только черное, алое или белое, она не выносила серого или розового, а это не случайно мои любимые цвета… это цвета моей натуры! Мое равнодушие к жизни ее раздражало. И вдруг maman увидела, что я утратила бесцветность, стала живой, пылкой, страстной! Это восхитило ее, обрадовало – и не могло не преисполнить симпатии к человеку, сумевшему пробудить во мне столь яркие чувства, даже если бы она уже не испытывала этой симпатии к Феликсу в частности и ко всем Юсуповым вообще… А также к их неисчислимым богатствам.

Здесь надо сделать одну оговорку. Дело не только в том, что моя семья была постоянно стеснена в средствах, поскольку никто из нас органически не был приучен экономить – это обусловливалось самим фактом рождения в семье, которой принадлежала вся страна. Мы все не могли думать иначе, мы были приучены к этой мысли с детства. Стоит ли удивляться тому, что и maman, и все остальные были несколько (более или менее – это зависело от натуры) раздражены тем, что «какие-то князьишки и графьишки» (имелись в виду князья Юсуповы, в то же время носившие титул графов Сумароковых-Эльстон) могут жить, совершенно не считая этих несчастных денег! Поэтому maman полагала вполне справедливым, что теперь состояние Юсуповых будет принадлежать мне и моим детям. И это, конечно, во многом увеличивало ее благосклонность к нашему браку.

Отец в данном случае думал сходно с ней, а потому вскоре – с согласия, разумеется, императора – явился к Юсуповым предложить отдать своего сына его дочери. Мои будущие свекровь и свекор уже находились в предвкушении этого разговора, поэтому согласие было немедленно дано. Затем состоялась наша первая встреча с Феликсом – уже как соискателем моей руки.

Я ждала его в бабушкином, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, Аничковом дворце, куда мы на время переехали, пока она была у своей родни в Дании. Состояние, в котором я находилась, было странным. Сказать, что я вся горела, как в огне, не будет преувеличением. Мне было страшно, тревожно, счастливо, я ощущала неистовое нетерпение, мне хотелось, чтобы это ожидание длилось вечно – и чтобы оно скорее закончилось…

Пришел Феликс. При первом взгляде на его ледяное лицо у меня упало сердце. При первом звуке его холодного голоса я почувствовала, что умираю. Он говорил обязательные слова предложения руки и сердца, однако я почти не слышала, погрузившись в трагическое изумление: «Он меня не любит! Он меня не любит! Он хочет жениться на мне только потому, что тщеславен, а я выхожу за него потому, что моим родителям нравятся деньги Юсуповых!»

Он произнес всего лишь несколько слов, а мне казалось, что эта пытка моей гордости длится много часов и даже, может быть, дней.

Вдруг я очнулась и обнаружила, что Феликс молчит и стоит потупившись.

– Да, – проговорил он, не поднимая глаз, – понимаю, что вы ожидали иного, Ирина…

Мое сердце дрогнуло, потому что он не сделал прибавки ни титула, ни отчества и потому что он понял мое состояние.

– Я тоже хотел бы говорить с вами совершенно иначе, – продолжал Феликс. – Я сейчас исполняю некий обряд, хотя из моего сердца так и рвутся слова страстной любви. Но я не могу, не смею их произнести до тех пор, пока вы не узнаете всей правды обо мне. Обо мне идут самые разные разговоры, наверное, ни один человек не возбуждает вокруг своего имени столько сплетен, сколько я… И вовсе не всегда это клевета.

Кровь шумела в моих ушах все время, пока он говорил. Мне казалось, что я вообще ничего не понимала… «Из моего сердца так и рвутся слова страстной любви» – я слышала лишь это! Потом, впрочем, выяснилось, что на самом-то деле я все услышала, все запомнила, потом это пришло на память… но сейчас, когда он спросил:

– Согласны ли вы отпустить мне эти мои грехи и грешки, отдать их моему прошлому – и принять меня в свое настоящее таким, какой я есть? – в этот миг я бы восторженно крикнула «Да!», даже если бы Феликс признался в убийстве.

– Да! Да! Я люблю вас! – выдохнула я.

– Ну, слава Богу, – пробормотал он, шагнул ко мне, как-то неловко и неудобно схватил и прижался губами к моим губам.

Это, само собой разумеется, был первый поцелуй в моей более чем невинной, оледенелой жизни, и сначала я ощущала только страх – оказаться так близко к мужчине и чувствовать чужой рот рядом со своим!

