Пока мы сидели в поезде и ужинали, нас поджидал еще один, менее приятный сюрприз. Внезапно мы услыхали доносящиеся из коридора проклятия, показавшиеся нам на удивление знакомыми, а в промежутке между ними другой голос произнес:

— Идемте же! Здесь уже сели двое с такими же билетами, как у вас.

Кондуктор отворил дверь, и в проеме показалась фигура страшилища Реддингера, который с ухмылкой уставился на нас. Впрочем, мы заметили, что он значительно сбавил тон: вероятно, вторую половину дня он провел не столь занятно, как мы, — возможно, у него даже были неприятности. Он без лишних слов забился в угол и вскоре растянулся на черной клеенчатой обивке дивана. Его присутствие обеспечивало нам некоторое сомнительное преимущество — в том смысле, что гарантировало монополию на купе. Поезд был переполнен, и часто кто-то из пассажиров открывал нашу дверь, но, увидев храпящего гиганта с внешностью лесоруба и в изодранных сапогах, тотчас снова ее захлопывал. Мне это не понравилось, однако Пауль сказал, что человек, который направляется в Африку, не должен обращать внимание на такие мелочи.

Поезд на полных парах несся сквозь ночь. Я крепко уснул, а когда проснулся, мы уже въезжали в какой-то большой город, черные улицы и площади которого мерцали под дождем. Это был Лион. У меня снова стало муторно на душе, и я обрадовался, когда Пауль повернулся ко мне из своего угла. Он принялся рассказывать длинную историю о легионере Рольфе Бранде[9], одном из героев пестрых брошюр, которого, похоже, очень любил.

Когда снаружи кондуктор прокричал «Тараскон», ужасный Реддингер тоже проснулся. Он был не в духе и озадачил нас сообщением: мол, если кто-то думает, будто в Марселе он, Реддингер, добровольно явится к французским мордам, то человек этот сильно заблуждается… В ответ на наш вопрос, что же он собирается делать, он ограничился отговоркой:

— Не у всех в голове каша вместо мозгов…

Пауль сказал, что для такого громилы это совсем не глупая мысль. Во всяком случае, нам не повредит, если мы сперва поглядим на город и особенно на гавань и корабли. Возможно, когда-нибудь это пригодится.

Пока мы беседовали, поезд взбирался в гору, белые уступы которой светились в темноте. Хотя звезды еще мерцали, уже чувствовалось приближение утра. Я открыл окно и поразился чудному мягкому ветерку: это было дыхание Средиземного моря, уже заявлявшего о себе. Внизу сияли многочисленные огни: они окаймляли маленькие острова и тянулись, подобно ниткам жемчуга, вдоль изогнутых очертаний бухт. Между ними поблескивали красные и зеленые сигналы плывущих по морю пароходов.

Поезд прибавил скорость и в предрассветных сумерках въехал на большой вокзал Марселя.

Наш план — на свой страх и риск осмотреться в этом старом портовом городе — был настолько естественным для таких, как мы, путешественников, что власть, с которой мы заключили соглашение, не могла его не предусмотреть. Во всяком случае, когда мы бодро зашагали к выходу, чтобы бесследно исчезнуть, нас задержала небольшая группа патрульных, которые стояли возле заграждения и проверяли билеты. Ими командовал капрал-швейцарец: кажется, он угадал наши намерения и развеселился, увидев, насколько мы изумлены.

Пауль, тотчас взявший с ним дружеский тон, сказал, чтобы его поддразнить, что в следующий раз мы выйдем на предыдущей станции; капрал обозвал его олухом и заметил, что сперва ему придется исполнить, что положено, а это, как ни крути, займет пять лет.

Кроме нас из потока приезжих тем же манером выудили еще двух или трех молодых людей, после чего наше маленькое подразделение пустилось в дорогу. Мы шагали по широкой, ведущей от вокзала аллее, мало чем отличающейся от парадных улиц других больших городов, и потом свернули на прославленную улицу Канебьер. По дороге Реддингер все время вращал глазами, словно угодивший в западню волк: он высматривал скрытые от глаз боковые улочки, но возможности для бегства не находил.

Вскоре нашим взглядам открылась Старая гавань — большой водоем, обнесенный с четырех сторон каменной стеной, по краям которого на якорях стояли рыбацкие баркасы и мелкие парусные суда. Сутолока здесь царила чудовищная. Толпы людей, крича, передвигались по каменным набережным между лотками торговцев рыбой, корзинами с моллюсками и морскими ежами и выставленными под открытым небом стульями из маленьких рыбацких таверн. Воздух был наполнен запахами чужих рас, больших складов и отбросов моря — дыханием торговой анархии, которая пронизывает и оживляет приморские города.

Наш капрал — который в этой суматохе чувствовал себя как дома и двигался с неспешностью, какую встречаешь всюду, где квартируют солдаты и царит административный порядок, — предпочел углубиться в темный квартал, переулки которого черными шлангами впадали в акваторию порта. Уверенно ориентируясь на местности, он свернул в самый узкий из них, на входе в который стоял огромный негр, угольно-черный, как мавры на иллюстрациях к сказкам, и одетый в лазоревый мундир, расшитый ярко-желтыми арабесками. Пауль развеселил нашего предводителя вопросом, не охраняет ли этот тип гарем, и узнал от него, что негр, «как раз наоборот», — один из сенегальских стрелков.

Проулок, больше напоминающий туннель, змеился, поднимаясь в гору; мостовая была завалена фруктовой кожурой, раковинами моллюсков и всякого рода отбросами. Несмотря на ранний час, уже попадались пьяные; за низкими окошками и в темных дверных проемах сидели накрашенные девушки и с застывшими улыбками смотрели на проходящих мимо. Капрал, уперев левую руку в висящий у пояса штык, развлекался тем, что на ходу балагурил с ними, причем ему, казалось, не составляло никакого труда переходить с швейцарско-немецкого на французский, или испанский, или вообще какой-то неизвестный язык.

Его настоящей целью, однако, оказался глубокий подвал, в котором громоздилось огромное количество бочек. Здесь он остановился и подал вниз походную флягу, которая крепилась к его портупее и отличалась необычайно большим объемом, рассчитанным на длинные переходы по пустыне.

Винодел, определенно знавший любимый сорт своего клиента, с помощью воронки наполнил чудовищную флягу темно-красным — почти черным — вином. С удовлетворением приняв флягу, капрал объяснил нам, что подкрепить себя ранним утром настоящим африканским вином гораздо полезнее и приятнее, чем выпить чашку кофе, — и, чтобы наглядно продемонстрировать этот принцип, он тотчас сделал большой глоток. Его манера пить была такой же экзотичной, как и все его поведение: он поднял флягу высоко над головой и тонкую струйку вина, полившуюся из сосуда, ловил ртом так искусно, что мимо не пролилось ни капли. Увидев, что мы с удивлением следим за происходящим, он объяснил, что преимущество такого трюка нам скоро станет понятно — как только мы переночуем в палатке с парнями, которые, даже стягивая сапог, опасаются, как бы кто не покусился на палец с их ноги… Преподав нам этот превосходный урок, капрал повел нас по лабиринту улочек и сообщающихся дворов обратно к морю.

Квартал трущоб, который мы пересекли, оказался преддверием обветшалого замка, наконец открывшегося нашим взорам. Замок был сооружен на выступающей из моря скале и со стороны суши имел оборонительный ров. Его красно-бурые стены поднимались из синей воды на огромную высоту, прерываемые лишь зарешеченными оконцами с ржавыми пятнами, въевшимися в кладку под брустверами. Углы замка были скруглены крепкими башнями; вокруг их омываемых морем цоколей плавали пояса из зеленых и коричневых водорослей. Ко входу вел деревянный мост, на котором нес караул солдат в ярко-красном мундире; на голове у него была феска, черная кисть которой спадала почти до бедра.

Над темными воротами, через которые мы прошли, висела табличка с надписью «Форт Сен-Жан». Мы поднялись по винтовой лестнице и оказались на открытой площадке, заполненной людьми.

Средневековый бастион, как мы скоро узнали, служил местом найма и увольнения солдат ближневосточных гарнизонов. Его проходы и сводчатые помещения кишели неспокойным и постоянно сменяемым персоналом. На некоторых парнях, которых мы встретили, были пестрые мундиры; но большинство довольствовалось гражданским рваньем. Еще прежде, чем мои глаза разглядели подробности этой суеты, возникло ощущение, что здесь происходит что-то нехорошее и незаконное.

Прибытие новичков здесь как будто считалось важным событием; во всяком случае, вокруг нас сразу же образовался круг, и зазвучали приветствия на самых разных наречиях. Прежде чем мы поняли, чего от нас хотят, раздался сигнал трубы, о каком Пауль рассказывал нам в Вердене. Сигнал исходил от двух его прежних товарищей, которые тут же с радостными криками куда-то утащили Пауля.

Я собрался было последовать за ними, но тут в непосредственной близости от меня возникла какая-то заварушка. Ужасный Реддингер, которому так и не удалось вовремя смыться, разорвал круг зевак и бросился вдогонку за человеком, улепетывающим со всех ног. Развевающаяся накидка этого человека показалась мне подозрительно знакомой. Реддингер в несколько прыжков настиг его и повалил на землю; и тут я понял, что лежащий на земле, на которого обрушивает удары Реддингер, — не кто иной, как Франке, видимо, добравшийся сюда ночным поездом, без билета.

Хотя он орал благим матом, никто и пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь. Наконец крики привлекли внимание двух патрульных, которые совершали обход по валам и внутри форта. Однако их попытка вмешаться привела лишь к тому, что Реддингер окончательно озверел. Размахивая длинными ручищами, как крыльями ветряной мельницы, он в один миг обратил обоих патрульных в бегство.

Швейцарский капрал, с полным самообладанием наблюдавший за этой стычкой, дал Реддингеру добрый совет: как можно скорее испариться, если он не хочет «расхлебывать скверный супчик». Однако Реддингер, который лишь теперь, казалось, слегка оттаял, ни за что не хотел отступать, а грозил этому «песьему хрену и прохиндею», который так подло дал деру из Вердена, «повыдергивать ноги, если он тотчас же не отдаст сапоги»… Но так получилось, что Франке, воспользовавшись суматохой, успел улизнуть.

Между тем поднявшиеся снизу охранники уже беглым шагом пересекали площадку. Командовал ими сержант с тонкими усиками: вылитый злобный бесенок; ткнув пальцем в грудь Реддингеру, он приказал ему следовать за ним. Тот ответил, что его здесь ничто не интересует, кроме сапог, и без них-де он и шага не сделает…

Я подумал, что теперь его точно арестуют; однако сперва сержант послал одного рядового в караулку, и тот почти сразу вернулся с какой-то книгой. Воцарилась тишина, и сержант зачитал из книги длинный отрывок. Даже лицо швейцарского капрала приняло встревоженное выражение; только Реддингер, которому эта декламация, собственно, и была адресована, слушал ее с пренебрежительной ухмылкой — очевидно, он ни слова не понимал.

После окончания странной церемонии события начали разворачиваться в ускоренном темпе. Сержант подошел к Реддингеру, чтобы схватить его за грудки, но получил такой удар кулаком, от которого длинный козырек съехал ему на глаза. Тут возникла большая свалка, но, хотя удары сыпались градом, понадобилось еще много времени, прежде чем буяна усмирили и уволокли. Маленький сержант самолично подготовил финал: он, как матадор перед решающим поединком с быком, велел своим людям податься назад и оказался лицом к лицу с Реддингером. Тот, видимо, умел наносить удары только сверху вниз; и замахнулся… но сержант, отпрыгнув назад, коротким, натренированным движением ноги ударил его… Коварный удар вышколенного фехтовальщика пришелся чуть ниже желудка и опрокинул охнувшего Реддингера на песок. Его схватили и отбуксировали в одну из больших башен, которую еще долгое время окружала улюлюкающая толпа.

Швейцарский капрал заметил, что наш парень держался молодцом, но военного трибунала ему, видно, не избежать.

Поскольку наше маленькое сообщество путешественников так неожиданно распалось, я решил побродить по форту на собственный страх и риск, чтобы поближе с ним познакомиться.

Потасовки и злоупотребления были здесь делом обычным: то тут, то там образовывалось скопление людей, и в дело вмешивались патрульные. Основная причина столкновений заключалась в том, что отслуживших легионеров отпускали восвояси в изношенном до дыр синем обмундировании, и они всеми правдами и неправдами пытались пополнить свой гардероб. Это были, по большей части, тертые калачи, чьи глаза так и рыскали по сторонам в поисках добычи. Едва высмотрев человека, у которого еще сохранялся хоть какой-то остаток приличной одежды, ветераны старались затащить его в угол и там — отчасти уговорами, отчасти угрозами — принудить к обмену. Хотя бы ради того, чтобы от них отвязаться, стоило согласиться на сделку. Я в результате выменял пару солдатских ботинок и синий фланелевый мундир, да еще получил несколько франков.

Приспособившись таким образом к окружающей среде, я мог теперь спокойно передвигаться и для начала взобрался на отвернувшийся от суши бруствер стены, чтобы полюбоваться морем.

Моим глазам открылся великолепный залив. Он был охвачен широким полукругом белых гор, а в середине из воды вздымались скалистые острова. На одном из островов высился старый замок, построенный в том же стиле, что и наш форт.

Вид этого ландшафта привел меня в необычайно приподнятое состояние духа. Да и солнце начало припекать так приятно, что из трещины в кладке даже высунулась маленькая ящерка — ярко-зеленое существо с красной полосой на спине. Следуя решению, принятому мной на проселочной дороге у Трира, я схватил ящерицу и спрятал в пустую пачку от сигарет, чтобы позднее спокойно ее рассмотреть.

Занимаясь этим, я выпустил из поля зрения рюкзак, лежавший на камнях у меня за спиной. А когда обернулся, с изумлением обнаружил, что он, как и моя шляпа, бесследно исчез. Меня испугала, собственно, не столько сама пропажа, сколько почти волшебный способ исчезновения вещей: ведь я не слышал шагов, не увидел даже тени приближающегося человека… Но вскоре я понял, что этот форт — сборный пункт самых искусных карманников со всей Европы.

Вскоре оказалось, что понравившаяся мне площадка с прекрасным морским видом имеет и другие негативные свойства. Служащие гарнизона постоянно шныряли здесь в поисках рабочей силы; пока я горевал над пропажей рюкзака, меня окликнул какой-то каптенармус и повел в грязный двор между двумя башнями. Там он прихватил еще маленького итальянца и сунул каждому из нас по метле, объяснив знаками, что нужно вымести этот двор до блеска. Мы, хочешь не хочешь, принялись за работу; правда, в первый же миг, как остались без надзора, бросили метлы и отправились своей дорогой. Однако сразу угодили в лапы повара, который привел нас в подвал, велел наполнять там мешки репчатым луком и оттаскивать их к нему на кухню. После он еще всучил нам большой котел, из которого нужно было раздать обед арестантам.

Во время одного из таких вынужденных походов я встретил Пауля, который с двумя товарищами шатался без дела и, услышав о моих злоключениях, вдоволь посмеялся над ними. Он сообщил, что наверху, за большой башней, основательно рассчитался с Франке за маленького Якоба и даже забрал у него плащ (что я вполне одобрил). Поскольку Пауль сразу же продал эту добычу какому-то старому вояке, он выдал мне два франка в качестве моей доли. В таких вещах он был человеком честным, как и полагается настоящему вожаку.

Кроме того, он дал мне несколько полезных советов, из которых следовало, что он не только уже вполне освоился в форте, но и изучил все уловки, с помощью которых можно уклониться от работы. Здесь прежде всего нужно притворяться глухим, потому что парни, которые тебя окликают сзади, слишком ленивы, чтобы пересечь весь плац и всегда лишь издали жестом подзывают тех, кто настолько глуп, чтобы обернуться на оклик. Здесь также имеется два укромных местечка: одно на валу, где написано «Проход запрещен» и где можно безмятежно лежать на солнышке. А если завелись деньжата, можно сходить во второе такое место, в столовую: там платежеспособный гость чувствует себя как у Христа за пазухой. И еще Пауль познакомился с несколькими ловкими, парнями, меня он пригласил заглядывать по вечерам в их общую спальню, да и в столовке подсаживаться к ним за стол — тогда, дескать, мне не придется скучать и чем промочить горло тоже найдется.

— Потому что я назначил себя главным за столом, — пояснил он, видимо, имея в виду, что стал председателем одной из тех разношерстных компаний, которые по удару колокола собирались на трапезу в нижних помещениях форта.

Эти советы — как и все другое, что говорил Пауль, — показались мне вполне практичными, и я не преминул ими воспользоваться, при первой же возможности укрывшись в столовой. Там я уселся за стол в оконной нише, которая была устроена в толще стены и располагалась так низко над морем, что я чувствовал, как волны ударяют о стену.

За тем же столом сидели два парня. Один — совершенно павший духом ландскнехт с лицом, напоминающим череп. Его, похоже, лихорадило: глаза у него блестели, а руки дрожали так сильно, что он едва мог пригубить стакан. Другой, в костюме из дорогой тонкой ткани, безучастно что-то бубнил себе под нос.

Решив, что сейчас самое время рассмотреть пойманную на бруствере ящерицу, я извлек маленькое существо из сигаретной пачки и посадил себе на ладонь. Мое действие тотчас привлекло внимание хорошо одетого молодого человека, который до сих пор, казалось, не замечал меня, — он сказал, что это очень красивый экземпляр, который почти не встречается по ту сторону Альп.

— Но, — добавил он с печальной улыбкой, — от такого хобби вам теперь придется отказаться.

Я ответил, что не вижу для этого причин, ведь тут требуются лишь хорошие глаза, — и между нами завязался разговор.

Леонард — под этим именем представился мне новый знакомый — ощущал себя, очевидно, в положении человека, который вдруг проснулся в каком-то жутком окружении и чья последняя надежда заключается в том, что все это окажется сном. Рассказ его был путаным и бессвязным, но он очень радовался, что нашел хоть кого-то, с кем вообще можно поговорить, и после многочисленных повторений я все-таки кое-что понял.

Леонард учился во Фрайбурге. Родители его умерли, но у него был старший брат, с которым, как он выразился, его связывали тесные дружеские отношения и в семье которого он обычно проводил каникулы. Он верил в эту дружбу и во время последних осенних каникул, пока — несколько дней назад — не случилось событие, которое выбило его из привычной колеи и, кажется, полностью изменило свойственное ему прежде отношение к жизни. О сути происшедшего он умолчал, а из его намеков я понял лишь, что он собирался из темной прихожей открыть дверь в столовую, где его ждали к ужину, как вдруг — снаружи — услышал слова, которые его насторожили. Оставшись стоять за дверью, он подслушал весь разговор между братом и его женой; и услышанное подействовало на него так, словно его нежданно ударили обухом по голове.

Я возразил, что чья-то беседа, сама по себе, все же не может быть настолько значимой. Леонард бросил на меня такой взгляд, будто я на мгновение пробудил в нем проблеск надежды, и потом сказал:

— Знаете ли, в каждом человеке есть, позволю себе так выразиться, последняя правда, которую он сам не знает или не признает и даже никогда о ней не догадывался. И если эта правда случайно открывается вам, у вас будто почва из-под ног уходит. Вы словно обрушиваетесь в пропасть, как лунатик, которого неосторожно окликнули. Такое со мной и произошло в тот вечер: я слышал, что они говорили, как в страшном сне. И я, в чем был, поспешно схватил деньги и без пальто и шляпы выскочил из дому. Потом поймал первую попавшуюся машину, пересек границу и поехал дальше, в Париж; там я провел несколько безумных ночей. И если вы спросите меня, как я попал в это вот место и в эту компанию, я не смогу вам ответить. Я сам не знаю.

Взгляд его задержался на старом пропойце, которого сотрясал очередной приступ лихорадки, и я испугался, что сейчас увижу, как он расплачется. Он, казалось, пребывал в том состоянии нереальности, которое размещается между двумя моментами опьянения. Здесь, стало быть, я столкнулся с примером вербовки, какой она описывается в книгах.

У Леонарда было умное, но расслабленное лицо, в чертах которого выражалась болезненная чувствительность; лица такого типа нередко можно встретить на юге нашей страны. В нем ощущалось чрезвычайное добродушие, и вместе с тем, как я заметил позднее, — подспудный жар, свойственный баденскому вину. Он, безусловно, получил хорошее образование — правда, такого рода, какое приобретается в тепличных условиях и которое в трудных ситуациях, вместо того чтобы защитить от боли, только усиливает ранимость. Хотя Леонард часто употреблял слова, которые меня раздражали (например, «гармония», «родство душ» и тому подобное), мне его все-таки было жаль, и я решил взять его под защиту. Мы расстались, договорившись встретиться вечером.

Теперь я попытался отыскать то место на верхнем валу, о котором говорил Пауль, и мне удалось это сделать, не попавшись надсмотрщикам в форме, которые рыскали по форту в поисках послушных рабов. Пройдя по узкому проходу, я попал к обращенной в сторону моря бойнице, которая представляла собой скрытый наблюдательный пост. Здесь я вернул ящерице свободу. Отсюда открывался еще лучший вид, нежели с нижнего бруствера, а изгиб вала заслонял остальную часть форта. Это уединенное место, казалось, предназначено именно для того, чтобы я мог без помех погружаться в свои грезы: и я представил себе, что весь мир обезлюдел. При этом чудесным образом проступило Безмолвное. Чему способствовали, пожалуй, здешние обнаженные горы и море, на недвижной поверхности которого не сверкал ни единый парус. Медленно и с нарастающим наслаждением разглядывал я каждую складку горной породы, каждую деталь очертаний островов и бухт.

Этот ландшафт обладал большой духовной силой и, закругляясь, образовывал волшебное кольцо, с помощью которого я без труда вызвал Доротею. У меня, с тех пор как в Вердене я подошел к полицейскому, не было возможности сосредоточиться, и я чувствовал, что нуждаюсь в ободрении. Особенно ослабил меня разговор с Леонардом. До встречи с ним события носили характер какого-то веселого приготовления, и даже то обстоятельство, что швейцарский капрал задержал нас на вокзале, воспринималось как часть игры. Однако после недавнего соприкосновения с чужим горем меня на мгновение охватил неведомый прежде страх: будто земля внезапно утратила твердость, и мне мешает уверенно шагать по ней опасение, что здесь начинается трясина…

В тот день Доротея показалась мне более близкой, более телесно-осязаемой, чем обычно, и жаль, что разговор, состоявшийся между нами (как и все связанные с ним обстоятельства) сохранился в моей памяти столь неотчетливо. Я удивился, что она сразу заняла позицию против Леонарда, потому что ждал скорее обратного. Тем не менее она посоветовала мне избегать общения с ним, более того, относиться к его переживаниям с иронией — как и вообще я заметил в ней стремление укрепить мою гордость. Часто у меня возникало чувство, что она подталкивает меня к чудовищному. В любой дружбе, в любой любви одновременно заключена и жестокость — заключена попытка ограбить мир. Как можно расстраиваться из-за Леонарда, убеждала она меня, если он оказался здесь лишь потому, что спасовал перед дулом пистолета. Близость смерти пугает его — и именно с этим, а вовсе не с положением, в котором он оказался, связан постоянно испытываемый им страх. Именно по этой причине усилия высших сил, которые уже спешили ему на помощь, оказались тщетными.

Когда Доротея упомянула пистолет, я сразу догадался, что она, помимо прочего, намекает на мою первую пробную стрельбу; и она в самом деле велела мне в будущем избегать подобных игр, поскольку-де в них скрыто опасное колдовство. Но еще более примечательным, чем упоминание моих личных обстоятельств, мне показалось конкретное сообщение, которое она к нему присовокупила:

— Выбрось револьвер в море — старьевщик продал тебе оружие с негодным предохранителем!

Такое предупреждение чрезвычайно меня обрадовало, и на то имелась причина. Я страстно желал, чтобы Доротея приобретала связи с предметным миром: мне казалось, что каждое ее соприкосновение с ним будет повышать надежность наших с ней отношений. Я сунул руку в карман и вытащил револьвер. Поставив его на предохранитель, я спустил курок — и тотчас действительно грянул выстрел, громкий звук которого эхом отозвался в узком крепостном рву.

Странно, что до сих пор еще не стряслось беды с этим оружием, которое я теперь швырнул вниз со стены, словно какую-то опасную тварь, и оно, взметнув фонтанчик брызг, погрузилось в синюю воду.

Как было сказано, я лишь неясно помню подробности этого разговора. Позже, когда я размышлял о нем, мне иногда казалось, будто он с самого начала подводил меня к выстрелу.

Во всяком случае, непосредственно после выстрела из-за изгиба вала вынырнул невысокий, изящный человек в офицерском мундире. Очевидно, его привлек шум, ибо он сразу спросил на беглом, хотя и чужеродном немецком:

— Молодой человек, вы что здесь — в стрельбе упражняетесь?

Услышав вопрос, я смутился, решив, что офицер хочет привлечь меня к ответственности. И пробормотал, что выстрел, дескать, «случился по недоразумению».

Однако пришелец, похоже, преследовал другие цели, ибо он сел напротив меня на край амбразуры и завел разговор о ландшафте.

— Вы выбрали, — сказал он, — наилучшее место для созерцания залива. Правда, с колокольни собора Нотр-Дам де ля Гард, которая служит ориентиром для кораблей, вы могли бы обозреть более широкую панораму, но тогда упустили бы из виду детали. В своих плаваниях я посетил много красивых гаваней, однако здешняя, думаю, ни в чем им не уступает. Эта гряда гор, которая охватывает бухту, напоминая выпуклый край раковины, представляет собой отроги Приморских Альп… А белая крепость вон на том маленьком острове, напротив нас, называется Замок Иф. Вам, наверное, знакомо это название?

Мой ответ — что я помню его по «Графу Монте-Кристо», — кажется, обрадовал офицера.

— Ага, вы начитанный человек… я почему-то сразу так и подумал. Позвольте взглянуть на ваши руки!

