Сегодня воскресенье.

Этот день недели такой тихий, каким может быть только воскресенье. Не знаю, как объяснить, но я это чувствую. Часы тикают медленнее. Пыль парит, но не падает. Ничего не происходит. Отчетливо слышно, как дует ветер. В ревущие будни его не замечаешь. Этот звук либо нравится, либо нет. Мне он никогда не нравился. Но сейчас к делу это не относится.

Итак, сегодня воскресенье.

Тихо. Мама смотрит по телевизору футбол, а папа сидит и шьет. Ха-ха. Раньше я была бы не прочь пошутить. Но никто не шьет, никто не смотрит телевизор. Не те времена. Накануне снова шел дождь, и улицы затоплены. Все ходят в высоких резиновых сапогах или плавают на надувных лодках, если они есть. Кто-то забаррикадировался в своем доме. По воде туда-сюда шелестят вереницы грузовиков, в кузовах стоят добровольцы и бросают мешки с песком людям, которые взваливают их на плечи и уносят прочь. Некоторые еще не потеряли надежду. Остальные уже на все плюнули. Они поняли, что несколько мешков с песком ничего не изменят.

Да, такое вот воскресенье.

Мой папа лежит на крыше с подзорной трубой и наблюдает за птицами, а мама загорает топлесс на балконе. Вот так мы тогда жили. Рядом со мной были те, кто считал меня бриллиантом. Это слово мне очень нравится. Приятно, когда тебя называют бриллиантом, ведь это — драгоценный камень, алмаз с огранкой.

Итак, меня отпустили домой на выходные. Я должна вернуться в школу в воскресенье после обеда или в понедельник утром, в зависимости от погоды. Хотя похоже, что раньше вторника я не вернусь.

Я сижу и смотрю на грузовики, пытаюсь их сосчитать. Они похожи на пчел, то подлетающих к улью со своим грузом, то вылетающих из него. Не на муравьев, а именно на пчел. А вот добровольцы больше напоминают муравьев: тащат на плечах мешки с песком, пошатываясь под тяжестью своей ноши.

Никто не может сказать, как долго все это продлится. Чем закончится — тоже. Все мысли, приходившие в голову раньше, остались в прошлом. Настало время безмолвия.

Я лежу на кровати и вторые сутки без устали играю на компьютере, потому что меня достал этот покой, это тяжкое бездействие. Но я уже чувствую, что не могу погрузиться в виртуальный мир, выскальзываю из своего аватара, как змея, сбрасывающая кожу, и меня опять засасывает реальность.

Я думаю о Дэвиде Бекмане (или Бекхэме, как мы его называем). Я в него влюблена. Надеюсь, что он вернется в школу.

У Дэвида длинные темные волосы и карие глаза. Он загорелый, почти шоколадный, и в меру волосатый — в общем, настоящий мачо. Если представить себе обезьяну, но саму обезьяну убрать, то получится Дэвид. В него влюблены многие девчонки, но ему нравлюсь только я. Собственно говоря, это долгая история. Мы вместе с самого детства. Мы ходили в один детский сад. Когда я была маленькой, взрослые говорили, что я разговариваю со всеми на собственном языке. И я говорю на нем до сих пор, но теперь гораздо реже. Похоже, от моего языка все устали. Но мне кажется, это круто и смешно.

Слышу, как Пуфф, мой кот, почти бесшумно подкрадывается и запрыгивает ко мне на кровать. Я устала лежать в одиночестве, наедине со своей воскресной тревогой. После Дэвида я сильнее всего люблю Пуффа. Конечно, помимо мамы с папой, но они — другое. Ну ладно, я одинаково сильно люблю всех четверых. Это те существа, которые для меня что-то значат, — они словно скрепляют и удерживают мой мир.

Я почесываю коту переносицу, так ему нравится больше всего. Он мурлычет и укладывается мне на грудь. Черно-белый Пуфф с детства носит красную ленточку с бубенцом, чтобы распугивать воробьев. Но Пуфф этого не понимает и упорно на них охотится. Даже у кошек бывают свои странности. Смешно наблюдать, как толстяк Пуфф бежит, звеня бубенцом, словно грузовичок с мороженым, а воробьи уже давным-давно разлетелись. Сейчас птиц почти не осталось. Кроме лебедей. Но их Пуфф боится. Да и я тоже, честно говоря.

Пуффу тринадцать с половиной лет. Это я придумала ему имя. Оно как нельзя лучше ему подходит.

Я чувствую приход понедельника каждой клеточкой своего тела. Этот день начинается землетрясением и заканчивается похоронами, как я говорю. В тот момент, когда позабыты все дела и под утро спится особенно сладко, приходит этот день и орет прямо в ухо: «Подъем!» А я ему в ответ: «Зад с постели подними! Чисти руки! Вымой зубы! В воду ляжки! Причеши кудряшки!» Эти рифмовки я придумала, чтобы запутать и обмануть понедельник. Он подкрадывается, поверив, что я расслабилась так, что забыла собственное имя, — а я вскакиваю с кровати и кричу ему эти рифмовки. «Дрыхнешь как свинья», — говорит мне тогда понедельник. «Му-у-у», — отвечаю я ему. Понедельник смеется. Хотя иногда я говорю: «И-и-го-го!», — совсем как лошадь, но у меня получается не очень-то похоже.

Самый лучший понедельник из всех, что я помню, был, когда в школу-интернат Фогельбу пришла Дина. Она приехала на такси. Ее мама была так занята, что не смогла ее привезти. Мама Дины — хирург, оперирует раковых больных, и в тот день у нее было несколько операций. Дина в черных джинсах и шикарной черной кожаной куртке. Я почти сразу же спросила, где она ее купила, но Дина рявкнула:

— А тебе не все равно, соплячка?

Я даже забыла, что это — понедельник. У Дины черные волосы, коротко подстриженные по бокам, и длинная челка, как штора, спадающая на глаза. У нее такая грудь, что, по словам Дэвида, хватило бы на всю школу. У него вообще пунктик на груди. Но у Дины не сиськи, как в желтой прессе, а скорее баклажаны, если вы знаете, что это такое. Это мои любимые овощи.

— Тебе придется дрессировать их, чтобы стояли торчком, — сказал Дэвид, уставившись на баклажаны.

— Ты, мелочь, лучше похвались тем, что у тебя в штанах, — ответила Дина.

Дэвид долго молчал, пока остальные рыдали от смеха. Возможно, тогда он уже понял, что за птица наша новенькая. Хотя на мгновение я поверила, что сейчас он это сделает — достанет и покажет, потому что Дэвид всегда отличался непредсказуемостью. Уж я-то знаю, ведь мы встречаемся. Вскоре пришла Гун-Хелен, наша энергичная директриса, обняла Дину, и они обе исчезли в приемной. Я сразу поняла, что Дина немного особенная. Хотя здесь почти все, кроме Дэвида, ну о-о-чень особенные.

Дэвид остался у дверей приемной. Я знала, что он будет стоять до тех пор, пока Дина не выйдет. Потому что упрям как осел.

— Пошли, Дэвид, — сказала я и потащила его в класс. — Урок вот-вот начнется.

Но я никак не ожидала, что так начнется какой-нибудь понедельник. Этот больше напоминал среду или пятницу. И я поняла, что это из-за Дины. Поживем — увидим, что она такое.

Когда она вошла в класс, Бендибол посадил ее рядом со мной. Нам с Дэвидом больше не разрешают сидеть вместе, потому что мы не отлипаем друг от друга. По этой причине место рядом со мной свободно. Обычно Дэвид все равно садится со мной, но Бендибол сразу же подходит и стоит перед нами, скрестив на груди руки. Если он чертовски зол, его лицо становится пунцовым. Он стоит до тех пор, пока Дэвид не сдается, встает и ковыляет обратно за парту.

Это я придумала прозвище Бендиболу. Вы когда-нибудь видели мячик для бенди, хоккея с мячом? Тогда вы должны знать, что он ярко-красный. Таким же становится лицо нашего учителя, когда он злится. Собственно говоря, его зовут Эгон, он наш завуч и преподает шведский язык. Это один из моих самых любимых предметов.

Когда Дина села рядом со мной, я почувствовала, что от нее пахнет дымом. Я сказала, как меня зовут, поскольку считаю, что если люди не знакомы, то обязательно нужно представиться.

— Меня зовут Юдит Касперсон, — сказала я и протянула ей руку.

— Дина, — ответила она, но руки не подала. — Зови меня просто Дина. Мне так нравится. Так что, Юдит, ты встречаешься с этим малолеткой?

Не понимаю, как она нас так быстро вычислила, но Дина не такая, как все. Она очень умная. Я это знаю, ведь мы сидим вместе.

— Он красавчик, правда? — сказала я, но Дина так и прыснула. К ней сразу же подошел Бендибол.

— Если хочешь сидеть с Юдит, веди себя как следует, — прорычал он.

— Я хочу сидеть здесь, — сказала Дина. — Мне нравится Юдит.

Услышав это, я жутко обрадовалась. Так с этого дня мы стали подругами.

Дома у Дины жила собака, золотистый ретривер Плуто.

— А у меня кот по имени Пуфф, — сообщила я. — И я без него очень скучаю.

Но Дина сказала, что для нее это не проблема, потому что за Плуто есть кому присмотреть.

— Твой папа, да?

Но Дина покачала головой, и я на секунду увидела ее глаза за длинной челкой.

— Он работает в Жирапе, — сказала она.

Как вы можете догадаться, я ничего не поняла. Взглянув на мое вытянувшееся лицо, она рассмеялась и объяснила, что Жирап — это Париж наоборот. Тогда я тоже рассмеялась, а Бендибол вернулся и долго сверлил нас взглядом. Какая же она молодец, эта Дина!

После того как мы с Диной подружились, Дэвид снова стал проводить больше времени с Габриэлем, чему тот очень обрадовался. Мне было жаль Габриэля. Он ходил в одиночестве и просил всех оставить его в покое. Но мне-то известно, что все дело в его стеснительности. На нем почти всегда коричневый берет и коричневая вельветовая куртка, придающие ему несколько старомодный вид. Порой кажется, что он из другой эпохи, века из девятнадцатого. Габриэль и Дэвид такие разные, но, видимо, поэтому они и подружились. Когда они вместе, все вдруг становится на свои места: Габриэль меньше стесняется, а Дэвид успокаивается.

— Вам стоит пожениться, — сказала Дина однажды, когда Дэвид и Габриэль шли, болтая о чем-то своем. Они вечно заняты обсуждением каких-то жутко важных, по их мнению, дел.

— Мы собираемся спасти мир, — обычно заявляет Дэвид, а Габриэль краснеет и кивает, подтверждая его слова.

Габриэль учится в Фогельбу так же давно, как и мы с Дэвидом. Животных у него дома нет. Мне его жаль. Он наверняка хотел бы завести какую-нибудь зверюшку. Ему бы подошли рыбки или черепаха. Я говорила ему об этом. Но, как выяснилось, проблема была в родителях.

— Мы не можем держать животное в квартире, сказал Габриэль.

Его мама с папой вместе ездят на грузовике и работают дни напролет, а иногда и ночи. Но я считаю, что черепаха или рыбки не требуют особого ухода, ведь с ними не нужно гулять. У Габриэля есть младшая сестра Тора, она учится в городской школе. Тора помогала бы ему ухаживать за рыбками.

Габриэль мечтает стать режиссером. Его кумир — Ингмар Бергман. Слыхали такое имя? Габриэль смотрел все его фильмы по многу раз. В комнате у Габриэля стоит целая коробка с интервью Бергмана, в которых анализируются его фильмы. Иногда Габриэль вдруг останавливается и показывает пальцем на что-то, чего никто из нас не видит. Затем подносит к лицу сложенные в кулак пальцы и смотрит сквозь них, словно снимает на видеокамеру. Через некоторое время он вскрикивает, пытаясь подражать голосу Бергмана и его манере говорить:

— Это было чертовски здорово, сорри.

Сначала мне было как-то неловко. Но теперь меня это не смущает. Пусть делает что хочет.

В этом семестре мы должны подготовить видеопроект, и Габриэль нам помогает. Он изучил сотни сайтов, выбрал профессиональную видеокамеру, и школа заказала ее для нашей работы.

Комнаты Габриэля и Дэвида расположены в Синем крыле, но из-за ремонта Гун-Хелен предложила им пожить вместе. После ремонта у нас появится совершенно новое жилое крыло с бассейном, спортзалом и огромной террасой снаружи, где мы сможем отдыхать вечерами.

Нам показали проект пристройки и разрешили выбрать цвета комнат. Моя комната будет зеленой. Это мой любимый цвет. Но только не темно-зеленый, а светлее. Мне не приходилось ни с кем делить комнату, хотя я бы с удовольствием пожила с Диной. Ей и еще двум девочкам-художницам поручили расписать центральную стену в новом холле; эскизы почти готовы.

Сначала Дэвид с Габриэлем все свободное время проводили со строителями, пытаясь им помочь. Оба были уверены, что приносят пользу, хотя всем остальным было ясно, что они лишь путаются под ногами. Им позволяли носить зеленые доски для просторной террасы. Но когда Дэвид задел доской автомобиль Гун-Хелен, их выгнали со стройки. Теперь им остается лишь сидеть неподалеку, делая вид, что они разбираются в вещах, о которых мы понятия не имеем. Мне кажется, они заранее выдумывают шутки, связанные с сексом.

Мы с Диной обе живем в Красном крыле, но довольно далеко друг от друга. По вечерам мне нравится сидеть у Дины в комнате, слушать музыку и наблюдать, как она работает над эскизами. Я не понимаю, как ей удается так здорово рисовать, и часто говорю, что ей точно суждено стать великой художницей. Дина поднимает на меня глаза и пожимает плечами. На уроках рисования она нередко сидит, скрестив на груди руки, жуя жвачку и уставившись прямо перед собой. Словно все, что происходит в классе, ее не касается. Словно она где-то далеко. Когда я впервые увидела Дину в таком оцепенении, то порядком испугалась. Но теперь я знаю, что со временем это проходит. Просто ее нужно оставить в покое, наедине с самой собой. Именно так поступает наш учитель, Гусь. Но мне кажется, он просто понятия не имеет, что делать с Диной.

По-моему, Габриэль влюблен в Дину. Завидев нас, он столбенеет и глазеет на нее. Как только он не понимает, что это заметно? Или воображает себя невидимкой?

— Кончай пялиться, ты, сорри! — шикнула я на него однажды, но до него не дошло. Парни вообще туго соображают. Габриэль хороший парень, но он должен понять, что Дина не желает с ним встречаться. Дина вообще не хочет общаться ни с кем, кроме меня.

Самый мощный день недели — это пятница. «П» — это «полет», «приволье», «праздник». Дэвид знает кучу слов на букву «п».

— Проклятая пятница! — кричит он в коридоре. Пятница, воскресенье и понедельник — это яркие дни. О других можно и не упоминать. Обычно в пятницу я езжу домой. Домой к Пуффу! Он встречает меня у двери, трется о ноги, а я едва не роняю на него сумку. Дорогой мой Пуфф, не знаю, как бы я жила без тебя! Я бы обошлась без Дэвида, но не без Пуффа. Однажды я сказала об этом Дэвиду, и он сильно расстроился. Для него Пуфф — просто кот. Но это умный кот, поскольку иногда впивается когтями в руку Дэвида, когда тот пытается его погладить. Дэвид орет во все горло, прибегают мама с папой и начинают читать мне нотации. Дэвид часто гостит у меня по выходным. Но, бывает, он не может остаться. Говорит, что должен репетировать.

У Дэвида замечательный голос, он поет в хоре. Обычно этот хор выступает в церкви, а летом участвует в фестивалях. Но Дэвид нос не задирает. Своему таланту он почти не придает значения и воспринимает собственный голос как естественную часть себя. Мне кажется, он вообще петь не любит. Во всяком случае, не так сильно, как играть в футбол. Мы с родителями Дэвида с трудом уговорили его подать документы в интернат Фогельбу. Но в музыкальный класс он поступать отказался и просто репетирует с хором по пятницам после обеда.

Наши учителя тоже любят пятницу. Наверное, в учительской они едят торт или принимают наркотики, потому что выглядят веселее и спокойнее, чем обычно. Заметнее всех радуется Гусь. Я придумала ему это прозвище, потому что его зовут Мартин![2] Он самый популярный учитель в школе, потому что работает недавно и постоянно придумывает что-нибудь интересное и веселое. Он общительный, спортивный, коротко стриженный, с загорелым лицом. У него есть девушка. Она иногда ждет Гуся у школы. Обычно они уезжают вместе на его джипе. Девушку зовут Анн-Катрин, но я зову ее Ан-Ка, Анка[3]. Гусь Мартин и Бабушка Утка! Ну и парочка!

Из учителей Гусь нравится мне больше всего после Бендибола. Но это другой случай. Бендибол — образцовый учитель, а Гусь — скорее хороший товарищ. Он ведет у нас рисование и искусство кино. Иногда он обнимает меня и говорит, что я его лучший друг. Я отвечаю, что у него ведь есть Бабушка Утка, и Гусь громко смеется — почти так же громко, как в первый раз, когда услышал мою шутку. А теперь у него есть еще и Дина. Но он ее словно не замечает. Изобразительное искусство не его конек. А еще мне кажется, что он слегка старомоден. Из-за того, что любит фильмы. К тому же, по-моему, он Дину побаивается.

Эта пятница выдалась дождливой. Вода в реке, текущей невдалеке от школы Фогельбу, все прибывала, и Гун-Хелен все утро провела внизу, наблюдала за уровнем воды и беседовала с пожарной командой. По ее словам, школе ничего не угрожало, но одна из галерей, расположенная ниже по течению, подверглась нашествию крыс и поэтому была закрыта на санитарную обработку.

Строители, заливавшие фундамент для террасы, были вынуждены прекратить работу. Дэвид и Габриэль, глазевшие на бетономешалку, вернулись в здание. Они промокли до нитки.

Узнав, что я пригласила Дину к себе на выходные, Дэвид не на шутку встревожился.

— Ты можешь побыть с Габриэлем, — предложила ему я. — Вдруг вы придумаете, как остановить дождь?

Дэвид просиял и оживился. Когда умеешь обращаться с парнями, понимаешь, что с ними еще проще, чем с животными, поскольку они соглашаются на все что угодно. Дина предложила им придумать зонтик, но Дэвид, поразмыслив минутку, сказал, что зонтики уже изобрели.

— Я имела в виду большой зонтик, — сказала Дина, — такой, чтобы укрыть им всю землю.

Глаза Дэвида заблестели.

— Проклятая пятница! — завопил он и помчался искать Габриэля.

В эту пятницу Гусь хотел провести урок рисования на улице и сделать наброски деревьев, но увидев, как льет за окном, пожал плечами и сказал, что мы лучше останемся в школе и посмотрим хороший фильм. Габриэль просиял.

— Вау! — взвыл Дэвид и посмотрел на меня.

Мне тоже захотелось крикнуть «вау!», хотя, в отличие от Дэвида с Габриэлем, я не очень люблю кино. Мне вполне хватает реальной жизни. Но делать что-нибудь не по расписанию — это такое удовольствие!

Фильм, который мы смотрели в этот день, был особенным — одна из самых ранних картин Бергмана, «Седьмая печать». Действие происходит в Средневековье. Главные герои — рыцарь и его оруженосец — возвращаются домой из крестового похода и видят, что их страна поражена чумой — ужасной болезнью, которую переносят крысы. От нее умер каждый третий житель. В поисках воды оруженосец отправляется в заброшенную усадьбу. Единственная выжившая там — служанка. Рыцарь позволяет ей отправиться вместе с ними в путь по опустошенной стране. Пытаясь отсрочить свой конец, рыцарь бросает вызов самой Смерти. Они сидят напротив друг друга и разыгрывают жуткую партию в шахматы.

Я не уверена, что поняла это кино. Скорее, он наполнил меня тяжелыми размышлениями. Голова у меня совсем закружилась. Я заметила, что Дина и Габриэль сидят словно в каком-то пузыре, — обсуждают фильм, естественно. Габриэль, активно жестикулируя что-то объясняет. Дина склонила голову набок и время от времени кивает.

— Другой фильм, Габриэль, — говорю я громким голосом.

Габриэль вздрагивает и растерянно озирается вокруг.

— Дина, какая же ты классная! — шепчу я ей.

— Это Габриэль классный, — отвечает она.

— Но он не настолько хорош собой, как Дэвид.

Дина смеется и смотрит на Габриэля — тот тоже смеется, я думаю, что уже давно не было такой замечательной пятницы.

Мы с Диной едем ко мне домой на такси, потому что мамы нет времени приехать и забрать нас. Дина впервые меня в гостях, и я жутко боюсь, что наш дом ей не понравится. Дом, в котором живет сама Дина, гораздо просторнее.

Но по этому поводу она ничего не говорит. Здороваясь с папой, Дина не подает ему руки. Теперь-то я знаю, что она никогда не пожимает руку, но тогда это казалось странным. Затем она берет Пуффа — тот мурлычет и устраивается у нее на руках.

— Ты ему нравишься, — говорю я. — Иначе он бы не позволил взять себя на руки.

Дина уткнулась лицом в шерсть Пуффа.

— Я ненавижу людей, — говорит она.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спрашиваю я.

— То, что сказала, — отвечает она. — Я просто ненавижу людей.

Суббота — день классный. Ласкающий, дружелюбный, красивый. В теле еще чувствуется присутствие пятницы, но ее звон становится все тише, и вот наступает долгожданная суббота. Именно суббота — день отдыха, не воскресенье. В субботу жизнь просыпается, в воздухе витают мысли, пробуждаются идеи, люди чем-то заняты, строят планы, ходят по улицам, сидят дома, и все это происходит в более спокойном темпе. Суббота — мягкий день.

Мы с Диной сидим в саду. Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Дина читает книгу, а я снимаю с Пуффа клещей. По ночам он гуляет, а утром возвращается весь в клещах. В это утро я уже сняла с его шеи и головы четырех, а сейчас нашла еще одного в складке под левой передней лапой. Этот клещ довольно крупный — наверное, мы пропустили его вчера. Мама с папой ищут клещей хуже меня. А еще я лучше всех умею их удалять. Важно, чтобы клещ вышел весь, целиком, вместе с головкой. Я не пользуюсь никакими инструментами. Просто подцепляю насекомое ногтями и осторожно, но решительно его выкручиваю. У меня всегда получается. Мама говорит, что я лучший в мире снимальщик клещей! Вполне возможно, что это так.

Я чувствую, что Дина больше не читает, а сидит и наблюдает за мной. Я подцепляю клеща и выкручиваю его. Раз — и он у меня в руке! Это легко, когда они такие крупные. Я показываю клеща Дине. Она вздрагивает от отвращения и вскакивает.

— Выброси его! — кричит она.

Я смеюсь.

— Ты боишься клещей?! — я с трудом могу поверить, что Дина испугалась такой мелочи, как клещ.

Я подношу насекомое к ее лицу. Пуфф демонстративно спрыгивает с моих коленей и с раздраженным видом нас покидает.

— Поцелуй его! — говорю я. — Его никто никогда не целовал.

Дина громко взвизгивает и отбегает от меня подальше. Я бегу за ней, и мы с воплями носимся вокруг садовой мебели.

— Что случилось? — кричит папа.

Я слышу в его голосе тревожные нотки.

Мы с Диной останавливаемся и смотрим вверх на крышу. Я поднимаю клеща.

— Он хочет, чтобы его поцеловали, — говорю я, — а Дина трусит.

Я подношу клеща к губам и крепко его чмокаю.

— Ням-ням, — говорю я.

Дина снова вопит.

— Фу, какая гадость! — подвывает она.

С крыши доносится папин смех.

— Где мама? — кричит он.

— Развлекается с соседом! — кричу я ему в ответ.

Больше папа ни о чем не спрашивает. Я вижу, как он снова ложится на черепицу. Дина прикуривает сигарету вишнево-красной зажигалкой.

— Дядя Хассе, — говорю я ей и киваю в сторону соседнего дома.

На балкон выходит мама с телефоном в руке.

— Что вы делаете? — спрашивает она.

— Ничего, — отвечаю я. — Просто Дина боится клещей.

Мама смеется.

— Дина, я тоже их боюсь! — говорит она. Потом задирает голову и кричит: — Аксель, ты проголодался?

— Сначала разберусь с черепицей.

— Обед будет готов через пять минут.

Мы обедаем в саду. Мама накрыла на веранде. На столе — рулон бумажных полотенец, кончик вяло колышется на легком ветерке. Мама приготовила омлет с нарезанной кружочками картошкой, маслинами и вяленой свининой. Даже нашла где-то помидоры и выложила их по краю блюда. Вкусно, но лучше бы вместо картошки были баклажаны.

— Омлет по-крестьянски, — сказала мама Дине, вынося блюдо. — Надеюсь, тебе понравится.

По-моему, странное название, ведь никаких крестьян у нас за столом нет. Дина кивает. Через некоторое время с крыши спускается папа и отряхивает джинсы. Вокруг него поднимается облако красноватой пыли.

— Аксель, — вздыхает мама, — неужели так сложно отойти в сторону?

— Будет чертовски здорово! — говорит Дина.

— Ты так считаешь? — спрашивает папа и, прищурившись, смотрит на крышу. — Надеюсь, теперь они лежат достаточно плотно.

Папа отматывает длинную полосу полотенец и вытирает с лица пот.

— Что ты читаешь?

Дина протягивает ему книгу.

— Интересно?

Дина кивает и улыбается. Они с папой нашли друг друга.

— Можете взять ее почитать. Я почти закончила. Она быстро читается.

— С удовольствием, — говорит папа. — Очень мило с твоей стороны.

Мама встает из-за стола.

— Подождите, — говорит она, — я схожу за фотоаппаратом.

Через некоторое время она выходит, неся в руке фотоаппарат с серебристым корпусом.

— Мы купили его на днях, но еще ни разу не пользовались.

Мама наводит на нас объектив, прищуривается и улыбается. «Щелк!» — раздается в ту же секунду.

— Как здорово! — восторженно кричит она и передает фотоаппарат нам с Диной. — Первый снимок!

Я смотрю на маленький экран. Вижу Дину, папу и себя, омлет по-крестьянски, развевающийся конец бумажных полотенец, книгу Дины, папину газету с кроссвордом, аккуратно сложенную пополам, голубые кисти сирени у нас за спиной, а за ними — фрагмент сада с красными и желтыми искусственными цветами на металлических стеблях. Я впервые вижу картину, от которой словно пахнет сиренью. Сегодня необычайно хороший день. Настоящий предвестник лета! Разве что-нибудь может пахнуть лучше сирени? Это один из последних цветков, оставшихся у людей. Поэтому неудивительно, что я забыла о запахах и вспомнила о них лишь сейчас, держа в руке фотоаппарат. Наверное, Дина почувствовала то же самое. Ведь она впервые у нас в гостях.

Вечером мы лежим и болтаем. В доме тихо. Папа разгадывает кроссворд. Мама смотрит телевизор. Субботнее спокойствие. Пуфф растянулся на кровати Дины и мурлычет. Предатель! Почему всем нравится Дина? Но тут я вспоминаю, что это просто потому, что она моя подруга.

— Ты мне нравишься, Юдит, — говорит Дина.

— Несмотря на то что веду себя как малолетка?

Дина мотает головой.

— Ты не такая, как все.

— А разве не все «не такие»? — спрашиваю я. — Ведь все не похожи друг на друга.

Дина снова качает головой. Она медленно гладит брюшко Пуффа. Он очень доволен.

— Нет, — говорит она. — Многие не такие. Я ненавижу это время. Наш мир катится к чертям, Юдит.

Я долго молчу, потому что не совсем понимаю, что она имеет в виду.

— Ты говоришь прямо как Бендибол, — наконец произношу я. Это единственное, что мне приходит в голову.

Пожалуй, я перескочу через несколько дней. Думаю, вы понимаете почему. Какой смысл их все перечислять? Они и так вам знакомы, ведь правда? Бендибол утверждает, что это лучшие дни. Больше всего на свете он любит будни, которые просто приходят и уходят, не принося с собой никаких событий. «В них заключена вся поэзия жизни», — сказал он однажды. Я ничего не поняла, но, по-моему, звучало это как-то вымученно. Когда я поделилась с ним своим мнением, он посмотрел мне в глаза и вздохнул: «Жизнь — это сон, Юдит. Сон с твоим участием. Разве это не чудо?»

Теперь я смотрю на это иначе. Если бы я тогда знала то, что знаю сейчас, я бы крепко его обняла и сказала: «Бендибол, ты гений! Ты разгадал тайну жизни!» Подумать только — ответом стал обычный вторник. Всего семь букв. В чем смысл жизни? Никогда бы не догадалась, что это — вторник!

Бендибол выглядит не как обычный преподаватель шведского языка. Он высокий и крупный, очень мужественный. Осанка как у швейцара. Но у него добрые и немного грустные глаза и прямой лоб. Одет он всегда старомодно: мешковатые бежевые брюки и желтая или зеленая клетчатая рубашка навыпуск. Он мил как медведь Балу, но когда сердится, его лицо становится красным как стоп-сигнал.

Бендибол без ума от Гуннара Экелёфа — если, конечно, вам известно, кто это такой, — и сыплет цитатами из его стихов. «Я живу в другом мире, но ведь и ты живешь в том же самом», — может сказать он, увидев меня в коридоре ранним утром. «Заберите меня отсюда!» — подумала я, встретив его впервые. Сейчас все наоборот. Когда слышишь эту фразу достаточно часто, она уже не кажется странной и непонятной, тебе словно открывается нечто новое, этакая дверь в другое измерение. Это до того здорово, что волоски на руках встают дыбом!

Мне бы тоже хотелось стать писателем. Написать что-нибудь новое, ни на что не похожее. Я размышляла: не к этому ли пытался подвести меня Бендибол? Иногда он говорит, что у меня есть дар: «Ты можешь писать, Юдит». Но я не знаю. Не чувствую, что моих слов хватит, чтобы описать все, о чем хочу рассказать.

Этот день, этот унылый вторник, начался действительно скверно. Всю ночь накануне Дэвид Бекхэм слал мне эсэмэски, но я ни на одну не ответила, потому что иногда просто не в силах выносить его треп. Утром Дэвид встречает нас с Диной и устраивает скандал.

— Чертова шлюха! — вопит он так, что эхо разносит его крик по всему коридору.

Он твердит, что я шлюха, снова и снова. Его глаза пылают ревностью. В коридоре, кроме нас, никого. Я просто стою и слушаю. Бывало и хуже. Но вдруг терпение лопается у Дины — она подходит к нему и с размаху бьет прямо в лицо. Не знаю, что произошло, — ее словно молнией ударило. Она рассвирепела. Дэвид Бекхэм пошатывается и замолкает. Он изумленно смотрит сначала на меня, затем на Дину. Тут она бьет его снова. Звук удара эхом разносится по коридору. Я вижу, как у него из носа течет кровь. Еще удар, и еще один. Дэвид Бекхэм падает на колени и хватается руками за лицо. Его пальцы краснеют от крови. Дина пинает его, и он валится на бок.

— Проваливай ко всем чертям, Дэвид Бекхэм! — кричит она.

По коридору бегут ученики.

Дина просто обезумела. Она уже собирается снова наброситься на Дэвида с кулаками, как внезапно чьи-то сильные руки крепко хватают ее и оттаскивают в сторону.

— Дина, успокойся сейчас же!

Я слышу голос Бендибола. Вижу, как к нам на всех парах несется Гун-Хелен. Пронзает нас с Диной острым, как осиное жало, взглядом, присаживается около Дэвида и обнимает его.

— Он первый начал! — кричу я.

— Успокойся! — говорит Бендибол.

— Как ты, Дэвид? — спрашивает Гун-Хелен.

Дэвид медленно отнимает руки от лица. Пристально смотрит на кровь. Потом на меня.

— Чертова шлюха! — кричит он, но уже не так уверенно, и заходится истерическим плачем…

Какой сегодня день? Кажется, четверг… Разве это важно? В любом случае это совершенно другой день, поэтому он вполне может быть четвергом. Ведь четверг ненамного лучше, чем унылый вторник. Габриэль с Диной сидят в кафетерии и болтают. Я возвращаюсь из кабинета Гун-Хелен. Мы «побеседовали», как она это называет. Хорошо, что Гун-Хелен понимает, как обстояли дела на самом деле, что Дэвид начал первым. Хуже всего, что теперь я считаю Дэвида полным дерьмом — не собираюсь даже смотреть в его сторону. Я знаю, что он раскаивается. Знаю, что он не так уж виноват. Дэвид просто такой взбалмошный. Похоже, я уже об этом упоминала. Но сейчас и это не помогает. Я вижу Дину и Габриэля вместе и понимаю, что так и должно быть. Они сидят голова к голове и, кажется, совершенно растворились друг в друге, в своей беседе. Скорее всего, обсуждают какой-нибудь фильм или лежащую на столе книгу. Габриэль любит обсуждать фильмы и сцены из них, а книга для него — лишь прелюдия к любимой теме. Теперь я понимаю, что у них с Диной немало общего.

— Привет, — говорю я.

Они неохотно отвлекаются от своего «семейного» счастья.

— Как все прошло? — спрашивает Дина.

— Всё о'кей, — отвечаю я. — Гун-Хелен знает, что это виноват Дэвид.

— Его оставят?

— Само собой.

Становится тихо. Мне кажется, что следующий вопрос кружит над нами в воздухе, прежде чем Дина задает его.

— А меня?

Я пожимаю плечами.

— Не дергайся. Я же рассказала, как все было на самом деле.

Дина вопросительно на меня смотрит.

Я догадываюсь, о чем она сейчас думает. После ссоры с Дэвидом она рассказала мне о себе. О том, что подвержена перепадам настроения, которые не в силах контролировать. Когда она начинает злиться, любая мелочь может довести ее до такого бешенства, что ей хочется лишь бить, бить и бить… пока что-нибудь не разобьется. Но иногда агрессия Дины направляется против нее самой. Тогда в ней словно рвется невидимая струна. Звуки замолкают. Жизнь теряет смысл. Однажды она чуть не покончила с собой. Скальпелем своей мамы. Я не стала рассказывать об этом Гун-Хелен. Хотя наверняка она в курсе.

Я встречаюсь взглядом с Диной и медленно качаю головой.

— Жаль, что все так глупо получилось, — говорит Габриэль.

— Ты поговоришь с Дэвидом? — прошу я его.

— О'кей, — отвечает Габриэль, а сам смотрит на Дину. Внезапно до меня доходит, что они хотят поговорить совершенно о другом. Какое-то время они сидят молча.

— Мы организовали тайное общество, — наконец говорит Дина.

Сперва мне кажется, что я ослышалась, — даже для меня, с моей богатой фантазией, это прозвучало как-то странно.

— Тайное общество? — повторяю я с сомнением.

Габриэль кивает.

— «Зеленый круг», — объявляет он торжественно.

— Если хочешь, можешь к нам присоединиться, — говорит Дина.

— Вот как? Ну спасибо. И чем же занимаются в этом обществе?

— Мы читаем.

— Книги?

Дина и Габриэль кивают:

— В том числе.

Я на секунду задумываюсь, а затем говорю:

— Сейчас у меня нет времени много читать.

— Не страшно, — отвечает Дина. — Это скорее дискуссионный клуб. Мы беседуем.

— А Дэвиду можно?

— Конечно же, нет! Мы обсуждаем не то, о чем он любит поболтать.

— А что же вы обсуждаете?

— Другие вещи, Юдит. Важные вещи.

Я ничего не понимаю, но все же киваю.

— О'кей, Дэвида Бекхэма не приводить, — соглашаюсь я скорее из опасения, что Габриэль окончательно отнимет у меня Дину. Ведь она — моя лучшая подруга.

Следующий день недели, кажется, среда. Ведь должен же быть какой-нибудь день! «Прошу прощения за месиво», — так я обычно говорю, когда мы едим чили. (Я знаю, что это блюдо называется «чили кон карне» или «чили с мясом», но я привыкла говорить просто «чили».) Однако это не важно. Важно то, что происходит потом. А потом наши дела становятся все хуже. Хаотичнее. Но самое плохое еще впереди. Я пишу все это, просто чтобы себе помочь. Кому-то обязательно нужно запомнить, как мы жили: разные незначительные детали, людей, настроение, свет, животных. Кто-то должен все это запомнить. Если не я, то кто сможет об этом рассказать?

Несмотря на то, что случилось, Дэвид Бекхэм вернулся. Раскаявшийся и пристыженный, как поджавший хвост сенбернар.

— Послушай, ну я же не имел в виду ничего такого. Ты ведь знаешь! — вот какие слова он рассыпает передо мной. Но я отказываюсь принимать его оправдания — вижу ядовитые шипы и не хочу наступать на них снова.

— Катись к черту, придурок! — отвечаю я. — Можешь обо мне забыть.

В этот раз я решила быть твердой как кремень. Пусть попотеет. Когда он подошел и попытался меня обнять, я лишь прошипела: «Отвали!» Затем вошла в комнату и захлопнула за собой дверь. Конечно же, он остался под ней стоять. Ничего, пускай постоит. Да, я люблю его. В противном случае я бы так не нервничала.

И вот я сижу за письменным столом и, чтобы потянуть время, читаю одну из книжек Дины. Мне попалась какая-то мудреная книга о том, как формировалась Земля. Оказывается, горы образовались из останков живых существ, затонувших в море. Эпоха за эпохой они накладывались друг на друга и сохранились в горах вокруг нас. Слои угасшей жизни. Прах, спрессованный в однородную субстанцию, в вечном покое. Мы тоже станем одним из таких слоев, когда сгнием и полностью разложимся. Все: и собаки, и люди, и черепахи. Пригоршня земли, чайная ложка извести. Я ясно себе представила, как все мы спрессовываемся и хранимся в виде тонкого слоя в какой-нибудь горе. Тонкая полоска в памяти мироздания…

Многое для меня осталось непонятным. Но о таком нечасто задумываешься. О том, чем на самом деле является Земля. Все, что есть на этой планете, — лишь строительный материал, останки звезд, взорвавшихся многие миллиарды лет назад. А Земля — это единственное место во Вселенной, которое мы знаем и на которой есть сирень и пятницы. И такие люди, как Дэвид Бекхэм.

— Прекрати сейчас же! — кричу я, слыша его сопение за дверью. Но скорее всего я кричу на саму себя. Чтобы остановить карусель мыслей в голове.

«Я звезда! Нужно обязательно об этом рассказать», — думаю я.

Я откладываю книгу в сторону и смотрю в окно. Сегодня солнечный день. Похоже, все кусты сирени зацвели одновременно, и их аромат заполнил город, словно слезоточивый газ. На газонах лежат полуодетые люди и ноют, что, видите ли, плохо, когда сирень распускается так быстро, и что они уже так устали от барбекю, что их стошнит, если они еще хоть раз увидят проклятые стейки по телевизору… Но, по-моему, это лучше, чем бесконечный унылый дождь.

Далее мог бы идти любой день недели, но у нас состоялся праздник в честь открытия нового крыла. Здание и терраса готовы, приглашено много народу, в школе-интернате Фогельбу праздник. Стук каблуков Гун-Хелен, словно перекличка дятлов, все утро эхом разносится по коридорам, а мы разряжены как цирковые зверюшки. Даже Дэвид Бекхэм переоделся — натянул чистую футболку. Он в прекрасной форме, собранный, но не тихий. Может устроить все что угодно. Так и должно быть на празднике!

На дороге показывается маленький белый автофургон, нагруженный бутербродными тортами, — мне становится интересно, не ограбил ли кто-нибудь фирму по доставке еды. Он несется по склону холма на всех парах, чтобы порадовать гостей изобилием бутербродов с креветками, яйцами, лососем и укропным майонезом. После надоевшего всем барбекю они пойдут на ура.

На высоком алюминиевом флагштоке, вмонтированном в центр террасы, Бендибол поднял шведский флаг.

Гусь только что получил посылку с новой видеокамерой на солнечной батарее заказанной для нашего видеопроекта. Вместе с Габриэлем они распаковывают ее и передают с рук на руки, как новорожденного. Когда мы с Диной подходим, Гусь направляет на нас объектив, снимает, а затем на дисплее показывает Габриэлю, что получилось.

— Девчонки, какие вы красивые! — кричит тот, довольный, что камера отлично работает. Дина показывает ему язык.

Тут во двор задом въезжает усердный автофургончик. Он едва не задевает террасу.

— А вот и еда! — кричит Гусь.

— Наконец-то! — восклицает Гун-Хелен и цокает к водителю. Видно, собирается сказать ему что-то уже заготовленное, иначе послала бы Дэвида Бекхэма.

Я не в духе. Сама не знаю почему. Со мной уже такое бывало. Дина пыталась меня успокоить, но ничего не помогло. Грусть засела где-то глубоко внутри. Я не могу ее достать. Возможно, это связано с Дэвидом. С тем, что я люблю его, хотя он настоящий идиот.

Мы помогаем накрыть длинный стол на террасе: складываем высокую башню из тарелок и расставляем в ряд одноразовые бокалы для шампанского, в которых отражается солнце. Бендибол с хлопком открывает бутылки.

Народу все прибывает. По школьному двору идут люди с синими лентами на правой руке. Они устремляются в учебные здания. Это родители, вид у них почти скорбный; представители муниципального округа, взявшие на себя львиную долю всех расходов на ремонт; местная пресса, деятели культуры и многие другие, кого я не знаю.

Картина на центральной стене холла готова, и почти каждый перед ней останавливается. На картине изображен космический челнок «Аниара»[4], только что приземлившийся на незнакомой планете. Несколько космонавтов покинули корабль и изучают окрестности. Планета выглядит неприступной, суровой и пустынной. Над подернутым рябью водоемом висят грозовые тучи. Тут и там раскиданы острые куски скал. Картина нарисована так правдоподобно, что, проходя мимо нее, я вздрагиваю.

Гун-Хелен хлопает в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Дорогие гости, прошу сюда! — наигранно кричит она.

Гости устремляются на террасу. Две девочки-трубачки из музыкального класса нервно теребят инструменты. Я знаю, они должны сыграть туш. После них будет петь Дэвид. Сегодня знаменательный день в истории школы, но я неважно себя чувствую и выношу все это с трудом. Ковыляя с миской орехов в руках, я спотыкаюсь о торчащую доску и чуть всё не рассыпаю.

— Чертова веранда, — бормочу я, имея в виду нашу новую террасу, и со злостью пинаю доску.

— Сейчас все подправим, — говорит Гусь и откладывает свою драгоценную видеокамеру.

— Это терраса, а не веранда, — приговаривает он, вправляя непослушную доску.

— Какая разница? — фыркаю я.

— Разница есть, — возражает Гусь. — Веранда была раньше. А теперь терраса. Причем самая большая в городе и единственная с флагштоком внутри.

Гусь раздувается от гордости. Терраса — это его задумка. А по поводу размера он, пожалуй, прав. Она тянется вдоль всего школьного здания — метров двадцать пять в длину и десять в ширину — и вмещает целую толпу. Замечательное место. К тому же со встроенными обогревателями, так что здесь можно будет сидеть, даже когда похолодает. Сейчас же все собрались под крышей, спасаясь от беспощадного солнца.

Я сажусь рядом с Диной и Габриэлем.

— Ну как ты? — спрашивает Дина.

— Не очень, — отвечаю я.

Тогда она отсаживается от Габриэля, устраивается рядом и обнимает меня за плечи.

— Я знаю. Ничего, все будет в порядке, подружка.

Я начинаю реветь. Прямо посреди праздника. Гун-Хелен листает свои бумаги и бросает в мою сторону острый, словно осиное жало, взгляд. На ней черно-белый полосатый костюм и красный шарфик, элегантно обернутый вокруг шеи. Я пытаюсь взять себя в руки и перестать плакать. Вроде бы получается.

— Спасибо, — бормочу я и сморкаюсь в желто-голубую салфетку.

— Дорогие друзья! — говорит Гун-Хелен. — Сегодня очень важный день в жизни школы, да и в жизни всего нашего муниципального округа.

Я перестаю слушать. Меня больше занимает круговерть собственных мыслей. Сегодня исключительно важный день для планеты Земля. Скоро мы все истлеем, станем почвой и наконец принесем хоть какую-нибудь пользу. Скоро там окажешься и ты, Гун-Хелен, без твоих важных бумажек. Возможно, рядом с тобой будет лежать Бендибол — я ведь вижу, как вы изредка обмениваетесь многозначительными взглядами. Так что вы сможете гнить вместе. Я обдумываю недавние слова Дины на днях, о том, что она ненавидит людей. Кажется, я начинаю ее понимать…

— В эти тревожные времена нам придает уверенности осознание того, что будущее нашей школы обеспечено, — жужжит Гун-Хелен. — Когда спрашиваешь себя, не сошел ли этот мир с ума, важнее всего то, что мы защищаем самую творческую часть нашего общества. Однажды наступит день, когда мы лучше поймем чувства и идеи, витающие в этих стенах. — Гун-Хелен делает паузу, словно наконец решила заткнуться либо просто пожалела о том, что сейчас сказала. Но снова продолжает: — Итак, я хочу объявить начало третьего этапа развития нашей школы.

Девочки-трубачки играют туш, сначала неуверенно, а затем так, что уши закладывает. Потом на несколько секунд воцаряется тишина. А затем приходит очередь Дэвида. Он поет без сопровождения, и, хотя я слышала его пение много раз, его голос так прекрасен, что по телу бегут мурашки. Он стоит совершенно спокойно, и я вижу, как его тело превращается в вибрирующий инструмент, производящий чистейшие звуки. Когда Дэвид замолкает, раздаются оглушительные аплодисменты, и он вежливо кланяется.

Затем мы набрасываемся на бутербродные торты. Я успеваю отхватить себе солидный кусок, прежде чем Бендибол бросает на меня укоризненный взгляд и кивает на место за столиком.

— Есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть, — говорит он и улыбается Гусю с видеокамерой. Я размышляю над словами Гун-Хелен о чувствах, «витающих в этих стенах». Хотят набить себе цену!

— Ненавижу бутербродные торты, — парирую я шепотом. — Я ем их лишь за будущее нашей школы.

Затем дни заканчиваются. Я описала лишь те, которые помню отчетливее всего. Я впечатала их в свою память, чтобы потом рассказать другим. Если не я, то кто? Оставшиеся дни представляют собой путаницу из осколков воспоминаний, ничем не связанные между собой картинки. Я даже не уверена, в таком ли порядке они должны следовать. Не знаю, важно ли это? Они покоятся на задворках памяти, как темные чаинки на дне чайника.

Но когда я их оттуда выуживаю, события тех дней ясно предстают перед внутренним взором.

Помню первое собрание нашего тайного общества. Габриэль решил, что мы будем собираться в полночь на террасе. Они с Диной зажгли чуть ли не сотню свечей. Было очень уютно и таинственно.

Дина и Габриэль взяли с собой книги.

— Мы подумали и решили, что станем маленьким обществом, входящим в большее, — говорит Габриэль и берет свою книгу. — В мире существует Тайное общество. О нем написано в этой книге. Это общество состоит из всех людей на Земле, которые думают иначе, хотят чего-то другого, чего-то большего. Члены общества не знают друг друга, но, если встретишь кого-нибудь из них, сразу поймешь по глазам, что он состоит в этом обществе. Возможно, это будет один из сотни или даже тысячи. Никто не знает.

— Да ладно вам! — говорю я. — Как это так — состоять в обществе, в котором никто никого не знает? И чем же мы будем заниматься?

— Противостоять, — говорит Дина. — Мы заявим всему миру, что хотим чего-то другого, в отличие от нашего дерьмового общества. Мы пойдем собственным путем. Не будем плыть по течению. По течению плывут лишь дохлые рыбы. Все живое борется. Ты когда-нибудь об этом думала?

Я качаю головой. У кого хватает времени думать о рыбах?

— Ненавижу людей, — говорю я и смотрю на Дину.

Та кивает.

— Точно. Но только не тех, кто состоит в Тайном обществе. Если у тебя есть единомышленники, значит, ты больше не один.

И в этот момент слышится странный звук. Словно какой-то зверь скребется в дверь. Сначала я пугаюсь и думаю, что это, скорее всего, крысы. Но затем «зверь» говорит: «Я тоже хочу с вами», — и все понимают, что это всего лишь Дэвид Бекхэм.

Теперь мы снова вместе. Он пришел однажды вечером, стоял и сопел за дверью. Я открыла и увидела его с цветами. С целым букетом искусственных тюльпанов. Ну что тут скажешь?

— Заходи, — вздохнула я.

— Это тебе, — сказал он и протянул мне букет.

— Зачем ты их купил?

— Хочу попросить прощения. Ты самая красивая, Юдит, — сказал он и посмотрел на меня такими преданными щенячьими глазами, что я сдалась.

— Ладно, — сказала я. — Но это твой последний шанс, Дэвид. Если ты не исправишься, в следующий раз все будет кончено.

— Понимаю, — сказал он серьезно. — Я теперь совершенно другой.

Остаток вечера мы провели у меня в комнате, и я радовалась, что он вернулся.

Собрания «Зеленого круга» были довольно странными. Сначала я совсем не понимала, что нужно делать.

— Того, что мы вместе, уже достаточно, — говорю я. — Зная, что ты не один, можно просто продолжать быть самим собой и этим противостоять обществу потребления.

Габриэль качает головой.

— Мы можем сделать нечто большее, — говорит он. — Поскольку мы живем в одном интернате, то можем встречаться и обсуждать проблемы. А еще можно устраивать совместные акции.

— Что за совместные акции? — спрашивает Дэвид Бекхэм.

— Ну, мы могли бы устроить перформанс, — говорит Дина.

— Как это? — в один голос удивляемся мы с Дэвидом.

— Ну, что-то вроде немой сценки, — вставляет Габриэль.

— Ничего не понимаю, — говорю я.

Дина с Габриэлем встают. В подрагивающем свете свечей они начинают раздеваться. Вещь за вещью падает в кучу на полу веранды. И вот они стоят перед нами совершенно голые. Видимо, Дэвида Бекхэма подобное шоу весьма воодушевило, и он уставился на Динины баклажаны.

— Мы могли бы устроить что-то типа такого, — говорит Габриэль.

— Раздеться догола? — спрашиваю я.

Дина кивает.

— Только не здесь. В городе. В торговом центре, прямо посреди толпы.

— Мы могли бы встать посреди Н&М, — с воодушевлением добавляет Габриэль. — Как манекены, только живые, такие, какие мы есть.

— Зачем? — спрашивает Дэвид, нервно теребя свою любимую футболку.

— Против чего мы будем протестовать? — спрашиваю я.

— Против человечества в том виде, в котором оно существует сейчас, — отвечает Дина.

— Против сил, несущих его по течению, — добавляет Габриэль.

— Но разве нам не понадобится какой-нибудь плакат, на котором будет написано, что мы из Тайного общества? — спрашиваю я.

Габриэль и Дина качают головами.

— Тогда наше общество уже не будет тайным, — объясняет Габриэль. — Это должна быть немая демонстрация, которая заставит людей задуматься.

— Призывы нашего общества будут расходиться, как круги по воде. Люди сами поймут, ради чего мы выходим.

Некоторое время мы сидим молча и обдумываем предстоящее мероприятие.

— Черт, это же суперкруто! — восклицает Дэвид Бекхэм.

Все следующие дни на улице стоит настоящее пекло. Из-за жары асфальт на тротуарах стал мягким, как песок на пляже. Люди покрылись солнечными ожогами. У многих шелушится кожа. Прохожие напоминают африканцев или индейцев. Защитные кремы от солнца продаются из-под полы по бешеным ценам. Продуктовые магазины даром раздают стейки, но их никто не берет. Раздраженные люди прячутся под черными зонтами и нервно переругиваются, задевая друг друга то справа, то слева; дело доходит даже до потасовок. В утренних новостях показывают, как жарят яичницу на капотах автомобилей. Зелень пожухла и стала зловещего бледно-желтого цвета, из-за которого вся природа выглядит призрачной. В воздухе пляшут миражи, словно над нами всеми парит джинн из лампы Аладдина. «Дорогой джинн, мы хотим дождя», — шепчу я. Люди разговаривают только об одном: о долгожданном дожде и о жаре, которая никак не проходит. Дэвид Бекхэм закинул свою футболку на полку и разгуливает в одних трусах.

— Тренируюсь перед акцией протеста, — говорит он.

— Вопрос в том, заметят ли нас с нашей акцией в такую погоду, — говорю я.

В один из дней, не помню какой, мы устраиваем наш перформанс. Мы идем по городу в белых комбинезонах — Габриэль раздобыл их в магазине для активного отдыха и садоводства «Граннгорден». Он выкрасил волосы в черный цвет, и теперь они с Диной выглядят как близнецы.

Подойдя к торговому центру, мы рассредоточиваемся, чтобы не вызывать подозрений. Заходим в зал номер четыре с разных входов и через несколько минут встречаемся около магазина Н&М. Осматриваемся. В зале полно людей, жаждущих прохлады. Шопинг идет полным ходом. Кто-то торопливо бросает на нас осуждающий взгляд. Большинству не до нас. Они вяло проплывают мимо, как дохлые рыбы. Несколько младшеклассников, двигаясь против основного потока, пытаются продавать майские цветы[5], но на них никто даже не смотрит.

— О'кей, — говорит Дина. — Поехали. Встретимся в обезьяннике.

Вместе с людским потоком мы заплываем в магазин и добираемся до центра зала. Там останавливаемся, молниеносно расстегиваем комбинезоны и выпрыгиваем из них. Габриэль собирает комбинезоны и кидает в коробку с голубыми футболками. Затем мы занимаем свои позиции как голые манекены.

— Эй, там! — кричит мужчина, в его голосе звенит сталь. — Что это вы делаете?! Вам тут не детский сад.

Никто из нас не говорит ни слова. Мы стоим, как безмолвные статуи, посреди магазина, среди дешевых черных джинсов и голубых футболок, которые вряд ли дождутся в ближайшее время своего покупателя. Я подумала, что нам следовало написать что-нибудь у себя на теле — «Не продается» или что-то в этом роде. Я рассматриваю людское море вокруг. Многие на нас смотрят: одни с испугом, другие смеются и показывают пальцем. Может быть, они решили, что это рекламная акция Н&М. Мне хочется им крикнуть: «Разве вы не понимаете? Мы хотим, чтобы вы остановились!»

Вдруг к нам подходят мальчишки с майскими цветами. Они смотрят на наши голые тела круглыми от удивления глазами. Один протягивает мне потертую картонную коробку. Я качаю головой и шепчу, что это прошлогодние цвета. Мальчик пожимает плечами.

Мужчина стальным голосом разговаривает по рации. Со стороны кажется, будто слова с треском вылетают из у него из рта. Затем он направляется к нам.

— У вас есть три секунды, чтобы убраться отсюда. Или вами займется охрана.

Мы стоим неподвижно. Смотрим перед собой пустыми глазами.

— Ну все, — говорит Стальной человек. — Игры закончились.

Я вижу, как в магазин забегают четверо охранников. Стуча тяжелыми кожаными ботинками, они несутся в нашу сторону. Получают короткий приказ от Стального человека. Один крепко хватает меня за талию и как куклу забрасывает себе на плечо. Нас выносят из магазина, тащат по торговому центру в помещение охраны. Дэвид Бекхэм показывает двумя пальцами букву V и горланит футбольную кричалку.

— Заткнись, идиот! — кричит Дина.

Мальчишки с майскими цветами смотрят нам вслед.

О чем еще стоило бы рассказать? Только о самом худшем. Вы ведь понимаете, что я имею в виду? Все это довольно сложно, и я догадываюсь, что вы решите, будто я слишком сгущаю краски или даже выдумываю. А вот и нет! Мне самой не верится, как внезапно исчезло все, что меня окружало. Мы этого опасались, но до последнего надеялись, что ничего страшного не случится. Все эти будни, казалось, были наполнены такими случайными и незначительными делами. Лишь сейчас я понимаю, каким чудом точности они являлись — чудом мелких событий и пустяков, сцепленных друг с другом, словно звенья незримой шестеренке. Она приходила в движение от простых слов, таких как «привет», «спокойной ночи», от «окон» в расписании, рыбных палочек и домашней круговерти. Совокупность всех этих мелочей представляла собой проект под названием «Жизнь». «Да, Бендибол, — думаю я. — Если вдруг это время когда-нибудь вернется, я проголосую за тебя как за президента планеты Земля».

Вот что произошло.

Группа активистов «Зеленого круга» вернулась на базу после короткого допроса в полиции. Они тут же поняли, что мы за птицы, и совсем не знали, как утихомирить нашу энергию. Они позвонили Гун-Хелен — и та приехала. Увидев нас, покачала головой. Мы были в тех же комбинезонах. Стальной человек проследил, чтобы мы их забрали.

— Что это вы такое устроили? — спросила она, везя нас обратно в школу. Ее голос звучал гораздо веселее, чем обычно.

— Мы организовали акцию, — ответил Габриэль, — Стояли голыми в Н&М и протестовали против недальновидности цивилизации потребления.

— Где-то я уже это слышала, — сказала Гун-Хелен, ее глаза смеялись.

— Мы хотели показать, что нам не все равно, — продолжил Габриэль, — что мы думаем о будущем.

Гун-Хелен стала серьезной и кивнула:

— Я с вами полностью согласна.

— Мы образовали «Зеленый круг», — ляпнул Дэвид Бекхэм. — Он для тех, кто не хочет плыть по течению. Хотите к нам?

— Дэвид! — простонала я. — Это же наша тайна!

— Я уже с вами, — сказала Гун-Хелен и подмигнула.

Вот как примерно обстоят дела.

Я лежу на кровати в комнате Дэвида и читаю комиксы про Дональда Дака. Дэвид сидит перед компьютером и смотрит «Послезавтра»[6], чертовски жуткий фильм о конце света. Громкие взрывы и крики наполняют комнату, смешиваясь с грубоватым хохотом Дэвида. Дина с Габриэлем сидят внизу в библиотеке, ищут какие-нибудь интересные книги. Мне почему-то грустно. Мы с Дэвидом снова вместе, но я чувствую себя подавленной и раздраженной.

Может быть, дело в погоде? Некоторые очень чувствительны к перепадам давления. Жара сменяется дождем. Мне кажется, джинн наконец-то услышал мои молитвы. Первые дни все с облегчением вздыхают и смеются. Говорят лишь о «благословенном» дожде. Однако после долгой засухи земля стала твердой, как цемент, и влага не впитывается. Капли барабанят по поверхности и утекают прочь. Вода бурлит на улицах, вливаясь в брызжущие ручьи вдоль сточных канав. Ручейки поменьше быстро наполняются. Потоки расширяются и превращают нижние кварталы в темные озера. Обостряется ситуация с крысами. Они спешно покидают подземные убежища и устремляются в человеческие дома. В остальном всё в порядке. Ситуация под контролем. Просто идет дождь. Мы к нему готовы. Мы привыкли к наводнениям.

Ученики ждут заселения в новые комнаты. Что-то не так с вентиляторами, но Гун-Хелен обещала разобраться с этим в течение недели.

Я встаю с кровати. Подхожу к компьютеру и выключаю его.

— Какого черта?! — возмущается Дэвид. — Ты что, совсем спятила?

— Я больше не могу, — говорю я.

Подхожу к окну. Вижу темно-серую воду, которая с шумом несется к реке. Новый защитный вал выше старого — хорошо, что его сделали, когда перестраивали школу. Слышно, как на балке под крышей вздыхает голубь. Наверное, это один из последних, их давно не видно.

— Проклятый дождь, — говорю я.

Дэвид пожимает плечами. Он снова включает компьютер и выбирает, какой фильм посмотреть.

— Пойду подышу, — говорю я и надеваю куртку Дэвида, его сапоги, на шею наматываю шарфик.

— Там же дождь, — бубнит он, когда я закрываю дверь.

В коридоре я встречаю Дину с Габриэлем.

— Ты что, решила прогуляться в такую погоду? — спрашивает Дина.

— Да, мне нужно на воздух, — отвечаю я.

— Вечером у нас собрание, — напоминает мне Габриэль.

— Не знаю, смогу ли прийти.

— Возьми мои таблетки от мигрени, — предлагает Дина и достает из кармана пузырек.

Я качаю головой.

— Нашли что-нибудь интересное?

— Еще бы, — отвечает Габриэль. — Расскажем на собрании.

— Хорошо, постараюсь, — говорю я.

Дождь усиливается. Он идет серой стеной, и о том, чтобы выйти, нечего даже думать.

— Фу, черт, как льет! — бурчу я себе под нос.

Я долго стою на новой террасе и смотрю на непрерывный поток с небес. Позади меня виден космический корабль «Аниара», приземлившийся на новую планету. Вспоминаю поговорку, в которой дождь сравнивается с прутьями в ведре[7], и вдруг понимаю, откуда взялось такое сравнение. Струи дождя и правда похожи на тонкие острые прутья. Настоящий густой непроходимый лес. Справиться с ним под силу лишь старику Моисею.

Вспоминаю о Пуффе и думаю, как он там без меня. Я знаю, что он в доме. Днем он обычно спит, свернувшись калачиком на папином кресле перед телевизором.

Интересно, что делают мама с папой? Наверняка, как обычно, работают. Скорее всего, сегодня среда, поскольку я уже соскучилась по дому. Ничего, Пуфф, скоро снова выходной.

Затем я мысленно переключаюсь на Габриэля. Наверное, потому что сначала подумала о Дине, своей лучшей подруге, которую я вынуждена с ним делить. Габриэль изменился. С тех пор, как он начал встречаться с Диной, он стал совершенно другим. Другим ли? Или он всегда был таким?

Я слышу у себя за спиной торопливые шаги.

— Ты здесь? — восклицает Гун-Хелен. — Боже мой, ну и ливень! Как же я поеду домой?!

— Может, скоро кончится? — говорю я.

— Будем надеяться. Прямо Великий потоп какой-то.

Я ничего не отвечаю. Лишь киваю. Мы молча стоим и смотрим на дождь.

— Как у тебя дела, Юдит? Почему ты такая грустная?

Я качаю головой.

— Пустяки.

— Что-нибудь случилось?

Я снова качаю головой.

— Нет, ничего.

— Пойдем, — говорит Гун-Хелен. — Посидим у меня в кабинете. Все равно здесь долго не простоишь.

Я пожимаю плечами, но следую за ней.

Мы заходим в приемную, и Гун-Хелен садится за компьютер.

— Только посмотрю погоду, — говорит она. — Располагайся.

Я разматываю шарфик, вешаю на спинку стула куртку Дэвида и сажусь на кожаный диван.

— С ума сойти! Будет лить всю ночь, — говорит Гун-Хелен. — Я только позвоню домой. Угощайся.

Я беру банан и очищаю его, пока Гун-Хелен разговаривает с кем-то из своих детей.

— Перезвоню позже, — говорит она. — Скажи папе, что я останусь в школе.

Гун-Хелен заканчивает разговор и тяжело вздыхает.

— Посмотрим, чем это закончится. Понтус рассказал, что улицы уже затоплены.

Я киваю. Откусываю банан. Вкусно. Я люблю такие бананы.

— Вы могли бы переночевать здесь, — говорю я.

Гун-Хелен задумчиво качает головой.

— Это не выход.

Какое-то время мы сидим молча. Гун-Хелен просматривает страничку новостей, затем снова поворачивается ко мне.

— Тебе нравится в школе Фогельбу?

Я киваю и говорю:

— Особенно с тех пор, как появилась Дина.

— Здорово, что вы нашли друг друга.

— Но теперь она больше времени проводит с Габриэлем.

— Вот как? Они встречаются?

Я киваю.

— Так вот почему ты грустишь?

Я на минуту задумываюсь. Раньше я тоже так считала, пытаясь отыскать причину своей грусти.

— Нет, — говорю я. — Хорошо, что они вместе.

Гун-Хелен улыбается.

— Кто бы мог подумать, что из них получится пара.

— Они оба любят книги, — говорю я. — И фильмы. У них общие интересы. Габриэля словно подменили.

Гун-Хелен снова улыбается и кивает.

— У тебя же есть Дэвид, не так ли?

— Да, — отвечаю я.

— У вас все хорошо?

Я снова задумываюсь. А все ли у нас хорошо? Думаю, да. Дэвид — это Дэвид. Его не переделать. Но я все равно его люблю.

Я киваю и говорю:

— Как обычно.

— А это хорошо?

— Дэвид — это Дэвид.

Вдруг появляется Бендибол.

— В Синем крыле проблема, — сообщает он. Гун-Хелен вздыхает и поднимается.

— Что на этот раз?

Я слышу, что просто кому-то стало плохо и Дэвид в этом не замешан, теряю интерес и перестаю слушать.

— Пойду к себе, — говорю я.

Каблуки Гун-Хелен стучат уже где-то вдалеке.

— До завтра! — кричит она и оставляет меня наедине с моим головокружением.

Может, рассказать ей об этом? О том, что, скорее всего, это из-за мыслей и слов, роящихся у меня в голове, словно там целый чертов улей.

Последние обрывки моих воспоминаний относятся к тому времени, как дождь зарядил всерьез. Дни сливаются друг с другом, словно кто-то провел по ним мокрой тряпкой.

Дождь лишь усиливается. Река поднимается и доходит до краев новых защитных валов. Гусь стоит у окна и снимает на видеокамеру бурлящие потоки воды. Вот мимо школы проплыл, подпрыгивая на волнах и ныряя, старенький автомобиль. Это показали в вечерних новостях. В прогнозе погоды предупредили о надвигающемся урагане. Людям запретили покидать дома. Хотя почти никто и так не выходит. Вода повсюду. В некоторых частях города здания затоплены более чем на метр. Большинство магазинов закрыто. Торговый центр напоминает аквапарк. Черные джинсы и голубые футболки Н&М плавают вперемешку с другими вещами. На днях была обесточена большая часть города, а теперь и наша школа. Вот такие дела. Могло бы быть и лучше.

Последнюю ночь я тем не менее помню очень хорошо.

Габриэль и Дина спорили, стоит ли проводить собрание «Зеленого круга». Я сказала, что не имею ни малейшего желания выходить из комнаты и больше не в силах обсуждать их бредовые планы.

— Какой в этом смысл, если скоро все смоет дождем?

— Ну ведь что-нибудь мы должны делать, а то как-то нехорошо получится, — говорит Дина.

— Мне уже нехорошо, — отвечаю я.

Однако даже Дэвид с ними согласен, особенно с тех пор как в его компьютере сел аккумулятор.

— Можно устроить очередную акцию протеста, — предлагает он.

— Почему бы и нет? — говорит Габриэль. — Я одолжил у Гуся видеокамеру, так что теперь мы сможем снять все, что произойдет.

Мы делаем так, как предложили Габриэль с Диной, поскольку именно в этот вечер дождь неожиданно прекратился и ветер стал тише. Мы решаем провести собрание на террасе под крышей. Хотя бы потому, что можно снова выйти на воздух. Вода доходит до дощатого пола и хлюпает под сапогами, словно стоишь на мосту. Но нас это лишь веселит. Мы приносим с собой кучу теплых овечьих шкур из общей комнаты и застилаем ими скамейки под крышей. Дина зажигает несколько свечей. Все вокруг сразу кажется радостным и многообещающим. Габриэль принес видеокамеру и снимает нас. Дина закуривает.

— У нас тут здорово, — говорит она в объектив. — Кроме нас, на улице никого.

— Точно, — говорю я. — Мы последние люди на земле.

— Подходит для «Зеленого круга», — говорит за кадром Габриэль. — Мы так легко не сдаемся.

— Мы никогда не сдаемся, — говорит Бекхэм и показывает пальцами V.

Дина кивает и выдувает облачко дыма прямо в камеру.

Я тоже киваю, потому что самоуверенность заражает.

Габриэль прячет камеру в чехол, и мы приступаем к обсуждению планов нашего общества. Вдруг снова начинается дождь, так же внезапно, как прекратился. Но теперь льет еще сильнее. Вода просто падает с неба. Даже свечи погасли, словно от испуга. Ветер ожил и принялся трепать высокий дуб в саду. Одна из веток отламывается и ее затягивает в бурный поток. Дина протягивает Габриэлю сигарету, но ветер выхватывает ее и уносит прочь.

— Черт подери, что такое?! — восхищенно восклицает Дэвид.

— Что будем делать? — спрашиваю я.

— Посидим здесь, — говорит Габриэль, вглядываясь в дождь. — Ветер дует с другой стороны школы. И у нас есть крыша над головой. Лучше не придумаешь.

— Но вода будет подниматься, — говорю я.

— Спокойно, — говорит Дэвид. — Если что, мы просто залезем в школу через окно.

В виде исключения я должна признать, что Дэвид прав. Нижний ряд окон идет как раз над террасой. Так что туда легко забраться.

Мы сидим под крышей и прислушиваемся к усиливающемуся ветру. Вскоре он уже ревет, как мотор. Даже Дэвид слегка бледнеет. Я обматываю пол-лица шарфиком. Вспоминаю, что по телевизору обещали ураган. Нам пора уходить.

Но сумасшедший ветер и ливень делают наше бегство совершенно невозможным. Нам остается лишь сидеть и надеяться на лучшее.

— Только бы крышу не сдуло! — кричу я и показываю пальцем на потолок.

Но в этом шуме меня никто не слышит. Словно зачарованные, мы смотрим, как бушует стихия, превратившая все за несколько минут в кромешный ад. Сквозь завывание ветра я различаю грохот и вдруг вижу, как со школьного двора уносит дуб. Хватаю Дэвида под руку.

— Дуб! — кричу я. — Его больше нет!

Дэвид оборачивается ко мне. Его глаза широко раскрыты от ужаса, и, заметив это, я сама чувствую, как страх вонзает в меня свои когти.

— Дина! — зову я. — Дина!

Но она не слышит. Я чувствую, как прибывает вода. Она уже доходит до щиколоток. «Боже, — думаю я, — мы захлебнемся, как котята».

Внезапно в террасу врезается что-то тяжелое. Удар такой силы, что я слышу, как совсем близко что-то ломается. Затем — новый удар, такой же мощный. Вся терраса вздрагивает. Дина хватается за меня, чтобы не упасть.

— Дина! — кричу я. — Дина, я боюсь!

Я вижу, как, почти касаясь стены, мимо пролетает темный предмет. Сначала я не понимаю, что это. Но вскоре до меня доходит: это был автомобиль Гун-Хелен. Это он врезался в террасу. Не понимаю, как еще не сорвало крышу над нашими головами — видимо, стена школы немного гасит силу урагана. Иначе нас бы уже давно сдуло ко всем чертям.

Мне кажется, что дождь стихает. Ветер успокаивается или?.. Словно над двором нависает гигантская крыша. Я смотрю на остальных. Габриэль мне кивает. Он тоже это заметил. Я показываю пальцем на Дэвида, съежившегося около меня. Габриэль снова кивает. Он снова кивает, показывая в сторону выхода, а потом — на запястье, где носят часы. Я понимаю, о чем он: мы должны приготовиться выскочить с террасы и добежать до школы, как только ветер немного утихнет.

— Давай, Дэвид! — кричу я. — Бежим!

В следующую секунду над нами проносится и падает в воду что-то похожее на огромную летающую тарелку. Ветер снова ревет, будто совсем обезумел. Дождь немедленно отзывается, переходя в ужасный ливень. Я успеваю подумать, что, когда нам показалось, что ураган утих, он только собирался с силами. И вдруг понимаю, в чем дело: сдуло жестяную крышу школы. Вот почему дождь на мгновение прекратился. А теперь стало еще хуже. «Это никогда не кончится», — думаю я и чувствую, как по телу, словно паралич, растекается паника.

О стену террасы бьется что-то тяжелое. Терраса вздрагивает, и где-то поблизости раздается подозрительный треск. Я вижу темную тень, в секунду промелькнувшую перед нами. Джип Гуся! Вся терраса словно покачивается. Но вода больше не прибывает. Кажется, даже наоборот, немного уходит. Я испытываю неслыханное облегчение!

Внезапно в окне я вижу новую, более крупную тень. Никак не пойму, что это такое. Тень быстро скользит мимо нас. Что бы это могло быть? Оно огромное, как дом. Мне становится дурно. Другая огромная тень догоняет нас. «Нет, — думаю я, — этого не может быть. Может, это мы скользим?» Я бросаю взгляд на Габриэля и Дэвида. Как и мы с Диной, они из последних сил стараются удержаться на скамейке.

— Что это, Габриэль? — пытаюсь я крикнуть. — Что происходит?!

Но я знаю, что никто не слышит ни слова. Все это плохо кончится. Мы умрем. Я четко осознаю, что не хочу этого. Я не хочу умирать! Я хочу еще немного пожить! Я хочу, чтобы со мной снова все было в порядке, хочу жить обычной жизнью…

Вдруг что-то врезается в террасу на такой скорости, что нас всех едва не выбрасывает наружу. Я чувствую, как пальцы вытягиваются, и, словно кошка, впиваюсь ногтями в деревянную скамью. Рядом со мной борется Дина. Она ободряюще мне кивает. Словно от страха она стала наоборот только сильнее.

Тут вдруг до меня доходит, что с нами происходит. И почему вода больше не прибывает. И что это за огромные тени. Это же дома! Террасу оторвало от здания школы. Это мы проносимся мимо домов по городу!

Я бросаюсь на пол и закрываю руками голову.

— Помогите! — кричу я. — Дина, помоги! — но, кажется, с моих губ не срывается ни слова.

Становится темно. Не знаю, что происходит. А потом — пустота…

Дни тянутся безымянной чередой, однообразные, одинаково пустые, одинаково серые. Ветер все так же ревет, а огромные волны швыряют тяжелый плот, словно щепку, то вниз, то вверх. Мы спустили парус и лежим под крышей. Порой слышим отчаянные крики белых птиц, плывущих за нами и вскоре исчезающих в серой мгле. Эта белая стая словно почему-то провожает нас, и мы теряемся в догадках. Пытаемся заснуть, но грохот волн, накатывающих на плот, не позволяет этого сделать. Мы закрываем глаза совсем ненадолго, на несколько минут, и по-звериному чутко дремлем.

Внезапно сквозь дрему до меня доносится вопль Дины. На мгновение ее голос заглушает шум воды, и мне не удается разобрать ни слова. Мы выползаем на четвереньках из-под крыши и вглядываемся в серую мглу. Дины не видно. Снова слышен ее крик. Пронзительный, как у тех белых птиц. Дина знает, что это единственный способ поддерживать с нами связь. У них с Дэвидом очень сильные голоса. В этот раз я слышу ее более отчетливо. Может быть, она кричит громче. Ее послание, как всегда, лаконично. И застает меня врасплох.

— …ЛЯ!

Мы смотрим друг на друга в темноте. Я чувствую, как мое сердце проснулось и снова забилось. Угадываю тревогу в глазах остальных. Изумление. Надежду, искрой мелькнувшую в серой мгле. Мы напрягаем слух до предела. Хотим услышать еще что-нибудь, хотим терять надежду. Как долго мы просто сидим и ждем — не знаю. Единственное, что мы слышим, — это шум воды. Голос Дины кажется теперь галлюцинацией, миражом, фантазией. Наконец мы сдаемся и снова впадаем в полузабытье.

Я закрываю глаза, но не успеваю погрузиться в дрему. Голос Дины пробудил во мне нечто, что я считала безвозвратно утерянным. Проходит некоторое время, прежде чем мне удается подыскать слово, передающее то, что я чувствую. Я долго мысленно перебираю знакомые мне слова. Наконец нахожу слово и начинаю задыхаться, осознав его значение. Тоска!

Я чувствую, как оно вертится в желудке, словно теплый шарик. Щекочет, греет, потом почти жжет, пока я мысленно то так, то сяк кручу это слово — «тоска». Теплый шарик пытается вырваться наружу: вот он добирается до грудной клетки, поднимается по горлу и оказывается на языке. Мой рот полон букв. Я совсем без сил. Это слово терзает меня, я больше не могу удерживать его в себе. Открываю рот, пытаюсь исторгнуть его, чувствую, как оно вместе с теплой рвотой выплескивается в серую мглу передо мной. «Тоска», — мысленно повторяю я и вытираю рот.

В этом приступе тошноты было что-то странное, потому что спустя всего пару мгновений в сплошной серой мгле разверзается дыра. Она стремительно растет, а я просто смотрю на нее и чувствую, как в теле просыпаются новые слова-мучители. «Словно кто-то расстегнул „молнию“», — думаю я. Сначала мне страшно, я боюсь, что меня опять стошнит, но дыра в серой мгле растет все быстрее и быстрее, и прямо на моих глазах серость лопается с коротким глухим треском и раскалывается на две огромные половины. Между ними я вижу то, чего мы не видели уже целую вечность: на нас неожиданно хлынул поток света, и мы, беспомощные, застигнутые врасплох, забиваемся как можно дальше под крышу. Мы изо всех сил зажмуриваемся и кричим от боли.

«Свет, — проносится в голове. — Солнечный свет!»

Я слышу стоны остальных. Я пытаюсь думать, пытаюсь слушать. Напрягаюсь, чтобы не замечать боль в глазах, пылающих, словно раскаленные угли. Мне кажется, или вода и правда шумит не так оглушительно? Что это значит? Я не знаю. Никто из нас не знает. Я — лишь записывающее устройство. Просто лежу здесь и чувствую привкус слова «тоска», которым меня недавно вытошнило, и боль в глазах от слова «свет». Я лежу рядом с друзьями, вслушиваюсь, зажмурившись, в шум воды и вдруг отчетливо слышу крик Дины:

— ЗЕМЛЯ!

Сейчас происходит что-то важное. Я это сразу понимаю, напрягаюсь, чтобы не упустить ничего, ни единой мелочи. Пока не решаюсь открыть глаза. Боль все еще неописуема. Но я слушаю, замечаю любой нюанс в окружающем нас шуме, улавливаю новые оттенки в гуле бурлящей воды и что-то еще… Сперва я не понимаю, что это, затем прыскаю от смеха — это всего лишь стая белых птиц. Но проходит время, а они всё не улетают, и я понимаю: что-то действительно изменилось. Странно. Я жду, когда Дина снова закричит, но даже ей нужно быть осторожной. Замечаю, что остальные начинают двигаться, беспокойно ворочаться. Что это? Что происходит?

Я тянусь к Дэвиду, беру его за руку, чувствую, как он дрожит. Прижимаюсь к нему.

— Не бойся, — говорю ему. — Все будет хорошо. Дина знает, что делает.

Дэвид сжимает мою руку.

— Как больно, — всхлипывает он.

— Это свет, — говорю я. — Либо он исчезнет, либо мы привыкнем.

— Он не исчезает!

— Исчезнет, — бурчит Габриэль позади нас. — Это просто случайный проблеск. Наверняка такое и раньше случалось, правда, Юдит?

Я задумываюсь, хотя уже знаю ответ. Затем говорю:

— Такого давно не было.

Я слышу, как Габриэль вздыхает.

— Ты уверена? Думаешь, это что-то новое?

— Почти уверена.

Задремав, я сваливаюсь в воду. Она стала спокойнее, волны не такие огромные. У меня получается забраться обратно на плот. Ветер наконец-то стихает.

— Дина! — кричу я.

Ползу к ней на четвереньках. Колени скользят по доскам, когда волны накреняют наш огромный плот.

— Дина! — снова кричу я.

Прислушиваюсь, но различаю лишь шум воды. Продолжаю ползти ту же сторону, теряю равновесие и беспомощно растягиваюсь, когда плот обрушивается к подножию волны. И тут я слышу голос Дины:

— Сюда! Осторожнее!

Я почти бегу, согнувшись, снова поскальзываюсь и падаю на колени. Больно, но я не обращаю на это внимания. Сильные руки Дины подтягивают меня к себе.

— Ты что?! Это же смертельно опасно! — говорит она.

— Ты правда видела землю?

— Нас отнесло в сторону, но теперь я совершенно уверена. Земля рядом.

— Мы сможем туда добраться?

— Возможно.

— Это оттуда светит?

— Вполне вероятно.

— И белые птицы тоже оттуда?

— Да.

— О, Дина, наконец-то!

Внезапно снова темнеет. Серая мгла окутывает нас, словно сырое одеяло.

— Нет! — кричу я.

— Это пройдет. Пользуйся случаем, дай глазам отдохнуть. Пойду вперед.

— Будь осторожнее, Дина.

Я слышу, как она быстро перемещается к передней части плота. Но вскоре все заглушает шум воды. Я медленно открываю глаза. По-прежнему жжет, но в серой мгле становится легче. Интересно, смогу ли я когда-нибудь снова привыкнуть к свету? У меня много вопросов.

Но сейчас не время для размышлений. Кажется, у нас появился шанс. Первый за долгое время! Если только это не просто долгий проблеск. С минуту я жду, что сквозь густой туман снова пробьется голос Дины и вернет мне надежду. Но она молчит. Белых птиц тоже больше не слышно.

Вместо этого я слышу, как остальные мои спутники зашевелились. Их шепот смешивается с монотонным гулом волн. Крик Дины и в них пробудил надежду.

— Что происходит, Юдит?

— Я не знаю. Дина снова ушла вперед.

— Это был настоящий свет?

— Думаю, да, Габриэль.

— Наконец-то!

Внезапно слышится треск. Новый просвет молниеносно увеличивается во мгле. Снова треск.

— Зажмуриться! — кричу я, когда на нас вновь обрушивается поток света.

— ЗЕМЛЯ! — раздается крик Дины.

Наконец-то наше скитание закончено. Мы нашли землю. На борту плота царит веселье. Мы ликуем, хлопаем в ладоши, обнимаемся. После путешествия в тумане длинной в вечность, день и ночь различались лишь оттенками серого, мы причалили к берегу. Вода успокоилась, и наш большой плот покачивается на широких волнах. Мы сидим под крышей и ждем наступления ночи. У всех на глазах временные повязки, которые Габриэль сделал из моего шарфика.

— Долго еще? — спрашиваю я.

— Меньше суток, — отвечает Дина. — Поднимем парус, как только стемнеет.

— Где мы? — спрашивает Дэвид, зная, что едва ли получит ответ. Мне кажется, я слышу, как Дина пожимает плечами и вздыхает.

— Поживем — увидим, Дэвид, — говорит она. — Мы можем быть где угодно.

— Как ты думаешь, здесь есть люди?

— Конечно, есть.

Оживление возрастает.

Когда опускается темнота, мы снимаем повязки. Стоим у перил и вглядываемся в очертания суши, к которой приближается наш плот. Но вокруг лишь густой мрак. Ни намека на свет, никаких костров, никаких запахов. Если бы голос Дины не звучал так убедительно, мы бы засомневались, есть ли вообще хоть что-нибудь в этой кромешной тьме.

Дина отдает приказ поднять парус, и на борту воцаряется лихорадочная активность. Мы с Дэвидом раскатываем овечьи шкуры и терпеливо привязываем их к фалу. Минуту спустя с меня градом катит пот.

— Парус готов! — кричу я.

— Поднять парус!

Дэвид и Габриэль вместе берутся за фал и поднимают парус. Мы чувствуем, как его наполняет ветер, и наш плот постепенно набирает скорость. Дина возвращается к нам и встает около меня.

— Ты ничего не замечаешь?

— Нет, а что?

Некоторое время она молчит, словно собирается с духом, затем говорит:

— На небе нет звезд, Юдит.

Я долго обдумываю слова Дины. Пытаюсь вспомнить беззвездные ночи. Но мои воспоминания какие-то блеклые. Или я сама вытеснила все из памяти? Я вообще не помню никаких ночей, ни звездных, ни беззвездных. Вместо этого я говорю:

— Ночью не всегда светят звезды.

Дина оборачивается ко мне и медленно качает головой.

— Нет, Юдит, если ночью ясно, звезды светят всегда. Всегда, но не сегодня. Что бы это значило?

Я молчу. Не знаю, что ответить. Вместо этого я шепчу:

— Дина, мне страшно.

Дина не отвечает. Я понимаю, о чем она думает. О том же, о чем размышляем мы все. Возможно, скоро наше пребывание на плоту подойдет к концу. Мы так долго плыли вместе, жили бок о бок, как одна стая. Спали клубком, ели водоросли, мидий, медуз, иногда рыбешек — все, что попадалось на пути. Пили воду, капли которой конденсировались от бесконечного тумана. Это был кошмар, долгое полузабытье, свет доходил до нас лишь в виде коротких проблесков, как помеха на экране. Мы были почти без сознания от голода. Такие ослабшие, что едва держались на ногах. Но мы были настоящей командой, плот стал нашим домом, нашим островом. Теперь, возможно, все это закончится. Никто из нас не имеет ни малейшего представления о том, что нас ждет, лучше будет или хуже.

Мы плывем всю ночь. Вместе стоим у перил и всматриваемся в бесконечную тьму, ничего не видя. На рассвете Дина вдруг снова кричит:

— ЗЕМЛЯ!

Наконец становится видно, насколько мы близко от берега. В слабом утреннем свете мы различаем, как что-то поднимается из воды. Перед нами мелькает горизонт из необычных оттенков серого. Мы напрягаем зрение. Видим контуры того, что Дина назвала землей, и огромное облако белых птиц, висящее над ним. Мы никогда не наблюдали ничего подобного. Не такую землю мы ожидали увидеть. В этот момент мы слышим, как наш плот обо что-то царапается. Потом он накреняется — мы теряем равновесие и падаем. Плот останавливается.

Дина снова открывает рот:

— Все, приплыли.

Мы стоим у перил, пока жгучая боль в глазах не становится почти невыносимой. Затем перебираемся под крышу отдохнуть. Плот сел на риф в нескольких сотнях метров от берега. Дина считает, что нам стоит остаться на борту, пока вода не успокоится. Вопрос в том, сможем ли мы освободиться или нужно ждать прилива. И есть ли вообще сейчас приливы?

— Звучит не слишком обнадеживающе, — осторожно говорю я.

— Поживем — увидим. Мы же у берега. Все будет хорошо.

— Ты правда так считаешь?

— Вот привыкнем к свету — предпримем вылазку.

— Сколько времени на это потребуется?

— Несколько суток.

Мы сидим и тихо переговариваемся. Как прекрасно и непривычно просто беседовать, а не кричать, чтобы тебя услышали! Мы обсуждаем все, что произошло. Нервничаем.

Мы укладываемся спать, прижавшись друг к другу. Маленькая дружная стая: Дина, Габриэль, Дэвид и я. Но сон не идет. Мы ворочаемся, нас переполняют мысли, надежды и беспокойство. Стараемся не замечать ноющее чувство голода — нам не впервой. Прислушиваемся к несмолкающим крикам белых птиц.

Я лежу и раздумываю над словами, всплывшими в памяти, когда появился свет: «Словно кто-то расстегнул „молнию“». Чувствую, что эта фраза тесно связана с воспоминаниями из нашей прошлой жизни. Не знаю, готова ли я к этому. Даже не верится, что эти воспоминания еще со мной и я ношу их в себе так долго.

…Я сижу на полу в узкой, как пенал, комнате. Какой-то зверек хочет залезть мне на колени. Но я решительно преграждаю ему путь. Только что я сама надела свой красный комбинезон и застегиваю на нем «молнию». Гордо встаю и кричу: «Я уже большая!»

На эту картинку наплывает другая. Всё наполнено светом. Но есть еще и цвета. Я вижу обычный свет совершенно обычного дня во всех его красках! Улица с машинами и деревьями. Я сижу на шатком велосипеде в своем красном комбинезоне и изо всех сил жму на педали. Велосипед подо мной вихляет, и я постоянно рискую свалиться, но понимаю, что кто-то придерживает велосипед за багажник. Я предполагаю, что этот кто-то — мой ангел-хранитель, он всегда рядом и всегда помогает. Я поправляю сползший на глаза шлем, сражаюсь с педалями и, покачиваясь, еду навстречу тому, кто ждет в конце улицы, протягивая ко мне руки. Улица. Деревья. Машины. Велосипед… И, прежде чем картинка заканчивается, словно удар в солнечное сплетение, всплывают слова: «Мама!», «Папа!»

Мы проводим на плоту трое суток, не спеша высаживаться на берег. Днем дремлем под крышей и видим кошмары о будущем и прошлом. Разнообразим рацион мелкими белыми мидиями, за которыми ныряем под плот и собираем с подводных камней. Вечерами выползаем из своего убежища и подолгу сидим у перил, устремив взгляды в очертания незнакомой земли. Рассматриваем чернильные линии побережья, выискиваем в серости сумерек детали, знаки, свет, запахи, звуки, оттенки. Все, что угодно что может подарить нам надежду, объяснить, где мы находимся. На наших глазах ночь размывает серые контуры, но мы так и не замечаем ни малейших признаков жизни. Над всем этим лишь парят бесчисленные стаи птиц.

— Такое чувство, будто мы высадились на Луне, — вздыхает Габриэль.

— Берег как берег. Он всегда так выглядит.

Постепенно наши глаза привыкают к свету, в точности как говорила Дина. Когда наступает четвертое утро, она предлагает отправиться на разведку. Мы идем вброд до берега с завязанными глазами. Повязки приглушают яркий свет, но достаточно просвечивают, не мешая видеть. Мы похожи на разбойников; возможно, именно ими мы и являемся. Дина идет первой. Добравшись до берега и покинув тепловатую воду, я оборачиваюсь. Отсюда плот выглядит огромным, словно плавучий остров или космический корабль. Совсем как в кино, где мы — главные герои.

Мне грустно. Дело не в том, что я боюсь кого-то встретить. Скорее всего, я боюсь, что мы никого не встретим. Внезапно меня поражает догадка:

— Дина, а вдруг это остров? Вдруг мы видим лишь высокую береговую линию, а с другой стороны опять вода?

— Скоро мы это узнаем.

Бугристый берег покрыт хрустящими под ногами ракушками и илистыми участками с гниющими водорослями. При каждом шаге сапоги вязнут в этом месиве. Мы с трудом их выдираем и шаг за шагом, помогая друг другу, продвигаемся к более твердой поверхности. Дина уже там, сидит на камне и ждет нас под зонтом из белых птиц. Эти птицы оказываются значительно крупнее, чем я думала. Наверное, это какой-то вид чаек. Я видела их в детстве, когда летом гостила в деревне. Но эти были в два раза больше, с мощными загнутыми клювами, и напоминали хищных птиц. Интересно, чем они здесь питаются?

— Теперь будет легче, — говорит Дина и кивает в сторону ровного участка почвы.

— Почему здесь ничего не растет?

— Может, сейчас зима, — предполагает Габриэль.

Мы смеемся.

— Эта часть берега наверняка то и дело оказывается под водой, — говорит Дина.

Я киваю и всматриваюсь в вытянутый холм. В словах Дины есть здравый смысл. У нее готовы объяснения почти на любой случай, и меня радует, что они всегда полны оптимизма. Она видит возможности, без ее веры в лучшее нас бы сейчас тут не было.

— Как ты думаешь, эта насыпь естественная или рукотворная?

Дина пожимает плечами.

— Узнаем, когда увидим, что на другой стороне, — бормочет она.

Я и права, и ошибаюсь одновременно. Высокая береговая линия на самом деле оказывается защитной дамбой. А за ней нет земли, лишь снова вода. Мы удивленно осматриваем окрестности, очень осторожно перелезая через вал.

— Ничего себе дамба! — изумленно говорю я.

На самом деле это не дамба, а несколько водохранилищ — каждое размером с футбольное поле, — окруженные более низкими, но такими же голыми валами. Вода тут имеет желтоватый оттенок и поблескивает на солнце.

— Черт подери! — восклицает Дина. — Надежно построено. — Она задумчиво трет подбородок.

— Похоже на очистные сооружения, — говорю я.

— Скорее наоборот, — возражает Габриэль. — Тут не вода, а какая-то отрава.

За валами тянутся низкие заросли кустарника.

— С этой минуты нам следует быть очень осторожными, — говорит Дина. — Габриэль, иди вперед. Как только увидишь признаки цивилизации, возвращайся к нам. Ориентируйся по солнцу и сразу отмечай любое изменение курса, хорошо?

— Хорошо.

— Удачи.

Габриэль быстро, как кролик, потрусил с вала. Мы стоим и смотрим, как он бежит вдоль желтоватой кромки ближайшего водохранилища и вскоре исчезает в зарослях на другой стороне.

— Давно я не видела кусты и деревья, — говорю я.

Дина не отвечает. Мне кажется, она едва заметно кивнула, но, скорее всего, это мое воображение. Дина сосредоточенно изучает ландшафт на другой стороне водохранилища. Я понимаю: она выжидает. Я молча сажусь на камень и пытаюсь разглядеть Габриэля. Но мешает повязка на глазах.

— Порядок, — говорит Дина и встает. — Пошли!

Мы идем в том же направлении, что и Габриэль, прямо на солнце. Вода в странных водоемах прозрачная, как стекло. Яркие блики не дают разглядеть, что там на дне. Я задумываюсь: зачем здесь настроили столько дамб? Останавливаюсь, чтобы понюхать воду, но Дина хватает меня за руку и тянет за собой. Она лишь молча качает головой.

У зарослей почва становится более рыхлой. Я понимаю, что тут настоящая земля, а не рукотворная насыпь. Мы без труда различаем в пыли следы сапог Габриэля. Он шел по узкой тропинке. Вскоре растительность становится гуще. Она состоит исключительно из серебристых, напоминающих можжевельник растений, иногда образующих настоящие дебри. Кусты кажутся высохшими. Тропинка петляет среди них, а земля усыпана серебристой хвоей, которая искрится под нашими ногами в лучах солнца.

Внезапно заросли заканчиваются. Мы выходим на полянку с одинокими деревцами, напоминающими березки. Под одним из них сидит на корточках Габриэль.

— Там более открытая местность, — говорит он и кивает на ландшафт за поляной.

Я вижу землю, бугристую, в кочках. Это сельская местность, такая, как я себе и представляла. Скорее всего, сейчас тут осень или ранняя весна, потому что на деревьях нет листвы, а трава на земле пожухла.

— Неплохо, — говорю я.

Дина пожимает плечами. За нее говорит Габриэль:

— Там, вдалеке, ферма.

— И как она тебе?

— Я не был внутри, но кругом все тихо.

— Ни следа людей?

Габриэль мотает головой.

— Ну что ж, — говорит Дина. — Пошли к ферме. Но нужно разделиться и не высовываться. Осторожность нам не повредит. Остановимся перед домом. Габриэль сходит на разведку один.

Мы киваем и отправляемся в путь. Я отхожу от остальных как можно дальше, но стараюсь не терять их из виду. Мне повезло — я нахожу подобие рва, который тянется в том же направлении, где, по словам Габриэля, находится ферма. Я спрыгиваю в ров и замечаю, что он почти полностью меня скрывает. Ров осушён. Я иду по дну и время от времени вижу Дэвида на другой стороне поля. Вскоре передо мной появляется ферма. Ее окружает изгородь из засохшего колючего кустарника. Сквозь ветви виднеется красный фермерский дом и еще какая-то постройка, скорее всего хлев. Я сбавляю шаг. Поглядываю на Дэвида — тот тоже идет все медленнее. Интересно, нет ли во дворе собак? Собак, которые вдруг залают и, чего доброго, бросятся на меня. Подхожу так близко, что почти могу заглянуть в окна в торце дома, и останавливаюсь. Вокруг — тишина… Я сажусь на корточки, снимаю с глаз повязку и вытираю пот со лба. Как же здесь спокойно! Интересно, где же Габриэль?

Сидя в канаве, я вдруг вспоминаю тот фильм, который мы смотрели. О рыцаре-крестоносце — он вернулся домой и застал страну опустошенной мором. Прямо как мы. Я гоню прочь неприятные мысли.

Тут я вижу, что Дина подает мне знак — машет рукой. Она зовет меня, и я снова осторожно продвигаюсь к дому. Канава обрывается прямо перед изгородью, последний отрезок пути я преодолеваю ползком и прячусь за широким деревом. Краем глаза вижу приближающихся Дину и Дэвида. Они бегут, пригнувшись, вдоль изгороди и ныряют ко мне.

— Габриэль добрался? — шепотом спрашиваю я.

Дина кивает.

— Кажется, все тихо, — говорю я.

— Может, там никого и нет, — произносит Дина, — но осторожность не помешает. Пока не будем уверены, что тут безопасно.

— Я боялась, что там могут быть собаки, — говорю я.

Через некоторое время появляется Габриэль. Он идет в нашу сторону, останавливается во дворе и кричит:

— Здесь ни души!

Мы поднимаемся и идем к нему.

— Словно все вымерло, — говорит он. — Хлев пуст. В сарае — трактор и автомобиль. Но, похоже, ими давно не пользовались.

— А как насчет дома?

— Тоже пуст. Двери заперты.

— Что ж, хорошо. Давайте осмотримся, но не забывайте про осторожность.

Я иду через заброшенный двор к дому. Красивое двухэтажное здание с верандой и балконом над ней. Окна занавешены тонкими белыми шторами. Я обхожу вокруг. Вижу деревянную бочку с остатками дождевой воды. Сбоку есть еще один вход. Дергаю ручку двери. Заперто, как и говорил Габриэль. Скорее всего, эта дверь ведет на кухню. Я сворачиваю за угол и заглядываю в одно из боковых окон. Точно, это кухня. Вижу знакомую газовую плиту «Электролюкс», почти такую же, как у нас. Сбоку — старая дровяная печь, совсем как в доме моей бабушки. Рядом стоит белый холодильник, дверца которого покрыта листочками бумаги под декоративными магнитиками. Стена вдоль разделочного стола из светлого дерева выложена бело-голубыми кафельными плитками, на вид почти новыми. Внезапно я понимаю, как много значили эти вещи когда-то! По вечерам здесь собирались за кухонным столом и беседовали. Я не успеваю додумать мысль до конца, как чувствую, что волоски на руках встают дыбом… Я пристально вглядываюсь в окно. Долго стою, не смея шевельнуться. Кричу изо всех сил:

— Дина!

Когда все подбегают, я опускаюсь на землю, прислоняюсь спиной к стене и начинаю плакать.

— Что случилось, Юдит?

— Там внутри целая семья. За кухонным столом.

Все смотрят на меня. Дина оборачивается к Габриэлю.

— Разве ты не осматривал дом?

— В это окно не заглядывал. Не успел.

— Не важно, Габриэль, — говорю я. — Они все мертвы.

Дэвид выбивает стекло в кухонном окне — если бы я не видела это собственными глазами, я бы не поверила, потому что не было слышно ни звука. Ни звона, ни дребезга. Словно абсолютная тишина вокруг нас поглощает все звуки… или после всего пережитого у меня просто шалят нервы? Дэвид просовывает руку в разбитое окно, поворачивает ручки и открывает его. Дина залезает внутрь первой. За ней следуют Дэвид и Габриэль. А чуть позже — и я.

Кухня погружена в полумрак. Кругом тишина. Не тикают часы, не капает вода из крана, не слышно ни единого шороха, ни звука шагов, ни мягкой поступи домашней кошки. Лишь на разделочном столе от легкого дуновения из окна едва колышется кончик рулона бумажных полотенец. Вид обычного белого рулона меня почти околдовывает. Словно привет из мира, хорошо мне знакомого. Рулон пробуждает во мне неясную, смутную надежду. «Бумажное полотенце, — твержу я, словно мантру, — милое, старое бумажное полотенце».

Дина стоит у кухонного стола и рассматривает семью: мужчину, женщину и двух девочек лет десяти. У девочек темные, аккуратно причесанные волосы, старомодно завитые и схваченные на затылке черными зажимами. На них — одинаковые белые платья с красными и голубыми цветами. Видимо, они близнецы. Мужчина и женщина тоже в праздничной одежде. Женщина — в красном платье, на груди — круглый серебряный кулон с драгоценным зеленым камнем. На мужчине — пиджак и белая рубашка с синим галстуком. Так не одеваются, чтобы просто поужинать в кухне. Скорее всего, они что-то отмечали. Но на столе нет ничего, что могло бы подтвердить мои догадки. Ни бокалов, ни приборов, ни тарелок с едой. Странно: если что-то празднуют за столом, обычно едят.

Тут я вижу, что они держатся за руки. Сидят, опустив руки под стол и образуя ими замкнутый круг. Они молятся? Читают застольную молитву? Или готовятся к смерти?

Но самое странное — мужчина, женщина и обе девочки кажутся живыми! Словно они на секунду задумались над молитвой и в любой момент очнутся, снова начнут беседовать и смеяться.

Ни намека на трупный запах, ни единого признака болезни, ни пятнышка крови. Они сидят за столом как нарядно одетые манекены. Словно кто-то захотел сыграть с нами жуткую шутку и вот-вот выскочит из шкафа с криком: «Первое апреля, никому не верю!»

Я сажусь на корточки, чтобы заглянуть в глаза женщине, и вижу, что они совершенно черные. Как маслины, только более вытянутой формы. Мне кажется, что эта чернота слегка движется по краям, как волны. Меня словно затягивает внутрь. Мой взгляд мутнеет. Я быстро зажмуриваюсь. Выпрямляюсь.

— В чем дело, Юдит?

— Глаза, — шепчу я. — У них не глаза, а какие-то черные дыры. Жуть!

Дина кивает.

— Кажется, что они спят.

— Но это не так.

Дэвид наклоняется и заглядывает под стол.

— Гляньте-ка сюда, — говорит он.

Я нехотя наклоняюсь. В полумраке под столом лежат крупная черно-белая кошка и лохматая каштановая собака. Они тоже выглядят так, словно дремлют. Я с облегчением отмечаю, что их глаза закрыты. На шее у кошки красная ленточка с бубенчиком, она положила голову между вытянутых передних лап собаки. Дина осторожно дотрагивается до собаки, это среднего размера терьер.

— Должно быть, они все умерли одновременно.

— Причем явно давно, — говорю я. — Почему же они выглядят как живые?

Дина качает головой и встает.

— Что-то не сходится, — говорит она. — Словно время просто взяло и остановилось.

— Да, — соглашаюсь я. — И если запустить его снова, то можно их разбудить. Главное — понять, как это сделать. Как в сказке, когда на кого-нибудь накладывают заклятье. Если произнесешь правильные слова, человек оживет.

Габриэль качает головой.

— Это не сказка, Юдит. Похоже, что жизнь их всех внезапно покинула.

Возможно, Габриэль прав. Царящая здесь абсолютная тишина ничем не напоминает обычное сельское спокойствие. Причина в другом — в явной пустоте, полном отсутствии жизни.

— Тем не менее они не похожи на мертвых, — возражаю я. — Кажется, что они просто отдыхают. А вокруг пусто, ведь сейчас осень или зима.

— Их тела не разложились, возможно, потому, что здесь нет даже бактерий, Юдит.

— Неправда, — говорю я. — А как же белые птицы? Они же живые.

— Они не залетают за береговую линию.

Мне больше нечего сказать. Голова пухнет от слов, мыслей и вопросов. По мере того как новая реальность становится все очевиднее, я понимаю, что выбора у нас нет. Главные вопросы, над которыми мы все размышляем и которые не решаемся озвучить, это «Почему мы остались? Как мы можем дышать и жить в мире, который уже мертв?» Ни мне, ни ребятам не хочется об этом спрашивать. Во мне еще теплится слабая надежда, что погибло не все, и я хочу сохранить ее как можно дольше. Надежда, что жизнь есть на другой стороне. Пусть не здесь. В этом месте жизнь прервалась.

За кухонным окном начинает темнеть. Какое-то время мы тихо стоим и рассматриваем постепенно угасающий коричневатый свет над двором. Чувствую, что тут тоже что-то не так — я имею в виду сам свет. Мне всегда нравились наступающие сумерки. Но в этом нет привычной красоты: темнота опускается сразу, словно занавес. Я смотрю на мертвую семью за кухонным столом — все это напоминает кадр из черно-белого фильма.

Габриэль подходит к раковине и открывает кран. Мы долго ждем, но воды нет.

— Вернемся на плот? — спрашивает он.

Дина качает головой.

— Переночуем здесь.

— Как вы думаете, тут есть какая-нибудь еда? — говорю я и открываю холодильник.

Не знаю, что я ожидала найти, вернее, я не ожидала, что найду там что-нибудь. Я думала, что холодильник окажется пустым, чистым и стерильным, как и всё вокруг. Поэтому я даже вскрикиваю от неожиданности, увидев, что он забит продуктами: несколько картонных коробок простокваши, пачка сливочного масла и многие другие привычные вещи. Я едва не плачу от счастья.

— Ничего не трогай, — торопливо предупреждает меня Дина.

— Думаешь, это опасно? — спрашиваю я. — Еда может быть отравлена?

Дина пожимает плечами.

— Эти продукты могут быть очень старыми.

— Посмотри на дату производства, узнаем заодно, когда они умерли, — говорит Дэвид и кивает на коробки с простоквашей.

Я беру одну из них и, еще держа ее в руках, понимаю, что с ней что-то не так. Коробка почти ничего не весит, один картон.

— Она пустая, — говорю я. — Хотя ее не вскрывали.

Я проверяю другую коробку — такая же легкая. Подношу ее поближе к глазам.

— Не могу разглядеть дату, — бурчу я. — Похоже, она выцвела.

— Если простокваша испарилась, значит, она очень старая, — говорит Габриэль.

Я снова заглядываю в холодильник и замечаю, что другие продукты тоже странно выглядят. Какие-то они слишком уж настоящие, словно время остановилось.

— Еда отменяется, — говорю я и закрываю холодильник.

Тут меня осеняет. Я снова открываю дверцу и засовываю внутрь руку.

— Здесь же совсем не холодно!

— Конечно, Юдит. Электричества-то нет, — отвечает Дина.

Мы осматриваем все вокруг. Двигаемся медленно — то ли из осторожности, то ли чувствуем себя неуютно в чужом доме, где вдобавок сами хозяева сидят на кухне мертвые. Весь дом, как и кухня, выглядит обычным домом, в котором живут, вернее, жили обычные люди. В гостиной обычная мебель: диван и кресла перед телевизором. На стене позолоченные часы, стрелки застыли на без пяти минут двенадцать. Картины с пейзажами. На подоконнике — цветочные горшки без цветов. Дэвид переворачивает один, чтобы показать, что в нем нет земли. Книжная полка, такая же, как у нас дома. Я беру одну книгу. Переплет старый, потрепанный, но, когда я читаю название, чувствую, как волоски на руках встают дыбом, — «Тайное общество» Клаеса Хюлингера[8]. Такая же книга была у Габриэля в школе. Я быстро оборачиваюсь: мне кажется, кто-то хочет надо мной подшутить. Поймать меня в ловушку. Но все тихо. Тихо и неестественно спокойно. Я собираюсь взять книгу с собой и показать ее остальным, но словно какая-то сила заставляет меня вернуть ее на место. Я поспешно ставлю книгу на полку.

В корзине около дивана лежат цветные газеты. Я достаю одну и ищу дату, но она тоже как будто выцвела. Листая ее, я вижу фотографии знаменитостей: актеров, членов королевской семьи, спортсменов и грудастых блондинок. Я почти уверена, что все они из моего времени.

Мы с Габриэлем заходим в чью-то спальню. Видимо, одной из сестер. Кровать с белым покрывалом. Письменный стол. Красное в горошек кресло-мешок. Обои с розовыми и светло-голубыми птицами, частично заклеенные фотографиями лошадей и разноцветными бантами со словами «Первое место». На большинстве фотографий — белый пони и высокий мужчина с бодрым взглядом. Под снимками написано «Леди» и нарисованы сердечки. Эта девочка любила лошадей. Интересно, где же сейчас ее Леди?

Дина садится в кресло.

— В доме нет ни пылинки, — говорит она. — Хотя все должно быть покрыто толстым слоем пыли.

— И паутиной, — добавляю я.

Габриэль качает головой.

— Здесь нет пауков, Юдит.

— Откуда вообще берется пыль?

— Понятия не имею, — отвечает Габриэль. — Обычно она есть везде.

— Или, вернее, везде, где есть жизнь?

— Возможно, — говорит Габриэль.

Ночь мы проводим на двуспальной кровати в комнате родителей на втором этаже. Мы лежим, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Впервые за долгое время я лежу в постели и наслаждаюсь, чувствуя под спиной мягкий матрас.

Я засыпаю почти сразу. Проваливаюсь в сон такой реалистичный, что мне трудно решить, лежу я в кровати с друзьями и сплю или мне снится, что я сплю в чужом доме. Во сне все кажется естественным и понятным. Меня совсем не удивляет, что я могу без труда проникать из реальности в реальность.

Я за столом в гостиной вместе с мамой и папой, мы ужинаем. Сегодня среда. Мы смотрим телевизор и едим жареного цыпленка. Мама запекла в духовке мои любимые баклажаны. У меня на коленях в ожидании лакомого кусочка лежит Пуфф. Показывают отборочный тур «Евровидения», и я ставлю на песню, которую поет темноволосый парень с гитарой, но он не нравится ни маме, ни папе. Мы спорим, кто из конкурсантов достоин победы. Папа голосует за певицу с большой грудью, которую мама считает вульгарной, но мне-то ясно, что он просто дразнит маму. И темноволосый парень, и девушка с большой грудью проигрывают. Первое место занимает поп-группа, которая, по мнению мамы, самая лучшая. Но она говорит это после того, как объявляют победителя. Папа считает эту группу странной. Я смеюсь над ними и ухожу чистить зубы. Когда возвращаюсь в гостиную, папа с Пуффом смотрят новости. Там опять говорят о погоде, и я теряю интерес. «Где мама?» — спрашиваю я. «Мама? — отвечает папа. — Какая мама?» «Вышла покурить?» — говорю я. Такие шутки мне не нравятся. Сильнее всего я пугаюсь, когда представляю, что их нет. Ни мамы, ни папы. И что я одна на всем белом свете.

Я просыпаюсь и какое-то время не могу понять, где нахожусь. Чувствую, что проснулась посреди сна. «Пуфф!» — шепчу я и замечаю, что по щекам бегут слезы. Я вспоминаю вкус баклажанов, и живот сводит от голода. Я прислушиваюсь к спокойному дыханию Дины, Дэвида и Габриэля. Они спят так же глубоко, как только что спала я сама.

Внезапно я слышу какой-то звук, отдаленный, но отчетливый. Сон как рукой сняло. Я сажусь в постели. Снова этот звук. Похоже на чей-то плач. Сначала мне кажется, что это на улице, но вскоре я понимаю, что он доносится откуда-то изнутри. Кажется, с кухни, как будто из-под пола. Может, в доме есть подвал? Я раздумываю, будить остальных или пойти посмотреть самой.

Наконец я собираюсь с духом и осторожно слезаю с кровати. Интервалы между звуками становятся длиннее. Долгое время стоит тишина; внезапно звук раздается снова. Да, точно, кто-то плачет. Какой-то ребенок. Спускаюсь по лестнице в прихожую. В доме темно. Я смотрю в окно, но снаружи лишь непроглядный мрак. Жду, когда же раздастся плач. Решаю, что он больше не повторится. Но едва собираюсь вернуться, как снова слышу его. Я уверена: он идет из-под пола, скорее всего, из погреба. У бабушки на кухне под половиком есть крышка. Когда ее открываешь, видно лестницу, ведущую в подвал, где хранятся припасы. В детстве для меня не было ничего более захватывающего. Я часто стояла на половике и нащупывала пальцами ног край и кольцо крышки.

Но в этот раз у меня не было ни малейшего желания заходить на кухню и проверять, есть ли там вход в погреб. Я заставляю себя подойти к двери. Нажимаю на ручку, но дверь не открывается. Я так и стою, держась за ручку, пока не понимаю, что дверь заперта изнутри. Снова пытаюсь открыть дверь, толкаю ее плечом. Тщетно. Тут опять раздается этот плач. Он звучит громче, но все так же снизу. Мое сердце бьется как сумасшедшее. Что происходит?

Чувствую, как у меня подкашиваются ноги. Рука все еще судорожно держится за ручку, словно примерзла. Что же мне делать? Вернуться в спальню невозможно. Ноги подкашиваются. Я едва осмеливаюсь дышать.

Не понимаю, что происходит: ни с плачущим ребенком, ни со мной самой. Вероятно, от страха у меня случился провал в памяти. Или я заснула от нервного истощения. Я лишь помню, как медленно сползла по стене на пол и обхватила себя руками.

Проснувшись, я обнаруживаю, что лежу у двери. На улице светает. В доме совершенно тихо. Воспоминания о странном звуке сразу же поблекли. Я медленно поднимаюсь и нажимаю на ручку двери. Та легко поддается. Я захожу на кухню, вижу мертвую семью за столом, таких же неподвижных и неизменных, как вчера. Я осматриваю пол. Поднимаю серый половик. Под ним лишь половые доски.

— Что случилось, Юдит?

Услышав голос Дины, я подпрыгиваю от неожиданности. Оборачиваюсь и вижу ее в дверном проеме.

— Не знаю, — отвечаю я. — Слышала ночью такой странный звук, откуда-то снизу, из подвала. И кухонная дверь была заперта.

Дина смотрит на меня, но ничего не говорит.

— Звук был похож на детский плач, — продолжаю я. — Я проснулась и спустилась посмотреть, в чем дело. Простояла под дверью полночи. Но только сейчас, когда рассвело, смогла войти.

— Посмотрим, есть ли тут какой-нибудь подпол.

— Дина, в этом доме творится что-то странное.

Мы сидим в саду или, вернее, в том, что когда-то было садом. Солнечный свет настолько невыносим, что мы надеваем на глаза повязки. Габриэль нашел тень у стены дома. Как-то странно сидеть на жаре и рассказывать остальным о своих ночных переживаниях. Чем дольше я рассказываю, тем неувереннее. Вспоминаю свой сон. Скорее всего, мне просто приснилось, что я проснулась, в таком случае ничего не произошло. Или все-таки произошло?

— Не хочу туда заходить, — говорю я.

— А тебе и не нужно, — говорит Дэвид.

— Может, исследуем местность? — предлагает Габриэль.

Дина качает головой.

— Не сейчас, — объясняет она. — Сначала нам нужно создать базу в каком-нибудь безопасном месте.

— Поближе к воде, — добавляю я. — По-моему, нам стоит держаться поближе к морю.

— Нужно разгрузить плот. Я предлагаю разбить лагерь за защитными валами, — говорит Дина.

Мы соглашаемся, что это наилучшее решение. В море все еще есть еда. И если нам удастся освободить плот, то мы в любой момент сможем отправиться дальше по морю. Это лучше, чем оставаться в таком неприятном месте.

Когда мы возвращаемся к защитным валам, над нами облаком повисает кричащая белая стая. Некоторые птицы ныряют к нам с высоты, словно хотят поздороваться или поиграть. Но вдруг я понимаю, что общение с ними может быть опасным.

— Берегись! — кричу я Дэвиду, поднимаю с земли камень и бросаю в птицу над его головой. Птица с визгом устремляется в небо.

— Что за черт! — вскрикивает Дэвид и испуганно пригибается.

— С ними нужно держать ухо востро, — говорит Дина, провожая взглядом белую птицу.

Плот все так же лежит на рифе. Ветер стих, и мы спокойно перетаскиваем на берег свои пожитки. Дэвид с Диной идут до плота по пояс в воде, а мы с Габриэлем принимаемся за поиски места для лагеря. Мы бредем по берегу водохранилища. Вода выглядит странно — прозрачная с желто-зеленым оттенком. Она настолько чистая, что до меня не сразу доходит, что в ней нет ничего живого: ни водорослей, ни водяных насекомых, ни быстрых мальков. Жизнь оставляет следы. А тут вода такая же стерильная, как в бассейне школы Фогельбу. Интересно, зачем их вообще выкопали?

Нам попадается участок земли, защищенный со всех сторон густым кустарником. Чем-то напоминает беседку.

— Хорошее место, — говорит Габриэль.

Я киваю.

— Здесь нас никто не увидит.

Возвращаются Дина с Дэвидом. Они тащат овечьи шкуры. На плечах у каждого походный мешок, наполненный конденсированной водой. Оба взмокли от пота и тяжело дышат.

— Это последнее, — говорит Дина и осторожно ставит мешок на землю.

Мы жадно и долго пьем. И вот уже один мешок наполовину пуст.

Мы с Габриэлем наломали веток похожих на можжевельник серебристых кустов, соорудили из них каркас и обтянули овечьими шкурами. Получился вполне приличный навес. Из нашего лагеря хорошо видна местность до самого фермерского двора. Нас же, наоборот, почти невозможно обнаружить из-за густого кустарника.

Дэвид отламывает от кустов несколько длинных палок и выбирает две с острыми концами. Затем мы спускаемся к берегу и заходим по пояс в море. Вода совсем теплая. Время от времени я чувствую, как что-то, скорее всего мелкие рыбешки, касаются ног, но в мутной воде их плохо видно. Вдруг вижу тень — словно темное облако, парящее у поверхности воды. Я показываю на него пальцем и взволновано шепчу Дэвиду:

— Большая рыба.

Мы застываем на месте и наблюдаем, как тень приближается. И правда, похоже на очень крупную камбалу. Мы поднимаем заостренные палки и одновременно их бросаем. Рыба бьется, вспенивая красную от крови воду, и исчезает. Но палка остается в ее теле, и вскоре она всплывает, покачиваясь на волнах. Я понимаю, что рыба мертва.

Подходим к ней.

— Какая огромная! — говорю я, приподнимая ее за плавник.

Мы вытаскиваем добычу на берег. Я остаюсь на охране, а Дэвид идет за Габриэлем и Диной. В каждой руке у меня по камню. Надо мной с громкими криками кружат белые птицы, но каждый раз, когда я поднимаю руку, они взмывают вверх.

Мы относим тушу рыбы в лагерь. Оставшись ни с чем, птицы кружат над берегом. Они почему-то не решаются залетать дальше побережья. Мы кладем рыбу на камни. Я замечаю вокруг ее рта что-то вроде экземы. Дэвид отрубает каждому по куску рыбы острым камнем, найденным у берега. Мы молча жуем сырое мясо.

Недоеденную рыбу оставляем на камнях.

— Здесь она быстро подвялится, — довольно говорит Дэвид.

Посреди ночи я просыпаюсь от какого-то звука. Похоже на чей-то храп. Сажусь и прислушиваюсь в темноте к дыханию спящих под овечьими шкурами друзей. Вскоре звук повторяется. Теперь он громче и грубее, словно кто-то откашливается. Мои нервы натянуты как струны. Неужели сюда кто-то идет? Снова слышу странный звук. И подпрыгиваю от неожиданности, почувствовав, что кто-то прикоснулся к моей руке. Это проснулся Дэвид. Я прикладываю палец к его губам, указываю головой в сторону, откуда доносится звук. Дэвид кивает. Он тоже услышал. Мы осторожно выползаем из-под навеса и поднимаемся на ноги. Стоим, почти не дыша. Вокруг нас черная как смоль ночь. Звук доносится с разными промежутками. Скорее всего, это не человек, а какой-то зверь. Дэвид жестами показывает, что нам нужно подкрасться поближе.

Мы беззвучно ступаем, в полной тишине, медленно, метр за метром. Но время от времени тишину нарушает странное глухое ворчанье. Нас беспокоит, что звуки доносятся с того места, где мы оставили рыбу. Какая-то собака вот-вот сожрет нашу еду! При мысли об этом я ускоряю шаг, стараясь не шуметь.

Постепенно мы различаем контуры животного, но я не сразу понимаю, кто это такой. Он меньше медведя, но с таким же мехом. Зверь пожирает нашу рыбу. Я слышу, как он жует и чавкает от удовольствия.

Сначала я решаю, что это барсук, но вдруг меня осеняет: это же дикая свинья! В этот момент зверь отрывается от еды и поднимает на нас взгляд. Он застывает на месте и с удивлением, даже почти с любопытством нас рассматривает. Затем хрюкает, поворачивается и уносится в кусты.

Свинья не успела много съесть, большая часть нашей рыбы остается целой. «Ничего, мы угощаем», — думаю я. Очень рада, что нам наконец удалось встретить хоть какое-то живое существо.

— Подумать только, дикая свинья! — говорю я.

— Вряд ли это была дикая свинья, — возражает Дэвид.

— А кто же?

— Скорее всего, это одичавшая домашняя.

Мы возвращаемся к навесу. Дина уже проснулась.

— Что это было? — спрашивает она.

— Свинья, — отвечает Дэвид. — Скорее всего, одичавшая.

— Вы думаете, она пришла с фермы?

Дэвид пожимает плечами.

— Может быть. Но с таким же успехом она могла прийти откуда угодно.

— Нужно забрать оттуда рыбу, — говорю я. — Эта хрюшка наверняка вернется.

Дина кивает.

— У меня болит копчик, — жалуется она. — Наверное, лежала на камне.

Она переворачивается и начинает ощупывать землю.

Габриэль тоже просыпается и потягивается.

— Что тут случилось? — спрашивает он.

— Мы видели свинью, — отвечаю я.

— Правда? — удивленно говорит Габриэль и садится.

Дина что-то внимательно рассматривает.

— Посмотрите, что я нашла! — вскрикивает она и поднимает небольшой предмет.

— Надо же, зажигалка! — говорю я.

— Должно быть, она лежала в заднем кармане.

Раздается тихий щелчок. Затем еще несколько. Слабый язычок пламени вспыхивает и озаряет темноту под навесом.

— Она работает! — удивленно произносит Дина.

— Погаси, — говорю я. — Не трать газ.

Какое-то время мы сидим молча. Я наблюдаю, как темнота рассеивается. Скоро рассвет. Скоро на Земле наступит новый день. Дэвид сворачивается калачиком около меня, и через несколько секунд я слышу его тихое сопение. Габриэль и Дина тихо переговариваются. Они обсуждают, как нам перехитрить и поймать свинью. Дина предлагает выкопать глубокую яму, накрыть ее хворостом, а сверху положить несколько кусков рыбы.

Я думаю о Леди, пони, принадлежавшей одной из сестер-близнецов. Интересно, где она? Умерла? Или, может, ускакала на волю и теперь живет жизнью дикой лошади? Как так получилось, что и мы, и животные живы, в то время как все остальные, кажется, погибли? Или где-то есть еще люди? В городах? А есть ли вообще эти города?

— Может, двинемся дальше? — предлагаю я.

Дина и Габриэль прерывают разговор о свинье и поворачиваются ко мне.

— Нужно попытаться найти людей, — продолжаю я.

— Ты уверена? — спрашивает Дина.

Я киваю.

— Это может быть опасно, — говорит Дина.

— Рискнем?

Габриэль качает головой.

— Нам нужно быть осторожными, Юдит. Лучше останемся здесь и будем совершать вылазки, чтобы разведать обстановку.

— Здравая мысль, — говорит Дина.

Я ложусь в постель и задумываюсь.

— Как вы считаете, что произошло в этом доме? — наконец спрашиваю я.

— Что-то с ним не так, — отвечает Габриэль. — То, что мы видели, как-то не сходится с реальностью.

Я киваю.

— Все это совершенно нелогично. Но мы ведь это видели.

— Однако это вовсе не означает, что это действительно так, — говорит Габриэль. — Все это похоже на фильм или виртуальный мир.

Размышляю над его словами. Я с ним почти согласна. То, что мы видели в доме, напоминает чей-то розыгрыш.

Я просыпаюсь от того, что под навесом жарко, как в солярии. Солнце уже высоко. Оно жарит своим красно-желтым огнем, словно гигантская зажигалка. Кожа сухая, как старая газета, а язык — как потертая наждачка. «Воды!» — думаю я и ползу к мешкам с водой. Допиваю остатки из первого мешка.

Поднимаюсь на ноги и вижу, что моих друзей нет. Овечьи шкуры свалены в кучу. Мне нехорошо, и я снова опускаюсь на четвереньки. Пытаюсь отползти куда-нибудь подальше, чтобы укрыться от противного солнца. Голова гудит, как осиное гнездо. Вдруг я начинаю плакать. Слезы приходят, словно внезапный дождь. Прижимаю ладони к лицу и чувствую, как они наполняются слезами.

Наконец мне удается с собой совладать. Я облизываю соленые от слез руки. С трудом поднимаюсь на ноги; шум в голове усиливается, но я стараюсь не обращать на него внимания. Стою и пытаюсь остановить круговерть мыслей. Интересно, какой сегодня день? Впрочем, какая теперь разница? Дней в привычном понимании больше не существует. Я задаю себе вопрос, кто дал названия дням недели, почему они были так не похожи друг на друга, почему сначала шел именно понедельник, а за ним вторник? А потом среда, четверг и пятница? Почему дни складывались в недели, а недели — в месяцы? Месяцы — во времена года? Времена года — в год? Это же настоящее чудо! Волшебный механизм, приводимый в движение кем-то или чем-то, настолько привычным, что мы не придаем этому значения. Я вспоминаю слова Бендибола о буднях. «Ты был прав, — думаю я. — Будь ты здесь, я бы назвала тебя Королем Понедельником. Жаль, что все, что ты так высоко ценил, кажется, ушло безвозвратно».

Я гоню эти мысли прочь, но они пробудили во мне что-то забытое. Словно я наконец вышла из комы. То зомбиподобное состояние, в котором мы пребываем, опасно для жизни.

«Боже мой, — думаю я. — Нам нужно взять себя в руки. Нужно сесть и составить план».

Тут я слышу приближающиеся шаги и вижу, как из-за вала появляются друзья. Каждый тащит по охапке морской капусты. В животе у меня все переворачивается. Нет, только не водоросли.

— Вы что-нибудь видели? — спрашиваю я, когда ребята сваливают морскую капусту в кучу около меня.

Дэвид качает головой и слегка ослабляет свою повязку.

— Вода успокоилась, но над ней словно туман, — говорит он.

— Мы можем по очереди сидеть на валу и следить за тем, что происходит, — предлагаю я. — На случай, если туман рассеется.

— Или мы можем построить что-нибудь, что бы указывало на нас — говорит Габриэль, вытирая лицо ладонями. — Какой-нибудь знак.

Я киваю.

— С таким ориентиром мы тут больше не заблудимся.

— Обязательно построим, — обещает Дина.

— Нужно поискать воду, — говорю я. — Где-то ведь она должна быть. Иначе та свинья не выжила бы.

— Она выглядела истощенной, — говорит Дэвид.

— Давайте поищем на ферме, — предлагает Дина. — Хорошо поищем.

— У меня нет никакого желания возвращаться в этот дом, — говорю я.

— Я имела в виду другие постройки. Исследуем хлев и сарай. Там должен быть какой-нибудь кран.

На вершине вала мы строим нечто вроде маяка. Издалека должно быть понятно, что он сделан людьми. Он должен служить знаком на случай, если кто-нибудь проплывет мимо. Знаком, говорящим: «Здесь есть выжившие».

Сначала мы собираемся пустить в ход ветки серебристого кустарника, но когда нам с трудом удается отломать несколько штук, оказывается, что они слишком короткие.

— Можем взять доски от плота, — предлагает Дэвид. — Они длинные.

— Тогда мы останемся без плота, — возражает Габриэль.

— А зачем он нам теперь? — спрашиваю я. — Мы ведь нашли землю.

— А если мы захотим уплыть? — говорит Габриэль.

— Плот пригодится нам, если вдруг придется спасаться бегством, — объясняет Дина.

— Но нам ведь не нужен весь плот целиком, — говорю я. — Разве нельзя взять несколько досок, не разрушая его?

Мы возвращаемся на борт и убеждаемся, что оторвать несколько досок не так-то просто. Без сомнения, палуба достаточно велика, и мы можем взять то, что нам нужно, не загубив плот, но доски прибиты накрепко.

— Где-то тут должна быть плохо прибитая доска, — говорю я. — Помню, я споткнулась о нее на церемонии открытия.

Я ползаю по палубе на четвереньках, пока не нахожу нужную доску.

— Вот она! — кричу я.

Дэвид и Габриэль берутся за край и пытаются ее отодрать. Лица у них становятся пунцовыми, но доска не поддается.

— Может, стучать по ней камнем, пока не отойдет? — предлагает Дина. — Я видела хороший камень на берегу. Пойду схожу за ним.

Вскоре Дина возвращается с большим красным камнем в руках, Дэвид берет его. Они с Габриэлем быстро снимают повязки и подныривают под плот.

Помогая себе криками, они ритмично долбят камнем по доске. Несколько ударов — и она начинает болтаться, а потом и выпрыгивает из палубы.

— Браво! — кричу я.

Дальше дело идет гораздо легче. Мы с Диной затаскиваем оторванные доски на палубу, а Дэвид с Габриэлем выколачивают новую. Несколько минут спустя наши руки страшно устают, зато у нас шесть длинных досок.

— Еще одну, — говорить Дина, — и достаточно.

Когда мы бредем к берегу, толкая доски перед собой, я случайно бросаю взгляд под крышу нашего плота. Солнце светит в ту сторону, и я замечаю, как в углу что-то поблескивает. «Что бы это могло быть?» — думаю я и возвращаюсь проверить.

— Гляньте-ка, школьная видеокамера! — вскрикиваю я от изумления.

— Что, правда? — спрашивает Габриэль.

Я снимаю сумочку-чехол с гвоздя.

— Вот она, — говорю я.

— Интересно, она еще работает? — Габриэль забирается на палубу и подходит ко мне. Я протягиваю ему сумочку. Габриэль открывает ее и осторожно достает камеру.

— Во всяком случае, она сухая.

Габриэль направляет объектив на Дэвида, стоящего в воде рядом с шестью досками. Нажимает на кнопку, и я слышу слабый жужжащий звук.

— Она работает! — изумленно вскрикивает Габриэль. — Дэвид, скажи что-нибудь!

Дэвид с ухмылкой смотрит в камеру.

СЦЕНА 1. НА ПАЛУБЕ. ДЕНЬ.

ДЭВИД, ДИНА, ЮДИТ, (ГАБРИЭЛЬ).

Дэвид стоит в воде и смеется. Он смотрит прямо в объектив.

ДЭВИД: Это Дэвид Бекхэм, член тайного общества «Зеленый круг». Мы причалили к какому-то берегу и сейчас соорудим какой-нибудь ориентир, чтобы нас увидели. У нас обязательно все получится!

Он показывает руками V. На заднем плане аплодируют Дина и Юдит.

Габриэль выключает камеру и осматривает ее со всех сторон.

— Подумать только, работает! — говорит он и осторожно убирает ее в сумочку.

Видеокамера — первый знак того, что мир еще существует. Камера работает. Значит не все еще потеряно. При этом я боюсь обмануться и где-то внутри допускаю, что все это — полная чепуха. Но когда тает последняя надежда, человек готов ухватиться за любую соломинку. Что бы с нами здесь ни случилось, у нас есть видеокамера. Она придает нам сил. Можно притвориться, будто мы — персонажи фильма. И что этот ужастик скоро закончится и откроется дверь в наш привычный мир. А еще, когда Габриэль держит в руках камеру и документирует то, что мы делаем, мы чувствуем себя немного увереннее.

— Не то, — говорит Дина, рассматривая доски, которые мы водрузили на вершину вала.

Я понимаю, что она имеет в виду. Наше сооружение ничего не напоминает. Просто шесть прислоненных друг к другу досок. Это никакой не маяк. Может, лапландский чум? Так что если мимо будут проплывать саамы, возможно, они поймут.

— Нужно подумать, — говорит Габриэль.

— Я знаю! — вдруг говорит Дина. — Мы сделаем человека!

— Кого-кого? — удивляется Дэвид.

— Я вот о чем, — поясняет Дина. — Мы возьмем доски, чтобы построить человеческую фигуру. С длинными ногами, с руками, вытянутыми вверх, и головой. Его будет видно.

Я киваю. Огромную человеческую фигуру трудно не заметить.

— Ты считаешь, у нас получится? — спрашиваю я. — Как мы его соберем?

— Надерем коры, сплетем веревки и свяжем ими доски.

Дэвид качает головой.

— У нас нет головы, — говорит он. — Если мы делаем человека, у него должна быть голова.

— Можем взять обычный камень и положить его сверху.

— Стоит попробовать, — говорит Габриэль. — Если у нас получится сделать из досок человеческую фигуру, это будет понятный знак для каждого, кто проплывет или пролетит мимо на самолете.

Все вместе мы отдираем кору с прибрежных серебристых кустов. Получается на удивление легко. Дэвид и Габриэль тянут полоску коры за концы, проверяя ее на прочность.

— Чертовски прочная! — восхищенно восклицает Дэвид.

Мы с Дэвидом ставим вертикально две доски. Дина с Габриэлем — две другие. Это ноги. Осторожно прислоняем их попарно, так чтобы они стояли сами. Наш человек должен быть устойчивым. Перевязываем доски полосками коры. Затем кладем крестом еще две. Вот и поднятые руки. Прикрепляем их таким же образом. Получается неплохо. Похоже на схематично нарисованную фигуру. На расстоянии, наверное, он будет походить на длинноногого человека, тянущего руки к небу.

— Вместо головы можно положить красный камень, — говорю я. — Тот, которым мы выбивали доски.

— Он теперь лежит на дне, — говорит Дэвид. — Придется искать другой.

— Мне кажется, красный такой красивый, — говорю я. — Сейчас за ним схожу.

Когда я приношу камень, Дина предлагает нарисовать на нем лицо. Она нашла острый похожий на мел камешек.

— Посмотрите, это очень легко, — говорит она и рисует глаза.

Когда Дина заканчивает, у красного камня появляются два маленьких печальных глаза, довольно широкий нос и улыбка до ушей. Чтобы водрузить голову на деревянного человека, мне приходится залезть на плечи Дэвида. Габриэль с Диной подают мне камень. Я кладу его в углубление между плечами человечка. Камень лежит довольно крепко, как яйцо в гнезде.

— Держится! — кричу я и спрыгиваю с плеч Дэвида.

— Это нужно заснять, — говорит Габриэль и достает видеокамеру.

СЦЕНА 2. НА ВЕРШИНЕ ВАЛА. ДЕНЬ. СЛЫШНЫ КРИКИ БЕЛЫХ ПТИЦ.

ДИНА, ЮДИТ, ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

Юдит, Дина и Дэвид, взявшись за руки, стоят вокруг человечка. Их взгляды устремлены на его голову. Камера переходит от лица к лицу и наезжает на красный камень.

Вдруг изображение начинает дрожать. Мы слышим смех Габриэля.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Вы знаете, кого мне он напоминает? Это же вылитый Бендибол!

Когда мы возвращаемся в лагерь, замечаем, что нас снова навещала свинья. Она потопталась по куче водорослей и погрызла нашу рыбу.

— Прямо посреди белого дня! — возмущается Габриэль. — Должно быть, она совсем отчаялась.

— Ничего, вечером ее поймаем, — говорит Дэвид.

Мы пытаемся выкопать яму-ловушку, но это практически невозможно — земля твердая как камень, а у нас нет ничего острого, чтобы копать. Мы используем плоские камни и куски доски с берега, но все тщетно. Дэвид почти целый час вгрызается острым камнем в затвердевший грунт, но в результате — лишь кучка земли, которая едва заполнит кофейную чашку.

— Проклятье! — со злостью говорит он и отшвыривает инструмент в сторону.

— Может, нам поискать лопаты на ферме? — предлагаю я.

Мы отправляемся на ферму, но решаем не заходить в дом. Держимся от него как можно дальше. То, что происходит там, внутри, — если вообще там что-нибудь происходит, — нас не касается. Это не наше дело. Поэтому мы заходим во двор с другой стороны. Мы идем гуськом через нижнюю часть двора, прямо к красно-белому хлеву. Дэвид идет первым. Вдруг он подает нам знак остановиться.

— В чем дело? — спрашиваю я.

Дэвид замирает. Затем пожимает плечами.

— Мне показалось, что я услышал какой-то звук, — говорит он.

— Из дома? — спрашивает Дина.

Дэвид мотает головой.

— Оттуда, — отвечает Дэвид и показывает на хлев впереди.

— Зайдем и проверим, — говорит Габриэль. На плече у него висит видеокамера.

Дэвид находит здоровенный молоток и вышибает дверь. В нос бьет запах затхлости. Я так отвыкла от запахов, что это меня совершенно огорошивает.

— Чувствуете? — спрашиваю я. — Чем это здесь так воняет?

Мы стоим в дверном проеме и принюхиваемся, как настороженная звериная стая. Я втягиваю ноздрями воздух. Запах меня озадачивает: тяжелый, пряный, кисловатый. Запах старости. Так пахло от бабушки с дедушкой. Хотя здесь есть что-то еще. Нечто более сильное. Этот запах едва не сбивает с ног. «Почти как застарелая моча», — приходит мне в голову, и в памяти всплывает одно воскресенье, когда мне было пять лет и мы с папой ходили на стадион.

Мама осталась у бабушки с дедушкой, потому что утром в понедельник дедушку должны были положить в больницу. Папа во что бы то ни стало хотел посмотреть матч — играли, как я потом поняла, какие-то местные команды. Это было в начале осени. Светило солнце, воздух был совершенно прозрачен. Я чувствовала его свежесть во рту почти как после дедушкиных таблеток от кашля, которыми я лакомилась. Но теперь дедушку должны оперировать. Я не знала, что у него было, но заметила, что мама ходит очень грустная. Мы с папой сидели высоко на трибуне под самой крышей. Я — с колбасой и газировкой, папа — с пивом. Я следила за игрой лишь в самом начале. А потом занялась своими делами. Я ходила туда-сюда по нашему ряду мимо коленей сидевших там людей. По чьим-то коленям я хлопала, чтобы те немного подвинулись. Почти никто этого не замечал, но некоторые бросали на меня сверху вниз торопливый взгляд и улыбались. В перерыве папы спускались пописать, и очередь в мужской туалет была такой же длинной, как у входа на стадион. Папа взял меня с собой. Туалет оказался большой темной комнатой, где папы стоя писали на стены. Перед нами стоял чей-то папа. Наконец подошла наша очередь. Я ждала у папы за спиной, держась за задний карман его брюк. Затем мы вышли на свежий воздух, и я снова могла нормально дышать. Ту вонь внизу, в туалете, я не забуду никогда. Это был самый отвратительный запах в моей жизни!

— Пахнет застарелой мочой, — говорю я, подыскивая слова.

— Может, там внутри есть какие-то животные? — предполагает Дина. Я замечаю, что она говорит шепотом.

Мы осторожно входим в хлев. Внутри темно, дневной свет едва пробивается сквозь грязные стекла. На стенах и потолке, словно старые занавески, висит паутина. Мы видим стойло. Похоже, когда-то тут жили лошади. Я иду вдоль стойл, вижу таблички на дверях. Стираю пыль с первой таблички и читаю: «Леди».

Открываю дверь и заглядываю в стойло. Пусто. Не осталось ни следа от Леди, ни кормушки с овсом или морковью, ни соломы на полу, ни кучек навоза. Лишь еще больше занавесок из старой паутины. Я не думаю, что запах идет отсюда, — тут, наоборот, пахнет гораздо слабее.

Не считая пыли и паутины, хлев выглядит пустым. Здесь нет ни души — ни животных, ни людей, ни инструментов — машин или лопат. Нет и водопроводного крана.

Дэвид кивает на лестницу-стремянку в дальнем углу хлева. Мы направляемся туда. Лестница ведет прямо к потолку, и я догадываюсь, что там есть дверца. Может быть, там, наверху, сеновал. Оттуда доносится какой-то слабый звук. Я останавливаюсь внизу лестницы и, пока Дэвид лезет наверх, прислушиваюсь. Я мотаю головой: не понимаю, что это за звук. Дэвид добирается до дверцы и нащупывает ручку. Он нажимает на нее и медленно открывает дверцу. В то же мгновение весь хлев наполняется резкими криками и писком. «Птицы», — первое, что приходит мне в голову. Там, наверху, полно птиц. Но, увидев побледневшее лицо Дэвида, понимаю, что ошибаюсь. Он стоит неподвижно, словно околдованный шумом. Вдруг пригибается и с грохотом захлопывает дверцу.

— Фу, черт! — кричит он. — Там полно крыс! Их тысячи!

Дэвид слезает по лестнице и пятится к входной двери. Он ни на секунду не сводит взгляда от потолка. Мы отступаем, но смотрим не на закрытую дверцу, а на него. Я никогда не видела его таким. Он не просто напуган. Чувство, которое владеет им, гораздо сильнее страха. Когда Дэвид пятится к двери в хлев, он кажется околдованным тем, что увидел. Словно его загипнотизировали.

Очутившись на улице, он останавливается, оборачивается и смотрит на меня. Его взгляд пустой, холодный пот градом катится со лба. Я боюсь, что он спятил.

— Фу, черт! — снова произносит он. — Какая мерзость! Их там миллионы, Юдит.

— Это правда крысы? — спрашивает Габриэль. Он выглядит возбужденным и восхищенно смотрит на Дэвида.

Тот кивает.

— Здоровые, как кошки, — говорит он и показывает их величину. — Хвосты толстые, как веревки. Увидев меня, они принялись кричать и скалиться. Потом бросились ко мне — видимо, хотели напасть.

— Интересно, чем они питаются? — спрашивает Дина.

— Точно, чем? — говорю я. — Если там кишмя кишат крысы, стало быть, где-то есть и пища для них.

— Разве крысы не питаются трупами и всем таким? — говорит Габриэль. — Я смотрел по телевизору: они живут в канализации и жрут всякую дрянь.

— Думаю, они едят все, что попало, — говорю я. — Но наверняка их было бы гораздо меньше, если бы еды не хватало.

— А вдруг остались только крысы? — предполагает Дэвид. — Они живучие твари.

— Не забудь про свинью, — напоминаю ему я.

— Скоро они и до нее доберутся, — говорит Дэвид.

Мы молча стоим и думаем о том, что видел Дэвид, размышляем, что бы это значило. Неужели крысы всех пережили? Неужели Земля вот-вот станет планетой крыс?

— Хотя странно, почему они только там наверху… — размышляю я вслух. — Если то, что ты говоришь, правда, они должны быть повсюду. Ведь в других частях хлева их нет и в доме тоже.

— А там есть трупы, то есть пища, — добавляет Габриэль.

— Интересно, что же там было, — говорю я и киваю в сторону чердака.

Но у нас нет желания проверять. Габриэль даже не хочет снимать крыс на камеру. Мы решаем обыскать другие хозяйственные постройки.

— Где-то ведь должны быть инструменты, — говорит Дина.

Я киваю.

— На фермах всегда есть инструменты, — говорю я и вспоминаю дедушкину мастерскую, которая была забита кучей всего. Там пахло старым маслом, которое хранилось в открытой бочке. Он окунал в нее детали трактора: зубчатые колеса, длинные болты, пружины. Осенью дедушка густо промазывал светлым жиром лопаты, вилы, железные пруты, и в таком виде они хранились до весны. От этого жира инструменты пахли особенно сильно. Они висели на небольших крючках на стенах, и, когда их снимали, на стене оставались отпечатки. Дедушка объяснял, что так нужно обращаться с каждой вещью. Мне нравилось приподнимать инструменты от стены, рассматривать жирные отпечатки и вешать все на место.

— Может, они там? — говорю я и киваю в сторону меньшей по размеру красной деревянной постройки, расположенной в углу скотного двора.

Когда мы осторожно открываем дверь, сразу же чувствуем отсутствие всякого запаха.

— Крыс здесь нет, — говорю я.

Зайдя в помещение, мы видим ящики, длинными рядами идущие вдоль стен. Ящики полуоткрыты. Я понимаю, что это не мастерская, а курятник.

В курятнике не так чисто, как в хлеву. На полу полно перьев. Я иду вдоль рядов с клетками, засовываю руку внутрь и ощупываю решетчатое дно. Конечно же, никаких яиц там нет. Откуда им взяться, если нет кур? Я нахожу лишь перья. Вдоль одной стены стоят зеленые пластиковые баки. Они тоже пусты.

— Странно, что вещей не осталось, — говорю я. — Словно хозяева опустошили все надворные постройки.

— Может, они успели сбежать? — предполагает Дэвид.

— Кто же тогда сидит в доме? — спрашивает Дина.

— Здесь мог кто-то побывать до нас и украсть все вещи.

— Но ведь трактор и автомобиль так и стоят в гараже, — говорит Габриэль. — Во всяком случае, были, когда я туда заходил.

Мы отправляемся в гараж, торопимся, словно боимся, вдруг кто-нибудь в наше отсутствие уведет трактор и автомобиль. Но когда открываем ворота гаража, видим, что и трактор, и автомобиль стоят целые и невредимые. Оба в прекрасном состоянии. Шины надуты.

— Смотрите, там дверь, — говорит Габриэль и кивком указывает на стену гаража. — Еще одна комната.

— Там точно должны быть инструменты, — говорю я. — У моего дедушки было такое помещение. Он называл его «автомастерская».

— Заперто, — говорит Габриэль, подергав за ручку.

Дверь выглядит как обычная, межкомнатная.

— Попробуем ее выбить, — решает Габриэль, разбегается и плечом врезается в дверь. Та прогибается, но остается на месте.

— Подождите-ка, — говорит Дина. Она поднимает правую ногу и изо всех сил бьет по двери. На мгновение мне кажется, что дверь вот-вот поддастся, но она по-прежнему заперта.

— Все сюда! — кричит Дина. — Давайте вместе!

Мы дружно бросаемся на дверь — и она с грохотом распахивается. Мы вваливаемся в комнату и кучей падаем на залитый цементом пол — вдоль стен висят инструменты. Молотки, отвертки, гаечные ключи, клещи, пилы, стамески, ватерпасы, ножи, угольники. Вдоль короткой стены развешаны лопаты, грабли, вилы, косы, лопаты для уборки снега, тяпки и ручной щуп. Я вижу строгальный верстак, как у моего дедушки, дисковую пилу и шлифовальный круг для заточки ножей. Все вещи висят на своих местах. Все выглядит чистым, аккуратным и нетронутым.

— Вот это да! — вскрикивает Дэвид. — Здесь можно найти все что угодно!

— Какой идеальный порядок, — озадаченно говорит Дина.

Я провожу рукой по верстаку — на нем ни пылинки.

— Так же, как в доме. Там тоже все стерильно.

Дэвид снимает со стены нож и дотрагивается пальцем до лезвия.

— Ого! Ничего себе, какой острый!

Мы подходим к нему и рассматриваем нож — его словно только что заточили.

— Чертовски острый! — восхищенно говорит Габриэль, когда Дэвид легким движением срезает щепку со столешницы верстака.

— Вот это удача! — радуется Дэвид.

— Это нужно запечатлеть, — говорит Габриэль.

Он пятится к выбитой двери и достает камеру.

— Внимание, мотор! — говорит он и нажимает на кнопку. Красная лампочка на камере нам подмигивает.

СЦЕНА 3. В АВТОМАСТЕРСКОЙ. ДЕНЬ.

ДИНА, ЮДИТ, ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

Дэвид поднимает нож и корчит в камеру зверскую рожу. Юдит и Дина стоят рядом с ним.

ДЭВИД: Наше тайное общество «Зеленый круг» находится на Планете крыс. Но мы наконец-то нашли оружие.

Он держит заточенное лезвие у горла и проводит им по воздуху. Юдит снимает со стены лопату.

ДИНА (немного напряженно улыбается в камеру): И мы скоро поймаем нашу свинью.

Мы считаем, что это в некотором роде поворотный момент в нашей жизни. Увидев все эти развешенные на стенах инструменты и слыша жужжание видеокамеры, мы внезапно чувствуем себя по-другому. Теперь все будет хорошо. Мы узнали эти вещи: они принадлежали миру, из которого мы пришли. И будущее больше не кажется таким мрачным.

Дэвид встает на подножку красного трактора и заглядывает в кабину водителя.

— Думаете, он заведется? — спрашивает он.

— Ясное дело, — отвечает Габриэль. — Почему он должен не завестись?

Дэвид открывает капот и склоняется над мотором. Затем откручивает крышку мотора.

— Немного солярки еще осталось, — констатирует он.

Дэвид залезает в кабину и садится на место водителя. Осматривает панель управления. Поворачивает ключ зажигания. Мотор рычит, и этот звук разрывает тишину, висящую над двором. Дэвид смеется и дает мотору поработать на холостом ходу. Рев трактора заполняет весь двор, этот звук — звук самой жизни; да, мир снова проснулся. Дэвид высовывается из окна и кричит:

— Работает! Мы спасены!

— Дай задний ход, Бекхэм! — кричит Габриэль.

Дэвид наугад дергает рычаги переключения передач. Трактор резво прыгает вперед. Дэвид поспешно жмет на тормоз. Наконец он находит реверс, и трактор медленно выезжает из гаража.

— Был бы прицеп, мы бы нагрузили его всем, что нам понадобится, — говорю я и направляюсь к третьим воротам гаража. Дина помогает мне открыть тяжелые двери. Там, внутри, стоит борона, плуг, сенокосилка, а также пресс-подборщик. Я даже не догадывалась, сколькому научили меня дни, проведенные у бабушки с дедушкой. Там же стоят и два прицепа. Один — очень большой, выкрашенный по бокам зеленой краской, второй — поменьше. Нам подходит тот, что поменьше.

Дэвид разворачивает трактор и дает задний ход, чтобы поближе подъехать к прицепу. Несколько раз промахивается, прежде чем до него доходит, как это делается.

— Стоп! — кричу я. — Вот так, хорошо.

Дина, Габриэль и я толкаем прицеп поближе к трактору. Через какое-то время Дэвиду удается зацепиться крюком трактора за петлю на прицепе. Когда у него это получается, мы ликуем.

Мы складываем в прицеп две лопаты, ручной щуп и другие инструменты, которые будут нам нужны. Габриэль кладет в прицеп топор.

— Пригодится, когда будем забивать свинью, — говорит он и щупает лезвие.

Я нахожу на стене кран, кручу его, но воды нет и тут. Вдруг я замечаю висящие на кране небольшую уздечку и вожжи. «Почему они висят здесь?» — думаю я и снимаю их с крана. Уздечка предназначена для пони. Я кидаю ее в прицеп.

Наконец все готово, и мы закрываем гараж.

— Садитесь! — кричит Дэвид и запрыгивает в кабину трактора. Не сразу находит нужный рычаг. Оборачивается к нам и спрашивает: — В какую сторону поедем?

Мы залезаем в прицеп. Только сейчас до меня доходит, что раньше я не заметила никакой дороги. Мы шли к ферме через поле. Но ведь где-то должна быть настоящая дорога!

— Может быть, туда? — кричу я и показываю на аллею перед фермерским домом. — Похоже, выезд должен быть там.

Дэвид отпускает сцепление, мы медленно катимся по двору и выезжаем на аллею. На земле не видно ни единого следа от шин.

— Странно, — говорит Дина. — Должна же быть дорога, которая ведет отсюда.

— Да, — соглашаюсь я. — И та, что ведет сюда.

— Но, похоже, ее нет.

— Может, ее размыло? — говорит Габриэль.

— Я поеду прямо через изгородь! — кричит Дэвид.

Он прибавляет газу, и трактор без труда преодолевает преграду.

Мы не спеша едем по полю. Я оборачиваюсь и рассматриваю удаляющийся двор. Вдруг в окне на втором этаже я замечаю лицо. У меня перехватывает дыхание. Я не могу оторвать взгляд от окна. Лицо поспешно исчезает. Словно человек, стоявший там, понял, что его обнаружили. Сердце бешено бьется. «Она заметила, что я ее видела, — проносится у меня в голове. — Она меня видела».

— Что случилось, Юдит? — спрашивает Дина. — Ты такая бледная.

— Ничего, — отвечаю я. — Просто я жутко хочу есть. Умру от голода, если срочно что-нибудь не съем.

— Я тоже, — поддерживает меня Дина.

Я снова тайком бросаю взгляд в сторону дома. В окне никого нет. Но теперь это не важно. Я уверена, что видела в окне чье-то лицо. Лицо ребенка.

Имея щуп и лопаты, копать гораздо легче. Кусок за куском мы вырубаем твердую почву. Так вырезают старый цементный пол. Но вдруг щуп проваливается, и Габриэль во весь рост растягивается на земле.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Я, кажется, попал в дыру, — отвечает он и поднимается. Затем прицеливается и бьет щупом немного подальше. Щуп снова проваливается.

— Похоже, твердая земля кончилась, — говорит он.

Через несколько минут мы видим, что он прав. Земля была твердой, как бетон, лишь на глубине сантиметров двадцати, а ниже она становится мягкой и рыхлой. Дальше дело идет гораздо быстрее.

— Скорее всего, это из-за воды, — говорит Дэвид и вытирает с лица пот.

Мы выкапываем яму, напоминающую могилу. Два метра в длину и чуть больше метра в ширину. В глубину почти полтора метра.

— Отсюда наша свинка ни за что не выберется, — говорит Габриэль.

Мы наламываем веток с серебристых кустов и крест-накрест кладем их поверх ямы. Затем идем на берег, заходим в воду и собираем морскую капусту. Расстилаем водоросли на берегу и собираем мидии. Разбиваем ракушки камнем и высасываем их содержимое. Часть морской капусты мы относим к западне, забрасываем ее ветками, сверху кладем несколько открытых ракушек.

— Сегодня ночью мы поймаем нашу свинью, — победоносно говорит Дэвид.

Мне трудно заснуть. Вновь не дает покоя круговерть мыслей. Они преследуют друг друга, носятся словно играющие котята. Я пытаюсь снова пройти через пережитое, чтобы понять, что случилось. Но у меня не получается ухватить ни одну мысль, чтобы с чего-то начать. Мысли ни за что не цепляются, лишь скачут да скачут. Видимо, не хватает логики. Что-то не сходится. Либо человечество исчезло, либо…

Ничего не выходит.

«У этой мысли нет продолжения, — думаю я и чувствую, как вихрь в голове набирает скорость. — Почитать бы сейчас комикс про Дональда Дака». Это кажется настолько нелогичным и нелепым, что я не могу сдержать улыбку. На ночь я обычно доставала из ящика под кроватью потрепанный комикс и перечитывала в сотый раз. Заснув с журналом на лице, я попадала в понятный мир утенка Дональда.

«В мире Дональда Дака такого бы никогда не произошло», — думаю я.

Я почти заснула, но вдруг подскочила словно от какого-то внутреннего толчка. Звук, разбудивший меня, был ужасен. Отчаянный, резкий крик. «Свинья попалась», — думаю я. Ведь так они визжат, когда напуганы?

Остальные тоже проснулись.

— У нас получилось, — шепотом говорю я.

Дэвид на ощупь ищет нож. Находит его под овчиной.

— Пошли, — говорит он. — Сейчас приготовим пожрать.

Я беру уздечку, найденную на ферме. Уже почти рассвело. Чернильно-черная ночь превращается в темно-серую кашу. Я смотрю на небо. Нет ни Луны, ни звезд. Только темно-серая липкая масса, которую прорезают визги испуганной свиньи. Она слышит наши шаги и на секунду замолкает. Я понимаю, что свинья стоит в ожидании на дне ямы, будто ей интересно, друзья мы или враги.

— Ну, ну, — говорю я. — Не бойся.

Свинья наклоняет голову набок, будто слушая мой голос. Я присаживаюсь на корточки у края ловушки.

— Ты у нас маленькая умная свинка? — почти шепчу я. — И ты понимаешь, что я говорю?

Свинья смотрит на меня снизу вверх. Одно ухо чуть приподнято.

— Уф, — говорит она.

— Неужели ты со мной разговариваешь, свинка? Какая ты умненькая!

Свинья поворачивает голову. Я чувствую, как она рассматривает меня любопытными глазками.

— Уф-уф, — снова говорит она.

— Она разговаривает! — вскрикиваю я. — Слышите, она пытается с нами общаться?

— Привет, свинка! Меня зовут Юдит, — говорю я. — А это мои друзья: Дина, Дэвид и Габриэль.

Едва я называю имена друзей, как свинка поворачивает голову и долго смотрит на Дэвида.

— У-у-уф, — говорит она.

— Она с тобой поздоровалась! — говорю я. — Скажи что-нибудь.

— Да ну тебя, отстань, — говорит Дэвид. — Она просто хрюкает.

Я вижу, как он приготовился спрыгнуть в яму, держа нож в правой руке. Но я не обращаю на него внимания. Дина наклоняется над ямой с моей стороны.

— Уф! Уф! — говорю я свинье. — А это Дина, моя подруга.

— Уф! Уф! — отвечает свинка.

— Ты слышала? Она все понимает!

Дина смеется. Над свиньей. Надеюсь.

— Привет, — говорит она.

— У-у-уф! — отвечает свинья.

Дина снова смеется.

— А ты права, — говорит она мне. — Похоже, она действительно пытается с нами общаться.

— Этот зверь такой же одинокий, как и мы, — говорю я. — Даже еще более одинокий. Ведь он живет тут сам по себе. Габриэль, это правда, что свиньи — стадные животные?

— Думаю, да, — отвечает Габриэль и присаживается на корточки около Дины. Дэвид стоит по другую сторону ямы. Он словно сомневается, стоит ли вообще туда прыгать. Габриэль наклоняется над краем ловушки и говорит:

— Привет, хрюшка. Меня зовут Габриэль.

— У-у-уф, — отвечает свинья и одновременно поворачивает голову в сторону Дэвида, сидящего на краю. Он приготовился прыгать. Свинья обнажает длинный ряд крепких зубов.

— Дэвид, осторожно! — кричу я.

Дэвид молниеносно подтягивает ноги буквально за секунду до того, как пасть свиньи захлопывается с глухим звуком.

— Да она опасная, — говорит Дэвид.

— Нет, — возражаю я. — Ты ведь не опасная, свинка. Ты просто испугалась Дэвида. Ведь так?

— Уф!

— Я могу к тебе спуститься? — спрашиваю, — говорю я.

Я сажусь на край ямы и свешиваю ноги. Свинья задумчиво меня рассматривает.

— Я иду к тебе, — говорю я. — Мы ведь с тобой друзья. Я не желаю тебе зла.

Свинья следит за каждым моим движением с настороженностью и любопытством.

— У-у-уф-уф, — восклицает она и направляется ко мне. Сначала мне показалось, что она напугана, но затем я понимаю, что она хочет меня обнюхать. Я осторожно наклоняюсь над крупной головой и начинаю чесать за ухом.

— У-у-ф-ф, у-у-ф-ф! — довольно фыркает свинья.

— Тебе нравится! — смеюсь я. — Любишь, когда тебя чешут?

Произнося эти слова, я потихоньку достаю из-под футболки уздечку. Крайне осторожно я пытаюсь надеть ее на голову свиньи одной рукой, не прекращая другой чесать за ухом.

— Я просто надену на тебя этот ошейник, — приговариваю я. — Это не опасно. Умная свинка.

Свинья не отвечает. Она поворачивается и пытается рассмотреть, что я там делаю. Но голову не убирает.

— Вот так, хрюша, вот и всё, — говорю я и застегиваю уздечку под подбородком. — Ты же очень умная свинка.

— Готово, — говорю я остальным. — Помогите мне ее поднять.

Габриэль и Дина осторожно соскальзывают в яму. Больше там никто не поместится. Дэвид становится на колени, готовится взвалить свинью на плечи.

— Умная, умная свинка, — шепчу я.

Я обхватываю ноги свиньи и начинаю медленно ее поднимать. Она тревожно вскрикивает, но быстро успокаивается. Я удивляюсь тому, какая она легкая. Большая только голова, остальное — кожа да кости.

— Какая ты умница, — говорю я. — Давайте теперь ее поднимем, — шепчу я остальным.

Наконец зверь поднят. Я быстро выпрыгиваю следом и сажусь у края ямы. Хватаю уздечку.

— Это кабанчик. Он такой худой, — говорю я. — Мы не можем его съесть.

К моему огромному облегчению, Дэвид кивает.

— Я уже понял. Он почти ничего не весит.

— Тогда пусть он будет у нас как домашний питомец.

Дэвид снова кивает.

— Мы его откормим, и он подрастет, — говорит Дэвид. — А уж потом сделаем из него барбекю.

Я притворяюсь, будто не слышу его.

— Думаю, мы назовем тебя Умником, — говорю я, ласково похлопывая свинью по бокам.

Кажется, я слышу жужжание комара. Упрямый монотонный звук почти звенит в воздухе. Я приподнимаюсь, опираюсь на локти. Комар? Как давно это было! Я прислушиваюсь, но, хоть я и сижу несколько минут совершенно тихо, звук не возвращается. Игра воображения? Галлюцинация? Я снова ложусь на постель из веток и овчины, но заснуть не могу. Этот странный звук что-то во мне разбудил… «Комар», — мысленно произношу я и всем телом чувствую его тоненькую навязчивую песенку. Представьте себе: эта маленькая глупая деталь в каком-то смысле связана с моей жизнью, а я никогда об этом даже не задумывалась. Подумать только, а ведь можно соскучиться по комару! Важны ли такие мелочи? Состоит ли наше бытие из таких вот мелочей, которые едва замечаешь, но из которых словно соткан весь мир? Танец карандаша на листе бумаги на уроке рисования у Гуся. Ветер, покачивающий кроны берез. Мягкое шуршание покрышек по гравийной дорожке. Тонкий писк комара в темноте, такого же одинокого, как и я?

Пока я лежу и размышляю, у меня возникает ощущение, будто чьи-то сильные руки вынимают меня из-под навеса и осторожно укладывает в постель…

Я открываю глаза. Уже рассвело. Сквозь тонкие шторки на окне светит солнце. У меня на животе лежит и мурлычет Пуфф. Через открытое окно с пляжа до меня долетает тихое дыхание волн. Кто-то рубит дрова. Это папа. Мы за городом. У меня летние каникулы.

— Какая же ты соня, Юдит, — говорит он, когда я выхожу на веранду, держа на руках Пуффа.

— Я знаю, — отвечаю я и чувствую себя бестолковой.

— Простокваша в холодильнике.

— Ты уже завтракал?

— Уже без четверти два, — отвечает папа и смеется.

— Какой кошмар! — восклицаю я. — Я так долго спала?

Сначала я спускаюсь к пляжу и купаюсь. Пуфф сидит на берегу, элегантно прикрыв хвостом передние лапки. Он наблюдает за мной со скептическим выражением. Как-то раз я попыталась взять его с собой в воду. Пуфф вцепился в меня когтями и сильно поцарапал живот. Это был единственный случай, когда он позволил себе такое.

Вода прохладная, и я не сразу решаюсь войти. Чувствую ступнями рябь на песчаном дне и черные ольховые шишечки, перекатываемые прибоем. Разбегаюсь и бросаюсь в пенящиеся волны.

Я быстро оборачиваюсь к маме и дяде Хассе, которые стоят на берегу и наблюдают за мной.

— Ледяная! — кричу я.

— Не заплывай далеко! — кричит мама.

У простокваши вкус лета, и я набираю полный рот.

— Мне почти четырнадцать, — говорю я маме.

— Ты не умеешь плавать, — отвечает она. — Поэтому не важно, сколько тебе лет.

— Я умею.

— Не совсем, Юдит.

— Скоро научусь. Просто нужно больше тренироваться.

Мама не отвечает. Она убирает со стола. Ставит простоквашу в холодильник. Научиться плавать — это трудно. Непонятно, как можно одновременно по-разному двигать руками и ногами. Дядя Хассе говорит, что у меня великолепно получается грести руками, и если я буду так же хорошо двигать ногами, то смогу доплыть до Китая. «Лучше бы я доплыла до Уткограда и зашла к Дональду Даку», — отвечаю я, и дядя Хассе почему-то громко смеется.

— Хассе тоже считает, что этим летом я научусь, — говорю я маме.

— Это было бы прекрасно, — отвечает она, но по ее тону я понимаю, что мыслями она где-то далеко. В это лето мама какая-то странная, отсутствующая. Реже радуется. Ее объятья стали не такими частыми и теплыми.

Мне интересно, есть ли в этом моя вина? Не я ли заставляю ее грустить?..

Но теперь меня это больше не интересует.

Я слышу, как начинают ворочаться на своих постелях из хвороста и овчины мои друзья. Уже светает, солнце освещает нашу скульптуру. Голова деревянного человечка пылает не хуже, чем у настоящего Бендибола. Я протираю глаза.

— Ночью мне показалось, что я слышала жужжание комара.

Я беру с собой на пляж Умника и вытаскиваю из воды плети морской капусты и фукуса, полные мидий. Белые птицы держатся расстоянии. Похоже, теперь они меня побаиваются. Пока я выбираю мидии, Умник роется в куче водорослей своим сильным рылом. Я разбиваю камнем ракушку и бросаю ему. Умник жадно ест угощение. Он чавкает от удовольствия, а затем поднимает на меня взгляд в ожидании новой порции.

— Ну, всё, — говорю я и показываю ему пустые ладони. Умник подходит ко мне и трется о них.

— Ты хочешь еще? — спрашиваю я.

Он отвечает коротким громким хрюком.

— Ну ладно, — говорю я, встаю, снова захожу в воду и собираю фукус. Умник направляется за мной, пока вода не доходит ему до шеи. Тут он останавливается. В уздечке он выглядит смешно.

— Ты тоже не умеешь плавать, да? — спрашиваю я. — Тогда лучше подожди здесь. Ты ведь никуда не убежишь?

Когда я возвращаюсь с большой охапкой водорослей, Умник удовлетворенно хрюкает и радостно скачет рядом со мной до самого берега.

— Ты очень умный кабанчик, — говорю я после того, как мы снимаем с фукуса все мидии. — Тебе ведь не нужна эта глупая уздечка?

— Уф-ф! — отвечает мне Умник.

Я отстегиваю ремешок на его подбородке и осторожно снимаю уздечку.

— Ну вот, так гораздо лучше!

Умник радостно трясет головой. Он со всех ног мчится на пляж, разворачивается и несется назад ко мне. Я смеюсь.

— Малыш, ты так обрадовался! А теперь пойдем к остальным.

Умник трусит рядом. Время от времени он посматривает на меня снизу вверх. Совсем как собака, даже умнее.

— Ты его отпустила? — восклицает Дэвид. — Совсем с ума сошла!

— Он не убежит, — говорю я. — Уздечка ему не нужна. Умник, может, ты и команду «сидеть» знаешь? Давай проверим. Сидеть!

Умник смотрит на меня удивленным взглядом, но не садится. Вместо него я сама сажусь около Дэвида.

— Сидеть! — повторяю я и хлопаю ладонью по земле.

— Уф-ф! — говорит Умник и усаживается ко мне на колени.

Дэвид громко смеется.

— У вас много общего, — говорю я. — Только Умник гораздо сообразительнее.

Дина стоит на коленях на берегу и рисует на песке. Рядом с ней — куча камней, чтобы отгонять птиц. Но птицы держатся высоко в небе. Видимо, уже усвоили урок.

Я сижу немного поодаль, болтаю с Умником и учу его новым трюкам. Он уже умеет по команде подходить, садиться и ложиться. Он самый умный зверь после Пуффа. Я рассказываю ему о Бендиболе. Умник его боится и едва ли отважится пройти мимо статуи. Я объясняю Умнику, что мы построили ее, чтобы позвать на помощь.

— Это просто сигнал бедствия, понимаешь?

Я смотрю на нашу статую на вершине защитного вала. Солнце освещает красный камень. Руки подняты, словно Бендибол стремится обнять небо. Дэвид и Габриэль старательно укрепляют камнями ноги статуи.

— Эй, Дэвид, ты знаешь, где еще есть такая же статуя? — кричу я.

— Какая?

— Такая, как Бендибол. Она стоит на вершине скалы над городом.

— Понятия не имею.

— В Лос-Анджелесе, да? — говорю я, обращаясь к подошедшей ко мне Дине.

Дина оборачивается, смотрит на Бендибола и качает головой.

— В Рио-де-Жанейро, — поправляет она меня. — В Бразилии. Там действительно есть статуя.

— Точно, это я и имела в виду. А чья она?

— Иисуса Христа.

Я рассматриваю Бендибола. Он тоже в чем-то похож на Христа, хотя и с большой натяжкой. Но издалека он напоминает статую из Рио-де-Жанейро. И кажется, что он кричит: «О, Господи, приди и спаси нас!»

— Ты закончила?

Дина кивает.

— Я написала послание, если вдруг будет пролетать самолет.

Я смотрю на нее.

— Ты серьезно?

Дина пожимает плечами.

— Нужно увеличить наши шансы.

Я размышляю над словами Дины о самолете. Я в это не верю. Мне кажется, уже нет никаких самолетов. Но не хочу спорить с Диной и вместо этого спрашиваю:

— Интересно, какой сегодня день?

— Какой день? О чем ты?

— По-моему, сегодня воскресенье.

Дина смеется над моими словами.

— Воскресенье? А что, пусть будет воскресенье, хотя разве это важно?

Я киваю.

— Мне кажется, нам стоит сделать что-то типа календаря. Так мы хоть немного сможем следить за временем.

Дина с удивлением на меня смотрит.

— Ведь странно, когда нет дней недели, — говорю я. — Так совсем с ума сойдешь.

— Юдит считает, что нам нужно сделать календарь, — говорит Дина Дэвиду и Габриэлю, закончившим возиться с Бендиболом.

— Неплохая идея. Можно вырезать даты на доске, — говорит Габриэль и достает острый нож, найденный в мастерской.

— Я считаю, что сегодня воскресенье, — говорю я.

Габриэль явно озадачен.

— Хорошо, — соглашается он. — А какое число?

Это уже сложнее. Мне нужно подумать. От напряжения у меня на голове словно зашевелились волосы.

— Четвертое марта, — говорю я и перевожу дух.

— Четвертое марта?

— Да, воскресенье, четвертое марта.

— А какой год?

— Понятия не имею, — говорю я. — Думаю, нам нужно начать с самого начала. Первый год.

— Воскресенье, четвертое марта, первый год, — повторяет Габриэль. — Значит, напишем: ноль четыре, ноль три, ноль один.

— Точно, — говорю я.

— Нужно найти подходящую доску, — с энтузиазмом говорит он.

«Наконец-то, — думаю я. — Наконец-то в этом Уткограде станет немного больше порядка».

Мы идем на пляж. В небе кружат белые птицы. Вокруг нас по песку радостно носится Умник. По-моему, он так счастлив, потому что у него появилась компания. Мы — его новое стадо. Интересно, сколько ему лет?

— Осторожнее с моей надписью! — кричит ему Дина.

Я вижу огромные буквы на мокром песке: HELP. Разумно. Английский язык понятен почти всем. Было бы обидно, если бы она написала на шведском, а мимо пролетел бы самолет и никто не понял бы, что это значит. Рядом с текстом Дина нарисовала на песке четыре наших портрета. Получилось жутко похоже.

— Какая же ты талантливая! — восклицаю я.

Дина смеется.

— Вылитые мы. Ума не приложу, как это у тебя получается?

— Можно и лучше. Я торопилась.

— Если кто-нибудь пролетит на самолете, то поймет, — восхищенно говорит Габриэль.

— А если будут проплывать на лодке, увидят Бендибола, — добавляет Дина.

— А вдруг никто не пролетит и не проплывет? — говорю я. — Вдруг уже нет ни самолетов, ни лодок? Что мы будем делать?

Дина пожимает плечами.

— Тогда мы сдадимся. Просто пойдем дальше изучать эту землю. Где-то ведь еще остались остаться люди.

— Мы не можем быть в этом уверенными, — говорю я и вспоминаю мертвую семью.

Я не хочу о них думать, но в голове все крутится и крутится мысль. Мне кажется, мы все старательно избегаем разговоров о людях в фермерском доме. Все это слишком неприятно и странно. Едва я вспоминаю о них и крысах на чердаке, как в животе словно что-то сжимается. Со всем этим явно что-то не так: с фермой, с близнецами, с лицом в окне.

— Лучше все-таки живые, — говорю я.

— И дружелюбно настроенные, — добавляет Дина. — И не террористы.

Мы бредем по берегу уже несколько часов. По крайней мере, мне так кажется. Ни у кого из нас нет часов, чтобы узнать, который час. У нас впереди весь день. Берег напоминает мне длинный тонкий пояс с фукусом и пустыми раковинами вдоль кромки воды, на которые мы стараемся не наступать. Жарко, наши повязки на глазах намокли от пота.

Дэвид находит длинную доску, светло-серую и гладкую, словно по ней прошлись наждачной бумагой. Похоже, эта доска лежала в воде у берега годами. Она-то и станет нашим календарем.

— Странно, что пейзаж совсем не меняется, — говорю я и осматриваюсь. — Хотя мы уже долго идем.

— Да, — говорит Дина. — Словно мы ходим вокруг одной и той же декорации.

Я оборачиваюсь и смотрю на наши следы на песке. Во всяком случае, они настоящие. Поднимаю взгляд и вижу силуэт Бендибола позади нас.

— Кроме Бендибола, других ориентиров здесь нет, — говорю я.

— Хорошо, что мы его сделали, — говорит Габриэль, — иначе мы бы никогда не нашли дорогу назад.

Мне кажется, все это однообразие связано с водой. С наводнением, которое когда-то и смыло все контуры и все живое.

Мы останавливаемся и подкрепляемся мидиями. Умник бегает по мелководью, пытается помочь нам выдирать кусты водорослей. Габриэль видит длинную доску, покачивающуюся на волнах. С восторженным криком он бросается за ней.

— Эта еще красивее, — говорит он.

Осмотрев доску, мы замечаем, что она точно такая же, как та, которую нашел Дэвид. Такой же длины, такая же светло-серая и гладкая. Доски похожи как близнецы.

— Даже доски здесь одинаковые, — удивляется Габриэль.

— Подозрительно, — говорит Дэвид. — Не нравится мне все это.

Произнося эти слова, он смотрит на меня, словно я всему виной.

Мы с Габриэлем прикрепляем доску к двум высохшим кустам. Дина вырезала на ней короткую надпись: Anno I Marzo IV.

— Что это за язык? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — отвечает Дина. — Просто звучит красиво.

— Странно, что год начинается четвертого марта, — говорит Дэвид.

Я киваю. Тут мне в голову приходит мысль, что многие календари отличаются друг от друга.

— По китайскому календарю новый год начинается гораздо позже, чем у нас, так ведь? — говорю я. — У них другое летоисчисление.

Дэвид кивает и добавляет:

— У китайцев каждому году соответствует определенное животное. Вот недавно был год Крысы. Возможно, он еще не закончился.

— Нет, — возражаю я. — Этот год — год Свиньи. Вырежешь это на календаре?

Дина берет доску, кладет ее на землю и вырезает ножом еще одну надпись: «Год Свиньи».

— Прекрасно! — говорю я.

Мы снова прикрепляем доску к кустам. Красота! Так и должно быть. Сегодня воскресенье, завтра понедельник, послезавтра вторник. Я смотрю в сторону возносящего руки к небу Бендибола. Ветер немного усиливается и приятно обдувает лицо. Я счастлива, что теперь хоть в чем-то будет порядок.

— Нам нужно составить план, — говорю я. — Пока что в наших действиях мало смысла.

Дэвид поднимается.

— Ты права, Юдит, — говорит он. — Я тоже не понимаю, чем мы тут занимаемся.

— Наверное, это потому, что у нас мало еды и воды, — говорит Дина. — Мы плохо соображаем. Составить план действий точно не помешает.

— В таком случае первым пунктом будет «раздобыть еще еды», — говорит Габриэль. — Иначе я скоро начну жевать эти странные кусты.

Я киваю. Большая камбала уже закончилась. Но, хоть мы и бродим по пояс в воде несколько часов подряд, с рыбалкой нам больше не везет.

Вдруг все смотрят на Умника. Он замечает это и отвечает встревоженным взглядом.

— Умник не для еды, — поспешно говорю я.

— Но это лучше, чем кусты, — говорит Дэвид.

— Я уверена, что здесь можно найти что-нибудь съедобное, — неуверенно произношу я. В голове крутятся мысли о комарином писке, об Умнике и о белых птицах, кружащих над водой. — Здесь ведь есть жизнь.

Если бы мы нашли какое-нибудь оружие, могли бы настрелять птиц.

— Интересно, где их гнезда? — спрашивает Дина. — Они же должны откладывать яйца.

— Может, сейчас не то время года? — предполагаю я.

— Мы успеем умереть с голоду, пока дождемся их гнезд, — бурчит Габриэль.

— Крысы! — вдруг выкрикиваю я.

— Да, они-то ведь где-то находят себе еду, — говорит Дина.

Я качаю головой.

— Сколько их там было, Дэвид? — спрашиваю я.

— Жуть как много. Несколько миллионов. Во всяком случае, точно больше тысячи.

Я энергично киваю.

— Точно, — говорю я. — Вот вам и еда.

Прежде чем до остальных доходит, что я имею в виду, проходит несколько секунд. Видимо, нехватка нормальной пищи замедляет нашу реакцию. Словно у нас вместо мозга — сироп.

— Ты что, хочешь сказать, что мы должны есть крыс? — с отвращением говорит Дэвид.

— Фу, гадость какая! — говорит Даниель.

— А что такого? В Китае же едят крыс. Для них это деликатес. Я смотрела документальный фильм.

— Они чего только не едят, — говорит Дэвид.

Я качаю головой.

— А как мы, по-твоему, их поймаем? — спрашивает Дина.

Об этом я еще не успела подумать, поэтому на время замолкаю. Умник чешет за ухом и вытягивает голову ближе ко мне. «Как мне с тобой повезло!» — думаю я.

— Может, лопатами? — предлагаю я.

— Чем-чем? — удивляется Дэвид.

— Можно прокрасться на чердак и оглушить нескольких лопатами, — поясняю я.

— Они опасны, — говорит Дэвид. — Они обязательно на нас нападут.

— Не нападут, если нас будет четверо. Можно взять с собой Умника. Думаю, он загрызет несколько штук.

— Наверное, стоит попробовать, — соглашается Дина.

— У нас ничего не получится, — говорит Дэвид.

— Не получится — придумаем что-нибудь еще, — говорит Дина. — Так что, если больше нет предложений, устроим охоту на крыс?

Я киваю и говорю:

— Раз уж мы туда пойдем, нужно еще раз проверить дом. Вдруг там есть еда?

— Мы уже осматривали холодильник. В этом доме все неживое. Просто жуть, — бурчит Дэвид.

Я опять киваю и говорю:

— Знаю. Мне тоже не хочется туда идти. Но вдруг все не так, как нам кажется?

— Что ты имеешь в виду?

— Трудно объяснить. Но с этим домом, да и со всей фермой явно что-то не так. Мы должны выяснить, что там произошло.

Вдруг Дина вскакивает со своего места и показывает пальцем в небо.

— Самолет! — кричит она.

Мы подбегаем к ней. Всматриваемся в ту точку, куда указывает ее рука. Далеко-далеко в неестественно светло-голубом небе виднеется маленькая белая черточка.

Неужели и правда самолет? Невозможно определить. А что же еще?

— Вы видите? — кричит Дина.

— Да! — кричим мы и прыгаем, как ненормальные, вопим и машем руками. Затем бросаемся на защитный вал.

— Сюда! Мы здесь!

Дэвид размахивает овчиной, которую успел прихватить с собой. Но самолет, не меняя курса, устремляется дальше, оставляя за собой тонкий белый след.

— Они нас не видят, — говорит Габриэль.

— Может, они хотя бы надпись заметили?

Но когда я спускаюсь к пляжу, то обнаруживаю, что надписи нет. Наших портретов, нарисованных Диной, тоже. Мой взгляд долго блуждает по берегу, прежде чем я понимаю, что произошло.

— Они исчезли, — говорю я. — Их смыло волнами. Дэвид в досаде бьет ногой по земле так, что песок разлетается во все стороны.

— Может, это был и не самолет вовсе, — говорит Габриэль. — Это могло быть все что угодно. Управляемая ракета, НЛО…

— Или просто необычное маленькое облачко, — добавляю я.

Вечером мы едем на ферму. Дэвид снова за рулем трактора. Дина, я и Умник сидим в прицепе. Рядом лежат лопаты и щуп. Габриэль снимает на видеокамеру. На пустые поля медленно опускается странный коричнево-фиолетовый свет. Все вокруг такое спокойное, беззвучное, безжизненное, неестественное… Все, кроме трактора, — мертвую тишину нарушает треск его мотора. Внезапно я чувствую, какие мы беззащитные, словно выброшенные на обочину. В этой дикой пустоте нет никого, кроме нас. Если здесь есть хоть кто-то, пусть он заберет нас к себе. Мы как кошачьи игрушки. Ударь по нам лапкой — и мы уже летим прямо в вечность…

Я вспоминаю лицо в окне. Мысли снова начинают кружиться. Я никак не могу от этого отделаться. Вдруг чувствую, как Дина дергает меня за руку. Она показывает пальцем на залитый фиолетовым светом двор.

— Странно, — говорит она.

Я вздрагиваю, бросив взгляд на двор, и лишь киваю в ответ.

Когда мы въезжаем на площадку двора, Дэвид включает фары. Лучи охватывают дом, отражаются в окнах. Я подсознательно ищу признаки жизни. Но окна пусты. Дом похож на призрак. Я замечаю, как Умник поднимается и оглядывается, притопывая передними копытцами.

— Ты уже бывал здесь, малыш? — спрашиваю его я.

— Уф! Уф! — отвечает он.

Дэвид подъезжает к хлеву и останавливается у ворот. Он оставляет мотор на холостом ходу, оборачивается и смотрит на меня. Я чувствую, как смелость меня покидает. Я вовсе я не такая храбрая, какой пытаюсь казаться. Мне совсем не хочется туда идти. Но в животе урчит, и становится ясно, что выхода нет. «Либо ешь ты, либо едят тебя», — думаю я и удивляюсь, откуда всплыло это выражение.

Дэвид выключает мотор, и вокруг снова воцаряется мертвая тишина. Мы выпрыгиваем из прицепа и останавливаемся в нерешительности.

Постройки около дома покоятся в полумраке. Я помогаю Умнику спуститься на землю и даю ему команду лежать. Он беспрекословно подчиняется и смотрит на меня спокойными умными глазами.

В этот момент внезапно начинается дождь, и спустя несколько минут уже льет как из ведра. Ливень словно подталкивает нас внутрь.

— Ну ладно, — говорю я и беру лопату. — Пошли, зададим им жару!

Я отодвигаю засов и открываю двустворчатую дверь. Умник заходит в хлев следом за мной и сразу же бежит вдоль денников. Следом за нами заходят Дина и Дэвид и наконец Габриэль.

Я останавливаюсь у лестницы на чердак и жду остальных.

— Вперед, — шепотом говорю я, держа лопату наготове. Друзья кивают в ответ. Я наклоняюсь, ободряюще похлопываю Умника и вижу, что он принюхивается.

Я начинаю подниматься по лестнице. Добравшись до чердака, останавливаюсь. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Я смотрю на остальных. Дэвид бледен, как полотно. Я молча киваю и осторожно открываю дверцу — в нос бьет кисловатая вонь. Умник протискивается мимо меня и вбегает на чердак. Я прислоняю дверцу к стене, поспешно хватаю лопату и поднимаю ее над головой.

На чердаке царит мрак. Лишь несколько лучей вечернего грязно-коричневого света проходят сквозь маленькие окошки в крыше. Дождь стучит, заглушая топот Умника. Это кстати. За спиной я слышу дыхание Дины и Габриэля. Стою неподвижно и жду, когда глаза привыкнут к темноте. Наконец я начинаю различать доски на полу и делаю несколько осторожных шагов. Присаживаюсь на корточки и вглядываюсь в темноту. Умник подходит ко мне и нетерпеливо похрюкивает.

— Ты нашел крыс? — шепотом спрашиваю я.

Умник отвечает коротким хрюком и исчезает в темноте.

Я поднимаюсь и следую за ним. Замечаю, что передвигаю ноги, словно еду на лыжах. Сначала не понимаю зачем, но вскоре до меня доходит: я что просто я не хочу случайно наступить на крысу.

Умник снова подходит ко мне.

— Ищи! — шепчу я. — Ищи крыс!

Он разворачивается и убегает. Глаза привыкли к темноте, и я вижу, как он принюхивается, исследуя доски. Я снова сажусь на корточки и скольжу взглядом по полу. Доски покрыты толстым слоем крысиного помета. И это всё. Я оборачиваюсь к ребятам и говорю:

— Пусто. Здесь нет ничего, кроме их дерьма.

— Как?! — кричит Дэвид. — Ты что, шутишь?!

— Иди сюда и сам посмотри, — отвечаю я.

— Но… ты хочешь сказать, что я видел только это? Дэвид подходит ко мне.

— Ты прекрасно знаешь, что я так не думаю, — говорю я. — Мы слышали их визги. Но сейчас крысы куда-то ушли.

Дэвид оглядывает чердак. Затем смотрит на меня сердитым взглядом. Сердитым и испуганным.

— Что-то тут не так. Не нравится мне эта ферма.

— Да, все это очень странно, — произносит Дина. — Куда могут подеваться тысячи крыс?

— Я ничего не понимаю, — говорю я и чувствую, как первоначальное облегчение от того, что крыс здесь нет, сменяется растущим разочарованием.

Мы стоим в нерешительности посреди чердака. Умник подходит и садится у моих ног.

— Где Габриэль? — вдруг спрашивает Дина.

Я смотрю по сторонам. На чердаке кроме меня, Дины, Дэвида и Умника, больше никого нет.

— Он же только что был здесь, — замечаю я.

— Тихо! — говорит Дэвид. — Что это за звук?

Едва Дэвид заканчивает фразу, как я тоже что-то слышу. Сначала я не понимаю, что это такое. Я ведь ожидаю услышать звуки, которые обычно издают крысы. Но этот не имеет с ними ничего, общего. Это тяжелые шаги. Они доносятся снизу. Кто-то идет к лестнице! Я чувствую, как паника поднимается по позвоночнику и словно лижет затылок. Мне хочется исчезнуть отсюда.

Тут из-за дверцы слышится голос:

— Я забыл камеру в прицепе. Там просто чертовский ливень.

Габриэль не преувеличивает силу дождя. Когда мы спускаемся с чердака и выходим из хлева, то будто окунаемся в море.

— Дьявол! — кричит Дэвид и бросается обратно к двери. — Ну и дождина!

Не знаю, из-за его слов, или из-за ливня, или из-за того и другого вместе, но я вспоминаю нашу школу Фогельбу.

Тогда шел такой же сильный дождь. Мы остались на террасе, ураганом сорвало крышу школы, а джип Гуся подняло в воздух и швырнуло в стену террасы.

— Такой же дождь, как тогда, — говорю я.

Дина удивленно на меня смотрит.

— Когда это «тогда»?

— Когда мы еще были в школе Фогельбу. Помнишь тот страшный ливень?

Дина мотает головой и смотрит на Габриэля. Тот тоже мотает головой.

— Да ладно вам! Вы что, не помните последний вечер, когда мы остались на террасе из-за дождя, а во дворе школы рухнул дуб?

Ребята пристально на меня смотрят.

— Дэвид, — говорю я. — Хватит валять дурака! Ты-то хоть помнишь?!

— Нет, не помню, — отвечает он. — Вообще ничего не помню.

Я смотрю на него и вижу, что он не шутит. Перевожу взгляд на Дину с Габриэлем. Дина медленно качает головой. Они что, сговорились? Я чувствую себя одиноким ребенком, которого не берут с собой играть другие дети. Но, во всяком случае, сейчас я уверена в своей правоте.

— Повезло вам со мной, — говорю я.

— Что будем делать? — спрашивает Дина, словно не слышит моих слов.

Дэвид пожимает плечами.

— Переждем дождь здесь, — предлагает он.

Я киваю.

— В курятнике есть пластмассовые баки, — говорю я. — Можно собрать в них дождевую воду.

Дина соглашается.

Мы молча стоим посреди хлева и обдумываем наше положение. Могло быть и лучше. Хотя, с другой стороны, могло быть гораздо хуже. У нас есть крыша над головой. У нас есть трактор и прицеп. Куча всяких инструментов. И ручная свинья. Я наклоняюсь и чешу Умника за ухом. Он всем телом прижимается к моим ногам.

— Во всяком случае, у нас будет вода, — говорю я.

Не знаю, сколько времени прошло. Я сижу в пустом деннике, обняв Умника. Монотонный стук дождя — это самый древний звук, он вне времени и пространства. Хотя здесь нет времени, да и остальных измерений тоже. Я вспоминаю о нашем красивом календаре, сделанном Диной, и о нашем первом дне, Marzo IV. Нужно забрать его сюда. Календарь нам необходим. Иначе мы совершенно запутаемся.

Вчера было воскресенье. Значит, сегодня понедельник. Понедельник, пятое марта. Все сходится. Я всем телом чувствую понедельник. Именно так я его всегда ощущаю — как землетрясение и пять похорон.

Мои мысли переключаются на лагерь. Хорошо, что нас сейчас там нет. Наверняка дамбы не выдержали такого ливня и вся равнина затоплена. Надеюсь, что Бендибол все еще стоит на посту, если вдруг мимо проплывет корабль. Наш плот, скорее всего, унесло. Теперь он далеко отсюда. Мы застряли. Мы пленники мертвой семьи на заброшенной ферме.

Я просыпаюсь от того, что кто-то щекочет мне ладонь. Спросонья не пойму, где нахожусь. Сон медленно отступает, и я выхожу из него, словно перешагиваю через упавшую юбку. Лежу с закрытыми глазами и слушаю, как с неослабевающей силой шумит ливень.

— Что такое, малыш? — бормочу я. — Ты проголодался?

Умник не отвечает.

— Скоро мы все умрем от голода. Так что попытайся уснуть.

Едва я засыпаю, щекотание повторяется. Я пытаюсь отбросить в сторону то, что мне мешает, и моя рука натыкается на нечто мягкое и шерстистое. И, прежде чем я начинаю сомневаться, действительно ли это Умник, проходит несколько секунд.

Открываю один глаз. Вижу ребят, спящих, прижавшись друг к другу. Дина сосет большой палец, как соску.

Медленно поднимаю голову, смотрю на свою руку и замечаю зверька, нюхающего мои пальцы. Это не Умник. Умник гораздо крупнее. Еще один такой же зверек сидит позади первого. Внезапно я все понимаю. Застываю на месте. Открываю оба глаза и поспешно оглядываю темное стойло. Вижу еще несколько таких же зверьков. «Раз, два, три, четыре», — считаю я про себя. Мой взгляд начинает блуждать за открытой дверью денника, я замечаю, что темный пол хлева словно шевелится и покачивается. «Лопата, — мысленно говорю я. — Где я, черт подери, оставила свою лопату?»

Я осторожно тереблю Дэвида за руку.

— Я так голоден, что сейчас помру. Нужно найти что-нибудь съедобное, Юдит, — бормочет он и снова засыпает.

— Дэвид, — шепчу я. — Крысы здесь. Мы окружены.

Я чувствую, как он замирает. Его глаза широко открываются. Я пытаюсь показать ему мимикой, чтобы лежал тихо. Но Дэвид не смотрит в мою сторону. Его взгляд беспокойно изучает пол, и, увидев ближайшую крысу, он уже собирается закричать, но я успеваю ладонью зажать ему рот.

— Тихо, — шепчу я. — Они еще не заметили нас. Их тут несколько тысяч.

Дэвид пристально смотрит на меня. Он молчит. Видимо, понимает, что я говорю.

— Мы можем закрыться в деннике, — шепчу я и киваю на распахнутую дверь у противоположной стены.

Дэвид не отвечает. Я вижу, как он сглатывает. Крысы в стойле нас заметили. Та, что ближе всех, приподнимается на задних лапах и рассматривает меня… Кажется, зверек не понимает, что я за существо. Возможно, эта крыса никогда не видела людей. Что она обо мне думает? Воспринимает меня как добычу или как врага? Имеет ли это хоть какое-нибудь значение для голодного зверя?

Сейчас или никогда. Если я успею вскочить и захлопнуть дверь, может быть, застану их врасплох. Дина начинает ворочаться. Я наклоняюсь над ней и ладонью закрываю ей рот. Габриэль все еще глубоко спит.

— Дина, тихо. Крысы здесь, — шепчу я.

Ее глаза открываются и в упор смотрят на меня. Я киваю как можно спокойнее.

— Это не опасно. Они не понимают, кто мы такие. Нужно закрыть дверь.

Ближайшие крысы принимаются беспокойно возиться и общаться тонким писком.

Как можно осторожнее я подтягиваю вытянутые ноги. Напрягаю все мышцы тела. Прикидываю расстояние до двери — не больше трех метров. Я должна это сделать. Коротко киваю Дэвиду и Дине. Я готова.

Упираюсь спиной в стену, мысленно считаю до трех и бросаюсь вперед. С резкими криками крысы выбегают из стойла. Работает! Я хватаюсь за ручку двери и тяну ее на себя. Ничего не выходит.

— Черт подери! — шепотом ругаюсь я.

Пробую еще раз. Дверь застряла. Не двигается ни на миллиметр. Крысы снаружи начинают проявлять любопытство. Постепенно среди них нарастает беспокойство. Все чаще и чаще слышен пронзительный писк. Я снова изо всех сил дергаю дверь на себя. Но все тщетно.

Мне на помощь приходит Дина. Вдвоем мы тянем дверь, но та сидит крепко. Должно быть, петли заржавели. Я изо всех сил бью в дверь ногой. Вслед за ударом раздаются панические крысиные визги. Габриэль проснулся и присоединился к нам. Втроем мы нажимаем на дверь и тянем ее на себя. Вдруг раздается треск, и с ворчливым скрежетом дверь поддается.

— Давайте! Еще раз! — кричу я.

Дверь разбухла и висит косо, но мы заставляем ее двигаться сантиметр за сантиметром по ржавому следу. Наконец осталась щель всего в несколько сантиметров.

Крысы пронзительно визжат снаружи. Похоже, они решили, что мы добыча тех, кто остался с нами за дверью.

Я совсем выбилась из сил, дрожу всем телом, но дверь наконец-то закрыта. Дэвид заботливо меня обнимает. Он тоже помогал, но я заметила его только сейчас.

Мы стоим и смотрим на крыс, покрывающих пол хлева живым коричневым ковром. Интересно, смогут ли они проникнуть сюда? Догадаются ли, если действительно захотят, залезть по двери стойла?

— Где лопаты? — спрашиваю я.

— Там, у входной двери.

— Какие же мы дураки!

— Точно.

— Скорее всего, забраться сюда их вынудил дождь, — предполагаю я. — Мне кажется, ночь они проводят снаружи, а день — внутри. Поэтому в прошлый раз мы видели их на чердаке.

Дэвид кивает.

— Пошли, — говорю я. — Если будем вести себя тихо, возможно, они успокоятся.

Сидя у стены, я вдруг вспоминаю щекочущее прикосновение к ладони, когда ее нюхала крыса. Я уже собираюсь рассказать об этом ребятам, как вдруг меня осеняет. Я торопливо оглядываюсь и шепчу:

— А где Умник?

Ребята вопросительно на меня смотрят. Ну конечно, это же моя свинья. Но раньше он никогда от меня не убегал.

— Должно быть, он учуял крыс задолго до того, как я проснулась, — шепчу я.

— Испугался и куда-нибудь спрятался, — тоже шепотом говорит Дина.

— Скорее всего, крысы его уже сожрали, — говорит Дэвид.

Я мотаю головой.

— Если бы на него напали, мы бы услышали. Ты забыл, как он визжал, попав в нашу ловушку?

— Значит, он где-то неподалеку, — шепчет Габриэль. — Возможно, где-то здесь.

Мы сидим и молчим. Через некоторое время Дина засыпает. Ее голова лежит на моих коленях. Я уже неоднократно почти проваливалась в сон, но каждый раз вздрагивала. Стоило мне вспомнить, как крыса нюхала мои пальцы и как тысячи этих зверьков кишели на полу, как сон улетучивался. Дэвид и Габриэль тоже спят. На улице светает, и к нам пробиваются грязноватые серые лучи. Дождь и не думает заканчиваться. Видимо, прошло уже несколько часов, крысы успокоились. Я осторожно подхожу к двери стойла и выглядываю поверх нее. Хлев пуст. Наверное, они скрылись на чердаке. Видимо, у крыс есть свои дорожки, ведущие куда угодно.

— Умник! — тихо зову я. — Иди ко мне, малыш! Эти дурацкие крысы уже ушли.

Но Умник не отвечает.

«Ну вот, — думаю я. — Что же нам теперь делать?»

Желудок отвечает мне глухим ворчанием.

Точно. Еда! Я совсем о ней забыла. Мы так привыкли к голоду, что почти перестали обращать на него внимание. Я какая-то заторможенная, двигаюсь как в замедленной съемке. Нужно взять себя в руки.

— Подъем! — говорю я и дергаю Дэвида за руку.

— Ну что еще? — бурчит он.

— Еда, — говорю я. — Нужно раздобыть еды, иначе мы умрем.

Проснувшиеся ребята сердито смотрят на меня.

— Вы заметили, насколько мы ослабли? — спрашиваю я. — Я едва могу думать. Слова будто гаснут у меня в мозгу, прежде чем я успеваю их увидеть.

Дина кивает.

— Да, я тоже, словно сплю на ходу, — говорит она.

— Ну и что будем делать? Здесь же нет ничего съедобного, — вздыхает Габриэль.

— Давайте зарежем свинью, — предлагает Дэвид. — Это наш единственный шанс.

— Умник убежал, ты что, забыл? — говорю я.

— Остаются крысы на чердаке, — говорит Дина. — Возьмем лопаты и поохотимся на них, как и хотели.

— Ничего у нас не выйдет, — говорит Дэвид. — Если мы них нападем, они станут агрессивными. Не забывайте, их ведь тысячи.

Вдруг у меня в памяти всплывает лицо, которое я видела в окне. Детское лицо.

— Давайте еще раз проверим дом, — предлагаю я. — Там должно быть что-нибудь съедобное. И нужно выставить на улицу эти пластиковые баки. Мы же не знаем, когда снова будет дождь.

Все молчат.

— Я и сама справлюсь.

Опять молчание.

— Ну, я пошла?

Не получив ответа, я пожимаю плечами и направляюсь к двери.

Однако, распахнув дверь хлева и увидев, с какой силой льет дождь, я начинаю жалеть о своем решении. Сердце кричит: «Нет!» Тело упирается. Я заставляю себя сделать шаг на улицу и захлопываю за собой дверь. Струи дождя больно бьют по лицу, словно меня хлещут тысячи плеток. Не успев додумать эту мысль до конца, я промокаю до нитки. Ничего не видно. Но я закусываю губу, наклоняюсь вперед и с места бросаюсь вперед, в море дождя.

Уже через несколько секунд я проклинаю себя за то, что покинула убежище. Оборачиваюсь и больше не вижу, где хлев. Понимаю, что, скорее всего, у меня не получится отыскать курятник. Но меня подхлестывает злость на бездействие остальных, и я продолжаю бежать. Бегу наугад, туда, где, по-моему, расположен курятник. Ливень не дает вдохнуть. Я едва не захлебываюсь и чувствую, что вода имеет странный маслянистый привкус. Останавливаюсь и заставляю себя вытошнить воду вместе со зловонной желто-зеленой желчью. Снова бегу и вдруг понимаю, как глупо себя веду. Я уже пробежала то место, где должен быть курятник. Но, возможно, мне удастся добраться до фермерского дома. Что со мной будет, если я вдруг заблужусь в этом адском дожде? Тут я вспоминаю о живой изгороди вокруг двора и с облегчением выдыхаю. Пройти мимо нее, не заметив, практически невозможно.

И тут, когда я вспоминаю об изгороди, земля под ногами резко уходит вниз. Я погружаюсь по колено, словно в трясину, держусь так несколько секунд — и проваливаюсь… Падаю, падаю, успеваю подумать, что это конец, сейчас я умру, и вдруг ударяюсь затылком обо что-то твердое…

Я открываю глаза — вокруг темнота. Я пытаюсь определить, все ли части тела целы, но ничего не чувствую.

Кажется, слышен слабый звук. Похоже на чей-то смех. Да, теперь он отчетливее, и я почти уверена, что смех этот — детский. Надо мной? Медленно и осторожно я поворачиваю голову и вижу над собой проблеск косо падающего света. Это та дыра, в которую я провалилась? В этом месте подо мной разверзлась земля?

Сначала я решаю, что попала в кроличью нору, но, немного подумав, понимаю, что этот подземный ход для норы слишком велик. Интересно, насколько большой ход могут прорыть тысячи крыс?

Рассмотрев в слабом свете контуры ямы, я прихожу к выводу, что это скорее всего туннель, а не нора. «Подземный туннель», — думаю я и вспоминаю все прочитанные в детстве приключенческие книги. Представляю, что все это — просто приключенческий роман! По закону жанра сейчас появятся мои друзья с Умником и спасут меня, а затем мы наедимся теплых пшеничных лепешек с маслом у открытой печки. О, мама! Папа! Бендибол! О, мои будни и любимые книжки!

Вдруг я вижу, как ко мне быстрым шагом идет Гун-Хелен. Стук ее каблуков звучит пулеметной очередью — я съеживаюсь, уткнувшись лицом в колени.

— Привет, дорогая! — кричит Гун-Хелен. — Как дела?

Я отвечаю, что хуже, чем обычно. Гун-Хелен кивает с серьезным видом и ведет меня в приемную.

— Рассказывай, — говорит она и показывает на пустой стул для посетителей.

Я не знаю, с чего начать.

— Кажется, было воскресенье, — неуверенно начинаю я. — Вам ведь знакомы такие тихие воскресные дни, когда пыль застывает в воздухе, а часы тикают все медленнее? А дальше я не знаю, — говорю я и замолкаю. — Хотя это мог быть и понедельник.

— Все будет хорошо, дорогая, — говорит Гун-Хелен. — Вот увидишь, все будет хорошо.

Гун-Хелен исчезает. «Чертов кролик, — думаю я. — И эта Гун-Хелен. Сначала появляется, потом исчезает и оставляет меня гнить тут в одиночестве».

— Я пожалуюсь на тебя в Управление среднего образования! — кричу я в пустоту.

Когда снова открываю глаза, понимаю, что сижу за столом. Вкусно пахнет рублеными котлетами с луком, мама мертвого семейства передает мне миску с вареной картошкой, от которой идет пар.

— Спасибо, — говорю я и накладываю себе на тарелку семь крепеньких картофелин с несколькими кисточками укропа, затем передаю миску сестре-близнецу, сидящей рядом.

— Меня зовут Мимми, — говорит она и улыбается.

— Юдит, — представляюсь я. — А ты, должно быть, Кайса? — спрашиваю я сестру Мимми. Та озадаченно смотрит на меня своими похожими на маслины угольно-черными глазами.

— Откуда ты знаешь?

— Я особенная, — отвечаю я и протягиваю ей руку. Кайса громко смеется и говорит:

— У тебя талант, Юдит.

— А я считала вас мертвыми, — говорю я.

Когда я открываю глаза, понимаю, что умерла, и это прекрасно. Расстегиваю молнию, сбрасываю с себя тело и кидаю его в корзину для грязного белья. Наконец-то свобода! Я бегу к ангелам, но они говорят мне, что я ошиблась.

— Ты же обычная птица, — говорят они.

Я присаживаюсь на край облака и грущу. Ко мне подлетает маленькая девочка-ангел. Она посасывает большой палец, в другой руке держит игрушечную собачку.

— Почитаешь мне? — просит она.

Я терпеливо объясняю ей, что здесь нет книг. Тогда она просто кивает.

— У тебя есть ангел-хранитель, — говорит она. — Ты умерла не по-настоящему.

С этими словами она спихивает меня с облака, и я падаю, падаю, пока желудок не сжимается от головокружения.

Я открываю глаза, и меня тошнит.

Вытерев рог тыльной стороной ладони, я замечаю, что лежу в кровати. От удивления тело словно цепенеет. Я закрываю глаза. Долго лежу неподвижно и прислушиваюсь. Кругом тишина. Чувствую щекой мягкую подушку, вспоминаю, что с тех пор, как я последний раз лежала в постели, прошла вечность. Не слышно никаких звуков: ни поскрипывания ступеней, ни торопливых маминых шагов, ни болтовни телевизора, ни приглушенного гула работающего холодильника, никаких привычных шумов. Сегодня мог бы быть вторник, но по всему совсем не похоже. Даже по вторникам не так тихо. Я понимаю, что это значит. Надежда, мелькнувшая было в моем сердце, когда я почувствовала тепло простыни, погасла.

Я не дома в своей постели.

Это не кошмарный сон.

Все продолжается.

Я медленно открываю глаза. Светло. Я вижу розовых и голубых птиц. Осторожно поворачиваю голову и вижу письменный стол, красное кресло-мешок, белый ковер. Я лежу в комнате. Эта комната не моя. Здесь жила одна из сестер-близнецов. Та, которую звали Мимми. Я вижу фотографии пони Леди, частично закрывающие птиц на обоях.

Я снова закрываю глаза. Пытаюсь собраться с мыслями. Ничего не получается. Открываю глаза. Птицы остаются на месте. Почти весь потолок покрывают желто-голубые банты. Кругом тишина. Странная такая тишина. Тут я вспоминаю, как падала и падала. Как провалилась под землю и ударилась затылком… Теперь все сходится. Я умерла и лежу в кровати в доме, где все мертвы.

Чувствую облегчение. Намного проще, если знаешь, как обстоят дела. Подумать только: умереть и после смерти оказаться в загородном доме! Никогда бы до такого не додумалась. Чувствую боль в затылке. Когда мои пальцы прикасаются к больному месту, я понимаю, что сильно ушиблась. Боль нестерпимая. Странно, я всегда считала, что мертвые не чувствуют боли. Наверное, я на какое-то время оглохла, потому что вдруг слышу какой-то звук. Это торопливые мамины шаги. Скрип ступеней. С тихим вздохом открывается дверь. Дверь в мою комнату…

Я с удивлением вижу Гун-Хелен. Как-то все это нелепо. Мне всегда казалось, что в мире мертвых больше порядка. Гун-Хелен осторожно присаживается на край кровати. Кладет руку мне на лоб.

— Тебе лучше, дорогая?

— Ты не моя мама, — говорю я.

Гун-Хелен странно улыбается.

— Ты уверена?

— Где мама с папой?

— Ты встретишься с ними позже.

— Что, все умерли?

Гун-Хелен внимательно на меня смотрит, но ничего не отвечает.

— Где мои друзья?

— С ними все в порядке.

— Они живы?

— Скоро увидим.

— А Умник, моя свинья?

Гун-Хелен вдруг начинает смеяться.

— Эта свинья доставляет всем массу беспокойства, — говорит она.

— Умник — умный, — говорю я.

— Ты не все правильно понимаешь, но, когда встретишь других, поймешь.

— Других умерших?

— Других из «Зеленого круга».

Мне нужно время, чтобы все обдумать, но я по-прежнему не понимаю, что она имеет в виду. Я помню, что в школе Фогельбу мы организовали тайное общество под названием «Зеленый круг», но до сих пор не знаю, в чем его задачи.

— Я хочу отдохнуть, — говорю я и закрываю глаза.

Проснувшись, я опять чувствую запах еды. «Рагу с мясом», — думаю я и осторожно поворачиваю голову в поисках источника запаха. Наконец я понимаю, что он исходит от рвоты на подушке.

Гун-Хелен исчезла. Хорошо, что ее нет, — она порядком меня запутала. Кругом та же тишина, что и раньше. Дождь прекратился. Поэтому-то так тихо.

Вдруг я слышу шаги на лестнице. Не Гун-Хелен, не мамины или папины. Мелкие легкие шажки, которые я не узнаю. Дверь со вздохом открывается, и на пороге возникает Мимми.

— Тебе лучше? — спрашивает она.

Я смотрю на нее и киваю.

— Где Леди?

Мимми смотрит на меня серьезно и произносит:

— Это долгая история.

Когда я встаю с кровати, голова идет кругом. Я сажусь на край, выпрямив спину. Снова встаю и чувствую себя немного лучше. Боль в затылке почти прошла. Медленно ступая, я спускаюсь по лестнице и захожу на кухню. За столом сидит Бендибол. Я не верю своим глазам.

— Что ты здесь делаешь?! — кричу я и бросаюсь его обнимать.

— Я так рад снова видеть тебя, Юдит, — отвечает он.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Все встало с ног на голову, — отвечает он.

— Я живу в другом мире, но ты ведь живешь в том же самом, — говорю я и улыбаюсь.

Бендибол кивает.

— Ты всегда была умной девочкой.

— Какой сегодня день? — спрашиваю я.

— Среда, седьмое марта, первого года.

— Ты видел наш календарь?

Бендибол кивает.

— Чудесная идея.

— Спасибо. А ты статую видел?

Он снова кивает.

— Молодцы, — говорит он. — Но вы не поняли. Не будет никакого корабля. Вы должны сами сделать всю работу.

— Какую работу?

Но Бендибол не отвечает. Лишь серьезно на меня смотрит.

— Вам нужно быть осторожными. Похоже, будет война, — говорит он, встает, надевает старый велосипедный шлем и уходит прямо сквозь стену…

СЦЕНА 5. ВО ДВОРЕ. ГРЯЗНО-КОРИЧНЕВЫЕ СУМЕРКИ.

ЮДИТ, ДИНА, ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Ну ладно, успехов вам…

ДЭВИД: Черт подери, у вас ничего не получится!

ДИНА: Получится.

ЮДИТ: Хватит ссориться. Дина, нам пора!

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Будьте осторожны!

Дина оборачивается к камере, достает острый нож и зажимает лезвие в зубах.

ДИНА (невнятно): Успокойся, Габриэль. Все у нас получится.

ЮДИТ: Позаботьтесь об Умнике и Дорис!

Юдит и Дина бегут трусцой через двор. Перед засохшей изгородью они останавливаются и оборачиваются.

ЮДИТ (кричит): Не забудьте про календарь!

Юдит поднимает вверх кулак. Юдит и Дина пролезают между ветвей. Камера провожает их, пока они не скрываются из виду.

Мы отправляемся в путь и чувствуем себя так, словно впервые за долгое время делаем что-то стоящее. Я рада, что мы наконец вместе, что сейчас рядом со мной именно Дина.

Бежим трусцой босиком по полям. Нас скрывают коричневые сумерки. Я даже не знаю, почему мы бежим. Мне кажется, бег помогает не обращать внимания на этот неприятный вечерний свет. Движение придает уверенности. Мы бежим медленно, размеренно, бережем силы. Через какое-то время мое дыхание выравнивается, и я нахожу свой темп. Представляю, что мы — два зверя, бегущие во мраке, два оленя, мчащиеся по широким степям. Нет, не олени… Мы две одичавшие лошади, которые ищут свой табун.

Сумерки превращаются в ночь, мы едва угадываем очертания ландшафта. Равнину окружают невысокие холмы. Нам иногда удавалось их разглядеть со двора. Наша цель — ближайший холм. Нужно добраться до него затемно, чтобы провести день в его тени.

Я оборачиваюсь: за спиной лишь бескрайняя равнина. Дом утонул во тьме.

— Фермы уже не видно, — сообщаю я Дине.

Она тоже оборачивается.

— Знаю. Видимо, она стоит в низине.

У Дины изо рта идет пар.

— Надеюсь.

Согласно нашему плану, днем мы должны корректировать маршрут по солнцу и пережидать жару, а по ночам — передвигаться. Мы заранее изучили расположение холмов по отношению к ферме. Даже если ферму не видно, можно вычислить, в какой стороне она находится. А мы знаем, что она — у моря. Так что не потеряемся. Во всяком случае, так нам казалось, пока мы это обсуждали. Сейчас же все иначе. Мы скользим по темной пустынной равнине, словно в абсолютной пустоте. Здесь нет ничего: ни криков птиц или зверей, ни запахов, ни ветра. «Наверное, так себя чувствуешь, когда приходит конец, — думаю я. — Умирая, погружаешься в такую же пустоту».

Здесь земля тверже и суше, чем во дворе фермы. «Желтых луж больше нет. Получается, мы двигаемся вверх. А значит, домой — вниз под гору», — думаю я, стараясь отогнать беспокойство, которое гложет изнутри, словно мышь. Я останавливаюсь и смотрю туда, где должны быть холмы. Но, естественно, ничего не вижу.

— Как думаешь, далеко еще? — пыхтит Дина.

Я снова бросаю взгляд вперед.

— Несколько часов, — наугад отвечаю я.

— Мне нужно попить, — бормочет Дина и останавливается. Я тоже останавливаюсь, и мы помогаем друг другу снять дорожные мешки с водой, крепко привязанные за спиной. Дина пьет медленно, позволяя телу впитать каждую каплю. У нас с собой всего несколько литров, нужно экономить.

— Кажется, я начинаю привыкать к этому привкусу, — говорю я и корчу Дине гримасу.

Она кивает и испытующе на меня смотрит.

— Надеюсь, мы успеем до рассвета.

Я киваю, но ничего не отвечаю. Мы обе знаем, что не вернемся, если не найдем убежище, прежде чем встанет солнце.

Как-то раз в бабушкиной корзине для ягод свила гнездо птичка. Бабушка всегда вешала корзину на крючок под крышей веранды. Однажды утром, сняв ее с крючка, бабушка обнаруживает внутри яйцо. Она зовет меня и показывает находку. Я вижу зелено-голубое яйцо, лежащее в гнездышке из тонких прутиков. Бабушкино лицо сияет от радости. С величайшей осторожностью она вешает корзину обратно.

— Теперь тихонько уходим, оставим его в покое, — шепотом говорит она.

Пригнувшись, как два индейца, мы на цыпочках крадемся по веранде, заходим в дом, прячемся в кухне за оконной шторкой и выглядываем. Я вижу, как через сад летит черно-коричневая птичка. Она приземляется на крышу веранды, пробегает немного и ныряет в корзину. Бабушка довольно смеется.

— Это черный дрозд, понимаешь? Иногда я видела его в саду.

— У нее только одно яйцо?

— Если повезет, будут еще. Возможно, она откладывает по яйцу каждое утро.

Мы наблюдаем за корзиной, словно в ней клад. Для нас это настоящее сокровище! Бабушка так радуется этому яйцу. Иногда мы видим, как черно-коричневая самочка высиживает яйцо: из корзины торчит ее клюв и хвост. В таком случае мы стараемся ее не тревожить.

— Бабушка, а скоро появятся птенчики?

— Недели через две.

Но птичка сидит в гнезде гораздо дольше. Проходит две недели, три, четыре… Я замечаю, что бабушка уже не такая радостная. Однажды, птичка улетела, и мы сняли корзину. Там только одно яйцо.

— Почему же не вылупились птенчики?

— Наверное, потому что не было самца.

Самка дрозда в бабушкином саду была последней настоящей птицей, которую я видела. Когда она отказалась высиживать единственное яйцо, бабушка долго ходила расстроенной. Вскоре остались одни лебеди и немного голубей, прятавшиеся на чердаках.

Интересно, сколько часов мы уже бежим? Мы двигаемся, словно в трансе, ноги несут нас сами собой. Так бегут животные, без усилий преодолевая большие расстояния. Холмов еще не видно. Каждый раз, когда я бросаю взгляд туда, где они должны быть, вижу все ту же пустынную равнину. Будто холмы с каждым нашим шагом удаляются. Или это просто мираж?

Дина бежит позади, словно тень. Я слышу ее дыхание и чувствую холодок на шее. По крайней мере я надеюсь, что чувствую, поскольку прохладное дуновение — кажется, единственный признак жизни в этой бесконечной пустыне. Это похоже на кошмар. Здесь все словно затянувшийся кошмар.

— Что это там? — поравнявшись со мной, спрашивает Дина.

Я обыскиваю взглядом местность впереди, пока не понимаю, что она имеет в виду… Да, там что-то есть. Похоже, кто-то бежит.

— Какой-то зверь?

Дина не отвечает. В ночи невозможно понять, что это такое. Вдоль горизонта движется нечто темное, но чуть светлее окружающей нас тьмы. Словно лодка, плывущая по морю вдалеке.

— Скорее целая стая, — наконец говорит Дина.

— Может, это одичавшие лошади?

Мы следим за объектом или объектами, пока те не растворяются в темноте. На какое-то время мне кажется, что это люди. Но скорее всего, я ошибаюсь.

— Интересно, скоро ли рассвет? — бормочет Дина.

Вдруг происходит что-то странное: поднимаю голову, чтобы отыскать в небе признаки рассвета, и вижу темные силуэты холмов. Сплошное волшебство!

— Что за…

Дина тоже их замечает.

— Как же это так получилось? — говорит она и переходит на шаг.

Я разглядываю ближайший холм. Он похож на песочный куличик, только намного больше. Совершенно голый и безжизненный. Тут до меня доходит, что мы видим их, потому что уже светает.

— Нужно поторопиться, — говорю я.

Холмы видны все отчетливее. Они раскиданы по равнине, словно шахматные фигурки, и выглядят одинаково: голые, бугристые, негостеприимные.

— Эти холмы как планеты в космосе, — говорю я.

— С обратной стороны они наверняка выглядят симпатичнее, — говорит Дина.

— Будем надеяться, — говорю я и пытаюсь улыбнуться.

Вот почему мне нравится Дина. От ее оптимизма на душе становится легче. Когда она в хорошем настроении, это передается окружающим. Когда нет, надеюсь, что могу ей помочь.

— Мама, ты видела?!

Я со всех ног несусь через двор. Льет дождь, но я его не замечаю. Я была на тренировке в бассейне, куда меня отвел дядя Хассе. Я крепко сжимаю в кулаке свое сокровище — голубой камень. Дядя Хассе положил его на дно, и после многочисленных попыток мне наконец удалось достать его. Меня распирает от радости и гордости.

— Мама, ты видела?!

Мама стоит у окна. По стеклу стекают струи дождя, искажая ее лицо, как на портрете Пикассо. Я размахиваю кулаком. Но, хотя мама меня видит, я чувствую, что она смотрит куда-то сквозь меня, в пустоту.

— Мама, я научилась нырять! — с гордостью говорю я и показываю свой трофей. — Смотри, мам!

Она как будто медленно возвращается к реальности.

— Дорогая, будь добра, закрой дверь, — бормочет мама, поворачивается и уходит на кухню.

СЦЕНА 6. КУХНЯ. ДЕНЬ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

Дэвид стоит у кухонного стола. Перед ним лежит большая кувалда. Мертвая семья сидит на своих местах, Дэвид поднимает кувалду и смотрит в камеру.

ДЭВИД: Ты готов?

ГАБРИЭЛЬ: Всё о'кей.

Дэвид наклоняется и залезает под стол.

СЦЕНА 6. ПРОДОЛЖЕНИЕ. ДЕНЬ. ПОГРЕБ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

Изображение на экране дрожит. Камера опускается в погреб. Время от времени мелькают длинные волосы Дэвида. Дэвид пропадает из кадра. На экране сплошная темнота. Раздается щелчок зажигалки. В трепещущем свете видно, как Дэвид зажигает огарок свечи и ставит его на деревянную ступеньку. Затем он обеими руками берется за кувалду.

ДЭВИД: Ну, теперь держитесь…

Дэвид поднимает кувалду над головой и изо всех сил бьет по железной двери. Слышится оглушительный грохот. Дэвид бьет еще раз. Шум почти невыносим. Вдруг с металлическим щелчком что-то ломается.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Что случилось?

ДЭВИД: Думаю, теперь откроется.

Дэвид подходит к двери, наваливается на нее всем телом, и дверь с тихим скрежетом поддается.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Черт! Вот здорово!

Мы приближаемся к холмам. Ночная темнота постепенно рассеивается. В воздухе, словно выцветшая штора, висит тонкая дымка серого света. Видимость снова ухудшается. По лицу струится пот. За моей спиной тяжело дышит Дина.

— Осталось недолго, — говорю я.

Я беру курс на ближайший холм и закрываю глаза, давая им отдохнуть от назойливого света. Ноги по твердой земле ступают автоматически. Я чувствую, что устала. Точнее, я совершенно без сил. Мною движет только воля. Воля к жизни! Я не хочу умереть здесь и лежать посреди этой стерильной пустыни, как высохшая падаль. Я хочу еще немного пожить.

— У нас получилось, — тяжело дыша, пыхтит мне в ухо Дина. — Получилось!

Я прищуриваюсь и вижу, что подножие холма совсем близко. Оно темно-серого цвета с более светлыми, почти бежевыми вкраплениями. Холм выглядит совершенно безжизненным. На земле ни пучков засохшей травы или кустов, ни сухих веток или опавшей листвы. Я ничего не говорю Дине. Она и сама все видит.

— Полезем наверх? — спрашиваю я.

— Да.

Земля становится мягче. Ступни слегка утопают. После жесткой равнины это даже приятно. Но что бы это значило? Хочется верить, что это хороший знак. Ведь все, на что мы надеялись, не сбылось. Шею припекают первые лучи. В животе крутится паника. Как мы найдем убежище на холме, напоминающем кусок ссохшегося теста? Дина замедляет шаг.

— Похоже, холм искусственный, — тяжело дыша, говорю я и останавливаюсь.

Дина наклоняется вперед и упирается руками в бедра.

— Боже, как я устала, — вздыхает она.

Мы долго стоим, переводя дух. Пьем воду. Продолжаем подъем. Ноги становятся мягкими, как спагетти, и подгибаются. Я хватаю Дину за руку.

— Что с тобой?

— Ноги как резиновые, подгибаются, — отвечаю я. — Ничего страшного.

— Сможешь дойти до вершины?

Я прикидываю расстояние: мы примерно на полпути. Солнце тоже. Уже купаются в лучах соседние холмы, от них поднимается пар.

— По-твоему, с другой стороны лучше?

— Должно быть…

Вдруг Дина оступается и вскрикивает от боли. Я успеваю ее подхватить, когда она едва не падает.

— Что случилось?

— На что-то наступила, ой, как больно!

Я наклоняюсь посмотреть, что с ее ногой, и вижу, что земля провалилась в ямку.

— Ты угодила в дыру, — говорю я. — Можешь поднять ногу?

Дина медленно поднимает ногу, я вижу, что она вся красная от крови. На ступне рана.

— У тебя идет кровь, — говорю я. — Сейчас перевяжу.

Я осторожно ставлю ногу Дины на землю. Снимаю верхнюю рубашку, отрываю от нее полосу и забинтовываю ступню. Завязываю узел на лодыжке.

— Надеюсь, на какое-то время хватит, — говорю я.

Дина пробует наступить на ногу.

— Больно, — жалуется она.

— Ты, наверное, наступила на что-то острое, — говорю я и шарю рукой в ямке. Мои пальцы нащупывают какой-то предмет, но никак не могут вытащить его из грунта.

— Что-то твердое, — сообщаю я. — На ощупь металлическое.

Я осторожно раскапываю землю. Рыхлая почва струится между пальцев. Я выкручиваю предмет и достаю его.

— Жестянка, — удивленно говорю я.

Дина присаживается рядом, берет у меня находку и крутит ее в руках.

— Похоже на старую консервную банку, — говорит она.

Я заглядываю в отверстие в земле. Ощупываю рукой песок. Опять наталкиваюсь на что-то твердое.

— Еще одна, — говорю я, отдаю новую находку Дине и снова сую туда руку. Почти сразу же нахожу соску-пустышку.

— Да тут полно всего, — говорю я и достаю продолговатый предмет.

— Спрей, — говорит Дина.

Мы заглядываем в дыру. Теперь она гораздо больше. Из песка торчат еще какие-то вещи. Я вижу горлышко бутылки и что-то вроде полиэтиленового пакета.

— Знаешь, что я думаю? — говорит Дина. — Похоже, мы забрели на свалку.

СЦЕНА 7. ПОДЗЕМНЫЙ ХОД. ПРИГЛУШЕННОЕ ЗАВЫВАНИЕ ВЕТРА.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

На экране темно. Слышны шаркающие шаги. Где-то капает вода.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Ты что-нибудь видишь?

ДЭВИД: Ни черта не вижу.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Я выключаю.

СЦЕНА 8. ПОДЗЕМНЫЙ ХОД. СВЕТ СВЕЧИ. ЗВУК КАПАЮЩЕЙ ВОДЫ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

На экране почти ничего не видно. Слышно, как открывается спичечный коробок и чиркает спичка. Вспыхивает огонек. Появляется лицо Дэвида. Он зажигает свечной огарок. Тот почти сразу гаснет.

ДЭВИД: Вот черт!

СЦЕНА 9. ПОДЗЕМНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

На экране почти ничего не видно. Слышно журчание, звук капающей воды и тяжелое дыхание Габриэля.

ДЭВИД: Тут что-то есть.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Что?

ДЭВИД: Еще не знаю. Коридор становится шире.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Тут где-то рядом вода. Снова слышен звук чиркающей спички. В свете дрожащего язычка пламени возникает лицо Дэвида. Он зажигает свечной огарок. Держит его перед собой.

ДЭВИД (присвистывает): Ого, да тут какая-то комната.

Камера покачивается, когда Габриэль идет вперед. ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Подожди меня!

ДЭВИД: Ты глянь, тут полно всяких вещей.

В кадре крупным планом появляется шея Дэвида. Камера показывает панораму помещения, можно различить контуры стены. В углу лежит куча одеял, несколько досок и веревка.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Здесь что, кто-то живет? Вдруг пламя гаснет, и становится темно.

ГАБРИЭЛЬ (шепотом): Что такое?

ДЭВИД (тоже шепотом): Кажется, кто-то идет.

Мы утоляем жажду мелкими глотками. Солнце уже печет. Еще немного, и начнет слепить, как огонь при сварке. Дина раскапывает яму и извлекает из песка новый предмет. Похоже на тостер. Я кидаю его в общую кучу за спиной. Дина вычерпывает песок консервной банкой. Вдруг она хватается за что-то обеими руками и тянет на себя.

— Застряло. Помоги, — просит она.

Я берусь за железную трубу и тяну изо всех сил. Предмет выходит наружу, а мы падаем на спину.

— Складной стул, — говорит Дина и бросает его в кучу. Она забирается в яму по пояс и продолжает вычерпывать песок.

— Кажется, здесь велосипед.

Дина откладывает банку и принимается разгребать песок руками. Довольно долго она работает молча и сосредоточенно. Песок разлетается во все стороны, словно она — зверек, роющий себе нору.

— Вот он, — говорит она и вытаскивает из ямы трехколесный велосипед.

— Подойдет нам по размеру?

— Нет, маловат.

— Давай теперь я буду копать, — предлагаю я.

Дина вылезает из ямы и ложится рядом на спину.

Я занимаю ее место и принимаюсь за работу. Почти сразу натыкаюсь на какой-то предмет и вытаскиваю компьютер. Мы вдвоем поднимаем его и кидаем в кучу.

— Туда уже можно залезть, — говорю я и сажусь на край ямы, свесив ноги. Соскальзываю вниз. Яма расширилась настолько, что мне есть где развернуться. Я устраиваюсь поудобнее, беру банку и продолжаю рыть.

— Чего тут только нет, — говорю я и вытаскиваю кипятильник.

Сначала работа идет легко. Но вскоре мне попадается крупный кусок чего-то напоминающего огромный пакет. Какое-то время я с ним сражаюсь, и, насквозь промокнув от пота, достаю.

— Клеенка, — говорю я и протягиваю Дине один конец.

— Хорошо бы найти лопату, — говорит она и вытаскивает клеенчатую скатерть.

— Или консервную банку побольше, — бормочу я, продолжая копать. Там, где только что лежала скатерть, я замечаю еще один мягкий предмет. Извлекаю его из песка и сначала никак не могу понять, что это такое.

— Тряпка какая-то, — говорю я и бросаю ее на край ямы.

— Это же тряпичная кукла, — слышу я голос Дины.

Я прерываю работу, даю рукам отдохнуть и вылезаю из ямы.

— Кукла?

— Да, посмотри, — говорит Дина и отряхивает находку от песка.

Я смотрю на грязную, видавшую виды тряпичную куклу и вдруг начинаю плакать. Слезы брызжут сами собой.

Я сижу в комнате и играю с Кларой-Беллой, своей самой любимой куклой. Но Клара-Белла плохо себя вела, поэтому должна рано лечь спать. Я снимаю с нее курточку и юбку, решительно шлепаю по попе и укладываю в кукольную кроватку.

— Полежишь здесь и подумаешь, зачем ты расстроила маму, — строго говорю я.

Залезаю на свою кровать, где, свернувшись калачиком, дремлет Пуфф.

— Нам пора погулять, — говорю я коту. — Но сначала нужно одеться, понимаешь?

Пуфф смотрит на меня недоверчиво. Я натягиваю на него кукольную курточку и юбку, хватаю в охапку и, покачиваясь, тащу к кукольной коляске.

— Будешь лежать здесь, а я тебя покатаю.

Я накрываю кота одеялом. Пуфф протестует и пытается смыться.

— Нет, нет, нет! — строго говорю я.

Кот успокаивается и смотрит на меня вопросительно.

Я выхожу с коляской из комнаты, иду через гостиную, спускаюсь с веранды. Дальше — по дорожке через сад. Перехожу дорогу, машины тормозят, пропуская меня. Направляюсь прочь из города.

Я вышагиваю по тротуару и везу перед собой коляску. Горжусь собой: вот какая я большая, почти взрослая. Большие желтые цветы провожают меня удивленными взглядами. Шурша колесами по асфальту, мимо пролетают автомобили. Иногда кто-нибудь сбрасывает скорость, и я чувствую, что на меня смотрят. Когда я оказываюсь на приличном расстоянии от города, Пуфф неожиданно выпрыгивает из коляски и, не оборачиваясь, бросается прочь и исчезает из виду.

Я сажусь на обочину и реву, пока рядом со мной не останавливается полицейская машина. Из нее вылезают двое полицейских — мужчина и женщина. Они медленно подходят ко мне. Женщина присаживается рядом на корточки.

— Тебя зовут Юдит, так ведь?

Я киваю и реву еще громче.

— А что ты здесь делаешь? Неужели ты сбежала из дома?

Когда женщина-полицейский это говорит, до меня доходит, что я сделала. Я несколько раз шмыгаю носом, серьезно смотрю на нее и киваю.

СЦЕНА 10. ПОДЗЕМНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

На экране абсолютная темнота. Слышится капанье воды. Раздается чирканье спички. Дэвид зажигает огарок и держит его, освещая лицо.

ДЭВИД: Вроде показалось.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Может, это было какое-нибудь животное?

ДЭВИД: Думаешь, крысы пользуются этим ходом?

Камера дергается — это Габриэль пожимает плечами.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Разве им мало своих ходов?

Дэвид принимается рыться в вещах. Поднимает потертое одеяло.

ДЭВИД: Здесь кто-то спит.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Или прячется.

Дэвид бросает одеяло обратно в кучу, замирает на месте и прислушивается. Журчание воды слышится гораздо ближе.

ДЭВИД (кивая на угол): Похоже, это оттуда.

Камера кивает и начинает покачиваться. В трепещущем свете мелькает силуэт Дэвида. Иногда камера направляется на авось и показывает шероховатый потолок.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Ты что-нибудь видишь?

ДЭВИД: Не-а.

Камера по-прежнему покачивается. Слышны шаркающие шаги. Вдруг Габриэль чихает, и камера вздрагивает. Дэвид оборачивается и снова идет вперед. Вскоре он останавливается. Предостерегающе поднимает руку. Капанье воды становится громче.

ДЭВИД: Это там, впереди…

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Что?

ДЭВИД: Вода.

Дэвид снова идет вперед, камера следует за ним, пытаясь заглянуть ему через плечо. Последний отрезок пути Дэвид проползает на четвереньках. Потом исчезает из кадра. Слышен лишь его голос.

ДЭВИД (в отдалении): Ух ты! Да тут подземный ручей!

Когда яма становится достаточно просторной, мы туда забираемся. Вход узкий, но, протиснувшись дальше, попадаешь в пещерку, где можно поместиться вдвоем. Вход мы закрываем скатертью. Через клеенку солнечный свет пробивается как слабая лампочка. Немного тесновато, но уютно, как в гнездышке. Дина ложится, обнимает куклу и почти сразу засыпает. Я же долго не могу уснуть. В тишине слышны слабые звуки, доносящиеся снаружи холма. Что-то позвякивает, шипит и пищит. Словно в горе спит, посапывая, великан. Никогда бы не подумала, что свалка может издавать такие звуки. Нам здорово повезло, что мы нашли укрытие. Здесь жарковато, но терпимо. Вдруг я вспоминаю, что в таких местах — раздолье для крыс, и настроение у меня резко портится.

Дина беспокойно возится во сне. Время от времени она бормочет что-то нечленораздельное. Внезапно она просыпается как от толчка и крепко хватает меня за руку.

— Что это было? — спрашивает она.

— Что?

Дина снова ложится и долгое время молчит.

— Мне плохо, — наконец произносит она.

— Я знаю, — отвечаю я.

— Расскажи что-нибудь.

— Что, например?

— Да что угодно.

Я собираюсь рассказать ей о птичке в бабушкиной корзинке, но у этой истории слишком грустный конец. Я задумываюсь, но в голову ничего не приходит. Тогда я говорю:

— Моя мама — квакер.

Дина прыскает со смеху и смотрит на меня.

— Квакер? Она что, квакает?

Я качаю головой.

— Квакеры — это такое религиозное общество. Но это громко сказано. Вряд ли у них есть своя церковь или священники. Они собираются по воскресеньям на богослужение, но у них никто не проповедует. Вместо этого квакеры просто сидят час в тишине и думают.

— О чем?

— Точно не знаю. Бабушка говорила, что они думают о хорошем. Религия квакеров — это их добрые дела. Нужно помогать другим, заботиться не только о себе. Хотя мне кажется, они давно не называют друг друга квакерами. Бабушка говорила «друзья» или «община друзей». Ты что-нибудь об этом слышала?

Дина качает головой.

— Ты так рассказываешь, словно мы на уроке в школе. Ты имеешь в виду «Зеленый круг»?

Я киваю.

Мы лежим и молчим. В недрах холма ворчит потревоженный хлам. Я думаю о вещах, о которых лучше не думать. О том, что произошло за последнее время. О том, что происходит сейчас, пока мы лежим тут, закопавшись в гору мусора, чтобы солнце нас не прикончило. Возвращается неприятная круговерть мыслей.

— Как ты думаешь, мы вернемся на ферму живыми? — спрашиваю я.

— Само собой, — быстро отвечает Дина.

— Хорошо, — говорю я. — Это я и хотела услышать.

— Возьми, — говорит Дина и протягивает мне тряпичную куклу.

Я прижимаю ее к груди и говорю:

— Теперь тебя зовут Клара-Белла.

СЦЕНА 11. ПОДЗЕМНЫЙ ТУННЕЛЬ. ГРОМКОЕ ЖУРЧАНИЕ ВОДЫ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

Дэвид сидит у подземного ручья. Рядом с ним на небольшом каменном выступе мерцает свечной огарок. Камера следует за изгибом ручья, исчезающего в стене. Дэвид наклоняется, зачерпывает ладонью воду и осторожно пробует на вкус.

ДЭВИД: Обычная вода.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Правда?

ДЭВИД (выпивает еще несколько горстей): Черт, как вкусно! Настоящая вода! Иди сюда, сам попробуй! Камера выключается.

СЦЕНА 12. ПОДЗЕМНЫЙ ТУННЕЛЬ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

Дэвид идет по туннелю.

ДЭВИД: Там впереди что-то есть…

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Что?

ДЭВИД: Какой-то свет.

Дэвид идет медленнее. Экран камеры темнеет. Через какое-то время изображение становится светлее, а еще через несколько секунд появляется Дэвид, освещенный дневным светом, и исчезает из кадра.

ДЭВИД (за кадром, в отдалении): Свежий воздух! СЦЕНА 13. ЗАЩИТНЫЙ ВАЛ. ДЕНЬ. КОНЦЕРТ ИЗ ПТИЧЬИХ КРИКОВ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

Дэвид стоит и смотрит на высокий защитный вал. В небе — облако белых птиц. С вершины холма поднимается столб черного дыма.

ДЭВИД: Что за черт…

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Его что, кто-то поджег? Дэвид взбирается на вал. Камера, покачиваясь, следует за ним. На вершине вала Дэвид оборачивается к камере и кричит:

ДЭВИД: Они сожгли его!

Камера поднимается. Там, где стоял Бендибол, пусто. Осталась лишь груда обугленных досок. Это от них поднимается дым.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Кто же это сделал?

Дэвид вынимает из чехла острый нож и поднимает его вверх.

ДЭВИД: Ну все. Теперь — война!

СЦЕНА 14. ВЕРШИНА ВАЛА. ПЕРЕДНИЙ ПЛАН. НА ЗЕМЛЕ ОТПЕЧАТОК НОГИ. КРИКИ ПТИЦ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

Около сожженной статуи множество отпечатков ног. Камера движется вокруг костра. Отпечатки маленькие. Земля утоптана. Дэвид кладет ладонь рядом с одним из следов. Видно, что их размеры практически совпадают.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Кто бы это мог быть?

Камера приближается. Дэвид сидит на земле и рассматривает след. Он отрывает взгляд от земли и изучает ландшафт у вала.

ДЭВИД: Они там!

Изображение подрагивает: Габриэль бежит за Дэвидом. Затем камера показывает панораму окрестностей и вдруг замирает на шеренге низкорослых человечков. Они смотрят прямо в объектив.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Кто это такие?

ДЭВИД: Похожи на дикарей.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Или на туземцев.

Человечек, стоящий в середине шеренги, поднимает руку, в которой держит длинный шест, поворачивается и убегает. Остальные немедленно следуют за ним.

ДЭВИД (за кадром): Эй! Вы что там делаете? Идите сюда!

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Смылись.

ДЭВИД: Надеюсь, не к нам на ферму.

Когда я просыпаюсь, уже смеркается. Не сразу понимаю, где нахожусь. Во сне я была далеко отсюда, в бабушкином саду. Чувствую, что лежу на жесткой земле. Спина ноет. Замечаю, что обнимаю тряпичную куклу. На меня разом обрушивается безумная реальность. Я снова закрываю глаза и хочу снова очутиться у бабушки. Хочу спать и видеть сны. Но сон больше не идет. Я лежу с открытыми глазами и думаю, какое счастье, что у нас еще остались сны. Если явь становится невыносимой, всегда можно уснуть. Я беру куклу и щекочу ее рукой кончик носа Дины.

— Просыпайся. Скоро стемнеет.

— Ох, как болит голова, — стонет она и протирает глаза.

— Это из-за жары, — говорю я.

Дина кивает.

— А тебе не приходила в голову одна мысль? — спрашивает она.

— О чем?

— Ну, если все эти холмы — свалка, то где-то поблизости должен быть город, так ведь?

— Или когда-то был. Возможно, все люди погибли.

Дина кивает.

— Но город-то остался.

— А может, и живые остались.

— Знаю.

— Что лучше?

— Чтобы остались живые.

— Я боюсь, Дина.

— Я тоже.

Мы доедаем последние мидии. Я откусываю мелкие кусочки и их тщательно пережевываю. Вкус у мидий какой-то странный. Надеюсь, мы не отравимся. Подкрепившись, мы снимаем клеенчатую скатерть и выбираемся из норы, как проснувшиеся звери, которым пора на охоту. Уже почти стемнело. Воздух прозрачен, и видно довольно далеко. Мы накрываем вход в яму скатертью и бросаем поверх кое-что из откопанных вещей.

— Это на случай, когда мы будем возвращаться, — говорю я.

— Ну что, заберемся наверх?

Мы медленно поднимаемся на холм. Зная, из чего он состоит, чувствуем себя как-то иначе. Внимательно смотрим под ноги. Забравшись на вершину, мы долго стоим, изучая местность на другой стороне.

— Черт подери, — наконец произносит Дина.

СЦЕНА 15. ДВОР / ХЛЕВ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

Дэвид стоит перед дверями хлева. Медленно открывает одну створку и заглядывает внутрь. Затем машет Габриэлю и проскальзывает в помещение. Камера следует за ним. Вдруг раздается хрюканье Умника и Дорис. Дэвид подходит к стойлу, заглядывает через перегородку и оборачивается к камере.

ДЭВИД: Здесь их не было.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Повезло.

СЦЕНА 16. ДВОР ПЕРЕД ХЛЕВОМ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ) И ДРУГИЕ.

Камера следует за Дэвидом. Тот выходит из хлева и застывает от неожиданности.

ДЭВИД: Что за…

Камера поспешно осматривает двор перед хлевом. Замирает на шеренге низкорослых людей. На них грязная поношенная одежда. Волосы взъерошенные, свалявшиеся. Они настороженно следят за Дэвидом. У них странные темно-синие глаза.

ДЭВИД: Кто вы такие?

Низкорослые молчат и во все глаза смотрят на Дэвида. Их обожженные солнцем лица покрыты слоем грязи, она въелась во все складки и поры.

ДЭВИД: Что вам надо?

Снова молчание. Их взгляды по-прежнему прикованы к Дэвиду. Тот некоторое время молчит, словно собирается с мыслями, и наконец произносит:

ДЭВИД: Зачем вы сожгли Бендибола?

За холмами я различаю руины города. Передо мной явное доказательство того, что все погибло. Я начинаю плакать. То, что когда-то было городом, превратилось в груду обломков и хлама. Не видно ни единого уцелевшего здания.

— Похоже, здесь пронесся ураган, — говорит Дина.

Я киваю, потому что тоже так думаю. Только ураган мог причинить столько ущерба.

— Или была война, — добавляет Дина.

Я рассматриваю руины: на первый взгляд, это совершенно обычный небольшой город. С магазинами, школами, кафе, парками и спортивными площадками. Вспоминаю наш родной городок. Школу-интернат, где мы жили и учились. Вспоминаю Гун-Хелен, Гуся и Бендибола. Папу с мамой. Бабушкин дом на окраине. Эти руины вполне могут оказаться нашим городом. Размер совпадает.

— Подойдем поближе?

Дина кивает.

— Нужно соблюдать осторожность. Где-нибудь должны оставаться люди. От урагана не могли погибнуть все.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю и все. Обычно ураган срывает крыши, рушит здания, но многие выживают.

— Если только потом не было других катастроф, — говорю я. — Сначала ураган, за ним война. Или какая-нибудь эпидемия. Чума, например.

Мы стоим и разглядываем картину запустения и опустошения, словно пытаемся примириться с мыслью, что это действительно случилось. Затем начинаем спускаться с холма. Время от времени ноги проваливаются в пустоты в песке.

Когда мы ступаем на равнину, уже совсем темно.

— Мне холодно, — говорю я.

— В таком случае побежали, — предлагает Дина. — Это единственный способ согреться.

— А ты сможешь?

Дина пытается улыбнуться.

— А у меня есть выбор?.

Бег приносит облегчение. Мозг будто проветривается, и все пугающие мысли остаются где-то позади. Но, приблизившись, мы сбиваемся с темпа и переходим на шаг. Перед нами медленно вырастает разрушенный город, и действительность становится все более устрашающей. Я вспоминаю фотографии городов, подвергшихся бомбардировкам во время Второй мировой войны. Ничего похожего я больше никогда не видела.

— Вряд ли здесь кто-то выжил, — говорю я.

Дина не отвечает. Она что-то разглядывает.

— Посмотри вон туда, — говорит она. — Тут была дорога.

Мы подходим ближе, и я понимаю, что она права.

От того, что когда-то было асфальтированной дорогой, ведущей в город, уцелело лишь несколько фрагментов. Остальное раскрошено и свалено в кучи. Словно тысячи просыпанных деталей мозаики, с изображением асфальта.

Сначала мы пытаемся идти по дороге, но вскоре отказываемся от этой идеи. Это все равно что прыгать по льдинам во время весеннего ледохода. Гораздо легче идти по обочине.

Вдруг я слышу какой-то звук. Мы почти одновременно застываем на месте. После гробовой тишины звук вызывает шок. Мы бросаемся ничком на землю.

— Это где-то там, — шепчу я.

— Тс-с, — говорит Дина и пристально смотрит в сторону ближайших развалин.

До них меньше сотни метров.

Что это за звук? Словно кого-то зовет грубый мужской голос. Я не понимаю ни слова и кладу руку Дине на плечо.

— Пойдем, — тихо говорю я, кивая на разрушенное здание.

Пригнувшись, мы добегаем до него и прячемся за обломками стены. Едва мы садимся на землю, как голос слышится снова. Он совсем рядом и явно принадлежит мужчине. Но мы не можем разобрать ни слова. Я осторожно приподнимаюсь и выглядываю поверх стены. Там, где когда-то была улица, действительно стоит какой-то мужчина. На нем черная кожаная куртка в заклепках, в которых отражается свет карманного фонарика. На спине какие-то знаки, но они ни о чем мне не говорят. Мужчина напоминает байкера. Он снова что-то выкрикивает. До меня доходит, почему я его не понимаю: мужчина говорит на неизвестном языке. Я замечаю, что у него с плеча что-то свисает. И хотя раньше мне не приходилось видеть ничего похожего, я понимаю: это оружие.

СЦЕНА 17. ДВОР ПЕРЕД ХЛЕВОМ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ), НИЗКОРОСЛЫЕ ЛЮДИ.

Камера показывает низкорослых людей, выстроившихся в ряд. Картинка становится нечеткой, когда Габриэль приближает их лица. Он наводит резкость. Камера медленно скользит по лицам. Это детские лица, но такие морщинистые и изможденные, что больше похожи на лица стариков. У всех одинаковые глаза: круглые, темно-синие, с большими черными зрачками.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром, почти про себя): Это всего лишь дети.

ДЭВИД: Do you understand what I say?[13]

Кажется, в шеренге никто не реагирует на слова Дэвида.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Они совсем малыши.

ДЭВИД: Я — Дэвид.

Дэвид показывает на себя пальцем.

ДЭВИД: Дэ-вид.

Дэвид поворачивается к камере и показывает в ее сторону.

ДЭВИД: Габриэль. Га-бри-эль.

Тишина. Лица детей ничего не выражают. Из середины шеренги выходит мальчик. Он выглядит старше остальных, у него темные, почти до плеч, спутанные волосы. В руке он держит длинную палку. Мальчик выходит вперед и произносит:

БЕНДЖАМИН: Бен-джа-мин.

Снова тишина. Дэвид вытягивает правую руку и делает шаг к Бенджамину.

ДЭВИД: Friends!

Реакция не заставляет себя ждать. Бенджамин поднимает палку, направляет ее на Дэвида, издает крик, похожий на боевой клич, и убегает в сторону засохшей изгороди.

БЕНДЖАМИН: А-о-о-о-а-о-о-о!

Остальные дети бросаются вслед за ним. Камера их провожает. Мальчишка, бегущий последним, что-то тащит под мышкой. Они ныряют в дыру в изгороди и исчезают.

Мужчина с оружием, кажется, кого-то ждет. Он беспокойно прохаживается туда-сюда. «Что он здесь делает? — думаю я. — Что-то охраняет? Если это так, тогда что?» Вдруг появляется еще один. На нем такая же кожаная куртка, и выглядит он почти точной копией первого. Я вижу, что они переговариваются, но не могу разобрать ни слова. Затем они вместе уходят за здание.

Мы сидим, прижавшись спинами к выщербленной стене.

— Ну что, пойдем дальше? — шепотом предлагает Дина.

Я киваю и вдруг слышу странный звук. Сначала я совсем не понимаю, что это. Требуется время, чтобы мозг подобрал нужное слово… Песня! Звук напоминает пение, целый хор голосов. Но пение приглушенное, тяжелое, монотонное. Такие песни обычно сопровождают однообразную и изнурительную работу.

Я смотрю на Дину. У нее такой же изумленный и напуганный вид, как, полагаю, и у меня самой.

— Похоже, что звук идет из-под земли, — шепчет она. — Или из подвала.

Мы тихо сидим и слушаем. Пытаемся понять, что бы это значило. Силимся разобрать слова. Но текст песни больше напоминает какое-то невнятное бормотание.

— Давай подберемся поближе.

Я осторожно выпрямляю спину и бросаю взгляд туда, где недавно стоял мужчина. Никого нет. Я оглядываюсь. Вокруг нас — лишь разрушенные дома, всякий хлам, горы старой черепицы, куски бетонных блоков, битое стекло, крупные куски грязного пластика, развороченные остатки того, что раньше было автомобилями, треснутые деревянные балки, горы из кусков асфальта. И вот из этого хаоса доносится глухое сосредоточенное пение. Я снова осматриваю место, где стоял мужчина, но там, разумеется, никого нет. Я смотрю на Дину. Та мне кивает.

— Пошли, — шепчу я.

Мы двигаемся очень медленно туда, откуда, по нашим расчетам, доносится пение. Часто останавливаемся. Выглядываем людей в черных куртках. Прислушиваемся к другим звукам. Когда мы приближаемся к разрушенному офисному зданию, звуки голосов, как мне кажется, становятся громче. Видимо, пение доносится оттуда. Я шепотом сообщаю об этом Дине.

Дина не отвечает. Она осторожно кладет руку мне на плечо и кивает на одну из стен разрушенного здания — там стоит собака. Огромный черно-коричневый пес. Он уже давно нас заметил и следит за нами. Я узнаю эту породу.

— Питбуль, — со стоном говорю я и чувствую, будто примерзаю к земле.

Мы стоим молча, и не сводим глаз с пса. Тот злобно смотрит на нас и скалит зубы. Я догадываюсь, что пес рычит: он слишком далеко, чтобы мы могли его услышать. Успею ли я добежать до какого-нибудь укрытия? Не знаю. Но я уверена, что стоит дернуться — и питбуль бросится на нас.

— Что будем делать? — шепчет Дина.

— Нужно забраться куда-нибудь повыше.

Мы оглядываемся. Кучи камней и хлама не годятся. Нас могли бы спасти оставшиеся стены домов, но до них нужно еще добежать. Единственный наш шанс — огромная куча спутанного ограждения из металлической сетки.

— Успеем? — спрашиваю я и киваю на сетку и поваленные столбы.

Дина молча мотает головой.

Внезапно мне в голову приходит сумасшедшая мысль. И если меня вот-вот загрызет голодный питбуль, то стоит рискнуть…

— Песик, хороший мой, иди сюда, — говорю я, стараясь звучать дружелюбно и уверенно. Получается не очень. Я сама слышу, что напугана до смерти.

Похоже, пес озадачен. Он просто на нас смотрит.

— Ну, иди же! — повторяю я. — Мы твои друзья, понимаешь? Иди сюда, хороший мальчик!

— Ты с ума сошла! — шипит Дина.

Пес наклоняет голову набок, словно раздумывает. Я спешу воспользоваться случаем.

— Иди же! — говорю я как можно увереннее. — Иди к хозяйке!

Одновременно я медленно иду ему навстречу. Пес удивленно за мной наблюдает. По крайней мере, мне так кажется. Я болтаю без остановки, но немного понижаю голос, чтобы казаться увереннее.

— Хочешь попить? — спрашиваю я и останавливаюсь.

Снимаю походный мешок для воды и наливаю немного в сложенную горстью ладонь. Присаживаюсь на колени. Хотя, скорее всего, у меня просто подкашиваются ноги. Они отказываются повиноваться безумным командам мозга и не желают приближаться к черной бестии. Чтобы загрызть меня, питбулю достаточно сделать один большой прыжок.

Потом происходит нечто удивительное. Я опускаюсь на колени — пес ко мне подходит. Мне кажется, что я сейчас умру от страха, и вдруг замечаю, что питбуль помахивает хвостом. Пытаюсь что-то сказать, но рот не подчиняется: слегка открывается и закрывается, но не издает ни звука.

Сердце колотится так громко, что, бьюсь об заклад, питбуль его слышит. Нужно вести себя решительнее, быть сильной и уверенной, а не хватать воздух ртом, словно лягушка. Но, похоже, собаке на это наплевать. Он лакает воду из моей трясущейся ладони, а потом тычется мордой мне в руки так, что я едва не падаю на спину. Наконец я выдавливаю из себя несколько слов.

— Привет, привет, песик, — бормочу я и осторожно чешу ему шею.

СЦЕНА 18. ДВОР ПЕРЕД ДОМОМ. ДЕНЬ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

На экране веранда дома. Там, где висел наш календарь, пусто. Лишь одиноко торчит кривой гвоздь. Дэвид стоит спиной к камере и рассматривает его.

ДЭВИД: Они сперли наш календарь!

Габриэль подходит к Дэвиду. Тот держит в руке длинную палку.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Это похоже на саботаж.

ДЭВИД: Что же им нужно?

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Может, пытаются нас напугать?

СЦЕНА 19. ДВОР ПЕРЕД ХЛЕВОМ. ДЕНЬ.

ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

Дэвид изнутри забивает досками окно в стойле у Умника и Дорис. Уже прибито две доски. Затем спускается вниз и идет к двери. Прибивает длинную доску в упор под дверной ручкой. Пробует ее. Дверь не двигается.

СЦЕНА 20. ВЕРАНДА ПЕРЕД ДОМОМ. ДЕНЬ.

ДЭВИД, ГАБРИЭЛЬ.

Дэвид и Габриэль сидят на веранде. Дэвид затачивает ножом длинный шест. Стружки летят во все стороны. Габриэль бросает взгляд на камеру, словно хочет удостовериться, что она не упадет.

ГАБРИЭЛЬ: Как думаешь, они вернутся?

ДЭВИД: Конечно.

ГАБРИЭЛЬ: Когда?

ДЭВИД (пожимает плечами): В любой момент.

ГАБРИЭЛЬ: Интересно, зачем им наш календарь?

Дэвид проверяет палку. Кончик достаточно острый. Быстрым движением он втыкает нож в перила веранды. Некоторое время нож вибрирует. Дэвид смотрит в поле.

ДЭВИД: Они больше не застанут нас врасплох.

Когда сердце немного успокаивается, я глажу пса по морде. Он смотрит на меня удивленно, но, похоже, ему нравится.

— Я твой друг, понимаешь? — говорю я. — Хочешь еще попить?

Я наливаю в горсть еще воды, и пес тут же ее выпивает.

— Ты сошла с ума, — слышу я за спиной голос Дины.

— Иди сюда, поздоровайся с Питом, — говорю я.

— Ни за что в жизни.

— Ты же не опасный, правда? — говорю я псу, продолжая его гладить. Он оказывается не таким уж большим, как мне привиделось от страха. Худой, ребра торчат.

— Какой ты тощий. Пойдем, поздороваемся с моей подругой, — говорю я и встаю. Ноги все еще дрожат. — Пойдем, малыш!

Пес смотрит на меня и виляет хвостом.

— Хороший мальчик, — говорю я и направляюсь к Дине. Она стоит на месте, опустив руки.

— Он совсем не опасный, — говорю я.

Пес осторожно обнюхивает Дину. Обходит вокруг. Смотрит на нее снизу вверх, словно хочет узнать, почему она не хочет его погладить.

— Сделай что-нибудь, — говорю я.

Дина медленно проводит рукой по спине пса. Он виляет хвостом.

— Представляешь, насколько он может быть нам полезен? — говорю я.

— Но ведь он чей-то. Скорее всего, этих мужчин в черных куртках.

Я пожимаю плечами.

— По-моему, ему с нами лучше. Его давно не кормили. Так ведь, Питти, ты хочешь пойти с нами?

Пес смотрит на меня и отрывисто гавкает.

— Вот видишь, — говорю я Дине.

Она обеспокоенно озирается.

— Питти — дурацкое имя. Давай назовем его как-нибудь по-другому.

— Хорошо. Пусть его зовут Демон, — говорю я.

— Демон?

Я киваю и многозначительно на нее смотрю.

— Так звали собаку Фантома[14].

Странного пения больше не слышно, и мы, как ни искали, не смогли найти проем или дверь, ведущую в подземное помещение.

— Может, показалось? — говорит Дина.

Я мотаю головой. Нет, не показалось. Хотя сейчас я и сама начинаю во всем сомневаться.

— Пойдем дальше, — предлагаю я, не придумав ничего лучше.

Мы уходим, Демон следует за нами. Я оборачиваюсь и хвалю пса, а он помахивает хвостом. Темнота частично скрывает опустошение, но эта ночь почему-то достаточно ясная, чтобы мы поняли размах случившейся здесь катастрофы. Я замечаю, что на темном небе рассеяно какое-то слабое свечение. Словно над городом висит тонкое покрывало из призрачного света. Но откуда он?

По обеим сторонам дороги, с которой мы стараемся не сворачивать, — развалины деревянных домов. Судя по всему, дома были довольно новыми. У большинства нет крыш. У некоторых вдоль стен свешиваются жестяные листы. Кошмарное зрелище! Словно кто-то вскрыл их, как консервные банки, огромной открывалкой. От садов почти ничего не осталось. Стволы деревьев, садовая мебель, качели — все, что обычно используется во дворе, перемешано и лежит огромными мусорными кучами. У полуразрушенной стены мы замечаем гору погнутых велосипедов. Раскуроченные, смятые автомобили вдоль проезжей части напоминают раздавленных жуков.

Мы передвигаемся крайне осторожно, не забывая наблюдать за тем, что происходит вокруг. Останавливаемся с равными промежутками и прислушиваемся. Пения больше не слышно. Мужчин в кожаных куртках словно поглотили руины.

— Кажется, мы забрели в частный сектор, — говорит Дина.

Я киваю.

Ее слова заставляют меня вспомнить бабушкин сад. Неужели от него тоже ничего не осталось? Но воспоминания о бабушке вызваны не только словами Дины. Этот район очень похож на тот, в котором она жила. Такие же деревянные дома. Через какое-то время я замечаю, что это не просто сходство.

— Эта часть города напоминает то место, где жила моя бабушка, — говорю я. — Вдруг это наш город?

Дина мотает головой, но, кажется, задумывается.

То тут, то там торчит перекрученная арматура. Перед нами виллы с обрушенными стенами, похожие на кукольные домики. В некоторых комнатах осталась мебель. Я вижу гостиную с телевизором, диваном и креслами, кухню с плитой, посудомоечной машиной и обеденным столом, ванную, туалет, в котором унитаз висит прямо над пустотой, спальню с незаправленной кроватью, комнату девочки с розовыми обоями, комнату мальчика с плакатами футболистов. Не хватает только людей. Где же они? Неужели все погибли? Или успели спастись?

Мы карабкаемся по кучам бетона и кирпичей. На перекрестке замечаем согнутую, почти завязанную в узел табличку с названием улицы. Дина подходит ближе и пытается прочитать надпись.

— Линевгн… — по буквам произносит она.

Я наклоняюсь и смотрю на табличку.

— Скорее всего, Линневэген, — говорю я. — Так называлась бабушкина улица.

Я осматриваюсь. Вглядываюсь в руины разрушенного дома и пытаюсь представить, каким он был раньше. После того как умер дедушка, бабушка продала участок муниципалитету. Она была уже слишком стара, чтобы о нем заботиться. Несколько лет спустя там построили ратушу. Бабушка купила небольшой домик с садом в другой части города.

— Если это тот самый район, то ее дом должен быть в той стороне, — говорю я.

Дина бросает на меня недоуменный взгляд, мол, я сошла с ума.

— Знаю, — говорю я и пожимаю плечами. — Но почему бы не проверить?

I Она кивает и следует за мной. Я помню, что бабушкин дом был расположен в самом конце улицы, там, где она переходит в окружную дорогу. Чем ближе мы подходим, тем больше я убеждаюсь в своей правоте. Мне кажется, я узнаю соседние дома. Дойдя до последнего дома, я восклицаю:

— Вот он! Это точно бабушкин дом!

Дина разглядывает руины и двор.

— Невероятно!

— Я знаю, но нам ужасно повезло! — отвечаю я.

Дина мотает головой.

— Просто невероятно!

— Или это больше чем удача. Словно какая-то сила привела нас сюда, — говорю я.

Демон перепрыгивает через кучу хлама и забегает во двор. Мы карабкаемся за ним. Почти все разрушено. Сам дом практически сровнен с землей, большую часть двора смыло. Уцелел лишь небольшой сарайчик. Одним боком он прислонился к огромной куче обломков. Я вспоминаю, как весной мы с бабушкой сажали семена. Она вскапывала грядки и рыхлила их граблями так аккуратно, что почва становилась похожей на пушистое темное одеяло. Бабушка проводила рукоятью грабель ровные бороздки, а я сыпала в землю семена, из которых должны были вырасти бобы, огурцы, морковь, салат или баклажаны. Закончив работу, мы всегда устраивали перекус, сидя на скамейке у сарайчика.

— Бабушкин сарайчик, — говорю я и показываю пальцем на деревянную постройку для хранения инструментов, словно это настоящая достопримечательность.

Тут меня посещает другое воспоминание. В этом сарайчике был шкаф, прибитый к стене, в котором бабушка хранила семена. А может, он тоже чудом уцелел? Я говорю об этом Дине, и она воодушевляется.

— Вдруг мы их найдем?

— Демон, сюда! — зову я пса. — Помоги нам найти бабушкины семена!

Мы перелезаем через кучу досок и камней. Похоже, сарайчик снесло сильным течением.

Демон царапает дверь лапами и неистово гавкает.

— Что там, малыш? Ты что-то нашел?

Мы с Диной беремся за дверь, дергаем и срываем с петель. Я заглядываю внутрь, и мне кажется, там действительно что-то есть. Сначала я решаю, что это человек. Прячущийся ребенок. Это первая мысль. Я хватаю Демона за шкуру. Но в следующую секунду понимаю, как ошибаюсь… Внезапно весь пол в чулане приходит в движение — словно наружу вырывается какой-то поток. Одновременно слышится громкий писк и визг. И я понимаю, что это такое, — из сарайчика прямо на нас устремляется целый поток крыс. Потревоженные зверьки агрессивны, и даже Демон пятится назад.

— Фу, черт! — вскрикиваю я и отскакиваю в сторону с их пути.

Дина теряет равновесие, падает с кучи и беспомощно лежит на земле. Не знаю, сколько их там, но все же меньше, чем я думала сначала. Мгновение спустя сарайчик пуст, и я вижу, как последняя крыса скрывается в камнях.

Что они тут делают? Я осторожно заглядываю в дверной проем и не вижу ничего, что могло бы хоть как-то это объяснить. Но тут я замечаю дыру в стене, которой сарайчик опирается на кучу хлама. Дыра ведет под землю, а рядом еще несколько таких же нор.

— Похоже, они тут живут, — брезгливо говорю я. Дина не отвечает. Она поднялась на ноги и стоит, глядя в ту сторону, куда исчезли крысы. Ее словно парализовало, совсем как Дэвида на чердаке.

— Ну, пойдем, — говорю я, осторожно захожу в сарайчик и ищу взглядом бабушкин шкафчик с семенами.

— Вот он! — радостно вскрикиваю я и показываю пальцем в угол. Шкафчик опрокинут, но семена должны быть внутри.

Дина заходит в сарайчик, и вскоре нам удается перевернуть шкаф. Но, когда я открываю его, надежда гаснет: внутрь просочилась вода, и стенки шкафчика покрыты какой-то белой плесенью. Я не вижу бабушкиных пакетиков с семенами. Может быть, они высыпались или потерялись. Дно шкафчика покрыто толстым слоем бурой грязи.

— Кажется, тут все испорчено, — разочарованно говорю я. Вдруг я вспоминаю, что семена баклажанов хранились в особой коробочке. Это была красивая деревянная шкатулка. Бабушка шутя говорила, что такие ценные семена должны храниться отдельно. Я тщательно осматриваю шкафчик.

— Вот они! — восклицаю я.

Я трясу шкатулку, слышу, как в ней что-то шуршит, и так радуюсь, что сердце едва не останавливается.

— Ты слышишь?! — кричу я Дине. — У нас есть семена!

Нужно найти ключ от шкатулки. Бабушка всегда вешала его на крючок в шкафчике. Теперь крючка нет, и хотя я на ощупь обыскиваю дно несколько раз, ничего не нахожу.

— Вскроем ее на ферме, — говорю я и осторожно ставлю шкатулку на пол. Демон обнюхивает ее и виляет хвостом.

— Мы спасены, — говорю я и обнимаю его.

— Ты и правда считаешь, что нам удастся что-нибудь из них вырастить? — спрашивает Дина.

Я пожимаю плечами.

— Кто знает?.

Я оглядываю разрушенный двор и чувствую, что хочу отсюда уйти. Теперь, когда ясно, что это бабушкин дом, ясно и все остальное. Если бабушкин дом находится здесь, то школа Фогельбу должна быть на другой стороне города. А мой собственный дом где-то посередине. Я вообще не могу взять в толк, как это возможно. И чувствую, что просто не могу об этом думать.

— Пойдем отсюда, — говорю я. — Скоро рассвет.

— Куда? — спрашивает Дина. — Дальше в город?

— Нет, пора возвращаться. Нужно вернуться сюда с Дэвидом и Габриэлем.

Дина кивает.

— Назад на свалку?

— Угу. Демон, за мной, нам пора домой, подальше от этого ужасного места.

В эту ночь я осознаю, что в человеке есть некий барьер, помогающий переносить худшее, что может с нами произойти. Это касается как физической, так и психической боли. Кошмарные догадки о том, что могло погубить людей в городе, словно не могут преодолеть этот барьер и проникнуть мне в сердце. Я думаю о бабушке, о маме с папой, о Гун-Хелен, Бендиболе и Гусе. Думаю о людях, чье глухое, странное пение мы слышали. Но эти мысли держатся на расстоянии, что позволяет мне принять новую реальность. Я действую как робот. Просто делаю то, что должна делать, не понимая, откуда берутся силы. Возможно, это древний инстинкт, который активизируется в нас в кризисной ситуации.

Когда мы приближаемся к ферме, кажется, что мы отсутствовали очень долго. Я вспоминаю это ощущение: когда возвращаешься в город после летних каникул, и все хорошо знакомые и привычные вещи и люди кажутся немного другими, чужими. Нечто подобное я чувствую сейчас. Дом появляется словно из-за темных кулис, я словно вижу его впервые. Возможно, это из-за того, что я смотрю на него в новой перспективе. У меня на сердце тяжелым камнем лежит воспоминание о городе, и скромная ферма посреди равнины предстает почти нереальной идиллией. Я думаю об Умнике и Дорис. О том, как хорошо мы здесь устроились, вопреки всему. Я понимаю, что мы вытащили счастливый билет, и снова чувствую, словно всем здесь управляет какая-то неведомая сила. Будто кто-то простер над нами заботливую руку. В памяти всплывает картинка, висевшая в бабушкиной спальне. На ней два маленьких ребенка рука об руку идут по ветхому подвесному мосту над глубоким ущельем. Их путь смертельно опасен. Но за спиной у детей парит ангел-хранитель, и, глядя на него, понимаешь, что детям ничего не угрожает.

Именно такое чувство посещает меня сейчас. Словно ангел парит и у меня за спиной.

Но теперь рядом со мной появился еще один хранитель — Демон, бегущий рысью на полшага позади меня. Он двигается, как моя тень, и, слыша его спокойное дыхание, я не могу понять, как жила без него. Дина бежит рядом с другой стороны. Она тяжело дышит и прихрамывает на раненую ногу. Ее бледное лицо усыпано капельками пота, которые примерзли на холодном ночном воздухе и, как фольга, покрывают ее кожу. После долгих ночных кроссов и дня, проведенного в тесной душной яме в мусорном холме, мы совершенно вымотаны.

— Думаешь, они спят? — выдыхаю я.

Дина молча кивает.

Издалека дом и двор выглядят так мирно, как будто тоже спят. Ночью мертвые деревья похожи на самые обычные. Я вижу огромный вяз перед домом. Он напоминает монстра, великана, протянувшего толстые ручищи-ветки, словно охраняя дом. Чем ближе мы подходим, тем отчетливее я вижу: на дереве что-то висит. Я долго всматриваюсь, но еще довольно далеко.

— Глянь, там правда что-то висит? — спрашиваю я Дину и пытаюсь показать головой, вытянув шею в нужном направлении.

Дина поднимает взгляд от земли. Долгое время она бежит, не говоря ни слова.

— Я ничего не вижу, — наконец произносит она.

Мы сбиваемся с ритма и переходим на шаг. Я пытаюсь разглядеть, что это может висеть на ветке дерева. По позвоночнику поднимается холод, и мы снова бежим. Вскоре, как мне кажется, я понимаю, что висит на дереве, но это до того нелепо, что я не спешу делиться своими наблюдениями с Диной. Лишь когда мы оказываемся совсем рядом с фермой, я снова перехожу на шаг, кладу руку на плечо Дины и шепчу:

— Дина, там на дереве висят два человека!

Дина вглядывается в направлении вяза. Я полностью уверена — там два человеческих тела. Они болтаются на веревках. На фоне светлеющего неба они выглядят как два темных силуэта. Зрелище пугающее и почти красивое.

— Что же там случилось? — сдавленно говорит Дина. Я не отвечаю. Отчасти потому, что действительно не знаю, но еще и потому, что на языке вертится другой, более важный вопрос: кто именно там висит?

— Вдруг это Дэвид с Габриэлем? — шепчет Дина.

Я молчу. Надеюсь, это не они. Но тогда кто же?

СЦЕНА 21. НОЧЬ. ДВОР.

ЮДИТ, ДИНА, (ДЭВИД, ГАБРИЭЛЬ)

По равнине движутся два темных силуэта. Следом бежит какой-то зверь.

ДЭВИД (за кадром): Вон они!

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Кто это там рядом с ними? ДЭВИД (за кадром): Только не говори, что это еще одна свинья…

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Вроде похоже.

Темные силуэты внезапно останавливаются. Один показывает рукой на двор.

ДЭВИД: Они увидели мертвецов!

Мы останавливаемся и смотрим в сторону двора. Демон понимает, что мы почти у цели, бегает вокруг нас, виляя хвостом. Он хочет, чтобы мы двигались дальше. Но я не в силах отвести взгляд от двух фигур, болтающихся на ветвях. Это напоминает старую картину или на кадр из фильма ужасов. Демон начинает рычать.

— Во дворе кто-то есть, — шепчет Дина. — Вон там, рядом с верандой.

Я смотрю, куда она показывает, и вижу их. На площадке перед домом — трое. Демон начинает лаять, глухо и злобно. Слыша его лай, я чувствую себя увереннее. Пока пес с нами, нам ничто не угрожает.

Тут я вижу, что третья фигура — это вовсе не человек, а какая-то деревянная конструкция.

— Это же Дэвид и Габриэль! — говорю я, испытывая непередаваемое облегчение.

— Привет! — кричу я и поднимаю руку.

— Привет! — слышится голос Дэвида.

Мы снова бежим. Демон, похоже, понимает, что это наши друзья. Теперь его лай звучит совсем по-другому.

— Привет! — снова кричу я. — Это всего лишь мы!

Сначала Демон подбегает к Дэвиду и обнюхивает его ноги. Дэвид застывает на месте.

— Черт подери, ну и чудище! — говорит он с облегчением, когда Демон переключается на Габриэля.

— Демон почти не опасен, — говорю я.

— Где ты их всех находишь? — удивляется Дэвид.

— Я подумала, что сторожевой пес нам не помешает, — отвечаю я.

Габриэль уже обнюхан и теперь знаком. Он тоже с облегчением вздыхает.

— Здорово, Юдит! А то у нас тут проблема.

— Мы заметили, — говорю я и смотрю на дерево. — Кто это там?

Дэвид и Габриэль переглядываются и громко хохочут.

— Это просто мама с папой! — говорит Дэвид.

— Это — предостережение, — объясняет Габриэль.

— От чего?

— Чтобы дать понять, что к дому приближаться опасно, — говорит Дэвид.

— Малышне, которая нас терроризирует, — добавляет Габриэль.

— Кому-кому?

— Детям, — говорит Дэвид. — Здесь поблизости ошивается банда сопляков. Это они сожгли Бендибола.

— Правда? — удивляется Дина.

Габриэль кивает.

— Еще они прихватили с собой наш календарь, — добавляет он.

— Нет! Какая жалость! — говорю я. — Теперь снова будет путаница.

— А что за дети? — спрашивает Дина.

Дэвид пожимает плечами.

— Сначала мы думали, что они — организованная банда. Но теперь считаем, что это просто одичавшие беспризорники.

— Одичавшие беспризорники? — переспрашиваю я. — Ну и ну!

Тут я вспоминаю о бабушкиной шкатулке с семенами. Я снимаю с плеч рюкзак и открываю его.

— Гляньте, что у нас есть, — говорю я и осторожно трясу шкатулку. — Здесь полно семян.

— Круто, Юдит! Где вы их нашли?

— Может, их лучше снять? — говорю я и показываю пальцем на мертвецов, висящих на дереве. — Теперь нас будет охранять Демон.

Мы снимаем мертвых маму и папу. Осторожно заносим их на веранду и сажаем за стол. Затем приносим из кухни близнецов и сажаем их рядом с родителями. Они выглядят как обычная семья за завтраком на свежем воздухе.

Весь следующий день я тружусь, подготавливая землю к севу. Мне помогают Демон и Дина. Мы разбиваем твердые куски почвы, вывернутые плугом, и рыхлим граблями метр за метром. Работа очень утомительная, пот катит с меня градом. Я бросаю сердитый взгляд на безжизненно застывший неподалеку трактор. В итоге у нас получается лучше, чем я ожидала: светло-коричневая земля почти идеально ровная, пористая и воздушная. Конечно, это не чернозем, но для странного месива вполне неплохо.

Вырастет ли здесь что-нибудь? Не знаю. Надеюсь на неприхотливость баклажанов. Бабушка говорила, что это — удивительное растение.

Я подхожу к ларцу с семенами, стоящему рядом со вскопанным участком. Достаю из заднего кармана длинную отвертку и вставляю ее между замком и крышкой. Раздается щелчок, и крышка открывается.

— Браво! — восклицает Дина.

Я осторожно ссыпаю семена на ладонь.

— Здесь какая-то бумажка, — говорю я и разворачиваю сложенный лист, лежащий на дне шкатулки. Я вижу свой детский рисунок, на котором изображены я и бабушка в огороде. Показываю его Дине.

— Это хороший знак, — говорит она и улыбается, глядя на мои детские каракули.

— Дина, сделай грядки, — говорю я и показываю ей, как нужно провести по земле рукояткой от грабель.

Когда подготовительные работы закончены, земля становится похожа на застеленную постель. «Здесь спят сотни баклажанов, — думаю я. — Надеюсь, они захотят проснуться». А вслух говорю:

— Установим здесь знак.

Я накалываю рисунок на палку и втыкаю ее в землю, обозначая участок.

Вы когда-нибудь замечали, что люди, которых случайно встречаешь в других городах и странах, иногда почему-то очень напоминают ваших знакомых? Словно эти люди — близнецы или отражения в зеркале?

Именно это чувство посещает меня, когда я вижу Бенджамина. Я почти уверена, что встречала его раньше, но не помню, где.

Когда Дэвид кричит: «Малышня идет!», я уже давно их заметила. Дети стояли за изгородью и наблюдали, как мы с Диной возимся с будущим огородом. Когда мы закончили, они вышли из-за кустов, и только тут их увидел Дэвид. Дети стоят шеренгой, целая малолетняя банда. Обветренные, обожженные солнцем, все в соплях и ссадинах. Их серая от грязи одежда больше напоминает тряпки. У двоих постарше в руках заостренные палки. У одного на плече висит лук.

Дети пристально следят за Демоном. Тот лежит и выжидающе помахивает хвостом, словно его ошеломило такое количество грязных детей.

Что им надо? Откуда они? Как сюда попали? Некоторые такие маленькие, что им бы в песочнице играть. Когда я была в их возрасте, дедушка подарил мне деревянную рыбу на колесиках. Я повсюду возила ее за собой на веревочке. Если колеса рыбы застревали в мягкой земле, я садилась и принималась реветь, пока кто-нибудь из взрослых не переносил меня и игрушку на ровную дорожку. По ночам рыба спала под моей кроватью. В таком возрасте дети должны играть в «Лего», гонять мяч, жевать хуба-бубу, пить яблочный сок, засыпать под захватывающую сказку о лисах и кроликах.

Я замечаю, что Бенджамин тоже меня узнал и уже готов улыбнуться, но тут появляются Дэвид с Габриэлем и начинают кричать на детей. Бенджамин застывает как вкопанный, лицо его становится серьезным.

— Stop there! — кричит Дэвид. — We want to talk to you[15].

На лице Бенджамина не дрогнул ни один мускул, у его друзей — тоже.

— You have stolen our days, — говорит Габриэль. — We want to have them back[16].

Я киваю, чтобы мальчик понял, что это важно. Но он смотрит на нас все так же невозмутимо.

— What have you done with them[17]? — спрашивает Дэвид.

Вся сцена напоминает мне старый вестерн. Не хватает только шерифа, который появляется в самый напряженный момент и предотвращает стрельбу и жертвы с обеих сторон.

Вскоре до меня доходит, что шериф — это я. Я поднимаю руку и говорю:

— Wait a minute. Подождите.

Демон поднимается и с громким зевком потягивается. Я оборачиваюсь к Бенджамину и тихо говорю:

— We don’t want any trouble. But we have to have the days back[18].

— I don’t speak English[19], — серьезно произносит Бенджамин.

— А что же говоришь? — удивляюсь я.

Бенджамин замолкает. Я вижу, что он думает.

— Можно погладить собаку? — наконец спрашивает он.

— Само собой, — отвечаю я.

Словно по команде малыши мчатся к Демону и принимаются его тискать. Они ведут себя немного неуклюже, словно у них никогда не было домашних животных.

Я присаживаюсь на корточки рядом с самой младшей девочкой. У нее ободранные коленки и взъерошенные каштановые волосы.

— Это случайно не вы иногда показывались нам тут на ферме? — спрашиваю я.

Вечером мы собираемся во дворе у веранды. Дети вернули нам календарь. Дина вырезает ножом пропущенные даты. Я кричу изо всех сил:

— Все сюда!

Дети сразу же являются на мой зов, но держатся на расстоянии. Лишь девочка с ободранными коленками подбегает ко мне и обнимает за ноги. Она постоянно косится на мертвую семью, сидящую на веранде. Я понимаю, что дети их боятся.

Дэвид поднимает руку. Гам утихает. Он ждет, когда станет совсем тихо.

— Это наше время, — объясняет он и показывает пальцем на календарь. — Что бы ни случилось, оно всегда должно быть с нами.

Он замолкает и кивает мне.

— Какой сегодня день, Юдит?

Я показываю на доску и говорю:

— Вторник, двадцатое марта, первого года.

Дети пристально смотрят на календарь, но я вижу, что они не поняли ни слова.

— Вы знаете дни недели?

Мальчик по имени Бенджамин мотает головой.

— Завтра среда, — говорю я. — Вы это обязательно почувствуете. Это совершенно другой день. Затем идет четверг, тоже легкий день.

— А как называется сегодня? — спрашивает маленькая девочка.

— Втор-ник, — произношу я по слогам. — Хороший день, один из самых лучших.

Девочка смотрит на меня и прилежно кивает.

— Втор-ник, — повторяет она за мной.

— Хорошо, — говорю я.

Малышка с ободранными коленками следует за мной по пятам. Каждый раз, когда я останавливаюсь, она на меня наталкивается. Когда я оборачиваюсь, она отводит глаза и делает вид, будто что-то ищет. Иногда у нее случаются долгие приступы сухого кашля. Я опускаюсь рядом с ней, обнимаю. Кажется, что ее тельце состоит только из костей и грязи, а дырявая задубевшая одежда помогает ей держаться прямо.

— Ты болеешь? — спрашиваю я.

Девочка лишь мотает головой.

— Как тебя зовут?

Она снова молчит.

— Ты не помнишь своего имени?

Молчание.

— Но ведь тебя как-то называют?

Молчит и мотает головой.

Я осматриваю ее коленку и худенькую ножку. Кожа на ней загрубевшая, вся в засохших кровоподтеках и заживающих болячках.

— Больно?

Девочка кашляет и мотает головой.

— Вы здесь уже давно, так ведь? — спрашиваю я.

Девочка кивает. Я вижу, что она собирается с духом.

— Можно нам жить у тебя?

— А где вы жили раньше?

Девочка медлит, потом поднимает руку и показывает в сторону равнины, туда, где лежит разрушенный город.

— В городе?

— He-а. Среди хлама.

— В руинах? В том, что осталось от города?

Девочка мотает головой.

— За ним.

Я задумываюсь на несколько секунд.

— Вы жили на мусорных холмах?

Девочка кивает.

— Можно нам жить у тебя?

Я киваю, обнимаю девочку и сижу, крепко прижимая ее к себе. Через некоторое время я чувствую, как ее тельце постепенно расслабляется. Вдруг она начинает плакать. Сначала дрожит, потом всхлипы вырываются наружу. Девочка плачет громко, душераздирающе, и я почти уверена, что уже слышала этот плач.

— Теперь мы будем жить все вместе, — шепчу я. Наконец она успокаивается, я осторожно отстраняюсь от нее и ухожу в дом. Через какое-то время возвращаюсь и приношу ей старую потрепанную собачку. При виде игрушки ее лицо светлеет.

— Кажется, это твое, — говорю я.

Бенджамин держится в стороне от других детей. Он часами пропадает в полях. Возвращается с обожженными солнцем веками. Я подхожу к нему и обнимаю за худенькие плечи.

— Это ведь ты продавал майские цветы? — спрашиваю его я.

Он серьезно на меня смотрит и медленно мотает головой.

— Я не помню, что было раньше, — отвечает он.

Я молча смотрю в сторону поля, на котором восклицательными знаками торчат одинокие сухие стебли сорняков, подчеркивая пустынность пейзажа. «Закат Земли», — думаю я, но вслух говорю:

— По-моему, это все-таки был ты.

Бенджамин лишь кивает и смотрит на меня не по-детски серьезными глазами.

Чаще всего Бенджамина можно увидеть в компании двух других детей, не похожих на остальных. Их зовут Щегол и Вендела. Я сразу обращаю на них внимание. Щегол — тонкий, худой мальчик, при сильном солнечном свете почти прозрачный. Тем не менее он на редкость миловидный. Вендела — длинноногая девочка с узким лицом и длинными каштановыми волосами, которые я кое-как привела в порядок и заплела в неуклюжую косу. Теперь это ее гордость, и она постоянно вертится, пытаясь ее увидеть, совсем как кошка, охотящаяся за своим хвостом. Вендела близоруко щурится, словно ей не хватает очков. Но вскоре я понимаю, что это у нее такая разновидность тика. Вендела и Щегол выделяются не только спокойными манерами. От остальных почти черноглазых детей их отличают светло-голубые, почти водянистые глаза.

Вечером мы все вместе усаживаемся за кухонный стол. Пришлось его удлинить с помощью доски, которую Дина достала из шкафа. Габриэль показывает Щеглу камеру и через некоторое время разрешает мальчику взять ее и самостоятельно снять небольшой эпизод. Тот зачарованно смотрит на экран, когда Габриэль показывает ему, что получилось. Дэвид, Дина и я сидим среди детей, пока они ужинают. Маленькая девочка с разбитыми коленками берет мидии пальцами и то и дело поглядывает на меня с улыбкой.

— Вкусно? — спрашиваю я.

Девочка кашляет и кивает.

— У вас должны быть имена, — говорю я и окидываю взглядом детей. — Вас же нужно как-то называть. Вы понимаете?

Дети продолжают есть, будто не слыша моих слов. Я вздыхаю и задумываюсь, не дать ли им имена, как у индейцев, — Маленькая Тучка или Быстрый Лис, например.

— Имя, — говорю я девочке. — У тебя должно быть имя. Девочка смотрит на меня с улыбкой и одновременно засовывает в рот порцию мидий.

— Ю-дит, — говорю я и показываю на себя пальцем. Девочка кивает.

— Втор-ник, — произносит она с серьезным видом и показывает на себя.

Ночью Бенджамин рассказывает о себе. Он подходит к нам с Диной, когда мы сидим на веранде и болтаем, говорит, что ему не спится.

— Нам тоже, — с улыбкой отвечаю я.

— Где вы жили раньше? — спрашивает Дина. Бенджамин молчит, оглядывается на мертвое семейство, сидящее у него за спиной, затем начинает рассказывать:

— Сначала мы жили в лагере для беженцев на окраине. В основном там были взрослые. Примерно одного возраста. Стариков среди них не было, зато были дети.

Он замолкает, словно погружаясь в воспоминания.

— Что произошло потом?

— Потом была большая ссора. Вода постоянно прибывала. Люди боялись за свою жизнь и пытались выжить, как могли. Многие погибли. Их сдуло в воду и унесло течением. Ураганы разрушили большую часть лагеря, и едва дождь ненадолго закончился, большинство выживших разбежались кто куда. В конце концов остались лишь мы.

Бенджамин замолкает и бессильно машет рукой в темноту.

— И что вы делали?

— Мы оставались в лагере, пока была еда. Последнее, что мы съели, это больную собаку. Мы забили ее камнями и поджарили на костре. Тогда мы поняли, что пора уходить. Когда собачатина закончилась, собрали все полезное, что оставалось в лагере, и ночью ушли. Первое время мы держались в городе. Там еще оставались люди, но они обезумели от голода и болезней, и встречаться с ними было смертельно опасно. Мы прятались по углам среди руин. Потом какое-то время жили в подвале, пока его не затопило дождем. Затем перебрались в школу. Мы постоянно искали еду. Иногда нам везло и удавалось откопать в кучах хлама что-нибудь съедобное. Тогда у нас был праздник. Когда нам не везло, мы охотились на крыс. Нас было гораздо больше, чем сейчас.

— Что случилось с остальными?

Бенджамин молчит и гладит по спине Демона, словно прося прощение за то, что только что рассказал.

— Многие умерли.

— От чего?

— Наверное, от болезней.

— Каких?

Бенджамин пожимает плечами.

— Понятия не имею.

Мы сидим и молчим. Наконец я задаю вопрос, который давно уже вертится у меня на языке:

— Когда мы были в городе, слышали странное пение. Мы думаем, что какие-то люди работали в подвале и пели. Ты что-нибудь о них знаешь?

Бенджамин снова пожимает плечами, пару раз кашляет и говорит:

— Нет, не знаю. Мы решили покинуть город. Там было слишком опасно. Мы перебрались на свалку. Но какое-то время жили здесь на ферме.

— Я подозревала, — говорю я.

Бенджамин кивает.

— Пока не пришли вы, — продолжает он и кривовато улыбается.

— Так это ты перетащил меня из подземного туннеля в постель?

Бенджамин кивает.

— Мы едва успели за ночь его починить, — говорит он.

— Куда вы отправились потом?

— Когда мы поняли, что вы никуда не уйдете, вернулись на свалку. Там было неплохо. На свалке много полезных вещей. Мы вырыли просторную пещеру, в которой спасались от дождя и солнца. По ночам некоторые из нас совершали вылазки в город, охотились на крыс.

Я киваю.

— И вот вы снова здесь.

Бенджамин смотрит на меня и зевает.

— Да, теперь мы снова здесь, с тобой, Юдит.

— Спокойной ночи, Бенджамин, — говорю я и целую мальчика в лоб.

СЦЕНА 22. УТРО. ПЕРЕД ДОМОМ.

ДИНА, ЮДИТ, ДЭВИД, ГАБРИЭЛЬ, БЕНДЖАМИН, ВЕНДЕЛА, ОСТАЛЬНЫЕ ДЕТИ, (ЩЕГОЛ).

Все выстроились в большой круг на площадке перед домом. В центре стоит Дина.

ДИНА: Мы с Юдит считаем, что нужно готовиться к худшему. Мы должны составить план. Если обстоятельства вынудят нас спасаться бегством, нам придется куда-нибудь отправиться.

ДЭВИД: У нас же есть навес в лагере. Там мы будем в безопасности.

ЮДИТ: Этого недостаточно. Только пока не начнется дождь.

ДИНА: У нас есть плот. Он все еще там, где мы его оставили.

ГАБРИЭЛЬ: Вы разве не помните, как там было трудно? Чистое везение, что мы выжили.

ЮДИТ: Нужно его переделать. Построить крышу над всем плотом, еще кое-что доделать.

Изображение на экране теряет четкость.

ЩЕГОЛ (за кадром): Габриэль, с камерой опять что-то не так.

Габриэль оборачивается и идет к камере. Через какое-то время изображение вновь становится четким, и Габриэль возвращается на место.

ДЭВИД: Возможно, вы правы. Нужно построить дом на плоту.

ЮДИТ: Точно! Если нам удастся превратить плот в плавучий дом, мы сможем забрать с собой свиней.

Бенджамин учится у Дины вырезать даты. Вскоре он пробует сам и с гордостью показывает ей свою работу. Он уже выучил дни недели и цифры и теперь самостоятельно заботится о календаре.

— Среда, первое апреля, год первый, — торжественно провозглашает он утром.

Я стою на веранде и наблюдаю, как черную хватку ночи ослабляет грязно-коричневый рассвет. Рассматриваю безжизненные поля за изгородью. Слышу пыхтение Умника и Дорис, роющихся в земле. Теперь они свободно разгуливают по двору, а ночью спят в хлеву. Похоже, они довольны своей новой жизнью.

Вдруг до меня доходит: первое апреля! Как давно это было. Я чувствую радость, оживляюсь.

— Гляньте, вон грузовик с мороженым! — кричу я и показываю пальцем в поле.

— А что это такое? — спрашивает Бенджамин, другие дети тоже смотрят на меня вопросительно.

— Это такой большой автомобиль, в котором полно мороженого. Оно очень вкусное.

Дети выстраиваются в линию и смотрят в ту сторону, куда я показываю.

— Где? Где? — галдят они.

— Первое апреля — никому не верю! — кричу я и смеюсь над собственной шуткой.

— Не-э, ты же просто шутишь, — разочарованно произносит Бенджамин.

— Первого апреля принято всех обманывать, — объясняю я. — Разве ты не знаешь?

Бенджамин качает головой.

— Я ничего такого не помню, — говорит он.

Глядя на разочарованные детские лица, я чувствую угрызения совести. Глупая вышла шутка.

— Поиграем в одну игру? — предлагаю я.

— А что такое игра? — спрашивает Крошка Вторник.

— Ну, это когда играют во что-то. В гараже я видела набор для крокета. Я вас научу.

Мы устанавливаем воротца и распределяем молотки, я показываю, как нужно играть. Бью по деревянному шарику, и он катится через первые два воротца.

— Нужно провести шар через все воротца до колышка.

Я показываю каждому, как нужно бить, становлюсь за спиной и держу руки так, чтобы молоток послал шар в нужном направлении. Кричу от восторга, когда шар попадает в воротца. Мы играем уже долго, но я понимаю, что игра забавляет лишь меня. Дети послушно выполняют все, что я говорю, но выглядят серьезными. Наконец Бенджамин собирается с духом и спрашивает, зачем мы все это делаем. У меня нет ответа.

— Честно говоря, не знаю. Раньше так играли.

Иногда происходят странные вещи. Точнее, произойти может все что угодно. Я сижу на веранде и пытаюсь достать занозу из лапы Демона, а из-за дома выходят Бенджамин, Габриэль и Дина.

— Вот ты где, — говорит Дина. — А ты знаешь, что баклажаны взошли?

— Ха-ха, — коротко отвечаю я и продолжаю заниматься своим делом.

— Я не шучу, — говорит Дина. — Скажи, Габриэль?

— Юдит, это невероятно, но они и правда растут! Ты должна это увидеть.

— Я знаю, что сегодня первое апреля, — говорю я, не глядя в их сторону.

Но они все твердят о растущих баклажанах. Когда мне наконец удается достать занозу, я устало вздыхаю, встаю и иду за ними на огород. Понятно, что ребята хотят надо мной подшутить.

Я смотрю на грядки с уверенностью, что меня водят за нос и кто-то навтыкал в землю маленькие зеленые листочки.

— Кто это сделал? — спрашиваю я и чувствую, что начинаю злиться.

Габриэль подходит ко мне и обнимает за плечи.

— Разве ты не понимаешь, Юдит, они же растут! Они сами взошли! Мы ничего не подстраивали!

В его голосе я слышу неподдельную радость и понимаю, что он не шутит. Снова смотрю на грядки и вижу, что он прав. Баклажаны и правда проросли! Видимо, это случилось всего час назад. Из земли торчат маленькие зеленые листочки — такие свежие и любопытные, как описывала их моя бабушка. По всему телу волной проносится радость.

— Они растут! — кричу я, обнимаю Габриэля, и мы кружимся вокруг грядок в счастливом танце. — Баклажаны растут!

Я отпускаю смеющегося Габриэля и кружусь одна, как сумасшедшая, чувствую себя абсолютно счастливой.

Я не преувеличу, если скажу, что следующие дни становятся самыми лучшими в моей новой жизни. Это были вторник, среда и четверг — обычные дни, которые приходят и уходят. Дни, когда не происходит ничего особенного. Мертвецы остаются мертвецами, мы же все еще живы. Чем больше я думаю обо всем, что с нами произошло, тем меньше понимаю, как нам удалось избежать опасностей, которые подстерегали нас на каждом шагу.

Эти дни другие, можно сказать, почти нормальные. Мы занимаемся обычными повседневными делами.

Дэвид и Габриэль большую часть времени проводят на плоту. Они строят то, что однажды станет нашим новым домом. Уже почти видно, как он будет выглядеть. Настоящий плавучий дом. Дети отрывают от стены хлева выкрашенные красной краской доски. Дэвид с Габриэлем перетаскивают их на берег. Иногда эхо от ударов молотка бывает такое громкое, что слышно даже во дворе. Я лежу на плоту и представляю, как тут будет хорошо, когда все будет готово.

Вечером Дэвид и Габриэль возвращаются в дом и приносят полную корзину мидий и водорослей. Они пролезают в проем в изгороди, мокрые от пота, с красными лицами, проходят в кухню и вываливают содержимое корзины в прохладу темного погреба. Иногда им удается поймать рыбу.

В погребе теперь стоят два пластмассовых бака, которые мы каждый день наполняем водой из подземного ручья. Чаще всего этим занимаются Щегол и Вендела. Они наливают воду в кожаные мешки, которые сшили мы с Диной, и переносят их на плечах.

Натаскав воды, они помогают Бенджамину строить смотровую платформу высоко на ветвях засохшего вяза. Они так ловко передвигаются по ветвям в кроне дерева, что напоминают обезьян, и лишь потрепанная одежда отличает их от представителей мира животных. Иногда сухие ветки с треском ломаются и с глухим звуком падают на землю. Бенджамин видит, что я за ним наблюдаю, машет мне рукой и кричит что-нибудь типа:

— Отсюда видно очень далеко! Залезай к нам!

Я машу рукой в ответ и кричу:

— Вот спустишься, я задам тебе трепку! Это опасно — скакать по ветвям, как мартышка!

Но в глубине души радуюсь тому, что они делают. Платформа позволит нам держать под контролем всю местность вокруг фермы.

Крошка Вторник и другие девочки почти все время проводят с Демоном. Они ходят с ним по двору, и мне становится интересно, не придумали ли они какую-то свою игру? Со стороны это выглядит так, словно они что-то ищут. Они сделали из веревки ошейник и поводок и водят пса по очереди. Одна из девочек что-то бросает, затем они с Демоном ищут этот предмет, а те, кто не держит пса, держатся за руки.

Мы с Диной часто сидим на веранде и перекраиваем шторы и старую одежду, которую удается найти в доме. Затем сшиваем куски, как можем, и бросаем новые вещи в общую кучу. Там уже лежит самая разная одежда: плащи, пончо, брюки, куртки с капюшоном — все, что, как нам кажется, защитит детей от капризов погоды. Мы также собрали старые льняные скатерти и простыни и собираемся сшить из них крепкие паруса.

Я постоянно откладываю шитье и бегаю на огород посмотреть, как растут баклажаны.

— Ты их насмерть засмотришь, — говорит Дина.

Я смеюсь, хотя понимаю, что она права, но не могу устоять перед искушением и через полчаса снова бегу на огород.

— Это ненормально, — говорю я, в очередной раз вернувшись на веранду. — Они уже не меньше десяти сантиметров в высоту.

— В таком климате мы соберем урожай всего через несколько дней, — говорит Дина.

Я не отвечаю. Меня тревожит только одно: как баклажаны справятся с перепадами температуры? Вдруг их сожжет солнце или смоет ливень?

— Кажется, погода немного расходится, как ты думаешь? — неуверенно спрашиваю я.

— Разве? — вопросом на вопрос отвечает Дина.

Я киваю. Возможно, мне просто очень хочется, чтобы погода стала менее суровой, но отказываться от надежд я не собираюсь.

— Сегодня не так жарко, как обычно, — говорю я.

— Не думаю, — усмехаясь, отвечает Дина.

Вот такими были эти дни. Почти идиллия.

Посреди одного, как мы думаем, буднего дня с наблюдательного пункта внезапно доносится голос Бенджамина. Я сразу понимаю: случилось что-то серьезное. Это ясно по его тону, по короткому выкрику, по долгой тишине, воцарившейся после. Тело посылает мозгу сигнал: опасность!

Я смотрю наверх на дерево и вижу на платформе Бенджамина, Щегла и Венделу. Бенджамин наблюдает за полем через бинокль производства фирмы «Дэвид&Габриэль».

Бинокль представляет собой два картонных цилиндра из-под бумажных полотенец, соединенных изолентой, и, хотя он выглядит комично, на самом деле приносит большую пользу, защищая глаза от яркого солнца.

Ко мне подходят остальные ребята. Они тоже смотрят наверх.

— Что случилось? — кричу я. — Вы что-то увидели? Бенджамин опускает бинокль и, свесившись, кричит мне в ответ:

— Люди!

— Что за люди?

— Черные!

— Какие еще черные?

— На них черная одежда.

— Сколько их?

— Двое.

— Они далеко?

— Точно не знаю, но далеко. Похоже, идут сюда.

Слова Бенджамина вызывают панику. Признаюсь, сильнее всего пугает, что мы совершенно не подготовлены. Последние дни относительного спокойствия убаюкали нашу бдительность. А следовало бы составить план на случай опасности. Заранее решить, что будем делать. Как нам теперь поступить: спрятаться, обороняться, атаковать? Я беру Крошку Вторник за руку и бегу к остальным.

— Что нам делать? — спрашиваю я, сердце колотится с такой силой, что трудно говорить.

— Вдруг это те самые типы, которых мы видели в городе? — говорит Дина.

Я киваю. Тоже больше всего боюсь, что это окажутся те мужчины в черных кожаных куртках.

— Может, они ищут Демона? — говорю я.

— Если их всего двое, мы с ними справимся, — говорит Дэвид.

Я мотаю головой.

— Они здоровые, как тролли.

— Где гарантия, что они идут именно сюда? — задумчиво произносит Габриэль.

— А куда же еще?

Крошка Вторник начинает плакать. Неужели мы подумали об одном и том же? Что эти люди вышли на охоту в поисках мяса?

— Они очень опасны, — говорю я. — Нам нужно сесть в засаду.

— Хорошая идея, — говорит Дэвид. — Если мы спрячемся, то, возможно, останемся незамеченными. И у нас будет шанс застать их врасплох.

— На крысином чердаке! — предлагает Габриэль. — Туда они не сунутся.

— Черные уже близко! — кричит Бенджамин.

Я собираю всех детей. Однако легче сказать, чем сделать, потому что многие малыши просто в ужасе. Когда Щегол и Вендела спускаются по веревочной лестнице, я беру каждого из них за руку, и мы вместе бежим к хлеву.

— Заходите, — говорю я. — Дэвид вас проводит.

Мы с Диной вооружаемся инструментами из гаража и поднимаемся на чердак, волоча за собой грабли, лопаты и железный щуп. Малышам мы даем вещи полегче: стамески, отвертки, разводные ключи и молоток. Они молча разбирают оружие, долго его рассматривают, вертят в руках. Я смотрю на них, сбившихся в кучу, они напоминают пчелиный рой. Если налетят, заставят обратиться в бегство даже взрослого.

— Ну что, все здесь? — спрашиваю я, когда большинство детей оказываются под присмотром. — Если черные нас обнаружат, у нас есть чем их встретить.

Дэвид делает вид, что думает. Возможно, именно этим он сейчас и занимается, потому что вскоре говорит:

— По-моему, сначала они возьмутся за дом, а когда ничего там не найдут, решат, что ферма заброшена, и пойдут дальше.

— Мертвая семья! — вскрикиваю я. — Они остались на веранде.

Однако уже слишком поздно. Мы не успеем их спрятать. Вот черт! Я сажусь на ступеньку лестницы, ведущей на чердак, и разочарованно вздыхаю.

— Бенджамин остается на дереве, — сообщает Габриэль, прибежав со двора.

На мгновение меня охватывают сомнения. Что-то подсказывает, что запереться на чердаке — это плохая идея. Кто-то должен остаться с Бенджамином снаружи.

Я открываю дверцу чердака и говорю остальным:

— Я спрячусь на улице.

— Ты с ума сошла! Они будут здесь с минуты на минуту! — кричит Дэвид.

— Я успею.

Когда дверца за моей спиной закрывается, я вспоминаю, что кое-кого забыла. Снова открываю ее и кричу:

— Демон! Ко мне!

Пес несется на мой зов, стуча когтями по лестнице.

Когда я подхожу к хлеву, уверенность меня покидает. Я вглядываюсь в ветви сухого вяза и высоко на платформе вижу фигурку Бенджамина. Он, словно хищная птица, притаился в засаде. Мне хочется окликнуть его и спросить, далеко ли люди в черных куртках, но я не решаюсь. Вместо этого направляюсь как можно дальше и пытаюсь спрятаться в засохших кустах живой когда-то изгороди в самом затененном уголке двора. Демон покорно ложится рядом. Я вспоминаю то оружие, которое заметила на плече у одного из мужчин в городе. Странное оружие. Кажется, оно называется арбалет. Его использовали в Средние века.

А что, если это те же люди, которых мы видели ночью? Думаю, сейчас самое время начать молиться, чтобы они не сунулись в эту часть двора, где прячемся мы с Демоном. Но кому молиться, я не знаю. Есть ли еще Бог? После некоторых колебаний я решаю обратиться к Гун-Хелен. «Милая, милая Гун-Хелен, помоги мне!» — бормочу я.

Когда около засохшей изгороди раздается треск, мы с Демоном вздрагиваем. Звук доносится с противоположной стороны двора. Снова треск… Теперь я их вижу. Они перелезают через кусты. Интересно, о чем они думают? Понимают ли, что здесь есть люди?

Мужчины останавливаются рядом с изгородью. Оглядываются. Я сразу же их узнаю. Без сомнения, это те, кого мы видели ночью в разрушенном городе. На них такие же черные кожаные куртки с заклепками. Когда они смотрят в нашу с Демоном сторону, мое сердце едва не останавливается. Но ничего не происходит. Мужчины направляются в сторону дома. На их спинах какие-то символы. Напоминают китайские иероглифы. На плече у одного из них покачивается странное оружие. Да, это точно арбалет. Разновидность автоматического лука, бьющего с огромной силой. Я слышу, как Демон шуршит хвостом по опавшей листве. Видимо, узнал своего хозяина. Я чувствую, как надежда покидает меня. Я кладу руку на нос Демона и зажимаю ему пасть. «Тихо», — шепчу ему я.

Мужчины идут тяжелыми шагом. На ногах у них грубые ботинки на толстой подошве. Как же они их носят в такую жару? Бог они подходят к веранде и едва не подпрыгивают от неожиданности, обнаружив в тени мертвую семью. Они замирают на месте и не сводят с семьи глаз. Тот, у кого арбалет, снимает его и прицеливается. Но не стреляет. Вместо этого они оба осторожно приближаются к веранде. Снова останавливаются совсем рядом с семьей. Интересно, что сейчас будет? О чем они думают?

Мужчины лишь пожимают плечами и поднимаются на веранду. Один из них плюет прямо в лицо папе. Второй толкает дверь, которая, разумеется, открывается. Почему мы ее не заперли!

Мужчины исчезают в доме. У меня появляется шанс предпринять что-нибудь прямо сейчас. Например, найти убежище понадежнее. Сначала я хочу бежать в хлев и спрятаться на чердаке вместе с остальными.

Нужно увести Демона подальше от этих людей. Но потом меня снова охватывают сомнения.

Я приподнимаюсь и осматриваю двор. Демон потягивается всем телом и громко зевает.

— Тихо, дружок, — шепчу я. — Нам нельзя шуметь.

Пес смотрит на меня умными глазами.

— Если бы ты хотел мне сейчас помочь, что бы ты сделал?

Демон смотрит в сторону дома и виляет хвостом.

— Нет, так не пойдет! Они опасные, понимаешь? Очень опасные.

Нужно торопиться. Если я хочу успеть сделать что-нибудь прежде, чем они выйдут, времени терять нельзя. Но вдруг на меня наваливается паника, такая же, как ночью в руинах, когда я увидела Демона. Тело охватывает паралич. Ноги и руки наливаются свинцовой тяжестью. Черт подери! Нужно двигаться. Я пытаюсь заставить себя шагнуть. На пару шагов уходит почти несколько минут. Я стучу кулаками по бедрам и икрам, чтобы вызвать прилив крови. Наконец паралич немного отпускает, и я, как робот, на прямых ногах иду вперед. Массирую мышцы, разминаю их большими пальцами и одновременно заставляю себя идти.

Демон с любопытством поглядывает на дом, но держится рядом. «Милые, милые мои ножки, ну давайте, поторапливайтесь!» — бормочу я и смотрю на дверь. Кажется, все тихо. Я осматриваю двор. Решаю отправиться в хлев и думаю, что стоит пройти вдоль задней стены, чтобы мужчины в черном случайно меня не увидели, если вдруг выйдут на веранду.

На полпути Демон вдруг останавливается. В следующее мгновение я слышу голоса. Должно быть, мужчины идут по кухонному коридору. Я словно примерзаю к земле. По спине ручьями стекает холодный пот. Через несколько секунд они минуют торец дома, который пока еще меня скрывает.

Мужчины тихо переговариваются. Я слышу каждое слово. Похоже, они говорят по-гречески. Быстро! На землю! Распластаться, как блин! Ну же, я должна это сделать, хотя это совершенно бессмысленно. Лучше встать и попытаться убежать… Свинцовая тяжесть возвращается. Я стою, как пришпиленная, не в силах пошевелиться. Закрываю глаза. Сейчас они меня обнаружат…

Вдруг у изгороди на другой стороне двора раздается треск. Один из мужчин что-то кричит. Я слышу их торопливые, удаляющиеся шаги. Что это было? Тут до меня доходит: это мой единственный шанс. Сейчас или никогда. Я подаю знак Демону и, спотыкаясь, бреду к дому. Останавливаюсь у стены и прижимаюсь к ней спиной. Сердце в груди бьется глухо и тяжело.

— Получилось! — шепчу я Демону. — Сюда!

Так быстро, насколько позволяет онемевшее тело, я прячусь за углом. Вижу мужчин у изгороди. Они стоят ко мне спиной и о чем-то спорят. «Удачно», — думаю я и проскальзываю в кухонный коридор.

Я на кухне. Дверцы всех шкафов распахнуты настежь. Собака и кошка валяются в углу, словно кто-то пинком отправил их туда. Демон обнюхивает комнату, воодушевленно помахивая хвостом.

— Отлично, — говорю я. — Ты покажешь, где они были.

Пес трусит в прихожую. Шкаф и тут открыт, а все вещи, которые мы с Диной сшили, свалены в кучу на полу. Я следую за Демоном в гостиную. Ящики старого письменного стола выдвинуты, их содержимое тоже на полу. «Они весьма последовательны», — думаю я. Интересно, не собираются ли они таким же образом обыскивать другие постройки? Я слышу, как Демон топает по лестнице в спальню, и спешу за ним. Спальни родителей и сестер обыскали, как и остальные комнаты. Мужчины в черных куртках действовали быстро и методично, словно неоднократно проделывали это раньше.

Я подкрадываюсь к окну на площадке у лестницы и изучаю место, где только что стояли мужчины. Никого нет. Я обшариваю взглядом двор перед домом, но нигде их не вижу. Зато я замечаю Бенджамина на платформе в ветвях вяза. Он лежит на животе, лишь над краем торчит его голова. И тут до меня доходит, что, видимо, это он бросил что-то в сторону изгороди, чтобы их отвлечь.

— Спасибо, Бенджамин, — шепчу я.

Но где же они? Я захожу в комнату одной из сестер и выглядываю в окно. Вот они. Идут в сторону хлева.

СЦЕНА 23. ДЕНЬ. КРЫСИНЫЙ ЧЕРДАК.

ДИНА, ДЭВИД, ГАБРИЭЛЬ, ДЕТИ, (ЩЕГОЛ).

На экране темно. Скудный свет едва просачивается сквозь щели в досках. Можно различить контуры спин Дэвида, Дины, Габриэля и Венделы. Камера приближается к овальному отверстию в стене. Через дыру видно двор.

ДЭВИД: Чем они там занимаются?

ДИНА: Только бы не нашли Юдит.

ГАБРИЭЛЬ: Хорошо, что она с собакой.

КРОШКА ВТОРНИК (за кадром): Идут!

Наблюдая, как мужчины исчезают за дверями хлева, я чувствую себя совершенно растерянной. Что теперь делать? Вдруг они обнаружат на чердаке моих друзей? Я медленно глажу бок Демона и лихорадочно думаю. Нужно ли мне уходить отсюда, чтобы по крайней мере один из нас был на свободе? Или остаться в доме и драться, если в этом будет необходимость? Но как я справлюсь с двумя громилами, вооруженными арбалетом?

— У нас нет ни единого шанса, Демон, — говорю я псу. — Я не уверена, что ты останешься со мной, если эти люди нас здесь найдут.

Демон смотрит на меня и лижет в лицо.

— Прости, — говорю я. — Ты и я, Демон. Навсегда, ты и я, мы должны всегда об этом помнить.

Я стою, рассеянно его глажу и пытаюсь придумать что-нибудь стоящее и вдруг, к своему ужасу, слышу, как открывается входная дверь. Как они могли так быстро вернуться? На первом этаже слышны шаги. Может, это один из них? Вдруг он что-нибудь здесь забыл? Я торопливо оглядываю комнату, вижу открытый шкаф и, не раздумывая, забираюсь туда. Знаком подзываю Демона, но он стоит, склонив голову на бок, и прислушивается. Я вылезаю из шкафа, хватаю его за загривок и тяну в убежище. Едва я успеваю закрыть за нами дверцу, как слышу на лестнице шаги…

СЦЕНА 24. ДЕНЬ. КРЫСИНЫЙ ЧЕРДАК.

ДЭВИД, ДИНА, ГАБРИЭЛЬ, ДЕТИ, (ЩЕГОЛ).

На экране видны силуэты Дины, Дэвида, Габриэля и детей. Они стоят у стены и выглядывают в щели. ГАБРИЭЛЬ: Что они делают?

ДИНА: Остановились около грядок с баклажанами. ДЭВИД: Они что-то поднимают… мне не видно… кажется, росток.

ГАБРИЭЛЬ: Они выдергивают наши баклажаны! ДИНА: Нет, кажется, только один.

КРОШКА ВТОРНИК: Или рисунок Юдит.

ДЭВИД: Они идут обратно к дому.

ГАБРИЭЛЬ: Где же, черт подери, Юдит?

ДИНА: Они заходят в дом!

Когда мужчины в черных куртках направляются к дому, меня охватывает паника. Я хватаю Бенджамина за руку.

— Они идут сюда! — шепчу я.

— Мы спрячемся, — спокойно говорит Бенджамин и кивает на открытый шкаф.

Я быстро соображаю и неистово мотаю головой.

— Погреб, — говорю я. — Спустимся туда. Но нужно торопиться. У нас всего несколько секунд.

Я бросаюсь прочь из комнаты и почти пикирую с лестницы. Бенджамин и Демон следуют за мной. В прихожей я останавливаюсь и прислушиваюсь. Мужчины переговариваются на веранде. Я понимаю, что в любой момент дверь может открыться, но стараюсь об этом не думать. Вбегаю в кухню, бросаюсь на пол, дрожащими пальцами стараюсь подцепить кольцо, наконец у меня это получается, я распахиваю крышку погреба и чувствую, как лицо обдает струей прохладного ветра.

— Вниз! — командую я.

Бенджамин быстро, как обезьяна, спускается по крутой лестнице. Демон вопросительно смотрит на меня.

— Демон, ты тоже! Бенджамин, — шепчу я вниз, — помоги ему.

Бенджамину приходится снова подняться по лестнице. Он протягивает обе руки и говорит:

— Демон, пойдем!

Я слышу скрип входной двери. Голоса мужчин звучат все громче и отчетливей. Демон поворачивает голову в сторону прихожей и виляет хвостом. Я опускаюсь рядом с ним на колени и толкаю его в погреб. Демону как будто было достаточно увидеть мое испуганное лицо — он подходит к краю погреба и позволяет взять себя на руки.

Так быстро, насколько позволяют трясущиеся ноги, я задом спускаюсь по лестнице. Закрывая за собой крышку, слышу, как с кухни доносятся шаги мужчин.

Мы стоим неподвижно, едва дыша. Наши глаза долго привыкают к темноте. Волосы слегка ерошит прохладный ветерок. Над головой слышатся тяжелые шаги. Я крепко сжимаю пасть Демона. Когда шаги стихают, Бенджамин направляется к массивной железной двери и открывает ее. В погреб врывается поток холодного воздуха.

— Пойдем, — шепчет он.

Мы с Демоном следуем за ним. Бенджамин закрывает дверь. Я сажусь, прислонившись к ней спиной.

— Теперь мы в безопасности, — произносит он. — Нам с этой дверью.

Какое-то время я молчу, успокаивая дыхание, и тихо отвечаю:

— Да, повезло.

Мы идем по туннелю, держась за стену, пока не оказываемся в просторном помещении. Оно выглядит точно так, как описывали его Дэвид с Габриэлем.

— Здесь можно остановиться, — говорит Бенджамин и выбирает из кучи в углу пару одеял.

— Вы тут жили?

Бенджамин кивает.

— Здесь есть чистая вода. Но все кишело крысами. Они нападали на нас по ночам и кусали. Малыши были в большой опасности. Крысы были буквально повсюду. Хорошо, что их сейчас нет. Видимо, они перебрались в город.

— Знаю, — говорю я.

Бенджамин сухо кашляет и замолкает, словно ему нужно подумать. Потом он говорит:

— А еще мы жили здесь из-за этой семьи.

— Мертвой?

— Да, мы ее жутко боялись.

Я делаю паузу и говорю:

— Я знаю.

В этот момент у меня начинает кружиться голова. Недодуманные, невозможные, сумасшедшие обрывки мыслей кружатся вихрем, все быстрее и быстрее. Мне становится дурно.

Мы встаем и на ощупь идем дальше по туннелю. Останавливаемся у подземного источника и пьем. Вскоре в туннеле становится светлее, а спустя еще какое-то время мы видим стены. Ветер усиливается, и я пытаюсь уловить запах моря. Но ветер словно стерилен и ничем не пахнет. Слышатся лишь отдаленные крики белых птиц. Наконец мы подходим к выходу. Демон убегает вперед на береговой вал. Как прекрасно снова оказаться на свежем воздухе! И подальше от мужчин в черных куртках! Я осматриваюсь. Вижу нашу статую, заново построенную Дэвидом с Габриэлем. А внизу — те самые странные водохранилища с поблескивающей на солнце желтоватой водой.

— А ты знаешь, зачем их сделали? — спрашиваю я и киваю на водоемы.

Бенджамин мотает головой и отвечает:

— Там опасная вода.

Я поворачиваюсь и смотрю на море. Оно раскинулось внизу, искрясь в солнечных лучах, а большой плот все так же покоится на подводном рифе. На борту возвышается каркас нашего будущего дома.

— Представь себе, как мы уплываем на нем далеко-далеко, к новым землям, к новой жизни.

Бенджамин кивает, но я вижу, что он в это не верит.

— Дом будет красивым, — лишь говорит он.

СЦЕНА 25. КРЫСИНЫЙ ЧЕРДАК.

ДИНА, ДЭВИД, ГАБРИЭЛЬ, ДЕТИ, (ЩЕГОЛ).

Дверца на чердаке приоткрыта. Камера снимает через щель. У дома все тихо. Вдруг открывается дверь, и из дома выходят мужчины. Они останавливаются на веранде и снова разглядывают мертвую семью. Вдруг один из них показывает пальцем на календарь. Мужчины стоят и рассматривают его. Затем выходят во двор и направляются к проему в изгороди. Там они снова останавливаются, оглядываются и скрываются за сухими кустами.

ГАБРИЭЛЬ: Они ушли!

ДЭВИД (поворачиваясь к камере): Yes!

ДИНА (задумчиво): Они видели наш календарь. Вдруг они просто нас обманывают? Просто спрятались и ждут, когда мы выйдем?

ДЭВИД: Бенджамин увидит, куда они пошли.

Камера приближает изображение высокого вяза и платформы на ветвях. Она пуста.

ДИНА: Может, он уснул?

КРОШКА ВТОРНИК: Я могу залезть и посмотреть.

СЦЕНА 26. ВИД ИЗ ЧЕРДАКА. ДВОР. ВЯЗ.

КРОШКА ВТОРНИК, ДИНА, ДЭВИД, ДЕТИ.

На экране видна панорама двора. Камера скользит от площадки перед домом до хлева. Крошка Вторник мчится к дереву, камера ее провожает. Девочка огибает огород, останавливается у вяза, оглядывается и начинает карабкаться по веревочной лестнице, свисающей с нижней ветки. Забравшись наверх, она быстро и ловко перебирается с ветки на ветку. Среди ветвей мелькает лишь ее одежда.

ДЭВИД (за кадром): Она лазает как обезьяна.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Как ей не страшно?

ДИНА (за кадром): Крошка ничего не боится.

Девочка добирается до платформы, заползает на нее, становится на колени и вглядывается вдаль. Какое-то время она сидит неподвижно. Затем поворачивается к камере и машет рукой.

ДЭВИД (за кадром): Берег чист!

Мы собираемся перед домом, все еще взволнованные и настороженные. Обнаруживаем, что свиньи сбежали. Бенджамин взбирается на смотровую площадку и сменяет Крошку Вторник.

— Их нигде не видно, — говорит она, сияя от радости, когда спускается на землю.

Я ее обнимаю.

— Кашель почти прошел, — сообщает она.

Визит людей в черных куртках застал нас врасплох. Они видели наш календарь и огород. Любому стало бы ясно, что здесь живут люди и они просто спрятались.

— Они вернутся, — говорит Габриэль. — Они что-то искали.

— Возможно, людей, — добавляю я.

Я думаю о детях. Что с ними будет, если черные вернутся, а нас не будет рядом?

— Нам необходимо какое-нибудь оружие, — говорит Дэвид. — Чтобы защищаться.

— Чем можно защититься от арбалета? — спрашиваю я.

— Уж точно не лопатами и граблями, — отвечает Дэвид. — Нужно что-то, что можно применять на большом расстоянии, так, чтобы застать их врасплох.

— У нас есть луки, — говорит Щегол. — Мы охотились с ними на животных.

— Те, что у вас, не производят впечатления, — говорит Габриэль.

— У нас не было нормальной тетивы. Если бы мы нашли хорошие нитки, то стреляли бы очень далеко.

— Возможно, стоит попробовать.

Мы решаем круглые сутки дежурить на дереве. Я составила график и повесила его рядом с календарем.

Теперь мы понимаем, насколько важен для нас плот. Это наш единственный шанс на спасение, если положение станет безвыходным. Но нужно время, чтобы довести его до ума. Надо работать быстрее.

Когда я стою и смотрю на список, мне в голову приходит мысль, что неплохо бы обзавестись общим символом.

— Нам нужен флаг или что-то в этом роде, — говорю я. — Он будет означать, что нас связывает нечто общее и это наш дом.

— Да! — кричат дети. — Флаг — это круто!

— Что за флаг? — спрашивает Габриэль.

— Ну, флаг с каким-нибудь символом, кто мы такие.

— Так какой же символ будет на нашем флаге? — спрашивает Дина. — Цветок?

Я задумчиво качаю головой и говорю:

— Нет, мне кажется, нам нужно что-то абстрактное.

— Например, флаг с зеленым кругом, — предлагает Габриэль.

— А что это значит? — интересуется Щегол.

— Зеленый круг — это символ тайного общества, — объясняю я. — В нем состоят люди, которые стремятся к чему-то большему и лучшему. Они хотят жить разумнее и думают о благе всех, а не только о себе.

— Тайное общество, — повторяет Щегол. — А что, неплохая идея!

На следующий день над домом развевается большой белый флаг. В центре Дина нарисовала зеленый круг. По-моему, получилось красиво. Торжественно и многозначительно. Всем своим видом флаг говорит, что здесь живут люди, которым есть что сказать миру.

Мы обсуждали то одно предложение, то другое, пока Бенджамин не завел разговор о черных. Я вдруг вспомнила, как мы впервые зашли в кухню, и мне в глаза бросилось развернутое бумажное полотенце. Да, совершенно белое полотно с нашим зеленым кругом сочетается как нельзя лучше. Мы — зеленые! Эта идея понравилась всем, и теперь, глядя на флаг, я чувствую, что мы сделали правильный выбор. Белый цвет — цвет примирения, спокойствия и чистоты. Он идеально подходит нашему «Зеленому кругу».

Тем более если на крыше висит флаг, всем ясно, что тут кто-то живет. Это, конечно, связано с определенным риском. Здесь действует закон джунглей. Но я надеюсь, что, увидев наш флаг, люди проникнутся к нам уважением.

Крошка Вторник с Демоном идут на огород. Я вижу, как они останавливаются у грядок. Крошка Вторник бывает там не реже меня.

— Я хочу увидеть, как появятся плоды, — говорит она с самым серьезным видом.

— Нужно время, тебе придется запастись терпением, — отвечаю я.

Большая часть ростков все еще жива. Мы поливаем их только водой из подземного ручья. Но некоторые по непонятным причинам завяли, просто сморщились, и все. Я сразу же их выпалываю и надеюсь, что это не какая-нибудь заразная болезнь.

Бенджамин хочет, чтобы я отправилась вместе с ним и Дэвидом на охоту. Он показывает мне свой лук. Я проверяю тетиву, дергаю за нее пальцем и слышу высокий вибрирующий звук.

— Слышишь? — спрашивает он. — Она очень прочная, точно не порвется.

Я знаю, что Дэвид с Бенджамином провозились с тетивой весь вчерашний вечер. Ободрали электрические провода и сплели их с тонкими кожаными шнурами, вырезанными из старой куртки.

— Ну, и на кого вы собираетесь охотиться? — спрашиваю я. — На белых птиц?

Бенджамин качает головой.

— Этот тип лука не подходит для высоких выстрелов, — говорит он. — Мы устроим охоту на крыс.

Я киваю и спрашиваю:

— Интересно, где они обитают?

— Мы думаем, те, что остались здесь, держатся подальше от дома и днем сидят под землей. Мы попробуем поискать их ночью.

Вдруг я замечаю, что Бенджамин весь весь в поту, хотя просто сидит и разговаривает.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я его и кладу руку ему на лоб. — Ты весь горишь.

Ничего, пустяки, — отвечает он.

Вечером Крошка Вторник приносит еще два засохших ростка. Она держит их в объятьях как живых существ и, выбрасывая, готова расплакаться. Я боюсь, что остальных ждет та же участь. Мы словно в стерильной камере. Но я говорю Крошке Вторник:

— Так всегда бывает, когда занимаешься земледелием. Ничего страшного, у нас еще много ростков.

Когда мы выходим на охоту, мое настроение улучшается. Темнота приносит облегчение, словно чем меньше видишь вокруг себя, тем лучше. К тому же прохладным воздухом легче дышится. Я чувствую босыми ногами теплую землю и удивляюсь, почему здесь не растет трава, в то время как баклажаны взошли и лезут вверх. Неужели в земле не осталось семян? Может, сожгло солнцем или смыло?

Сидя на посту, о черных я не вспоминаю. Ландшафт вокруг меня пустынен и безжизнен. Даже ветер не играет с редкими сухими стеблями сорняков, торчащих из неплодородной земли. Низкие облака почти такого же неопределенно-сероватого оттенка, что и земля, словно они отражаются друг в друге, сливаясь у горизонта в единое Ничто.

Со двора доносятся голоса. Я перегибаюсь через край платформы и вижу, как Дэвид, Дина, Габриэль, Бенджамин и Щегол тащат на плечах длинные доски. Они идут к берегу, чтобы продолжить работу на плоту. Нам нужно много жилого пространства, ведь мы возьмем с собой детей.

Когда голоса вдалеке затихают, я ложусь на спину. Чувствую, что вот-вот усну, и усилием воли стараюсь не спать. Мертвая семья — вот о чем я думаю. С ними что-то связано. Нужно это понять. Но постоянно что-то мешает… Вдруг я вижу облако пыли над прериями. Облако быстро приближается. «Это лошади, — думаю я. — К нам бежит табун лошадей». Но, приглядевшись, я вижу, что это джип Гуся.

— Yes! — вскрикиваю я. — Наконец-то в нашем сонном царстве что-то происходит!

Джип тормозит и резко останавливается, подняв пыль до небес.

— Принимай гостей! — кричу я и бросаюсь вниз с платформы.

Но Гусь не спешит покидать место водителя. Я успеваю подумать: «Вот черт! Вечно я тороплюсь!» В последнюю секунду я приземляюсь на руки и, к моему большому удивлению, ничего себе не ломаю. Я обхожу джип и элегантно облокачиваюсь на капот.

— Юдит! — в замешательстве вскрикивает Гусь и открывает дверь автомобиля.

— Ты слишком медлительный, — говорю я. — По закону жанра ты должен был меня поймать.

— Но, девочка, что ты тут делаешь?!

— Это ты меня спрашиваешь? — говорю я и смеюсь.

— Знала бы ты, как мы тебя искали, — говорит он.

Я радуюсь встрече, но немного сбита с толку.

— Что у нас со временем? — спрашиваю я.

— Без минуты двенадцать.

Я криво улыбаюсь.

— Я имею в виду эпоху, столетие.

— Не знаю.

— А день?

Он качает головой.

«И это наш учитель! — думаю я. — Какое счастье, что у нас есть календарь!»

— У меня к тебе столько вопросов, — говорю я вслух.

— Я заметил.

— Да, кстати, а где тетушка Утка?

— Анка на работе в детском саду.

— Она бы нам пригодилась. Здесь полно детей.

Вдруг к нам подходят Гун-Хелен и Бендибол. Я бросаюсь их обнимать. Гун-Хелен почти сразу замечает, что творится что-то странное.

— Что-то не так, дорогая? — спрашивает она.

— Всё, — отвечаю я. — Здесь все не так. Но давай начнем с мертвой семьи. Они очень странные.

Гун-Хелен задумчиво смотрит на меня и кивает.

— Я поняла, что ты это заметила.

— Мне бы хотелось с ними поговорить, — говорю я.

Тут вмешивается Бендибол.

— Это исключено, — поспешно говорит он. — Ничего не выйдет.

— Но это очень важно, — прошу я.

Бендибол и Гун-Хелен мотают головами.

— Это вопрос жизни и смерти!

Тут все трое поворачиваются и уходят.

— Какого черта вы нас бросаете, ведь мы здесь умрем?! — кричу я им вслед.

Меня будят голоса. Видимо, ребята возвращаются с пляжа. Спросонья я поднимаюсь, чтобы направиться им навстречу. Едва я собираюсь сделать шаг в пустоту, как понимаю, что нахожусь на платформе. Но понимаю ли? Меня словно кто-то останавливает, положив руку на плечо. Ноги подкашиваются, и я сажусь на доски. Довольно долго я просто сижу, пытаясь унять неприятное чувство в животе. Но это ощущение словно не хочет меня покидать. Оно гораздо настойчивее, чем привычная круговерть мыслей, часто донимающая меня в последнее время.

Я сижу и жду, когда ребята подойдут поближе. Они тащат корзины с мидиями. Вендела и Щегол едва выглядывают из-за своей ноши. Они исчезают в доме и вскоре выходят во двор. Щегол снимает застрявшие в волосах Венделы водоросли и вешает их себе на голову. Вендела смеется. Я смотрю на них и вижу, как сильно они похожи. Дело не только в том, что они оба худощавые и длинноногие, с внимательными, испытующими и немного печальными глазами. Манера двигаться — вот что их объединяет. Словно все их суставы синхронизированы, а руки и ноги принадлежат одному телу… Так вот в чем дело! Они близнецы! Как же я раньше не догадалась? Хотя какая разница, кто кому родня, если весь мир рухнул?

Я слезаю с дерева и чувствую, как тело медленно возвращается к жизни. Стою внизу и смотрю вверх на платформу. Что со мной было? Мысль теряется, когда я слышу за спиной голос Бенджамина:

— Все спокойно?

— Как в морге, — отвечаю я, но не чувствую уверенности, ведь, похоже, я задремала на посту.

Ко мне бежит Крошка Вторник. За ней по пятам следует Демон. Я сразу понимаю: что-то случилось.

— В чем дело? — кричу я.

— Самый маленький поросенок умер, — говорит она, давясь слезами.

— Когда это произошло? — спрашиваю я и глажу ее по щеке.

— Когда я пришла, он уже был мертвым.

Я беру девочку за руку и веду в хлев. Заглянув через перегородку, вижу, что самый мелкий поросенок лежит в сторонке, совсем окоченевший. Ни Умник, ни Дорис не обращают на него внимания. Я захожу в стойло и осторожно беру поросенка на руки. Размером он не больше крысы и легкий, как перышко.

— Такое случается, — говорю я. — Иногда детеныши умирают.

— Мы его съедим?

Я мотаю головой.

— Возможно, он был болен. Лучше похороним его во дворе, если ты хочешь.

Глаза Крошки Вторник светятся от радости.

— Он отправился на небо?

Я пожимаю плечами.

— Честно говоря, понятия не имею, куда отправляются после смерти.

Похороны поросенка превращаются в торжественную церемонию. После недолгого обсуждения мы решаем на всякий случай сначала его сжечь. Бенджамин с Габриэлем складывают костер из сухих веток, посреди костра стоит крест, к которому мы привязываем мертвого поросенка. Уже почти стемнело. Прожорливое пламя набрасывается на хворост. Когда огонь охватывает маленькое тельце, слышится шипение и по двору распространяется запах паленого мяса. Мы стоим вокруг костра и смотрим, как огонь пожирает крест. Пламя освещает дом, и я вижу наш белый флаг с зеленым кругом. Поддавшись общему настроению, я начинаю напевать красивую и грустную мелодию, которую часто пела бабушка. Вскоре в памяти всплывает кусок текста: «How many seas must a white dove sail before she sleeps in the sand? Yes, ’n’ how many times must the cannon balls fly, before they’re forever banned? The answer, my friend, is blowin’ in the wind, the answer is blowin’ in the wind»[20].

Всех слов не помню, в песне было много куплетов. Я пою увереннее и вскоре слышу, как мне подпевают другие. Песня такая красивая, что по телу бегут мурашки.

«How many years can a mountain exist, before it’s washed to the sea? Yes, ’n’ how many ears must one man have, before he can hear people cry? The answer, my friend, is blowin’ in the wind, the answer is blowin’ in the wind»[21].

Когда огонь догорает, мы сгребаем косточки и кладем их в ямку, которую заранее вырыли Бенджамин и Крошка Вторник неподалеку от грядок с баклажанами. У края ямки стоит простой деревянный крест. Мы закапываем могилку, а я в это время думаю: «Только бы это была не заразная болезнь».

СЦЕНА 27. РАННЕЕ УТРО. ПЕРЕД ДОМОМ.

ДЭВИД, ДИНА, ЮДИТ, ГАБРИЭЛЬ, БЕНДЖАМИН, ВЕНДЕЛА, КРОШКА ВТОРНИК И ОСТАЛЬНЫЕ ДЕТИ, (ЩЕГОЛ).

Бенджамин вырезает на календаре дату. В лучах утреннего солнца перед домом в два ряда стоят малыши и держатся за руки. Ноги Крошки Вторник заживают и выглядят гораздо лучше, чем раньше. Перед детьми стоят Дэвид и Юдит. На головах у малышей самодельные широкополые шляпы, из-за которых они похожи на вьетнамских крестьян или диких пигмеев из джунглей. Когда Бенджамин заканчивает свою работу, Юдит торжественно провозглашает:

ЮДИТ: Сегодня понедельник, первое мая!

Среди детей проносится шепоток.

ДЕТИ (хором): Май! Расскажи нам о мае!

Юдит прокашливается и смотрит на Дэвида, вешающего на гвозди на веранде ночную добычу. Крысы связаны хвостами по две штуки. Дэвид вешает пару за парой. Демон провожает взглядом каждое его движение. Наконец на веранде висят девять пар крыс.

ЮДИТ: Май всегда был прекрасной порой. Одним из самых лучших месяцев в году. Все становилось зеленым. Прилетали птицы и пели так, что почти болели уши. Распускались цветы, и от них сладко пахло. Желтые первоцветы и белые ландыши. Бабочки и шмели перелетали с цветка на цветок, собирая нектар. В огородах появлялась первая зелень. На улице было тепло, и люди выезжали на природу и устраивали пикники. А по вечерам они сидели на свежем воздухе и готовили еду.

КРОШКА ВТОРНИК: Совсем как мы!

Юдит кивает.

ВЕНДЕЛА: А твои овощи уже созрели?

ЮДИТ: Надеюсь.

Юдит смотрит в сторону грядок с баклажанами. Камера следует за ее взглядом. На грядке осталось шесть ростков. Другие завяли. Те, что остались, словно остановились в росте и напоминают карликов.

ВЕНДЕЛА: Почему они так медленно растут?

ЮДИТ (пожимает плечами): Может быть, это из-за почвы. Не хватает чего-нибудь полезного или, наоборот, чего-то слишком много.

Дэвид вытирает руки о штаны и подходит к Юдит.

ДЭВИД: Теперь задания на день. Бенджамин, ты первый дежуришь на дереве. Крошка Вторник присматривает за свиньями. Дина, Габриэль и я идем на пляж работать на плоту. Вендела и Щегол приносят воду. Юдит остается с детьми и следит за порядком.

Дэвид выдерживает паузу. Камера скользит от одного детского лица к другому. Малыши, прищурившись от восходящего солнца, посматривают на Дэвида. У некоторых на плечах висят луки. Вендела теребит кончик косы. Бенджамин присел на веранде рядом с мертвой семьей. Он выглядит очень уставшим.

ДЭВИД: Всем все ясно?

Камера дергается вверх-вниз, словно кивает.

Я размышляю о том, что рассказала детям о мае. Здесь нет ни цветов, ни зелени, ни единой мелкой пичужки. Здесь царит тишина, как в вакууме. Кажется, есть такое выражение: нейтральная зона. Очень точно.

Странно, что я еще не привыкла к этой пустыне, что до сих пор хочу вернуться в свой привычный мир.

Но этим утром меня гложет какая-то особенная тревога. Я долго сижу на веранде, щурясь на огромный солнечный шар, который, подобно огнедышащему дракону, встает над горизонтом. Погода снова ухудшается. Или это такая весна?

Я пытаюсь думать о чем-нибудь другом. Отпускаю мысли, но они постоянно возвращаются к восходящему солнцу, к этой забытой Богом и брошенной людьми ферме, затерявшейся непонятно где. Странно, что под солнцем может царить такая леденящая пустота. Я вспоминаю, как дома меня тоже мучила эта мысленная круговерть. Это было в другой жизни. Я лежала и думала о смерти, о том, что чувствуешь, когда умираешь. В какой-то момент это чувство стало таким сильным и отчетливым, что я прибежала к папе и залезла к нему под одеяло. Тогда я тоже почувствовала ледяную пустоту. Смерть. А что это, собственно говоря, такое?

Но сильнее всего меня тревожит Дина. После нашей экспедиции в город ей снова стало хуже. Она все чаще замыкается в себе. Иногда я вижу, как она сидит и таращится в пустоту перед собой.

Крошка Вторник прибегает из хлева, и я наконец покидаю веранду.

— Все хорошо? — спрашиваю я ее, похлопывая Демона.

Крошка Вторник кивает и вытирает нос ладонью.

— Думаю, все в порядке, вот только один поросенок постоянно спит, — запыхавшись, сообщает она.

— Спит? — переспрашиваю я и чувствую, как возвращается неприятное беспокойство. — Как спит?

— Он постоянно отходит в сторону, ложится один и спит. Я будила его несколько раз и относила к маме, но он снова уходил.

Я задумываюсь. Уж не собирается ли этот поросенок тоже умереть?

— Он меньше других?

Крошка Вторник качает головой.

— Нет, почти самый крупный.

— Значит, он просто объелся.

СЦЕНА 28. УТРО. В ПОЛЕ.

ДЭВИД, ДИНА, (ГАБРИЭЛЬ).

Дрожащее изображение ровного поля. На заднем плане видны густые заросли серебристого кустарника, еще дальше — силуэт Бендибола.

ДИНА (за кадром): Его можно разобрать.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Зачем?

Камера, дрожа, останавливается на лице Дины, приближает его, картинка расплывается, но вскоре лицо Дины снова становится четким.

ДИНА: Это же бессмысленно. Никто мимо не проплывет и не пролетит. А доски нам пригодятся.

ДЭВИД (за кадром): Перестань, Дина. Не нужно так говорить.

ДИНА: Но ведь это правда. Мы здесь в западне. Что бы мы ни делали, все зря. Время проходит, но все по-прежнему. Здесь вообще нет времени.

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Ты ошибаешься. У свиней появилось потомство. Мы заботимся о детях. Охотимся на крыс. Постоянно что-то происходит. Все будет хорошо, мы справимся.

ДИНА (кричит): Но как ты не понимаешь?! Это мы все придумываем. Юдит считает, что это сон, потому что вокруг ничего не меняется. Это просто кошмарный сон, Габриэль!

Она плачет.

Камера вздрагивает, Дина исчезает из кадра. Камера скользит вдоль линии горизонта, приближает силуэт Бендибола.

ДЭВИД (за кадром): Ну ладно, пошли.

Щегол разливает по тарелкам горячий суп. Я выхожу из дома, чтобы спросить у Бенджамина, сможет ли он посидеть на посту еще немного. Следующая очередь Габриэля, но он еще не вернулся с берега. Я останавливаюсь на площадке перед домом и прислушиваюсь, не слышны ли голоса Дины, Габриэля и Дэвида. Тишина. Странно, почему они задерживаются, хотя давно должны были вернуться? Я подхожу к вязу и зову Бенджамина.

— Побудешь еще на посту, пока не вернется Габриэль, или тебя сменить?

Бенджамин не отвечает. Я снова кричу:

— Эй, ты что там, заснул?

Я исследую взглядом платформу, но не вижу и не слышу Бенджамина. Внутри снова начинает скрестись тревога.

— Бенджамин! — кричу я так громко, что со двора ко мне прибегает Щегол.

— Что случилось?

— Он не отвечает.

— Сейчас залезу и посмотрю, — говорит Щегол.

Я мотаю головой.

— Иди и поешь. Я сама. Он просто заснул.

Но чем выше я карабкаюсь по крепким ветвям, тем быстрее меня покидает уверенность. Когда я оказываюсь на платформе, сердце готово выпрыгнуть из груди…

— Это всего лишь я, — говорю я и ползу по дощатому полу.

Как я и подозревала, Бенджамин растянулся на полу и спит. Он лежит на животе лицом вниз. Неудобная поза. Видимо, он совершенно измотан. На шее у него несколько странных пятен. Я осторожно трясу его за плечо.

— Подъем, — говорю я. — Бенджамин, пора вставать.

Но он не просыпается. Не подает ни единого признака, что слышит меня. Жуткое чувство нереальности происходящего словно бьет меня по затылку.

— Бенджамин! — кричу я. — Проснись!

Он не реагирует. Я осторожно переворачиваю его на спину — подтверждаются мои наихудшие опасения, но все равно это шокирует..

Бенджамин мертв!

СЦЕНА 29. ДЕНЬ. ПОБЕРЕЖЬЕ.

ДИНА, ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

По морю бежит легкая рябь. Плот покачивается на волнах. На плоту почти готовый деревянный дом. Дэвид бредет по пояс в воде с парой досок на плечах. Над ним словно белая простыня кружат птицы.

ДЭВИД (кричит): Хватит валять дурака! Лучше помоги!

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Нам нужно поговорить с Диной. Ей плохо.

ДЭВИД: Что ты сказал?

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Дине снова хуже. Нужно с ней говорить.

ДЭВИД: Где она?

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Сидит около Бендибола.

СЦЕНА 30. ДЕНЬ. РЯДОМ СО СТАТУЕЙ.

ДИНА, ДЭВИД, (ГАБРИЭЛЬ).

Дина сидит, прислонившись спиной к ноге Бендибола. Она положила голову на руки, словно плачет. ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Как ты?

Дина не отвечает, сидит неподвижно и молчит. ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Дина, пойдем, мы…

ДИНА: Ты когда-нибудь прекратишь эту дурацкую видеосъемку?!

Она поднимается и идет к камере.

ДИНА: Прекрати! Слышишь?! Прекрати сейчас же! Камера пятится от нее, но продолжает снимать. ДИНА: Какого черта?! Прекрати, я сказала!

Вдруг она поворачивается и бросается к Бендиболу. Она кидается на его ногу и дергает ее так, что статуя начинает раскачиваться.

ДЭВИД (за кадром): Дина, прекрати, это опасно! ДИНА: Чертов придурок! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Берегись!

Статуя качается над Диной все сильнее. Красный камень двигается в такт с досками. И падает. ГАБРИЭЛЬ (за кадром): Осторожно!

Я сижу, уставившись на худощавое тело Бенджамина. Это не может быть правдой! Все так неожиданно, невероятно. Нет, это неправда! Не знаю, как долго я сижу перед ним на коленях. Кажется, я плачу, но, когда хочу вытереть слезы, ладонь остается сухой. Я закрываю глаза и сижу неподвижно. Жду, что Бенджамин очнется и встанет. Через какое-то время открываю глаза, но он лежит все так же неподвижно. Мертвый.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я выпрямляюсь и смотрю в поле. Если он мертв, значит, где-то там должен скрываться враг, убийца. Но передо мной лишь пустое поле, застывшие стебли сухих сорняков, желтовато-бежевая земля. И больше ничего.

Я сижу, уставившись на голый жилистый торс Бенджамина. Худощавый, но я знаю, что он очень выносливый. Упрямый, упорный, неутомимый. Уже приспособленный к жизни в нейтральной зоне. Был. Теперь его нет.

— Бабушка, — шепчу я. — Ты должна мне помочь. Только ты это можешь. Бога нет, Гун-Хелен не хочет, у мамы нет времени. Но у тебя есть. Ты можешь. Ты единственная на всем свете можешь сделать хоть что-нибудь. Ты видишь разницу. Ты видишь…

Правда ведь? Ты меня видишь? Слышишь? Думаю, да. Хочу в это верить, потому что знаю: ты всегда, всегда со мной. Сейчас я это чувствую сильнее, чем когда-либо. Бабушка, помоги разбудить Бенджамина! Дорогая бабушка, мы сделаем это вместе. Попытаемся сделать все, что в наших силах. Только ты можешь мне помочь. Бабушка, приди ко мне, пожалуйста, приди, — шепчу я.

Я снова пытаюсь вытереть слезы, но их нет. Я глажу кончиками пальцев обветренное плечо Бенджамина. Загорелая кожа, шершавая, как наждачная бумага. Рядом нет ни следа крови. На досках тоже. Надеюсь, он умер быстро. Не страдал, может быть, ничего не почувствовал и не понял. Мгновенная смерть лучше всего.

СЦЕНА 31. ДЕНЬ. ОКОЛО БЕНДИБОЛА.

ДИНА, ДЭВИД, ГАБРИЭЛЬ.

Тяжелый красный камень падает на землю. Габриэль оставляет камеру на земле и бросается к Дине. Его спина загораживает изображение.

ГАБРИЭЛЬ: Дина!

ДЭВИД (за кадром): Черт подери! Дина!

ГАБРИЭЛЬ (всхлипывая): Дина, Дина, Дина… ДЭВИД: Что с ней?

ГАБРИЭЛЬ (не поворачиваясь): Не знаю.

Вдруг отвязывается и надает на землю одна из досок. Через мгновение вся конструкция обрушивается прямо на Габриэля с Диной. Дэвид бросается к ним и начинает разбирать доски.

ДЭВИД: Вот дерьмо! Как вы там, живы?

Габриэль помогает ему сваливать доски в сторону. Он разражается громким смехом.

ГАБРИЭЛЬ: Все целы.

ДИНА: Проклятая статуя! Я же говорила, что ее надо разобрать.

ГАБРИЭЛЬ (поднимается): Нужно выключить камеру.

Едва я собираюсь снова сесть на платформу, как краем глаза замечаю какое-то движение на веранде. Я всматриваюсь и вижу, как одна из мертвых сестер-близнецов подает мне знак. Но, как ни стараюсь, не могу понять, что она мне хочет сообщить…

Я сажусь рядом с телом Бенджамина, и только тут до меня доходит, что я видела. Я вскакиваю и пристально смотрю в сторону веранды. Но теперь четко вижу, что все четверо сидят так, как мы их посадили.

Я ложусь рядом с Бенджамином, обнимаю его и закрываю глаза. Меня знобит.

— Бабушка, — бормочу я. — Бабушка, кажется, я заболела.

Когда я просыпаюсь, бабушка сидит у моей кровати и держит в руке чашку горячей воды с медом.

— Вот, дорогая, выпей, и тебе станет легче.

Я с трудом приподнимаюсь и делаю глоток. Вода очень горячая, и я обжигаю губы. Бабушка наклоняется и дует в чашку. Я снова пробую, теперь пить можно. Пуфф поднимается с подушки около моей головы, подходит и нюхает питье. Быстро отдергивает мордочку, потягивается и ложится между мной и бабушкой.

Бабушка гладит меня по волосам.

— Это обычная простуда, — говорит она.

— Я перекупалась, — говорю я. Бабушка смеется и называет меня маленьким простывшим лягушонком.

— Мама сегодня придет? — спрашиваю я.

Бабушка мотает головой.

— Скорее всего, в выходные, — отвечает она. — Но в любом случае она позвонит.

Я в последний раз мысленно возвращаюсь в старый мир. Больше никаких воспоминаний не было. Словно прервался контакт.

Иногда мне кажется, что моя жизнь похожа на мозаику, состоящую из тысяч отдельных фрагментов. Некоторые люди называют их воспоминаниями. По-моему, это не совсем точно. Эти фрагменты уже носятся по кругу внутри нас, едва мы рождаемся на свет, и могут всплыть в каком угодно порядке. Лишь дни недели следуют строго один за другим. Они склеивают жизнь, заставляя фрагменты появляться по очереди.

Но если воспоминания заканчиваются, что нам тогда остается?

Я не знаю. Я — всего лишь записывающее устройство и стараюсь, как могу, сохранить информацию.

Я просыпаюсь и вижу над краем платформы лицо Щегла.

— Что случилось? — спрашивает он.

Я лишь качаю головой и шепотом произношу:

— Залезай сюда.

Щегол ловко подтягивается, и вот он уже рядом со мной.

— Бенджамин умер, — говорю я.

— Умер?

— Похоже, он был серьезно болен.

Щегол смотрит на меня, и впервые в его не по-детски умных глазах мелькает паника. Он отводит взгляд и изучает равнину. Видит ту же нейтральную зону, что и я. Потом переводит взгляд на море.

— Ребята возвращаются, — произносит он бесцветным голосом.

Я смотрю на полосу мертвых серебристых кустов и вижу их.

— Опоздали, — говорю я.

СЦЕНА 32. ДЕНЬ. ДВОР.

ДИНА, ЮДИТ, ДЭВИД, ГАБРИЭЛЬ, ВЕНДЕЛА, КРОШКА ВТОРНИК И ОСТАЛЬНЫЕ ДЕТИ, (ЩЕГОЛ).

Мы все собрались во дворе. Вендела держит самого маленького ребенка на руках. Дэвид и Габриэль копают могилу. Они стоят в яме и выбрасывают лопатами желтоватый липкий грунт. Пот оставляет на их грязных лицах светлые подтеки. Сбоку от ямы стоит сколоченный из крашеных зеленых досок ящик-гроб. Крышка открыта. Дина и Юдит приносят тело Бенджамина. Они держат его за руки и за ноги и осторожно опускают в ящик. Дина стоит, опустив голову. Ее бьет дрожь.

СЦЕНА 33. ДЕНЬ. ДВОР.

ДИНА, ЮДИТ, ДЭВИД, ГАБРИЭЛЬ, ВЕНДЕЛА, КРОШКА ВТОРНИК И ОСТАЛЬНЫЕ ДЕТИ, (ЩЕГОЛ).

Все стоят вокруг гроба, держась за руки, и поют «Blowin in the wind». He хватает только Щегла.

Когда песня заканчивается, Габриэль и Дэвид закрывают гроб крышкой и начинают заколачивать ее гвоздями. К ним подходит Крошка Вторник с игрушечной собачкой в руках.

КРОШКА ВТОРНИК: Пусть она будет с ним.

ДЭВИД: С Бенджамином?

КРОШКА ВТОРНИК (кивает): Чтобы ему не было одиноко.

Дэвид отдирает наполовину вбитые гвозди и открывает крышку. Крошка Вторник осторожно кладет собачку в руки Бенджамину.

КРОШКА ВТОРНИК: Ну вот, тебе больше нечего бояться.

Дэвид и Габриэль заколачивают крышку. Затем берутся с разных сторон за гроб, поднимают его над ямой и отпускают. Гроб с грохотом падает на дно. Дина приносит деревянный крест. Он сделан из тех же досок, что и календарь. На кресте Дина вырезала надпись: «Бенджамин. 13 мая, год первый».

СЦЕНА 34. ДЕНЬ. ДВОР.

МЕРТВАЯ СЕМЬЯ.

Во дворе в тени деревьев видны несколько фигур. Это мертвая семья: папа, мама и две сестры-близнеца. Папа в темном костюме, мама в черном платье и простой шляпке со старомодной вуалью, скрывающей лицо, девочки в темно-серых платьях. Вот они выходят из тени. Их движения какие-то заторможенные, почти как в замедленной съемке. Останавливаются посреди площадки перед домом, берутся за руки и образуют круг. Отломанная рука одной из сестер приросла и выглядит невредимой. Они начинают медленно двигаться по кругу, словно водят хоровод.

Смерть Бенджамина стала для нас настоящим шоком. Не знаю, вправе ли я написать, что мы любили его сильнее всех. Он так стремился к одиночеству! Но никому не отказывал в помощи и был самым доброжелательным. Все его уважали и даже немного побаивались. Можно сказать, он шел своим собственным путем, как первопроходец былых времен. Но я-то знаю, что он постоянно искал способ, как нам выжить.

Теперь его не стало, и нас порой охватывает чувство, что все было напрасно. Словно пора сдаться. Да, именно эта мысль посещает каждого: что нам теперь делать?

Через несколько дней так же неожиданно умирает еще один ребенок, девочка. У нее те же странные темные пятна на шее.

Мы стараемся ускорить работу на плоту. Все, кроме дежурного на платформе, проводят дни на побережье. Мы рискуем: ведь если черные вернутся, дежурному придется бежать что есть сил, чтобы успеть нас предупредить. Но дом на плоту почти готов. Остались мелочи. Дэвид с Габриэлем сколотили невысокий забор, и теперь можно не опасаться, что свиньи свалятся за борт. Мы с Диной дошиваем последние секции паруса и весьма довольны своей работой.

Но остается одна проблема. Плот так и остался на рифе. Сначала мы надеялись, что со временем он сам отплывет. Но плот крепко сидит на подводных камнях.

Габриэль с Дэвидом ныряли, проверяли положение дел под водой и вернулись с обнадеживающими новостями. Крупные камни, на которых держится плот, плоские и ровные. Появляется идея, как его освободить, — дождаться ветреного дня, когда волны будут достаточно большими, раскачать плот посильнее и столкнуть с камней.

Однажды вечером условия почти идеальные. Всю вторую половину дня ветер усиливается, и плот покачивается на широких волнах. Слышен царапающий звук — это доски задевают подводные камни. Мы все столпились на одном конце плота. Габриэль командует. Когда на подходе большая волна, он кричит «Сейчас!», мы подпрыгиваем и одновременно приземляемся. Демон бегает по берегу и возбужденно лает. Интересно, что он о нас думает?

У нас не сразу получается подпрыгнуть и приземлиться в самой высокой точке волны. Но, попадая в такт, мы замечаем, что амплитуда покачивания плота заметно увеличивается. Постепенно нам удается поймать ритм, и мы чувствуем, как плот начинает повиноваться нашим прыжкам. Каждый раз, когда волна его поднимает, мы кричим «Сейчас!» и прыгаем. И тут в какой-то момент мы замечаем, что плот начинает дрейфовать в сторону берега. На борту все ликуют.

Так проходит несколько дней. Однажды вечером, вернувшись после дневной работы, мы сидим за столом и ужинаем. Вдруг меня посещает пугающая мысль. Я понимаю, в чем причина внезапной смерти Бенджамина и маленькой девочки.

— Это все из-за крыс! — восклицаю я.

Остальные изумленно смотрят на меня.

— Все из-за того, что мы едим крыс, — повторяю я.

— Ты о чем? — спрашивает Дэвид.

— Помнишь тот фильм, «Седьмая печать»? Там почти все умерли от чумы. А ее переносили крысы!

За столом воцаряется полная тишина. Затем Габриэль говорит:

— Похоже на правду. Я помню этот фильм.

— Тогда мы все умрем, — подавленно говорит Дэвид.

Я мотаю головой.

— Это же были Средние века. Чума давно уничтожена.

— А вдруг она вернулась? — спрашивает Дэвид.

Я задумываюсь. Вспоминаю страшную сцену, когда рыцарь играет со Смертью в шахматы, и говорю:

— Пора убираться отсюда. Чем дальше, тем лучше. Это страна мертвых.

Говоря «страна мертвых», я осознаю, насколько близка к истине. И чувствую неслыханное облегчение оттого, что плот уже готов. Но все-таки жаль, что мы вынуждены покинуть ферму.

В тот же вечер происходит самое худшее. То, чего мы больше всего боялись. Мы уже начали надеяться, что все обойдется. Однако это происходит.

Мы сидим и, зевая, планируем дела на завтра, как вдруг слышим испуганный крик Крошки Вторник:

— Они идут! Они идут!

Все, что происходит дальше, буквально проносится у меня перед глазами.

Мы вскакиваем из-за стола, хватаем луки и выбегаем на веранду. Щегол хватает камеру и бежит вслед за нами.

Одновременно к нам подбегает Крошка Вторник. Бледная от страха, она показывает в сторону изгороди, откуда в прошлый раз появились черные, и, задыхаясь, выпаливает:

— Они будут здесь очень скоро!

— Быстро в дом, — командую я. — Собери всех в кухне. Открывайте погреб и бегом на берег.

СЦЕНА 35. ЭКСТЕРЬЕР: ВЕЧЕР. ПЕРЕД ДОМОМ.

ДИНА, ЮДИТ, ДЭВИД, ГАБРИЭЛЬ, ВЕНДЕЛА, (ЩЕГОЛ).

Все вооружены луками и стрелами… Вендела взяла лук Бенджамина, самый лучший. Дэвид поднимает руку. Становится тихо.

ДЭВИД (шепотом): Нужно их задержать. Разделитесь и спрячьтесь.

ВЕНДЕЛА: Мы спрячемся в изгороди. Пойдем, Щегол.

Она показывает концом лука туда, где в прошлый раз пряталась Юдит.

ЮДИТ: Я с ними. Пошли, Дина.

Но Дина мотает головой. Она стоит на веранде между мертвым папой и близнецами. Кажется, будто она хочет сесть рядом с ними.

ДИНА: Но какого черта? У нас ведь нет ни единого шанса!

ГАБРИЭЛЬ: Дина, пойдем!

Он забегает на веранду, хватает ее за руку и тянет за собой. Они вместе бегут за дом. Юдит и Демон уже около изгороди.

СЦЕНА 36. ВЕЧЕР. У ИЗГОРОДИ.

ЧЕРНЫЕ.

Мужчины в черных куртках пролезают через дыру в изгороди. Останавливаются и осматриваются. Один показывает пальцем в сторону дома. Второй кивает. У него в руках заряженный арбалет. Мужчины перебрасываются парой слов.

Я сижу в укрытии, сердце готово выпрыгнуть из груди. Сейчас все покатится ко всем чертям. Я лихорадочно пытаюсь сообразить, как бы обмануть черных. Рядом тяжело, как запыхавшаяся собака, дышит Вендела. Она натягивает лук Бенджамина и целится в мужчину с арбалетом. Слишком далеко. Отсюда не попадет. Я кладу руку ей на плечо и мотаю головой. Вендела оборачивается и кивает. Я вижу, как она напугана. Один Щегол по-прежнему невозмутим. Он снимает мужчин на камеру. СЦЕНА 37. ВЕЧЕР. ВО ДВОРЕ.

ЧЕРНЫЕ.

Камера следит за мужчинами в черных куртках, осторожно идущими через двор. Они направляются к веранде. Как и в прошлый раз, они останавливаются в нескольких шагах от мертвой семьи и рассматривают ее. Один из мужчин кивает на флаг с зеленым кругом. Они поворачиваются и идут в хлев. Снова останавливаются, заметив две могилы. Подходят ближе и долго стоят, переговариваясь. Затем продолжают путь. Открывают двери хлева и заходят внутрь. Я понимаю: это наш шанс. Сейчас или никогда. Дэвид, Габриэль и Дина уже крадутся к веранде.

— Вперед! — шепотом говорю я. — Бежим!

Мы поднимаемся, но едва успеваем сделать несколько шагов, как двери хлева распахиваются и во двор выбегает мужчина с арбалетом. Он целится прямо в нас.

«Они нас обманули!» — успеваю подумать я. И дальше начинается ад…

СЦЕНА 38. ВЕЧЕР. ВО ДВОРЕ.

Камера хаотично движется по двору. Слышны громкие голоса и крики. Злобно лает и рычит Демон. Изображение блуждает по земле. Мелькают чьи-то ноги. Иногда на экране появляется кусочек вечернего неба. Слышен звук летящей стрелы. Вдруг Вендела вздрагивает, пробегает еще несколько шагов, падает навзничь и лежит, не двигаясь. Щегол спотыкается об ее тело. Камера падает и остается на земле.

ГОЛОС ЮДИТ: Ты ранен?

ГОЛОС ДЭВИДА (далеко): Юдит, сюда!

ГОЛОС ЮДИТ: В Венделу попали!

Камера быстро поднимается в воздух, на экране вечернее небо. Никого и ничего не видно.

ГОЛОС ЩЕГЛА: Вендела!

Камера снова в движении. На экране трясущаяся картинка земли под ногами. Слышен громкий крик на непонятном языке.

ГОЛОС ЮДИТ: Она умирает!

ГОЛОС ЩЕГЛА: Я остаюсь! Беги за остальными!

ГОЛОС ДЭВИДА: Давай, быстрее!

ГОЛОС ЮДИТ: О, бабушка! Помоги!

Камера поворачивается. На экране мелькает двор. Небо. Изгородь. В кадр попадают черные, выбегающие из хлева.

СЦЕНА 39. ВЕЧЕР. ВЕРАНДА.

ЧЕРНЫЕ. МЕРТВАЯ СЕМЬЯ.

Камера снимает издалека. Трясясь, она приближает изображение черных, склонившихся над телом Венделы.

Один мужчина поднимает голову и замечает, что все исчезли в доме. Оба черных бросаются на веранду, грубо отшвыривают сестер-близнецов. Вдруг мертвый папа встает с места, поднимает руки и снимает с гвоздя календарь. Доска описывает в воздухе траекторию. Мужчины совершенно не ожидают атаки и не успевают пригнуться. Доска ребром бьет обоих по шеям. Черные падают как подкошенные.

Последние кадры.

СЦЕНА 40. ЭКСТЕРЬЕР: РАССВЕТ. ДВОР.

На улице светает. Солнце вот-вот взойдет. Его первые лучи уже освещают двор. В воздухе крупные комья густого серого тумана, который начинает рассеиваться. Камера дает крупный план грядок. Баклажанов больше нет. Словно их кто-то выкопал. Камера медленно показывает панораму двора. Кругом пусто. Ни души. Трактор, стоявший раньше неподалеку от огорода, куда-то исчез. Несколько сухих листочков кружат в танце, подхваченные дуновением ветра.

СЦЕНА 41. УТРО. КУХНЯ.

МЕРТВАЯ СЕМЬЯ, ВЕНДЕЛА.

Камера снимает через кухонное окно. За столом сидит мертвая семья. Они одеты как обычно. Со стороны кажется, будто они завтракают. Около раковины стоит новый рулон бумажных полотенец. Из гостиной доносится бой часов. За столом спиной к камере сидит еще одна фигура. Это худощавая девочка с густой каштановой косой, спадающей на спину. Она протягивает руку за простоквашей. Часы замолкают.

СЦЕНА 42. УТРО. ПЛОТ.

ЮДИТ, ДИНА, ДЭВИД, ГАБРИЭЛЬ, ДЕТИ, ЖИВОТНЫЕ.

Плот отчаливает от берега. Он слегка покачивается на волнах. Белый парус хлопает на ветру. На борту животные. За невысокой оградой мелькают две свиньи и несколько поросят. На деревянной скамье — два горшка с зелеными растениями. На корме стоит пес и возбужденно лает. Рядом с ним развевается белый флаг с зеленым кругом. На борту видны человеческие фигуры. Они дергают за веревки, выравнивая парус. Парус наполняется ветром, и плот набирает скорость. Люди собираются на корме, поднимают руки и машут камере на берегу.

Белые птицы провожают уплывающий плот, пока тот не становится маленькой черточкой у горизонта. Тогда они разворачиваются и с громкими криками возвращаются к берегу.

Что-то происходит с изображением. Сначала оно становится совершенно белым. Затем по нему пробегают длинные штрихи, и экран чернеет.