Потом появились другие ощущения. Ах, как я их помню, сколько бы лет ни миновало! Руки его стали нежными и обвились вокруг меня, словно лианы вокруг древесного ствола. Я словно бы растворилась в их тепле и нежности. Страх и неловкость растаяли вместе с моей вековечной ледяной броней… Я шевельнула губами, словно прошептала ему что-то, и его губы тоже шевельнулись, целуя меня то нежно, то со страстью. От них чуть уловимо долетел запах виргинских сигар – с тех пор этот аромат способен возбудить во мне самые прекрасные воспоминания нашей жизни. Я вообще чувствительна к запахам: некоторые мне страшно антипатичны, некоторые бросают в чувственную дрожь, однако Феликс вскоре узнал, что именно этот аромат способен растопить мою сдержанность, – и впоследствии пользовался этим очень ловко и умело. Он сам был воплощение чувственности, а потому прекрасно знал, что не бывает не чувственных людей – надо только знать, на какой струне и какую мелодию играть. Вот он и играл на моем теле так, как он один умел… впрочем, сравнивать мне не с чем, не с кем, он был и остался единственным мужчиной в моей жизни, который владел моим телом, хотя мысли мои иной раз и были смущены другими мужчинами.

Но это – мелочи, это ничего не значит… Или почти ничего.

Когда мы наконец вышли из моей комнаты, maman, отец и Котя, ожидавшие в соседней комнате, имели вид обескураженный и даже несколько перепуганный. Котя потом сказала, что они ждали более двух часов и уже не знали, что думать, а войти и помешать не решались. И хорошо сделали, иначе Феликс не успел бы исповедаться передо мной – и неизвестно, как сложилась бы в этом случае наша жизнь.

Иногда я задумываюсь о том, какой была бы моя судьба без Феликса. Например, я осталась бы незамужней до революции. Тогда, вернее всего, я коротала бы унылый век в Англии, рядом с maman, – если бы мы пережили нашествие большевиков в Крыму, если бы вообще уехали в Крым, а не были бы арестованы еще в Петрограде и нас не постигла бы страшная смертная участь, как многих других членов нашей семьи. А может быть, еще раньше я пала бы таки жертвой Г.Р., и это жертвоприношение было бы радостно благословлено ma tantine Александрой Федоровной, которая совершенно лишилась разума из-за этого страшного человека. Так или иначе, я не вышла бы замуж за человека, который пытался расстроить наш еще не свершившийся брак с Феликсом, – за Дмитрия. Хотя с моей стороны, пожалуй, наивно думать, что он сообщил императору и моему отцу о самых интимных подробностях своих отношений с Феликсом только потому, что ревновал меня к нему. Точно с такой же силой он ревновал ко мне Феликса – мы были для него словно бы одним существом, он хотел иметь меня женой, а Феликса – любовником, он совершенно помешался при мысли, что я и Феликс будем принадлежать друг другу, и только это умственное исступление, порожденное страстной любовью, и способно его извинить.

Отец много лет спустя неохотно сообщил мне, что Дмитрий явился к императору, изобразил Феликса своим совратителем, поведал какие-то ужасные подробности. Как снял дом в Петербурге, где Феликс поселился вместе с ним, как был счастлив со своим любовником, а тот лишь притворялся любящим и всячески мучил его, проводя время с другими мужчинами, а также с женщинами, как Дмитрий однажды попытался покончить жизнь самоубийством, но его вовремя нашел Феликс… Он все это рассказал и заявил, что не понимает, почему жертва не может стать мужем девушки из императорского дома, а растлитель – может. Он намекал на отказ императора выдать за него Ольгу и на наш с Феликсом брак.

Mon oncle Никки был человек добрый и умный; кроме того, он много знал о тайных страстях, которые движут поступками людей. Он понимал и обаяние Феликса, его ума, его образа и даже его греховности, – и очень хорошо понимал особенное обаяние состояния Юсуповых. Я думаю, что он как-нибудь успокоил бы Дмитрия, а сам разговор оставил бы в тайне, однако Дмитрий сделал коварный ход и высказал свое возмущение при императрице. Ну, Александра Федоровна, знавшая отношение Юсуповых к нашему другу, как она называла врага всей России, Г.Р., и ухватилась за малейшую возможность им навредить со всем пылом своей души. Она, не слушая робких возражений императора, вызвала моего отца и сообщила ему обо всем, что рассказал Дмитрий. И добавила, что никогда не отдала бы свою дочь за такого человека.

Отец, конечно, ненавидел любые отклонения чувственности, тем паче что вволю нагляделся на замашки своего дяди Сергея Александровича, своего брата Георгия Михайловича и многих других в императорской фамилии. Однако он и прежде был наслышан о Феликсе и его причудах, знал, что Феликс отличается от великого князя, который мог любить только мужчин, что в жизни Феликса мелькали и женщины, – и искренне верил, что нормальная семейная жизнь способна его исправить.

Однако императрица со всей настойчивостью, на какую она была только способна, а настойчивость эта порою принимала маниакальный характер, требовала расторжения помолвки. Мои дядя и отец были сражены ее натиском. Кроме того, Александра Федоровна немедленно телеграфировала вдовствующей императрице в Копенгаген, где расписала откровения Дмитрия самыми черными красками. Моя бабушка была яростным врагом малейших ненормальностей в отношениях между мужчинами и женщинами. Результатом настойчивости ma tantine стало то, что Феликса, который прибыл к нам в Париж (мы с maman отправились туда, чтобы заняться там моим приданым, а потом ехать в Копенгаген), встретил посланный моим отцом граф Мордвинов и известил о расторжении нашей помолвки. Одновременно о решении отца было сообщено и нам с maman.