Не дожидаясь ответа, он схватил мою правую ладонь и принялся с большим вниманием ее изучать. При этом он продолжал:

— Граф Монте-Кристо, конечно, всего лишь литературный персонаж. И все же вам там покажут даже подземный ход, прорытый аббатом Фарина. А дальше вы можете видеть еще один литературный остров — на нем стоит форт Ратоно[10].

Я и на сей раз угадал, что он имеет в виду, и незнакомцу это, кажется, понравилось.

— Как я вижу, вы хорошо информированы; правда, делами, от которых грубеют руки, вам до сих пор заниматься не приходилось. Если не возражаете, я бы хотел пригласить вас на чашку чаю; я живу в нескольких шагах отсюда.

Хотя особого желания идти с ним у меня не было, я счел невежливым отклонить это приглашение. Я последовал за незнакомцем, и мы, перебравшись через крепостной ров, попали в сводчатое помещение, в котором хранились всевозможные зеркала и инструменты. К нему примыкала небольшая жилая комната, обстановка которой состояла из множества книг и нескольких предметов мебели в мавританском стиле.

Мой хозяин возился с самоваром, стоящим на табурете, а мне предложил тем временем выкурить сигарету и осмотреть его книги. Он продолжал беседу и вместе с тем наблюдал, какие книги я беру с полки. Попутно я услышал от него ряд любопытных суждений: например, что во Франции особенно ценят «Путешествие по Гарцу»[11], что у Гёльдерлина французов восхищает «clarté»[12], а у Гофмана, наоборот, — нарочитая искусность повествования. Увидев, что я листаю латинский перевод Гиппократа, он попросил меня прочитать ему вслух один абзац и вовлек меня в разговор о том, следует ли произносить occiput[13] или occipút, как принято во французских гимназиях. Таким манером он осторожно меня прощупывал.

Когда я уже сидел за столом напротив него, он стал угощать меня засахаренными фруктами, которые, по его словам, выписал из Константинополя.

— Париж и Стамбул: единственные места, духовная атмосфера которых мне по душе… Ну, может, еще южная часть Сицилии и Испании и лежащее напротив них африканское побережье. В вашем возрасте я некоторое время болтался по Средиземному морю на небольших парусных судах, которые с грузом вина и оливкового масла плывут от одного острова до другого; работая на них, можно узнать это море со всеми потрохами.

Пока он все это рассказывал, продолжая искусно меня проверять, я смог наконец присмотреться к моему новому знакомому. Я обратил внимание, что его манера вести себя, двигаться и говорить находится в явном противоречии с мундиром — несоответствие было настолько сильным, что человек этот производил впечатление ряженого. На вид ему было лет около сорока пяти, он сутулился и, хотя сидел сейчас в теплой комнате, мучился от озноба. На его худом лице мое внимание в первую очередь привлекли глаза: они были почти совершенно черные и словно покрытые лаком; зрачки же, казалось, реагировали не на изменение освещения, а на перепады тепла и холода. То, что он говорил, звучало очень определенно, и, хотя ему часто приходилось подыскивать слова, получалось так, что благодаря вынужденному переводу на неродной язык его речь только выигрывает. С этим левантийским умением легко преодолевать всяческие границы сочеталась странная и симпатичная мне меланхолия, которая вновь и вновь овладевала моим собеседником и лишала его сил в тот самый момент, когда он замолкал. Он, между прочим, отрекомендовался доктором Гупилем и сказал, что зачислен в гарнизон военным врачом.

Я подумал, что, приглашая меня на чай, он, очевидно, преследовал какую-то цель; так оно и оказалось. Но он не пожалел времени, чтобы основательно меня расспросить, и ему это мастерски удалось — по крайней мере, он узнал обстоятельства моей жизни и дальнейшие планы.

Уяснив себе наконец мой случай, он с видом врача, который, уже отложив инструменты, выписывает рецепт, сделал предложение, изумившее меня:

— Дорогой господин Бергер, вы сейчас в том возрасте, когда переоценивают реальность того, о чем говорится в книгах. География чудесна, но поверьте мне: прогулки такого рода удобней всего предпринимать, уютно устроившись на диване и покуривая турецкую сигарету. Вы ожидаете удивительных приключений? Причастности к волшебству, к изобилию экзотической природы? Так вот, там, на юге, вы ничего этого не найдете… Если, конечно, не сочтете приключениями феномены, которые распространены повсеместно: лихорадку, скуку и тоску — одну из худших форм горячечного бреда. Вы не найдете никого, кто мог бы лучше, чем я, рассказать вам о таких вещах. Я здесь обследую каждого, кто впервые отправляется на службу, и каждого, кто возвращается. Поверьте мне: тот, кто оттуда возвращается, настолько изношен — изнутри и снаружи, — что перелицевать его не под силу никакому портному.

При этих словах он сделал одно из движений, свойственных представителям его расы — как будто растер что-то между пальцами, — и потом продолжил:

— Вы еще слишком молоды, чтобы понять: вы оказались в мире, сбежать из которого невозможно. Вы надеетесь открыть в нем для себя необыкновенные вещи, но не найдете ничего, кроме убийственной тоски. Сегодня в мире нет ничего, кроме эксплуатации, а для человека, который обладает особыми наклонностями, придуманы еще и особые формы эксплуатации. Эксплуатация — вот подлинная форма, великая тема нашего столетия, а тот, кто еще имеет другие идеи, становится ее жертвой легче, чем все прочие. Колонии — это тоже Европа, маленькие европейские провинции, где сделки совершаются чуть более открыто, с меньшими околичностями. И вам, дорогой Бергер, не удастся проломить стену, о которую уже разбился Рембо. Поэтому возвращайтесь-ка к своим книгам и сделайте это поскорее, прямо завтра!

Гупиль произнес эти фразы очень убедительно и с интонацией, которой в нашем языке не существует.

— Обратите особое внимание на то, что я вам скажу сейчас: завтра с утра в большой казарме состоится последнее освидетельствование в присутствии коменданта — чистая формальность, просто чтобы заполнить графу в документах на транспортировку. Когда очередь дойдет до вас, я поставлю под сомнение вашу пригодность; тогда вы сразу же громко объявите, что вам еще не исполнилось восемнадцати, и будете на этом настаивать. Таким образом, отпадет законное основание удерживать вас здесь; но стоит вам оказаться в Африке, и до вас больше никому не будет дела.

Пожалуйста, помните: вы сейчас в опасном положении, и я понимаю это лучше, чем вы сами. Я смотрю на вас как на человека, который вот-вот исчезнет в темных воротах; я окликаю вас, пока не поздно; вы еще поблагодарите меня за это.

Он протянул мне руку, и я пожал ее.

Попрощавшись с ним и спустившись во двор, я стал раздумывать над его словами.

Больше, чем его предложение, меня удивила сама наша встреча: ибо участие, которое проявляет к нам незнакомый, случайно встреченный человек, характеризует прежде всего его самого; в докторе, выходит, еще сохранялся последний остаток старого доброго гостеприимства.

Должен признаться, что данное мною обещание с первой же минуты не давало мне покоя. Я не хотел, чтобы мое начинание закончилось столь примитивным образом.

Погрузившись в мысли об этом, я совершенно забыл о необходимой здесь бдительности и угодил в лапы того самого унтер-офицера, ответственного за кухню, от которого сбежал утром. Я и подумать не успел о путях спасения, как он уже зацапал меня и поволок за собой в кухню, где нагрузил котлом, полным чечевичной похлебки. Повязав мне еще и грязный фартук, он повел меня в одно из нижних помещений форта, откуда доносился страшный гвалт.

Здесь мы встретили настоящую банду разбойников, переговаривающихся на всех языках мира. Во главе длинного стола, между двумя подозрительного вида итальянцами, восседал Пауль, который откровенно высмеял мое облачение; на противоположном конце я углядел Леонарда, отрешенно сидящего перед ржавой миской.

После того как унтер-офицер раздал хлеб из большой корзины, я должен был каждому налить в тарелку по полному половнику супа, и поднялся крик, поскольку парни были требовательными, как князья, а порции — скудными. Когда очередь дошла до Леонарда, я, чтобы хоть немного его подбодрить, отвалил ему два половника с верхом, так что чуть не переполнил тарелку. Тотчас возник такой переполох, будто кого-то прикончили: куски хлеба, миски и обглоданные кости так и летали по воздуху, и даже унтер-офицеру с Леонардом перепала часть этих зарядов. Я воспользовался дождем из объедков, чтобы сорвать с себя фартук и дать дёру. Поскольку после такой бучи мне показалось небезопасным оставаться в столовой, я купил бутылку вина и осторожно пробрался на свое место у бруствера.

Тем временем уже взошли звезды; они были крупнее и ярче всех звезд, какие я когда-либо видел, и их мерцание отражалось в глубинах моря. Вино придало мне решимости, и я почувствовал нарастающее желание послать к черту предостережения Гупиля: я их воспринимал теперь как посягательство на мою свободу. Наверное, все-таки возможно, думал я, жить, как живут животные и растения: без чьей-либо помощи, без денег, без хлеба, безо всего, что создавала или к чему прикасалась рука человека, — только благодаря собственной внутренней силе. Как любому подростку, мне всегда было непонятно, почему Робинзон вернулся со своего острова. Нужно жить, как корабль: иметь на борту все, что нужно, и всегда находиться в боевой готовности. В приступе мальчишеской заносчивости я допил вино до последней капли, а бутылку зашвырнул в море.

Когда я соскочил с бруствера, чтобы вернуться в форт, взгляд мой упал на какой-то белый предмет, мерцающий в лунном свете. Я поднял его и увидел, что это моя африканская книга. Вырванная из переплета, помятая, она валялась на камнях. Тот, кто так ловко избавил меня от забот о моем рюкзаке, наверное, не нашел для нее никакого применения. Я мгновение подержал ее в руках и затем бросил в воду вслед за бутылкой.

В форте уже все затихло, и мне было нелегко отыскать дорогу к той общей спальне, где меня ждал Пауль. Когда я шел по крытому проходу, через который утром мы выбрались наверх, в неверном свете фонаря я заметил маленькое оконце, прорубленное почти у самого основания большой башни. Отверстие было забрано решеткой, каких нынче уже не куют: толстые четырехгранные пруты в местах пересечения для прочности еще и скреплялись железными кольцами.

Эта нора была обитаемой: остановившись, я увидел две вцепившиеся в прутья руки. Тотчас вынырнуло и лицо узника, который там, внутри, подтянулся на руках. Хотя лицо от напряжения исказилось, я узнал ужасного Реддингера, который, точно второй Михаэль Кольхаас[14], сидел здесь под замком из-за истории с сапогами. Самоуверенность быстро привела его к плачевному финалу, что неудивительно, если ты не знаешь другого средства общения с людьми, кроме как колошматить их по голове.

И все же он не казался очень подавленным, поскольку продолжал изрыгать угрозы; он обвинял также Пауля и меня за то, что мы не бросились вместе с ним в атаку, и, явно преувеличивая наши возможности, заявил, что вместе мы бы обратили французов в бегство — как Блюхер[15] под Ватерлоо. Я, конечно, считал, что он не совсем неправ — мы, по крайней мере, могли бы попытаться его поддержать; но сказал себе в оправдание, что в своем буйстве он зашел слишком далеко. Это вызвало у него одобрительную ухмылку.

Чтобы сделать ему приятное, я попросил его подождать и притащил из столовой две бутылки вина, сигареты и спички, которые просунул через решетку. Мне было его отчасти жаль, а отчасти положение, в котором он оказался, представлялось мне не лишенным притягательности, потому что к особым желаниям, издавна меня занимавшим, относилось и такое: чтобы когда-нибудь меня посадили в темницу (чем древнее она будет, тем лучше), из которой я потом сбегу через подземный ход. Что касается этой средневековой тюрьмы, то пришлось бы долго рыскать по всей Европе, чтобы найти другую, лучшую, — вот только я полагал, что Реддингеру в его теперешнем положении не хватает чувства собственного достоинства. Я предпочел бы увидеть его предающимся благородной скорби. На мой вопрос, как там внутри, он вдруг опять взъярился и заявил, что, дескать, нет здесь ничего, кроме крупных, как морковки, клопов. Но вскоре нам пришлось оборвать разговор, потому что долго висеть, подтянувшись на слабеющих руках, он не мог.

В столовой я увидел Леонарда, который с неподвижным взглядом сидел перед очередной бутылкой. Он был недоволен моей недавней выходкой и показал мне синяк — результат попадания в руку бараньей кости. У меня создалось впечатление, что он охотно втянул бы меня в долгий ночной разговор о своих злоключениях; можно сказать, он уже начал подготавливать для этого почву, но у меня не было желания участвовать в столь тягостном ритуале. Мне скоро удалось уговорить его проводить меня в общую спальню, хоть он и заявил, что там вечно творятся всякие безобразия, которые портят ему настроение.

Он привел меня в длинное, голое помещение, почти полностью занятое двумя рядами деревянных нар, с узким проходом между ними. Мы застали там давешнюю застольную братию: большинство парней сидели на нарах; другие уже спали, закутавшись в одеяла.

Было тихо, поскольку Пауль как раз разыгрывал перед сидящими одно из своих представлений, обычно помогавших ему утвердить себя, когда он оказывался в новой компании. Когда он закончил, снискав громкие аплодисменты, начали выступать и другие умельцы, внося свой посильный вклад в создание уютной атмосферы. Так, один фламандец с прыщавым лицом чрезвычайно развеселил собравшихся, прочитав пародийную проповедь, из которой вряд ли можно было понять хоть что-то, кроме часто повторяющейся формулы: «Godverdimme, Godverdomme, Godverdamme» («черт побери, черт подери, черт возьми»). При этом он так искусно передавал сакральную интонацию, что в нем безошибочно угадывался сбежавший семинарист.

Потом начались разговоры, и меня поразило, что речь идет почти сплошь о таких вещах, о которых в других местах умалчивают. По ходу этих разговоров будто проглядывала подкладка человеческого общества, и я присутствовал при своеобразном саморазоблачении, какое в обычной среде можно наблюдать очень редко. Например, в этой компании был почтальон, который потешался над людьми, вкладывающими деньги в конверты, и бахвалился, что от его чувствительных пальцев не ускользнет ни единый пфенниг.

Этот почтальон также выразил мысль, что надо бы раздобыть выпивки, и, встретив всеобщее одобрение, безотлагательно отправился за добычей. Похоже, он умел подбираться не только к письмам, но и к любому замку, ибо не успели мы досчитать до ста, как он вернулся с огромным жестяным бидоном, полным вина, похищенным из запертой кухни, а в качестве закуски раздобыл еще и мешок сухарей, который волок за собой.

Хотя мне не было жаль унтер-офицера, надзирающего за кухней, я решил, что сейчас самое время подумать о собственной безопасности. Леонард исчез еще во время дурацкой молитвы. Поскольку все кинулись к бидону с вином (и оба итальянца, прибывшие, кажется, прямиком из Абруццо, сразу сунули туда свои отросшие за время путешествия бороды), на нарах освободилось достаточно места. Я отыскал себе уголок у самой дальней стены и там закутался в одеяло.

Укрытие оказалось тем более удачным, что я смог спрятаться за спиной кого-то другого, кто уже приготовил себе удобное лежбище. Это был человек лет двадцати пяти, одетый в полосатый холщовый костюм, какие во время работы носят каменщики. Он лежал на спине и, не обращая внимания на шумную попойку, читал французское издание «Отверженных» Виктора Гюго. Когда он приподнялся, чтобы скрутить себе папиросу, я вспомнил, что заметил его лицо еще утром, во время рукопашной схватки. Он, должно быть, относился к числу старослужащих, поскольку у него было опустошенное, похожее на череп лицо, как у них всех. Тем не менее черты этого лица показались мне чрезвычайно привлекательными: в них чувствовалась открытая и дерзкая мужественность. Такие лица с первого взгляда нравятся детям и служанкам.

Прежде всего меня поразили его глаза: они отличались необычной голубизной. Хотя голубые глаза, как правило, менее выразительны, чем темные, иногда встречаются исключения: голубые глаза, обладающие глубинной, властной силой. Так было и в этом случае: когда он взглянул на меня, мне сразу представился грот, освещенный внутри и неодолимо привлекательный.

С лицами дело обстоит как с картинами: хотя они часто нравятся нам с первого взгляда, мы лишь позднее распознаем заложенные в них закономерности. Сегодня мне кажется: притягательная сила, свойственная этому человеку, основывалась на том, что в нем совершенно не чувствовалась склонность к подчинению. А такое встречается крайне редко — если, конечно, не учитывать детей, еще не научившихся говорить. Склонность к подчинению не имеет ничего общего с социальным положением; она есть не что иное, как утрата изначально присущей человеку стихийной силы — и, соответственно, его потребность любой ценой обрести зависимость от какой-то высшей инстанции. Человек капитулирует так же, как крепость: после того как стены ее проломлены, она вскоре становится общедоступной в каждой своей точке, и в ней уже не найдешь ни силы, ни тайны.

Мне хотелось втянуть соседа в разговор, и я поинтересовался, что это сегодня утром сержант нам зачитывал. Сосед сунул книгу себе под голову, повернулся ко мне и ответил, не вдаваясь в подробности:

— Ничего особенного: тому, кто пылает праведным гневом, на все вокруг наплевать.

Воспоминание о той сцене, видимо, развеселило его, ибо он вдруг от души рассмеялся.

— Забавно смотреть, как двое столь разных партнеров колошматят друг друга. А то, что учинил коротышка, называется фехтованием ногой — это искусство практикуется в здешних предместьях, где для него и придумали такое название.

Из его коротких замечаний я сделал вывод, что мой собеседник — человек, обладающий жизненным опытом. Поэтому я воспользовался случаем, чтобы обсудить с ним идею, которую до сих пор утаивал от других своих новых знакомых, и спросил напрямик: можно ли там, на юге, жить, питаясь только дикими плодами земли. Хотя сперва он не понял меня, он все-таки внимательно слушал то, что я начал говорить о моллюсках, грибах и ягодах.

— Ах, вот ты о чем! — прервал он наконец мой рассказ, поудобнее вытянувшись и с любопытством меня разглядывая. — Ты, верно, решил составить конкуренцию святому Антонию? Мысль действительно недурная. Однако дело обстоит не так просто. Я тоже однажды худо-бедно продержался неделю на виноградных гроздьях и арбузах, которые таскал из садов, принадлежащих маврам, но в конце концов человеку от такой пищи становится худо. Саранчу там, правда, едят еще и сегодня: если ее поджарить, она довольно вкусная — что-то вроде приправленного перцем соленого миндаля.

Я с удовольствием отметил, что он тоже обдумывал такую возможность, и попытался разговорить его.

— Мы могли бы попробовать осуществить это вместе, когда окажемся там. Правда, я собирался на сей раз дослужиться до капрала, но, в конце концов, такое желание — чушь собачья. Нам придется кое-что прихватить с собой: без огня, соли, табака и огнестрельного оружия далеко не уйдешь.

Я тут же возразил, что табак — это лишнее; что соль можно добывать из морской воды, а вот для разведения огня нужно взять в дорогу какой-то инструмент, лучше всего — зажигательное стекло.

Мысль о зажигательном стекле ему, кажется, понравилось. Но табак он считал даже более необходимым, чем пища.

— Соль тоже так просто не добудешь. Конечно, между утесами соли сколько угодно. Однако к берегу можно подойти далеко не везде. Повсюду могучие горы обрываются вертикально в море, а раскаленные камни имеют такие острые грани, что твоя обувка быстро превратится в лохмотья. Там ведь не найдешь, как здесь, проезжих дорог.

Эти замечания — после всего, что днем говорил мне Гупиль, — были для меня как бальзам на душу, и я тотчас постарался уточнить: вообще ли там нет нормальных дорог или мой собеседник сам видел, как в каком-то месте дорога заканчивается тупиком. Моя настойчивость удивила его меньше, чем я опасался; он начал подробно отвечать на вопрос и рассказал мне еще и о других, не менее странных вещах.

— Ты не думай, что придешь там к столбу, на котором написано: «Здесь дорога кончается». Дороги там, конечно, тоже есть, а в Бель-Аббесе[16] даже имеются автомобили и электрический свет, как в Париже. Но существуют местности, совсем недалеко оттуда, где дороги становятся все хуже и хуже, а потом их и вообще больше нет. Я тоже раньше часто думал, как было бы здорово очутиться в месте без дорог: мне казалось, это как когда ты ребенком прячешься в зарослях бузины… Ты бежишь на самый край света — но, в конечном счете, приходишь к выводу, что везде уже кто-то побывал.

Было и в моей жизни время, когда я много ходил пешком, каждый вечер устраивался на ночлег под новым кустом или в новом сарае. У моих родителей — в западной части этой страны — было маленькое садовое хозяйство, хорошее семейное дело, и я тоже им помогал, когда возвращался из школы. А еще мы заботились о кладбищенских насаждениях; я в основном занимался могилами.

Поначалу это доставляло мне удовольствие; работа садовника особенная: ты много времени проводишь в одиночестве и можешь предаваться своим мыслям. На кладбищах масса птиц: дрозды, малиновки, даже соловьи, которые устраивают гнезда в живых изгородях и на туях.

Потом вдруг настроение мое изменилось: появилось беспокойное и странное чувство, будто, оставаясь при своих живых изгородях и клумбах, я что-то упускаю, а что именно — трудно сказать. В ту пору я многое пересаживал: мне казалось, цветы и деревья располагаются не там, где нужно. Растения быстро замечают такое — и уже не растут, как обычно, не доставляют тебе настоящую радость.

В то время я водился с типами, которые носят короткие штаны и береты и распевают старинные песни ландскнехтов — это скучные парни, как из паноптикума. Потом я начал выпивать и проводить ночи с молодыми торговцами в маленьких задних комнатах ресторанов, где за бутылку плохого вина с тебя дерут три марки, зато ты можешь хватать за грудь официанток. Не знаю почему, но на душе у меня становилось все муторней. Наконец, в одно прекрасное утро я перебросил через кладбищенскую стену заступ и садовые ножницы и пустился в путь, куда глаза глядят.

Странствуя, я время от времени заглядывал к какому-нибудь садовнику и спрашивал, не найдется ли для меня работы. Потом перекапывал землю, заботился о деревьях и теплицах — но лишь до тех пор, пока в кармане у меня не заводилось нескольких марок. Иногда мне вообще никакой работы не предлагали, зато подкидывали малость деньжат на пропитание — меня и это устраивало.

Однажды я пересек границу, сам того не заметив, поскольку у нас в Эльзасе дети сызмальства учатся говорить на обоих языках. Я взял себе новое имя, назвавшись Бенуа, Шарлем Бенуа — это имя попалось мне на старом спичечном коробке. Я присвоил его, потому что оно мне понравилось.

В первое время у меня часто случались неприятности с жандармами: свободный человек для них что красная тряпка. Поэтому я опять стал работать, на сей раз у аптекаря, для которого собирал дубовый мох. Этот мох используется в парфюмерии. Заработав двадцать франков, я спрятал деньги за подкладку пиджака и зашагал по проселочным дорогам на юг. Как правило, я под вечер намеренно попадался на глаза какому-нибудь жандарму в треуголке. Он задерживал меня и отправлял в кутузку, а там я частенько находил подобных мне перелетных птиц. Я спокойно выхлебывал свой супчик, натягивал на голову одеяло и ждал, пока снова не взойдет солнце.

В первой половине следующего дня задержанных бродяг ведут к мировому судье, так уж положено. Я всегда вежливо выслушивал судью, пока он не заканчивал свою проповедь. Когда же он собирался произнести приговор — восемь суток ареста за бродяжничество, — я спокойно извлекал из-за подкладки пиджака свой золотой и показывал его. Золото — волшебное средство; глупец, кто над этим смеется. В зале всегда возникало волнение, словно в театре, собравшиеся взирали на меня чуть не с умилением, а жандарм в треуголке получал причитающийся ему нагоняй: «У этого месье есть законные средства к существованию; месье вправе идти, куда ему заблагорассудится».

Так я ушел далеко на юг, живя на проценты со своей золотой монеты. Этот край походил на музыку, которая становится все прекраснее, и сам я тоже радовался все больше и больше. Однажды вечером, недалеко от Экса, я, как обычно, высматривал жандарма, чтобы он задержал меня, но ни одна треуголка в поле моего зрения не попадала. Между тем я обогнал одного субъекта, который передвигался с помощью двух палок — я еще издалека слышал, как он пыхтит и свистит, точно паровой котел, у которого вышли из строя вентили. Калека обратился ко мне и спросил, далеко ли до Марселя — он, дескать, хочет лечь там в больницу, да только боится, что раньше окочурится. Я показал ему дорогу и прошел еще какой-то отрезок пути в поисках куста, под которым мог бы переночевать. Здесь на юге теплые ночи: ты до самой осени спишь на земле с большими удобствами, чем в кровати.

Проснувшись поутру, я опять услышал где-то позади пыхтение и хрипы. Тот субъект, видно, шагал всю ночь, но еще не успел догнать меня. Приблизившись, он тут же начал жаловаться и стонать, а меня замучил вопросами, как я думаю — достанется ли ему койка в больнице… Всегда происходит одно и то же: сперва тебе целого света мало, а под конец ты рад-радешенек, если нашел спокойное местечко, где можешь околеть. Теперь я разглядел, что лохмотья этой старой развалины украшены полудюжиной медалей на выцветших лентах: старик отличился в Марокко, в Сахаре, на Мадагаскаре, на Дальнем Востоке.

«Я состарившийся на службе солдат: я отдал Иностранному легиону пятнадцать лет жизни, больше у меня ничего не осталось. Коли они начнут к тебе приставать, бери ноги в руки и сматывайся: чем попасть к ним, лучше уж сразу — к черту в лапы!»

А мне будто только того и надо было: я давно хотел найти человека, который покажет мне дорогу в ад. Я направился прямиком в Марсель и завербовался сразу же, в день прибытия…

После я часто задавал себе вопрос: почему этот старый ворчун перебежал мне дорогу и оставил в наследство свою жизнь. Ведь времени, чтобы думать, у меня было предостаточно, пока я утрамбовывал камни на самом юге Алжира. Бывают такие дороги, что вымощены человеческими костями…

Тогда-то я и совершил прогулку по садам мавров. Но, подхватив дизентерию, вынужден был вернуться и потом несколько месяцев провел в лазаретах и тюрьмах. Там я познакомился с тоской и со скукой. В ту пору я еще не знал, что мыслями можно обклеивать стены, как обоями. Теперь-то мне никакая тюрьма не страшна…

Потом они решили от меня избавиться и посадили на транспортное судно, идущее в Аннам[17]. Это страна, расположенная между Китаем и Индией, — с болотами, тиграми, рисовыми полями и бамбуковыми рощами. Во время плавания мы проходили Суэцкий канал, там удобнее всего дать деру. Ты просто падаешь в воду и оказываешься на нейтральной территории. Пятнадцать легионеров тогда смылись таким способом — правда, один из них не умел плавать и утонул. Потом они выбрались на берег, вежливо отсалютовали начальству… и больше их никто не видал.

В Сайгоне нас высадили на сушу и разделили на маленькие спецотряды. Там орудовали разбойники, доставлявшие французам много хлопот; их называли черные флаги. Их очень трудно обнаружить в джунглях и болотистых местностях, они мгновенно исчезают, а потом неожиданно появляются — как комары. Я там и в вооруженных столкновениях участвовал, это отмечено в моих бумагах, — не один раз. Дурацкая работа: ты стреляешь по кустам, но никого не видишь. Потом сжигаешь две-три деревни и возвращаешься на базу.

В остальном делать было особенно нечего: мы по большей части валялись на кроватях и предавались мечтам. А когда жара спадала, отправлялись в деревню, чтобы выпить вина; у каждого легионера была и своя подружка из местных, стиравшая ему белье. Тамошние женщины ростом не выше наших двенадцатилетних девчушек; они легко покачивались у нас на коленях, когда по вечерам мы сидели в саду, курили и пили рисовую водку, пока из кустов не вылетали большие светляки. Я даже выучил местный язык — это язык сверчков и крапивников.

Однажды вечером, когда я, как обычно, шел с нашей базы к деревне (а идти приходилось по полям, продираясь сквозь зеленые стены), мимо меня промчался какой-то аннамит, а вслед за ним — другой, с тяжелым тесаком в руках, какими здесь рубят сахарный тростник. Тамошних людей, когда они накурятся конопли, порой охватывает кровожадное бешенство, и тогда они бросаются на любого, кто им подвернется, пока их не пристрелишь. Когда этот бешеный пробегал мимо меня, я так ткнул его штыком в предплечье, что он мигом выронил тесак и удрал в кусты.

Таким образом, я завел полезное знакомство. Человек, которому я помог, оказался большой шишкой. Ему в той местности принадлежала половина всех рисовых полей. Эти желтолицые — вероломная банда, которую уже много столетий допекают китайские наместники. И все-таки кое в чем им можно доверять, ибо они не лишены чувства благодарности. С ними просто надо уметь обращаться. Мой новый знакомый пригласил меня отужинать и накрыл стол по-царски: рагу из различных сортов мяса, с рисом, каракатицы, бамбук и семена лотоса, имбирь и консервированные фрукты, даже цветы, запеченные в разноцветном сахаре. «На десерт» хозяин курил опиум и предложил покурить мне, как требуют законы гостеприимства. Это там так же принято, как у нас — потчевать гостей после трапезы вишневой водой или лимонадом. Я улегся на циновку и забавы ради выкурил две или три трубки.

Трудно описать, как хорошо стало у меня на душе. Представь себе, что на пути, который ты проходил уже сотни раз, перед тобой вдруг открывается вход в пещеру. Со страхом и любопытством ты входишь внутрь и видишь сокровища, какие можно увидеть разве что на дне моря или в китайском дворце. Ты слышишь там незнакомую музыку, распознаешь значение чуждых слов, встречаешь духов, которые дают тебе объяснения. Ты видишь малое бесконечно увеличенным, а большое — бесконечно малым, можешь часами рассматривать один цветок или созерцать весь мир — как яблоко, лежащее у тебя на ладони. Ты бродишь по вымершим городам, заполненным дворцами и памятниками, но города эти не по-настоящему вымерли, они только оцепенели. В каждом дворце — тысячи комнат, и в каждой комнате, когда ты туда входишь, оживает свой мир. Куда ни бросишь взгляд, там начинается кишение живых существ. И эти существа — твои слуги, ведь ты вызвал их к жизни своим волшебством. Ты учишься презирать все богатства этого мира, славу, женщин, деньги и человеческую власть, ибо стал духовным владыкой в тех царствах, где можешь со своего трона управлять ходом небесных светил и мельчайшими пылинками…

Я бы никогда не подумал, что на Земле имеется такая волшебная травка. С тех пор я каждую ночь курил опиум, деля циновку со своим другом. Потом наше подразделение перевели на другую позицию — дальше, во внутренние районы. Там я завел собственный чайный домик: один из маленьких бамбуковых павильонов, сдаваемых внаем китайцем, который сам тебя и обслуживает. За это ты даешь ему опиум, и он выскабливает твою трубку. Каждая трубка выкуривается за одну затяжку, и в ней всегда остается немного несгоревшего вещества. Я теперь нуждался в деньгах и начал торговать вином, а также собирать бабочек для Штаудингера[18] в Дрездене и для Cabinet Le Moult[19] в Париже. В джунглях летают такие насекомые, за каждого из которых тебе платят по пять франков. Я работал с утра до ночи, как машина, пока остальные дрыхли; опиум придает человеку сверхъестественную энергию. Главным образом потому, что ты начинаешь по-другому воспринимать время: оно несется так быстро, будто его больше не существует.

Я замечал это, когда не мог провести ночь в чайном домике, потому что нес службу или стоял в карауле. Тогда я расхаживал по двору нашей базы, взад и вперед, предварительно выкурив пятнадцать или двадцать трубок, — ты видишь, что еще и сегодня щеки у меня совсем впалые. Пока я погружался в свои грезы, могли пройти миллионы лет. Потом я слышал трубу и думал: «Вот играют вечернюю зорю». Но на самом деле это была побудка — миллионы лет для меня пролетали как один миг.

Находясь в своей хижине, я тоже прогуливался по двору и лишь время от времени заходил внутрь и ложился на циновку, чтобы покурить или выпить чаю. Перед верандой летали большие летучие мыши, чуть не касаясь моего лба. В Аннаме их почитают как животных, приносящих счастье. Я также гулял по дорогам, которые ведут через джунгли и по ночам опасны. Однако опиум дает власть: это чует даже тигр и обходит курильщика опиума стороной.

Хочу тебе рассказать, как я проводил эти ночи. Когда я появлялся в своем павильоне, чай и маленького размера утварь, необходимая для курения, были уже готовы. Я переодевался и вдыхал содержимое первой трубки — как человек, которого долго томила жажда. Гораздо легче, скажу я тебе, обходиться без хлеба, чем без опиума. Скоро мною завладевали диковинные мысли. Я ощущал себя мельничным колесом, которое вдруг само начало крутиться, или кораблем, в паруса которому подул ветер.

Между тем я пребывал в раздумьях, как человек, которому принесли много блюд, но он хочет заказать еще и другие, по собственному выбору. Я придумывал себе истории — более красивые и реальные, чем те, что описаны в книгах. Во всем Марселе не хватит бумаги, пожелай я эти истории записать. Ты не думай, что я просто грезил — как дети, которые воображают себя королями. Если уж я придумывал себе царство, то такое, что ничего похожего во всем мире нет. Сперва я изобретал особый язык и правила, согласно которым расставляешь слова. А также единицы меры и веса, одежду и военную форму, законы и церкви, дома и города, людей и учреждения (и все это было лучшим и более толковым, чем можно увидеть где-либо еще). В своем царстве я проводил собрания и устраивал праздники с играми и процессиями.

Потом я снова все это демонтировал и просто размышлял о словах, таких как «власть», «богатство» и «счастье». Тотчас, словно подвластные мне духи, являлись разные мысленные картины, которые, будто нити, сплетались в пестрые ковры. Так я становился могущественнее и богаче, чем ты способен себе представить. Если в этой жизни у тебя в кармане окажется миллион, ты все равно достигнешь немногого. Ты употребишь свои деньги на разные глупости, а когда истратишь их, навсегда остаешься ни с чем. Ко мне же деньги притекали снова и снова — я овладел духом денег, как можно владеть джинном, запертым в кувшине. У меня были более подлинные монеты — квинтэссенция золота, — и так же дело обстояло со всеми вещами на свете. Есть что-то над наслаждением — как слой сливок на молоке, но незримое. Я вволю полакомился этими сливками: они дают мне силу еще и сегодня…

Под конец, ближе к утру, когда на улице уже кричали павлины, я больше ни о чем не мог думать. Тогда наступал черед фигур (треугольников, четырехугольников и кругов), различных узоров, как на раковинах и шахматных досках, а также красок, какими ты их видишь в чашечках цветов. Это были фигуры, на которых построен мир, и я рассматривал их. Таких фигур очень немного — даже, может быть, только одна. Вообрази ее себе в виде кирпича. Весь кирпич происходит из одной формы, но из него можно строить дома и города. Так же дело обстоит и со временем: оно — кусок вечности, которому придана определенная форма. Вечность коротка, она как задержанное дыхание. Я довольно часто оказывался в этом промежутке, с тех пор как у меня отказало легкое; представь, что, находясь в церкви, ты зашел в маленькую боковую капеллу. Так и тут: ты попадаешь в точку, где заканчиваются все дороги.

Я уже давно не курю опиум. Он был лишь кораблем, на котором плывешь в неизведанные края. В последнее время я жил в Лионе как обычный бюргер: весь день работал каменщиком, по вечерам выпивал свой литр вина и вел хозяйство вместе со славной девчонкой, которая поддерживала у меня порядок. Но теперь я снова хочу на юг, здесь мне не хватает солнца.

Хотя кутилы продолжали буянить, я внимательно слушал своего соседа и время от времени даже задавал вопросы. Последних фраз я не понял, но они сохранились у меня в памяти. Я передаю здесь их общий смысл. Бенуа умел сказать больше, чем можно выразить в слове. Он был простой человек, однако ему довелось видеть поразительные вещи. Он заглянул в кристаллический мир. И если бы он владел языком философов, он мог бы на основании своего жизненного опыта описать такое, к чему они лишь пытаются приблизиться путем умозрительных рассуждений.

Его похвала опиуму пробудила во мне любопытство — но лишь в той мере, в какой иногда хочется отведать экзотического кушанья, увиденного на чужом столе. По сути же, я думал, что не для того уехал так далеко от дома, чтобы на новом месте отгораживаться от реальности пеленой грез. Я, правда, мечтал пережить удивительное, но переживать что-то подобное хотел так, чтобы в любой момент, укусив себя за палец, можно было удостовериться: то, что я вижу, не сон.

Как бы то ни было, Бенуа обладал внутренней силой, которая не может не воздействовать на молодых людей. Наверное, в жизни любого человека хоть раз да появлялся чужак, посланец Фантазии, и демонстрировал искусство волшебства. В Бенуа было что-то от магов, которые на ярмарках зазывают прохожих в завешанный драпировками балаган, — однако шарлатанство в нем отсутствовало. Возникало, как я уже говорил, впечатление, что он знает больше, чем может выразить словами; он возмещал эту недосказанность интонацией и взглядом. Он располагал языком, в котором имелись окна. Некоторые его фразы вызывали у меня ассоциацию с искусственно освещенной руиной, другие — с извивами змеи. Он был не будничного склада человек и охотился за картинами, к которым обыденное сознание не причастно. Чувствовалось также, что есть некая точка, откуда он может управлять своими движениями, и что если он потерпел крушение, то лишь потому, что сам отправил свой корабль на дно. Без сомнения, он был самой значительной личностью в этом форте.

Ранним утром пришел кухонный унтер-офицер со своими помощниками: он искал бидон, который, конечно, давным-давно канул в морские глубины. Увидев наших парней, которые лежали на нарах, словно наполненные под завязку бурдюки, и при его появлении принялись нарочито громко храпеть, он сразу уразумел, куда девалось вино. Проклиная все на свете и хватая себя за волосы, унтер-офицер велел помощникам заблокировать дверь и объявил, что отправит нас чистить отхожее место под большой башней, после чего, дескать, нас не узнают даже собственные родители.

Тут-то и выяснилось, что знакомство с Бенуа имеет свои преимущества. Он живо подхватил меня под руку и, обменявшись шутками с постовым, вывел в коридор через запретную для других дверь. Он умел ладить с людьми, и это качество, по его словам, часто заменяло ему пропуск.

Мы с ним отправились в столовую, позавтракали, после чего — до часа медицинского освидетельствования — прогуливались вдоль валов. Бенуа рассказывал мне о бабочках в джунглях и о маленьких аннамитских женщинах; он также заговорил о различии между европейской и китайской манерой ругаться, и я понял, что имею дело со знатоком не только языков, но и бездн человеческой души.

В большом зале казармы мы застали вчерашнюю вечернюю братию: эти парни, всячески дурачась, стояли вдоль стен под присмотром швейцарского капрала и нескольких часовых. Вскоре появился комендант — сухопарый колониальный чиновник с желтым угрюмым лицом. Его сопровождали доктор Гупиль и писарь; все трое уселись за длинный стол, стоявший у окна.

Писарь начал зачитывать по списку имена, и вызванные подходили к столу, где от них очень быстро отделывались. Первым вызвали того фламандца, который накануне пародировал молитву и вообще, похоже, нравился себе в роли паяца. Комендант, мельком взглянув на него, спросил, говорит ли он по-французски. Фламандец, наверняка превосходно владевший этим языком, ответил отрицательно — но изъяснялся так легко и красноречиво, что чем больше старался убедить всех в своем незнании французского, тем вернее себя разоблачал.

— О, тут и говорить не о чем, господин комендант. Я лишь подхватил на улице кое-какие словечки, не понимая их смысла. Я знаю совсем немного, совсем чуть-чуть!

И, беспрерывно повторяя это «un tout petit, tout petit peu», он на потеху своим собутыльникам запрыгал перед столом, как большая обезьяна, прищелкивая пальцами.

— Хватит, хватит! — оборвал его комендант. — Убирайтесь прочь!

И когда фламандец, поклонившись с преувеличенной учтивостью уголовника, уже возвращался обратно, комендант злобно крикнул ему вслед:

— Вам предоставят возможность усовершенствовать свои познания!

Следующим выкликнули Леонарда. Он, похоже, за ночь продумал свою речь и теперь произносил ее таким тоном, каким школьник отвечает вызубренный латинский урок.

— Вы, конечно, удивлены, видя меня в таком месте! — обратился он к коменданту (который смотрел на него скорее со скукой, нежели с удивлением) и потом продолжил: — Это связано, как я вам сейчас объясню, со злосчастным недоразумением.

И он принялся очень путано рассказывать о своих семейных обстоятельствах и о парижских студенческих эксцессах, не замечая, что комендант оценивает его как какого-нибудь дрозда-рябинника — интересуясь не тем, хорошо ли поет эта птичка, а тем, достаточно ли она упитанная[20]. Обменявшись взглядом с доктором Гупилем и подав знак писарю, комендант отпустил Леонарда.

— Стало быть, вы студент? Очень хорошо, у вас будет случай отличиться — с вашими-то знаниями вы наверняка дослужитесь до капрала!

Таким манером сортировка быстро продвигалась вперед. Я, впрочем, заметил, что для переправы на африканский континент отбирают не всех. Выбраковывались именно те, кто возлагал на нее наибольшие надежды или видел в ней последнюю возможность обрести какое-никакое пристанище, — в первую очередь пожилые, потрепанные жизнью легионеры, которые явились, чтобы во второй или в третий раз принять на себя все тяготы службы. Гупиль разглядывал их, как оценщик на римском невольничьем рынке, и потом с сухим «Usure générale» отвергал. Такой диагноз («Общая изношенность организма») в самом деле лучше всего передавал впечатление, вызванное обликом этих бедолаг, ибо трудно было сказать, из-за какого недуга они выглядят столь плачевно: недуг заключался, скорее всего, просто в нехватке жизненной силы.

Наконец, когда список был прочитан почти до конца, я услыхал свое имя и вышел вперед. Я думал, что Гупиль уже позабыл о своем вчерашнем настрое, но я ошибался. С нарочитой задумчивостью склонившись над бумагами, доктор пробормотал:

— Этому парню, сдается мне, еще рановато служить! — Он, очевидно, ждал, что я подхвачу его реплику. Я бы охотно сделал это, но странный дух противоречия на время лишил меня дара речи. Мне казалось, что не я, а доктор Гупиль попал в неприятное положение, и я был бы рад помочь ему выпутаться; однако ничего подходящего мне в голову не приходило. Возникла долгая пауза, комендант барабанил по столу костяшками пальцев. Наконец Гупиль, бросив на меня укоризненный взгляд, обратился к коменданту: — К тому же он физически очень слаб.

Комендант, не удостоив доктора ответом, заглянул в список и пробормотал, повернувшись к писарю:

— Обследован еще в Вердене и признан годным. Впишите его и зовите следующего!

Гупиль меланхолично посмотрел на меня и пожал плечами, а я вернулся в шеренгу ожидающих. Освидетельствование закончилось, и все устремились к выходу. В коридоре я почувствовал, как кто-то тронул меня за плечо; это был Гупиль, который торопливо зашептал мне на ухо:

— Что же вы, дурак, даже рта не раскрыли? Я, по крайней мере, надеюсь, что персональные данные, внесенные в ваши бумаги в Вердене, правильны. Остерегайтесь теперь прежде всего вина и баб — с ними за один час можно себя погубить.

Сказав это и ни разу больше не обернувшись, он зашагал к верхнему валу. Я охотно навестил бы его еще раз, чтобы попрощаться, да только нас сразу после освидетельствования повели к пароходу, пришвартованному совсем рядом с фортом. Что я мог так подвести доктора, обескуражило меня самого. И смущенно-меланхоличное выражение лица, с каким он посмотрел на меня в тот момент, когда полковник повернулся к нему спиной, останется одним из самых неприятных моих воспоминаний, иногда всплывающих из глубин прошлого. Позднее я еще не раз имел случай убедиться, что дух противоречия заставляет меня доставлять страдания именно тем людям, которые стараются сделать мой жизненный путь более гладким. Не исключено, что такого рода содействие я воспринимал как нарушение тех правил игры, которые только и делают жизнь волнующе-увлекательной: вероятно, непрошеных помощников я относил к царству проторенных дорог, из которого хотел убежать. Но довольно об этом.

Мне также не удалось еще раз поговорить с ужасным Реддингером, и этот дуралей, в наши дни продолжающий жить по законам кулачного права, навсегда исчез у меня из виду. Некоторые люди, которых мы когда-то встречали, когда мы вспоминаем о них, кажутся лучше, чем были, — так же получилось и с ним. Мне нравится воображать, что до того, как встретиться мне, Реддингер тысячу лет спал в своей горной долине: потому что в поезде он похвалялся убийством (которое, может, действительно совершил), а это архаичная черта, напоминающая о временах, когда убийца мог восстановить свою честь, заплатив выкуп или искупив вину изгнанием в лес.

Вместе с Леонардом, Бенуа, Франке, Паулем, почтальоном, обоими итальянцами и многими другими я с большим удовольствием шагал к пароходу и предавался своим африканским грезам, которые нынче, наконец, были близки к осуществлению. Нас разместили в трюме, где снова началась шумная попойка, поскольку большинство парней перед отплытием на последние деньги запаслись вином, на которое тут же и налегли. Многие (в их числе и Леонард) уже давно не просыхали: они пребывали в состоянии перманентного опьянения.

Время, пока мы еще стояли в гавани, я использовал, чтобы осмотреться; и нашел на верхней палубе, за дымовой трубой, кипу парусины, которая, как мне подумалось, больше подходила для ночлега, чем мое место в трюме.

К вечеру мы снялись с якоря и, обогнув маленькие белые острова, вышли в открытое море. Ночь была тихой и теплой; созвездия — крупнее и ярче, чем обычно. Я заснул счастливым, а когда проснулся, провел еще несколько часов в мечтательной полудреме. Пароход, казалось, отправился в плавание лишь ради меня: он по моей воле двигался к чужому побережью.

На рассвете я увидел — далеко впереди — единственное бледное облако над синим морем. Пришел Бенуа; он позвал меня выпить кофе, а позже — съесть обед, который нам раздавали в плоских мисках. Мы с ним немного поболтали об Индокитае и Африке, но вскоре я снова занял свое место, скрытое от посторонних глаз, и вытянулся на солнышке.

Одинокое облако мало-помалу увеличивалось в размерах; в конце концов я догадался, что это дымка, окутывающая круто вздымающуюся из моря гору. К полудню контуры этого скалистого острова, вид которого поразил меня как нежданный подарок, стали более отчетливыми: я увидел белое кольцо прибоя и отвесные каменные стены, а между ними, в ущельях, — редкий кустарник. Я тщетно высматривал дома или следы человеческой деятельности, и их отсутствие наполняло меня счастьем.

Только белая конусообразная башня поблескивала в солнечном свете, на одном из самых высоких зубцов. Посреди светлого и пустого простора она напоминала волшебные замки Ариосто: казалась построенной скорее духами, чем людьми.

Всю вторую половину дня мы плыли вдоль острова; часто так близко, что я, казалось, слышал удары волн, разбивающихся об утесы. Этот берег представлялся мне преддверием более прекрасного и рыцарственного мира, а шум прилива — увертюрой к чудесным приключениям. Особенно меня занимали тайны, которые, как я предполагал, скрывались по ту сторону башни, и я испытывал все большее искушение добраться до острова вплавь. Я надел на себя пробковый пояс — из тех, что висели на поручнях, — и с нетерпением ждал наступления темноты. Однако еще прежде, чем стемнело, наш курс начал все дальше отклоняться от острова, который в конце концов растворился в туманной дымке. Бенуа, которому я рассказал о своей неудаче, посмеялся надо мной и заметил, что я недооценил расстояние, а также силу прибоя.

Тогда я еще не знал, что закон повторения, определяющий столь многие ситуации в нашей жизни, через несколько лет снова приведет меня на этот остров, относящийся к Балеарскому архипелагу. Я прожил там несколько недель в небольшой гостинице, где обычно останавливались английские офицеры, возвращающиеся из Индии, — даже не догадываясь, что нахожусь по другую сторону одинокой башни. Лишь в последние дни пребывания на острове я снова узнал ее, когда, пройдя через нагретые солнцем кустарниковые заросли, поднялся на гребень. Подобное зрелище всегда вызывает у нас чувство головокружения: кажется, будто время имеет дыры, в которые мы проваливаемся, возвращаясь к своему подлинному состоянию. Ничто не трогает нас сильнее, чем воспоминание о собственных безрассудствах, и потому я не мог не подняться на верх башни (в старые времена, очевидно, служившей наблюдательным постом против мавританских пиратов). Словно в зеркале, мне тут чудесным образом открылась другая сторона, мимо которой я когда-то проплыл, так и не увидев ее. Положение, в котором мы однажды оказались, обязательно повторится: время снова и снова набрасывает на нас свою сеть.

Вторую ночь я тоже провел в своем закутке, на парусине. Чуть свет меня разбудил Бенуа: чтобы показать мне берег Африки.

Я поспешно шагнул к поручням; было еще темно, лишь влажный ветерок намекал на начало нового дня. Я не увидел ничего, кроме дрожащего зеленого огонька, к которому мы медленно приближались. Потом в сумерках проступили размытые контуры гор. Наконец, позади нас из моря поднялось солнце и осветило гряду могучих округлых вершин — темно-красную в его свете. У их подножья море окаймляли плоские белые дома какого-то города. Бенуа назвал его Ораном; необычное название мне понравилось. Мы пришвартовались у каменной набережной, которая полукругом охватывала гавань и на которой ожидала нашего прибытия толпа оборванных темнокожих людей.

Теперь мы были на африканском побережье, и я бы с радостью прямо в порту сбежал, чтобы отправиться дальше своей дорогой. Однако нас, как прежде в Марселе, встретила группа солдат, и пришлось, хочешь не хочешь, ждать более подходящего случая.

Нас повели вверх по дороге, пробитой в красной горной породе. По обочинам росли запыленные алоэ; их цветоносы, мощные и сухие, как трут, протягивали иссохшие кисти с миниатюрными колокольчиками. Здесь мы впервые почувствовали, что значит более сильное солнце: Пауль и его товарищи поснимали куртки. По их разговорам можно было понять, что на пароходе они вволю оттянулись; они, похоже, вступили в заговор, чтобы и здесь сделать свою жизнь приятной, а работать как можно меньше. Один только Леонард плелся с печальным видом, большим носовым платком утирая пот со лба. Я беседовал с Бенуа обо всем, что попадалось нам по пути: о закутанном в грубый шерстяной плащ арабе, который протрусил мимо нас на ослике; о девушке с закрытой нижней частью лица и вытатуированной на лбу синей стрелой; о мальчике, тащившем насаженную на ивовый прут черную рыбу с красными жабрами.

Мы направлялись к низкому, цвета желтой глины, строению, которое венчало макушку поднимающейся из моря горы и которое Бенуа представил нам как форт Сен-Терез. В его стенах, как мы при входе увидели, помещался — помимо нескольких жалких бараков, где обитал личный состав, — четырехугольный мощеный двор, пропахший кухонными отбросами. Здесь нас накормили запеченной колючей рыбой с хлебом и налили нам по стакану вина; каждому также выдали стопку белья.

После еды нас отвели в запущенный сад, расположенный ниже обращенной к морю стены, в котором влачили жалкое существование немногочисленные фиговые деревья. Здесь нас выстроили перед большой кучей камней: мы должны были грузить камни в корзины, перетаскивать в другой конец сада и там возводить из них ограду.

Дело, как при всякой работе такого рода, продвигалось очень неспешно; все это походило на продолжительный послеобеденный разговор; Пауль еще и балагурил с солдатами, которые лениво присматривали за нами.

Я стоял, опираясь на лопату, возле кучи камней и время от времени наполнял корзину, которую Франке (с чьей угрюмой физиономии еще не исчезли следы от кулаков Реддингера) совал мне под нос. Но главным образом я с большим вниманием разглядывал нашу груду камней — ведь это было первое на Африканском континенте, что я мог без помех рассмотреть. Я ожидал от этой кучи чего-то особенного; правда, я и сам не мог бы сказать, чего именно: а вдруг, например, из какой-нибудь щели выползет золотистая змейка и развернет свои кольца… Так я неутомимо ждал до тех пор, пока солнце в небе не поднялось высоко, однако ничего подобного не случилось. Куча камней оставалась кучей камней, как и любая другая; она, судя по всему, ничем не отличалась от тех куч, какими можно любоваться в Люнебургской пустоши или в любой другой части света. Я мало-помалу начал скучать и был рад, когда время подошло к ужину.

Вернувшись в форт, я принялся основательно его изучать. Стена была не выше, чем в два человеческих роста; к ней примыкал деревянный сарай, в котором размещалась кухня и на который я мог бы без труда взобраться. Я решил поэтому сразу после наступления темноты смотаться отсюда — тем более что на мою независимость уже попытались посягнуть. То есть я обнаружил, что белье, которое мне выдали и которое я сунул в ближайший угол, бесследно исчезло; и был не особенно удивлен, ибо история с рюкзаком научила меня не надеяться, что я снова увижу вещи, по недосмотру выпущенные из рук. Мне это было безразлично; однако Бенуа, которому я мимоходом рассказал о случившемся, похоже, смотрел на дело иначе: он напустился на меня и попытался мне втолковать, что потеря казенного имущества причисляется здесь к самым серьезным прегрешениям и что с такими вещами не шутят. Велев мне ни с кем об этом не говорить и подождать его в одном из бараков, он стал прохаживаться возле четырехугольного водоема с фонтанчиком, похожего на поилку для скота и расположенного посреди двора. Заложив руки за спину, я с равнодушной миной наблюдал, как он слоняется между группками солдат гарнизона, стирающих там рубахи.

Барак, на который он мне указал, был плотно заставлен походными койками. Едва я прилег на одну из них, чтобы передохнуть, как какой-то поджарый малый подошел ко мне и сухим тоном потребовал, чтобы я поднялся. Не дожидаясь ответа, он отвесил мне такую затрещину, что я полетел на пол.

Поскольку я с детства болезненно реагирую на любые прикосновения, я в бешенстве схватил первое, что подвернулось под руку, — кухонную миску, из которой еще торчали рыбьи хвосты, — чтобы запустить этим предметом в голову обидчика. Солдаты, курившие или бездельничавшие здесь же, мгновенно развернулись к нам — очевидно, в предвкушении впечатляющей драки. И их ожидания, вероятно, оправдались бы, если бы еще один солдат, который читал, лежа на койке позади нас, не вмешался в ссору и не схватил меня за руку.

— Брось, Карл! — услыхал я его голос, еще не видя, кто говорит. — Не приставай к нему, он пока не привык к нашим суровым обычаям. А ты, малыш, оставь мою рыбу в покое и присядь-ка сюда, я приглашаю: кровать здесь — это четыре столпа, на которых держится наш мир, наше ultimum refugium[21], на которое никто не вправе посягать.

Нежданный посредник, предложивший нам выкурить сигарету мира, был человеком лет тридцати с решительным и приветливым лицом. Мы помешали ему в изучении тонкой брошюры — грамматики арабского языка. Из разговора, который он теперь завел с моим обидчиком — похоже, его давним знакомым, — я с нарастающим удивлением постепенно понял, что передо мной два хорошо образованных человека, и меня очень тронуло, что жалкая окружающая обстановка и простая военная форма, которую оба носили, никак не сказывались на содержании беседы. Напротив, именно из-за такого контраста она казалась каким-то особенным выражением свободы и человечности.

Наблюдая за их беседой, я лучше понял тот тип характера, который время от времени встречается у немцев, но который в наши дни, вероятно, можно обнаружить лишь в столь своеобразном месте. Предпосылкой формирования такого характера становится изучение стоической философии, а главным условием — ее практическое применение в ситуации, следующей за катастрофой. Речь идет о внутреннем, душевном здоровье, сила которого проявляется только в несчастье, только в момент, когда все летит под откос. Собственно, это тема, которая всегда меня волновала, — как жить, опираясь на собственную силу, выбирая непроторенные дороги. Поэтому я с немалым вниманием слушал их разговор — тем более что мой защитник не утаивал своих обстоятельств.

Поэтому я довольно быстро уяснил себе его жизненный путь, резко свернувший в сторону из-за будничного, незначительного упущения. Прежде всего меня, с моим тогдашним простодушием, поразил вот какой факт: что в легион, очевидно, попадают не только беглые ученики, но и беглые учителя. В самом деле, ведь я в тот момент беседовал с кандидатом на ответственную преподавательскую должность, который знал древние языки и даже иврит. На его лице я видел шрамы, оставшиеся от фехтовальных упражнений; кроме того, как вскоре выяснилось, он в свое время был младшим офицером резерва.

Но как раз с этого и началось его соскальзывание вниз. Вызванный на военные сборы, он встретил на вокзале нескольких приятелей по университету и устроил с ними пирушку. Пока они, в прекрасном расположении духа, сидели за столом, с вокзала ушел последний поезд — а это означало, как понял к своему ужасу молодой ученый, что на сборы он приедет с опозданием в полдня.

Он, вероятно, отделался бы крепким нагоняем — если бы не воспринял происшедшее так, как это свойственно людям с педантично упорядоченным образом жизни. Первая совершенная им оплошность так сильно его напугала, что он три дня не решался покинуть городок, где оказался по воле случая, и все это время бесцельно бродил по улицам. Между тем в полку обнаружили его отсутствие, начали расследование, и пустячная история раздулась чуть не до дезертирства.

Когда же он, наконец, объявился перед начальством, на него обрушился целый ряд неприятностей, противостоять которым он не был готов. Хоть военный суд и закончился для него относительно мягким наказанием (кратковременным арестом), случившееся так или иначе повлияло на все сферы его жизни; он упомянул в этой связи процедуры, которые сегодня кажутся устаревшими: внесение соответствующей записи в личное дело, вмешательство вышестоящих инстанций, заседание суда чести и тому подобное. Все-таки странно, что он споткнулся на соломинке там, где другому не мешает даже лежащее на дороге бревно. А когда в разгар всех этих передряг еще и невеста «вернула ему кольцо», молодой человек совсем потерял голову — он рванулся из опутавших его тенет и опомнился только в Африке, сам толком не понимая, как туда попал.

Таскаясь с солдатским ранцем и винтовкой по песчаным пустыням, он имел возможность целых пять лет размышлять о случившемся, которое чем более от него отдалялось, тем больше в его глазах теряло всякую значимость. Поэтому после увольнения он попытался вернуться к прежнему образу жизни, однако скоро узнал, что это невозможно. Он превосходно сымитировал голос школьного советника, к которому обратился с просьбой о восстановлении в должности и который закончил собеседование словами:

«…я считаю это неслыханной дерзостью: человек с таким прошлым, как у вас, не вправе претендовать на должность, связанную с воспитанием цвета нашей гуманистической молодежи».

— Я как раз мог бы кое-чему научить этих юношей — научить их жить, стискивая зубы, — сказал Кандидат, — но, пожалуй, все обернулось к лучшему: я начал с самого себя. И первым делом прописал себе еще пять лет здешнего сухого климата; в первый раз меня силой вырвали из привычного окружения, во второй я пришел сюда сам, как человек, у которого ничего за спиной не осталось. Даже с точки зрения филологии все обстоит неплохо: в первые годы я говорил почти исключительно по-французски и по-испански, а теперь вот учу арабский. При жаловании четыре пфеннига в день можно утешать себя, вспоминая Эпиктета, который считал, что лишь тот, кто ничего из себя не представляет, еще имеет возможность стать всем.

— Например, лифтером в каирском отеле «Палас», толмачом на Северном вокзале в Париже, инструктором в абиссинской армии или корректором в армянской типографии — попробовал бы твой школьный советник составить тебе конкуренцию в любой из этих профессий!

Кандидат расхохотался.

— Ты прав, Карл, но не стоит ставить себе в заслугу то, что получилось благодаря скверным жизненным обстоятельствам.

Я бы охотно слушал этих двоих и дальше, но тут Бенуа с порога махнул мне рукой, чтобы я вышел к нему. Во дворе он сунул мне узелок: там было мое белье, которое Бенуа добыл таким же способом, каким оно сгинуло. Оно было еще мокрым, прямо с веревки. Группа стирающих пока что продолжала трудиться; Бенуа сказал, что вот-вот начнется переполох, как при разоблачении карточного шулера. Наконец и вправду раздались жалобные вопли: кричал Франке, который, как новенький, стал козлом отпущения. Так и надо этому мошеннику, подумал я; судьба поквиталась с ним за скверную шутку с моим плащом.

Мы не получили кроватей и удовольствовались пучками соломы, набросанными во дворе вдоль стены. Теплой ночью такой ночлег был даже предпочтительнее, чем место в тесном бараке, а кроме того, он благоприятствовал моим планам.

Мы еще послушали песни, превосходно исполненные Паулем, у которого всегда было в запасе хорошее настроение, как у сверчка — миниатюрная скрипочка; потом я курил и долго болтал с Бенуа. Наконец стало совершенно тихо, слышались лишь шаги часового перед воротами. Я ждал, когда скроется луна: она светила так ярко, что можно было разглядеть даже мышь, прошмыгнувшую вдоль стены.

Пока я лежал и следил за медленным ходом луны, я вдруг почувствовал странное сердцебиение, которое усиливалось по мере того, как все увеличивающийся желтый диск приближался к краю стены. Казалось, сердце обрело самостоятельность: оно колотилось, словно корабельный колокол, подающий предостерегающие сигналы. Незнакомые горы там, снаружи, обещали одиночество, в котором таилась какая-то угроза. Я дал себе команду тотчас приступить к выполнению своего плана, однако заметил, что страшусь этого, как неведомой преграды. Одновременно я почувствовал неодолимую усталость, которая словно цепями приковала меня к теплой соломе.

Я тщетно пытался приободриться; мои веки, словно к ним прикоснулась волшебная палочка, сомкнулись.

Проснувшись, я с ужасом увидел, что солнце уже взошло.

Мне тотчас стала ясна постыдность моего сердцебиения и этой сонливости, в которую я заполз, как под одеяло. Меня ждали свобода и одиночество, но первый же порыв напоенного ими ветра оказался для моей изнеженной натуры слишком сильным. Особенно же сердило меня, что этот жалкий форт ночью представился мне теплым и надежным пристанищем. Раз уж дело обстоит так, придется считаться с возможностью, что я еще долгих пять лет буду наблюдать эту самую картину восхода солнца. Я допустил промах, причем именно в тот момент, когда меньше всего ждал чего-то подобного.

Я был склонен рассматривать жизнь вообще и каждое из ее обстоятельств как путешествие, которое можно прервать в любой точке, где захочешь. Я не видел причин, чтобы оставаться там, где тебя что-то угнетает или вызывает ощущение неудовлетворенности, — ведь мир столь велик и разнообразен… Но я не знал, что этот простой принцип так трудно осуществить. Тут вмешиваются факторы, о которых не прочитаешь в книгах: страх, усталость… или твое сердце, в самый неподходящий момент начинающее колотиться в груди.

Возможность сразу бежать на побережье была, выходит, упущена. И больше такая возможность не подвернулась, поскольку еще в первой половине дня все наше сообщество разделили на две группы: одна должна была отправиться в Сиди-Бель-Аббес, другая — в Саиду[22]. Названия этих двух городов, как объяснил мне Кандидат, означали «прекрасная, добрая владычица» и «тигрица». Из моих знакомых в Саиду, расположенную чуть дальше от побережья, отправлялся только Франке; все остальные — в Бель-Аббес.

Нас под усиленной охраной отвели на вокзал. Что здесь тоже есть железная дорога, говорил мне еще Бенуа; теперь я сам в этом убедился. Поезд несколько часов вез нас по каменистой равнине, скудно поросшей сухими травами. Время от времени я видел дикое фиговое дерево. Близ маленьких вокзальчиков появлялись возделанные участки с низкими виноградными шпалерами и оливами, а вдали светились разбросанные белые дома с плоскими крышами. Я смотрел на этот ландшафт угрюмым взглядом, потому что еще с ночи был раздосадован. Даже пальмовые рощи возле деревень не улучшали настроение: они напомнили об убранстве гостиных на моей родине, где пальмы и жалкие фикусы олицетворяют Восток.

«Прекрасная, добрая владычица» тоже оказалась городом, не слишком отличающимся от всех прочих городов. Нас повели по широкой улице, где между магазинами и кофейнями двигалась оживленная толпа, и только запыленные пальмы придавали этой картине восточный колорит.

Я думал, что здесь буду жить в палатке, но, к моему разочарованию, мы вошли в серую казарму. Нас тотчас окружила плотная толпа солдат, сбежавшихся, чтобы поглазеть на новеньких. Они, казалось, приветствовали нас не без злорадства, однако звучали и такие возгласы: «Есть здесь кто-нибудь из Франкфурта, из Страсбурга, из Лейпцига?» Если такой земляк находился, его начинали жадно расспрашивать об улицах и площадях родного города, о каких-то людях… Так что вскоре мне стало казаться, будто мы высадились на Луне или на острове потерпевших кораблекрушение и должны дать отчет о состоянии старого мира, по которому эти люди тоскуют.

Потом нас распределили по помещениям казармы. Меня принял долговязый, с мрачным взглядом ефрейтор и повел в большой зал на втором этаже, где находилось примерно двадцать солдат, которые болтали или чистили оружие.

Паулус — так звали ефрейтора — сперва показал мне кровать и узкий стенной шкафчик для личных вещей; потом объяснил, как следует поддерживать порядок. Он разобрал постель и очень умело снова ее заправил, затем с чрезвычайным тщанием сложил белье и убрал эту прямоугольную стопку в стенной шкафчик. Все это он называл «трюками» — имея в виду, как я понял, не только искусное владение конкретными приемами, но и вообще соответствующее этому месту поведение.

В завершение он сел со мной за стол и дал мне еще несколько наставлений общего свойства. К этому он тоже подошел строго систематически и для начала присвоил мне новое имя:

— Теперь вас будут называть не Бергер, а Берже; моя фамилия тоже пишется Паулус, а произносится Полюс.

Еще раз настоятельно посоветовав мне поскорее овладеть всеми необходимыми трюками и общаться только с порядочными солдатами, он распрощался со мной, велев явиться к нему на следующий день для продолжения занятий: он, дескать, научит меня разбирать и собирать винтовку. Я в самом деле обязан ему кое-какими навыками, которые очень пригодились мне при иных обстоятельствах; умение обращаться с оружием — настоящее эсперанто в нашем неприветливом мире.

Само собой, общение только с порядочными солдатами, которое так настойчиво рекомендовал мне Полюс, не соответствовало моим намерениям. Я, напротив, сразу стал высматривать кантонистов, не внушающих начальству доверия; долго мне искать не пришлось, ибо таких было подавляющее большинство.

На первый взгляд казалось странным, что это обстоятельство практически не влияет на ход воинской службы, но ведь в конце концов еще сто лет назад почти все европейские полки формировались таким же образом. Я ожидал, что наша общая спальня будет выглядеть как подобие разбойничьего притона; но она оказалась просторным, светлым помещением с тщательно вымытым деревянным полом и свежевыстиранным постельным бельем. Поперечный проход делил ее на два подразделения, за каждым присматривал свой ефрейтор, тогда как ответственность за помещение в целом была возложена на капрала.

Старшиной моего подразделения, как я уже говорил, был ефрейтор Полюс — серьезный, мрачный человек, который, казалось, ни о чем, кроме службы, не думал. Его всегда видели занятым чисткой оружия и снаряжения; придав им последнюю степень совершенства, он выбирал кого-то из новичков, чтобы посвятить его в тайны службы. Никто никогда не слышал, чтобы Полюс смеялся или говорил о чем-то, выходящем за пределы повседневных солдатских проблем, о собственном же прошлом он предпочитал помалкивать. Говорил он по-французски, а когда все-таки переходил на немецкий, в его речи проскальзывал алеманнский акцент[23]. Он, наверное, уже очень давно — может, при более благоприятных обстоятельствах — стал кадровым военным: все в нем выдавало человека, который одинаково хорошо умеет и приказывать, и подчиняться. Как бы то ни было, в прошлом нашего ефрейтора скрывалась, по-видимому, какая-то катастрофа — потрясение, в результате которого в нем и возобладало нравственное начало. Черты лица Полюса, как почти все мучительные картины, свидетелем которых я был, не сохранились в моей памяти. Когда сегодня я пытаюсь вспомнить это лицо, я вижу только руку, которая что-то запирает: выдвижной ящик стола, где лежит заряженный пистолет… Я старался избегать Полюса: во-первых, потому что от него, хотя он не был недружелюбным, исходил какой-то холод; во-вторых, потому что он, как только видел, что я слоняюсь без дела, тут же давал мне какое-нибудь задание, отрывая меня от моих грез.

Другим ефрейтором был молодой француз по имени Мелан — приветливый и образованный юноша из хорошей семьи, избравший эту необычную африканскую службу, потому что ему наскучила гарнизонная жизнь. Не уступая Полюсу в усердии, он любил жить смеясь, ценил разговоры на интересные для всех темы. Свои распоряжения он отдавал с такой изысканной вежливостью, что невозможно было их не выполнить. Он прекрасно знал, как по уставу должен держаться, и это придавало его движениям некоторую игривость; простой солдатский мундир, такой же, как у других, на нем смотрелся, словно костюм денди. Он — как солнце — уже одним своим появлением способствовал восстановлению порядка и был в этом зале, возможно, единственным человеком, который казался совершенно понятным. От него можно было ждать, что в минуту опасности он найдет такие же прекрасные фразы, какие мы читаем у Ксенофонта.

На половине Полюса господствовал северный ветер, на половине Мелана — солнечный свет. Этих двоих было вполне достаточно, чтобы держать в узде собравшуюся здесь разношерстную и ненадежную публику. Ответственный же за зал в целом, капрал Давид, был молодым человеком с приятной внешностью, которого все это мало заботило. Как только его служебный день заканчивался, он отдавал несколько беглых распоряжений и потом, напевая «Au clair de la lune…»[24], спешил в злачные кварталы, чтобы пуститься в любовные похождения. Возвращался он лишь под утро, нередко выпивши, и тогда пытался корчить из себя большого начальника — выкаблучивался, как говорят. Это могло бы плохо закончиться, если бы не вмешательства Мелана, который один мог на него повлиять.

Койка, выделенная мне Полюсом, была второй от окна; соседнюю занимал маленький толстый итальянец, Массари, с которым я объяснялся знаками. Он вырос сиротой в бараках Санта-Лючии, и здесь ему, похоже, нравилось не меньше, чем в любом другом месте. Плебей по рождению и по расе, он чувствовал себя наиболее комфортно, когда находился в зависимом положении; стоило ему увидеть какого-то начальника, и Массари уже не сводил с него глаз — уподоблялся спутнику, вращающемуся вокруг планеты. Он не умел распорядиться свободным временем: просто сидел на кровати, поджав ноги, и курил или жевал зеленый лук. Его характерным качеством была бережливость, он учитывал даже доли пфеннига. Будучи заядлым курильщиком, он не тратился на табак: предпочитал выходить во двор и подбирать там чинарики — выброшенные окурки, которые потом тщательно потрошил и набивал черными ошметками свою маленькую обугленную трубку. Узнав о его скупости и услужливости, я научился использовать эти качества.

С другой стороны от меня лежал Франци — молодой венец, которого я сначала понимал едва ли лучше, чем неаполитанца. Парень говорил на диалекте самых захолустных предместий. Он был учеником пекаря и еще сохранял особенные черты, которыми наделяет это ремесло: лицо, бледное от ночной работы в запорошенных мукой подвалах; усталую томность, взращенную в теплой пекарне; рано созревшую чувственность, от которой само тело меняется, как разбухающее дрожжевое тесто. А еще он любил сладости и уже испортил ими зубы. В первое же утро он попросил меня принести ему из столовой кофе, которое любил пить в постели. Он мне понравился, и я завоевал его расположение большой коробкой сладких арабских конфет, которую как-то вечером принес ему из города.

Когда Полюс гасил свет, мы с Франци начинали шепотом болтать через проход шириной в две ладони, разделявший наши кровати, и вскоре я уже знал обо всем, что его занимало. Чаще всего он упоминал имя некоей Стефании — девушки, с которой имел любовные отношения, о каких можно каждое утро прочитать в бульварных газетах. Мне подобные заботы были еще чужды, и я лишь диву давался, когда он во всех подробностях расписывал мне муки ревности: я не понимал, как можно находиться близ такого обжигающего огня и не попытаться сбежать от него как можно скорее. Дело закончилось тем, что Стефания изменила ему и пошла на танцы с другим. Франци красочно обрисовал, как он внизу, в большом танцевальном заведении, напивался для мстительной храбрости, в то время как с верхнего этажа, где Стефания танцевала с его соперником, доносились и причиняли ему неизъяснимые муки веселые мелодии все новых и новых вальсов. Наконец в полночь, как раз когда объявили белый танец, он появился в танцевальном зале с заряженным револьвером и начал палить так, что гости повыскакивали из окон, а оркестранты заползли под подиум. Потом, еще до прибытия полиции, он смотался, кутил какое-то время в сомнительных заведениях и в конечном счете дал деру через Альпы.

Хотя из-за этого поступка Франци попал в скверное положение, он, похоже, о нем не жалел. Он очень тщательно и с мельчайшими подробностями описывал все детали происшедшего, как в других слоях общества рассказывают о дуэлях. У влюбленных свое царство, где они и короли, и судьи… Впрочем, как позднее написал приятель, занимавшийся тем же ремеслом, от стрельбы, устроенной Франци, каким-то чудом никто не пострадал — за исключением одного постороннего человека, который, выскочив из окна, сломал ногу.

Здесь, в Бель-Аббесе, Франци погрузился в глубокую тоску: ему, очевидно, недоставало той стихии, которую издавна называют «венской атмосферой». Эта тоска, завладевшая им, словно лихорадка, переросла в серьезный внутренний кризис. Однажды ночью он, как лунатик, с веревкой, которую используют при чистке оружия, прокрался на чердак и нашел там крепкую балку. Потом присел на кипу обмундирования, чтобы, прежде чем повеситься, еще что-то обдумать, и нечаянно заснул, с веревкой в руке. Проснувшись, он почувствовал, что утратил непреодолимое желание покончить с собой; одновременно на душе у него стало немного легче.

Я с большим вниманием слушал его рассказ, так как понимал, что человек очень редко открывает другому то, что происходит с ним в такие минуты. И мне кажется, что самоубийство может свершиться лишь тогда, когда к этому принуждает расположение небесных светил, и что попытка самоубийства имеет для человека иное, символическое, значение. Она представляет собой одно из экстраординарных целительных средств. Некоторые животные, уже став чьей-то добычей, освобождают себя, отторгая часть собственного тела; так и здесь человек избавляется от части своей духовной экзистенции, в особенности — от прошлого.

В случае этого молодого венца целительный эффект нельзя было не заметить: он тотчас обрел мужество, чтобы осмыслить новую ситуацию, в которой оказался. Так, с этих пор он жадно расспрашивал бывалых солдат о боях, которые те в ходе «дружеского проникновения» в Марокко вели с туземцами. Франци наслаждался этими рассказами так же, как другие наслаждаются книгами про индейцев, — и сделал из них свои выводы, начав, хотя был от природы человеком изнеженным, понемногу приучать себя к аскетизму. В том, что касается этой темы, он нашел во мне особенно чуткого слушателя. Так, иногда в знойные дни Франци пытался с утра до вечера обойтись без воды, а в другие дни воздерживался от курения, потому что, как он мне объяснил, «арабы в темные ночи перерезали горло уже многим нашим дозорным, опознав их по огоньку сигареты».

Рядом с Франци размещался странный толстяк, в некотором роде факир — впрочем, родом он был не из Индии, а из Кёльна. Звали его Гоор, и он утверждал, что ему неведома боль. Но столь высокий дар в данном случае, похоже, достался человеку, не умеющему найти ему достойное применение. Правда, школьником Гоор однажды заработал талер, позволив богатому товарищу выстрелить ему в задницу из ружья. Позднее он выступал в маленьких пивных старой части города как шпагоглотатель и пожиратель огня, но эти искусства не принесли ему успеха и процветания. У нас он тоже имел обыкновение ошарашивать каждого, кто с ним знакомился, прокалывая себе длинной иглой толстые щеки, или, если его приглашали распить бутылку вина, разгрызал на десерт стакан, словно тот был вафельным. Когда ты видел такое раза два-три, становилось скучно. Мне его вид был неприятен: жирное белое тело напоминало вареные куриные бедрышки. Впрочем, Гоор, как почти все крупные мужчины, отличался добродушием и, поскольку я был в подразделении самым младшим и слабым, всегда вставал на мою защиту. Хотя я старался его избегать, он при любой заварухе мчался ко мне, точно наседка к цыплятам, чтобы взять меня под свое крыло.

— Оставь мальца в покое, иначе будешь иметь дело со мной! — слышался тогда его голос, и любой спешил убраться с дороги этого пожирателя железяк. Когда он был в ярости или пьян, шутить с ним не стоило; из Кёльна, как он намекнул мне однажды, ему пришлось срочно смотаться, потому что в трактирной ссоре он одного так отдубасил, что тот окочурился.

Впрочем, стычки, возникавшие в нашем спальном зале, были, как правило, безобидными. Полюса и Мелана вполне устраивало, что мелкие разногласия улаживаются во внеслужебном порядке, посредством мордобоя. Конфликты почти всегда возникали из-за внезапно пропавших предметов; Бенуа был прав: с такими вещами здесь шутить не привыкли. Особые опасения внушал всем желтый, с ввалившимися глазами испанец, чья семья жила здесь же, в Бель-Аббесе: когда он пробирался между рядами кроватей, каждый старался не спускать глаз со своих вещей. В этом отношении обитатели нашего сектора могли целиком положиться на Массари: он, словно рысь, всегда был начеку.

Зато на другой стороне прохода царил полный кавардак: там сошлись накоротке два легкомысленных субъекта. Они были неразлучны, хотя, выпив вечером вместе в столовой, потом всякий раз изрядно колотили друг друга. Одного из них называли Официантом, и вид у него был плутовской. В сумерках он, всегда в окружении слушателей, сидел на кровати и рассказывал свои истории, преимущественно нехорошего свойства. Официанты, парикмахеры и банщики набираются особого жизненного опыта. Они знают ту часть мира, которая видна через замочную скважину. А наш официант к тому же был склонен к грубым насмешкам, объектом которых чаще всего становился капрал Давид.

Об этом человеке можно много чего рассказать; но я ограничусь той проделкой, из-за которой он сменил официантский фрак на военный мундир. В последний раз он служил в Штутгарте, в ресторане для гурманов — «…но суть не всегда совпадает с внешней видимостью: попадаются жмоты, которые лакают шампанское, а в качестве чаевых дают тебе десять пфеннигов. Таким я охотно подбрасывал под стол еще одну пустую бутылку».

Этот образцовый официант внимательно следил, чтобы от него не ускользали не только наличные деньги, но также еда и напитки. От кухонного буфета в зал ресторана вел темный коридор, через который Официант носил кушанья и где он взимал транзитную пошлину со всех хороших вещей. Так, он имел обыкновение ловко снимать особо ценимый знатоками верхний слой пены — с пива и из откупоренных бутылок игристого вина; и точно так же налагал контрибуцию на жареное мясо и компоты. От него не было застраховано даже рагу: тонкими пальцами, точно пинцетом, проведя дегустацию, он потом теми же пальцами спешно придавал блюду надлежащий вид.

Так он долгое время катался как сыр в масле, пока его не покарала судьба — принявшая образ аппетитной форели, приготовленной с пряными травами для постоянного посетителя. Оставшись в темноте наедине с этой роскошной рыбой, Официант не устоял перед искушением и жадно отломил себе кусочек хвоста. Однако оказавшись на свету, в ресторанном зале, он к своему ужасу увидел, что изрядно перестарался: рыба, если смотреть на нее сверху, являла собой лишь голову да длинный хребет. Официант, быстро замаскировав печальные останки петрушкой, все-таки подал блюдо на стол — в надежде, что клиент попадется особенно глупый или особенно добродушный. Но тут он, конечно, ошибся: клиент, обнаружив голый рыбий остов, тотчас принялся, как бешеный, звать хозяина; тогда наш Официант, не дожидаясь, чем все это закончится, бежал из ресторана, в чем был — во фраке и с переброшенной через руку салфеткой.

Кроме подобных проделок, которыми он очень гордился, Официант обладал обширным опытом, касающимся тех дел, какими занимаются горничные, и тех, какие творятся в плохо освещенных задних номерах маленьких гостиниц. Он был слугой всех продажных и ненасытных душ, угодником чувственных желаний и поглотителем сомнительных чаевых. Поэтому среди нас он чувствовал себя неуютно и высматривал себе местечко помощника по столовой или офицерского денщика.

Приятель, которого он себе подыскал, соответствовал ему, как зуботычина соответствует зубу, но «зуботычина» эта была беззлобной. Его звали то ли Хоке, то ли Хуке, и сразу при моем появлении он поприветствовал меня как земляка, а затем начал расспрашивать, процветают ли еще у нас ярмарки с балаганами, где он когда-то учинял свои безобразия. Такие молодчики вылупливаются порой в почтенных семьях ремесленников или чиновников, и ни папа, ни мама не могут себе объяснить, откуда они взялись. Может быть, в час их зачатия Венера стояла в плохой констелляции; такое ощущение, во всяком случае, возникало, когда ты смотрел в глаза нашему Хуке: в голову приходила мысль, что ему, собственно, следовало бы стать не мужчиной, а беспутной девкой.

Его маленькие глазки постоянно лукаво моргали как бы набрякшими от сна веками, и щеки тоже всегда казались припухшими. Такая припухлость, правда, объяснялась кулачными ударами, на которые Официант не скупился, когда приятели выпивали вместе; но она была настолько к лицу Хуке, что хотелось, повторяя Ламарка, сказать: в данном случае приобретенное качество превратилось в физиогномическое. Хуке был невероятно хвастлив, без всяких на то оснований, и любил крепкие выражения, вроде: «Ты, придурок!» (за что его частенько поколачивали). Когда мы с ним познакомились, он только что вернулся с губы, где сидел за самовольную отлучку, а когда я хотел с ним попрощаться, его как раз опять должны были туда отвести — за то, что капралу Давиду, давшему ему какое-то поручение, он сказал: «Идите-ка лучше в ризницу!», как обычно говорят в Баварии. Эта фраза, если разобраться, не противоречит правилам хорошего тона, и здешние старослужащие умели произносить ее так, что она звучала почти как «Слушаюсь!» Но Хуке умудрился выбрать столь неудачную интонацию, что даже Давид, обычно не слишком щепетильный в вопросах субординации, впал в ярость и добился для него десяти суток ареста. Я подошел как раз в ту минуту, когда его приятель, Официант, прятал ему в кальсоны запас сигарет, и услышал, как Хуке объявил в своей фанфаронской манере:

— Эти десять дней я, конечно, оттрублю, но потом меня здесь никто больше не увидит!

Я тоже — впрочем, сам того не желая — однажды поставил его в затруднительное положение, навлекшее на него настоящий ураган ударов; но об этом как-нибудь в другой раз.

Думаю, стоит упомянуть еще и голландцев — двух разномастных рысаков в одной упряжке, чьи койки тоже стояли в нашем подразделении. Один из них был нечеловечески высок и тощ: он казался бы настоящим гигантом, если бы сильное искривление позвоночника не заставляло его склонять голову долу. Так что он всегда смотрел на остальных сверху вниз, как меланхоличное чудище с водостока готического собора. Хуке, спавший с ним рядом, называл его ветхим мешком, наполненным рогами оленей, а Официант часто подстраивал ему разные каверзы. Хотя все воспринимали его как комическую фигуру, на меня он нагонял жуть — потому что напоминал привидения, какие можно увидеть в полутьме старых запыленных коридоров, и ему очень подошел бы серый островерхий колпак. По словам его товарища, он долго служил на Борнео, и я предполагал, что этот молчаливый и скучный, как китайский истукан, субъект хранит в себе диковинные воспоминания. Хотя со стороны казалось, что ему совершенно без разницы, в какой точке земли он находится, он время от времени «брал кредит», как здесь называли побег. И в одиночестве, совершая по ночам огромные переходы, устремлялся к испанской границе — но всякий раз, из-за очередного невезения, его хватали и водворяли обратно.

Его земляк тоже относился к классу кобольдов — только к другому подвиду, который приспособлен к воде и у нас на севере представлен фигурой корабельного домового. Стоило посмотреть на этого человека, как сразу вспоминалось море: он был маленького роста, по виду напоминал паука, имел водянисто-зеленые глаза, рыжий вихор и кудлатую, тоже рыжую, бороду. Он был гораздо подвижнее и смышленнее, чем другой голландец, и я охотно беседовал с ним, когда он, попыхивая глиняной трубочкой, сидел на койке, словно на моряцком рундуке. Он обладал чувством собственного достоинства, какое свойственно старшим подмастерьям, да ему и было на вид лет сорок. По его рассказам складывалось впечатление, что в своих делах он до педантизма аккуратен; в Голландии у него хранилось в банке несколько сотен гульденов. Иногда он после обстоятельных приготовлений садился за стол и с напряженным усердием, как ребенок, писал письмо невесте, о которой охотно отзывался как о доброй и верной девушке, вот уже десять лет ждущей его. План его жизни состоял в том, чтобы накопить определенную сумму для покупки рыбачьей барки, а потом жениться. Когда я слышал, как спокойно он рассуждает об этом, и вспоминал, что здесь он получает четыре пфеннига в день, мне становилось грустно — как если бы я увидел муравья, намеревающегося осилить неподъемную ношу.

Последним из обитателей этого зала мое внимание привлек бледный, темноволосый поляк — мужчина лет тридцати, с лицом тонкой лепки, но уже несколько расплывшимся. Ходил слух, что поляка привела сюда неприятность с растратой кассовой наличности; и он действительно производил впечатление человека, который не может устоять перед соблазном денег и у которого даже крупные суммы буквально утекают сквозь пальцы. Он ни с кем не общался, но временами получал письма, на которые с жадностью набрасывался. Он, похоже, очень страдал здесь: конечно, ему больше бы подошло мягкое сидение красивых беговых дрожек, чем место вроде нашего, где нужно маршировать и тащить на себе поклажу. Кроме того, у него были слабые легкие; после длинной пробежки, с которой здесь начиналось утро, он еще долго не мог отдышаться и откашляться.

Он спал на кровати, обращенной к моей изножьем. Поскольку в переполненном зале днем не было возможности побыть одному, я ночью охотно приподнимался на постели и, бодрствуя, предавался своим грезам в окружении спящих. Обычно очень скоро я начинал различать шуршание и вздохи, доносящиеся с кровати напротив. Загоралась спичка, и я видел, как раскаленный кончик сигареты вспыхивает в такт глубоким, поспешным затяжкам, — словно крошечный маяк в темноте.

Итак, я все же попал в землю обетованную. Правда, муштра, которой подвергал меня ревностный служака Полюс, поначалу почти не оставляла времени, чтобы оглядеться. Через окно взгляд падал на дальнюю скальную гряду, которая в прозрачном воздухе мерцала красными и желтыми переливами, а по мере того как сгущались сумерки, приобретала все более глубокий фиолетовый цвет. Обширная равнина, отделяющая эту гряду от города, была сухой, скудной и усеянной бесчисленными камнями. Я находил, что здесь переизбыток песка и слишком мало деревьев. Все-таки странно, что человек с жадным нетерпением стремится в подобные места, будто они притягивают магнитом…

Оказаться в чужом городе — это всегда было для меня мучительным и волшебным счастьем, какое испытываешь, читая старые книги. Города с церквями, дворцами и многолюдными кварталами: каждый из них — наш большой дом, куда нас доставляет скорый поезд, словно мы перенеслись туда в сапогах-скороходах. И в этих чужих городах мы в известной мере ощущаем более размашистые и сильные колебания времени, мощную тяжесть столетий. Сколько людей жило или побывало здесь… и ко всем им ты испытываешь чувство братской близости, как в просторном отцовском доме. Бывают и города, где время остановилось: с головокружительным чувством ты проваливаешься в воздушную яму, попадая в более ранние слои. Такое потрясение я испытал совсем недавно, в сутолоке на Via Toledo[25], — там у меня словно пелена с глаз упала и я на миг почувствовал себя человеком такого типа, какой после 1789 года совершенно исчез.

Произведения архитектуры тоже обладают колоссальной силой тяжести; бывают мгновения, когда мы понимаем, что этот язык камней обращен не только к человеку. Я в детстве не мог смотреть на некоторые книги без страха — скажем, на «Monumenti antichi» Пиранези[26] (толстенные фолианты, хранившиеся в библиотеке моего отца). Другие памятники, напротив, дышат радостью и жизнью: я, например, был растроган, когда во Флоренции узнал, что тамошний народ очень любит большого каменного Нептуна, которого называет Бьянконе ^[27], — подобные симпатии свидетельствуют о внутреннем благородстве.

Так же заинтересованно я отношусь к общественным институтам, вообще к любым творениям человека, которые со временем обрели самобытную форму. В связи с этим в памяти всплывает многое: музицирующие камерные оркестры, лекции, маневры флота, военные операции, парады, застолья, знаменитые беседы, — от каждой такой картины в моем сердце начинает звучать особая мелодия.

Но я не помню, чтобы когда-либо потом попадал в места, похожие на то, что описываю сейчас. Оно представляется мне неотчетливо, как ландшафт полузабытого сна, и тому есть причина: я тогда находился в некоей воображаемой точке, в пространстве, существующем лишь в фантазии.

Это отчетливо было заметно по поведению собравшихся там людей. Едва они — обычно с огромными трудностями — достигали своей цели, как их страстное желание добраться до нее сменялось столь же сильным разочарованием, и теперь они с тем же упорством стремились оттуда бежать. Все они искали что-то неопределенное: может быть, место, где законы отменены, может, сказочный мир или остров забвения. Но по прибытии в форт они тотчас же убеждались в бессмысленности своей затеи, и тоска по родине охватывала их, как душевная болезнь.

С учетом вышесказанного кажется удивительным, что все это не распадалось, но ведь в конце концов никто не подчиняется обстоятельствам легче, чем человек, сам не знающий, чего он хочет. Средства, позволяющие удержать в повиновении отряд наемников, известны с глубокой древности: это одна из сфер, в которых человечество накопило очень богатый практический опыт. А в нашем случае речь действительно шла о наемниках, пусть мы и получали жалованье в фантазийной монете: в виде обещаний чего-то необычайного. Здесь можно было бы изучать некую структуру, которая в наше время — в других местах — считается принадлежностью далекого прошлого. Разумеется, в этой структуре преобладали немцы — как и всюду, где нужно таскать из огня каштаны; вместе с австрийцами и швейцарцами они составляли свыше трех четвертей рядового состава. В некоторых случаях это соотношение можно было почувствовать непосредственно: как прежде из рядов римских легионеров неслось слово «Barditus», боевой клич германцев, так и здесь во время единственного тренировочного марш-броска, в котором я принимал участие, во всех колоннах звучали наши старые солдатские песни, причудливым эхом отражаясь в грядах голых скал:

Гупиль, впрочем, тоже был прав, когда говорил, что легионеров подвергают эксплуатации. Нас эксплуатируют во всех ситуациях, в которых мы, точно мотыльки, слетаемся к источнику света. Такое открытие пошло мне на пользу; уже история с кучей камней была в этом смысле достаточно поучительной. Лучшего лекарства от романтических бредней не найти.

Хорошо также, что здесь я воочию познакомился с настоящим преступником, которого раньше, по свойственной мне склонности, отнес бы к категории одиночек, сражающихся против всех. Рассказывая о нашем спальном зале, я забыл упомянуть этого неприметного пожилого мужчину, о котором говорили, что прежде он обворовывал церкви и на данном поприще снискал себе некоторую славу; с равными основаниями его можно было бы принять за отставного ночного сторожа. Хотя многие склонные к авантюрам бездельники — а такие здесь преобладали — имеют на совести какой-то грех, этого типа каждый с первого взгляда отличал от всех прочих. Отличал скорее по разнице между душевным холодом и душевным теплом, нежели исходя из характера совершенных им преступлений. А человек обычно не ошибается в оценке другого человека, когда задает себе вопрос: хотел ли бы он в минуту опасности видеть его своим товарищем.

Подлинная опасность этого места заключалась, конечно, не в авантюрах и не в непосредственных проявлениях жестокости. Но мне думается, что в то время я никакой опасности не замечал, потому что по своей наивности верил, будто держу в руках все карты. А вот такие натуры как Леонард, напротив, тотчас ее учуяли…

Все-таки по некоторым странным происшествиям, какие случаются разве что в сновидческих царствах, я понял, что здесь играют в такие игры, к которым я доступа не имею. В первое же утро Полюс послал меня с каким-то поручением на чердак, где, как во всех казармах, хранился сложенный штабелями запас форменной одежды и предметов снаряжения. Пока в полутьме верхней лестничной площадки я искал вход на чердак, внезапно распахнулась дверь и из нее выкатился клубок человеческих тел. Чувствуя, что здесь творится что-то неладное, я забился в темный угол, из которого, никем не замеченный, наблюдал за происходящим.

Сначала я разглядел кряжистого мужчину с окладистой рыжей бородой и крепкой короткой шеей; на него наседали заведующий вещевым складом и три или четыре его помощника. Рыжий, похоже, был в состоянии бешенства: ему удалось несколько раз рвануться вместе со всей группой к перилам, которые отделяли лестничную площадку от шахты глубиной в шесть этажей, — так что этот деревянный парапет затрещал и в нескольких местах треснул. Тут буян вырвался и, как кабан, начал отшвыривать одного противника за другим. Эта сцена — если не считать страшных стонов и яростного скрежета зубов — разыгрывалась почти беззвучно, как бывает во сне. В конце концов по лестнице взбежали другие солдаты, и им удалось связать обезумевшего длинными синими шерстяными лентами, которые являются частью солдатской формы. Они скрутили его и на плечах утащили прочь.

На следующее утро я столкнулся с ним во дворе: двое вооруженных солдат вели его на допрос. Он согбенно шагал между ними, словно вчерашнее буйство разрушило его личность. Я с ужасом заметил, что на белке его глаза выделяется кровавое пятно, как будто в том месте артерия не выдержала дикого, животного напора жизненного инстинкта.

Подобные инциденты случались довольно часто; для них имелись особые названия. Общим для них всех было то, что они оставляли впечатление полной бессмыслицы. Здесь попадалось много таких людей, чьи имена — один раз за жизнь — упоминаются в трех строчках бульварной хроники, когда столкновение с любовью, долгом или законом на миг заставляет их, так сказать, выпустить из рук штурвал. В такие мгновения даже слабый бывает способен на срыв, и мысль о возможности новой жизни кажется ему соблазнительной. Но он быстро возвращается к привычному, ибо, чтобы сжечь за собой корабли, нужно быть Кортесом. Как хороший роман, собственно, начинается только там, где вообще-то он должен заканчиваться, так и за такой драматической кульминацией начинается другое, темное, царство, где господствует безнадежность: царство тюрем, гниющих отбросов и медленной деградации. И, оказавшись в этой области, человек уже не пытается бороться, а только барахтается, как утопающий.

Но пока ты здоров, тебе так же мало дела до подобных вещей, как еще не ослабевшему фехтовальщику или сказочному Хансу, который ходил учиться страху. Поэтому я и воспринимал их лишь со смесью смущения и любопытства, как мы смотрим на конвульсии эпилептика, случайно попавшегося нам на пути.

Если память не изменяет мне, я пробыл в Бель-Аббесе ровно три недели. В первую я скучал, вторую провел очень приятно, а третью просидел за дверью, запертой на замок и засов.

Скуку нам в изобилии обеспечивал Полюс — используя такие средства, как внутренняя и наружная служба. С утра, после кофе, мы беглым шагом отправлялись на окруженный стенами двор или на более отдаленную площадку, носившую романтическое название «За старой мечетью». Там он учил нас выполнять стойки, развороты, марш-броски и прочее, что относится к муштре. В перерывах мы курили сигареты или на медяк покупали у арабских торговцев маленькие пирожки и сушеные фрукты.

После обеда, на котором он тоже присутствовал и внимательно следил за равномерной раздачей порций, Полюс загонял нас на два часа в постель. Сам он в это время посещал какой-то специальный учебный курс, а потом, вернувшись, заставлял нас до вечера заниматься стиркой, мытьем полов и уборкой помещения.

Я бы с удовольствием что-нибудь почитал, особенно во время послеобеденного отдыха, но мне в руки не попадало ничего, кроме газеты Орана, которую иногда одалживал желтолицый испанец. Так что я приискивал себе другие занятия, и, как это ни смешно, мне пришла в голову мысль пойти в школу.

Занятия этой странной школы проводились в вечерние часы в одном из пустых залов; там регулярно собирались Кандидат на ответственную преподавательскую должность, его друг Леонард и еще несколько человек. Школой руководил мужчина лет пятидесяти, которого мы величали Профессором. Этот достойный человек, хоть и имел на мундире капральские нашивки, казалось, целиком принадлежал к миру штатских. Кроме преподавания, он лишь доставлял к врачу больных и раздавал почту. Он, похоже, пользовался свободой шута; случалось, что он являлся на поверку в красных шлепанцах. Черты лица выдавали в нем человека одновременно ученого и порочного — смесь, которая в наше время встречается очень редко. Полагаю, наш гарнизон стал для него последним пристанищем, где, имея влиятельных друзей, можно скрыться, чтобы не угодить в каторжную тюрьму. Во всяком случае, сам выбор такого места свидетельствовал, что дилемма, перед которой он оказался, была нешуточной.

Подлинной страсти человек остается верен в любой ситуации — страстью Профессора, несомненно, было преподавание. Как некоторым генералам безразлично, в какой армии и для каких политических целей они применяют свои стратегические умения, так же и этому человеку было все равно, кого и в каком месте он обучает и послужит ли это добру или злу — лишь бы для него нашлась возможность выступать ex cathedra[29]. Начиная же рассуждать о смысле занятий, он не боялся никаких преувеличений.

— Обучение для человека так же важно, как вода и хлеб; человек имеет право и на духовную пищу, в которой ему нельзя отказать ни при каких обстоятельствах. Если кто-то выразит желание посещать мои занятия, такое желание будет удовлетворено, пусть даже человек этот, обвиненный в тягчайшем преступлении, сидит в кутузке.

Последнее утверждение в самом деле соответствовало действительности: у Профессора были слушатели, которых на его занятия приводили из камеры — не знаю уж, правда ли эти люди стремились к знаниям или хотели просто пообщаться в компании, разжиться тайком сигаретами и всем прочим.

Если бы начальство догадывалось, о чем тут временами шла речь, вряд ли бы оно допустило привлечение солдат к урокам. Не знаю, то ли в Профессоре видели безвредного шута, то ли его рвение считали вполне похвальным, то ли тут сыграло определенную роль и то обстоятельство, что он пользовался немецким языком, который приобретал в его устах чуть ли не стерильную ясность… одним словом, никто ему препятствий не чинил.

Свои занятия Профессор чаще всего проводил в форме короткого доклада, переходящего в вольную беседу. Он объявлял, например, что сегодня будет говорить о Германии и Франции, и любой, у кого появится охота, тоже сможет высказаться. Рассматривая эту тему, он любил разыгрывать из себя шовиниста, и притом немецкого: конечно, не по убеждению, а чтобы спровоцировать ожесточенный диспут.

Хорошее настроение проявлялось у него в злорадстве. Однажды он заговорил о мерах противопожарной безопасности — совершенно, по его мнению, недостаточных. Он красочно обрисовал огнеопасное состояние сухих неохраняемых чердаков, недостаток воды, опасность, какую может представлять неосмотрительно брошенная спичка, смятение, которое потом возникнет, даже невозможность затушить пожар: все это он описывал так, что казалось, нужно считать великим чудом, если казарма наша не вспыхнет уже в ближайшую ночь.

При всех этих мрачных чертах мышлению Профессора была присуща пламенная энергия — ведь дух обитает и в разрушенных замках… Он понимал, как обстоят дела в реальности, но и мог, словно по волшебству, создавать особое пространство, где падший человек на время забывает мучительную тягостность своей ситуации. Это было важное достижение (что чувствовал и он сам), и именно потому его занятия посещали даже такие приверженцы строгой морали, как Кандидат на ответственную преподавательскую должность (которого, к слову сказать, Профессор весьма ценил).

Этот чудак исходил из принципа, что возражение есть отец мысли; и если он оставался доволен возражениями своих слушателей, то до часа, когда горнист протрубит отбой, приглашал их еще и в столовую, поскольку нужды в деньгах не испытывал. Здесь беседа продолжалась с еще большим воодушевлением — пока одетый, как солдат, в синюю гимнастерку и красный китель кантинер[30] подавал на стол большие бутыли, наполненные черным африканским вином.

В таких случаях у меня возникала ассоциация с собранием одного из великих тайных орденов, обладающих очень разветвленной сетью; позднее я часто сталкивался с такими сборищами, замаскированными под солдатские, политические или артистические. Мир — другой и устроен проще, чем мы привыкли думать. Иной человек, настигнутый неблагоприятными обстоятельствами, уходит из жизни, так и не узнав причину своего несчастья, и все же подобные знания сегодня так же важны, как и когда бы то ни было. Что касается меня, то я не имел доступа к мистериям и не испытывал желания приобщиться к ним; и, как бы обычно ни радовал меня мужской разговор — один из лучших даров в нашем богатом дарами мире, — тайны этих мужчин казались мне чуждыми и узнавать их я не хотел.

Вдоль южной стороны казармы тянулась каменная стена, возле которой я проводил короткий промежуток времени между возвращением с учений и обедом. В это время года было гораздо прохладнее, чем я надеялся и ожидал; северный ветер дул с пронизывающей неприветливостью. Поэтому в облюбованном мною защищенном закутке всегда собиралось несколько солдат, которые присаживались на освещенные солнцем камни, чтобы порадоваться теплу.

Я приходил в это место еще и для того, чтобы подумать над продолжением своего приключения, цель которого по мере моего пространственного приближения к ней, казалось, отодвигалась все дальше. Здесь я мог перекинуться словом с кем-нибудь, кто тоже строил планы побега, а таких, как я вскоре заметил, было большинство; прочие — например, Хуке или долговязый голландец — даже успели накопить соответствующий опыт и могли рассказать о вещах, которые ожидают человека, отважившегося податься в пустыню.

У беглеца, как я узнал из этих бесед, есть выбор между двумя традиционными дорогами. Самая надежная ведет вдоль железнодорожной линии в Оран, где под покровом темноты можно проникнуть на пароход, уходящий в одну из иностранных гаваней. Само собой, я принял решение в пользу другого, более сложного пути: за несколько интенсивных ночных переходов добраться до марокканской границы, перейдя которую, однако, ты еще не будешь в безопасности. Там, как я не без удовольствия услышал, до сих пор обитают племена, которые, следуя обычаю, просто перерезают чужаку горло.

В таких рассказах меня больше всего изумляло, что всякий раз беглец допускал какую-нибудь мелкую, но роковую оплошность. Происходило это по-разному, но заканчивалось всегда тем, что каждого рассказчика после одного или нескольких дней его отсутствия где-нибудь задерживали и возвращали в казарму.

В самой чудесной книге на свете, в «Тысяче и одной ночи», мы находим ряд историй, объединенных рамочным рассказом о десяти одноглазых, в них скрыта одна из главных фигур судьбы. Речь там идет о том, что один человек за другим получает ключ к определенному помещению, но не может туда войти, не впутавшись прежде в авантюру, в результате которой слепнет на один глаз. Хотя каждая из таких авантюр состоит из разных приключений и совершенно не похожа на другие, общей для них является точка беды, к которой все они неудержимо стремятся и которая характеризуется именно потерей глаза.

То же происходило и здесь: любой, кто однажды вечером тайком удирал за ворота казармы, не мог утаить от нас, что через несколько дней он, конвоируемый двумя фельдъегерями, снова оказывался перед теми же воротами. Я и сам наблюдал такие возвращения, которые заканчивались в арестантской камере; начальство охотно придавало им публичный характер, и всякий раз легионеры встречали пойманного злорадными выкриками. И каждый, кому приходилось вернуться, потом рассказывал, как тщательно он продумал все детали побега — если не считать того мелкого (второстепенного, как ему казалось) момента, который он не сумел предусмотреть. Один набрал воду из источника, который, как выяснилось, охранялся солдатами; другой пробрался в деревню, чтобы купить хлеба; третий, уже ввиду границы, не смог дождаться ночи и наткнулся на конный патруль… Каждый из них проклинал злой рок, будто бы преследующий его одного.

Я воспринимал услышанное как тот новичок, который попал в печальное сообщество одноглазых: я считал их всех отъявленными глупцами. Мне казалось, что в столь необозримом, почти необитаемом ландшафте одинокого человека найти так же трудно, как пресловутую иголку в стогу сена; и я воображал, будто попал сюда лишь для того, чтобы показать остальным, как можно осуществить подобное начинание.

То есть я пребывал в одном из тех заблуждений, от которых никакие поучения не избавят. Однако можно сказать, что, теряя внешние перспективы, человек обретает внутреннее прозрение; описание этого процесса и составляет цель нашего рассказа. Со времени, о котором здесь идет речь, я уже понимал, как могло быть, что наши предки после битвы в Тевтобургском лесу[31] сорок лет служили скотниками у сынков римских сенаторов и ни одному из них не удалось вернуться на левый берег Рейна, о чем мы читаем у Тацита. В нашем случае, правда, река, до которой все хотели добраться, называлась не Рейн, а Мулуя[32]; однако нужно иметь в виду, что такие различия значимы в исторической, но не в магической географии, а история одноглазых разыгрывается именно в магическом пространстве.

Я уже втайне радовался времени дикой свободы, которое вот-вот должно было наступить, но тут одно неожиданное событие показало мне, что человек не может бесследно исчезнуть из знакомой ему части мира.

К концу первой недели я, под неутомимым руководством Полюса, уже овладел некоторыми навыками солдатской жизни, хотя прибыл сюда не ради того, чтобы их освоить. Я научился, например, подметать комнату, разбирать затвор винтовки, предписанным образом поворачиваться направо, налево и кругом.

Полюс нашел нам занятие и на вторую половину субботнего дня: заставил стащить вниз, во двор, столы и скамейки и там песком и зеленым мылом надраить их так, словно они только что вышли из-под рубанка столяра. На вечер я договорился с Леонардом посетить занятия Профессора, а в воскресенье утром планировал вместе с Франци попить в постели кофе, который обещал нам принести Массари. Оставалось только отстоять вечернюю перекличку, которая, как и утренняя поверка, нужна была главным образом для того, чтобы как можно скорее установить факт любой самовольной отлучки, если ее не заметили еще днем, во время службы. Перекличку завершало оглашение приказов и взысканий, которые, по старому армейскому обычаю, полагалось выслушивать, стоя по стойке «смирно»; потом предстояла раздача почты и прочее: в это время солдаты — надеявшиеся вскоре разойтись по дворам и помещениям казармы, а то и посидеть в арабских кофейнях, погулять по улицам города, — уже нетерпеливо переступали с ноги на ногу.

В субботу, когда эта церемония, как обычно, завершалась раздачей почты и уже подходила к концу, мне показалось, что я несколько раз услыхал свое имя, но я не откликнулся, потому что считал, что здесь достаточно удачно скрылся, чтобы получать вести от кого бы то ни было. Если бы Профессор — который исполнял роль почтмейстера и еще прежде обратил на меня внимание благодаря дерзким репликам, которые я иногда позволял себе на его занятиях, — не знал моей фамилии, я бы, наверное, так и не получил письмо, меня дожидавшееся. Но поскольку мы с Профессором были знакомы, он спокойно сунул письмо за обшлаг рукава и по завершении поверки с доброжелательной улыбкой вручил мне.

На конверте, который я теперь держал в руках, несомненно значилось мое имя — и притом написанное математическим почерком отца, как я тотчас с тревогой осознал.

Чтобы изучить это послание в спокойной обстановке, я покинул казарму и отыскал укромное местечко за большим валом с четырьмя укрепленными воротами, который окружал город, превращая его в подобие античного военного лагеря. К этому часу арабы уже расстелили там маленькие коврики и с низкими поклонами совершали предписанную молитву. Я нашел себе место чуть поодаль от этих бормочущих групп, у основания исполинского перечного дерева, перистые листья которого затеняли крепостной ров, и с бьющимся сердцем распечатал письмо.

Когда я разворачивал вложенные в конверт листки, из них выпорхнула денежная купюра, и это (словно принесенная голубем оливковая ветвь) показалось мне добрым знаком. Уже в первом абзаце я нашел объяснение тому, каким образом письмо до меня добралось.

«Мой дорогой Герберт, как мне стало известно благодаря обстоятельному сообщению доктора Гупиля из Марселя…» — такого поворота событий я, конечно же, предусмотреть не мог.

Впрочем, читая письмо, я вскоре убедился: ожидая, что мне придется иметь дело с многостраничными заботливыми упреками, я недооценил своего старика. На такое тут и намека не было. К сожалению, это удивительное письмо потом в какой-то момент пропало; я долго хранил его как образец мышления позитивистского поколения. Его можно сравнить разве что с рассуждениями шахматиста, анализирующего неожиданный ход противника. Чтобы понять такого рода хладнокровие, нужно хорошо представлять себе атмосферу буржуазного дома в Северной Германии на рубеже столетий: я теперь предполагаю, что в той среде отношения между отцом и сыном были не столько воспитательным процессом, сколько общением участников тайного заговора.

Я с изумлением узнал, насколько по-разному можно смотреть на одни и те же факты. Старика, похоже, волновал не столько авантюрный, сколько юридический аспект происшедшего: поскольку он сразу, как только получил письмо Гупиля, пустился в дорогу и подал жалобу в отдел министерства иностранных дел, занимающийся такими делами. Отца, похоже, не очень волновало, что я тем временем могу набить себе шишек, ибо он руководствовался принципом: если молодой человек вообще чего-то хочет, это уже хорошо; ведь и корабль может маневрировать, только если ветер дует ему в паруса, а откуда этот ветер взялся, не так уж и важно… Отец выражал надежду, что сразу после рождественских каникул я вернусь на школьную скамью. А чтобы я не терял время попусту, он набросал небольшой план, состоящий в том, что здесь я должен говорить только по-французски, должен учиться стрелять и маршировать и, наконец, в любом случае должен добиться, чтобы мое имя внесли в список претендентов на капральское звание.

Последнее требование показалось мне удивительным прежде всего потому, что показывало: за те три дня, когда Старик занимался хлопотами по моему делу в Берлине, он успел составить себе более точное представление о порядках в Бель-Аббесе, чем имел я сам. Претенденты на капральское звание здесь действительно были, но их положение казалось мне незавидным. Старослужащие, которые давно утратили всякое стремление достичь хотя бы низшей ступени на большой иерархической лестнице упорядоченного мира, обычно называли их капральскими баранами или капральскими идиотами. Но если снизу на них косились завистливыми взглядами, то для начальства они служили козлами отпущения — при любом происшествии, нарушающем порядок. Их положение было как у сторожа парка, который требует от хулиганов из пригородов, чтобы они соблюдали все предписания. Когда для всех других служба — в первой половине дня — заканчивалась, можно было видеть, как люди вроде Мелана, Полюса или Кандидата молниеносно наводят порядок в своих вещах и, сопровождаемые злыми шуточками старослужащих, спешат на отдаленный учебный плац.

Мой Старик, выходит, не жалел ни времени, ни денежных средств, чтобы вернуть меня домой, но много шуму не поднимал. Он, правда, и раньше говорил, что такие издержки следует рассматривать как естественный долг, который каждый отец возвращает деду; это был еще один его принцип. Все-таки меня не покидало чувство, что я несколько злоупотребил предоставленным мне кредитом доверия; и теперь, прочитав, а потом и перечитав письмо, я понял, что имею все основания быть Старику благодарным.

С другой стороны, на меня, разумеется, не произвели впечатления добрые и разумные советы, которые содержались в письме. Я не собирался им следовать, потому что сами боги распорядились так, что ради успеха всегда приходится попотеть, а чтобы приобрести жизненный опыт — испытать боль. Я полагал, что шахматная партия только начинается. Мне казалось, сейчас самое время отправиться в незаселенные области, если я не хочу бесславно вернуться домой, и я начал присматривать себе сообщника.

Поскольку нужды в деньгах я теперь не испытывал, у меня появился досуг, позволявший вплотную заняться своими планами. Я располагал гигантской суммой в сто марок: это было больше солдатского жалования за пять лет и, вероятно, давало мне больше возможностей, чем если бы я обладал крупным состоянием, но находился в любой другой ситуации.

Как только у меня в кармане завелись звонкие монеты в сто су, я почувствовал, что на меня теперь смотрят как на другого человека. Все началось с того, что Массари предложил мне свои услуги — за царское вознаграждение в сорок пфеннигов, которое я должен был выплачивать ему раз в десять дней. Я издавна грезил о том, как было бы хорошо, если бы человек мог расщепиться на две части: одна целиком посвятила бы себя своим склонностям, тогда как другая занималась бы необходимыми делами. Теперь нечто подобное осуществилось в реальности: Массари, можно сказать, превратился в мое второе «я». Когда по утрам дежурный громовым голосом объявлял побудку, я позволял себе еще четверть часика поваляться в постели, пока Массари не принесет мне кофе. Потом он принимался одевать меня, точно я был манекеном, и придирчиво обходил вокруг, сдувая с кителя последние пылинки. Стиркой и уборкой он занимался так тщательно, что от этих забот я совершенно избавился.

Полюсу все это не нравилось, но он молчал. Наконец, когда однажды я в очередной раз вошел в спальный зал за три минуты до построения с возгласом: «Массари, мои вещи готовы?» — он попытался потребовать от меня объяснений, но, к его удивлению, в наши препирательства вмешался капрал Давид и сказал, что это наше личное дело — мое и Массари. Полюс не знал, что Давид — в тот же вечер, когда я получил письмо, — доверительно отвел меня в сторонку и посоветовал быть с такой крупной суммой поосторожнее. А поскольку наш капрал как раз намеревался отправиться в веселый поход по злачным кварталам, он воспользовался случаем, чтобы упомянуть о небольшом денежном затруднении, в котором-де оказался… Впрочем, такие вещи настолько лежат на поверхности, что Полюс наверняка что-то в этом роде подозревал. Он в итоге ограничился тем, что предрек мне: в полевом лагере, вдали от комфортной гарнизонной жизни, я еще пожалею о столь легкомысленном поведении… Но поскольку я мечтал о совершенно других походах, его предостережения на меня не подействовали.

Замечу, что я был не единственным, кто получал финансовую поддержку. Так, Кандидату регулярно присылали небольшие суммы, на которые он приобретал табак и сигареты; из этих денег он расплачивался и за уроки иностранных языков, которые брал. Я часто видел, как он сидит у южной стены — то с арабом, то с итальянцем — и со степенностью, свойственной уроженцам Востока, повторяет слова и фразы, которые произносит его собеседник.

Леонард, владевший собственным состоянием, получил деньги примерно тогда же, что и я. Несмотря на предостережение, я время от времени навещал его в столовой, где по вечерам он всегда сидел за бутылкой вина. Удивительно, как быстро этот человек терял контроль над собой: черты его лица с каждым днем становились все более расплывчатыми и печальными. Когда я попытался ему объяснить, как легко избавиться от удручающего положения, в котором он оказался, Леонард чуть-чуть повеселел и тоже занялся приготовлениями к бегству. Но, не зная правил моей игры, он, должно быть, вскоре принял меня за безумца: ведь я требовал, чтобы он не покупал билет на поезд и не запасал заранее продукты. Мы с ним тянули за одну веревку, но — с противоположных концов.

Мне, с моей точки зрения, представлялось, что ему мешает патологическая пугливость. И я, наверное, не ошибался, поскольку всякие мелочи, которые мне казались едва ли заслуживающими внимания, на него оказывали исключительное воздействие. Так, в эти дни он дал мне прочитать письмо своего брата, из которого я понял, что «ужасные» вещи, которые Леонард невольно подслушал, на самом деле были обычным семейным разговором, значимость которого он безмерно преувеличил. Он полагал, что и здесь за каждым нашим разговором, за каждой отлучкой в город следят шпики. Но ни о чем подобном, конечно, и речи быть не могло: это как если бы рыбак, перегородивший сетью залив, следил за передвижениями каждой отдельной рыбы…

Наконец мне удалось договориться с ним, что во второе воскресенье нашего пребывания здесь мы отправимся на прогулку к Тлемсенским воротам и просто не вернемся в казарму. Но к моменту, когда прогулка должна была начаться, его снова охватили сомнения: он, дескать, хочет прежде сделать у парикмахера точно такую прическу, с какой был изображен в объявлении о розыске.

Поскольку отвлечь его от этой мысли не удалось, мне пришлось ждать. Он исчез в лавке цирюльника, где ему подбрили волосы на висках, чтобы получились длинные баки в классическом стиле. Когда он вышел, я сразу понял, что с ним произошла какая-то нехорошая перемена. Леонард без обиняков признался: когда он почувствовал на своей коже лезвие бритвы, его охватил панический ужас; он трясся в ознобе, словно больной, и потребовал стакан вина. Рассчитывая, что выпивка придаст ему храбрости, я проводил его до нашей столовой; но, когда и там он начал жаловаться, что-де не хочет провести Рождество в пустыне, я махнул на него рукой и в ярости поспешил прочь.

Надеясь все же найти себе товарища, я обошел почти опустевшие к этому часу коридоры и залы. Желающих пуститься в бега, конечно, всегда хватало, но я не хотел брать в спутники абы кого. Кроме того, здесь было принято заранее обо всем договориться и совместно разработать план действий; я же искал человека, который последует за мной немедленно. Я бы охотно присоединился к Паулю, который уже обжился здесь и лелеял грандиозные планы. Однако он тратил время на бесконечные обсуждения, для чего собирал возле городского вала своих приятелей по бродячей цирковой труппе, которые мало-помалу здесь отыскивались, — и все это напоминало мне детскую игру в разбойников и жандармов. Они прибегали к громким словам, как будто собирались после побега вести жизнь вооруженных грабителей. Когда позже я прочитал в газетах, что сразу семнадцать беглецов были задержаны на испанской границе, я тотчас догадался, о ком идет речь…

В одном из спальных залов я обнаружил Бенуа; он был один — сидел, поджав ноги, на кровати, покуривая сигарету и углубившись в «Парижские тайны»[33]. Прежде, заходя к нему, я мог перекинуться с ним разве что несколькими словами, ибо он жил вместе со старослужащими, у которых были свои, строгие порядки. Теперь, когда я с порога брякнул: «Послушай, Шарль, я ищу кого-нибудь, кто отправится со мной в Марокко», — он отложил книгу и ответил:

— Что ж, это очень кстати: мне тут опять все наскучило.

Бенуа, наверное, в самом деле томился смертельной скукой: ведь хотя он и знал (в отличие от меня) о предстоящих трудностях, но на сей раз проявил не меньшее легкомыслие, чем я. Может, он просто решил не портить мне удовольствие, а самому ему было, по сути, безразлично, как будут развиваться события; а может наоборот, его обрадовала перспектива совместного со мной путешествия.

Он попросил только, чтобы я раздобыл в городе съестные припасы на два дня; обновить этот запас он намеревался в Тлемсене, местечке близ границы. Он снабдил меня двумя мешками для хлеба, которые я спрятал под шинель. Сам же взялся пронести мимо караульных две большие походные фляги, поскольку рассчитывал на свой «пропуск». После наступления темноты я должен был ждать его в арабском трактире позади мечети, где мы собирались подкрепиться перед дорогой блинчиками с медом, которые Бенуа очень расхваливал.

Дело было слажено за четверть часа. Следующие четверть часа ушли у меня на то, чтобы отвязаться от толстяка Гоора, с которым я столкнулся на лестнице. Он непременно хотел сопровождать меня в город, искушения и опасности которого были, как он полагал, мне не по плечу. Я приводил столько отговорок, что он заподозрил неладное и сказал мне прямо в лицо, что я задумал рискованные вещи, с которыми без его помощи не справлюсь. Я избавился от него, лишь пообещав, что мы встретимся позже. Наконец, исполненный радостного ожидания, я выскользнул со своими мешками за ворота. Что Бенуа может подвести, такого у меня и в мыслях не было.

Мы с ним условились встретиться в девять вечера; оставалось еще несколько часов, которые я использовал, шатаясь по городу и совершая всякие глупости. Просто чудо, что еще в городе со мной не случилась какая-нибудь неприятность. Так, когда я оказался перед лавкой часовщика, мне взбрело в голову войти и приобрести карманный компас — самый подозрительный предмет, каким я мог здесь заинтересоваться. Ничего удивительного, что, когда я покинул лавку, часовщик тоже вышел на улицу и долго с любопытством смотрел мне вслед.

Чтобы избавиться от его взгляда, я поспешно свернул в лабиринт переулков, который вывел меня на длинную грязную улицу, где я увидел множество прогуливающихся солдат. Одни развлекались, обмениваясь шутками с девицами, которые сидели на корточках перед обветшалыми мазанками (как какие-нибудь землеройки перед своими норками) и — поскольку дул пронизывающий ветер — пытались согреть руки над глиняной жаровней, наполненной раскаленным древесным углем. Другие исчезали в маленьких барах, отделенных от улицы только пестрыми бамбуковыми занавесками со стеклянными бусинами, — оттуда доносились голоса расшумевшихся гуляк. В закоулках стояли продавцы в красных фесках и жарили на открытом огне кусочки проперченной баранины, нанизанные на шампуры.

Уже смеркалось; бесчисленные мерцающие огни, многоязыкий гул голосов и темные тени, мелькающие за окнами мазанок, придавали этому месту оттенок порочности. Я, должно быть, забрел в тот злачный квартал, где обычно развлекался капрал Давид и посещение которого, как гласило объявление у ворот казармы, каралось пятью сутками ареста.

С любопытством оглядываясь по сторонам, я вдруг увидел, что улица, словно по волшебству, мгновенно обезлюдела. Все праздношатающиеся скрылись в боковых переулках, и я, не ожидая ничего хорошего, поспешил за ними. Тотчас на длинной улице появился патруль, выполнявший тут полицейскую службу: патрульные, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками, конвоировали нескольких солдат, которых им удалось поймать.

Едва опасность миновала, как все (словно при игре в кошки-мышки) опять устремились на улицу. Я тоже выбежал вслед за другими, прятавшимися в темных углах; среди них я узнал своего земляка Хуке, который, похоже, очень обрадовался нашей встрече. Он тут же стал меня уговаривать навестить за компанию с ним двух чудесных шестнадцатилетних испанок, чья квартира, как он сказал, находилась поблизости. В нашей спальне мне уже доводилось слышать, как Хуке расхваливал этих девушек своему приятелю, Официанту; ни о чем другом он, казалось, не мог говорить. Хотя подобная авантюра меня совсем не прельщала, я — отчасти из страха, отчасти из любопытства — позволил себя уговорить и последовал за своим приятелем, который, словно кот, уверенно крался по темным тропкам и задним дворам.

Мой страх еще больше усилился, когда мы наконец добрались до нужной улицы и Хуке завел меня в одно из мрачных жилищ. Там я увидел, как он, будто старый знакомый, приветствует двух девиц, которым вполне могло быть по двадцать, а не по шестнадцать лет и которые скорее напоминали евреек, чем испанок, однако на взгляд знатока они в самом деле были не лишены прелести. Желтые платья неплохо гармонировали с их иссиня-черными волосами, а пухлые губы придавали им вызывающий — или, как показалось мне, угрожающий — вид. Теоретически я понимал, что в таких местах происходит, но, когда столкнулся с этой ситуацией на практике, она представилась мне в совершенно ином свете: как будто мы с моим земляком проникли в запретное пространство, где из стены может выскочить демон и разорвать нас в клочья, прежде чем мы успеем опомниться.

Поэтому легкомысленную уверенность, с какой держался Хуке, я воспринимал как вынужденную браваду фокусника-иллюзиониста… Его забота обо мне ограничилась тем, что он отрекомендовал меня добрым малым, который, мол, сейчас устроит здесь большую пирушку… После чего Хуке, словно скатившись с ледяной горки, исчез с одной из девиц в соседнем помещении, оставив меня наедине с другой.

Оказавшись в этом щекотливом положении, я счел за лучшее вести себя так, будто не имею никого отношения к происходящему — будто оно меня не касается. Поэтому я уселся за стоящий у входа столик, на котором лежала (словно кто-то собирался писать натюрморт) разрезанная надвое громадная луковица: мы с приятелем, видно, помешали позднему ужину хозяек. После того как я посидел какое-то время, глубокомысленно вперив взгляд в пустоту, я отважился оглянуться по сторонам… и меня охватил новый, удвоенный ужас: ибо желтая дама, будто находилась в комнате совершенно одна, как раз стягивала через голову платье, под которым не было ни сорочки, ни нижнего белья. Застигнутый врасплох этой нежданной картиной, я, как ошпаренный, выскочил за дверь (не из-за каких-то моральных соображений, а просто по причине неодолимого чувства неловкости). Услышав за спиной крики, я лишь прибавил шагу, не думая о бедняге Хуке, который пообещал дамам пиршество.

Уклонившись на голубом глазу от этой авантюры, я решил, что пора отправляться в трактир, где мне назначил встречу Бенуа. От волнения я чуть не забыл сделать порученные мне покупки и вспомнил о них уже возле самой мечети, когда пересекал освещенный багровыми факелами базар.

Я сожалел, что мы не будем жить как те отшельники, что проводили в пустыне по сорок лет, не заботясь о припасах, но внезапно мне в голову пришла хорошая мысль. Я подумал, что в этих краях встречаются и плодовые деревья — например, низкорослые дикие смоквы, которые я сам видел из окна поезда, когда ехал сюда из Орана. Если я сейчас куплю нам такие плоды, то это будет сравнительно небольшим, простительным отступлением от строгих правил отшельнической жизни.

К своей радости я обнаружил, что инжира здесь хоть пруд пруди. Он был в огромных количествах выставлен на продажу почти на каждом прилавке — либо в виде горок золотисто-коричневых плодов, либо как большие спрессованные блоки. Мне особенно понравился один такой блок, состоящий из совсем еще свежих, травянисто-зеленых плодов. Они показались мне очень правильной пищей для предстоящего нам путешествия. В общем, я вытащил из-за пазухи оба хлебных мешка и велел продавцу наполнить их доверху, после чего взвалил на себя, как взваливают на осла, эту тяжелую ношу.

Навьючившись, я решил, что подготовительная часть экспедиции завершена наилучшим образом, и поспешил к условленному месту встречи, чтобы полакомиться блинчиками. Бенуа не зря расхваливал это блюдо: повар вынимал каждый блинчик из большой, наполненной кипящим жиром сковороды, обмакивал в желтый мед и сверху посыпал сахаром. Здесь также можно было попить хороший кофе, сваренный в маленькой медной джезве на раскаленных древесных углях. Пока я в одиночестве наслаждался этими изысками, пробило девять часов и я услышал со стороны вала сигнал горниста, означающий, что ворота казармы сейчас запрут и по городу начнут бродить ночные патрули.

Наконец, уже собираясь покинуть трактир, я увидел входящего Бенуа; на лбу у него красовался шрам, и поздоровался он со мной неприветливо. Как человек, который хочет перевести дух, он заказал себе кофе и бренди; по его словам я понял, что он в курсе моего галантного приключения, но не одобряет его: прежде всего потому, что я сбежал, не позаботившись о товарище.

Чувствуя, что он прав, я не пытался оправдываться — тем более, когда услышал, что бедного Хуке после моего исчезновения здорово отдубасили. Уже упреки, брошенные в мой адрес Реддингером, вызывали у меня постоянные угрызения совести; теперь я дал себе слово, что впредь не стану уклоняться от драк, а буду по мере сил в них участвовать.

Бенуа узнал обо всем от толстяка Гоора, чье подозрение, что я собираюсь пуститься в какую-то авантюру, из-за моих отговорок только усилилось. Поэтому Гоор, незримый телохранитель, крадучись следовал за мной и видел, как мы с Хуке исчезли у желтых дам. Гоор решил на всякий случай подыскать себе помощников и нашел троих — Франци, Пауля и Бенуа; возвращаясь к подозрительному дому, они еще издали услышали жалобные вопли Хуке, а вскоре увидели, что дом осаждает толпа арабов, которая быстро увеличивается. С другой стороны к дому уже бежали солдаты, ибо отношения между ними и туземцами, которых они пренебрежительно называли «холуями», всегда были напряженными и такого повода было вполне достаточно, чтобы противники сошлись стенка на стенку.

Со смесью ужаса и удовольствия я услышал от Бенуа, что дело дошло до настоящего уличного побоища, в ходе которого сражающиеся сбрасывали с крыш черепицу и разламывали заборы на колья. Толстяк Гоор совершал чудеса с жердью от забора, и в первую очередь именно ему Хуке обязан тем, что выпутался из скверного положения.

Втайне гордясь тем, что мне удалось взбаламутить весь городской квартал, я все-таки постарался, чтобы Бенуа этого не заметил. Я показал ему два туго набитых мешка с провизией; он одобрительно кивнул и предложил побыстрее сматываться, потому что, дескать, снаружи творится черт знает что.

Мы наполнили одну из больших фляг вином, другую — водой, и вышли на площадь позади мечети.

На улицах мы действительно увидели множество снующих (словно муравьи в растревоженном муравейнике) патрульных — и, еще не добравшись до городских ворот, вынуждены были два или три раза затаиваться в темных подворотнях.

Мы даже не попытались пройти через городские ворота, а просто в некотором отдалении от них перелезли через высокий вал. Садами и по арабскому кладбищу, огибая мерцающие в лунном свете каменные тюрбаны, мы вышли на проселочную дорогу и, значит, как я полагал, оставили позади ту зону, где нас могли задержать: ведь здесь, в чистом поле, мы были сами себе господа.

В Тлемсен вела хорошая дорога, с которой мы, однако, скоро свернули, поскольку, как нам почудилось, услышали за спиной шаги; да и впереди показались огни машины. Мы шли чуть в стороне от дороги, по усеянной бессчетными камнями равнине. Временами попадались участки, поросшие сухой травой — редкой, как щетина на хребте у кабана.

Поскольку Бенуа полагал, что отклониться далеко в сторону мы не можем, поскольку слева от нас проходит железнодорожная ветка, мы не особенно следили за направлением, а шагали наугад, болтая о том о сем. Мне действительно очень повезло, что я нашел себе такого спутника. Бенуа сохранил достаточно детского простодушия, чтобы всерьез отвечать на мои вопросы (порой достаточно странные).

— Послушай, Шарль, тебе же приходилось участвовать в боях. Каково это — слышать свист пуль?

— Ничего особенного — лучше всего пули свистят, когда читаешь о них в бульварных романах. А сам я свиста пуль еще не слыхал: у всех наших парней хорошие винтовки, так что раздается просто щелчок.

— Понятно, но я, собственно, имел в виду другое; бог с ним со свистом… Я хотел спросить: как ты чувствуешь себя в рукопашной?

— До рукопашной, как правило, не доходит. Когда противники сближаются почти вплотную, один из них обращается в бегство.

— Но ведь когда-то бой все же может произойти!

— Я тебя понял, Герберт. Ты хочешь спросить, каково это, когда дело доходит до крайности. Тогда, конечно, чувствуешь себя скверно — потому-то большинство и дает деру.

— Но ведь не все же!

— Не все, разумеется; но таких, кто способен устоять, очень мало.

Сколько-то времени мы шагали молча, но потом я подхватил оборванную нить разговора.

— Послушай, Шарль!

— Чего тебе, Герберт?

— Если нам с тобой доведется…

— Договорились. Само собой. — И мы крепко пожали друг другу руки.

За такими и подобными разговорами, которые очень ободряли меня, время проходило быстро. Каждому знакомо счастливое чувство, которое испытываешь, открывая для себя другого человека. Я этим чувством наслаждался, словно радостным опьянением, ибо Бенуа мне действительно нравился.

В какой-то момент перед нами возникла железнодорожная насыпь: мы, должно быть, слишком забрали влево. Иногда рука об руку, иногда обнявшись, мы шагали по щебню. Этот отрезок пути был по-настоящему утомительным, и Бенуа сказал, что нам пора подкрепиться. Поэтому мы снова отклонились от железной дороги и взобрались на холм, увенчанный мерцающим в свете луны небольшим белым сооружением. Бенуа сказал, что это марабут, то есть надгробие святого, и что здесь нам — по крайней мере, ночью — нечего опасаться. Преодолев низкое ограждение, мы растянулись на земле, и Бенуа попросил меня показать, что хорошего я прихватил с собой.

Увидев содержимое мешков, он, не стесняясь приютившего нас святого, напустился на меня:

— Ты что, совсем спятил? Инжир, зеленый инжир? Да это хуже дизентерийных фруктов в мавританских садах — с таким же успехом ты мог бы питаться семенами клещевины[34]. Купил бы уж лучше фиников!

Напрасно я убеждал его, что нет ничего полезнее, чем такие вот превосходные плоды; он ни в какую не соглашался. Однако, как говорится, голод не тетка, и мы принялись уписывать мой запас. Плоды показались мне жестковатыми и сухими, но все-таки приятными на вкус, хотя они царапали горло и вызывали сильную жажду. Поскольку Бенуа запретил мне запивать их водой, мы откупорили флягу с красным вином и настроение наше заметно улучшилось.

Луна тем временем начала бледнеть, и мы снова отправились в путь, чтобы до рассвета найти укрытие, где могли бы провести день. После привала ноги наши отяжелели, и я радовался, что теперь мы идем не по щебню, а по тропе, обрамленной двумя рядами низких, похожих на ивы деревьев. Пройдя по ней несколько сотен шагов, мы услышали прямо перед собой цоканье копыт и тихое позвякивание металла.

При таких обстоятельствах конный всегда враг пешему, мелькнуло у меня в голове. Бенуа схватил меня за руку и увлек в густые, выше человеческого роста, кусты, росшие у самой дороги. Мы спрятались среди этих странных растений; они были колючими, как гигантский чертополох, а их тяжелые плоды, точно зубчатые палицы, ударяли меня по лицу.

Едва успев пригнуться и затаить дыхание, мы увидели тени двух следующих по дороге всадников. Я удивился, что они так запросто проехали мимо; когда же они свернули к марабуту, где совсем недавно мы мирно трапезничали, меня охватил запоздалый страх и я утратил прежнюю уверенность в том, что здесь нас никто не сумеет отыскать.

С другой стороны, эта встреча была захватывающим переживанием, и мы радовались, что все так хорошо кончилось. Дикий кустарник, в котором мы притаились, дал мне первое представление о пустыне, через которую нам предстояло пройти: он показался мне самым африканским из всего, что я до сих пор видел.

Когда опасность миновала, мы продолжили странствие. Небо на востоке уже светлело, и в некотором отдалении появилась группа конусообразных построек. Поначалу мы приняли их за хижины, однако, с опаской приблизившись, разглядели, что это особого рода стога: солома, сложенная в грушевидные груды вокруг высоких жердей. Очевидно, когда крестьянам требовалась солома для подстилок либо соломенная сечка, нужное количество просто отрезали острым ножом: мы видели, что от одних стогов остался, так сказать, один остов, тогда как другие были лишь слегка повреждены или вообще нетронуты.

Эта находка доставила нам немалое удовольствие; мы поздравили себя, что нашли такое замечательное пристанище. Теперь, казалось, авантюра наконец начала соответствовать моим ожиданиям. Мы выбрали себе один из самых больших стогов и там, где он касался земли, повыдергали из него столько соломы, что внутри получилась похожая на пещеру выемка. Бенуа предложил мне первому забраться туда, и я сообщил ему, что чувствую себя превосходно — словно нежусь в кровати с балдахином. Тогда он тоже заполз в «пещеру» и изнутри тщательно заделал отверстие, оставив лишь маленькую дырочку, чтобы поступал свежий воздух.

Внутри в самом деле было хоть и немного пыльно, зато тепло и уютно, даже просторно, поскольку нору мы себе сделали длинную, рассчитывая лежать в ней долго. Свод же нависал над нами на расстоянии вытянутой руки.

Удобно подложив под голову мешки с плодами, мы еще какое-то время поболтали, жуя зеленый инжир. Переход получился утомительным, однако я радовался, что мы шли по камням и, главное, через дикие заросли. Кроме того, теперь мы могли отсыпаться вволю — отдыхать до самого захода солнца.

— Слушай, Шарль, — пробормотал я напоследок, — правда, шикарное убежище?

И услышал, как он, уже в полудреме, ответил:

— Здесь нас ни черт, ни его бабушка не найдет!

Я, должно быть, проспал до позднего утра, и тут меня начал мучить тягостный сон.

Сперва мне показалось, будто я слышу неприятный шум, вроде бы шорохи воды и ветра, и я, как если бы лежал в постели, подтянул к подбородку — вместо одеяла — ворох соломы. Потом довольно долго до меня доносился разноголосый гул, как бывает на рынке. Постоянно повторялось одно и то же: на голос взывающего отвечала толпа, однако не возгласами одобрения, а издевательским хохотом.

Наполовину проснувшись, наполовину еще пребывая во сне, я обшарил руками наше логово и спросил себя, что за странного зверя сюда занесло… Мне не долго пришлось гадать, ибо я все отчетливей слышал голос, который, как я думал, мне снился, — и наконец понял, что принадлежит он Шарлю Бенуа. Мой товарищ — снаружи — извергал потоки ругательств, которым научился на трех континентах и запас которых казался неиссякаемым. Быстро, словно ныряльщик, всплывающий к освещенной поверхности моря, я раздвинул руками солому и выбрался наружу, где меня ждал настоящий сюрприз.

Есть особый вид мучительных снов, которые снятся очень робким людям: что тебя внезапно выдергивают из теплой постели и выставляют на открытой рыночной площади или посреди многолюдного зала, где ты тщетно пытаешься прикрыть наготу… Так вот, я подумал, что грежу наяву и воображаю себе нечто подобное; этой мысли способствовало и сиявшее снаружи яркое солнце, которое на какие-то мгновения меня ослепило. Дело в том, что, когда я выбрался из норы, меня встретили возгласы бурного ликования, какие можно услышать в провинциальном театре при внезапном появлении на подмостках комического персонажа.

Подобные вещи пугают тем больше, чем меньше ты понимаешь их причину, однако как раз в нашем случае ничего сверхъестественного не было. Пока мы уютно спали, из грязной деревушки, расположенной неподалеку, пришел владелец стога, чтобы нарезать соломы, и ему сразу бросилось в глаза, что прежний порядок нарушен. Предположив, что в стог забрался какой-то зверь, он ткнул в наше логово вилами с длинными зубцами, и нам еще крупно повезло, что вилы проткнули только фуражку Бенуа — с этой добычей хозяин стога удрал и предъявил ее на ближайшем фельдъегерском посту.

Займи мы свое лежбище на полчаса позже, мы бы наверняка заметили этот пост, поскольку он располагался всего в нескольких сотнях шагов от нас, примерно на высоте марабута, но по другую сторону от железной дороги. Прибытие двух фельдъегерей, которых мы встретили еще ночью, привлекло сюда всю деревню, и теперь вокруг нашего стога, словно вокруг лисьей норы, в радостном ожидании собрались и стар и млад. Поднялся гвалт, который я слышал сквозь сон и от которого еще раньше проснулся Бенуа.

Мой добрый товарищ, как я понял, изрыгал страшные ругательства, главным образом, для того, чтобы предупредить меня об опасности, поскольку о моем присутствии никто пока не догадывался. Тем большим было всеобщее ликование, когда неожиданно появился я — еще не вполне проснувшийся и с ног до головы покрытый прилипшими соломинками. Мало-помалу я разглядел примерно пятьдесят коричневых лиц, откровенно надо мной потешающихся, двух фельдъегерей, от смеха держащихся за животики, и между ними Бенуа, который теперь тоже начал смеяться.

Ничто так не разрушает грезу, как чужой хохот: он словно срывает пелену с глаз грезящего и, как в зеркале, демонстрирует комичность и неуместность его положения.

Для меня, во всяком случае, это оказалось переломным моментом: я начал проклинать свою африканскую авантюру. Коричневые туземцы смеялись мне прямо в лицо, без малейшего намека на деликатность, и у меня возникло смутное ощущение, что присутствие фельдъегерей еще больше их подзадоривает… Позднее я узнал, что всего несколько недель назад они здесь же швыряли гнилой репой в моего земляка Хуке. Вообще, чуть ли не половина побегов из казармы заканчивалась возле этого уютного гнездышка, знаменующего конец первого ночного перехода, и за каждого пойманного дезертира крестьянам выдавалась премия. Следовательно, даже сам способ, каким я снискал себе судьбу одноглазого, не отличался оригинальностью, и я с нарастающей досадой думал о том, что в воротах казармы меня встретит вторая толпа смеющихся.

Дав собравшимся время повеселиться, фельдъегери основательно обыскали наше логово, желая убедиться, что в нем не скрывается еще и третий беглец. А потом, вместе с нами, отправились к своему посту.

Бенуа, как ни удивительно, тут же взял с ними приятельский тон, и все трое начали балагурить на солдатский манер. Я же был слишком раздражен, чтобы участвовать в их веселье; я чувствовал, что прежде свойственное мне легкомыслие полностью испарилось. Одно наблюдение, сделанное за время этого короткого пути, огорчило меня еще больше. Мы проходили мимо того места, где прятались ночью, и теперь, при свете дня, дикие кустарниковые заросли оказались не чем иным, как огромным полем артишоков, высаженных правильными рядами. При ярком освещении все вещи предстают совершенно иными.

Фельдъегерский пост, в непосредственной близости от которого мы накануне нашли свое замечательное убежище, был построен в виде маленькой крепости; его с четырех сторон окружала высокая каменная стена с амбразурами. Тут обитали четыре старослужащих солдата с семьями. Для посетителей вроде нас была предусмотрена особая гостевая комната, с запирающейся дверью и решетками на окнах. Туда нас наши конвоиры и отвели, постаравшись утешить заверением, что попросят своих жен сварить для нас наваристый супчик. Полицейский — не только враг заключенному, но одновременно и друг: здесь возникают такие же отношения, как между охотником и животным, на которого ведется охота.

Бенуа попросил конвоиров не забыть также про вино и закуску, объяснив, что за деньгами дело не станет, а мне велел показать наличность; похоже, на фельдъегерей это произвело благоприятное впечатление. Потом мы услышали, как они задвигают снаружи тяжелые засовы, — после чего смогли, наконец, осмотреться в своей темнице.

Мы находились в помещении, достаточно просторном, чтобы в нем могла разместиться целая шайка разбойников; помещение имело мощный сводчатый потолок и толстые стены, выкрашенные белой краской. Пол был вымощен камнем, а из предметов обстановки наличествовали только большие деревянные нары, покрытые тонким слоем соломы.

О том, что до нас здесь побывало множество наших собратьев по несчастью, свидетельствовали стены: своего рода регистрационная книга, на страницах которой, казалось, все шалопаи на свете уже написали или выцарапали свои имена. Попадались тут даже стихи и афоризмы — не только на всех западноевропейских языках, но и написанные витиеватыми знаками, каким учат в синагогах и медресе. Среди обилия всевозможных букв, покрывающих стены подобно арабскому лиственному орнаменту, я обнаружил контур большого сердца, внутри которого увековечил себя мой земляк: «Генрих Хуке, Брауншвейг, Акациевая улица 17, 4 этаж».

Мы тоже чувствовали потребность оставить какие-то сведения о себе и сделали надпись, которая, вероятно, и по сей день украшает тамошние стены: «Шарль Бенуа и Герберт Бергер». Бенуа, умевший искусно рисовать, поместил рядом мой портрет: голову венчала корона из соломинок, а в качестве державы художник вложил мне в руку плод зеленого инжира…

Продрыхнув на нарах два или три часа, поскольку утром сон наш был насильственно прерван, мы проснулись от скрежета отодвигаемых засовов, и в помещение вошел один из фельдъегерей в сопровождении своей жены, которая несла обещанный супчик. Фельдъегерь прихватил для нас и большой пузатый кувшин с нацеженным в погребе вином. Бенуа, проведя дегустацию, сразу вступил в переговоры по поводу второй порции, которую мы собирались распить вечером. Мой друг также выразил желание получить сигареты и сардины в масле, а повелитель замка ответил, что не усматривает в этом ничего недозволенного, поскольку, согласно инструкциям, узники в любом случае должны питаться за свой счет…

Общество Бенуа было для меня и в этом смысле подлинной благодатью, ибо в ту пору (и еще долго потом) я был напрочь лишен столь необходимого в жизни чувства юмора и при всех переговорах с крупными и мелкими властителями нашего мира полностью зависел от помощи посредников.

Вино пригодилось прежде всего как лекарство от охватившей нас лихорадки, причину которой Бенуа — и, пожалуй, не без основания — усмотрел в зеленом инжире. Мы расположились на нарах, кувшин стоял между нами, Бенуа что-то рассказывал, а я внимательно слушал.

Время пролетало незаметно: Бенуа, без сомнения, мог бы подрабатывать сказителем в какой-нибудь арабской кофейне. Он пересказывал мне книги, которые когда-то прочитал и вплоть до мельчайших подробностей хранил в памяти. У нас был одинаковый вкус, сформировавшийся на толстых романах Виктора Гюго, Дюма-отца и Эжена Сю, которые вот уже сто лет вновь и вновь перепечатываются как дешевые издания для народа.

Бенуа был хорошо знаком с этим обязательным фондом всех библиотек, но знал и редкие произведения, такие как роман «Цейлонские искатели жемчуга», о котором я никогда не слышал и позднее тщетно его искал. Меня удивляло, что даже книги, которые я знал, Бенуа пересказывал более связно и увлекательно, чем мог бы их вспомнить я. Происходило так главным образом потому, что устное слово обладает особым волшебством — оказывает более глубокое, хотя и кратковременное воздействие. Важно и то, что Бенуа, прежде периодически погружавшийся в опиумные грезы, приобрел чувствительность к необычным краскам. Слушая его рассказы, я тоже приобщался к многоцветным отблескам давно отошедших в прошлое снов. У него был ценный дар — способность очаровывать слушателя; это особенно ясно ощущалось, если, пока он говорил, ты смотрел ему прямо в глаза.

Под рассказы Бенуа три дня, проведенные нами в маленькой крепости, прошли очень приятно.

Наши стражи обращались с нами доброжелательно — как с братьями, по легкомыслию прогулявшими работу; такое поведение они хоть и не оправдывали, но, зная о тяготах воинской службы, понимали. С их командиром, тоже когда-то служившим в Индокитае, Бенуа сошелся с первого же дня, обращался к нему на «ты» или со словами: «Послушай-ка, старина!» Благодаря этому наш кувшин наполнялся уже спозаранку, так что утреннее винопитие плавно переходило у нас в обеденное и потом — в вечернее. Бенуа старался ловкими переговорами отсрочить день нашей отправки в казарму: ведь время полицейского задержания обычно вычиталось из срока дисциплинарного ареста, который нам предстоял. Итак, в камере, где одному мне сидеть было бы невесело, Бенуа всячески услащал мою жизнь, совмещая обязанности толмача, виночерпия и библиотекаря… Однако в конце концов нам пришлось расстаться с этим приятным местечком, и под конвоем фельдъегерей мы поехали по железной дороге обратно в Бель-Аббес.

Доставка задержанных каждый раз превращалась в маленький триумф власти. Мы прошли через ворота казармы как раз в полдень, когда двор заполнен солдатами, и нас, как я и опасался, встретили шумным весельем. Пока наши конвоиры передавали нас — под расписку — караульным, вокруг образовалось плотное кольцо любопытных, которые не скупились на ехидные реплики, хотя в большинстве своем уже испытали на собственной шкуре то же самое.

Мы провели еще некоторое время в караулке, пока, по приказу начальника караула, в наших спальных залах пересчитывали выданные нам предметы снаряжения, — и нам очень повезло, что за время нашего отсутствия ничего не пропало. Массари после осмотра заглянул в караулку и сообщил мне, что все в полной сохранности. Леонарда и Пауля тоже привлек слух о нашем прибытии: первый поприветствовал меня с сочувствующим выражением лица, второй — с плутовской улыбкой человека, который еще не успел стать одноглазым.

Потом мы были препровождены в канцелярию, где нас встретил седой полковник — первый офицер, которого я здесь увидел. Кроме доставивших нас караульных и писаря, в комнате находился еще и Полюс, который смотрел на меня с молчаливым укором. Я ожидал, что теперь нам прочитают длинную нотацию, но с чувством облегчения понял, что наш поступок рассматривают не столько в нравственном, сколько в чисто деловом аспекте. Полковник, казалось, не обращал на нас внимания и ограничился тем, что сухо задал Полюсу несколько вопросов, касающихся длительности нашего отсутствия и комплектности предметов снаряжения. Потом он побарабанил пальцами по столу и объявил приговор: Бенуа получил пятнадцать суток дисциплинарного ареста, я — десять. На этом судебный процесс закончился, и нас увели.

Еще не знакомый со всеми тонкостями применения власти, я, собственно, ждал более сурового наказания. Однако начальство по понятным причинам предпочитает натягивать узду хоть и крепко, но постепенно, то есть не начинать сразу с серьезных наказаний — иначе гарнизон быстро превратился бы в большую тюрьму. Одна или две самовольные отлучки, вроде нашей, рассматриваются как часть нормального цикла подготовки солдата; получив последовательно десять, двадцать, сорок и шестьдесят суток ареста, даже самый ненадежный кантонист становится более уступчивым. Однако строптивец, который на этом не остановится, должен быть готов к более суровому наказанию.

Арестантские камеры тянулись вдоль длинного узкого коридора, попасть в который можно было только через караулку. Коридор отделял их от внешней стены казармы, и по нему постоянно прохаживался часовой. Я надеялся, что Бенуа будет моим соседом, но нас поместили в противоположные флигели, и я оказался в малоприятной компании. С одной стороны от меня лежал на нарах страхолюдный голландец, совсем недавно возвращенный из своего четвертого побега и отбывавший здесь шестьдесят суток; с другой — нечестивый фламандец, который в Марселе пародировал молитву, а сюда попал за какие-то мерзкие делишки. Он каждый день развлекался тем, что сквернословил и буянил, как дикий зверь, пока часовой, которому это надоедало, не начинал колотить прикладом в дверь. Голландец, напротив, был погружен в странные разговоры с самим собой, периодически прерываемые пугающим смехом.

Другие камеры тоже были заняты, и те узники, что отличались музыкальными склонностями, коротали время, напевая или насвистывая песенки. Особенно в полуденные часы я часто слышал многоязыкое пение, доносившееся, как мне мерещилось, из подвешенных в ряд, одна за другой, птичьих клеток.

Камера, где мне приходилось рассчитывать лишь на себя, была длинной и узкой, как сумрачный коридор, и нисколько не соответствовала моим романтическим представлениям о темницах. Раскинув руки, я мог бы одновременно дотронуться до двух продольных стен, тогда как расстояние от одной поперечной стены до другой составляло семь шагов. Стены были побелены известью; я обнаружил на них ряды нацарапанных вертикальных и поперечных черточек — несомненно, примитивные календари, которые вели такие же, как и я, затворники. В расположенной напротив входа стене на самом верху имелась отдушина, величиной с выломанный кирпич; через это отверстие в темноту нашей камеры падал тонкий луч света, по положению которого я приблизительно определял время.

Скоро мне надоело сидеть на нарах, и я начал равномерными шагами ходить туда и обратно по камере. Очевидно, так же поступали и многие до меня, на что указывала протоптанная на кирпичном полу дорожка, в местах поворота отмеченная двумя круглыми углублениями.

Прогуливаясь, я в принципе мог бы, сколько душе угодно, строить воздушные замки; и я попытался вернуться к любимым грезам (для которых прежде, перед тем как заснуть, придумывал продолжения, иногда целыми месяцами): например, о грандиозном полете в межпланетном пространстве, о жизни в муравьином дворце или об одиноком странствии по вымершему миру. К сожалению, я обнаружил, что дар вольной фантазии, столь часто радовавший меня, в камере совершенно пропал. Так я узнал, что мы не в любой ситуации способны использовать досуг и что даже бездельничанье доставляет удовольствие лишь тогда, когда мы свободно распоряжаемся своим временем. Досуг, как и все хорошее на этом свете, тотчас теряет привлекательность, когда его нам навязывают.

С другой стороны, вынужденное пребывание в тесной камере имело то преимущество, что способствовало размышлениям практического характера. У меня было здесь вдоволь времени, чтобы обдумать сложившееся положение, и я с мучительной отчетливостью понял всю абсурдность и смехотворность своей затеи. Я решил, что теперь устрою свою жизнь иначе… И, может, проведи я в этой дыре месяца три, она сотворила бы со мной большее чудо, чем все воспитательные меры, когда-либо ко мне применявшиеся. Впрочем, к полноценному жизненному циклу, с его воспитательными элементами, относится и время тюремного заключения — поэтому некоторые бывшие узники, вспоминая это время задним числом, не жалеют о нем, несмотря на все, что им довелось пережить.

Теперь я действительно попал в одну из тех ситуаций, о которых мы читаем в книгах; но удивительно, что при этом — как бывало и позже при аналогичных обстоятельствах — приключение сразу утратило приятный характер. В момент, когда все начинает происходить всерьез, радость, присущая умственным играм, нас покидает.

Зато у меня возникло чувство уверенности, прежде мне неведомое. Мое тогдашнее состояние можно уподобить состоянию Робинзона, когда он понял, что оказался на острове: я должен был приготовиться к долгому пребыванию в том месте, куда попал. Как бы то ни было, у меня, как у вольного стрелка, в запасе оставались еще две, в лучшем случае три пули, и мне казалось важным, чтобы уже первая попала в яблочко[35].

Предаваясь своим размышлениям, я с утра до вечера расхаживал по камере, иногда присаживаясь на нары, чтобы передохнуть. Утром караульный приносил мне кружку кофе, в обед — жиденький суп, вечером — одеяло, кувшин воды и кусок хлеба.

На третьи сутки наступило облегчение: теперь меня с утра забирали для двухчасовых предобеденных занятий под надзором Полюса, объединившего меня, длинного голландца и фламандца в особое отделение. Таким образом, начальство позаботилось, чтобы ход нашей военной подготовки не прерывался.

Поскольку при любой перемене к худшему все сколько-нибудь нормальное начинает казаться нам привилегией, такой перерыв в тюремном распорядке был мне очень приятен. Угрюмый Полюс сначала обращался ко мне только по-французски; однако, увидев мои старания, постепенно смягчился и вернулся к немецкому. Он выразил надежду, что после недавнего печального опыта я буду придавать больше значения службе, и это в самом деле было моим намерением, хотя, разумеется, мною двигали не те соображения, какие имел в виду он.

Я рассчитывал привести себя в лучшую спортивную форму — прежде всего, чтобы выдерживать напряженные марш-броски. Я хотел также научиться долго переносить жажду и решил впредь участвовать в тренировочных маршах, имея при себе лишь пустую флягу. Эти намерения заставили меня основательно заняться мелочами службы; как ни удивительно, добровольное подчинение дисциплине укрепило, подобно хорошему лекарству, и мое внутреннее состояние. Я таким образом случайно обнаружил самое действенное целебное средство от неприятностей, какое имеется в нашем распоряжении: оно заключается не в поисках лазеек, а в разработке диеты, соответствующей этим неприятностям, что хорошо понимали прежние врачи, исцелявшие подобное подобным[36].

Вероятно, по этой причине Полюс старался не замечать тех коротких переговоров, которые я в перерывах проводил с Массари. В продолжение этих дней Массари исполнял мои поручения и контрабандой доставлял мне всевозможные вещи, которые скрашивали мое пребывание в заключении: например, апельсины, сигареты, спички, свечи и испанские газеты. Правда, курить в камере запрещалось; но караульный, если и заходил в камеру, как правило, ограничивался тем, что с многозначительной улыбкой втягивал носом воздух. А вот со светом следовало проявлять осторожность; но я придумал, как жечь под одеялом свечные огарки, и в этом странном кабинете для чтения приобрел достаточно детальные теоретические познания о корриде.

Помятуя советы Профессора, я сразу подал ходатайство, чтобы мне разрешили посещать вечерние занятия, так что часовой отводил меня на уроки и доставлял обратно. Для чудака-профессора это стало одним из подтверждений притягательности его интеллектуальной силы, на что он охотно ссылался.

Все эти дни я видел Бенуа лишь мельком — в узком коридоре, где мы поутру приступали к службе и откуда солдаты, уже получившие начальную подготовку, в это же время отправлялись в один из внутренних дворов, чтобы до полудня заниматься там маршировкой с полной выкладкой. Когда Бенуа проходил мимо меня, мне иногда удавалось сунуть ему что-нибудь из своих контрабандных запасов. Он, судя по всему, пребывал в хорошем настроении, поскольку узнал, что его фамилия внесена в список солдат, отобранных для весенней транспортировки в Аннам.

Для меня десять суток в камере тоже пролетели быстрее, чем я ожидал, хотя и не так интересно, как у фельдъегерей: ведь когда вместе сидят два добрых товарища, это скорее отдых, чем наказание.

В последний день заключения, когда я уже ждал, что меня вот-вот выпустят на волю, события вдруг приняли неожиданный оборот, что и положило конец моей африканской авантюре.

В камеру вошел угрюмый Полюс, сопровождаемый часовым, и с таинственным видом сообщил мне, что должен сейчас же препроводить меня к полковнику. Такое начало не предвещало ничего хорошего: я предположил, что все-таки пропал какой-то предмет выданного мне снаряжения или что обнаружились контрабандные делишки Массари. Поэтому я смирился с мыслью, что проведу в этой дыре еще несколько суток, хотя и мечтал нынче ночью наговориться всласть с Франци — после того как в спальне потушат свет. Да и Леонард пригласил меня на вечер в кафе, чтобы отпраздновать такой день…

Мои опасения усилились, когда я заметил, что встретивший нас полковник явно не в духе. Тем более я удивился, когда он, без видимой надобности сложив в стопку лежащие на столе бумаги, сухо сообщил мне, что поступило распоряжение о моем увольнении. Потом, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся, он дал поручение Полюсу: позаботиться, чтобы завтра в полдень меня посадили в поезд, следующий в Оран. Я воспринимал происходящее как во сне, где ты вдруг оказываешься неподвластным силе тяготения…

Когда нас отпустили, Полюс на минуту задержался со мной в вестибюле; тут-то я в первый и последний раз увидел на его лице нечто похожее на улыбку. Он пожал мне руку, ограничившись словами:

— Для вас это наилучший исход.

В казарме такого рода события быстро становятся предметом всеобщего обсуждения. Как только мы с Полюсом вошли в нашу спальню, меня окружили поздравляющие — в основном те же люди, что еще недавно в воротах казармы не скупились на издевки в мой адрес. Я понял: даже незаслуженный успех порождает симпатию к счастливчику, тогда как неудачник непременно навлечет на себя насмешки даже со стороны собратьев по несчастью.

Капрал Давид вручил мне пришедшее на мое имя срочное письмо: там отец подробно сообщал, как ему, не без больших хлопот и денежных затрат, удалось благополучно завершить мое щекотливое дело. Письмо было выдержано в доброжелательном тоне, не принуждало меня испытывать острое чувство стыда. Но я и так уже отчасти утратил былую самоуверенность, чему немало способствовали десять дней, проведенных в камере. Старик писал, что после побега из гимназии, этого удивительного доказательства моей самостоятельности, я, как он считает, должен сам определить, где и чему учиться дальше; он лишь настоятельно просит, чтобы я отправился в Нанси и там на почте получил переведенную на мое имя сумму, которой хватит на приобретение новой одежды. Такая мера показывала, что отец хотел бы как можно скорее вновь увидеть меня в северных краях.

Несмотря на множество дел во второй половине дня, мне удалось вечером встретиться с Леонардом, который теперь обращался со мной как с человеком, сорвавшим большой куш. Он с таинственным видом намекнул, что и сам ожидает такого же поворота судьбы; я слушал его с чувством неловкости, похожим на то, с каким в детстве смотрел на обреченных курочек в нашей кухне. Как я узнал позднее, брат Леонарда связался с одним из тех провинциальных сыщиков, что берутся за безнадежные случаи, и, потратив много денег, послал его в Бель-Аббес. Сыщик, очевидно, оказался полной бездарью, ибо сразу по выходе из вокзала был арестован иммиграционной полицией.

Несмотря на этот проблеск надежды в словах Леонардо, я еще яснее, чем при первой встрече с ним, понял, что он предчувствует свою скорую гибель. Бывает страх, притягивающий беду, словно магнит, — а может, напротив, дело тут в том, что будущие, неизбежные события как бы заранее отбрасывают на жизнь человека тень, которая парализует его волю и приводит в уныние сердце… Мне самому были чужды такие состояния тоски и внутреннего разлада, и, хотя позднее я еще не раз с ними сталкивался, прошло много времени, прежде чем я сумел осознать положение человека, которого покинул его гений-хранитель.

Я очень жалел, что не смог лично попрощаться с Бенуа. Я оставил Леонарду письмо для него, вложил в конверт последние свои деньги. Через много лет мне довелось снова встретить Шарля Бенуа; он остался моим другом. Я простился также с Франци и Массари, со всеми, с кем здесь познакомился. Мой земляк Хуке, чья физиономия со времени посещения желтых дам переливалась разноцветными синяками, поручил мне передать наилучшие пожелания нашему с ним родному городу, и я выполнил эту просьбу, поскольку думаю о Хуке всякий раз, когда мой путь пролегает по улице, название которой он когда-то — в дни своего заточения у фельдъегерей — выцарапал на стене.

Утром следующего дня я обменял свою форму на легкий синий костюм. А также подписал бумагу, где говорилось, что я не буду предъявлять претензий, связанных с моим пребыванием в гарнизоне. Я сделал это с тем большей готовностью, что доставил здешнему начальству много лишних хлопот.

Полковник, видимо, думал так же, поскольку сказал на прощание (когда Полюс привел меня к нему, чтобы снять с учета): — Как долго вы у нас пробыли? Три недели, и из них почти половину — в кутузке? Недурно: если наберется еще сколько-то парней вашего сорта, придется устроить для них летнюю дачу.

Я пообещал, что меня он тут больше не увидит; и мог бы добавить, что маленькие издержки, возникшие из-за меня, при наличии столь дешевой рабочей силы никакого значения не имеют, — да только подобные декларации мне несвойственны.

Ближе к вечеру Полюс доставил меня на вокзал и, когда я уже сидел в вагоне, вручил мне проездной билет и заграничный паспорт: в знак того, что я снова очутился в той части мира, где необходимо иметь при себе персональные документы. Когда поезд еще только подходил к платформе, он крепко пожал мне руку и впервые произнес мою фамилию с правильным ударением.

— Счастливого пути, Бергер, и больше не делайте глупостей!

— И вам всего хорошего, Паулус! — крикнул я в ответ, тоже назвав его Паулус, а не Полюс.

И с ним тоже мне не хотелось расставаться: ведь в момент прощания навсегда чуть ли не каждый человек, которого мы знали, кажется значимым и достойным любви — или, лучше сказать, предстает в истинном облике. Бог свидетель, как плохо я усвоил последний совет своего ефрейтора. Этот мрачный человек был одним из лучших солдат, какие мне попадались. Выбитый из привычной жизненной колеи в результате загадочного стечения обстоятельств (как часто бывает даже с лучшими людьми), он не превратился в безответственного ландскнехта, а всецело подчинил себя задачам новой службы, пожертвовав ради нее и собственными амбициями, и даже привязанностью к отечеству. Вероятно, в этом и заключалась подлинная причина его неизбывной печали.

Я с радостным чувством катил к побережью. Рядом со мной сидел попутчик, уволенный в тот же день и одетый в такой же синий костюм, что и я. Грудь его украшал длинный ряд медалей; я разглядел на них названия стран, о которых прежде даже не слышал. Каштановая окладистая борода спускалась чуть ли не до пояса.

Я почувствовал себя польщенным, когда этот достойный человек вступил со мной в разговор. Произношение тотчас выдало в нем настоящего шваба, и, хотя из-за окладистой бороды я считал его очень старым, оказалось, что ему лишь тридцать с небольшим. Почти половину этого времени — а именно, пятнадцать годков — он таскался по странам, названия которых значились на его медалях.

Я охотно послушал бы о его приключениях, но он только намекнул, что все это время убивал, как мух, марокканцев, тонкинцев[37] и малагасийцев, после чего принялся пространно описывать заведения, где ему подавали хорошее и дешевое вино.

Хотя на первый взгляд он казался крепким как дуб, руки его (очевидно, из-за страсти к неумеренным возлияниям) мелко подрагивали. Я заметил, что он часто прикладывается к большой, обтянутой синей тканью походной фляжке, висящей у него на поясе. Меня удивило, что этот отслуживший ландскнехт и будущий грабитель с большой дороги время от времени важно похлопывает себя по нагрудному карману, будто давая понять, что может купить все на свете.

В Оране нас, как обычно, встретил сопровождающий и повел в маленький форт на вершине рыжей конусообразной горы. Все кровати и на сей раз были заняты, так что мне пришлось довольствоваться соломенной подстилкой во дворе.

Когда взошла луна, я почувствовал ту же постыдную усталость, которая усыпила меня в первый раз, и понял, хотя старался этому воспротивиться, что дух совращающий[38] опять завладел мною. Мне показалось, что я должен исправить допущенную прежде ошибку и что сейчас для этого самый удобный момент. Поскольку план бегства, разработанный мною тогда, еще хранился у меня в памяти, я взобрался на крышу сарая, тихонько перелез оттуда на стену и, уже с другой стороны, спрыгнул на землю. Всё прошло удачно, я не сломал ногу и не был замечен часовым, а значит, отчасти восстановил в собственных глазах свой престиж. Пусть и сделал это как человек, который мысленно играет с самим собой по им же придуманным правилам.

Я бы с удовольствием вернулся тем же путем обратно, но поскольку теперь передо мной была только гладкая стена, оставалось ждать утра, когда откроют ворота. Чтобы скоротать время, я решил прогуляться по берегу моря, откуда доносился едва различимый шелест накатывающих волн. Я начал спускаться по крутой горной дороге, по которой когда-то прошел вместе с Бенуа, лживым Франке и прочими.

В тишине ночи я издалека услышал бодрое пение одинокого путника, идущего мне навстречу. Он пел старую песню солдат герцога Мальборо[39], в немецком изводе: «Мы вышли на маневры, сто тысяч как один…» Когда мы сошлись, я узнал в поющем человеке бородатого шваба — он, видимо, тоже устроил себе самоволку. Лицо его сияло, как надраенный медный котелок, и на ногах он держался нетвердо.

Шваб чрезвычайно обрадовался, что я составлю ему компанию, и тотчас с готовностью повернул обратно, предложив посетить некоторые из тех заведений, которые он расхваливал мне во время поездки по железной дороге.

Шагая рядом со мной между скалами и зарослями алоэ, этот могучий, как Рюбецаль[40], человек, положив руку мне на плечо, доверительно поведал тайные причины своей радости. Я узнал, что после благополучного завершения пятнадцатилетнего срока службы ему выплатили жалованье в размере тысячи пятисот франков. Бедным людям, как гласит финская поговорка, даже слабое пиво ударяет в голову, а потому этому вояке, в чьем кармане всю жизнь побрякивали лишь медяки, такая сумма показалась астрономической — обладание ею буквально окрылило его, если выражаться поэтическим языком.

Он время от времени останавливался и с пьяным воодушевлением шептал мне:

— Тысяча пятьсот франков! Я буду ездить в автомобилях, а по воскресеньям надевать цилиндр и отправляться на прогулку!

Но прежде всего он решил, что отныне не упустит ни одного из тех приятных напитков, которые для него, можно сказать, превратились в понятия, позволяющие классифицировать все феномены жизни.

Низшую ступень в такой иерархии мой новый друг обозначил словом «коньяк»; и произносил это слово очень отчетливо, будто обращаясь к незримому официанту. Для обозначения удовольствий более утонченных он выбрал слово «бордо», которое выговаривал с мечтательной нежностью, давая ему растаять на языке. Наконец, самую высшую и желанную ступень обозначало слово «шампанское»: шваб выталкивал его изо рта с такой убедительностью, что ты словно слышал хлопок вылетающей пробки, и при этом рука его, будто шутиха, взлетала вверх.

Пока он доверительно посвящал меня в тайны наслаждений, даруемых богатством, и то и дело выкрикивал свой боевой клич «Коньяк, бордо, шампанское!» — мы добрались до портового квартала, где все еще мерцали огни.

Целью нашего путешествия была небольшая таверна, где шваб перешел к практической части наставлений. Сперва он громовым голосом потребовал коньяку, а после (поскольку бордо здесь отсутствовало) сразу перескочил к третьему пункту своей программы. Нам принесли сладкое, теплое и, главное, дорогое игристое вино из винограда, растущего на Канарских островах, которое мой приятель принялся хлестать как воду.

Наблюдая такую неуемную жажду, я заподозрил, что сокровище, которое швабу казалось неистощимым, может растаять прежде, чем его обладатель достигнет берега Европы. После третьей бутылки свойственное этому человеку детское добродушие сменилось агрессивностью: он заскрежетал зубами и сообщил двум портовым рабочим, которые мирно пили абсент за соседним столиком, что собирается «разорвать их в клочья». Дело закончилось бы дракой, если бы рабочие, испугавшись ужасной бородищи, не предпочли убраться подобру-поздорову.

К счастью, мне удалось вывести шваба на улицу, сунув ему в карман сдачу с купюры в сто франков. Я бы охотно проводил его к форту и там оставил в непосредственной близости от караульных, да только он, оказавшись на свежем воздухе, снова взбодрился, тогда как у меня после шампанского подкашивались ноги. Волей-неволей я уступил руководство ему и, словно во сне, увидел, как он вторгается в большую палатку, разбитую возле самого берега.

Мы попали на демонстрацию фильма: палатка была забита людьми, которые, тесно сгрудившись, следили за происходящим на экране. Я, к сожалению, уже не помню подробностей; казалось, само наше появление вызвало известное беспокойство. Однако нам удалось отыскать себе место, и мы довольно долго наблюдали мелькание теней. Очутившись в тишине и тепле я, должно быть, задремал стоя; меня разбудил рык — как мне показалось, голос самого Марса, воплотившегося в образе одного из своих низших служителей:

— Коньяк, бордо, шампанское… Да я вас всех в клочья порву, к чертовой матери… Ха-ха-ха!

Когда раздался этот ужасный голос, механик со страху остановил фильм, и в палатке возникла суматоха, как в разворошенном муравейнике. Хотя швабы исстари славятся тем, что ввязываются в драку с противником, который превосходит их силой, на сей раз разрыв в силе был явно слишком велик. Я увидел, как муравьиный народ сотней рук обхватил и потащил к выходу моего щедрого друга, который пятился и отбивался, словно гигантский омар. Верный решению, принятому мной в арабском трактире за мечетью после приключения с желтыми дамами, я попытался помочь другу, но не смог до него добраться и, никем не замеченный, был затянут людским водоворотом и выброшен на улицу.

Перед палаткой я, сколько ни оглядывался, бородача не увидел. Он будто растворился в ночи, да и я (считая, что мы еще дешево отделались) не желал участвовать в дальнейших швабских проделках. Я подумал, что с куда большим удовольствием пособирал бы на берегу ракушки, и, едва не упав, спустился по крутому склону, который прежде, с борта корабля, казался мне вратами в африканский мир.

Я почти не удивился, увидев внизу мерцающие раковины, такие великолепные, какие можно встретить только во сне: целая ракушечная отмель, раскинувшись на синем фоне, переливалась светящимися красками… Я алчно устремился к ней; однако, когда добрался до цели, со мной приключилось то же, что и со всеми, кто связывается с Рюбецалем: сверкающее сокровище превратилось в кучу раскаленных углей.

Этот дурацкий мираж, вероятно, был бы просто одним из тех впечатлений, о которых потом вспоминаешь без удовольствия, если бы, пока я рассматривал «ракушки», с горы не посыпалась новая порция углей. Теперь я понял, что наверху находится маленькая мастерская, хозяин которой таким способом избавляется от печного шлака.

Расколдовывание раковин стало третьим из неприятных африканских воспоминаний — наряду с первобытными зарослями, которые оказались полем артишоков, и кучей камней, так и оставшейся всего лишь кучей камней.

Когда назавтра, в полдень, мы поднялись на борт корабля, я тщетно высматривал бородача. Из отслуживших солдат, у которых я во время плавания о нем спрашивал, никто ничего не слышал. Один сказал: мол, такой не угомонится, пока не пропьет последний пфенниг и не завербуется в легион на следующие пять лет. Думаю, он не ошибся. Деньги, приобретенные в азартной игре, на войне или в море, в банк обычно не попадают.

В Марселе, где мы высадились в проливной дождь, я счел своим долгом прежде всего навестить доктора Гупиля. Но сколько ни прохаживался по верхнему валу, так и не сумел вспомнить, как пройти к его служебной квартире; когда же поинтересовался о нем в конторе, где покупал билет на поезд до Нанси, мне сказали, что он уехал в отпуск. Доктор оставил для меня письмо, из которого я понял, что он в курсе моих дел. Одна строчка из этого письма сохранилась у меня в памяти, поскольку потом я часто находил ей подтверждения:

«Пережить на своем опыте можно все; и противоположное — тоже».

Когда вечером я покидал форт, мне пришлось пройти мимо зарешеченного окошка в цокольном этаже большой башни, через которое я когда-то беседовал с ужасным Реддингером. Я схватился за прутья и выкрикнул его имя, но услышал только жалобный отклик на каком-то чужом, непонятном языке…

Хотя я рассчитывал добраться до Нанси около полудня, из-за неверно выбранного маршрута я прибыл туда только после наступления темноты. Почта к этому времени давно закрылась, и я узнал, что завтра она откроется только на час. Это было тем более неприятно, что в кармане у меня оставалось лишь несколько пфеннигов. Как известно, никого нельзя называть счастливым, пока он не умрет, но в жизни человека, родившегося при удачном расположении звезд, даже маленькие события и временные отрезки вроде бы должны заканчиваться хорошо…

Продрогший и раздосадованный, я несколько часов блуждал по улицам и темным дорожкам городского парка; дул ветер, крупными хлопьями валил снег. Содержание последних недель уже представлялось мне настолько абсурдным, что я решил вычеркнуть их из памяти — как дурацкий, бессвязный сон. На душе у меня было скверно, как после экзамена, выдержанного лишь благодаря добродушию преподавателя и шпаргалкам. Я сам загнал себя в тупик, из которого меня вызволило здравомыслие Гупиля и моего Старика. Эксперимент не удался; я только прибавил к длинной череде сентиментальных путешествий еще одно. Теперь я должен вернуться, должен буду жить, как все прочие…

Поскольку холод пробирал до костей, я волей-неволей решил забраться в какую-нибудь дыру, где находят прибежище бедняки. Такие места имеются в любом городе, но удивительно, что ты, уже лишившись всего, находишь к ним дорогу, словно направляемый тайными указателями. Города построены по демоническому плану: каждая из великих сил, управляющих человеческой жизнью, имеет там свою резиденцию. Как жаждущий удовольствия следует за разноцветными огнями, так опечаленного притягивают запущенные безотрадные улочки, и собственная душевная склонность заставляет его стремиться в самое темное место.

Следуя этому закону, я заглянул в одну из таких ночлежек, куда заходят посетители без багажа и где счет оплачивают заранее. За столом одиноко сидели унылые хозяева, муж и жена; мои медяки они приняли с улыбкой, с какой меланхоличный Харон мог бы взять причитающийся ему обол. Они пригласили меня к столу, и мы, не обменявшись ни словом, долго сидели в темном помещении. Наконец женщина вышла и вскоре вернулась с тремя тарелками и супницей.

В тот момент, когда она зажигала свечу, появился новый гость — почтенный старик с серебряной бородой библейского патриарха. Он бодрым голосом поздоровался и тоже сел к столу, прежде положив на лавку синюю, много раз латанную нищенскую суму. С видом старого друга дома он приподнял крышку супницы и как человек, умеющий наслаждаться малым, обрадованно сказал:

— А, рис — ведь сегодня у нас большой праздник.

Мне сейчас кажется, что простой смысл этих слов на его родном языке был выражен лучше:

— Ah, du riz — cʼest un jour de grande fête aujourdʼhui.

Лишь благодаря такому намеку я понял, что попал в этот дом в канун Рождества.

Когда мы съели суп, старик высыпал на стол множество стертых монет, какие обычно подают через едва приоткрытую дверь на черной лестнице. И принялся раскладывать их, как ребенок, играющий в камешки: сперва коричневые ряды пфеннигов; впереди них, как офицеры, — никелевые монетки; и, наконец, словно генерал, — мелкая серебряная монета, какую нищий получает только по большим праздникам.

Дневная выручка, похоже, удовлетворила старика, ибо он заказал бутылку вина и попросил принести второй стакан, который с добродушным достоинством пододвинул мне.

Так я познакомился с вином нищего, которое в одном превосходном стихотворении восхваляется как волшебный целебный напиток[41].

Мы поболтали и выпили, а потом хозяин со свечой проводил нас по узкой лестнице наверх и отворил пустую комнату, вся обстановка которой состояла из двух неряшливых, застеленных красным бельем кроватей. Мы улеглись в темноте, и сразу, после того как сосед пожелал мне спокойной ночи, я услышал, как он заснул с легкими вздохами, свойственными старикам.

Я же еще некоторое время лежал, опираясь локтями о подушку и размышляя о последних впечатлениях. Самый таинственный отрезок нашего дня — момент, непосредственно предшествующий засыпанию. Мы вступаем в сон нерешительно — словно в пещеру, которая в первых своих изгибах еще освещена проникающим от входа слабым отблеском дневного света. Пытаясь в сгущающихся сумерках распознать внутренние формы пещеры, мы поддаемся чарам, из-за которых предмет обретает для нас большую силу, нежели смотрящий на него глаз. Потом вдруг появляются сверкающие картины, прозрачные, скрытый смысл которых высвечивается благодаря какому-то новому, незнакомому свету. В этот момент мы часто выныриваем из первой дремоты, будто нас испугало приближение к чему-то запретному.

В приступе такого испуга я очнулся и увидел, что наша каморка странно преобразилась. Снегопад кончился, и за окном полная луна ослепительно озаряла белые остроконечные крыши, обрамляющие задний двор. Ее холодное сияние наполняло комнату голубым, стекловидным светом. Я почти не удивился, разглядев в этом призрачном блеске фигуру, стоящую у открытого окна. Хотя лицо было от меня скрыто, я узнал Доротею; она молча смотрела во двор.

Охваченный любопытством, я тихо поднялся и, затаив дыхание, встал позади нее, чтобы разглядеть хоть что-то через ее левое плечо. Снег, натянутый в оконной раме как холст, заставил меня снова почувствовать усталость, еще более сильную. Я на мгновение сомкнул веки; потом начал расспрашивать Доротею как о прошлом, так и о будущем, а она отвечала мне короткими фразами — некоторые сохранились у меня в памяти до сих пор. Но, в сущности, как когда-то в беседе со старым слугой, я уже заранее знал ответы. В сущности, будущее — это нечто такое, что мы уже раньше предвидели и предчувствовали: оно есть наше воспоминание.

Однако в самом ли деле я спрашивал, а Доротея отвечала мне фразами? Или скорее то были картины, поднявшиеся из хаоса и словно подтвержденные эхом?.. Теперь мы с ней двигались по вымершей местности, где из земли вырывался огонь, властный, как пламя в кузнице. Мы двигались в этом пламени и не сворачивали с дороги, хотя именно здесь сосредотачивался огонь. Казалось странным, что при таком огне можно так сильно чувствовать стужу…

Холод разбудил меня, и сквозь рассеивающийся сумрак я увидел в оконной раме белый снег, блеклое полотно, неисписанный лист бумаги. Удивительно, что все это, хоть и сыграло столь важную роль в моей жизни, вспоминалось потом лишь изредка, как бы во сне. Вообще же я постарался поскорее выкинуть это из головы и дальше жить, как положено, — с бодрствующим сознанием.

Той ночью я видел Доротею в последний раз: время детства закончилось.

Проснулся я рано. Старый нищий еще спал, я же тихонько оделся и покинул это мрачное пристанище.

Свежий снег, подобно одеялу, лежал на большой площади Станислава, воздух был прохладен и чист. Я чувствовал себя бодро, как после кровопускания. Проникновение в сферу беззакония не менее поучительно, чем первое любовное приключение или первый бой; общим для этих ранних форм жизненного опыта является то, что поражение, которое терпит человек, пробуждает в нем новые и более мощные силы. Мы рождаемся чересчур дикими, а исцелить такое лихорадочное брожение в наших душах можно лишь горьким напитком.

Тем не менее еще долго чувствовал я, что ощущение собственной свободы во мне повреждено, и предпочитал не касаться темы побега из дому, будто она была медленно заживающей раной. «Жить, как ему хочется, может каждый», — гласит известное изречение[42]; правильней было бы сказать: жить, как ему хочется, не может никто.