Он писал:

«Моя милая Ксения!

Я все время очень расстроен слухами о репутации Феликса, я много наслышался и нахожу, что не обращать на это внимания нельзя. Мне придется с ним просто поговорить, и во всяком случае не надо торопиться со свадьбой, надо его выдержать на испытание, и если он окажется хорошим в своем поведении, то свадьба может состояться, но если что-либо опять будет слышно о нем, то, может быть, придется свадьбу расстроить. Я тебе все скажу, что я слышал, нужно вовсе его к Ирине сюда не пускать… Я прежде не верил в то, что говорили, теперь не хочется верить, но что-то есть, слишком стойкое о нем мнение. Это очень грустно».

Да, это было более чем грустно…

Нам с maman было легче: мы знали и видели, что отец идет на это против своей воли, из опасения испортить отношения с императрицей. Но Феликс, по его же собственным словам, был как громом поражен, поскольку сначала уверовал, что я его разлюбила и тоже хочу от него избавиться. Ему запретили даже искать со мной встречи. Граф Мордвинов ничего не объяснял, заявляя, что он на это не уполномочен.

Феликс был потрясен, но он не намеревался допустить, чтобы с ним обращались как с нашкодившим школьником. Даже преступников выслушивают, прежде чем судить! Вот и его должны выслушать. Он немедленно ринулся в наш отель, прямиком поднялся на этаж и буквально ворвался в номер.

Конечно, мои родители были возмущены, разговор был обоюдно неприятным. И все же Феликсу удалось их переубедить.

По словам maman, Феликс тогда сказал, что если бы четверть того, что про него распространяют, было правдой, то он не счел бы себя вправе жениться.

Получив согласие моих родителей, он бросился ко мне. Я снова и снова подтвердила, что не выйду ни за кого, кроме него. А когда я рассказала ему, что предательство исходило от Дмитрия, он страшно взволновался.

– Моя помолвка стала его несчастьем, – сказал Феликс. – Он пошел на подлость, чтобы расстроить ее. Я не могу в это поверить… Я внушил любовь, на которую не мог ответить. Я виноват в том, что он стал предателем! Я отплачу ему добром. Только этим я смогу загладить тот вред, который причинил ему.

Мне было необычайно радостно слышать это. Я и не подозревала в своем женихе такой душевной щедрости!

Теперь нам нужно было склонить на свою сторону мою бабушку, вдовствующую императрицу. А ведь ее очень сильно настроили против Феликса!

Сначала мы с матерью уехали в Копенгаген одни, но уже вскоре, через несколько дней, вызвали Феликса к себе телеграммой.

Я очень любила бабушку, а она любила меня. Она была истинно великой государыней, и ни по величию, ни по скромности никто не мог сравниться с ней. Историю своей жизни она не единожды мне рассказывала, и я не раз плакала, когда представляла страдания бедной Дагмар у смертного одра одного жениха и надежды на счастье с другим…[5]

Мы с матерью рассказали императрице, что Феликса пытались оклеветать. Она смотрела на меня и видела по моему лицу, по моему волнению, по моим слезам, что я могу быть счастлива только с этим человеком. Она желала мне счастья, но все же хотела сначала посмотреть на Феликса, чтобы понять, какому человеку отдает меня.

Наша судьба была в ее руках.

Моя бабушка прежде видела Феликса еще ребенком, и вот только теперь моего жениха по всем правилам протокола представили вдовствующей императрице во дворце Амалиенборг.

Он был приглашен к обеду. Встретившись, мы не могли скрыть радости! Это растрогало бабушку, но пока она поглядывала на Феликса испытующе, за обедом поглядывала на него сдержанно. Потом она пожелала встретиться с Феликсом с глазу на глаз. Феликс вернулся веселый, потому что бабушка сказала ему: «Я с вами, ничего не бойтесь!»

Тогда же был назначен день свадьбы: 22 февраля 1914 года в Петербурге у вдовствующей императрицы в часовне Аничкова дворца.

Должна признаться, что Феликс кое о чем, касающемся разговора с бабушкой, умолчал… например, о том, что сдалась моя grand-mйre совсем не так скоро! Она сначала была на стороне Дмитрия, считала его более подходящей партией для меня. Громкая скандальность репутации Феликса возмущала ее. Слухи о приключениях молодого князя Юсупова в Лондоне и в Париже были еще живы. А что он вытворял в России?! Сейчас самое время об этом рассказать, чтобы понять, отчего так возмущались им люди. Я было попыталась – своими словами, но вышло у меня так, что я как будто наговариваю на собственного мужа, настолько многие вещи невероятны. Поэтому обращусь снова к его собственным запискам – в конце концов, если он написал о себе именно так, значит, хотел, чтобы его воспринимали именно таким охальником и страстным любителем эпатажа. Черновики этих записок у меня всегда под рукой. Правда, в той рукописи, которую Феликс отправил издателю, он кое-что изменил, но потом жалел об этом: