Ни улицы, ни большей части жилого массива я не видел. Нас окружали прямоугольные строения цвета грязи, из окон которых высовывались по-утреннему взлохмаченные мужчины и женщины, попивая из кружек, завтракая и наблюдая за нами. Эту открытую площадку между зданиями когда-то украшали скульптуры. Она шла под уклон, как поле для гольфа, — ребячья имитация географии. Её, может, собирались озеленить, устроить на ней пруд. Рощица имела место, но все саженцы были мертвы.

Трава изобиловала сорняками, и её изрезывали тропинки, протоптанные среди куч мусора, и колеи, оставленные колёсами автомобилей. Полицейские выполняли здесь разные задания. Из детективов я прибыл не первым — заметил Бардо Ностина и нескольких других, но был самым старшим по званию. Вслед за сержантом я прошёл к тому месту, где столпилось большинство моих коллег, между низкой заброшенной башней и площадкой для скейтборда, окружённой большими мусорными баками с очертаниями барабанов. Сразу за ней слышен был шум из доков. Дети кучкой уселись на стене перед стоящими офицерами. Над собравшимися выписывали спирали чайки.

— Здравствуйте, инспектор.

Я кивнул тому, кто меня поприветствовал, кем бы он ни был. Кто-то предложил кофе, но я отрицательно помотал головой и воззрился на женщину, увидеть которую и было целью моего приезда.

Она лежала возле пандуса для скейтбордистов. Ничто не бывает настолько неподвижным, как трупы. Ветер шевелит им волосы, как вот сейчас шевелит ей, а они никак на это не реагируют. Она застыла в уродливой позе, искривив ноги, словно собиралась встать, и странно изогнув руки. Лицо уткнулось в землю.

Молодая, с каштановыми волосами, стянутыми в косички, которые торчали кверху, словно растения. Она была почти голой, и этим холодным утром грустно было видеть её кожу гладкой, нигде не сделавшейся гусиной. На ней были только чулки со спущенными кое-где петлями да одна туфелька на шпильке. Увидев, что я её ищу, сержант помахала мне издали рукой — она стояла там, охраняя свалившуюся туфлю.

С тех пор, как обнаружили тело, прошло часа два. Я оглядел её. Задержал дыхание и наклонился к грязи, чтобы посмотреть ей в лицо, но увидел только один открытый глаз.

— Где Шукман?

— Ещё не приехал, инспектор.

— Пусть кто-нибудь позвонит ему и скажет, чтобы поторапливался.

Я постучал по наручным часам. То, что мы называли криминальными мизансценами, было под моим началом. Никто не прикоснётся к ней, пока не появится патологоанатом Шукман, но имелись и другие дела.

Я проверил обзорность. Мы сошли с дороги, и нас заслоняли мусорные баки, но я, как роящихся насекомых, чувствовал внимание, устремлённое на нас со всего микрорайона. Мы беспорядочно перемещались.

Между двумя мусорными баками, рядом с кучей заржавленных железяк, переплетённых выброшенными цепями, стоял на ребре влажный матрас.

— Он был на ней. — Это сказала Лизбьет Корви, способная женщина-констебль, с которой я пару раз работал. — Не могу утверждать, что хорошо её скрывал, но, думаю, вроде как делал её похожей на кучу мусора.

Я различил вокруг мёртвой женщины грубый прямоугольник более тёмной почвы — остатки росы, которую защищал от испарения матрас. Ностин сидел рядом с ним на корточках, пристально разглядывая землю.

— Мальцы, что нашли её, наполовину его стащили, — сказала Корви.

— Как они её обнаружили?

Корви указала на землю, на небольшие потёртости, оставленные лапами какого-то животного.

— Помешали её трепать. Побежали сломя голову, когда увидели, что это такое, позвонили. Наш наряд, как только прибыл…

Она взглянула на двоих патрульных, которых я не знал.

— Это они его убрали?

Она кивнула.

— Говорят, чтобы посмотреть, не жива ли она ещё.

— Как их зовут?

— Шушкил и Бриамив.

— А это те, кто её нашёл?

Я кивнул на ребят, за которыми присматривали полицейские. Две девочки, два паренька. Всем лет по пятнадцать, продрогшие, уставились себе под ноги.

— Ну. Жевальщики.

— Раскумар ни свет ни заря?

— Это же зависимость, — сказала она. — Может, явились за месячной дозой или ещё каким-нибудь дерьмом. Оказались здесь незадолго до семи. Этому, очевидно, трасса для катания поспособствовала. Её построили всего пару лет назад, поначалу вроде ничего, но у местных сдвинулся распорядок дня. С полуночи до девяти утра здесь только жевальщики; с девяти до одиннадцати местная банда намечает планы на день. А с одиннадцати до полуночи по трассе катаются на скейтбордах и роликах.

— Что у них при себе?

— У одного парнишки — ножичек, но совсем маленький. Этаким ножом и волосьев из раковины не выковыряешь — игрушка. И у всех — жува. Вот и всё.

Она пожала плечами.

— При них-то наркоты не было, мы нашли её возле стены, но, — она снова пожала плечами, — кроме них, никто поблизости не ошивался.

Она жестом подозвала одного из своих коллег и открыла сумку, которую тот держал в руках. Маленькие пучки измазанной в смоле травки. Уличное её название «фельд», она являет собой крутую породу Catha edulis, смешанную с табаком, кофеином и кое-чем посильнее, а также со стекловолоконными нитями или чем-то похожим, чтобы обдирать дёсны и загонять наркоту прямо в кровь. Её название — трёхъязычный каламбур: она зовётся «кат» там, где растёт, а животное, которое по-английски называется «cat», на нашем родном языке известно как «фельд». Я понюхал пучки: это была довольно-таки низкосортная дрянь. Прошёл к тому месту, где в пухлых своих куртках дрожали четверо подростков.

— Чо случилось, коп? — с бещельским акцентом спросил один паренёк на хип-хопном приближении к английскому.

Он встретился со мной взглядом, но был бледен. И он, и его товарищи выглядели неважно. Они не могли видеть мёртвую оттуда, где сидели, но даже в её сторону старались не смотреть.

Должно быть, они понимали, что мы нашли фельд и знаем, что он принадлежит им. Они могли бы вообще ничего не сообщать, просто смыться.

— Инспектор Борлу, — сказал я. — Отряд особо опасных преступлений.

Я не стал представляться Тьядором. Трудно расспрашивать парня такого возраста — он слишком взросл для обращения по имени, эвфемизмов и игрушек, но ещё недостаточно взросл, чтобы выступать простым оппонентом в допросе, когда, по крайней мере, ясны правила.

— А тебя как зовут?

Он поколебался, рассматривая возможность прибегнуть к какому-нибудь предпочитаемому им сленгу, но отказался от этой мысли.

— Вильем Баричи.

— Это вы её нашли?

Он кивнул, и вслед за ним кивнули его друзья.

— Расскажи.

— Мы пришли сюда, чтобы, чтоб это, и… — Вильем выжидал, но я ничего не сказал о его наркотиках. — И увидели что-то под этим матрасом и сдвинули его в сторону. Там были какие-то…

Друзья Вильема смотрели, как он колеблется, борясь с суеверием.

— Волки? — спросил я.

Они переглянулись.

— Да, мэн, там вокруг шнырял какой-то подлый зверюга и… Так что мы решили, это…

— Сколько прошло с тех пор, как вы здесь? — спросил я.

Вильем пожал плечами.

— Не знаю. Часа два?

— Кто-нибудь ещё был поблизости?

— Видели там каких-то чуваков. Сколько-то времени назад.

— Дилеров?

Он снова пожал плечами.

— И ещё какой-то фургон подъехал сюда по траве, а чуть погодя снова уехал. Мы ни с кем не говорили.

— Когда был этот фургон?

— Не знаю.

— Было ещё темно, — сказала девочка.

— Ладно. Вильем, ребята, мы раздобудем вам что-нибудь на завтрак, если хотите, найдём какое-нибудь питьё.

Я махнул рукой полицейским, которые их охраняли.

— С их родителями вы уже поговорили? — спросил я у них.

— Направляются сюда, босс, только вот её предкам, — отвечавший указал на одну из девчонок, — никак не можем дозвониться.

— Значит, продолжайте. А сейчас доставьте их в Центр.

Четверо подростков переглянулись.

— Это какая-то хрень, — неуверенно сказал другой паренёк, не Вильем.

Он знал, что по каким-то там правилам ему надо противиться приказу, но на деле ему хотелось поехать с моими подчинёнными. Чёрный чай, хлеб, волокита с протоколами, скука и лампы дневного света — всё это так не походило на стягивание громоздкого, тяжёлого от влаги матраса в тёмном дворе.

Констебль подбросил меня к северу от Лестова, поближе к мосту. Местность я знал плохо. Само собой, я бывал на этом острове, посещал руины, когда был школьником, а иногда и позже, но крысиные мои бега проходили совсем в других местах. Знаки, показывавшие направления на местности, крепились к наружным стенам пекарен и маленьких мастерских, и я, следуя им, прошёл к трамвайной остановке на красивой площади. Стал там ждать, стоя между домом престарелых, отмеченным логотипом с песочными часами, и магазином специй, воздух вокруг которого пропах корицей.

Когда с жестяным позвякиванием подкатил трамвай, подрагивая на путях, я вошёл в него, но садиться не стал, хотя вагон был полупуст. Знал, что мы будем подбирать пассажиров, следуя на север, к центру Бещеля. Стоя рядом с окном, я смотрел прямо в город, в эти его незнакомые улицы.

Женщина, неуклюже приютившаяся под старым матрасом, обнюхиваемая падальщиками. Я позвонил Ностину по сотовому:

— Матрас на следы проверяется?

— Должен, босс.

— Проследите. Если техники занимаются им, то порядок, но Бриамив и его приятель могли смазать точку в конце предложения.

Возможно, она была новенькой в этой жизни. Может, найди мы её через неделю, она уже стала бы электрической блондинкой.

Эти районы рядом с рекой очень запутаны, многим зданиям здесь по веку или по нескольку веков. Трамвай следовал своими путями через закоулки, где по крайней мере половина тех домов, мимо которых мы проезжали, словно бы склонялись друг к другу и маячили над нами. Мы закачались и замедлили ход позади автомобилей, как местных, так и пребывавших где-то ещё, приблизившись к зоне штриховки, где бещельские здания сдавались под антикварные магазины. Торговля эта преуспевала так же, как на протяжении последних лет и всё остальное в городе; подержанные вещи приводились в порядок и полировались, а жители за несколько бещмарок освобождали свои квартиры от реликвий.

Некоторые журналисты были настроены оптимистично. Хотя их лидеры рычали друг на друга так же безжалостно, как некогда в муниципалитете, многие из нового поколения всех партий работали вместе, чтобы вывести Бещель вперёд. Каждая капля иностранных инвестиций — а подобные капли, ко всеобщему удивлению, имели-таки место — продвигала экономику. Не так давно к этому делу подключилась даже пара высокотехнологичных компаний, хотя трудно было поверить, что это произошло в ответ на глупое недавнее самоописание Бещеля как «кремниевого лимана».

Я сошёл у статуи короля Вала. В центре было оживлённо: я передвигался рывками, извиняясь перед гражданами и местными туристами, старательно не-видя других, пока не достиг бетонных блоков Центра ОООП. Бещельские гиды пасли две группы туристов. Стоя на ступеньках, я смотрел на Уропастращ. Мне потребовалось несколько попыток, чтобы дозвониться.

— Корви?

— Да, босс?

— Вы знаете тот район: есть ли шанс, что мы в данном случае рассматриваем брешь?

Несколько секунд она молчала.

— Не представляется вероятным. По большей части этот район сплошной. И, разумеется, деревня Покост, вся эта застройка, — тоже.

— Но кое-где на Гунтерстращ…

— Да, но… Ближайшая штриховка отстоит на сотни метров. Не могли же они…

Это было бы чрезмерным риском со стороны убийцы или убийц.

— Думаю, можно предположить, — сказала она.

— Хорошо. Давайте мне знать, как продвигаетесь. Скоро перезвоню.

Плакаты были развешаны. В основном вокруг области, где обнаружили нашу Фулану, но кое-где и на магистралях, на торговых улицах, в Кьезове, Топище и подобных им районах. Более того, один из них я увидел с порога собственной квартиры.

Это было даже не очень близко к центру Я жил восточнее и немного южнее Старого города, в квартире на предпоследнем этаже шестиэтажной башенки на Вулковстращ. Это сильно заштрихованная улица — инородность нарушает один архитектурный узел за другим, а кое-где даже и дом за домом. Местные здания то выше, то ниже друг друга в пределах трёх этажей, и поэтому Бещель выдаётся вверх с половинчатой регулярностью, а крыши выглядят едва ли не навесными бойницами.

Отороченная тенями балочных башен, которые маячили бы над ней, если бы стояли здесь, церковь Вознесения находится в конце Вулковстращ, и окна её защищены металлическими решётками, однако некоторые раскрашенные стёкла разбиты. Там через каждые несколько дней устраивают рыбный рынок. Я регулярно завтракаю под крики продавцов, стоящих возле ведёрок со льдом и стоек с живыми моллюсками. Даже молодые женщины, которые там работают, становясь за прилавки, одеваются на манер своих бабушек, ностальгически фотогеничные, с волосами, повязанными шарфами цвета кухонных полотенец, и в фартуках с серыми и красными узорами, чтобы не так были заметны пятна, оставляемые потрошением. Мужчины, пока не скрывались, достигнув булыжников подо мной, выглядели — или казались — только что сошедшими с лодок и ещё не расставшимися со своим уловом после возвращения с моря. Бещельские покупатели медлили, принюхивались к товару, тыкали в него пальцами.

По утрам в нескольких метрах от моего окна по эстакаде проходили поезда. Они шли не в моём городе. Я, конечно, этого не делал, однако мог бы заглядывать в вагоны — уж очень они были близко — и встречаться глазами с заграничными пассажирами.

Они увидели бы только худощавого человека чуть старше сорока, в халате, занятого утренним йогуртом и кофе, встряхивающего и складывающего свежий номер «Инкьистора» или «Ий Деурнема» или захватанный «Бещельский журнал», чтобы поупражняться в английском. Обычно он пребывал в одиночестве, но время от времени там можно было увидеть одну или другую из двух женщин примерно его возраста. (Историк-экономист Бещельского университета; автор художественного журнала. Они друг о друге не знали, но против ничего не имели бы.)

Когда я вышел, с плаката на стенде неподалёку от моей двери на меня взглянуло лицо Фуланы. Хотя глаза у неё были закрыты, с изображением основательно повозились, чтобы выглядела она не мёртвой, но ошеломлённой. «Знаете ли вы эту женщину?» — вопрошал плакат. Он был чёрно-белым, напечатанным на матовой бумаге. «Позвоните в Отряд особо опасных преступлений» — и наш номер. Наличие плаката свидетельствовало, что местные полицейские проявили необычайное усердие. Может, они висели по всему округу. А может, зная, где я живу, они хотели отделаться от моего надзора с помощью одного или двух стратегических размещений, специально для моих глаз.

До базы ОООП было километра два. Я пошёл пешком. Миновал кирпичные арки: вверху, где проходила граница, они находились в другом городе, но не все из них были чужими у оснований. В тех, что я видел, располагались маленькие магазинчики и самовольные пристройки, украшенные художественным граффити. В Бещеле этот район был спокойным, но улицы заполнялись теми, кто жил в другом месте. Я их не-видел, но требовалось время, чтобы пробраться мимо них всех. Прежде чем я достиг поворота на Виа-Камир, мне на мобильный позвонила Ящек:

— Мы нашли фургон.

Обе наводки оказались ложными. Помощница из адвокатской конторы бросила работу, не удосужившись об этом сообщить. Мы нашли её в Бьяциалике, на востоке Бещеля. Она крайне огорчилась, что заставила нас похлопотать. «Я никогда не вручаю уведомлений, — твердила она. — Только не таким работодателям. И никогда ничего подобного не случалось». Корви без труда разыскала Розин Губастую. Та занималась своим обычным делом.

«Ничуть не похожа на Фулану, босс». Корви показала мне файл jpeg, для которого Розин с удовольствием позировала. Нам не удалось ни установить источник этой ложной информации, доставленной с такой убедительностью, ни понять, почему кто-то мог принять одну женщину за другую. Поступили и иные сведения, я отрядил людей для их проверки. На своём рабочем телефоне я обнаружил несколько новых сообщений вкупе с пустышками.

Шёл дождь. Распечатка Фуланы на киоске у моей входной двери размякла и пошла полосами. Кто-то приладил глянцевую листовку о концерте балканского техно, та закрыла верхнюю часть её лица. Клубная ночь вырастала над её подбородком и губами. Я отцепил этот новый плакат. Не выбросил — лишь передвинул его так, что Фулана снова стала видна, её закрытые глаза оказались рядом с ним. Диск-жокей Радич и «Команда Тигра». Хард-бит. Других фотографий Фуланы я не видел, хотя Корви заверяла меня, что их развесили в разных частях города.

Разумеется, следы Хуруща обнаружились по всему фургону, но на Фулане, если не считать нескольких волосков, никаких его частиц больше не было. И то сказать: как будто эти избавляющиеся от игромании типы стали бы лгать. Мы попытались узнать у него имена всех, кому он когда-нибудь одалживал фургон. Нескольких человек он упомянул, но настаивал, что машину угнал незнакомец. В первый понедельник после того, как мы нашли тело, мне позвонили.

— Борлу, — снова назвался я после долгой паузы, и моё имя вернулось ко мне, повторенное.

— Инспектор Борлу.

— Чем могу помочь?

— Не знаю. Несколько дней назад я надеялся, что вы сможете мне помочь. Пытался вам дозвониться. Скорее, это я могу вам помочь.

Звонивший говорил с иностранным акцентом.

— Что? Простите, вынужден просить вас говорить громче — линия очень плохая.

Слышны были статические помехи, и голос абонента звучал так, словно был записан на старинном аппарате. Я не мог сказать, была ли это задержка на линии или ему самому всякий раз требовалось так много времени, чтобы ответить. Он говорил на хорошем, но странном бещельском, напичканном архаизмами.

— Кто вы? — спросил я. — Чего вы хотите?

— У меня для вас есть информация.

— Вы говорили по нашей линии оповещения?

— Я не могу. Такая точка.

Он звонил из-за границы. Отчётливо проявляла себя обратная связь устаревших бещельских АТС.

— Откуда у вас мой номер?

— Борлу, заткнитесь.

Я опять пожалел, что у меня нет АОНа, и выпрямился в кресле.

— Из Гугла. Ваше имя указано в документах. Вы возглавляете расследование по той девушке. Миновать секретарей совсем не трудно. Вы хотите, чтобы я вам помог, или нет?

Я на всякий случай огляделся, но со мной никого не было.

— Откуда вы звоните?

Я раздвинул шторы на окне, словно мог увидеть кого-то, кто наблюдал за мной с улицы. Конечно, я никого не увидел.

— Да бросьте, Борлу. Вы и сами знаете, откуда я звоню.

Я делал записи. Я знал, что это за акцент. Он звонил из Уль-Комы.

— Вы знаете, откуда я звоню, а поэтому, пожалуйста, не трудитесь спрашивать, как меня зовут.

— Разговаривая со мной, вы не совершаете ничего противозаконного.

— Вы не знаете, что я собираюсь вам рассказать. Вы не знаете, что я собираюсь вам рассказать. Это… — Он прервался, и я слышал, как он бормотал что-то, прикрыв рукой трубку. — Слушайте, Борлу, я не знаю, как вы смотрите на подобные вещи, но я считаю, что это безумная наглость — то, что я говорю с вами из другой страны.

— Я далёк от политики. Послушайте, если вы предпочитаете… — Последнюю фразу я начал на иллитанском, на языке Уль-Комы.

— Превосходно, — перебил он меня на своём старомодном бещельском с иллитанским акцентом. — Так или иначе, а чёртов язык один и тот же.

Я записал эти его слова.

— А теперь заткнитесь. Хотите услышать мою информацию?

— Конечно.

Я старался придумать способ отследить этот звонок. На моей линии не было нужного оборудования, и могло потребоваться несколько часов, чтобы пройти в обратном направлении, через БещТел, даже если бы я смог связаться с ними, пока он со мной говорит.

— Та женщина, которую вы… Она умерла. Верно? Мертва. Я её знал.

— Мне очень жаль… — Я сказал это только после того, как он долгие секунды ничего не говорил.

— Я знал её… Давно с ней познакомился. Хочу помочь вам, Борлу, но не потому, что вы коп. Святой Свет! Я не признаю ваших полномочий. Но если Марью… если её убили, то кое-кому, о ком я забочусь, может грозить опасность. В том числе и тому, о ком я забочусь больше всего, то есть мне самому. И она заслуживает… Итак — вот всё, что я знаю. Её звали Марьей. Она проходила под этим именем. Я познакомился с ней здесь. Здесь — в Уль-Коме. Я говорю вам, что могу, но много я никогда и не знал. Не моё это дело. Она была иностранкой. Я знал её из-за политики. Она была серьёзной — преданной, понимаете? Только не тому о чём я сначала подумал. Много знала, не тратила времени даром.

— Послушайте, — сказал я.

— Это всё, что я могу вам рассказать. Она жила здесь.

— Она была в Бещеле.

— Бросьте. — Он рассердился. — Оставьте это. Не официально. Она не могла. Даже если она была в Бещеле, жила она здесь. Обратите внимание на ячейки, на радикалов. Кто-нибудь скажет, кто она такая. Она бывала повсеместно. Во всём подполье. Должно быть, по обе стороны. Она хотела везде побывать, потому что ей нужно было всё знать. И ей это удалось. Вот и всё.

— Откуда вы узнали, что её убили?

Я слышал его свистящее дыхание.

— Борлу, если вы всерьёз это спрашиваете, значит, вы глупы и я зря теряю время. Я узнал её на фотографии, Борлу. Вы что, думаете, я стал бы помогать вам, если бы не был уверен, что узнал? Если бы не думал, что это важно? Откуда, по-вашему, я узнал, что она убита? Да просто видел ваш чёртов плакат.

Он положил трубку. Я же некоторое время прижимал свою к уху, как будто он мог вернуться.

«Я видел ваш плакат». Заглянув в свой блокнот, я обнаружил, что, помимо подробностей, которые он мне сообщил, там написано «дерьмо/дерьмо/дерьмо».

Если кто не знает, иллитанский и бещельский языки звучат очень по-разному. Их письменность, разумеется, основана на разных алфавитах. У бещельского и алфавит бещельский: тридцать четыре буквы, слева направо, все звуки передаются фонетически чётко, согласные, гласные и полугласные украшены диакритическими значками — часто можно услышать, что он похож на кириллицу, хотя такое сравнение раздражает гражданина Бещеля, правдиво оно или нет. Для иллитанского письма используется латиница. С недавних пор.

Если обратиться к путевым заметкам позапрошлого столетия и более ранним, то в них постоянно упоминаются странная и прекрасная иллитанская каллиграфия, следующая справа налево, — и его резкая фонетика. Каждый когда-нибудь слышал цитату из путевых заметок Стерна: «В Стране Алфавитов Арабский перехватил взгляд леди Санскрит (несмотря на запреты Мухаммеда, он был пьян, иначе его бы остановил её возраст). Девять месяцев спустя на свет явился ребёнок, от которого отреклись. Этот диковатый младенец и есть Иллитанский, не лишённый красоты гермафродит. В его формах есть что-то от обоих его родителей, но голос у него от тех, кто его воспитал, — от птиц».

Та письменность была утрачена в 1923 году, скоропостижно, во время кульминации реформ Я Ильсы: это Ататюрк подражал ему, а не наоборот, как обычно утверждают. Даже в Уль-Коме никто теперь не может читать исконное иллитанское письмо, кроме архивистов и активистов.

Во всяком случае, как в первоначальной, так и в более поздней письменной форме иллитанский ничем не напоминает бещельский. Несхоже и их звучание. Но эти различия не так глубоки, как представляется. Несмотря на тщательную культурную дифференциацию, очертаниями своих грамматик и перекличкой между фонемами, если не самими базовыми звуками, эти языки тесно связаны между собой — в конце концов, у них один общий предок. Говорить об этом представляется едва ли не крамолой. И тем не менее.

Тёмные века Бещеля крайне темны. Где-то между двумя тысячами и семнадцатью сотнями лет назад здесь, в этом изгибе береговой линии, был основан город. В центре до сих пор сохранились развалины, оставшиеся от тех времён, когда он был портом, скрытым в нескольких километрах вверх по реке, чтобы защититься от береговых пиратов. Основание нашего города относится, конечно, к тому же времени, что и основание другого. В настоящее время руины огорожены, а в некоторых местах древние фундаменты включены в субстанцию города. Есть и более древние руины, например, мозаичные остатки в Йожеф-парке. Мы считаем, что эти романские развалины предшествовали Бещелю. Возможно, мы воздвигли Бещель на их костях.

Может, Бещель, а может, и не Бещель построили мы в те времена, пока другие на тех же, возможно, костях возводили Уль-Кому. Может быть, тогда это было чем-то единым, позже расколовшимся на руинах, а может, предок нашего Бещеля ещё не повстречался и не сплёлся необратимо со своим соседом. Я не изучал теорию Кливажа, но если бы даже изучал, то всё равно бы не знал.

— Махалия Джири.

Вокруг стола (старинного, стоит ли вообще спрашивать?) располагались сорок два человека и я. Сорок два человека сидели, положив перед собой папки. Я стоял. По углам помещения репортёры передавали на свои станции двухминутные сообщения. На столе видны были микрофоны, рядом сидели переводчики.

— Махалия Джири. Ей было двадцать четыре. Американка. Всё это моя помощница установила, констебль Корви собрала всю эту информацию, дамы и господа. Все эти сведения напечатаны в газетах, куда я их разослал.

Не все здесь это читали. Газеты у некоторых не были открыты.

— Американка? — переспросил кто-то.

Из двадцати одного бещельского представителя я узнавал не всех. Некоторых. Женщину средних лет, с тяжёлыми, полосатыми, как скунс, волосами, похожую на академика из научно-популярного фильма, Шуру Катринью, министра без портфеля, уважаемую, но миновавшую пору своего расцвета. Михеля Бурича от социал-демократов, официальной оппозиции, молодого, способного, достаточно честолюбивого, чтобы возглавлять более чем один комитет — под его началом были безопасность, торговля, искусство. Майора Йоржа Сьедра, лидера национального блока, самой правой группировки, в противоречивой коалиции с которой работал премьер-министр Гаярдищ, несмотря на репутацию Сьедра не только как хулигана, но и как малокомпетентного человека. Явида Ньисему, заместителя Гаярдища по делам культуры и председателя комитета. Другие лица были знакомы, и при усилии можно было припомнить ещё несколько имён. Из уль-комских же их коллег я не узнавал ни одного. Внешней политике я не уделял особого внимания.

Большинство улькоман просматривали подготовленные мной пакеты с документами. Трое были в наушниках, но многие владели бещельский достаточно свободно, чтобы, по крайней мере, понимать меня. Странно было не не-видеть этих людей в официальной уль-комской одежде — мужчин в рубашках без воротников и тёмных пиджаках без лацканов, нескольких женщин в спиральных полунакидках таких расцветок, которые в Бещеле сочли бы контрабандой. Но в то время я пребывал не в Бещеле.

Комитет по надзору собирается в гигантском барочном колизее с бетонными заплатами в центре Старого города Бещеля и Старого города Уль-Комы. Это одно из очень немногих мест, которые в обоих городах называются одинаково: Связующий зал. Потому что это, в строгом смысле слова, не штрихованное здание и не стаккато сплошного-альтернативного, когда один этаж или комната находится в Бещеле, а этаж или комната по соседству принадлежит Уль-Коме: снаружи оно расположено в обоих городах, а внутренне по большей части находится в обоих или ни в одном. Все мы — по двадцати одному депутату от каждого государства, их помощники и я — собрались у стыка, междоузлия, одной своего рода границы, построенной над другой.

У меня было ощущение, что там присутствует и нечто иное: причина этого собрания. Возможно, некоторые люди в комнате чувствовали себя под наблюдением.

Пока они возились со своими бумагами, то есть те из них, кто этим занимался, я ещё раз поблагодарил их за то, что согласились меня увидеть. Маленький политический реверанс. Эти заседания Комитета по надзору были регулярными, но мне пришлось прождать несколько дней, чтобы туда попасть. Несмотря на предостережение Таскин, я попытался созвать внеочередное заседание, чтобы как можно быстрее снять с себя ответственность за Махалию Джири (кому хотелось думать о том, что её убийца разгуливает на свободе? Имелась превосходная возможность разобраться с этим), но без наличия эпохального кризиса, гражданской войны или катастрофы устроить это было невозможно.

Как насчёт совещания в сокращённом формате? Отсутствие нескольких человек, конечно, не вызовет… Но нет, быстро известили меня, это совершенно неприемлемо. Таскин предупреждала меня и была права, а я с каждым днём становился всё более нетерпеливым. Таскин дала мне свой лучший контакт, доверенного секретаря одного министра в комитете, который объяснил, что Бещельская Торгово-промышленная палата проводит очередную из своих всё более регулярных ярмарок с иностранным бизнесом, а это исключает участие Бурича, имевшего некоторый успех в надзоре за такими событиями, Ньисему и даже Сьедра. Это, конечно, было делом священным. Что Катринья проводит встречи с дипломатами. Что у Хуриана, комиссара уль-комской биржи, не терпящая переноса встреча с уль-комским министром здравоохранения, и так далее и что специального заседания не будет. Убийство молодой женщины должно оставаться недорасследованным ещё несколько дней, пока не состоится собрание, на котором между необходимыми вопросами о вынесении судебного решения по любому случаю отсутствия консенсуса, об управлении общими ресурсами — некоторыми из больших линий электросети, канализации и отвода сточных вод, наиболее сложными из штрихованных зданий — мне предоставят двадцатиминутную щёлку, чтобы я мог изложить своё дело.

Возможно, кто-то знал об этом подробнее, но специфика махинаций Комитета по надзору никогда меня не интересовала. Раньше, задолго до этого, я дважды представлял им доклады. Тогда Комитет выглядел, конечно, иначе. Оба раза бещельская и уль-комская стороны едва не ощетинивались друг на друга: отношения были хуже. Даже когда мы были невоюющими сторонниками противоборствующих в конфликтах стран, например, во время Второй мировой войны — для Уль-Комы это не было звёздным часом, — приходилось созывать Комитет по надзору. Какими же неудобными, наверное, были те заседания. Он не созывался, однако, как помнится мне из школьных уроков, во время двух кратких и разорительных открытых войн друг против друга. В любом случае сейчас предполагалось, что наши две страны, говоря высокопарно, осуществляют некое сближение.

Ни одно из предыдущих дел, которые я представлял, не было настолько срочным. Первое было связано с контрабандным нарушением, как и большинство таких обращений. Банда в западном Бещеле начала продавать наркотики, выделенные из уль-комских лекарств. Они подбирали коробки на окраине города, рядом с окончанием восточно-западной оси пересечения железнодорожных линий, которые разделяют Уль-Кому на четыре квадранта. Уль-комские соучастники сбрасывали эти коробки с поездов. На севере Бещеля есть короткий отрезок, где штрихованы сами пути, они служат и в качестве уль-комских путей; а мили железных дорог, ведущих из обоих городов-государств на север и соединяющих нас с северными соседями через разрез в горах, тоже общие вплоть до наших границ, где они становятся единой линией как в экзистенциальной законности, так и в простой вещественности металла: до самых национальных окраин этот путь был двумя юридическими железными дорогами. В разных местах коробки с медикаментами сбрасывались в Уль-Коме и оставались там, в кустарнике покинутой уль-комской полосы отчуждения; но подбирались они в Бещеле, а это было брешью.

Мы никогда не видели, как наши преступники забирали их, но когда представили доказательства того, что это единственный возможный источник, комитет согласился и вызвал Брешь. Торговля наркотиками прекратилась: поставщики исчезли с улиц.

Второе дело касалось человека, который убил свою жену, а когда мы его накрыли, то он, отупев от ужаса, совершил брешь — вошёл в магазин в Бещеле, переоделся и вышел в Уль-Коме. Его случайно не задержали в тот же миг, но мы быстро поняли, что случилось. При такой его чрезмерной лиминальности ни мы, ни наши уль-комские коллеги не желали к нему прикасаться, хотя и мы, и они знали, в каком доме в Уль-Коме он прячется. Его забрала Брешь, и он тоже исчез.

Этот запрос я делал впервые за долгое время. Я представил доказательства. Обращался, соблюдая вежливость, в той же мере к уль-комским членам, как и к бещельским. А также к наблюдающей силе, которая, конечно, должна была незаметно присматривать.

— Она проживала в Уль-Коме, а не в Бещеле. Выяснили это, когда поняли, что нашли именно её. Корви выяснила, я имею в виду. Жила там более двух лет. Писала диссертацию.

— Что она изучала? — спросил Бурич.

— Она была археологом. Ранняя история. Прикреплена к раскопкам. Обо всём этом есть в ваших папках.

Маленькая рябь, по-разному повторившаяся среди бещельцев и улькоман.

— Вот таким образом она попала туда, даже при блокаде.

Для образовательных и культурных связей имелись некоторые лазейки и исключения. В Уль-Коме постоянно ведутся раскопки, исследовательские проекты там непрерывны, их земля намного богаче, чем наша, необычными артефактами времён, предшествовавших Кливажу. Авторы книг и участники конференций спорят, является ли этот перевес случайным совпадением или доказательством специфичности Уль-Комы. Уль-комские националисты, конечно, настаивают на последнем. Махалия Джири была связана с долгосрочными раскопками в Бол-Йеане, на западе Уль-Комы, площадке столь же важной, как Теночтитлан и Саттон-Ху[6] которая активно разрабатывалась с момента её открытия почти сто лет назад.

Для моих соотечественников, занимающихся историей, было бы чудесно, будь эта область штрихованной, но, хотя парк, на краю которого она находится, отчасти таков и штриховка подходит довольно близко к тщательно распаханной земле, полной сокровищ, а тонкая полоска сплошного Бещеля даже разделяет секции Уль-Комы, находящиеся на этой территории, сами раскопки не штрихованы. Некоторые бещельцы готовы утверждать, что однобокость — вещь хорошая, что, располагай мы вполовину таким богатым пластом исторического щебня, как Уль-Кома, — чем-нибудь вроде множества смешанных фигурок шила-на-гиг[7], остатков часовых механизмов, мозаичных осколков, наконечников топоров и загадочных обрывков пергамента, освящённых слухами о нарушениях физических законов и невероятных эффектах, — мы бы его просто продали. Уль-Кома, по крайней мере, с её приторным ханжеством по отношению к истории — явной компенсацией вины за темпы перемен, за вульгарную энергию многих сторон её развития в последнее время, — с её государственными архивистами и ограничениями на экспорт, сохраняла своё прошлое несколько защищённым.

— Бол-Йеаном занимается группа археологов из Университета принца Уэльского в Канаде, к которой была причислена и Джири. Её руководительница живёт в Уль-Коме наездами на протяжении нескольких лет — Изабель Нэнси. Их там живёт целая куча. Иногда они организуют конференции. Через каждые несколько лет проводят их даже в Бещеле — нечто вроде утешительного приза для наших земель, несохранивших остатков прошлого. Последняя крупная конференция состоялась некоторое время назад, когда был обнаружен последний выброс артефактов. Я уверен, все это помнят.

Та находка освещалась в международной прессе. Коллекция тут же получила какое-то название, но я его вспомнить не мог. Она включала в себя астролябию и какую-то штуковину с зубчатой передачей, замысловатое устройство, столь же безумно специфичное и анахроничное, как Антикитерский механизм[8], к которому было приковано так много мечтаний и спекуляций и назначение которого, похоже, никто не был в состоянии восстановить.

— Так что за история с этой девушкой?

Вопрос задал улькоманин, толстяк лет пятидесяти, в рубашке, оттенки которой поставили бы под вопрос её законность в Бещеле.

— Она базировалась там, в Уль-Коме, несколько месяцев, занимаясь своими исследованиями, — сказал я. — Сначала, ещё до приезда в Уль-Кому, она побывала в Бещеле на конференции около трёх лет назад. Возможно, вы помните, здесь состоялась большая выставка артефактов и материалов, одолженных в Уль-Коме, и на протяжении целой недели или двух проводились совещания и тому подобное. Тогда много народу приехало отовсюду — учёные из Европы, Северной Америки, из Уль-Комы и всё такое.

— Конечно, помним, — сказал Ньисему. — Многие из нас в этом участвовали.

Разумеется. Были подготовлены стенды различных государственных комитетов и неправительственных организаций; участие в конференции приняли министры правительства и оппозиция. Премьер-министр выступал с приветственной речью, Ньисему официально открыл экспозицию в музее, и для всех серьёзных политиков присутствовать там было необходимо.

— В общем, она там была. Возможно, вы её даже заметили, она вызвала некоторый шум, по-видимому, была обвинена в неуважении, выступила на презентации с какой-то ужасной речью об Оркини. Её едва не выгнали.

На лицах у некоторых — у Бурича и Катриньи наверняка, у Ньисему предположительно — отобразилось, что это им о чём-то напоминает. По крайней мере, один участник с уль-комской стороны, похоже, тоже что-то припомнил.

— Итак, она успокаивается, кажется, заканчивает работу на степень магистра, начинает докторскую, получает доступ в Уль-Кому, на этот раз чтобы принять участие в этих раскопках, заняться своими исследованиями — сюда она больше никогда не возвращалась, не думаю, не после того происшествия, и, честно говоря, меня удивляет, как она попала туда, — и находилась там с тех пор всё время, если не считать каникул. В студенческом лагере вблизи раскопок. Исчезла она пару недель назад и обнаружилась в Бещеле. В жилом массиве «деревня Покост», который, как вы помните, для Бещеля является сплошным, а для Уль-Комы, следовательно, чужеродным, и она была мертва. Это всё в папке, господин конгрессмен.

— Но вы не показали самого факта бреши, не так ли? Не вполне.

Йорж Сьедр проговорил это мягче, чем можно было бы ожидать от военного. Сидевшие напротив него несколько уль-комских конгрессменов зашептались по-иллитански — его замечание побудило их обменяться соображениями. Бурич рядом с ним закатил глаза — и понял, что я это заметил.

— Вы должны меня простить, господин советник, — сказал я в конце концов. — Я не знаю, что на это сказать. Эта молодая женщина жила в Уль-Коме. Официально, я имею в виду, у нас есть записи. Она исчезает. Её обнаруживают мёртвой в Бещеле. Я нахмурился. — Я не уверен… Что ещё вы могли бы предложить в качестве доказательства?

— Но ваше доказательство косвенное. Я имею в виду, проверяли ли вы в Министерстве иностранных дел? Выяснили, к примеру, не выезжала ли мисс Джири из Уль-Комы на какое-нибудь мероприятие в Будапеште или ещё где-нибудь? Может, она так и поступила, а потом приехала в Бещель? Вы не отчитываетесь почти за две недели, инспектор Борлу.

Я уставился на него.

— Как я уже сказал, она не вернулась бы в Бещель после своего маленького представления…

Напустив на себя едва ли сочувственное выражение, он меня перебил:

— Брешь — это… чуждая сила.

Некоторые бещельские и уль-комские члены комитета выглядели потрясёнными.

— Мы все знаем, что это так, — продолжал Сьедр, — независимо от того, вежливо это признать или нет. Брешь — это, говорю ещё раз, чуждая сила, и мы передаём ей свой суверенитет на собственный страх и риск. Мы просто умываем руки в любых сложных ситуациях, передавая их решение — извините, если кого обижу, но… — тени, которую мы не контролируем. Просто чтобы облегчить себе жизнь.

— Вы шутите, советник? — спросил кто-то.

— С меня достаточно, — начал Бурич.

— Не все из нас умасливают врагов, — сказал Сьедр.

— Председатель! — вскричал Бурич. — Вы позволите эту клевету? Это возмутительно…

Я наблюдал дух новой беспартийной демократии, о которой доводилось читать.

— Конечно, когда вмешательство Бреши необходимо, я полностью поддерживаю её вызов, — сказал Сьедр. — Но моя партия уже немало времени утверждает, что мы должны прекратить… механически уступать Бреши значительные полномочия. Что вы в самом деле расследовали, инспектор? Вы говорили с её родителями? С её друзьями? Что мы в действительности знаем об этой несчастной молодой женщине?

Мне надо было к этому подготовиться. Такого я не ожидал.

Мне приходилось видеть Брешь до этого, очень кратко. Кому не приходилось? Я видел, как она берёт под контроль. Большинство брешей явны и непосредственны. Брешь вмешивается. Я не привык к поиску разрешений, вызовам, всем этим тайным путям. Мы вырастаем, слыша «доверяй Бреши», не-видь и не упоминай об уль-комских карманниках или грабителях, даже если заметишь их за работой оттуда, где находишься, в Бещеле, — этого тебе не полагается, потому что брешь является худшим преступлением, нежели то, что совершают они.

Впервые я увидел Брешь, когда мне было четырнадцать. Причина была самой распространённой — дорожно-транспортное происшествие. Занесло маленький коробчатый уль-комский фургон — это случилось более тридцати лет назад, когда транспортные средства на дорогах Уль-Комы были намного менее впечатляющими, чем сейчас. Он ехал по штрихованной дороге, и добрая треть автомобилей в той зоне были бещельскими.

Если бы фургон выровнялся, бещельские водители отреагировали бы на такую вторгшуюся иностранную помеху, одну из неизбежных трудностей жизни в заштрихованных городах, вполне традиционно. Когда улькоманин натыкается на бещельца, причём каждый из них находится в своём собственном городе; когда уль-комская собака подбегает и обнюхивает бещельского прохожего; когда окно, разбитое в Уль-Коме, оставляет стёкла на пути бещельских пешеходов, — во всех подобных случаях бещельцы или, в противоположных обстоятельствах, улькомане изо всех сил избегают иностранных затруднений, не признавая их. Касаются их, если вынуждены, хотя это не лучший выход. Такое вежливое стоическое не-видение является формой обращения с протубцами — так по-бещельски называют протуберанцы из другого города. Есть и иллитанский термин, но я его не знаю. Исключение составляет только мусор, когда достаточно состарится. Лежащий на штрихованном тротуаре или занесённый ветром из другой зоны, где был выброшен, сначала он выступает как протубец, но когда выцветет, когда иллитанские или бещельские его признаки сделаются невидимы, покрытые грязью и отбелённые солнцем, когда он смешается с другим мусором, в том числе из другого города, то станет просто мусором, переносимым через границы, как туман, дождь и дым.

Водитель фургона, который я видел, так и не совладал с управлением. Он проскрежетал по диагонали через асфальт — не знаю, что это за улица в Уль-Коме, а в Бещеле это Кюнигстращ — и врезался в стену бещельского бутика и в пешехода, разглядывавшего там витрину. Бещелец умер; уль-комский водитель получил тяжёлое ранение. Люди в обоих городах закричали. Я не видел столкновения, но моя мать видела и схватила меня за руку так сильно, что я завопил от боли, прежде чем даже успел отметить шум.

Первые годы бещельского (и предположительно уль-комского) ребёнка проходят в интенсивном изучении ролей. Мы очень быстро усваиваем стили одежды, допустимые цвета, манеры ходить и держаться. Ещё до достижения нами восьми или около того лет можно быть уверенным, что большинство не станет совершать брешей ни по ошибке, ни преднамеренно, хотя, конечно, разрешение выдаётся детям каждый раз, как они оказываются на улице.

Я был старше означенного возраста, когда поднял голову и увидел кровавый итог аварии, связанной с нарушением границы, и помню, как вспоминал о тех запретах, понимая, что они были чепухой. В тот миг, когда я, моя мать и все, оказавшиеся там, не могли не видеть уль-комского крушения, всё то старательное не-видение, которому я недавно обучился, было отброшено.

Не прошло и нескольких секунд, как появилась Брешь. Очертания, фигуры, некоторые из которых, возможно, были там и раньше, но тем не менее словно бы вырастали из просветов в дыме от аварии, двигаясь слишком быстро, чтобы их можно было ясно видеть, перемещаясь с полномочиями и властью столь абсолютными, что в течение нескольких секунд они взяли под контроль всю зону вторжения. Эти силы были почти невозможными, казались почти невозможными, чтобы их различить. По краям кризисной зоны бещельские и, я всё ещё был не в состоянии не-видеть, уль-комские полицейские расталкивали любопытных по своим городам, обносили зону полицейской лентой, теснили посторонних, блокируя область, в которой представители Бреши, чьи быстрые действия всё ещё были видны, хотя я, ребёнок, так боялся их видеть, организовывали, прижигали, восстанавливали.

Вот в таких редких ситуациях и можно было увидеть представителей Бреши, выполнявших своё дело. При несчастных случаях, катастрофах, проникающих через границы. Во время землетрясения 1926 года и Великого пожара. Когда-то случился пожар и неподалёку, говоря гросстопично, от моей квартиры. Он распространился в одном доме, но в доме, находившемся не в Бещеле и для меня невидимом. Так что я смотрел репортаж о нём, транслировавшийся из Уль-Комы, по своему местному телевидению, меж тем как окна моей гостиной освещались его трепещущим красным заревом. При гибели уль-комского зеваки от шальной пули, выпущенной при ограблении в Бещеле. Трудно было связать подобные кризисы с этакой бюрократией.

Я переступил с ноги на ногу и оглядел комнату, ни на что не обращая внимания. Брешь должна отчитываться за свои действия перед теми специалистами, которые её вызывают, но многие из нас не воспринимают это как ограничение.

— Вы говорили с её коллегами? — спросил Сьедр. — Как далеко вы продвинулись с этим делом?

— Нет, я с ними не говорил. Мой констебль, конечно, должна была проверить нашу информацию.

— А с её родителями вы говорили? Вы, кажется, совсем не прочь избавиться от этого расследования.

Я выждал несколько секунд, прежде чем заговорить, перекрывая бормотание по обе стороны стола:

— Корви им сообщила. Они летят сюда. Майор, я не уверен, что вы понимаете, в каком мы положении. Да, я был бы не прочь избавиться от этого дела. А разве вы не хотите увидеть убийцу Махалии Джири найденным?

— Ладно, достаточно. — Явид Ньисему постучал пальцами по столу, изображая нечто вроде галопа. — Инспектор, вы взяли недопустимый тон. У представителей есть озабоченность, как разумная, так и растущая, что мы слишком быстро уступаем дела Бреши в ситуациях, где на самом деле мы могли бы от этого отказаться, и что поступать так опасно и, возможно, даже сопряжено с предательством.

Он подождал, пока наконец его требование не стало ясным, а я произвёл шум, который можно было бы принять за извинение.

— Однако, — продолжал он, — вы, майор, тоже могли бы подумать над тем, чтобы поменьше спорить и выставлять себя в смешном свете. Ради бога, молодая женщина исчезает в Уль-Коме и обнаруживается мёртвой в Бещеле. Я с трудом могу представить себе более чёткое дело. Конечно, мы одобрим передачу его Бреши.

Он резанул воздух руками, а Сьедр начал что-то ворчать.

Катринья кивнула. «Голос разума», — сказал Бурич. Улькомане наблюдали эти внутренние свары и раньше. Великолепие нашей демократии. Несомненно, они переносили сюда свои дрязги.

— Думаю, это всё, инспектор, — сказал он, перекрывая повысившего голос майора. — Мы получили вашу заявку. Спасибо. Вас проводят к выходу. Услышите о нашем решении в ближайшее время.

Полёт в Бещель с Восточного побережья США включает в себя хотя бы одну пересадку, и это лучший вариант. Всем известно, что это сложная поездка. Есть прямые рейсы в Бещель из Будапешта, из Скопье и из Афин — для американцев, вероятно, лучший. Формально добраться до Уль-Комы им было бы труднее из-за блокады, но требовалось лишь пересечь границу Канады, и тогда можно лететь прямо. Международных рейсов в Нью-Вольф («Новым Волком» прозвали растущую уль-комскую экономику) было намного больше.

Джири прибывали в бещельский Гальвик в десять утра. Я давно уже велел Корви известить их по телефону о смерти дочери. Сказал ей, что сам буду сопровождать их на опознание тела, но она сможет присоединиться ко мне, если захочет. Она захотела.

На случай, если самолёт прибудет рано, мы ждали в бещельском аэропорту. Пили плохой кофе, купленный в аналоге «Старбакса» в терминале. Корви снова расспрашивала меня насчёт работы Комитета по надзору.

Я спросил, приходилось ли ей когда-нибудь выезжать из Бещеля.

— Конечно, — сказала она. — Я была в Румынии. И в Болгарии.

— А в Турции?

— Нет. А вы?

— Бывал. И в Лондоне. В Москве. Однажды, давно, в Париже и в Берлине. В Западном Берлине, так он тогда назывался. Это было до объединения.

— В Берлине? — переспросила она.

Аэропорт был едва заполнен: в основном возвращающиеся бещельцы плюс немногочисленные туристы и восточноевропейские коммивояжёры. Туристам трудно ездить в Бещель или в Уль-Кому — где ещё отдыхающим устраивают экзамены, прежде чем пустить их к себе? — но всё же я, хотя там не был, видел фильм о новом уль-комском аэропорте, в шестнадцати или семнадцати милях к юго-востоку, по ту сторону пролива Булкья от Лестова, где был значительно больший трафик, чем у нас, хотя требования к их посетителям не менее строги, чем наши. Когда сколько-то лет назад его стали перестраивать, то за полгода лихорадочной работы он из несколько меньшего превратился в гораздо больший, чем наш аэропорт. Сверху его терминалы объединялись в полумесяцы зеркального стекла, разработанные Фостером или кем-то наподобие.

Группу иностранных ортодоксальных евреев встречали, судя по одежде, их гораздо менее набожные местные родственники. Толстый сотрудник службы безопасности опустил свой автомат, чтобы почесать подбородок. Присутствовали один или двое устрашающе одетых исполнительных директоров с недавно прибывших «золотых» рейсов, наши новые высокотехнологичные, даже американские, друзья, искавшие водителей с плакатами для членов правления компаний «Сиэр и Кор», «Шаднер», «ВерТех», те руководители, что не прилетели на своих самолётах или не были доставлены вертолётом на собственные вертолётные площадки. Корви увидела, что я читаю надписи на их карточках.

— Какого хрена кто-то станет сюда инвестировать? — сказала она. — Думаете, они хотя бы помнят, что соглашались на это? Правительство на этих пикниках явно подсовывает им рогипнол.

— Типичные для Бещеля пораженческие разговоры, констебль. Вот они-то и тащат нашу страну вниз. Представители Бурич, Ньисему и Сьедр выполняют именно ту работу, которую мы им доверили.

Бурич и Ньисему — это ещё понятно, необычайным было то, что организацией торговых ярмарок занимался и Сьедр. Это даже приносило некоторую пользу. Тот факт, что, как показывали эти иностранные гости, имелись хотя бы небольшие успехи, в силу этого делался даже ещё более замечательным.

— Верно, — сказала она. — Серьёзно, посмотрите на этих ребят, когда они выходят, — клянусь, у них в глазах паника. А эти машины, что перевозят их по городу, к туристическим местам, к участкам штриховки и всему такому? «Осмотр достопримечательностей». Верно. Бедолаги пытаются найти выход.

Я показал ей на табло: самолёт приземлился.

— Значит, вы поговорили с руководительницей Махалии? — спросил я. — Я пару раз пытался ей позвонить, но вызов не проходит, а её мобильный мне не дают.

— Не очень долго, — сказала Корви. — Я застала её в их центре — ну, при раскопках в Уль-Коме есть что-то вроде научно-исследовательского центра. Профессор Нэнси, она из больших шишек, у неё целая куча аспирантов. В общем, позвонила ей, убедилась, что Махалия была её подопечной, что какое-то время её никто не видел, и так далее, и так далее. Сказала ей, что у нас были основания полагать — точка, точка, точка. Переслала фотографию. Она была очень шокирована.

— Да?

— Точно. Она… всё повторяла, какой замечательной аспиранткой была Махалия, твердила, что поверить в это не может, спрашивала, что случилось, и так далее. Так вы были в Берлине. Значит, вы говорите по-немецки?

— Говорил когда-то, — сказал я. — Ein bißchen[9].

— Зачем вы туда ездили?

— Молодой был. Там проводилась конференция. «Полиция в разделённых городах». У них были занятия по Будапешту, Иерусалиму и Берлину, а ещё по Бещелю и Уль-Коме.

— Какая хрень!

— Знаю, знаю. Именно так мы тогда и говорили. Совсем не по делу.

— Разделённые города? Удивляюсь, как это вас в академии отпустили.

— Понимаю, я и сам чувствовал, что моя дармовщинка чуть ли не испаряется под порывом патриотизма других. Мой руководитель сказал, что это не просто непонимание нашего статуса, но оскорбление Бещеля. Недалеко от истины, я полагаю. Но это была субсидированная загранпоездка, зачем мне было отказываться? Мне пришлось его убедить. Во всяком случае, там я впервые повстречался с улькоманами, которым, как видно, тоже удалось преодолеть свой гнев. Особенно запомнилась одна из них, с которой мы познакомились на дискотеке для участников конференции. Мы тогда внесли свою лепту в разрядку международной напряжённости, под песенку «Девяносто девять воздушных шариков».

Корви фыркнула, но пассажиры начали проходить в зал, и мы напустили на лица такие выражения, чтобы при появлении Джири выглядеть уважительно.

Сотрудник иммиграционной службы, сопровождавший их, увидел нас и мягко кивнул им в нашу сторону. Их можно было узнать по фотографиям, которые переслали нам американские коллеги, но я в любом случае понял бы, что это они. У них было выражение, которое я видел только у лишившихся детей родителей: от усталости и горя лица у них выглядели глинистыми, какими-то комковатыми. Они проследовали в зал такой шаркающей походкой, словно им было на пятнадцать-двадцать лет больше, чем на самом деле.

— Мистер и миссис Джири? — обратился я к ним, упражняясь в английском.

— Ах, — сказала женщина, протягивая руку. — Ах да, вы, вас, вы господин Корви, это…

— Нет, мэм. Я инспектор Тьядор Борлу из ОООП Бещеля. — Я пожал руку ей, руку её мужу. — Это Лизбьет Корви, констебль. Мистер и миссис Джири, я, мы очень глубоко сожалеем о вашей утрате.

Оба они кивнули, заморгав, как животные, и открыв рты, но ничего не сказали. Горе заставило их выглядеть глупо. Это было жестоко.

— Могу я отвезти вас в ваш отель?

— Нет, благодарю вас, инспектор, — сказал мистер Джири.

Я взглянул на Корви, но она вроде не упустила ничего из того, что прозвучало, — понятливости ей было не занимать.

— Мы бы хотели… мы бы хотели исполнить то, ради чего приехали. — Миссис Джири теребила свою сумку. — Мы бы хотели её увидеть.

— Конечно. Пожалуйста. — Я повёл их к машине.

— А профессора Нэнси мы увидим? — спросил мистер Джири, когда Корви тронулась с места. — И тех, с кем Мэй дружила?

— Нет, мистер Джири, — сказал я. — Боюсь, мы не можем этого сделать. В Бещеле их нет. Они в Уль-Коме.

— Ты же знаешь это, Майкл, знаешь, как оно здесь устроено, — сказала его жена.

— Да-да, — сказал он мне, как если бы услышал эти слова от меня. — Да, простите, позвольте мне… Я просто хочу поговорить с её друзьями.

— Это можно устроить, мистер Джири, миссис Джири, — сказал я. — Посмотрим, нельзя ли им позвонить. И…

Я думал о пропусках через Связующий зал.

— Нам придётся решить вопрос о сопровождении вас в Уль-Кому. После того как уладим дела здесь.

Миссис Джири смотрела на мужа. Тот не сводил взгляда с улиц и снующего вокруг транспорта. Некоторые эстакады, к которым мы приближались, находились в Уль-Коме, но я был уверен, что он не воздержится от того, чтобы их разглядывать. Ему было бы всё равно, даже знай он, что это не положено. По дороге открывался ещё и незаконный, связанный с брешью вид на блестящую уль-комскую Зону быстрого развития, заполненную ужасными, но огромными произведениями публичного искусства.

На обоих супругах были значки посетителей в бещельских цветах, но у них, как у редких получателей сострадательных виз, не было никакой туристической подготовки, никакого представления о местной пограничной политике. Из-за своей утраты они лишились всякой чувствительности. Опасность брешей с их стороны была весьма высока. Нам требовалось защитить их от совершения бездумных действий, которые в лучшем случае могли бы привести к их депортации. До официальной передачи ситуации в ведение Бреши мы должны были исполнять обязанности нянек: не отходить от Джири ни на шаг, пока они бодрствуют.

Корви на меня не смотрела. Нам придётся соблюдать осторожность. Будь Джири обычными туристами, они должны были бы пройти обязательное обучение и успешно сдать далеко не формальный экзамен на въезд, как теорию, так и практическую, связанную с ролевыми играми часть, чтобы претендовать на визу. Они бы знали, хотя бы в общих чертах, основные опознавательные элементы архитектуры, одежды, алфавита и манер, знали бы незаконные цвета и жесты, обязательные детали — и, в зависимости от своего бещельского преподавателя, предполагаемые различия национальных физиогномик, — отличающие Бещель, Уль-Кому и их граждан. Хоть мало-мальски представляли бы себе, что такое Брешь. Не то чтобы мы, местные, знали о ней намного больше, важно то, что они бы знали достаточно, чтобы избежать очевидных брешей со своей стороны.

После двухнедельного — или сколько там он длится? — курса никто не думал, что посетители впитали в себя глубокий, почти безусловный инстинкт различения наших границ, каким обладают бещельцы и улькомане, усвоили реальные зачатки не-видения. Но мы всё-таки настаивали на том, чтобы они вели себя так, словно это с ними произошло. Мы, равно как и власти Уль-Комы, ожидали соблюдения строгого публичного этикета, отсутствия всякого взаимодействия с соседним заштрихованным городом-государством, да и вообще явного обращения на него внимания.

Поскольку санкции за брешь серьёзны — от этого зависят два города, — сам факт бреши не должен подлежать сколько-нибудь обоснованному сомнению. Мы все подозреваем, что, в то время как у нас есть долгий опыт его не-видения, в Старом гетто Бещеля туристы тайком замечают уль-комский застеклённый мост Ял-Иран, который в буквальной топологии примыкает к нему. Глядя на струящиеся ленты воздушных шаров бещельского парада Ветреного дня, они, вне сомнения, не могут, как это можем мы, не-замечать устремлённых к небу каплевидных башен в уль-комском дворцовом районе, которые рядом, хотя отстоят на целую страну. Пока они не указывают на них пальцами и не восклицают — вот почему, за редкими исключениями, иностранцам до восемнадцати лет взъезд не разрешается, — все, кого это затрагивает, могут склоняться к возможному отсутствию бреши. Именно такой сдержанности учит предвизовая подготовка, а не строгому не-видению местных жителей, и большинству обучаемых хватает ума это понять. Когда это возможно, мы все, включая Брешь, гарантируем посетителям презумпцию невиновности.

В зеркале машины я заметил, что мистер Джири смотрит на проходящий грузовик. Я его не-видел, потому что он был в Уль-Коме.

Время от времени они с женой что-то бормотали друг другу — мне не хватало то ли знания английского, то ли слуха, чтобы разобрать их слова. В основном же они сидели молча, каждый наедине со своим горем, выглядывая из окон по обе стороны автомобиля.

Шукмана в лаборатории не было. Зная себя, он понимал, каким покажется тем, кто приехал взглянуть на умершую. Я бы не хотел столкнуться с ним при таких обстоятельствах. Хамзиник провёл нас в помещение хранения. Её родители одновременно застонали, войдя и увидев очертания под простынёй. Хамзиник с безмолвной почтительностью ждал, пока они готовились, и, когда её мать кивнула, открыл лицо Махалии. Они снова застонали и уставились на неё, а после долгих секунд мать коснулась её лица.

— О да, да, это она, сказал мистер Джири и заплакал. — Это она, да, это моя дочь.

Как будто мы просили от него официального опознания, чего мы и не думали делать. Они сами захотели её видеть. Я кивнул, словно его слова чем-то нам помогли, и взглянул на Хамзиника, который опустил простыню на место и принял занятой вид, пока мы вели родителей Махалии к выходу.

То ли комиссар Гадлем обладал сверхъестественным чутьём на время, то ли установил какую-то хитроумную программу, чтобы обманывать свою систему, но всякий раз, когда я входил в офис, в верхней части моего почтового ящика неизменно пребывали какие-нибудь его послания.

«Чудесно, — говорилось в последнем. — Как я понял, мистер и миссис Дж. препровождены в отель. Не очень хотел бы, чтобы вы на несколько дней увязли в бумажной работе (уверен, и вы согласитесь), так что, пожалуйста, вежливо сопровождайте их только до завершения формальностей. Работа сделана».

Какой бы информацией мы ни располагали, мне придётся её сдать, когда наступит время. Нет смысла делать работу для себя, говорил Гадлем, тратя своё время за счёт отряда, так что убери-ка ногу с педали газа. Мои записи были неразборчивы для всех остальных, а через час становились такими же и для меня самого, хотя я старательно их хранил и протоколировал — это моя обычная методика. Я несколько раз перечитал послание Гадлема, выкатывая глаза. Возможно, что-то бормотал при этом вслух.

Сколько-то времени я выискивал номера телефонов — как в Сети, так и через реальных живых операторов, отвечавших на том конце линии, — после чего сделал вызов, и тот закурлыкал, пробегая через различные международные АТС.

— Офисы Бол-Йеана.

До этого я звонил дважды, но попадал в какую-то автоматизированную систему: впервые кто-то действительно снял трубку. Он хорошо говорил по-иллитански, но с североамериканским акцентом, так что я сказал по-английски:

— Добрый день, я пытаюсь связаться с профессором Нэнси. Я оставлял сообщение на её голосовой почте, но…

— Будьте любезны, представьтесь.

— Это инспектор Тьядор Борлу из Бещельского Отряда особо опасных преступлений.

— Вот как! — Голос у него сделался совсем другим. — Речь идёт о Махалии, не так ли? Инспектор, я… Подождите, я постараюсь разыскать Иззи.

Долгая пауза с каким-то полым гудением.

— Это Изабель Нэнси. — Встревоженный голос, я бы решил, что американки, если бы не знал, что она из Торонто. Совсем не похожий на тот, что записан в её голосовой почте.

— Профессор Нэнси, это Тьядор Борлу из Бещельской полищай, ОООП. Вы, по-моему, говорили с моей коллегой, сотрудницей Корви? До вас, наверно, не дошли мои сообщения?

— Да, инспектор, я… Пожалуйста, примите мои извинения. Я собиралась вам перезвонить, но это было так, всё это, мне очень жаль… — Она говорила то на английском, то на хорошем бещельском.

— Понимаю, профессор. Я тоже сожалею о том, что случилось с мисс Джири. Должно быть, это очень плохое время для вас и всех ваших коллег.

— Я, мы, мы все в шоке здесь, инспектор. Просто потрясены. Не знаю, что вам и сказать. Махалия была замечательной молодой женщиной и…

— Конечно.

— Где вы сейчас? Вы… это местный звонок? Не хотели бы встретиться?

— Боюсь, что звонок международный, профессор; я всё ещё в Бещеле.

— Ясно. Так… чем я могу помочь вам, инспектор? Есть ли проблемы? Я имею в виду, любые проблемы, за исключением всего, всего этого, я имею в виду… — Я слышал её дыхание. — Жду со дня на день родителей Махалии.

— Да, я, сказать по правде, только что от них. Здешнее посольство готовит им документы, и скоро они должны к вам приехать. Нет, я потому звоню, что хотел бы побольше узнать о Махалии и о том, чем она занималась.

— Простите, инспектор Борлу, но я была под таким впечатлением от… этого преступления… я думала, не следует ли вам призвать здесь Брешь?..

Успокоившись, она теперь говорила только по-бещельски, так что, какого чёрта, я отказался от своего английского, который был не лучше, чем её бещельский.

— Да. Комитет по надзору… извините, профессор, я не знаю, насколько вы разбираетесь в том, как решаются такие вопросы. Но — да, ответственность за это будет передана. Вы понимаете, что это означает?

— Думаю, да.

— Хорошо. Я лишь занимаюсь кое-какой завершающей работой. Мне интересно, вот и всё. Мы здесь слышим о Махалии прелюбопытные вещи. Хочется узнать кое-что о её работе. Не могли бы вы мне помочь? Вы были её руководительницей? Не найдётся у вас несколько минут, чтобы поговорить со мной об этом?

— Конечно, инспектор, вы ведь так долго ждали. Не понимаю только, что именно…

— Хотелось бы узнать, над чем она работала. И об истории её взаимоотношений с вами и с вашей программой. А ещё расскажите мне о Бол-Йеане. Как я понимаю, она изучала Оркини.

— Что? — Изабель Нэнси была потрясена. — Оркини? Абсолютно нет. Это же археологическое отделение.

— Простите, у меня сложилось впечатление… Что значит «археологическое»?

— Я имею в виду, что если бы она изучала Оркини, а для этого могли бы быть веские причины, то писала бы диссертацию по фольклору, антропологии или, может, по сравнительной литературе. Безусловно, границы дисциплин становятся расплывчатыми. К тому же Махалия была из тех молодых археологов, которых больше интересуют Фуко и Бодрийяр, нежели Гордон Чайлд или мастерки[11]. — В голосе её звучала не злость, но печальное веселье. — Но мы не приняли бы её, не будь тема её диссертации связана с подлинной археологией.

— И что же это было?

— Бол-Йеан — это давние раскопки, инспектор.

— Расскажите, прошу вас.

— Уверена, вы в курсе всех споров вокруг ранних артефактов в этом регионе, инспектор. Бол-Йеан открывает предметы, возраст которых составляет добрую пару тысячелетий. Какой бы теории вы ни придерживались касательно Кливажа, теории раскола или конвергенции, то, что мы ищем, ему предшествует, предшествует Уль-Коме и Бещелю. Это корневые вещи.

— Необычно, должно быть.

— Конечно. А ещё крайне необъяснимо. Мы почти ничего не знаем о культуре, которая всё это произвела, понимаете?

— Полагаю, да. Отсюда и весь интерес, верно?

— Ну… да. Это, а ещё и вид предметов, которые здесь имеются. Махалия как раз и пыталась растолковать то, что в заглавии её работы именуется «герменевтикой идентичности», на основе наборов приспособлений и так далее.

— Не уверен, что понимаю.

— Она проделала хорошую работу. Цель диссертации состоит в том, чтобы никто, включая руководительницу, не понимал, что он делает, после первых двух лет. Шучу, вы понимаете. То, чем она занималась, должно было бы иметь последствия для теории двух городов. Их истоки, знаете ли. Она играла, держа свои карты закрытыми, поэтому я из месяца в месяц не была уверена, где именно она стоит в отношении означенного вопроса, но у неё оставалась ещё пара лет, чтобы составить своё мнение. Или просто прийти к каким-то выводам.

— Значит, она помогала разобраться с этими раскопками.

— Совершенно верно. Как и большинство наших аспирантов-исследователей. Кто-то — для основного исследования, кто-то — для частичного обеспечения своей стипендии, кто-то — немного того, немного другого, а кто-то — просто чтобы нас подоить. Махалии платили совсем немного, но ей в награду за работу в основном требовалось иметь доступ к артефактам.

— Понимаю. Мне очень жаль, профессор, у меня сложилось впечатление, что она работала над Оркини…

— Раньше её это занимало. Она сначала приехала на конференцию в Бещеле, несколько лет назад.

— Да, я что-то такое слышал.

— Верно. В общем, это вызвало кое-какой шум, потому что тогда она была очень увлечена Оркини, полностью, была немного боуденисткой, и доклад, который она представила, был воспринят не очень хорошо. Вызвал кое-какие упрёки. Её мужество меня восхитило, но в итоге она просто получила взбучку ни за что. Когда она подала заявление на написание диссертации — если честно, я крайне удивилась, что под моим руководством, — мне пришлось убедиться, понятно ли ей, что будет и что не будет… приемлемо. Но… То есть я не знаю, что она читала в свободное время, но то, что она писала в развитие своей диссертации, это было, это было прекрасно.

— Прекрасно? — переспросил я. — Вы же вроде…

Она замялась.

— Ну… Честно говоря, я бывала немного, немножко разочарована. Она была умна. Знаю, она была умна, потому что, понимаете ли, на семинарах и так далее она была потрясающа. И работала — усерднее некуда. Мы бы сказали, «грызла гранит», — эти слова она произнесла по-английски, — из библиотеки не выходила. Но её главы были…

— Не хороши?

— Прекрасны. Да, они были хороши. Степень она получила бы без проблем, но работа её мир бы не потрясла. Довольно тусклая, понимаете? А с учётом того количества часов, что она на неё потратила, её работа была ещё и жидковатой. Ссылки и так далее. Но я поговорила с ней об этом, и она заверила, что продолжит, понимаете? Работать над ней.

— Мог бы я её увидеть?

— Да, конечно. То есть я так полагаю. Не знаю. Надо разобраться с вопросами этики. У меня на руках те главы, что она мне дала, но они в значительной мере не завершены, она хотела работать над ними дальше. Если бы она закончила, то без проблем, был бы доступ общественности, но в таком виде… Имею ли право я передавать их вам? Ей, наверное, следовало опубликовать некоторые из них в качестве статей в журналах — те, что закончены, — но она не успела. Мы говорили и об этом; она сказала, что собирается что-то с этим сделать.

— Кто такие боуденисты, профессор?

— А! — Она рассмеялась. — Простите. Это источник всего ажиотажа вокруг Оркини. Бедный Дэвид не поблагодарил бы меня за использование такого термина. Это те, кого вдохновляет раннее творчество Дэвида Боудена. Вы знакомы с его произведениями?

— …Нет.

— Он написал книгу, много лет назад. «Между городом и городом». Никакой струнки не затрагивает? То была огромная вещь для поздних хиппи. Впервые за поколение кто-то воспринял Оркини всерьёз. Думаю, неудивительно, что вы ещё не видели этой книги, она до сих пор вне закона. В Бещеле и в Уль-Коме. Не найти даже в университетских библиотеках. В некотором смысле это было блестящее произведение: он проделал несколько фантастических архивных исследований, увидел некоторые аналогии и связи, которые… ну, всё-таки просто замечательно. Но при всём при том — бред и околесица.

— Как так?

— Потому что он поверил в это! Тщательно проверил все эти ссылки, нашёл новые, сложил их вместе в нечто вроде урбанистического мифа, который потом переосмыслил как запретную тайну. Он… Ладно, здесь мне надо быть немного осторожной, инспектор, потому что, честно говоря, я никогда по-настоящему, вправду, не думала, что он в это верит — всегда считала это какой-то игрой, — но книга утверждала, что он таки в это поверил. Он приехал в Уль-Кому, откуда отправился в Бещель, умудрился, не знаю как, перебраться между ними — законно, уверяю вас — несколько раз и стал утверждать, что нашёл следы самого Оркини. И пошёл ещё дальше, заявил, что Оркини не просто располагается где-то в промежутках, существующих между Комой и Бещелем с тех пор, как их основания то ли сближаются, то ли разделяются (не припомню, какой точки зрения он придерживался по вопросу Кливажа), заявил, что тот по-прежнему и здесь, и там.

— Оркини?

— Именно. Тайная колония. Город между городами, обитатели которого живут у всех на виду.

— Что? На виду? Каким образом?

— Невидимые, как улькомане для бещельцев, и наоборот. Прохаживаются по улицам, никем не замечаемые, но сами видящие оба города. По ту сторону Бреши. И кто знает, чем они занимаются? Строят секретные планы. Не сомневаюсь, на сайтах о теории заговоров до сих пор об этом спорят. Дэвид сказал, что собирается войти в него и исчезнуть.

— Ну и ну!

— Именно, что «ну и ну». «Ну и ну» — это верно. Дурной славой обросло. Поищите в Гугле, увидите. Во всяком случае, когда мы впервые увидели Махалию, до перестройки сознания ей было очень далеко. Мне понравилось, что она такая пылкая и что, боуденистка она или нет, такая красивая и умная. Это было как шутка, понимаете? Я даже подумала, не знает ли она об этом, не шутит ли сама.

— Но больше она этим не занималась?

— Ни один учёный с репутацией не станет руководителем боудениста. Я ей строго об этом сказала, когда она поступила, но она даже засмеялась. Сказала, что всё это оставила позади. Я уже говорила, как удивилась, что она пришла ко мне. Мои работы не столь авангардны, как её.

— То есть разные Фуко и Жижеки[12] не по вам?

— Я их, конечно, уважаю, но…

— А нет ли какого-нибудь иного, как бы сказать, теоретического направления, которого она могла бы придерживаться?

— Да, но она мне сказала, что ей нужен доступ к реальным объектам. Я придерживаюсь школы артефактов. Мои более философски ориентированные коллеги… ну, многим из них я не доверила бы счистить грязь с амфоры.

Я рассмеялся.

— Поэтому я думаю, что это имело для неё смысл; ей правда очень хотелось научиться этой стороне дела. Я была удивлена, но и польщена. Понимаете ли вы, что эти образцы уникальны, инспектор?

— Думаю, да. Я, конечно, знаю все эти слухи.

— Вы имеете в виду их магические силы? Хотелось бы, хотелось бы. Но даже без них эти находки несравненны. Здешняя материальная культура вообще не имеет никакого смысла. Нигде в мире нет больше такого места, где можно выкапывать нечто такое, что выглядит как мешанина среза поздней античности с по-настоящему красивыми и сложными изделиями бронзового века и так далее, вплоть до предметов откровенного неолита. Стратиграфия, похоже, вылетает при этом в трубу. Эти раскопки используют как свидетельства против матрицы Харриса — ошибочно, но причину понять можно. Потому-то эти раскопки популярны у молодых археологов. И сколько бы ни твердили, что они не более того, что собой представляют, в сумасбродных исследователях это до сих пор не убивает желания на них взглянуть. Тем не менее я могла допустить мысль, что Махалия попыталась бы пойти к Дэйву, но знала, что с ним бы ей не особенно повезло.

— Дэйв? Боуден? Он жив? Преподаёт?

— Конечно, жив. Но даже когда Махалия была всецело этим увлечена, ей не удалось бы заполучить его себе в руководители. Я готова держать пари, что она наверняка говорила с ним, когда начала прощупывать, что к чему. И я готова держать пари, что он её окоротил. Он давным-давно со всем таким покончил. Это бич его жизни. Спросите у него сами. Порыв юности, превзойти который он так никогда и не смог. Всё, что он опубликовал впоследствии, не стоит и выеденного яйца — на протяжении всей дальнейшей карьеры его имя связывалось только с Оркини. Он и сам вам это скажет, если вы у него спросите.

— Может, и спрошу. Вы с ним знакомы?

— Он ведь коллега. Археология периода до Кливажа — не столь уж обширное поле деятельности. Он тоже работает в Университете принца Уэльского, по крайней мере на полставки. Живёт здесь, в Уль-Коме.

Сама она жила по нескольку месяцев в году в уль-комской квартире, в университетском районе, где Университет принца Уэльского и другие канадские институты извлекали преимущества из того факта, что США по причинам, назвать которые теперь затруднялись даже большинство их правых, бойкотировали Уль-Кому. Вместо них именно Канада с энтузиазмом устанавливала связи, научные и экономические, с уль-комскими учреждениями.

Бещель, разумеется, был другом и Канады и США, но весь совместный энтузиазм, с которым обе страны внедрялись в наши неуверенные рынки, был карликовым по сравнению с тем рвением, с которым Канада поддерживала то, что у них называлось экономикой Нового Волка. Мы же для них были, может, уличной дворняжкой или тощей крысой. Большинство паразитов являются интерстициальными. Очень трудно доказать, что робкие ящерицы, в холодную погоду прячущиеся в трещинах бещельских стен, могут жить только в Бещеле, как это часто утверждают; конечно, они умрут, если их экспортировать в Уль-Кому даже более мягко, чем детскими руками, но такую же тенденцию они имеют и в бещельской неволе. Голуби, мыши, волки, летучие мыши живут в обоих городах, являясь заштрихованными животными. Но по традиции, о которой предпочитают помалкивать, большинство волков — слабых, костлявых тварей, давно адаптированных к городской канализации, — повсеместно, хотя и невразумительно, считаются бещельскими. Лишь тех немногих из них, что отмечены приличным размером и не слишком поганой шкурой, по такому же принципу относят к числу уль-комских. Многие граждане Бещеля избегают нарушать эту — совершенно излишнюю и измышленную — строгую границу, никогда не упоминая о волках.

Как-то раз я отпугнул парочку этих зверей, когда они рылись среди мусора во дворе моего дома. Чем-то в них швырнул. Они были необычайно шерстисты, и несколько моих соседей были так потрясены, словно я совершил брешь.

Большинство улькоманистов, как охарактеризовала себя Нэнси, жили, как и она, на два дома — в её голосе слышалась вина, когда она объясняла это, вновь и вновь отмечая, что, должно быть, из-за какой-то исторической причуды более плодородные места для археологических раскопок расположены в районах сплошной Уль-Комы или со значительно преобладающей уль-комской штриховкой. Университет принца Уэльского имел взаимные договорённости с несколькими уль-комскими академиями. Большую часть каждого года Дэвид Боуден жил в Уль-Коме, а на меньшую — возвращался в Канаду. Сейчас он находился в Уль-Коме. Аспирантов у него, сказала она, мало, да и учебная нагрузка невелика, но я всё-таки не смог дозвониться ему по тому номеру, что она мне дала.

Пошарив в Сети, нетрудно было убедиться в правдивости большей части того, что сказала мне Изабель Нэнси. Я нашёл страницу, где в числе прочих значилось название диссертации Махалии. Её имя из списка пока не исключили, равно как не отдали дань её памяти, что, я не сомневался, вскоре произойдёт. Нашёл список публикаций как Нэнси, так и Дэвида Боудена. Его список включал в себя книгу 1975 года, о которой упоминала Нэнси, две статьи примерно того же времени, ещё одну статью десятью годами позже, затем главным образом журнальные публикации, некоторые из которых впоследствии были изданы под одной обложкой.

Я нашёл fracturedcity.org, основной сайт фанатов допплурбанологии, одержимых Уль-Комой и Бещелем. Подход сайта, соединявший два города в единый объект изучения, должен был бы возмутить благовоспитанное мнение в обоих городах, но, судя по комментариям на форуме, доступ к нему был вполне обыденным, хотя и слегка незаконным делом для граждан обоих. Последовательность ссылок оттуда — у многих серверов были адреса. uq и. bz, что свидетельствовало о наглости участников, об их уверенности в снисходительности или некомпетентности наших и уль-комских цензоров, — позволила мне выйти на несколько абзацев, скопированных из книги «Между городом и городом». Там говорилось именно то, что изложила мне Нэнси.

Звонок телефона заставил меня вздрогнуть. Я осознал, что уже темно, больше семи.

— Борлу, — сказал я, откидываясь на спинку стула.

— Инспектор? Чёрт, сэр, у нас тут такое дело! Это Кещория.

Агим Кещория был одним из наших сотрудников, размещённых в отеле, чтобы присматривать за родителями Махалии. Я протёр глаза и пробежал взглядом по своей электронной почте, проверяя, не пропустил ли входящих сообщений. В трубке, помимо голоса Кещории, различался шум: явный переполох.

— Сэр, мистер Джири… самоволка, сэр! Он, чтоб его… совершил брешь.

— Что?

— Он выбрался из номера, сэр.

Позади него раздавался голос женщины: та кричала.

— Чёрт, что случилось?

— Не знаю, каким макаром он проскользнул мимо нас, сэр, просто не знаю. Но он пропадал недолго.

— Откуда известно? Как вы его забрали?

Он опять выругался.

— Не мы, сэр! Брешь его забрала. Я звоню из машины, сэр, мы едем в аэропорт. Брешь, это… сопровождает нас. Где-то. Они сказали нам, что делать. Это миссис Джири, вы, наверно, слышите. Он должен улететь. Прямо сейчас.

Корви уехала и не отвечала на звонки. Я взял из гаража отряда машину без опознавательных знаков, но погнал её с истерически завывающими сиренами, игнорируя ПДД. Ко мне применялись только бещельские правила и, следовательно, только их я имел полномочия игнорировать, но дорожное движение — это компромиссная область, где Комитет по надзору обеспечивает близкое сходство между правилами Бещеля и Уль-Комы. Хотя культуры движения не идентичны, ради пешеходов и машин, которым, не-видя, приходится ладить с большим количеством зарубежного трафика, транспорт в обоих городах движется в сопоставимых скоростях и сопоставимыми способами. Мы все учимся тактично избегать и соседских, и своих собственных транспортных средств, наделённых чрезвычайными полномочиями.

Вылетов на протяжении пары часов не было, но супруги Джири будут изолированы, а Брешь каким-то тайным способом проследит, чтобы они поднялись в самолёт, а затем и в воздух. Наше посольство в США уже будет проинформировано, равно как и представители в Уль-Коме, и в обеих наших системах их имена будут помечены фразой «в визе отказать». Как только они выедут, обратной дороги им не будет. Я пробежал через аэропорт Бещель к офису полищай, показал свой значок.

— Где Джири?

— В камере, сэр.

Не зная заранее, что увижу, я уже прокручивал в уме фразы типа «да вы знаете, что произошло с этими людьми, что бы там они ни сделали, они только что потеряли дочь», и так далее, но этого не потребовалось. Им предоставили еду и питьё, обращались мягко. Кещория был с ними в маленькой комнате. Он что-то бормотал на своих начатках английского, обращаясь к миссис Джири.

Она посмотрела на меня глазами, полными слёз. Её муж, как показалось мне на мгновение, спал на койке. Увидев, насколько он неподвижен, я понял, что это не просто сон.

— Инспектор, — сказал Кещория.

— Что с ним случилось?

— Он… Это Брешь, сэр. Наверно, всё будет в порядке, скоро проснётся. Не знаю. Не знаю, что за хрень они с ним сотворили.

— Вы отравили моего мужа… — сказала миссис Джири.

— Миссис Джири, пожалуйста.

Кещория встал, приблизился ко мне и понизил голос, хотя говорил уже по-бещельски:

— Мы ничего не знали об этом, сэр. Снаружи раздался небольшой шум, потом кто-то вошёл в вестибюль, где мы сидели.

Миссис Джири плакала, разговаривая со своим не приходящим в сознание мужем.

— Джири вроде как кренится в дверях и теряет сознание. Охранники отеля идут к ним, просто смотрят на эту расплывчатую картину у порога, там кто-то за спиной у Джири маячит, останавливаются и ждут. Слышу этот голос: «Вы знаете, что я представляю. Мистер Джири совершил брешь. Выдворите его». — Кещория беспомощно покачал головой. — Потом, а я до сих пор ничего толком не вижу, тот, кто это говорил, его уже нет.

— Как?..

— Инспектор, я ни хрена не знаю. Я… Я понесу за это ответственность, сэр. Должно быть, Джири прокрался мимо нас.

Я смерил его взглядом.

— А ты хотел получить пирожок? Конечно, это твоя ответственность. Что он сделал?

— Не знаю. Я и рта не раскрыл, как люди Бреши исчезли.

— Как насчёт?.. — Я кивнул на миссис Джири.

— Её не депортируют: она ничего не сделала. — Он говорил шёпотом. — Но когда я сообщил ей, что нам придётся забрать её мужа, она сказала, что поедет с ним. Не хочет оставлять его одного.

— Инспектор Борлу. — Миссис Джири старалась, чтобы голос звучал ровно. — Если вы говорите обо мне, вам следует говорить со мной. Вы видите, что сделали с моим мужем?

— Миссис Джири, мне ужасно жаль.

— Ещё бы…

— Миссис Джири, это сделал не я. И не Кещория. Никто из моих сотрудников не имеет к этому отношения. Вы понимаете?

— Брешь? Брешь, Брешь…

— Миссис Джири, ваш муж только что совершил нечто очень серьёзное. Очень серьёзное.

Она была спокойна, если не считать тяжких вздохов.

— Вы меня понимаете? Не случилась ли какая-то ошибка? Разве не ясно мы объяснили систему сдержек и противовесов между Бещелем и Уль-Комой? Вы понимаете, что эта депортация не имеет никакого отношения к нам, что мы совершенно ничего не в силах с этим поделать и что ему, послушайте меня, ему невероятно повезло? В том, что дело ограничилось лишь этим?

Она ничего не сказала.

— В машине у меня сложилось впечатление, что ваш муж не совсем ясно представляет себе, как оно здесь устроено, так что скажите, миссис Джири, не пошло ли что-то не так? Неужели он не понял наших… советов? Как мои люди не увидели, что он уходит? Куда он направлялся?

Вид у неё был такой, словно она может расплакаться, потом она взглянула на своего лежавшего навзничь мужа, и её поза изменилась. Она выпрямилась и что-то сказала ему, чего я не расслышал. Миссис Джири посмотрела на меня.

— Он служил в ВВС, — сказала она. — Думаете, перед вами просто толстый старик? — Она прикоснулась к нему. — Вы никогда не спрашивали нас, кто мог бы это сделать, инспектор. Я не знаю, как это понимать, просто не знаю. Как сказал мой муж, вы что же, думаете, мы не знаем, кто это сделал?

Она стискивала в руках лист бумаги, сворачивала его, разворачивала, не глядя, убрала его в боковой карман сумки, вынула снова.

— Думаете, наша дочь не разговаривала с нами? Лишь-Кома, Истинные граждане, Национальный блок… Махалия боялась, инспектор. Мы ещё не выяснили, кто именно это сделал, и мы не знаем почему, но вы спрашиваете, куда он собирался? Он собирался выяснить. Я говорила ему, что ничего не получится — он не говорит на местном языке, не читает на нём, — но у него имелись адреса, которые мы нашли в Интернете, и разговорник, так что же, я должна была велеть ему не ходить? Не ходить? Я горжусь им. Эти люди ненавидели Махалию многие годы, с тех пор как она впервые сюда приехала.

— Вы распечатали адреса из Интернета?

— Сюда — я имею в виду, в Бещель. Когда она была на конференции. Затем то же самое с другими, в Уль-Коме. Скажете, нет никакой связи? Она знала, что нажила врагов, она сказала нам, что нажила их. Когда она заинтересовалась Оркини, то у неё появились враги. Стала исследовать глубже — врагов стало больше. Все они ненавидели её за то, что она делала. За то, что знала.

— Кто её ненавидел?

— Все они.

— Что она знала?

Она покачала головой и понурилась.

— Муж собирался это расследовать.

Чтобы не попасться на глаза моим сотрудникам, он вылез через окно ванной на первом этаже. Несколько шагов по дороге могли бы быть простым нарушением правил, которые мы для него установили, но он ошибочно перешёл из области штриховки в область альтернативную, ступил во двор, существовавший только в Уль-Коме, и Бреши, которая, должно быть, наблюдала за ним всё время, пришлось его забрать. Я надеялся, что ему не причинили чрезмерных повреждений. Если же да, то я уверен, что никакой врач по возвращении домой не смог бы определить причину его травмы. Что я мог сказать?

— Мне очень жаль, что так случилось, миссис Джири. Вашему мужу не следовало пытаться уклониться от Бреши. Я… Мы с вами на одной стороне.

Она внимательно на меня посмотрела.

— Тогда отпустите нас, — шепнула она после паузы. — Давайте! Мы можем вернуться в город. У нас есть деньги. Мы… мой муж сходит с ума. Ему надо вести поиски. Он просто вернётся. Мы приедем через Венгрию, через Турцию или Армению — есть способы, которыми мы сможем сюда проникнуть, вы же знаете… Мы хотим выяснить, кто это сделал…

— Миссис Джири, за нами сейчас наблюдает Брешь. Прямо сейчас. — Я медленно поднял ладони и развёл их в стороны. — Вы и десяти метров не одолеете. Что, по-вашему, вы можете сделать? Вы не говорите ни по-бещельски, ни по-иллитански. Я… Позвольте мне, миссис Джири. Позвольте мне для вас поработать.

Корви ворчала, но в голосе у неё было больше покорности, чем пыла.

— Что всё это значит, босс? — повторяла она. — Разве Брешь не вызовут с минуты на минуту?

— Да. Действительно, тянут время. Уже всё должно быть готово, не знаю, из-за чего эта задержка.

— Так что за хреновина, сэр? Почему мы так с этим спешим? В ближайшее время за убийцей Махалии будет охотиться Брешь.

Я вёл машину.

— Чёрт. Вы что же, не хотите передавать дело?

— Очень даже хочу.

Итак…

— Я просто хочу сначала кое-что проверить, раз уж нам выпала эта нежданная отсрочка.

Она перестала на меня глазеть, когда мы подъехали к штаб-квартире Истинных граждан. Перед этим я кое-куда позвонил, чтобы проверить адрес: он совпал с тем, что был записан у миссис Джири. Попытался связаться с Шенвоем, моим знакомым, работавшим под прикрытием, но не смог, и полагался на то, что знал и что успел быстро прочесть об ИГ. Корви встала рядом со мной, и я видел, что она держит руку на рукоятке пистолета.

Металлическая дверь, заблокированные окна, но сам дом был — или когда-то был — жилым, а остальная часть улицы таковой и оставалась. Я подумал, не было ли попыток закрыть ИГ по обвинению в несоблюдении зон. Улица с её кажущимися случайными различиями между террасированными и отдельно стоящими зданиями выглядела заштрихованной, но это был сплошной Бещель, изменение стилей — лишь архитектурная причуда, хотя прямо за углом находилась заштрихованная область.

Я слышал, что, по утверждению либералов, это не просто ирония, что близость Уль-Комы даёт ИГ возможность запугивать противника. Конечно, как бы улькомане ни не-видели их, в физической близости они должны были на некотором уровне отмечать фигуры в военизированной форме, участки, проникнутые духом первенства Бещеля. Это, пожалуй, можно было бы счесть чуть ли не брешью, хотя, конечно, неполной.

Пока мы приближались, они толклись у входа, развалившись, покуривали, выпивали и громко смеялись. Их усилия контролировать улицу были столь неприкрытыми, что с тем же успехом они могли бы мочиться мускусом. Среди них была только одна женщина. Все не сводили с нас глаз. Они перекинулись какими-то словами, и большинство из них неторопливо прошли в здание, оставив нескольких у двери. Те разглядывали нас, затянутые в кожу и деним, а один, несмотря на холод, красовался в майке-борцовке, достойной его телосложения. Культурист, несколько человек с короткой стрижкой, а один имитировал старинную стрижку бещельских аристократов, этакий вычурный маллет[13]. Он опирался на бейсбольную биту — спортивный снаряд не бещельский, но как раз впору для того, чтобы его нельзя было задержать за «хранение оружия с намерением». Кто-то из них обратился вполголоса к обладателю стрижки, быстро забормотал в сотовый телефон, защёлкнул его. Прохожих было немного. Все, конечно, бещельцы, так что могли разглядывать и нас, и команду ИГ, что они и делали, хотя в большинстве своём чуть позже отворачивались.

— Готова? — спросил я.

— Да ну вас, босс, — пробормотала в ответ Корви.

Держатель биты покачал ею, словно от нечего делать.

В нескольких метрах от комитета по приёму я громко сказал по рации:

— У штаб-квартиры ИГ, Гьедарстращ, четыре-одиннадцать, как и планировалось. Связь через час. Код тревоги. Поддержка наготове.

Я быстро отключил рацию, прежде чем оператор мог бы отозваться: «Что вы такое несёте, Борлу?»

— Вам помочь, офицер? — спросил здоровяк.

Один из его приятелей оглядел Корви с ног до головы и непристойно причмокнул.

— Да, мы собираемся войти и задать несколько вопросов.

— Я так не думаю.

Маллет улыбался, но слова эти произнёс Атлет.

— Знаете, мы серьёзно.

— Не так шустро. — Это сказал тип, который звонил, коротко, «под замшу», подстриженный блондин, проталкиваясь перед своим крупным знакомцем. — Ордер на вход и обыск имеется? Нет? Тогда вы внутрь не попадёте.

Я переступил с ноги на ногу.

— Если вам нечего скрывать, зачем держать нас снаружи? — спросила Корви. — У нас к вам несколько вопросов…

Культурист и Маллет рассмеялись.

— Пожалуйста, — сказал Маллет, тряся головой. — Пожалуйста. С кем, по-вашему, вы говорите?

Коротко остриженный тип жестом велел ему замолчать.

— Решим всё здесь, — сказал он.

— Что вы знаете о Бьеле Мар? — спросил я.

На их лицах не отразилось узнавания.

— О Махалии Джири.

На этот раз имя им было знакомо. Телефонист поперхнулся; Маллет зашептался со здоровяком.

— Джири, — сказал Культурист. — Мы читаем газеты.

Он пожал плечами в духе que sera[14].

— Да. Урок об опасности определённого поведения?

— То есть?

Я по-компанейски прислонился к дверному косяку, заставив Маллета попятиться на шаг-другой. Он снова пробормотал что-то своему другу. Я не расслышал, что именно.

— Никто не поощряет нападений, но мисс Джири, — человек с телефоном произнёс её имя с преувеличенным американским акцентом и встал между нами и всеми остальными, — имела среди патриотов определённую репутацию. Правда, мы о ней какое-то время ничего не слышали. Надеялись, что она смогла каким-то образом прозреть. Кажется, нет. — Он пожал плечами. — Если оклеветать Бещель, он вернётся и укусит.

— Что за клевета? — спросила Корви. — Что вам о ней известно?

— Да ладно, офицер! Взгляните, чем она занималась! Она не была другом Бещеля.

— Точно, — сказал Блондин. — Унифка. Или, того хуже, шпионка.

Мы с Корви переглянулись.

— Так кто же? — спросил я. — К чему вы больше склоняетесь?

— Она не была… — сказала Корви.

Мы оба замялись.

Они оставались в дверях и даже не препирались больше с нами. Маллет, казалось, намеревался что-то возразить в ответ на мои провокации, но Культурист сказал: «Оставь, Кащос», — и тот замолчал и только смотрел на нас из-за спины здоровяка, а другой заспорил с ними вполголоса, и они отошли ещё на несколько шагов, но по-прежнему смотрели на меня. Я попытался позвонить Шенвою, но тот не был рядом со своим защищённым от прослушивания телефоном. Мне пришло в голову, что он мог (я ведь не знал, какое у него задание) даже находиться в доме, рядом с которым я стоял.

— Инспектор Борлу, — раздался голос позади нас.

За нашей машиной остановился элегантный чёрный автомобиль, и кто-то шёл к нам, оставив дверцу водителя открытой. Слегка за пятьдесят, осанистый, я бы сказал, с острым, морщинистым лицом. На нём был приличный тёмный костюм без галстука. Остававшиеся волосы были седыми и коротко остриженными.

— Инспектор, — снова сказал он. — Вам пора уходить.

Я задрал бровь.

— Конечно, конечно, — сказал я. — Только, простите… кто, ради всего святого, вы такой?

— Харкад Гощ. Адвокат Истинных граждан Бещеля.

У нескольких человек бандитской внешности при этом сделался испуганный вид.

— Потрясающе, — прошептала Корви.

Я демонстративно осмотрел Гоща: он производил впечатление высокооплачиваемого.

— Просто проезжали мимо? — спросил я. — Или вам позвонили?

Я подмигнул Телефонисту, который пожал плечами. Довольно дружелюбно.

— Полагаю, у вас нет прямой линии с этими ослами, так через кого к вам обратились? Замолвили словечко Сьедру? Кто вам звонил?

Он поднял бровь.

— Позвольте мне угадать, зачем вы здесь, инспектор.

— Минутку, Гощ… Откуда вы знаете, кто я?

— Позвольте мне угадать — вы здесь задаёте вопросы о Махалии Джири.

— Совершенно верно. Никто из ваших парней не кажется слишком удручённым её смертью. И, однако, они плачевно невежественны насчёт её занятий: упорствуют в заблуждении, что она была унификационисткой, чему унифы очень сильно посмеялись бы. Никогда не слышали об Оркини? И, позвольте мне повторить, откуда вы знаете моё имя?

— Инспектор, вы действительно собираетесь терять время? Оркини? Как бы Джири ни хотелось это раскручивать, какой бы глупой ни намеревалась прикинуться, какие бы тупые сноски ни собиралась вставлять в свои статьи, всё, чем она занималась, было направлено на подрыв Бещеля. Этот народ не игрушка, инспектор. Понимаете меня? Либо Джири была глупа, транжиря время на бабкины сказки, которые умудряются быть одновременно бессмысленными и оскорбительными, либо она была не глупа, и вся эта работа о тайном бессилии Бещеля была предпринята совсем для других целей. В конце концов, Уль-Кома, кажется, была для неё более благоприятна?

— Вы что, шутите? Куда вы клоните? Что Махалия делала вид, что занимается Оркини? Она была врагом Бещеля? Уль-комской шпионкой?..

Гощ подошёл ко мне ближе. Подал знак ИГам, которые попятились в своё укреплённое здание и наполовину закрыли дверь, выжидая и наблюдая.

— Инспектор, у вас нет ордера. Ступайте. Если вы собираетесь настаивать на своём, позвольте мне, повинуясь своему долгу, изложить следующее: продолжите применять этот подход, и я буду жаловаться вашему начальству о притеснении, вспомним, абсолютно законной организации ИГБ.

Я выжидал. Он хотел сказать что-то ещё.

— И спросите себя, что вы заключили бы о ком-то, кто приезжает сюда в Бещель; начинает исследования по теме, долго и справедливо игнорируемой серьёзными учёными и основывающейся на бесполезности и слабости Бещеля; наживает, что неудивительно, врагов на каждом шагу, уезжает, а затем едет прямиком в Уль-Кому. После чего так или иначе, о чём вы, кажется, не знаете, потихоньку подбирается к тому, что всегда было совершенно неубедительной ареной для исследований. Она не занималась Оркини в течение многих лет — с тем же успехом могла бы признать, что всё это было обманом, ради бога! Она работает на едва ли не самых спорных проуль-комских раскопках прошлого века. Думаю ли я, что есть основания считать её мотивы, инспектор, подозрительными? Да, я так думаю.

Корви смотрела на него с открытым ртом.

— Чёрт, босс, вы были правы, — сказала она, не понижая голоса. — Они помешанные.

Он посмотрел на неё холодно.

— Откуда бы вам всё это знать, господин Гощ? — спросил я. — Об её работе?

— Об её исследованиях? Пожалуйста. Здесь даже не надо рыться в газетах, ведь темы диссертаций и материалы конференций не являются государственными секретами, Борлу. Есть такая вещь, Интернет называется. Вам стоило бы попробовать.

— И…

— Просто ступайте, — сказал он. — Передавайте привет Гадлему. Вам нужна работа, инспектор? Нет, это не угроза, это вопрос. Нужна ли вам работа? Хотели бы сохранить ту, что у вас есть? Вы это серьёзно, инспектор Откуда Вы Знаете Моё Имя?

Он рассмеялся.

— Вы что же, думаете, что это там, — он ткнул пальнём в сторону здания, — сходятся все концы?

— Вот уж нет, — сказал я. — Вам кое-кто позвонил.

— Теперь идите.

— Какую газету вы читали? — спросил я, повысив голос.

По-прежнему глядя на Гоща, я повернул голову, показывая, что обращаюсь к тем, кто стоял в дверном проёме.

— Здоровяк? Стриженый?

— Ну всё, хватит, — сказал стриженный «под замшу» тип.

Культурист ляпнул:

— Чего?

— Ты сказал, что прочёл о ней в газете. В какой именно? Насколько я знаю, настоящего её имени ещё никто не упоминал. Когда я смотрел газеты, она по-прежнему была Фуланой Деталь. Видимо, читаю не лучшую прессу. Так что мне лучше читать?

Бормотание, смех.

— Я подбираю по крохе здесь и там.

Гощ не велел ему замолчать.

— Кто знает, где я об этом слышал?

Из этого мало что можно было извлечь. Информация просачивается быстро, в том числе из предположительно закрытых комитетов, и, возможно, её имя вышло наружу и даже было где-то опубликовано, хотя я этого не видел, — а если не вышло, то выйдет в ближайшее время.

— А что вам лучше читать? «Глас копья», конечно! — Он помахал экземпляром газеты ИГ.

— Что ж, всё это очень интересно, — сказал я. — Вы все так хорошо информированы. Думаю, мне, замороченному бедолаге, будет облегчением сбыть это с рук. Наверное, мне это просто не по силам. Как вы говорите, у меня нет правильных бумаг, чтобы задавать правильные вопросы. Конечно, представителям Бреши никаких документов не требуется. Они могут спросить всё, что угодно, у кого захотят.

Это заставило их замолчать. Я смотрел на них — на Культуриста, Маллета, Телефониста и адвоката — ещё несколько секунд, прежде чем двинулся, сопровождаемый Корви.

На следующий день я прибыл на службу рано утром, но не успел ни сориентироваться, ни к чему-либо подготовиться.

— Тьяд, тебя требует эль жеф, — сказала Цура из-за стола дежурного, не успел я войти.

— Чёрт, — сказал я. — Уже пришёл?

Я прикрылся ладонью и прошептал:

— Отвернись, отвернись, Цура. Когда я прибыл, ты выходила в туалет. Ты меня не видела.

— Да ладно, Тьяд.

Она махнула на меня рукой и прикрыла глаза. Но на моём столе лежала записка. «НЕМЕДЛЕННО ко мне». Я воздел очи горе. Хитро. Пришли он это сообщение на электронную или голосовую почту, я мог бы утверждать, что ничего не знал о нём в течение нескольких часов. Теперь мне не отвертеться.

— Сэр?

Я постучал и просунул голову в дверь. При этом я обдумывал способы объяснить свой визит к Истинным гражданам. Я надеялся, что Корви не окажется слишком лояльной или честной и свалит вину на меня, если сама получила за это выволочку.

— Я вам нужен?

Гадлем взглянул на меня поверх края чашки, жестом указал мне войти и сесть.

— Слышал о Джири, — сказал он. — Что случилось?

— Да, сэр. Это… это была оплошность.

Я не пытался с ними связаться. Я не знал, поняла ли миссис Джири, куда пропала её бумага.

— По-моему, они просто, знаете ли, обезумели, вот и сделали глупость…

— Глупость с кучей предварительного планирования. Самая организованная спонтанная глупость, о которой мне когда-либо приходилось слышать. Они собираются подавать жалобу? Ждать ли мне нахлобучки из американского посольства?

— Не знаю. Было бы несколько дерзко, если бы они подали. Им не на что сослаться.

Они совершили брешь. Это печально и просто. Он кивнул, вздохнул и протянул мне два сжатых кулака.

— Хорошая новость или плохая? — спросил он.

— Э-э… плохая.

— Нет, сначала вы получите хорошую новость. — Он потряс левой рукой, театрально раскрыл ладонь и заговорил так, словно оглашал приговор: — Хорошая новость состоит в том, что у меня для вас имеется чрезвычайно интригующее дело.

Я ждал.

— Плохая новость. — Он раскрыл правую руку и ударил ею об стол с неподдельной злостью. — Плохая новость, инспектор Борлу, состоит в том, что это то же самое дело, над которым вы уже работаете.

— … Сэр? Я не понимаю…

— Что ж, нет так нет, инспектор, а кто среди нас понимает? Кому из нас, бедных смертных, такое понимание дано? Вы по-прежнему занимаетесь этим делом.

Он развернул письмо и покрутил передо мной. Я увидел штампы и тиснёные символы над текстом.

— Весточка от Комитета по надзору. Их официальный ответ. Вы помните, та маленькая формальность? Они не передают дело Махалии Джири. Они отказываются вызывать Брешь.

Я с силой откинулся на спинку стула.

— Что? Что? Какого чёрта?..

Он монотонно проговорил:

— Ньисему от лица комитета ставит нас в известность, что они рассмотрели представленные доказательства и пришли к выводу, что нет достаточных улик, чтобы предположить, будто имела место какая-либо брешь.

— Чушь! — Я уже стоял. — Вы видели моё досье, сэр, знаете, что именно я им передал, знаете, что нет никакого способа объявить это не брешью. Что они сказали? Каковы их доводы? Они сделали разбивку голосования? Кто подписал письмо?

— Они не обязаны излагать какие-либо доводы.

Он покачал головой, с отвращением глядя на бумагу, которую держал кончиками пальцев, как пинцетом.

— Будь оно проклято! Кто-то пытается… Сэр, это смешно. Нам надо вызвать Брешь. Они единственные, кто сможет… Как я буду расследовать это дерьмо? Я бещельский полицейский, вот и всё. Здесь происходит чёрт знает что.

— Ладно, Борлу. Как я уже сказал, они не обязаны излагать какие-либо доводы, но, несомненно, предвидя нечто подобное нашему вежливому удивлению, они всё-таки включили примечание и вложение. В соответствии с этим властным письмецом вопрос не в вашей презентации. Так что утешайтесь тем, что, каким бы неуклюжим вы ни были, вы их более или менее убедили, что дело связано с брешью. А произошло, объясняют они, вот что: как часть их «рутинного расследования», — озвученные им кавычки походили на птичьи когти, — всплыла дополнительная информация. Из проруби.

Гадлем порылся среди хлама у себя на столе и бросил что-то мне. Это оказалась видеокассета. Он указал на видеомагнитофон в углу кабинета.

Появилось изображение, скудное, сепийных оттенков, крапчатое от помех. Звука не было. Над показаниями даты и времени через экран по диагонали сновали автомобили в постоянном, но не слишком сильном трафике, между колоннами и стенами зданий.

— И что это я смотрю?

Я разобрал время и дату: немного за полночь, пару недель назад. Накануне обнаружения тела Махалии Джири.

— Что это такое?

Несколько автомобилей ускорились, понеслись огромными рывками. Гадлем размахивал рукой в плохо темперированной игре, дирижируя быстро перематывающимся изображением с помощью пульта, как будто это был полицейский жезл. Он проскочил через несколько минут записи.

— Где это? Картинка — дерьмо.

— Намного меньшее дерьмо, чем если бы была нашей, вот в чём дело, — сказал он. — Вот мы где. В глубокой ночи. Где мы, Борлу? Детектируйте, детектив. Смотрите вправо.

Проехал красный автомобиль, автомобиль серый, старый грузовик, затем — «Привет! Voila!» — вскричал Гадлем — грязно-белый фургон. Он прополз от правого нижнего к левому верхнему углу картинки, к какому-то туннелю, остановился, возможно, на невидимый сигнал светофора, и выехал за экран и с глаз долой.

Я ждал объяснений.

— Обратите внимание на пятна, — сказал он. Он перематывал вперёд, снова пуская машинки в пляс. — Они нам кое-что подсказали. Через час с мелочью. Привет!

Он нажал на воспроизведение, и появилась одна, две, три другие машины, затем белый фургон — должно быть, тот же самый, — двигаясь в обратном направлении, назад, откуда приехал. На этот раз угол наклона маленькой камеры позволил захватить его передние номерные знаки.

Он проехал слишком быстро, я не успел их разглядеть. Я стал нажимать на кнопки, встроенные в видеомагнитофон, сначала отбросив фургон назад, в поле зрения, затем проведя его на несколько метров вперёд и остановив. Это вам не DVD, приостановленная запись представляла собой мешанину призрачных линий и потрескиваний, запинающийся фургон на самом деле не остановился, но подрагивал, как какой-нибудь озабоченный электрон между двумя точками пространства. Я не мог чётко прочитать номер на пластине, но в большинстве мест то, что я видел, казалось одной из пары возможностей — vye или bye, zsec или kho, 7 или 1 и так далее. Я достал записную книжку и перелистал её.

— Идёт по следу, — бормотал Гадлем. — На что-то напал. У него что-то есть, дамы и господа.

Назад через страницы и дни. Я остановился.

— Какая-то лампочка, я вижу её, она старается включиться, осветить всю ситуацию…

— Чёрт, — сказал я.

— Воистину чёрт.

— Это он. Это фургон Хуруща.

— Да, это, как вы говорите, фургон Микаэла Хуруща.

Автомобиль, в который было уложено тело Махалии и из которого оно было выброшено. Я посмотрел на время на изображении. В фургоне на экране почти наверняка находилась мёртвая Махалия.

— Господи, — сказал я. — Кто это нашёл? Что это такое?

Гадлем вздохнул и потёр глаза.

— Подождите, подождите.

Я поднял руку. Посмотрел на письмо из Комитета по надзору, которым Гадлем обмахивался, как веером.

— Это угол Связующего зала, — сказал я. — Чёрт возьми. Это Связующий зал. А это фургон Хуруща, который едет из Бещеля в Уль-Кому и возвращается снова. Законно.

— Браво, — сказал Гадлем, как усталый ведущий игрового шоу. — Браво, браво, чтоб вам, браво!

В рамках, сообщили нам — и к чему, сказал я Гадлему, мы ещё вернёмся, — рутинных расследований, проводимых в связи с любым вызовом Бреши, были изучены записи камер видеонаблюдения за ту ночь, о которой шла речь. Это было неубедительно. Дело настолько явно представлялось связанным с брешью, что ни у кого не было оснований так усердно корпеть над многими часами записей. Кроме того, старые камеры с бещельской стороны Связующего зала не дали бы достаточно чётких картинок для идентификации машины — эти записи были извне, из системы видеонаблюдения какого-нибудь банка, где их реквизировал некий следователь.

С помощью фотографий, предоставленных инспектором Борлу и его командой, услышали мы, было установлено, что один из автомобилей, проходивших через официальный контрольно-пропускной пункт в Связующем зале, из Бещеля в Уль-Кому и обратно, был тем, в котором вывезли тело умершей. Соответственно, несмотря на то что было совершено чудовищное преступление, которое надлежит расследовать в срочном порядке, перенос тела от места убийства, по-видимому, случившегося в Уль-Коме, на место выброса в Бещеле не был, по сути, сопряжён с брешью. Переезд из города в город был законным. Соответственно, не имелось оснований для вызова Бреши. Никакой бреши проделано не было.

Это такой род юридической ситуации, на который иностранцы реагируют с понятным недоумением. Контрабанда, настаивают они, к примеру. Контрабанда является брешью, да? По самой своей сути, да? Однако нет.

Брешь располагает полномочиями, которые трудно представить, но её вызов происходит при совершенно точных обстоятельствах. Это не сам переход из одного города в другой, даже не переход с контрабандой — это способ перехода. Бросьте кошку, кокаин или оружие из бещельского окна через заштрихованный двор в уль-комский сад, чтобы это подобрал ваш сообщник, — вот это и есть брешь, и Брешь заберёт вас, и это всё равно останется брешью, бросай вы хлеб или перья. Украсть ядерное оружие и тайно пронести его с собой через Связующий зал, когда переходите, но переходите именно через саму эту границу? В этом официальном контрольно-пропускном пункте, где города встречаются друг с другом? При этом совершается множество преступлений, но они не являются брешью.

Сама по себе контрабанда не есть брешь, хотя большинство брешей проделываются в целях контрабанды. Однако самые сметливые деятели всегда стремятся к правильному пересечению, они глубоко уважают границы городов, поэтому, будучи пойманными, они сталкиваются только с законами того или иного города или обоих городов, но не с силой Бреши. Возможно, Брешь учитывает подробности этих преступлений, коль скоро совершена брешь, все правонарушения в Уль-Коме, Бещеле или обоих, но если так, то лишь потому, что преступления эти являются функциями бреши, единственного нарушения, караемого Брешью, экзистенциального неуважения к границам Уль-Комы и Бещеля.

Угон фургона и выброс трупа в Бещеле были незаконны. Ужасное убийство в Уль-Коме — тоже. Но то, что мы полагали особой трансгрессивной связью между этими событиями, никогда не имело места. Весь проезд представлялся скрупулёзно законным, осуществлённым через официальные каналы, и все документы были на месте. Даже если разрешения были подделаны, пересечение границ в Связующем зале превращало это в вопрос о незаконном въезде, а не о бреши. Такое преступление могло произойти в любой стране. Бреши не было.

— Да? — Микаэл Хурущ пристальнее вгляделся в меня из-за двери своего обшарпанного офиса. — Инспектор, это вы? Что… Я вас слушаю?

— Господин Хурущ. Небольшое дельце.

— Пожалуйста, впустите нас, сэр, — сказала Корви.

Он открыл дверь шире, чтобы увидеть и её, вздохнул и дал нам войти.

— Чем я могу вам помочь? — Он сжимал и разжимал руки.

— Как управляетесь без своего фургона? — спросила Корви.

— Это как шило в заднице, но мне помогает один друг.

— Мило с его стороны.

— Правда же? — воскликнул Хурущ.

— Когда вы получили визу ЛКВ для своего фургона, мистер Хурущ? — спросил я.

— Я, что, что? — заволновался он. — Я не получал, у меня нет…

— Интересно, зачем вы так увиливаете, — сказал я. Его ответ подтверждал наше предположение. — Вы не настолько глупы, чтобы огульно это отрицать, потому что, эй, переезды зафиксированы на записи. Но тогда о чём мы спрашиваем? И почему бы вам просто не ответить? Что такого в этом вопросе?

— Не могли бы мы увидеть ваш пропуск, господин Хурущ?

Он несколько секунд смотрел на Корви.

— Его здесь нет. Он у меня дома. Или…

— Так увидим мы его или нет? — спросил я. — Вы лжёте. Это был последний ваш маленький шанс, любезно предоставленный нами, а вы, надо же, смахнули его со стола. Нет у вас вашего пропуска. Это виза ЛКВ, любого квалифицированного водителя, для многократного въезда в Уль-Кому и выезда из неё. Верно? И её у вас нет, потому что она была украдена. Украдена, когда угнали ваш фургон. Она, собственно, была в фургоне, когда его угнали, вместе с вашей старинной уличной картой.

— Послушайте, — сказал он, — я уже говорил вам, меня там не было и у меня нет уличной карты, у меня GPS на телефоне. Я ничего не знаю…

— Неправда, но правда, что ваше алиби подтверждается. Поймите, никто здесь не думает, что вы совершили это убийство или хотя бы выбросили труп. Это не то, из-за чего мы расстроены.

— Нас беспокоит то, — сказала Корви, — что вы никогда не говорили нам о пропуске. Вопрос в том, кто его взял и что вы за это получили.

Краска схлынула у него с лица.

— О боже, — сказал он. Рот у него несколько раз дёрнулся, и он тяжело опустился на стул. — Господи, погодите. Я ничего ни с чем не делал. Ничего не получал…

Запись камеры видеонаблюдения я просмотрел неоднократно. В проезде фургона по охраняемому официальному маршруту через Связующий зал не было никаких заминок. Не помышляя о бреши, ускользании по заштрихованной улице или замене номеров, чтобы соответствовать какому-нибудь поддельному разрешению, водитель должен был показать пограничникам документы, которые не вызвали бы у них ни малейшего сомнения. Только один конкретный вид пропуска мог обеспечить столь быстрый и ничем не осложнённый путь.

— Оказание услуги? — спросил я. — Предложение, от которого вы не могли отказаться? Шантаж? Оставили документы в бардачке. Им же лучше, если вы ничего не знаете.

— Иначе почему бы вы не говорили нам, что потеряли свои документы? — сказала Корви.

— Один-единственный шанс, — сказал я. — Итак. Каков ответ?

— О боже, послушайте. — Хурущ тоскливо огляделся по сторонам. — Пожалуйста, выслушайте меня. Я знаю, мне надо было забрать бумаги из фургона. Обычно я так и делаю, клянусь вам, клянусь. Должно быть, забыл на этот раз, а тут фургон как раз и угнали.

— Поэтому вы ничего не говорили нам о краже? — спросил я. — Вы не сообщали нам об угоне фургона, потому что знали, что в конце концов придётся сказать и о бумагах, а поэтому вы просто надеялись, что вся ситуация сама собой рассосётся.

— О боже.

Автомобили, прибывшие из Уль-Комы, как правило, легко определить по их правам проезда, по их номерным знакам, стикерам на окнах и современному дизайну — так же, как бещельские автомобили в Уль-Коме сразу бросаются в глаза своими пропусками и устаревшими, для наших соседей, линиями обводки. Автомобильные пропуска, в частности, многократные визы ЛКВ, не являются ни дешёвыми, ни достающимися без усилий, а будучи выданы, ограждаются различными условиями и правилами. Одним из них является то, что виза для конкретного транспортного средства никогда не остаётся без присмотра в этом самом транспортном средстве. Нет смысла делать контрабанду легче, чем она есть. Однако нередко случается такой недосмотр или преступление, когда визу оставляют в бардачке или под сиденьем. Хурущ знал, что ему грозит как минимум крупный штраф и бессрочное лишение любого права на проезд в Уль-Кому.

— Кому вы дали свой фургон, Микаэл?

— Богом клянусь, инспектор, никому. Я не знаю, кто его угнал. Серьёзно, не знаю.

— Хотите сказать, это полное совпадение? Что кто-то, кому надо было забрать тело из Уль-Комы, просто случайно угнал фургон, в котором всё ещё лежали пропускные документы, дожидаясь, когда попадут ему в руки? Как удобно.

— Жизнью клянусь, инспектор, я не знаю. Может, тот, кто угнал фургон, нашёл документы и продал их кому-то ещё…

— Они нашли кого-то, кто нуждался в междугородном транспорте, в ту же ночь, как его угнали? Это самые удачливые угонщики всех времён.

Хурущ обмяк.

— Пожалуйста, — сказал он. — Пройдитесь по моим банковским счетам. Проверьте мой бумажник. Никто мне ни хрена не платил. С тех пор как фургон угнали, я ничего не могу провернуть, никакого бизнеса вообще. Не знаю, что и делать…

— Я сейчас расплачусь, — сказала Корви.

Он посмотрел на неё с затравленным выражением.

— Жизнью клянусь, — сказал он.

— Мы просмотрели ваше досье, Микаэл, — сказал я. — Я не имею в виду ваше полицейское досье — его мы проверяли в прошлый раз. Я имею в виду ваше досье у пограничников Бещеля. Через несколько месяцев после того, как впервые получили пропуск, вы подверглись случайной проверке. Несколько лет назад. Мы видели отметку «Первое предупреждение» по ряду факторов, но самым крупным нарушением пока что было то, что вы оставили документы в машине. В то время у вас был легковой автомобиль, не так ли? Вы оставили документы в бардачке. Как вам удалось в тот раз выкрутиться? Удивляюсь, что ваш пропуск не отменили там и тогда.

— Первое правонарушение, — сказал он. — Я их умолял. Один из парней, которые нашли пропуск, сказал, что поговорит со своим приятелем, чтобы отмену заменили на официальное предупреждение.

— Вы давали ему взятку?

— Конечно. Сколько-то. Не помню, сколько именно.

— Почему не помните? Я хочу сказать, в первый раз вы вот так его и получили, верно? Что же тогда беспокоиться?

Долгое молчание. Вообще-то автомобильные пропуска ЛКВ ориентированы на предприятия, в которых занято несколько больше работников, чем в худосочном бизнесе Хуруща, но и мелкие торговцы частенько подкрепляют свои запросы несколькими долларами — бещмарки вряд ли приведут в действие бещельских посредников или оформляющих бумаги клерков в уль-комском посольстве.

— Иногда, — сказал он безнадёжно, — мне бывает нужна помощь при погрузке. Мой племянник сдал на права, пара приятелей, они могли ездить, помогали мне управиться. Точно трудно сказать.

— Инспектор?

Корви обращалась ко мне не в первый раз, осознал я.

— Инспектор?

Она глянула на Хуруща — мол, что мы делаем?

— Прошу прощения, — сказал я ей. — Просто задумался.

Я жестом пригласил её отойти в угол помещения, ткнув пальцем в Хуруща и велев ему тем самым оставаться на месте.

— Я собираюсь его привлечь, — тихо сказал я, — но что-то… Посмотрите на него. Пытаюсь кое в чём разобраться. Слушайте, мне надо, чтобы вы кое за чем сгоняли. Как можно быстрее, потому что завтра мне придётся поехать по этой чёртовой ориентировке, поэтому, думаю, ночь сегодня будет долгая. Не против? Мне нужен список всех фургонов, угнанных в ту ночь в Бещеле, и я хочу знать, что происходило в каждом конкретном случае.

— Всех?..

— Не паникуйте. Это всего транспорта будет много, но вынесите за скобки всё, кроме фургонов примерно этого размера, и это только за одну ночь. Раздобудьте мне всё, что можно, по каждому из них. Включая все связанные с ними документы, хорошо? Как можно быстрее.

— Что вы собираетесь делать?

— Посмотрю, удастся ли мне добиться от этого слизняка правды.

Внутренние дороги Связующего зала представали мне из окон полицейской машины. Двигались мы не быстро, сирена была отключена, но с какой-то смутной помпезностью вспыхивала наша мигалка, и бетон вокруг рассыпчато высвечивался синим. Я видел, как поглядывает на меня водитель. Это был констебль Дьегещтан, и раньше я с ним не встречался. Корви я не сумел заполучить даже в качестве эскорта.

До этого мы проехали по низкой эстакаде через бещельский Старый город, попали в окраинные извивы Связующего зала и наконец спустились в его квадрант трафика. Мимо отрезков фасада, где кариатиды выглядели хотя бы в какой-то мере подобно фигурам из бещельской истории, под него, туда, где они сменялись уль-комскими, в сам зал, где широкая дорога, освещённая окнами и серыми фонарями, окаймлялась на бещельской стороне длинными цепочками пешеходов, желавших войти на день. Вдали, за красными задними фарами, светили тонированные фары уль-комских автомобилей, более золотистые, чем у нас.

— Бывали раньше в Уль-Коме, сэр?

— Недолго.

Когда показались пограничные ворота, Дьегещтан заговорил со мной снова:

— У них и раньше так было?

Он был молод.

— Более или менее.

Сидя в автомобиле полищай, мы двигались по официальному проезду, за тёмными импортированными «Мерседесами», которые, вероятно, везли политиков или бизнесменов, выехавших в командировку. Вдали тянулись урчащие двигателями очереди более заурядных путешественников в машинах подешевле, фарцовщиков и посетителей.

— Инспектор Тьядор Борлу. — Пограничник смотрел в мои бумаги.

— Верно.

Он тщательно прошёлся по всему, что там было написано. Если бы я был туристом или торговцем, желавшим въехать на день, прохождение, вполне возможно, было бы быстрее, а вопросы — более поверхностными. Для официального посетителя такой распущенности не предусматривалось. Ироническая ухмылка повседневной бюрократии.

— Оба едете?

— Там всё сказано, сержант. Только я. Это мой водитель. Констебль подвезёт меня и сразу вернётся. Собственно, если посмотрите, то, думаю, сможете увидеть тех, кто встречает меня в Уль-Коме.

Тамошнее сближение предоставляло нам уникальную возможность посмотреть через простую физическую границу и заглянуть в соседний город. Позади, по ту сторону ничейного пространства и за обращённым к нам тыльной частью уль-комским контрольно-пропускным пунктом, небольшая группа офицеров милицьи стояла вокруг официального автомобиля, чья мигалка вспыхивала так же помпезно, как наша, но другими цветами, снабжённая более современным механизмом — она по-настоящему включалась-выключалась, а не затемнялась крутящейся шторкой, как лампа в наших мигалках. Уль-комские полицейские огни — красный и более тёмный синий, чем кобальтовый в Бещеле. Их машины — угольно-чёрные обтекаемые «Рено». Я помню времена, когда они ездили на уродливых маленьких «Ядайи» местного производства, ещё более коробчатых, чем наши.

Пограничник повернулся и взглянул на них.

— Нам пора, — сказал я ему.

Сотрудники милицьи находились слишком далеко, чтобы можно было различить какие-то подробности. Но они чего-то ждали. Пограничник, разумеется, продолжал отнимать время — мол, может, ты и полищай, но специальной подготовки не получил, а вот мы следим за границами, — но в конце концов, не ища предлогов поступить иначе, несколько язвительно отсалютовал и жестом указал нам ехать, когда поднялись ворота. После Бещеля сама дорога сотню метров или около того ничейного пространства ощущалась под шинами иначе, а затем через вторые ворота мы попали на другую сторону, где навстречу нам двинулись одетые в форму милицьонеры.

Раздался скрежет. Автомобиль, который мы видели застывшим в ожидании, рванулся по внезапной крутой кривой, обогнул приближающихся офицеров и отрывисто и резко вякнул сиреной. Из него появился человек, надел форменную фуражку. Он был немного моложе меня, коренастый и мускулистый, двигался с властной быстротой. На нём была официальная серая форма с эмблемой ранга. Я попытался вспомнить, что она значит. Пограничники в удивлении застыли.

— Достаточно, — крикнул он, отсылая их взмахом руки. — Теперь дело за мной. Инспектор Борлу?

Он говорил по-иллитански. Мы с Дьегещтаном вылезли из машины. Он не обратил внимания на констебля.

— Инспектор Тьядор Борлу, Бещельский ОООП, верно?

Крепко пожал мне руку. Указал на свою машину, в которой ждал его собственный водитель.

— Прошу вас. Я — старший детектив Куссим Дхатт. Вы получили моё сообщение, инспектор? Добро пожаловать в Уль-Кому.

— Каково там, босс?

На линии между отелем и Бещелем была задержка, и мы с Корви запинались, стараясь не перекрывать друг друга.

— Слишком рано говорить. Странно здесь находиться.

— Видели её комнату?

— Ничего полезного. Просто студенческие завалы, с кучей других в здании, которое снимает университет.

— Никаких её вещей?

— Пара дешёвых эстампов, несколько книг, где полно нацарапанных на полях заметок, ни одна из которых не представляет интереса. Немного одежды. Компьютер, на котором либо стоит система шифровки действительно промышленного уровня, либо не содержится вообще ничего по теме. И по этому поводу должен сказать, что, по-моему, уль-комские чудики превосходят наших. Много писем типа «Привет, мамочка, я тебя люблю», несколько эссе. Она, вероятно, пользовалась прокси-серверами и подчищающими онлайновыми сеансами, потому что в кэше у неё ничегошеньки интересного.

— Вы и понятия не имеете, о чём говорите, да, босс?

— Ни малейшего. Попросил технарей записать всё это для меня фонетически. — Возможно, однажды у нас закончатся шутки типа «Я ничего не смыслю в Интернете». — С тех пор как приехала в Уль-Кому, она не обновляла свой MySpace на эту тему.

— Значит, не вычислили её?

— К несчастью, нет, оказалось не по силам.

Её комната и впрямь была поразительно безликой и неинформативной. По контрасту, расположенная этажом выше комната Иоланды, в которую мы тоже заглядывали, была забита хипповыми безделушками, романами и DVD-дисками, умеренно цветастой обувью. Её компьютер пропал.

Я тщательно обследовал комнату Махалии, часто обращаясь к фотографиям, где она была запечатлена в момент прихода милицьи, до того как книги и кое-какие мелочи снабдили ярлыками и исследовали. Комната была оцеплена, офицеры не подпускали к ней аспирантов, но когда я выглянул из двери поверх небольшой кучи венков, то увидел однокашников Махалии, сгрудившихся в обоих концах коридора, молодых людей с маленькими значками посетителей, осмотрительно прикреплёнными к одежде. Они перешёптывались. Я заметил, что некоторые плачут.

Мы не нашли ни записных книжек, ни дневников. Дхатт удовлетворил мою просьбу предоставить мне копии учебников Махалии, подробные комментарии которых представлялись её излюбленным методом обучения. Они лежали у меня на столе: тот, кто их фотокопировал, спешил, из-за чего и печатный, и рукописный текст рыскали. Разговаривая с Корви, я прочёл несколько убористых строк телеграфного спора Махалии с самой собой в «Народной истории Уль-Комы».

— А что там у вас за напарник? — спросила Корви. — Ваш уль-комский я?

— По правде сказать, это я — его ты.

Не лучшая из возможных фраз, но Корви рассмеялась.

— Какой у них офис?

— Похож на наш, но лучше оборудован. У меня забрали пистолет.

На самом деле их полицейский участок сильно отличался от нашего. Он и впрямь лучше оборудован, но при этом он большой, открытой планировки, в нём полно интерактивных досок и кабинок, поверх бортов которых обсуждают вопросы и спорят соседствующие офицеры. Хотя я уверен, что местных милицьонеров проинформировали о моём приезде, в кильватере у меня остались волны беззастенчивого любопытства, когда я проследовал за Дхаттом мимо его кабинета — у него достаточно высокий ранг, чтобы получить маленькую комнату, — в кабинет его босса. Полковник Муази приветствовал скучными словами о том, какой это добрый признак изменения отношений между нашими странами, вестник будущего сотрудничества, пообещал любую помощь, какая только потребуется, и заставил Меня сдать оружие. Это не было согласовано заранее, и я пытался спорить, но быстро уступил, предпочтя не портить отношения на столь ранней стадии.

Когда мы вышли, последовала ещё одна порция не очень дружелюбных взглядов со всех концов комнаты. «Дхатт», — окликнули его по пути, довольно язвительно. «Ерошу перья, да?» — спросил я, а Дхатт сказал: «До чего обидчивы! Вы же бещелец, чего вы ожидали?»

— Вот козлы! — сказала Корви. — Неужели правда?

— Нет действительной в Уль-Коме лицензии, нахожусь здесь в роли консультанта и так далее.

Я порылся в прикроватной тумбочке. Там не было даже гидеоновской Библии. Не знаю, из-за того ли, что Уль-Кома является государством светским, или из-за лоббирования её отделённых от государства, но почитаемых тамплиеров Света.

— Козлища. Значит, сообщить нечего?

— Я дам знать.

Я заглянул в список кодовых фраз, который мы вместе составили, но ни одна из них — «Скучаю по бещельским пельменям = я в беде», «Работаю над теорией = знаю, кто это сделал» — даже отдалённо не была уместна. «Чертовски глупо себя чувствую», — сказала она, когда мы их придумывали. «Согласен, — ответил я. — Я тоже. И тем не менее». Тем не менее мы не могли предположить, что наши разговоры не будут прослушиваться какой бы то ни было силой, которая перехитрила нас в Бещеле. Что более глупо и наивно предполагать — наличие заговора или его отсутствие?

— Погода здесь такая же, как дома, — сказал я.

Она рассмеялась. Мы условились, что эта штампованная острота будет означать «сообщить не о чем».

— Что дальше? — спросила она.

— Собираемся в Бол-Йеан.

— Что, прямо сейчас?

— Нет. К сожалению. Хотел поехать пораньше сегодня, но у них что-то там не состыковалось, а теперь уже поздно.

До этого, приняв душ, перекусив, побродив по невзрачному маленькому номеру, прикидывая, удастся ли мне опознать подслушивающее устройство, если его увижу, я трижды набирал номер, который оставил мне Дхатт, прежде чем до него дозвонился.

«Тьядор, — сказал он. — Простите, вы пытались звонить? Я выходил, пришлось здесь кое-что увязывать. Что я могу для вас сделать?»

«Просто время уходит. Я хотел уточнить насчёт раскопок…»

«Чёрт, да! Слушайте, Тьядор, сегодня не получится».

«Разве вы не сказали, чтобы нас там ждали?»

«Я сказал, что мы, может быть, приедем. В общем, сейчас они будут рады разойтись по домам, а мы поедем туда первым делом с утра».

«Что насчёт, как там её, Родригез?»

«Я всё ещё не убеждён, что она на самом деле… нет, так непозволительно говорить, верно? Я не уверен, что факт её отсутствия подозрителен, как вам это? Едва ли это длится очень долго. Но если завтра она по-прежнему не появится и не будет отвечать на электронную почту, сообщения или что угодно, то это будет выглядеть хуже, я признаю. К делу присоединится отдел розыска пропавших без вести».

Значит…

«Значит, смотрите. У меня не будет возможности приехать сегодня вечером. Вы справитесь?.. У вас есть чем заняться, верно? Жаль, что так получается. Я здесь ношусь с кучей всего, с копиями наших заметок и той информацией, что вы хотели, о Бол-Йеане, университетских городках и всем таком прочем. У вас есть компьютер? Можете выходить в Интернет?»

«… Да».

Ведомственный ноутбук, Ethernet-подключение в отеле стоимостью в десять динаров за ночь.

«Вот и хорошо. И я уверен, что у них там есть видео по заказу. Так что одиноко вам не будет». Он рассмеялся.

Пока мы с Дхаттом сидели в кофейне — точнее, в чайной, ведь это Уль-Кома, — его агрессивная энергия несколько поутихла. Он по-прежнему барабанил пальцами по краю стола в таком сложном ритме, что я не смог бы его воспроизвести, но больше не прятал от меня глаза и не ёрзал на стуле. Он слушал и делал серьёзные предложения насчёт того, как нам продолжать расследование. Поворачивал голову, следя за моими записями. Принимал сообщения из своего центра. Пока мы там сидели, он предпринимал благородные усилия, направленные, по правде говоря, на то, чтобы скрыть свою ко мне неприязнь.

— Нам надо бы прямо сейчас составить протокол о допросе, — вот всё, что он сказал, когда мы только Уселись.

А я в ответ, отчасти извиняющимся тоном, пробормотал:

— У семи нянек…

В чайной не пожелали взять у Дхатта деньги: он и не предлагал их слишком усердно. «Для милицьи скидка», — сказала подавальщица. Все места были заняты. Дхатт не сводил глаз со столика у окна, пока сидевший там человек не заметил этого внимания и не поднялся, и тогда мы сели. Оттуда открывался вид на станцию метро. Среди многочисленных плакатов на стене рядом был тот, который я сначала видел, а потом стал не-видеть: я не был уверен, что это не тот плакат, который я распорядился напечатать для установления личности Махалии. Не знал, имею ли право, не стала ли теперь эта стена для меня альтернативной, полностью находящейся в Бещеле, или она заштрихована и являет собой лоскутное одеяло с информацией из разных городов.

У появлявшихся из-под земли улькоман перехватывало дух от холода, и они ёжились в своих шерстяных пальто. В Бещеле, я знал это, — хотя и пытался не-видеть бещельцев, которые, несомненно, сходили с надземной станции Ян-делус, случайно расположенной в нескольких десятках метров от станции уль-комской подземки, — народ ходил в меховых одеяниях. Среди уль-комских лиц встречались те, что я принимал за азиатские или арабские, было даже несколько африканцев. Много больше, чем в Бещеле.

— Открытые двери?

— Вряд ли, — сказал Дхатт. — Уль-Кома нуждается в людях, но все, кого вы видите, были тщательно проверены, прошли испытания, знают, что почём. У некоторых из них есть дети. Уль-комские негритята!

Он рассмеялся, довольный.

— У нас их больше, чем у вас, но не потому, что мы слабы.

Он был прав. Кому хотелось переезжать в Бещель?

— А как насчёт тех, что не сводят концы с концами?

— Ну, у нас есть лагеря, как и у вас, здесь и там, по окраинам. ООН не в восторге. Международная Амнистия тоже. Может, вам и об условиях рассказать? Курить хотите?

В нескольких метрах от входа в кафе стоял табачный киоск. Я не осознавал, что не свожу с него глаз.

— Да не то чтобы очень. А вообще-то да. Из любопытства. По-моему, никогда не курил уль-комских сигарет.

— Погодите.

— Нет, не вставайте. Я больше не курю: бросил.

— Да ладно, считайте это этнографией, вы же не у себя дома… Извините, всё, прекратил. Сам ненавижу тех, кто так поступает.

— Как — так?

— Всучивают курево тем, кто бросил. К тому же сам я вообще не курю. — Он рассмеялся и сделал глоток. — Тогда бы вы, самое меньшее, чертовски сокрушались по поводу своего успеха в бросании. Мне же надо возмущать вас просто так, вообще. Вредный маленький негодяй, вот я кто.

Он снова рассмеялся.

— Послушайте, я сожалею о том, что, знаете ли, вот так вломился…

— Просто я думаю, что нам нужны протоколы. Не хочу, чтобы вы подумали…

— Спасибо.

— Ладно, не беспокойтесь, — сказал он. — Как насчёт того, чтобы я обработал следующего?

Я смотрел на Уль-Кому. При такой сильной облачности не должно быть так холодно.

— Вы сказали, у того парня, Цуеха, есть алиби?

— Да. Я попросил проверить. Большинство охранников женаты, и за них поручатся их жёны, что, ясное дело, ничего не стоит, но ни у кого из них мы не обнаружили связей с Джири, разве что кивали друг другу в коридоре. А этот, Цуех, в ту ночь был в городе вместе с кучей аспирантов. Он достаточно молод, чтобы с ними брататься.

— Удобно. И необычно.

— Конечно. Но он ни к чему не имеет отношения. Парнишке девятнадцать. Расскажите мне о фургоне.

Я изложил всё снова.

— Свет, мне что, придётся поехать вместе с вами? — спросил он. — Похоже, мы ищем кого-то в Бещеле.

— Кто-то в Бещеле перегнал фургон через границу. Но мы знаем, что Джири убили в Уль-Коме. Значит, если только не случилось так, что кто-то убил её, поспешил в Бещель, угнал фургон, помчался обратно, схватил её, опять помчался обратно, чтобы выбросить тело — а почему, могли бы мы добавить, они выбросили тело именно там, где выбросили? — нам представляется трансграничный телефонный звонок, за которым следует услуга. Стало быть, подозреваемых двое.

— Или имела место брешь.

Я переменил позу.

— Да, — сказал я. — Или брешь. Но из того, что нам известно, следует, что кто-то предпринял немалые усилия, чтобы избежать бреши. И дать нам об этом знать.

— Пресловутая запись. Забавно, как это она всплыла…

Я посмотрел на него, но он, похоже, не насмехался.

— Правда же?

— Да ладно, Тьядор, чему здесь удивляться? Кто бы это ни сделал, он достаточно умён, чтобы не мараться о границы, он позвонил кому-то на вашей стороне, и теперь хрен какая Брешь явится за ним. Это было бы нечестно. Значит, у них есть какие-то помощнички в Связующем зале, в дорожной службе или ещё где-то, и они шепнули им, в какое время пересекут границу. Бещельские бюрократы — они ведь небезупречны.

— Едва ли.

— Значит, к этому склоняетесь. Понимаю, тогда не всё так грустно.

При таком раскладе заговор был бы менее значительным, чем некоторые другие маячившие возможности. Кому-то известно, какие надо искать фургоны. Кто-то покорпел над кучей видеозаписей. Что ещё? В этот студёный, но приятный день, когда холод смягчал уль-комские краски до уровня оттенков повседневности, видеть на каждом углу Оркини было трудно и представлялось нелепым.

— Давайте вернёмся, — сказал он. — Охотясь за этим чёртовым водителем фургона, мы ничего не добьёмся. Надеюсь, этим занимаются ваши люди. У нас ничего нет, кроме описания фургона, а кто в Уль-Коме признается в том, что видел, хотя бы предположительно, бещельский фургон, неизвестно, имевший или не имевший разрешение там находиться? Итак, давайте вернёмся к исходной точке. Когда вы сдвинулись с места? Когда она перестала быть неизвестным трупом? С чего это началось?

Я смотрел на него. Внимательно смотрел на него и обдумывал порядок событий. У меня в номере лежали записи, сделанные со слов супругов Джири. Адрес её электронной почты и номер телефона имелись у меня в записной книжке. У них не было тела дочери, и они не могли вернуться, чтобы его забрать. Махалия Джири лежала в морозильной камере, ожидая. Меня, можно сказать.

— С телефонного звонка.

— Да? От стукача?

— … Вроде того. По его наводке я вышел на Дродина.

Я видел, что он помнит досье, а там это описано не так.

— Что такое вы… На кого?

— Что ж, в этом-то и дело. — Я взял долгую паузу. Наконец посмотрел на стол и стал чертить какие-то фигуры в пролитом чае. — Я не уверен, что… Звонок был отсюда.

— Из Уль-Комы?

Я кивнул.

— Что за чёрт? От кого?

— Не знаю.

— Почему он позвонил?

— Увидел наши плакаты. Да. Наши плакаты в Бещеле.

Дхатт наклонился ко мне.

— Чёрта лысого он увидел. Кто?

— Вы понимаете, что ставите меня…

— Конечно, понимаю. — Он был полон решимости, говорил быстро. — Конечно, понимаю, но выкладывайте, вы полицейский, не думаете же вы, что я стану вас подставлять? Между нами. Кто это был?

Это не мелочь. Если я соучастник бреши, теперь он становился соучастником соучастника. Не похоже, чтобы он нервничал по этому поводу.

— По-моему, это был кто-то из унифов. Знаете, унификационисты?

— Он так и сказал?

— Нет, но дело в том, что он говорил и как он это говорил. Во всяком случае, я знаю, что он совершенно этого не хотел, но именно это вывело меня на правильный путь… Что?

Дхатт откинулся на стуле. Он быстрее барабанил пальцами и не смотрел на меня.

— Чёрт, это кое-что. Не могу поверить, что вы не упомянули об этом раньше.

— Постойте, Дхатт…

— Хорошо, я вижу — вижу, что это даёт нам некоторое преимущество.

— Я понятия не имею, кто это был.

— Время у нас ещё есть, может, мы сумеем это представить и объяснить, что вы просто немного опоздали…

— Что представить? У нас ничего нет.

— У нас есть некий мерзавец-униф, который кое-что знает, вот что у нас есть. Пойдём.

Он стоял, позвякивая ключами от машины.

— Куда?

— Расследовать, чёрт возьми!

— С фургоном по-прежнему не везёт? — спросил я.

— Не можем найти записей с ним ни на одной камере, — сказал Дхатт. — Никаких свидетелей. Как только он проехал через Связующий зал с вашей стороны, сразу обратился в призрак.

Мы оба понимали, что при такой конструкции и бещельских номерных знаках любой в Уль-Коме, кто бы его увидел, вероятнее всего, решил бы, что он в другом месте, и быстро стал бы не-видеть, не заметив пропуска.

Когда Дхатт показал мне на карте, как близко от станции до дома Боудена, я предложил отправиться туда общественным транспортом. Я ездил на метро в Париже, Москве и Лондоне. Уль-комский метрополитен был грубее прочих — эффективным и на определённый вкус впечатляющим, но совершенно безжалостным в своём бетоне. Где-то чуть более десяти лет назад его обновили, по крайней мере, все станции во внутренних зонах. Каждая была предоставлена тому или иному художнику или дизайнеру, которым сказали — с преувеличением, но не столь сильным, как можно было бы подумать, — что деньги значения не имеют.

В итоге получилось нечто бессвязное, иногда великолепное, пёстрое до легкомысленности. Ближайшая к моему отелю станция представлялась любительской имитацией модерна. Поезда были чистыми, быстрыми, полными и на некоторых линиях — на этой, например, — без машинистов. Станция Уль-Ю, в нескольких шагах от приятного, скучноватого района, где жил Боуден, была лоскутным одеялом конструктивистских синий и красок Кандинского. Собственно говоря, её оформлял художник из Бещеля.

— Боуден знает, что мы приедем?

Дхатт поднял руку, давая мне знак подождать. Мы поднялись до уровня улицы, и он прижимал к уху мобильник, слушая сообщение.

— Да, — сказал он чуть погодя, закрывая телефон. — Он нас ждёт.

Квартира Дэвида Боудена занимала весь второй этаж худосочного здания. Он загромоздил её предметами искусства, разного рода черепками, древностями из двух городов и, на мой невежественный взгляд, их предтечи. Над ним, сообщил он нам, жила медсестра с сыном, а под ним — врач, родом из Бангладеш, переехавший в Уль-Кому даже раньше него.

— Двое эмигрантов в одном здании, — заметил я.

— Это не вполне совпадение, — сказал он. — Было и так, что наверху, прежде чем умерла, проживала экс-пантера.

Мы уставились на него.

— Из «Чёрных пантер», выехала после убийства Фреда Хэмптона. Выбор у неё состоял из Китая, Кубы и Уль-Комы. Когда я сюда переехал, координатор из вашего правительства сообщал, какая квартира выделена, её брали, и побейте меня, если во всех зданиях, где нас размещали, не было полно иностранцев. Что ж, мы могли вместе стенать обо всём, по чему скучали у себя на родине. Вы слышали о мармайте? Нет? Тогда вы, очевидно, никогда не встречали британского шпиона в изгнании.

Он, ни о чём не спрашивая, налил мне и Дхатту по бокалу красного вина. Говорили мы по-иллитански.

— Это было много лет назад, сами понимаете. В Уль-Коме тогда царила нищета. Надо было думать об эффективности. В каждом из этих зданий всегда проживал один улькоманин. Одному человеку гораздо проще присматривать за несколькими иностранными визитёрами, если все они собраны в одном месте.

Дхатт встретился с ним взглядом. «Отвали, эти откровения меня не пугают», — говорило выражение его лица. Боуден несколько застенчиво улыбнулся.

— Разве это не было слегка оскорбительно? — спросил я. — Чтобы за почётными гостями, симпатико, вот так следили?

— Может, для некоторых так и было, — сказал Боуден. — Уль-комские Филби, настоящие путешественники, были, вероятно, огорчены. С другой стороны, они же, скорее всего, смирились бы с чем угодно. Я никогда особо не возражал против слежки. Они были правы, не доверяя мне.

Он отпил из своего бокала.

— Как вы продвигаетесь с «Между…», инспектор?

Стены, выкрашенные в бежевые и коричневые тона, нуждались в ремонте и были завешаны полками с книгами и произведениями народных промыслов в уль-комском и бещельском стилях, а также старинными картами обоих городов. На всех поверхностях размещались статуэтки, черепки глиняной посуды, крошечные вещицы, на вид заводные. Гостиная была невелика и так заполнена разными безделушками, что в ней было тесно.

— Вы были здесь, когда убили Махалию? — спросил Дхатт.

— Алиби у меня нет, если вы это имеете в виду. Моя соседка могла слышать, как я здесь слонялся, спросите у неё, я не знаю.

— Как долго вы здесь живёте? — спросил я.

Дхатт поджал губы, не глядя на меня.

— Господи, годы и годы.

— А почему здесь?

— Не понял.

— Насколько я могу судить, у вас, по крайней мере, столько же бещельского материала, сколько местного. — Я указал на одну из множества старинных бещельских икон или её копию. — Есть ли какая-то особая причина, что вы осели здесь, а не в Бещеле? Или где-нибудь ещё?

Боуден развёл руками, держа их ладонями к потолку.

— Я археолог. Не знаю, как много вам известно об этом материале. Большинство артефактов, на которые стоит посмотреть, включая те, что представляются нам сейчас изготовленными бещельскими мастерами, лежат в уль-комской почве. Именно так оно всегда и было. Эта ситуация всегда усугублялась идиотской готовностью Бещеля продать то немногое наследие, которое там можно выкопать, каждому, кто пожелает его купить. Уль-Кома же всегда была умнее в этом отношении.

— Даже в отношении таких раскопок, как Бол-Йеан?

— Вы имеете в виду, что они под иностранным руководством? Конечно. С формальной точки зрения канадцы ни в коей мере ими не владеют, у них просто есть некоторые права в части разработки и каталогизации. Плюс престиж, который они получают от их описания, и тёплое свечение славы. И денежки на музейные туры, конечно. Канадцы донельзя рады блокаде США, поверьте мне. Хотите увидеть очень яркий зелёный цвет? Скажите американскому археологу, что вы работаете в Уль-Коме. Вам приходилось видеть законы Уль-Комы об экспорте древностей? — Переплетя пальцы, он сомкнул ладони, словно захлопывая ловушку. — . Каждый, кто хочет работать по Уль-Коме или Бещелзо, не говоря уже об эпохе Предтечи, оседает здесь, если только это ему удаётся.

— Махалии была американским археологом… — начал Дхатт.

— Аспиранткой, — поправил Боуден. — После защиты диссертации ей было бы гораздо труднее здесь оставаться.

Я стоял, заглядывая в его кабинет.

— Можно мне?..

— Я… конечно.

Его смущала крошечность пространства. Там было даже ещё теснее из-за засилья античности, чем в гостиной. На столе можно было устраивать археологические раскопки: его покрывали слои бумаг, компьютерных кабелей, из-под них торчала карта улиц Уль-Комы, выпущенная несколько лет назад и сильно потрёпанная. Среди завала бумаг некоторые были начертаны очень странным и очень древним письмом, не иллитанским и не бещельским, существовавшим до Кливажа. Я ничего не мог на них прочитать.

— Что это?

— Ох… — Он закатил глаза. — Это доставили вчера утром. Я всё ещё получаю пустопорожнюю почту. После «Между…». Всякую всячину, которую собирают всякие чудаки и выдают за письменность Оркини. Предполагается, что я это для них расшифрую. Может, бедолаги действительно верят, что это что-то стоящее.

— А вы можете это расшифровать?

— Вы смеётесь? Нет. Это ничего не означает.

Он закрыл дверь.

— Об Иоланде известий нет? — спросил он. — Вот что действительно тревожит.

— Боюсь, что нет, — сказал Дхатт. — Этим делом занимаются в отделе пропавших без вести. Сотрудники там очень хорошие. Мы работаем в тесном контакте с ними.

— Вы непременно должны найти её, господа. Я… Это очень важно.

— У вас нет никаких соображений, кто мог иметь зуб на Иоланду?

— На Иоланду? Боже упаси, нет, она такая милая, ни на кого не могу подумать. Махалия была немного другой. Я имею в виду… Махалия была… то, что с ней случилось, совершенно ужасно. Ужасающе. Она была умной, очень умной, и упрямой, и смелой, и не только это… Я хочу сказать, я могу себе представить, чтобы Махалия кого-нибудь злила. Она это умела. Такой уж она была личностью, говорю это как комплимент. Но всегда было боязно, что в один прекрасный день Махалия обозлит не того человека.

— Кого бы она могла обозлить?

— Я не имею в виду чего-то конкретного, господин старший детектив, я понятия не имею. Мы с Махалией мало соприкасались. Я её почти не знал.

— Кампус маленький, — сказал я. — Само собой, вы все друг друга знаете.

— Это так. Но, честно говоря, я её избегал. Мы долгое время не разговаривали. Общение началось не очень благоприятно. Но вот Иоланду я знаю. И она совсем не такая. Не так умна, может быть, но я не припомню никого, кому бы она не нравилась, и не представляю, с какой стати кому-то захотелось бы что-то с ней сделать. Все в ужасе. В том числе местные жители, которые там работают.

— По Махалии они бы тоже так сокрушались? — спросил я.

— Откровенно говоря, сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из них её знал.

— Один охранник, кажется, знал. Специально спрашивал нас о ней. О Махалии. Я подумал, что он, может, был её парнем или вроде того.

— Охранник? Решительно нет. Простите, это звучит как-то безапелляционно. Хочу сказать, что я был бы поражён. Зная то, что я знаю о Махалии, имеется в виду.

— А знаете вы, по вашим словам, немного.

— Так-то оно так. Но, понимаете, просто слышишь, кто чем занимается, какие аспиранты что делают. Некоторые — Иоланда, например, — общаются с уль-комскими сотрудниками, но Махалия — никогда. Вы сообщите мне, если выясните что-нибудь об Иоланде? Вы должны её найти. Или даже если у вас просто возникнут предположения о том, где она, дайте, пожалуйста, знать, это ужасно.

— Вы руководитель Иоланды? — спросил я. — О чём её диссертация?

— О! — Он махнул рукой. — «Представление гендера и другого в артефактах эпохи Предтечи». Мне по-прежнему больше нравится термин «пре-Кливаж», но в английском языке он откочевал в биологию, так что «эпоха Предтечи» в последнее время стала термином предпочтительным.

— Вы сказали, она не умна?

— Такого я не говорил. Ума у неё вполне достаточно. Это прекрасно. Просто она… Таких, как Махалия, не так много в любой аспирантуре.

— Так почему же вы не были её руководителем?

Он уставился на меня так, словно я над ним насмехался.

— Из-за её ахинеи, инспектор, — сказал он наконец.

Он встал и повернулся спиной, вроде бы собираясь пройтись по комнате, но та была слишком мала.

— Да, мы познакомились при сложных обстоятельствах.

Он снова повернулся к нам лицом.

— Старший детектив Дхатт, инспектор Борлу. Знаете, сколько у меня аспирантов? Одна. Потому что никто другой не захотел её взять. Бедняжка. У меня нет офиса в Бол-Йеане. У меня нет должности, и я никогда её не получу. Знаете, каков мой официальный титул в Университете принца Уэльского? Я преподаватель-корреспондент. Не спрашивайте меня, что это значит. Вообще-то могу вам сказать, что это значит, — это значит: «Мы являемся ведущим учреждением в мире по исследованию Уль-Комы, Бещеля и эпохи Предтечи, и нам нужны все имена, которые мы можем получить, и мы даже можем соблазнить некоторых богатых чудаков своей программой с вашим именем, но мы не настолько глупы, чтобы дать вам настоящую работу».

— Это из-за книги?

— Из-за «Между городом и городом». Потому что я был восторженным до одури юнцом с небрежным руководителем и вкусом ко всему таинственному. Не важно, что чуть позже вернёшься и скажешь: «Меа culpa, я напортачил, нет никакого Оркини, мои извинения». Не важно, что восемьдесят пять процентов того исследования до сих пор актуальны и по-прежнему используются. Слышите? Не важно, что ты ещё сделаешь когда бы то ни было. От этого никогда не уйти, как ни старайся.

— Так что когда, — продолжил он, — как это регулярно случается, кто-то приходит ко мне и говорит, что работа, которая всё мне изгадила, настолько велика, что она мечтала бы работать со мной — а это именно то, что сделала Махалия на конференции в Бещеле, где я впервые с ней встретился, — и что это такая пародия, что истина по-прежнему запрещена в обоих городах, и что она на моей стороне… Вы знаете, кстати, что она, впервые сюда приехав, не только привезла в Бещель контрабандный экземпляр «Между…», но и сказала мне, что собирается, боже упаси, поставить его на полку в историческом отделе университетской библиотеки? Чтобы люди там его нашли? Сообщила мне об этом с гордостью. Я велел ей немедленно от него избавиться, иначе напущу на неё полищай. В общем, когда она говорила мне всё это, я, да, впал в раздражение.

— Я очень часто сталкиваюсь с такими людьми на каждой конференции, в которой участвую, — добавил Боуден. — Говорю им: «Я был не прав», а они думают, что меня либо подкупили, либо я боюсь за свою жизнь. Или что меня заменили роботом или ещё что-то такое сделали.

— А Иоланда когда-либо говорила о Махалии? Разве не тяжело ей было, что вы испытывали такие чувства к её лучшей подруге…

— Какие такие чувства? Ничего не было, инспектор. Я сказал ей, что не буду её руководителем; она обвинила меня в трусости, капитуляции или ещё в чём-то, не помню; вот и всё. Как я понимаю, несколько лет, с тех пор как начала участвовать в программе, она об Оркини более или менее помалкивала. Я думал, вот и хорошо, она из этого выросла. Больше ничего не было. И я слышал, она была умной.

— У меня сложилось впечатление, что профессор Нэнси была ею немного разочарована.

— Может быть. Я не знаю. Она не стала бы первой, кто разочаровал своими писаниями, но репутация у неё всё ещё имелась.

— Иоланда не интересовалась материалами по Оркини? Она не поэтому занималась именно с вами?

Он вздохнул и снова сел. Его тусклые подъёмы-опускания были невыразительны.

— Не думаю. Я бы не стал её руководителем. И нет, не сразу… но она упомянула об этом недавно. Подняла вопрос о диссенсусах — что могло бы там жить, всё такое. Она знала мои чувства, поэтому пыталась говорить как бы чисто гипотетически. Звучит смешно, но мне, честно говоря, даже в голову не пришло, что это из-за влияния Махалии. Она заговаривала с ней об этом? Вы не знаете?

— Расскажите нам о диссенсусах, — сказал Дхатт. — Вам известно, где они находятся?

Боуден пожал плечами.

— Вы знаете, где расположены некоторые, старший детектив. Многие из них не составляют никакой тайны. Здесь, в нескольких шагах от заднего двора, стоит пустынное здание. Пять или около того метров в центре парка Нуисту? Диесенсусы. На них претендует Уль-Кома, на них же претендует Бещель. Они очень густо заштрихованы или лежат за границами обоих городов, а споры между тем продолжаются. В них просто не так уж много занимательного.

— Я хотел бы получить от вас список.

— Если угодно, но вы получите его быстрее через свой собственный департамент, а мой, вероятно, устарел лет на двадцать. Они всё-таки время от времени обретают принадлежность, а новые появляются. И потом, вы, возможно, слышали о тайных.

— Я хотел бы получить список. Постойте, что значит тайные? Если никто не знает, что они спорные, как они могут существовать?

— Точно. Они тайно оспариваются, старший детектив Дхатт. Сталкиваясь с такой глупостью, надо настроиться на правильное мышление.

— Доктор Боуден… — сказал я. — У вас есть основания думать, что кто-то может иметь что-нибудь против вас?

— С чего бы это? — Он очень резко встревожился. — Что вы слышали?

— Ничего, только… — начал я и остановился. — Есть предположение, что кто-то преследует людей, которые занимались исследованиями Оркини.

Дхатт не попытался меня прервать.

— Возможно, вам следует быть осторожным…

— Что? Я не изучаю Оркини, не занимался этим долгие годы…

— Как вы сами говорите, когда-то вы и начали эти исследования, доктор… Боюсь, вы здесь старейшина, нравится вам это или нет. Получали ли вы что-нибудь такое, что можно было бы истолковать как угрозу?

— Нет…

— Вас ограбили. — Это сказал Дхатт. — Несколько недель назад.

Мы оба посмотрели на него. Дхатта нисколько не стесняло моё удивление. У Боудена шевелились губы.

— Но это же была просто попытка кражи со взломом, — сказал он. — Ничего даже не забрали…

— Да, потому что их, должно быть, спугнули — так мы говорили в то время, — сказал Дхатт. — Может, они вообще не намеревались что-то брать.

Мы с Боуденом — я более скрытно — оглядели комнату, словно на свет могли вдруг выпрыгнуть какой-нибудь зловещий амулет, электронное ухо или раскрашенная угроза.

— Старший детектив, инспектор, это полный абсурд, Оркини на свете нет…

— Зато, — сказал Дхатт, — на свете есть немало психов.

— Некоторые из которых, — сказал я, — по неведомой причине интересуются кое-какими идеями, разрабатывавшимися вами, мисс Родригез, мисс Джири…

— Не думаю, что кто-нибудь из них разрабатывал идеи…

— Всё равно, — сказал Дхатт. — Суть в том, что они привлекли чьё-то внимание. Нет, мы не уверены, по какой причине, ни даже в том, существует ли такая причина.

Боуден пялился на нас, совершенно ошеломлённый.

Дхатт велел своему подчинённому дополнить список, предоставленный Боуденом, и отправил офицеров на перечисленные в нём участки, в заброшенные здания, к клочкам обочины и маленьким отрезкам променада на берегу реки, приказав поскоблить камни и взять пробы по краям спорных, функционально заштрихованных лоскутов. В тот вечер я снова разговаривал с Корви — она пошутила насчёт надежды на безопасность линии, но сообщить друг другу что-то полезное мы не смогли.

Профессор Нэнси прислала в отель распечатку четырёх глав диссертации Махалии. Две из них были более или менее закончены, две схематичны. Довольно быстро я оставил их чтение, а вместо этого стал рассматривать фотокопии её комментариев в учебниках. Заметно было резкое несоответствие между степенным, несколько скучноватым тоном диссертации и восклицательными знаками и второпях нацарапанными междометиями этих пометок, где Махалия спорила и со своими прежними взглядами, и с основным текстом. Заметки на полях оказались несравненно более интересными — в той степени, в которой из них можно было извлечь какой-то смысл. В конце концов я их отложил, вернувшись к книге Боудена.

Произведение, озаглавленное «Между городом и городом», было тенденциозным. Это бросалось в глаза. В Бещеле и в Уль-Коме существуют тайны, о которых все знают, не было необходимости воздвигать тайные тайны. Тем не менее те места, где излагались старинные истории, описывались мозаики и барельефы, рассматривались артефакты, были в некоторых случаях удивительными — красивыми и пугающими. Прочтения молодым Боуденом некоторых всё ещё не раскрытых тайн произведений эпохи Предтечи, или ripe-Кливажа, были изобретательны и даже убедительны. Он элегантно обосновывал утверждение, что непонятные механизмы, эвфемистически называемые на сленге «часами», были вовсе не механизмами, но сложно разделёнными на камеры ящиками, предназначенными исключительно для хранения шестерён, которые в них находились. Его прыжки к выводам («отсюда следует») были сумасшедшими, как он теперь признавал.

Паранойя, конечно, развилась бы у любого посетителя этого города, где местные жители норовят то глазеть, то посматривать украдкой, где за ним наблюдала бы Брешь, промельки которой, выхваченные взглядом, были бы совсем не похожи на то, что он до этого пережил.

Позже, когда я уже спал, зазвонил мобильник. Мой бещельский телефон оповещал о том, что вызов международный. Кредит распухнет, но его оплачивало правительство.

— Борлу, — сказал я.

— Инспектор… — Иллитанский акцент.

— Кто это?

— Борлу, я не знаю, почему вы… Я не могу долго говорить. Я… спасибо вам.

— Джарис? — Я сел, опустив ноги на пол. Молодой униф. — Это…

— Мы ведь не какие-то там друзья, понимаете. — На этот раз он говорил не на старинном иллитанском, но на своём повседневном языке.

— С чего бы нам быть друзьями?

— Верно. Я не могу оставаться на линии.

— Хорошо.

— Вы могли бы сказать, что это был я, так же? Кто звонил вам в Бещель.

— Я не был уверен.

— Правильно. Того чёртова звонка никогда и не было.

Я промолчал.

— Спасибо за вчерашнее, — сказал он. — За то, что не выдали. Я познакомился с Марьей, когда она сюда приехала.

Я не называл её этим именем, только раз, когда Дхатт допрашивал унифов.

— Она сказала мне, что знает наших братьев и сестёр за границей, что работала с ними. Но, знаете ли, она не была одной из нас.

— Знаю. Ты навёл меня на этот след в Бещеле…

— Молчите. Пожалуйста. Сначала я подумал, она с нами, но то, о чём она расспрашивала, это было… Она занималась чем-то таким, о чём вы даже не знаете.

Я не захотел опережать его.

— Оркини.

Должно быть, он истолковал моё молчание как благоговейный ужас.

— Плевать ей было на унификацию. Она всех подвергала опасности, чтобы пользоваться нашей библиотекой и списками контактов… Мне она в самом деле нравилась, но с ней было невыносимо. Её заботил только Оркини… Борлу, она таки нашла его. Эй, вы там? Понимаете? Она его нашла.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне рассказала. Из остальных никто не знает. Когда мы поняли, насколько… она опасна, ей запретили ходить на собрания. Решили, что она типа шпионка или вроде того. Кем она вовсе не была.

— Ты продолжал с ней общаться.

Он ничего не сказал.

— Почему, если она была такой?..

— Я… она была…

— Почему ты позвонил мне? В Бещель?

— … Она заслуживала лучшего, чем поле гончара[17].

Я удивился, что он знает это выражение.

— Вы были вместе, Джарис? — спросил я.

— Я о ней почти ничего не знал. Никогда не спрашивал. Никогда не встречался с её подругами. Мы были осторожны. Но она рассказала мне об Оркини. Показала мне все свои заметки о нём. Она была… Слушайте, Борлу, вы мне не поверите, но она вступила в контакт. Есть такие места…

— Диссенсуеы?

— Нет, молчите. Не спорные места, а такие, о которых каждый в Уль-Коме думает, что они в Бещеле, а каждый в Бещеле полагает, что они в Уль-Коме. Они же не здесь и не там. Они в Оркини. Она их нашла. Говорила мне, что помогает им.

— Каким образом? — Я заговорил наконец, потому что молчание длилось слишком долго.

— Я мало что знаю. Она их спасала. Им что-то нужно. Так она сказала. Что-то вроде этого. Но когда я однажды спросил у неё: «Откуда ты знаешь, что Оркини на нашей стороне?» — она только рассмеялась и сказала: «Ничего я не знаю, и они вовсе не за нас». Она многого мне не рассказывала. Я не хотел знать. Она вообще мало об этом говорила. Я думал, что она, может, пересекает границу через некоторые из таких мест, но…

— Когда ты видел её в последний раз?

— Не знаю. За несколько дней до того, как её… перед этим. Слушайте, Борлу, вот что вам надо знать. Она понимала, что попала в беду. Очень рассердилась и расстроилась, когда я сказал что-то об Оркини. В тот последний раз. Сказала, что я ничего не понимаю. Сказала что-то вроде того, что не знает, является ли то, чем она занимается, возвращением утраченного или преступлением.

— Что это значит?

— Не знаю. Она сказала, что Брешь — это ничто. Я был потрясён. Можете себе представить? Сказала, что каждый, кто знает правду об Оркини, в опасности. Сказала, что таких немного, но никто из тех, кто знает, даже не представляет себе, во что он вляпался, не сможет в такое поверить. Я ей: «Что, даже я?» А она: «Может быть — я, может, тебе уже слишком много рассказала».

— Что, по-твоему, это значит?

— Что вы знаете об Оркини, Борлу? Какого хрена кто-то думает, что трогать Оркини безопасно? Как, по-вашему, можно прятаться на протяжении многих веков? Благодаря хорошей игре? Свет! Я думаю, она как-то запуталась, работая на Оркини, вот что, по-моему, случилось, и они, по-моему, вроде паразитов, они говорили, что она им помогает, но она что-то обнаружила, а когда всё поняла, они её убили. — Он собрался. — Под конец она носила при себе нож, для защиты. От Оркини. — Горестный смех. — Они убили её, Борлу. И будут убивать всех, кто смог бы их обеспокоить. Каждого, кто когда-либо привлекал к ним внимание.

— Как насчёт тебя?

— Как, как! Мне крышка. С ней покончили, значит, и со мной тоже покончат. Плевать мне на Уль-Кому, плевать на Бещель, плевать на Ор — чтоб его! — кини. Это моё прощальное слово. Слышите стук колёс? Сейчас этот телефон вылетит в долбаное окно, и саёнара. Этот звонок — мой прощальный подарок, ради неё.

Последние слова он произносил шёпотом. Поняв, что он отключился, я попытался ему перезвонить, но номер был заблокирован.

В Бол-Йеане, возле крошечного эрзаца почтового отделения, в расслабленных позах стояли спецы из уль-комской сапёрной команды, приземистые и неуклюжие в своей защитной одежде, жуя резинку и переговариваясь с несколькими испуганными и почтительными охранниками. Визоры у сапёров были подняты и под углом свисали надо лбами.

— Вы Дхатт? Крутая штука, старший детектив, — сказал один, глянув на знаки отличия Дхатта. — Можете войти.

Он посмотрел на меня и открыл дверь в комнату размером со шкаф.

— Кто её обнаружил? — спросил Дхатт.

— Охранник. Шустрый парень. Айкам Цуех. Что? Что? — Никто из нас ничего не говорил, так что он пожал плечами. — Сказал, что ему не нравится, какова эта штука на вид и на ощупь, вышел к милицье снаружи, попросил их посмотреть.

Стены были сплошь в ячейках, в углах лежали большие коричневые свёртки, открытые и закрытые, а на столах — пластиковые пакеты. На табурете посередине, в окружении обрывков конвертов и обронённых писем с отпечатками подошв, был выставлен пакет с растопыренными углами, из которого высовывались электронные внутренности, словно проволочные тычинки из цветка.

— Это механизм, — сказал мужчина.

На его кевларовом жилете иллитанскими буквами было начертано имя: Таиро. Говорил он с Дхаттом, а не со мной, наводя маленькой лазерной указкой красную точку на то, о чём шла речь.

— Двухслойная оболочка из конвертов.

Световое пятнышко бегало по бумаге, не оставляя нетронутым ни одного места.

— Открываем первый, ничего. Внутри ещё один. Открываем его… — Он щёлкнул пальцами. Указал на провода. — Красиво сделано. Классика.

— Старомодно?

— Нет, просто без причуд. Но сделано красиво. Не только son et lumiere[18] — эту штуку сделали не затем, чтобы кого-то напугать, её сделали, чтобы кого-то грохнуть. И я вот что ещё скажу. Видите это? Очень направленно. Соединено с тегом.

В бумаге виднелись остатки тега — красной полоски на внутреннем конверте с надписью по-бещельски «Тяните здесь, чтобы открыть».

— Кто бы это ни сделал, весь взрыв пришёлся бы ему прямо в лицо и снёс бы его с ног. Но для других опасности почти никакой: если бы кто-нибудь стоял рядом, ему разве что понадобилось бы заново причесаться. Направленный взрыв.

— Эта штука разряжена? — спросил я у Таиро. — Можно мне её потрогать?

Тот посмотрел не на меня, но на Дхатта, который кивнул ему, поощряя к ответу.

— Отпечатки пальцев, — сказал Таиро, но пожал плечами.

Я взял с полки шариковую ручку и вынул из неё стержень, чтобы не оставить где-нибудь отметок. Аккуратно касаясь бумаги, разгладил внутренний конверт. Несмотря даже на задиры, оставленные сапёрами при открывании, легко можно было прочесть написанное на нём имя: Дэвид Боуден.

— Проверьте это, — сказал Таиро.

Он мягко порылся. Под пакетом, на внутренней стороне внешнего конверта, кто-то нацарапал по-иллитански: «Сердце волка». Я узнал эту строку, но не смог вспомнить источник. Таиро напел её и ухмыльнулся.

— Это старая местная песня, — сказал Дхатт.

— Я хочу вернуться и ещё раз поговорить с тем парнишкой, — сказал Дхатт.

— С унификационистом?

— Да, с Джарисом. Знаю, знаю, «это был не он». Верно. Вы говорили. Ладно, как бы то ни было, он что-то знает, и я хочу с ним поговорить.

— Вы его не найдёте.

— Что?

— Ему повезло. Он уехал.

Он отстал от меня на несколько ступенек и позвонил.

— Вы правы. Джариса нигде нет. Откуда вы это знали? Что за игру вы ведёте, чёрт возьми?

— Пойдёмте к вам в офис.

— Плевать на офис. Офис подождёт. Повторяю, как, чёрт возьми, вы узнали о Джарисе?

— Понимаете…

— Я начинаю немного пугаться ваших оккультных способностей, Борлу. Я не сидел сложа руки — как только услышал, что мне предстоит нянчиться с вами, посмотрел ваше досье, так что немного о вас знаю, знаю, что вас голыми руками не возьмёшь. Уверен, вы поступили так же, а значит, знаете обо мне то же самое. — Мне следовало бы так сделать. — Так что я был настроен работать с детективом. Даже с каким-то крутым парнем. Никак не ожидал встретиться с таким угрюмым причитающим мудаком. Как, чёрт возьми, вы узнали о Джарисе и почему вы защищаете этого маленького засранца?

— Ладно вам. Он позвонил мне ночью из машины или, думаю, из поезда и сказал, что уезжает.

Он уставился на меня.

— Какого чёрта он вам звонил? И какого чёрта вы мне ничего не сказали? Мы вместе работаем, Борлу, или нет?

— Почему он позвонил мне? Может, не был в восторге от вашего стиля ведения допроса, Дхатт. Работаем ли мы вместе? Я вот подумал, что смысл моего пребывания здесь состоит в том, чтобы послушно отдать вам всё, что я наработал, а потом смотреть телевизор у себя в номере, пока вы ищете плохого парня. Когда ограбили Боудена? Когда вы хотели мне об этом рассказать? Я не заметил, чтобы вы торопились выплеснуть всю ту хрень, что узнали на раскопках от Уль-Хуана, а у него должна иметься отборная информация — он ведь чёртов правительственный крот? Ну, это не большое дело, такие есть на всех общественных работах. Я возражаю лишь против того, что сначала вы меня срезаете, а потом спрашиваете: «Как вы могли?»

Мы вперились друг в друга. После долгой паузы он повернулся и пошёл к обочине.

— Выпишите на Джариса ордер, — в спину ему сказал я. — Наложите запрет на его паспорт, оповестите аэропорты и вокзалы. Но он позвонил мне только потому, что был в пути, чтобы сказать мне, что, по его мнению, произошло. Его телефон к настоящему времени, вероятно, разбит о рельсы посреди перевала Кукунис, на полпути к Балканам.

— Так что же, по его мнению, произошло?

— Оркини.

Он повернулся, с отвращением отмахиваясь от этого слова.

— Чёрт, вы вообще собирались рассказать мне об этом? — вопросил он.

— Я ведь и рассказал, разве нет?

— Он просто сделал ноги. Разве вам это ни о чём не говорит? Чёртов побег виновного.

— Что, вы говорите о Махалии? Бросьте, какой у него мотив? — спросил я.

И вспомнил кое-что из того, что рассказывал мне Джарис. Она не была одной из них. Они её выгнали. Я немного поколебался.

— Или вы имеете в виду Боудена? Зачем, чёрт возьми, и как, чёрт возьми, Джарис организовал бы нечто подобное?

— Не знаю ни того, ни другого, — сказал Дхатт. — Кто поймёт, что заставляет этих мудаков делать то, что они делают? Всегда найдётся какое-то чёртово оправдание, какая-нибудь заговорщическая хреновина.

— Не имеет смысла, — осторожно сказал я. — Это… Ладно, прежде всего это он позвонил мне отсюда.

— Я это понял. Чёрт, вы покрывали его…

— Я этого не знал. Не мог утверждать. Он сказал мне об этом, когда позвонил прошлой ночью. Подождите, подождите, Дхатт: прежде всего, зачем ему было мне звонить, если это он её убил?

Он уставился на меня. Через минуту повернулся и остановил такси. Открыл дверцу. Я смотрел. Такси стало косо поперёк дороги: уль-комские машины сигналили, проезжая мимо, бещельские же водители беззвучно огибали этот протуб, причём законопослушные не ругались даже шёпотом.

Дхатт стоял отчасти снаружи, отчасти внутри, а таксист пытался протестовать. Дхатт сказал что-то резкое и показал ему своё удостоверение.

— Не знаю зачем, — сказал он мне. — Это предстоит выяснить. Но, чёрт, это уже немного чересчур, верно? То, что он сбежал?

— Будь он в этом замешан, ему не было бы смысла привлекать моё внимание хоть к чему. А как бы он смог переправить её в Бещель?

— Позвонил своим тамошним друзьям, они и переправили…

Я пожал плечами: мол, может быть, но сомнительно.

— Как раз таки бещельские унифы дали нам первый ключик ко всему этому, парень по имени Дродин. Я слышал о ложных следах, но мы ничем таким не располагали, что можно было бы пустить по ложному следу. У них нет ни мозгов, ни связей, чтобы узнать, какой угонять фургон, — у тех, с кем я сталкивался.

Плюс в любом случае агентов полищай там больше, чем их самих. Если это были унифы, то какое-то их тайное ядро, которого мы до сих пор не видели.

— Я говорил с Джарисом… Он испуган, — продолжал я. — Не виновен: испуган и опечален. Думаю, он был ею увлечён.

— Ладно, — сказал через некоторое время Дхатт.

Посмотрел на меня, дал знак садиться в такси. Несколько секунд он оставался снаружи, отдавая по телефону распоряжения так тихо и быстро, что я ничего не мог разобрать.

— Ладно. Давайте сменим пластинку.

Когда такси тронулось, он стал медленно говорить:

— Кого колышет, что творится между Бещелем и Уль-Комой, правильно? Кого колышет, что говорит мне мой начальник или что говорит вам ваш? Вы полицейский. Я полицейский. Давайте это запомним. Мы работаем вместе, Борлу? В этом деле, которое с каждой минутой становится всё более хреновым, я буду доволен любой помощью, а как насчёт вас? Кстати, Уль-Хуан ни хрена не знает.

В заведении, куда он меня привёз, расположенном очень близко к его офису, не было так темно, как это было бы в бещельском полицейском баре. Атмосфера в нём была здоровее. И всё же я не стал бы заказывать там приём по случаю свадьбы. Время, если не ошибаюсь, шло рабочее, но помещение оказалось заполнено более чем наполовину. Вряд ли все посетители из местной милицьи, но я узнал в лицо многих из конторы Дхатта. Они тоже меня узнали. Навстречу Дхатту раздались приветствия, и я последовал за ним мимо шепотков и этих столь очаровательно откровенных Уль-комских взглядов.

— Одно несомненное убийство, а теперь два исчезновения, — сказал я, очень внимательно за ним наблюдая. — И обо всех известно, что они занимались именно этим.

— Нет никакого чёртова Оркини.

— Дхатт, я этого и не утверждаю. Вы сами говорили, что есть такие вещи, как культы и сумасшедшие.

— Серьёзно, хватит. Самый культовый сумасшедший, который нам попался, только что улизнул с места преступления, и это вы предоставили ему свободу передвижения.

— Сегодня утром мне следовало рассказать об этом первым делом, я прошу прощения.

— Вам следовало позвонить ещё ночью.

— Даже если бы мы смогли его найти, думаю, у нас нет достаточных улик, чтобы его задерживать. Но я прошу прощения.

Я протянул к нему руки с раскрытыми ладонями. Некоторое время я на него смотрел. Он с чем-то боролся.

— Я хочу решить эту проблему, — сказал он.

От посетителей доносилась приятная картавость иллитанского языка. Я услышал клохтанье, когда двое или трое из них заметили мой значок гостя. Дхатт купил мне пиво. Уль-комское, приправленное всевозможными специями. До зимы оставалось несколько недель, но хотя в Уль-Коме было не холоднее, чем в Бещеле, мне так казалось.

— Что скажете? Если вы не будете хотя бы доверять мне…

— Дхатт, я уже рассказал вам такое, что… — Я понизил голос. — Никто не знает о том первом звонке. Я не знаю, что происходит. Ничего не понимаю. Ничего не решаю. По какой-то случайности меня используют, хотя причины всего этого известны мне не более, чем вам. Невесть с чего я стал хранилищем для кучи информации, но не знаю, что с ней делать. Надеюсь, что после этого будет некое однако, но не знаю этого, как и всего остального.

— Что же случилось, по мнению Джариса? Я таки выслежу этого гада.

Нет, не выследит.

— Мне следовало позвонить, но я мог бы… Он не наш парень. Вы знаете, Дхатт. Знаете. Как долго вы были офицером? Иногда вы просто знаете, не так ли?

Я постучал себя в грудь. Я был прав, ему это понравилось, он кивнул. Я изложил ему то, что говорил Джарис.

— Чушь собачья, — сказал он, когда я закончил.

— Может быть.

— Что вообще за хрень с этим Оркини? Это от него он бежал? Вы читаете ту книгу. Ту, плутовскую, что написал Боуден. На что она похожа?

— В ней очень много всего. Куча материала. Не знаю. Конечно, это смешно, как вы говорите. Тайные повелители за сценой, более могущественные, чем даже Брешь, кукловоды, скрытые города.

— Чушь.

— Да, но вся штука в том, что это чушь, в которую верит куча народу. И, — я снова показал ему раскрытые ладони, — происходит что-то большое, а мы понятия не имеем, что это такое.

— Может, просмотрю её после вас, — сказал Дхатт. — Кто, чтоб ему, знает хоть что-нибудь?

Последнюю фразу он произнёс осторожно.

— Куссим.

Двое коллег Дхатта, его или моего возраста, поднимали бокалы, обращаясь к нему и чуть ли не ко мне. В глазах у них было что-то такое, а надвигались они, как любопытные животные.

— Куссим, у нас нет никакой возможности познакомиться с нашим гостем. Ты его прячешь.

— Юра, — сказал Дхатт. — Кай. Как делишки? Борлу, эти детективы скучают.

Он размахивал руками между ними и мной. Один из них задрал бровь, глядя на Дхатта.

— Я просто хотел узнать, как инспектору Борлу нравится Уль-Кома, — сказал тот, которого звали Каем.

Дхатт фыркнул и допил пиво.

— Чёрта лысого, — сказал он. Голос у него прозвучал так же весело, как и зло. — Вы хотите напиться и затеять с ним спор, а если ты, Юра, уже хорошо набрался, то, может, даже и драку. Хочешь всяких дурацких международных инцидентов. Может, встряхнёшь чёртову войну. Может, даже скажешь что-нибудь о своём отце.

— Его отец служил на уль-комском флоте, — пояснил он мне. — Заработал тиннитус[19] или ещё какую-то дрянь в идиотской перестрелке с бещельским буксиром над одним из спорных горшков с омарами или чем-то таким.

Я взглянул, но никто из наших собеседников не выглядел особо возмущённым. На лице у Кая видна была даже тень добродушия.

— Я избавлю вас от лишних хлопот, — сказал Дхатт. — Он как раз такой бещельский дрочила, как вы думаете, и можете растрезвонить об этом по всей конторе. Пойдём, Борлу.

Мы прошли через гараж участка, и он взял свою машину.

— Эй… — Он указал на рулевое колесо. — Мне даже не пришло в голову, что вы, может, хотите попробовать езду по уль-комским дорогам.

— Да нет, спасибо. Думаю, это собьёт меня с толку.

Вождение в Бещеле или Уль-Коме является достаточно сложным делом, даже когда находишься в своём родном городе, стараясь поладить и с местным, и с иностранным трафиком.

— Знаете, — сказал я. — Когда я впервые сел за руль… должно быть, здесь оно так же: видя все машины на дороге, надо научиться не-видеть те, что за границей, но не-видеть с такой быстротой, чтобы успеть убраться с их пути.

Дхатт кивнул.

— В общем, когда я подростком впервые сел за руль, надо было привыкнуть носиться, огибая все эти старые колымаги и прочее в Уль-Коме, ослиные упряжки в некоторых районах и что там у вас было. Что не-видишь, но о чём знаешь… Теперь, спустя годы, большинство из того, что я не-вижу, обгоняет меня.

Дхатт рассмеялся. Чуть ли не смущённо.

— Дела идут то вверх, то вниз, — сказал он. — Через десять лет вы снова станете обгонять.

— Сомневаюсь.

— Да ладно, — сказал он. — Всё переменится, всегда так бывает. Это уже началось.

— Наши выставки? Пара крошечных инвестиций. Думаю, какое-то время вы будете вожаком стаи.

— Мы в блокаде!

— Кажется, вам из-за неё не так уж плохо. Вот нас Вашингтон любит, но в доказательство этого мы можем предъявить только кока-колу.

— Не возмущайтесь, — сказал Дхатт. — Вы канадскую колу пробовали? Всё это чушь времён холодной войны. Кого вообще колышет, с кем хотят играть американцы? Удачи вам с ними. «О, Канада…»

Дхатт пропел эту строчку, а потом сказал:

— Как там в вашем отеле с едой?

— Ничего. Паршиво. Не хуже, чем в любом другом отеле.

Он крутанул руль, свернув с уже знакомого мне маршрута.

— Милая? — сказал он в телефон. — Ты не могла бы сварганить ужин побольше? Спасибо, красавица. Хочу познакомить тебя со своим новым напарником.

Звали её Яллья. Прехорошенькая, намного моложе Дхатта, она, однако, встретила меня с большим достоинством. Она играла роль и наслаждалась этим, поджидая у дверей их квартиры, чтобы на уль-комский манер трижды расцеловать меня в знак приветствия.

По пути Дхатт посмотрел на меня и спросил: «Всё в порядке?» Быстро выяснилось, что он жил, говоря гросстопично, в пределах мили от моего дома. Из их гостиной я увидел, что окна Дхатта и Ялльи, как и мои, выходят на один и тот же участок зелёной земли тонко сбалансированной штриховки, который в Бещеле был рощей Майдлина, а в Уль-Коме — парком Квайдзо. Я сам часто гулял в Майдлине. Там есть места, где заштрихованы даже отдельные деревья и где уль-комские и бещельские дети карабкаются рядом, повинуясь шёпотным наказам своих родителей не-видеть друг друга. Дети подобны кулям с инфекцией. Из-за этого распространялись заболевания. И здесь, и у меня на родине с эпидемиологией всегда было трудно.

— Как вам нравится Уль-Кома, инспектор?

— Тьядор. Очень нравится.

— Чепуха, он думает, что все мы бандиты и идиоты и наводнены тайными армиями из скрытых городов. — Смех Дхатта не был лишён язвительности. — Во всяком случае, возможностей осматривать достопримечательности у нас немного.

— А как движется дело?

— Нет никакого дела, — сказал он ей. — Есть ряд случайных и неправдоподобных происшествий, которые не имеют никакого смысла, если только не верить в самую страшную чушь изо всех возможных. А в основе всего этого — мёртвая девушка.

— Это правда? — спросила она у меня.

Еду вносили по частям. Она была не домашнего приготовления и вроде бы включала в себя множество полуфабрикатов и расфасованных продуктов, но была лучшего качества, чем я ел прежде, и более уль-комской, хотя это не безусловное благо. Небо над заштрихованным парком потемнело из-за наступающей ночи и влажных облаков.

— Вы скучаете по картошке, — сказала Яллья.

— Это у меня на лице написано?

— Вы ведь, кроме неё, ничего не едите? — Она думала, что ведёт себя игриво. — А такое для вас слишком остро?

— Кто-то следит за нами из парка.

— Как вы можете отсюда определить? — Она глянула поверх моего плеча. — Надеюсь, ради их же блага, что они в Уль-Коме.

Она была редактором финансового журнала и увлекалась, судя по книгам, которые я видел, и плакатам в ванной, японскими комиксами.

— Вы женаты, Тьядор?

Я пытался отвечать на вопросы Ялльи, хотя на деле они для этого поступали слишком быстро.

— Вы впервые в Уль-Коме?

— Нет, но давно не был.

— Значит, вы её не знаете.

— Нет. Когда-то я мог утверждать, что знаю Лондон.

— Вы хорошо попутешествовали! А теперь со всем этим путаетесь со странниками и брешедеями? — Такое направление разговора меня не порадовало. — Куссим говорит, что вы проводите время там, где выкапывают какое-то заколдованное старьё.

— Там так же, как и в большинстве мест, всё куда более бюрократично, чем представляется, какие бы причудливые истории ни плели.

— Это смешно. — И вдруг, совершенно внезапно, она приняла смиренный вид. — Мне не следует шутить по этому поводу. Это просто потому, что я почти ничего не знаю о той девушке, которая умерла.

— Ты никогда не спрашивала, — сказал Дхатт.

— Ну, это… У вас есть её фотография? — спросила Яллья.

Должно быть, я выглядел удивлённым, потому что Дхатт пожал плечами, глядя на меня. Я полез во внутренний карман пиджака, но вспомнил, когда его коснулся, что единственная фотография, которая у меня была, — уменьшенная копия фото, сделанного в Бещеле, вложенная в мой бумажник, — изображала Махалию мёртвой. Мне не хотелось её показывать.

— Простите, нет.

В непродолжительной тишине мне пришло в голову, что Махалия была лишь на несколько лет моложе Ялльи.

Я пробыл там дольше, чем ожидал. Она была хорошей хозяйкой, особенно когда я отвлёк её от прежних тем — она позволила мне перевести разговор в другое русло. Я наблюдал, как они с Дхаттом исполняют неясно-склочные сценки. Это было так трогательно, что я отвлёкся от наших проблем. Созерцание Ялльи и Дхатта навело меня на мысли о Сариске и Бищайе. Мне вспомнилось странное рвение Айкама Цуеха.

Когда я собрался к себе, Дхатт вывел меня на улицу и направился к машине, но я сказал ему:

— Я доберусь сам.

— С вами всё в порядке? — спросил он. — Вы весь вечер были словно не в себе.

— Всё в порядке, извините. Мне очень жаль, я не хочу быть грубым; это очень любезно с вашей стороны. Правда, вечер был очень хорош, а Яллья… Вы счастливец. Я просто стараюсь всё обдумать. Слушайте, я вполне смогу добраться. Деньги у меня есть. Уль-комские. — Я показал ему свой бумажник. — Все документы при мне. Значок посетителя на месте. Знаю, вам неудобно, что я отправлюсь вот так, но я, серьёзно, хотел бы пройтись, мне надо немного побыть на воздухе. А вечер был прекрасный.

— Чёрт, о чём вы толкуете? Дождь ведь идёт.

— Я люблю дождь. И вообще это морось. Вот в Бещеле вы бы и дня не выдержали. В Бещеле у нас дожди что надо.

Старая шутка, но он улыбнулся и сдался.

— Ладно уж. Но нам надо решить эту задачку, знаете ли, мы не очень-то продвинулись.

— Верно.

— А ведь мы — лучшие умы, что имеются в наших городах, не так ли? Но Иоланда Родригез до сих пор не найдена, а теперь у нас пропал ещё и Боуден. Медалей нам за это не вручат. — Он огляделся. — Серьёзно, что происходит?

— Вы знаете всё, что знаю я, — сказал я.

— Меня донимает, — сказал он, — вовсе не то, что нет никакого способа осмыслить это дерьмо. А как раз то, что способ его осмыслить есть. Но я не хочу идти этим путём. Я не верю в…

Он отмахнулся от зловещих спрятанных городов. Посмотрел вдоль улицы. Она была сплошной, так что ни одно из освещённых окон вверху не являлось иностранным. Ещё не так уж поздно, и мы были не одни. Людские силуэты высвечивались фонарями дороги, перпендикулярной улице Дхатта, дороги, проходившей по большей части в Бещеле. На мгновение я подумал, что вон та чёрная фигура наблюдает за нами достаточно долго, чтобы это представляло собой брешь, но потом она двинулась дальше.

Когда я пустился в путь, поглядывая на размытые очертания города, то никуда конкретно не направлялся. Просто двигался на юг. В одиночестве шагая мимо тех, кто одинок не был, я тешил себя мыслью пойти туда, где жили Сариска, Бищайя или даже Корви. Они знали, что я в Уль-Коме. Я мог бы найти их и идти рядом с ними по улице, и мы были бы в нескольких сантиметрах, но не могли бы друг друга признать. Как в той старинной истории.

Не то чтобы я когда-то делал нечто подобное. Необходимость не-видеть знакомых или друзей — обстоятельство редкое и заведомо неудобное. На самом же деле я решился пройти мимо своего дома.

Отчасти я ожидал увидеть кого-нибудь из соседей, а никто, думаю, не знал, что я за границей, и поэтому следовало ожидать, что этот кто-то поприветствует меня, прежде чем заметит мой уль-комский значок посетителя и попытается поспешно загладить брешь. Свет у них горел, но все они были в помещении.

В Уль-Коме я находился на улице Иой. Она довольно равно заштрихована с Росидстращ, на которой я жил. В здании через две двери от моего дома располагался уль-комский ночной винный магазин, половина пешеходов вокруг меня пребывала в Уль-Коме, так что гросстопично, физически близко, я мог остановиться у своей двери и не-видеть её, но в то же время, конечно, не совсем, испытывая чувство, название которого мне неведомо. Я медленно приблизился, не сводя глаз с фасадов Уль-Комы.

Кто-то за мной наблюдал. Вроде бы какая-то старуха. Я едва мог видеть её в темноте, черт лица, во всяком случае, совсем не различал, но было кое-что любопытное в том, как она стояла. Я рассмотрел её одежду и не смог понять, в каком она городе. Это обычное мгновение неопределённости, но продолжалось оно гораздо дольше, чем допустимо. И моя тревога не убывала, она росла, потому что её местопребывание никак не прояснялось.

В подобных тенях я замечал и других, о которых столь же трудно было что-либо сказать, они вроде бы возникали, не приближаясь ко мне, даже не двигаясь, но постепенно становились всё более в фокусе. Женщина продолжала смотреть на меня, а потом сделала два шага в мою сторону, так что она либо находилась в Уль-Коме, либо совершала брешь.

Это заставило меня отступить. Я продолжал пятиться. Возникла неприятная пауза, пока как бы в запоздалом эхе она и те остальные одинаковым движением не исчезли в общей темноте. Я убрался оттуда, не совсем бегом, но быстро. Нашёл лучше освещённые улицы.

Я не пошёл прямиком в отель. Дождался, пока сердце перестало колотиться, и, проведя несколько минут не в безлюдном месте, направился к той же наблюдательной точке, что и раньше, с видом на Бол-Йеан. Этот осмотр я проводил гораздо осторожнее, чем в прошлый раз, стараясь воспроизводить уль-комские манеры, и за тот час, в течение которого я наблюдал за неосвещёнными раскопками, никто из милицьи не появился. Пока что я заметил за ними склонность либо оказываться на виду и не чураться применения силы, либо вообще отсутствовать. Несомненно, у полиции Уль-Комы имелся какой-то способ обеспечения тонкого вмешательства, но я его не знал.

В «Хилтоне» я потребовал разбудить меня в пять утра телефонным звонком и спросил у женщины за конторкой, не распечатает ли она мне сообщение, поскольку крошечный зал под названием «бизнес-центр» был закрыт. Сначала она сделала это на бумаге с шапкой отеля.

— Не могли бы вы сделать то же самое на простой? — попросил я, подмигивая. — На случай, если его перехватят.

Она улыбнулась, не уверенная, в какой именно секрет её посвящают.

— Перечитайте, пожалуйста, что там получилось.

— «Срочно. Ко мне как можно быстрее. Не звони».

— Прекрасно.

Наутро я снова обозревал раскопки, проделав окольный путь через весь город. Хотя, как и требовал закон, на мне был значок посетителя, я прикрепил его на самый край лацкана, где ткань образует складку, так что он был видим только для тех, кто знал, на что надо смотреть. Он был прицеплен к пиджаку подлинного уль-комского покроя, который, как и моя шляпа, был не нов, хотя и нов для меня. Я вышел за несколько часов до открытия магазинов, но удивлённый улькоманин в самой дальней точке моей прогулки стал на несколько динаров богаче, а запасы верхней одежды у него слегка поубавились.

Не было никакой гарантии, что за мной не наблюдали, но я не думал, чтобы это была милицья. Прошло совсем немного времени после рассвета, но улькомане уже сновали повсюду. Я не стал рисковать, подходя к Бол-Йеану ближе. По мере того как разворачивалось утро, город заполнялся сотнями детей — как теми, кто носил строгую уль-комскую школьную форму, так и десятками беспризорников. Я старался быть умеренно ненавязчивым, поглядывал вокруг из-за «Уль-Кома Насьоны» с её слишком длинными заголовками и завтракал чем-то жареным, купленным на улице. На раскопки начали прибывать люди. Часто объединённые в маленькие группы, они были слишком далеко от меня, чтобы различить, кто есть кто, когда каждый из них проходил, предъявляя свой пропуск. Я немного подождал.

Маленькая девочка в ветровке не по размеру и в подрезанных джинсах, к которой я подошёл, посмотрела на меня скептически. Я показал ей банкноту в пять динаров и запечатанный конверт.

— Видишь вон то? Ворота видишь?

Она кивнула, настороженная. Помимо всего прочего, эти дети при случае выступали в роли курьеров.

— Откуда вы? — спросила она.

— Из Парижа, — сказал я. — Только это секрет. Никому не говори. У меня для тебя есть работёнка. Как думаешь, сможешь ты уговорить тех охранников позвать к тебе кое-кого?

Она кивнула.

— Я назову тебе имя, я хочу, чтобы ты пошла туда и нашла человека с таким именем, только этого человека, и чтобы ты вручила ему это послание.

Либо она была честной, либо сообразила, умница этакая, что оттуда, где я стоял, мне виден почти весь её путь к воротам Бол-Йеана. Она его доставила. Она ныряла в толпы и выныривала из них, крошечная и быстрая — чем быстрее будет выполнено это прибыльное задание, тем быстрее она сможет получить другое. Легко понять, почему у неё и других беспризорных детей появилось прозвище «рабочих мышек».

Через несколько минут после того, как она достигла ворот, появился некий человек с опущенной головой и поднятым воротником, он скованной, но быстрой походкой стал удаляться от раскопок. В одиночку, как и ожидалось. Хотя он был далеко, я точно знал, что это Айкам Цуех.

Айкам поднялся на ноги и попытался напасть на меня. Он был мускулист и держал руки так, словно обучался боксу, но если это правда, то он не был хорошим учеником. Я поставил ему подножку и толкнул его лицом вниз на запятнанный ковёр, скрутив ему руки за спиной. Иоланда выкрикивала его имя. Он привстал, несмотря даже на то, что я его оседлал, поэтому мне пришлось снова ткнуть его лицом в пол, постаравшись, чтобы у него пошла носом кровь. Я оставался между ними обоими и дверью.

— Достаточно, — сказал я. — Готов успокоиться? Я пришёл не затем, чтобы причинять ей боль.

Сила на силу, он в конце концов одолел бы меня, если бы я не сломал ему руку. Ни то, ни другое желательным не было. Я перехватил взгляд девушки, следившей, как он ёрзает.

— Иоланда, успокойтесь. — Я перешёл на английский ради лжи. — У меня пистолет — не думаете ли вы, что я выстрелил бы, если бы хотел причинить вам вред?

– ’Кам, — сказала она наконец, и он почти сразу затих.

Она смотрела на меня, вжавшись в стену в конце коридора.

— Пустите руку, больно, — сказал Айкам из-под меня.

— Жаль это слышать. Если я отпущу его, он будет хорошо себя вести? — Это я снова сказал ей по-английски. — Я здесь, чтобы помочь вам. Знаю, вы боитесь. Вы слышите меня, Айкам?

Переходить с одного иностранного языка на другой при таком обилии адреналина было ничуть не сложно.

— Если я дам вам встать, вы присмотрите за Иоландой?

Он и не подумал стереть кровь, капавшую из носа. Нянча руку, он, будучи не в состоянии успокоительно обнять Иоланду, беспокойно топтался около неё. Наконец он встал между ней и мной. Она смотрела на меня из-за его спины с настороженностью, но не с ужасом.

— Что вам надо? — спросила она.

— Я понимаю, что вы испуганы. Я не из уль-комской милицьи — им я доверяю не больше вашего. И не собираюсь их вызывать. Позвольте мне вам помочь.

В комнате, называемой ею гостиной, Иоланда Родригез съёжилась в старом кресле, которое они, вероятно, притащили из заброшенной квартиры в той же высотке. Там имелось несколько таких предметов меблировки, по-разному сломанных, но чистых. Окна выходили во двор, из которого доносились крики уль-комских мальчишек, игравших в грубую доморощенную версию регби. Самих их через побелённые стёкла видно не было.

Книги и другие вещи лежали в коробках, расставленных по всей комнате. Дешёвый ноутбук, дешёвый струйный принтер. Хотя электричества, насколько я мог судить, там не было. На стенах не висело никаких плакатов. Дверь в комнату была открыта. Я стоял, прислонившись к ней и глядя на две фотографии на полу: на одной был изображён Айкам, на другой, в лучшей рамке, — Иоланда и Махалия, улыбающиеся за коктейлями.

Иоланда встала, снова села. Она избегала смотреть мне в глаза. Не пыталась скрыть страха, который не утихал, хотя я уже не был его непосредственной причиной. Боялась показать растущую надежду или дать ей чрезмерную волю. Выражение, воцарившееся на её лице, я не раз видел раньше. Люди нередко жаждут освобождения.

— Айкам хорошо потрудился, — сказал я, опять по-английски.

Айкам, хоть и не понимал этого языка, перевести не просил. Он стоял возле кресла Иоланды и смотрел на меня.

— Вы поручили ему попытаться выяснить, как выбраться из Уль-Комы, не попадая на радар. Удалось?

— Как вы узнали, что я здесь?

— Ваш парень делал именно то, что вы ему велели. Пытался выяснить, что происходит. С чего бы ему заботиться о Махалии Джири? Они никогда друг с другом не разговаривали. А вот о вас он печётся. Так что когда он, выполняя ваше поручение, расспрашивал о ней, это выглядело странно. Наводило на мысли. Зачем он это делает? Это ведь вы, вы о ней волновались, и вы же волнуетесь о себе самой.

Она снова встала и повернулась лицом к стене. Я ждал, что она что-нибудь скажет, но она молчала, и я продолжил:

— Я польщён, что вы заставили его обратиться с вопросами ко мне. Единственному полицейскому, который, по-вашему, просто не мог быть частью происходящего. Аутсайдеру.

— Вы не знаете! — Она обернулась ко мне. — Я вам не доверяю…

— Хорошо, хорошо, я такого и не говорил.

Странное увещевание. Айкам смотрел, как мы тараторим.

— Значит, вы никуда не выходите? — спросил я. — А чем питаетесь? Консервами? Полагаю, Айкам вас навещает, но не часто…

— Он не может часто. Как вы вообще меня нашли?

— Это он мог бы объяснить. Он получил записку: надо прийти. Чего бы это ему ни стоило, он старался окружить вас заботой.

— Так оно и есть.

— Вижу.

На улице сцепились собаки: об этом сообщил нам шум. К ним присоединились их владельцы. Загудел мои телефон, слышимый даже при выключенном звонке. Она вздрогнула и попятилась, словно я мог выстрелить в неё из мобильника. Дисплей оповестил меня, что это Дхатт.

— Послушайте, — сказал я. — Я его выключаю. Выключаю его.

Если он следит за прохождением вызова, то увидит, что звонок перенаправлен на голосовую почту, прежде чем отключились все типы звонков.

— Что же случилось? Кто вам угрожал? Почему вы сбежали?

— Я не дала им такого шанса. Видели ведь, что случилось с Махалией. Она была моей подругой. Я пыталась убедить себя, что это не обернётся таким вот образом, но она мертва.

Она проговорила это чуть ли не с благоговейным ужасом. Лицо у неё исказилось как от боли, и она замотала головой.

— Они её убили.

— У ваших родителей нет от вас никаких вестей…

— Мне нельзя. Я не могу, мне надо… — Кусая ногти, она на мгновение подняла взгляд. — Вот когда я выберусь…

— Отправитесь прямиком в посольство соседней страны? За горами? Почему бы не здесь? Или в Бещеле?

— Сами знаете, почему.

— Допустим, не знаю.

— Потому что они и здесь, и там тоже. Они всем заправляют. Ищут меня. Не нашли только потому, что я скрылась. Они готовы меня убить, как убили мою подругу. Потому что я знаю, что они есть. Знаю, что они реальны.

Тон её в этот момент послужил достаточной причиной, чтобы Айкам её обнял.

— Кто? — Давай-ка это услышим.

— Третья сторона. Между городом и городом. Оркини.

Сначала Иоланда не хотела, чтобы я входил; теперь она не хотела меня отпускать.

— Они вас увидят! Найдут вас. Они вас схватят, а потом явятся за мной.

— Я не могу здесь оставаться.

— Они вас поймают.

— Я не могу здесь оставаться.

Она смотрела, как я расхаживаю по комнате, то к окну, то обратно к двери.

— Не надо… вам нельзя отсюда звонить…

— Перестаньте паниковать. — Но я и сам остановился, потому что не был уверен, что она не права. — Айкам, в этом здании есть другой выход?

— Не тот, каким мы пришли? — На мгновение его взгляд сделался напряжённым и как бы обращённым внутрь. — Некоторые квартиры внизу пустуют — возможно, вы могли бы пройти через них…

— Хорошо.

По непроницаемым для взгляда стёклам начал постукивать дождь. Судя по слабому потемнению побелённых окон, было лишь слегка пасмурно. Наверное, просто краски поблёкли. Всё же казалось, что совершить побег сейчас безопаснее, чем при ясном небе и в холодном солнечном свете, как это было утром.

— Вы в Уль-Коме совсем один, — прошептала Иоланда. — Что вы можете сделать?

— Вы мне доверяете? — спросил я.

— Нет.

— Очень плохо. У вас нет выбора. Я собираюсь вызволить вас отсюда. Здесь я не в своей стихии, но…

— Что вы хотите сделать?

— Я собираюсь вас отсюда вызволить, вернуться домой, туда, где я смогу всё устроить. Собираюсь забрать вас в Бещель.

Она воспротивилась. В Бещеле, дескать, никогда не была. Оба города под контролем Оркини, за обоими ведёт наблюдение Брешь. Я перебил её:

— Что же вам ещё делать? Бещель — мой город. Я не смогу поладить со здешней системой: у меня нет связей. Не знаю входов и выходов. Но я могу отправить вас домой из Бещеля, и вы можете мне помочь.

— Вы не можете…

— Иоланда, замолчите. Айкам, больше ни шагу.

Оставаться на месте уже не было времени. Она права, я не мог обещать ей ничего, кроме попытки.

— Я смогу вас вызволить, но не отсюда. Ещё один день. Ждите здесь. Айкам, с вашей работой покончено. В Бол-Йеане вы больше не работаете. Ваша задача — оставаться здесь и присматривать за Иоландой.

Защиту он обеспечит слабую, но его постоянные вмешательства в то, что происходит в Бол-Йеане, в конечном итоге привлекут больше внимания, чем мои.

— Я вернусь. Понимаете? И заберу вас.

Еды у неё было на несколько дней, консервный рацион. В квартире имелась эта небольшая гостиная/ спальня, другая комната, поменьше, наполненная одной только сыростью, и кухня без электричества и газа. Ванная была нехороша, но за день-другой это их не убило бы: Айкам наполнил вёдра водой из какой-то напорной трубы, и те стояли, готовые к смыву. Множество освежителей воздуха, которые он купил, сделали зловоние несколько иным, чем оно могло бы быть.

— Оставайтесь здесь, — сказал я. — Я вернусь.

Айкам узнал последнюю фразу, хотя она прозвучала по-английски. Он улыбнулся, и поэтому я произнёс эти слова снова, специально для него, с австрийским акцентом. Иоланда этого не поняла.

— Я вас вызволю, — сказал я ей.

На первом этаже, несколько раз толкнувшись в двери, я проник в пустую квартиру, повреждённую давним пожаром, но до сих пор пахнущую горелым. В окно кухни, в котором не было стёкол, я наблюдал за самыми стойкими детьми, не желавшими уходить из-под дождя. Наблюдал я долго, вглядываясь во все тени, что мог различить. Видел только этих детей. Натянув рукава на пальцы, чтобы не поранить их о стеклянную бахрому, я выпрыгнул во двор, где никто, увидев моё появление, не стал бы делать мне замечаний.

Я знаю, как надо смотреть, чтобы убедиться в отсутствии «хвоста». Я быстро пошёл, срезая углы, между мусорными баками и автомобилями, граффити и детскими площадками, пока не выбрался из замкнутой территории в городской пейзаж Уль-Комы, а заодно и Бещеля. Испытывая облегчение от того, что стал одним из нескольких пешеходов, а не единственной целеустремлённой фигурой на виду, я немного отдышался, зашагал той же уклоняющейся от дождя походкой, что и все остальные, и наконец включил телефон. Он обругал меня, указывая, сколько я пропустил сообщений. Все от Дхатта. Я был голоден и не знал точно, как вернуться в Старый город. Я бродил в поисках метро, но нашёл телефонную будку. Позвонил ему оттуда.

— Дхатт слушает.

— Это Борлу.

— Где, чёрт возьми, вас носит? Где вы были? — Он был зол, но соблюдал конспирацию, голос у него, когда он ответил и забормотал в трубку, был тише, а не громче. Хороший признак. — Я пытался дозвониться до вас хрен знает сколько времени. Все ли… Вы в порядке? Что, чёрт возьми, происходит?

— Я в порядке, но…

— Что-то случилось? — В его голосе звучала злость, но не только злость.

— Да, кое-что случилось. Не могу об этом говорить.

— Чёрта лысого вы не можете.

— Послушайте. Послушайте. Мне нужно поговорить с вами, но у меня нет на это времени. Если хотите знать, что происходит, давайте встретимся, не знаю, — я перелистывал карту улиц, — на Каинг-Ше, на площади у станции, в два часа, и, Дхатт, никого больше не приводите. Дело серьёзное. Здесь происходит больше, чем вы знаете. Я не знаю, к кому обратиться. В общем, вы мне поможете?

Я заставил его прождать целый час. Наблюдал за ним из-за угла, о чём он, конечно, не мог не знать. Станция Каинг-Ше является крупнейшим вокзалом города, поэтому на площади перед ней роится множество улькоман — в кафе, внимая уличным исполнителям, покупая DVD-диски и электронику в киосках. Топольгангерская площадь в Бещеле не вполне пустовала, так что невидимые бещельские граждане гросстопично там присутствовали. Я стоял возле табачного киоска, оформленного в честь временной уль-комской хижины, какие некогда часто встречались среди болотных угодий, где сборщики мусора рылись в заштрихованной грязи. Видел, как Дхатт ищет меня взглядом, но оставался вне поля его зрения, меж тем как темнело, и следил, не звонит ли он куда-нибудь (он не звонил) и не подаёт ли знаков руками (он не подавал). Лишь лицо у него всё больше и больше затвердевало, пока он пил чай и сердито всматривался в тени. Наконец я вышел и несколько раз слегка шевельнул рукой, чтобы привлечь его внимание и подозвать к себе.

— Что за хрень происходит? — возмутился он. — Мне звонил ваш босс. И Корви. Кто она вообще такая? В чём дело?

— Я не виню вас за то, что вы сердитесь, но голос вы не повышаете, а значит, осторожны и хотите знать, что происходит. Вы правы. Кое-что случилось. Я нашёл Иоланду.

Когда я не захотел сообщить ему, где она, он разъярился настолько, что начал угрожать международным инцидентом. «Это не ваш чёртов город, — говорил он. — Вы приехали сюда, воспользовались нашими ресурсами и, чтоб вам, перехватили наше расследование», — и так далее, но голоса он по-прежнему не повышал и шёл рядом со мной, так что я дал ему поутихнуть, а потом начал рассказывать, как напугана Иоланда.

— Мы оба знаем, что нам её не успокоить, — сказал я. — Далее. Никто из нас не знает правду о том, что за чертовщина происходит. Ни об унифах, ни о наци, ни о бомбе, ни об Оркини. Чёрт, Дхатт, всё, что мы знаем…

Он не сводил с меня взгляда.

— Чем бы это ни было… — я взглядом указывал на происходящее вокруг, — оно идёт к чему-то очень дурному.

Некоторое время мы оба молчали.

— Так какого чёрта вы вообще со мной говорите?

— Потому что мне кто-то нужен. Но, да, вы правы, может, это ошибка. Вы единственный, кто мог бы понять… масштаб происходящего. Я хочу её вызволить. Послушайте меня: речь не об Уль-Коме. Своим людям я доверяю не больше, чем вашим. Я хочу вызволить эту девушку из Уль-Комы и из Бещеля. А здесь я это сделать не могу, это не моя площадка. Здесь за ней наблюдают.

— Может быть, я смогу?

— Хотите стать добровольцем?

Он ничего не сказал.

— Правильно. Добровольцем буду я. Дома у меня есть связи. Нельзя так долго прослужить полицейским и не знать, как раздобыть билеты и поддельные документы. Я могу её спрятать, могу поговорить с ней в Бещеле, прежде чем отправлю её домой, прояснить всё это. Это не капитуляция: напротив. Если мы уберём её из-под удара, у нас будет гораздо больше шансов не оказаться зашоренными. Возможно, мы сумеем разобраться в том, что происходит.

— Вы говорили, Махалия уже нажила врагов в Бещеле. Я думал, вы хотите допросить их.

— Наци? Теперь это не имеет особого смысла. Во-первых, всё это далеко за пределами власти Сьедра и его парней, а во-вторых, Иоланда у меня на родине никого не обозлила, она никогда там не была. Я мог бы выполнять свою работу там. — Я имел в виду, что мог бы выйти и за рамки своей работы — мог бы дёргать за ниточки и добиваться услуг. — Я не пытаюсь отделаться от вас, Дхатт. Я расскажу вам всё, что знаю, если добьюсь от неё чего-то большего, может, даже вернусь сюда, чтобы мы продолжили охотиться за преступниками, но сейчас я хочу забрать отсюда эту девушку. Она боится до смерти, Дхатт, и можем ли мы и впрямь утверждать, что она не права?

Дхатт всё покачивал головой. Он не выражал ни согласия со мной, ни несогласия. Через минуту он заговорил, сухо:

— Я снова посылал своих людей к унифам. Никаких следов Джариса. Мы даже не знаем настоящего имени этого мерзавца. Если кто-нибудь из его приятелей знает, где он или встречался ли он с ней, они не говорят.

— Вы им верите?

Он пожал плечами.

— Мы их проверяли. Ничего не смогли выяснить. Не похоже, чтобы они хоть что-то знали. Один или двое явно что-то слышали о Марье, но большинство никогда её даже не видели.

— Это всё за пределами их понимания.

— А, не беспокойтесь, да они ко всякой хрени готовы; кроты сообщают, что они замышляют то и это, собираются разрушить границы, планируют всевозможные революции…

— Мы же не об этом сейчас говорим. И эту чепуху можно слышать постоянно.

Он молчал, пока я перечислял ему, что произошло на наших глазах. Мы замедляли шаг в темноте и ускоряли в лужицах фонарного света. Когда я сказал ему, что, по словам Иоланды, Махалия говорила, что Боуден тоже в опасности, он остановился. Несколько секунд мы простояли в обмирающей тишине.

— Сегодня, пока вы носились с маленькой мисс Паранойей, мы обыскали квартиру Боудена. Никаких признаков взлома, никаких признаков борьбы. Ничего. Тарелка отставлена в сторону, книга страницами вниз лежит на стуле. На столе у него нашли письмо.

— От кого?

— Яллья сказала мне, что вы что-то уловили. В письме не сообщается, от кого оно. Оно написано не по-иллитански. В нём вообще всего одно слово. Я думал, оно на каком-то причудливом бещельском, но оказалось, что нет. Это язык Предтечи.

— Что? Что там говорится?

— Я показал его Нэнси. Она сказала, что это старая версия письменности, которой она раньше не видела, и что она не стала бы в этом клясться и тэдэ и тэпэ, но почти уверена, что это предупреждение.

— Предупреждение о чём?

— Просто предупреждение. Как череп и скрещённые кости. Слово, которое является предупреждением.

Было настолько темно, что мы плохо видели лица друг друга. Я непреднамеренно подвёл его ближе к пересечению со сплошной бещельской улицей. Приземистые кирпичные здания в коричневатом свете, где проходили мужчины и женщины в длинных пальто под качающимися сепийными вывесками, которых я не-видел, перемежались с уль-комской чередой стеклянных фасадов и витрин, освещённой натриевыми лампами, как нечто старое и повторяющееся.

— Ну а кто бы мог воспользоваться такой разновидностью?..

— Не надо рассказывать мне о тайных городах. Не надо.

У Дхатта был затравленный вид. Он выглядел больным. Он повернулся, вжался в угол дверного проёма и несколько раз яростно ударил по собственной ладони.

— Что за хрень? — сказал он, вглядываясь в темноту.

Будет ли жить то, что жило как Оркини, если кто-то поощрит идеи Иоланды и Махалии? Что-то настолько маленькое, настолько могущественное, поселившееся в полостях другого организма. Желающее убивать. Паразит. Город-прилипала, совершенно беспощадный.

— Даже если… даже если, скажем, что-то не в порядке с моими соотечественниками и с вашими, что бы там ни было, — сказал наконец Дхатт.

— Всё схвачено. Куплено.

— Что бы там ни было. Даже если.

Мы шептались под хлопанье зарубежного флага, развевавшегося над нами на ветру в Бещеле.

— Иоланда убеждена, что Брешь — это и есть Оркини, — сказал я. — Я не говорю, что согласен с ней — сам не знаю, что именно я говорю, — но пообещал ей, что вызволю её.

— Брешь выдворила бы её.

— Вы готовы поклясться, что она не права? Готовы ли вы со всей — чтоб ей! — уверенностью поклясться, что ей не о чем беспокоиться? — Я говорил шёпотом.

Это был опасный разговор. — Им пока никак до неё не добраться — не совершено никаких брешей, — и она хочет, чтобы так оно и оставалось.

— Так что же вы хотите сделать?

— Я хочу её увезти. Не говорю, что кто-то здесь за ней наблюдает, не говорю, что она права хоть в чём-то, о чём говорит, но кто-то убил Махалию и кто-то добрался до Боудена. В Уль-Коме что-то происходит. Я прошу у вас помощи, Дхатт. Посодействуйте мне. Мы не можем сделать это официально, она не будет сотрудничать ни с чем официальным. Я обещал, что позабочусь о ней, но это не мой город. Вы мне поможете? Нет, мы не можем рисковать, делая всё по правилам. Так вы поможете? Мне нужно вывезти её в Бещель.

Той ночью ни я не вернулся в отель, ни Дхатт не пошёл домой. Не обуреваемые тревогой, но всё же потакая ей и ведя себя так, будто всё это могло быть правдой, мы вместо этого ходили по улицам.

— Чёрт возьми, не могу поверить, что я этим занимаюсь, — повторял он, оглядываясь чаще меня.

— Мы сможем переложить всю вину на меня, — сказал я.

Я ожидал не этого, однако рискнул сказать ему так, чтобы он был моим соучастником, стоя на одной со мной линии.

— Держитесь ближе к народу, — сказал я ему. — И к штриховке.

Там, где больше людей и где два города сближаются друг с другом, возникает интерференция, из-за которой труднее толковать и предсказывать. Это больше, чем просто город и город: это элементарная городская арифметика.

— По своей визе я могу выехать в любое время, — сказал я. — Можете вы раздобыть ей пропуск?

— Я, конечно, могу получить пропуск для себя. Могу получить пропуск для чёртова полицейского, Борлу.

— Позвольте мне это перефразировать. Можете вы получить выездную визу для офицера Иоланды Родригез?

Он уставился на меня. Мы по-прежнему говорили шёпотом.

— Ей даже уль-комский паспорт не выдали бы…

— Так вы сможете перевезти её на ту сторону? Я не знаю, что представляют собой ваши пограничники.

— Что за хрень? — снова сказал он.

По мере уменьшения числа прохожих наша пешая прогулка переставала быть камуфляжем, рискуя стать его противоположностью.

— Знаю здесь одно место, — сказал Дхатт.

Это оказалось питейное заведение в подвале напротив банка на окраине Старого города Уль-Комы, управляющий которого приветствовал его с почти убедительным удовольствием. Там было полно дыма и мужчин, которые глазели на Дхатта, зная, кто он такой, несмотря на его гражданскую одежду. Казалось, они решили, будто он собирается пресечь употребление наркотиков, но он махнул рукой — дескать, валяйте дальше. Дхатт жестом потребовал у менеджера телефон. Тот, поджав губы, протянул его через прилавок, а Дхатт передал мне.

— Святой Свет, ну так давайте это сделаем, — сказал он. — Я смогу провезти её через границу.

Там гремела музыка, и гвалт разговоров был очень громким. Я вытянул телефон на всю длину шнура и сгорбился, полуприсев за стойкой до уровня живота людей вокруг. Так оно спокойнее. Чтобы получить международную линию, пришлось переговорить с оператором, чего мне совсем не хотелось.

— Корви, это Борлу.

— Господи! Погодите минутку. Боже мой.

— Корви, простите, что звоню так поздно. Вы меня слышите?

— Господи. Который час?.. Чёрт, не слышу ни слова, вы всё время…

— Я в баре. Слушайте, простите, что звоню в такой час. Мне надо, чтобы вы кое-что для меня организовали.

— Господи, босс, вы что, смеётесь?

— Нет. Соберитесь. Корви, вы нужны мне.

Я едва ли не видел, как она трёт лицо, может, проходит с телефоном, сонная, на кухню и пьёт холодную воду. Заговорив снова, она была сосредоточеннее:

— Что происходит?

— Я возвращаюсь.

— Серьёзно? Когда?

— Насчёт этого я и звоню. Дхатт, тот парень, с которым я здесь работаю, он едет в Бещель. Мне надо, чтобы вы нас встретили. Сможете вы всё привести в движение и держать это в секрете? Корви, дело тайное. Серьёзно. У стен есть уши.

Долгая пауза.

— Почему я, босс? И почему в полтретьего ночи?

— Потому, что вы всё умеете, и потому, что вы сама осторожность. Мне не нужно шума. Нужно, чтобы вы были в машине, с пистолетом, и желательно, чтобы был ещё один для меня, вот и всё. И нужно, чтобы вы забронировали для них номер в отеле. Не в обычном отеле нашего департамента. — Очередная долгая пауза. — И, послушайте… он берёт с собой ещё одного офицера.

— Что? Кого?

— Она под прикрытием. Как вы думаете? Ей нужен свободный проезд. — Я бросил на Дхатта извиняющийся взгляд, хотя он и не мог расслышать меня в уголовном гомоне. — Об этом молчок, Корви. Просто мелкое обстоятельство расследования, да? И мне понадобится ваша помощь, чтобы кое-что получить, получить пакет, из Бещеля. Понимаете?

— Думаю, да, босс. Босс, вам кто-то звонил. Спрашивал, как продвигается ваше расследование.

— Кто? Что вы имеете в виду, что там творится?

— Кто, я не знаю, имени не называет. Хочет знать, кого вы арестовали, когда вернётесь, нашли ли вы пропавшую девушку и каковы ваши планы. Не знаю, как он раздобыл мой рабочий номер, но ему явно что-то известно.

Я щёлкнул пальцами, чтобы привлечь внимание Дхатта.

— Кто-то задаёт вопросы, — сказал я ему.

— Не называет имени? — спросил я у Корви.

— Нет, и голоса я не узнаю. Паршивая линия.

— А как звучит его голос?

— Как у иностранца. Американца. Притом напуганного.

По плохой, международной линии.

— Чёрт возьми, — сказал я Дхатту, прикрывая ладонью трубку. — Это Боуден. Пытается меня найти. Должно быть, избегает набирать наши здешние номера, чтобы не выследили… Он канадец, Корви. Слушайте, когда он звонил?

— Каждый день, вчера и сегодня, подробностей о себе не сообщал.

— Хорошо. Слушайте. Когда он снова позвонит, скажите ему вот что. Передайте ему от меня это сообщение. Скажите ему, что у него есть один шанс. Подождите, я думаю. Скажите ему, что мы… Скажите ему, что я обеспечу ему безопасность, что я могу его вывезти. Нам это надо. Знаю, что он боится всего происходящего, но в одиночку у него нет шансов. Держите это при себе, Корви.

— Господи, вы определённо решили испортить мне карьеру.

В её голосе слышалась усталость. Я молча ждал, пока не уверился, что она всё сделает.

— Спасибо. Просто поверьте, что он поймёт, и, пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чём. Скажите ему, что теперь мы знаем больше. Чёрт, я не могу вдаваться в подробности.

Громкий вопль изукрашенной блёстками двойняшки Уте Лемпер[20] заставил меня вздрогнуть.

— Просто скажите ему, что мы знаем больше, и передайте, что ему надо нам позвонить.

Я огляделся, словно ко мне могло явиться вдохновение, и так оно и случилось.

— Какой номер мобильника Ялльи? — спросил я у Дхатта.

— А?

— Он не хочет звонить нам, ни на мой, ни на ваш, так что просто…

Он продиктовал номер мне, и я — Корви.

— Скажете нашему таинственному человеку позвонить по этому номеру, и мы сможем ему помочь. И вы тоже звоните мне на него, хорошо? С завтрашнего дня.

— Что за чёрт? — удивился Дхатт. — Что за хрень вы творите?

— Вам придётся одолжить у неё телефон, он нам нужен, чтобы Боуден смог нас найти, — он слишком напуган, а мы не знаем, кто прослушивает наши. Если он свяжется с нами, вам, возможно, понадобится…

Я замялся.

— Что?!

— Господи, Дхатт, не теперь, ладно? Корви?

Та пропала, линия была отключена, то ли ею самой, то ли старыми АТС.

На следующий день я даже пришёл вместе с Дхаттом в его офис. «Чем больше вы не показываетесь, тем больше люди недоумевают, что за хрень происходит, и тем больше они обращают на вас внимание», — сказал он. В самом деле, я ловил на себе множество взглядов со стороны его коллег. Кивнул двоим из них, которые раньше вяло пытались затеять со мной ссору.

— У меня начинается паранойя, — сказал я.

— Да нет, они действительно наблюдают за вами. Вот. — Он передал мне сотовый телефон Ялльи. — Полагаю, приглашение на ужин вы тогда получили в последний раз.

— Что она сказала?

— А как вы думаете? Это её чёртов телефон, она всерьёз разозлилась. Я сказал, что он нам нужен, она мне — проваливай, я умолял, она отказывала, я забрал его и всё свалил на вас.

— Сможем мы раздобыть форму? Для Иоланды… Тогда было бы легче её перевезти.

Мы теснились за его компьютером. Я смотрел, как он работает с более современной версией Windows. Когда впервые зазвонил телефон Ялльи, мы застыли и посмотрели друг на друга. Появился номер, которого никто из нас не знал. Я соединился, не говоря ни слова и по-прежнему глядя ему в глаза.

— Ялль? Ялль? — Голос женщины, говорившей по-иллитански. — Это Май, ты не… Ялль?

— Алло, это вообще-то не Яллья…

— А, привет, Куссим?.. — но голос у неё дрогнул. — Кто это?

Он забрал у меня телефон.

— Алло? Май, привет. Да, это мой друг. Нет, хорошо его знаю. Мне пришлось на день-другой одолжить телефон у Ялльи, ты не пробовала звонить на городской? Ну ладно, будь здорова.

Экран погас, и он передал телефон обратно.

— Вот ещё одна причина не отвечать на эту дрянь. Получите до черта звонков от её подруг, спрашивающих, по-прежнему ли она хочет применять эту маску для лица или видела ли она этот фильм с Томом Хэнксом.

Последовал второй такой вызов, затем третий, и мы больше не вздрагивали, когда раздавался звонок. Однако, несмотря на то что сказал Дхатт, их было не так уж много, и никто не звонил по этим темам. Я представил себе, как Яллья сидит у стационарного телефона, делая бессчётное количество недовольных звонков и осуждая своего мужа и его друга за причинённые неудобства.

— Надо ли нам напяливать на неё форму? — Дхатт говорил, понизив голос.

— Вы же будете в своей, верно? Разве не всегда лучше прятаться у всех на виду?

— Себе вы тоже хотите?

— А что, плохая мысль?

Он медленно покачал головой.

— Это немного облегчит нам жизнь… Пожалуй, я смогу проехать через нашу сторону с помощью полицейских бумаг и своего авторитета. Идёт.

Милицья, не говоря уже о старших детективах, побивала уль-комских пограничников без особых проблем.

— А я буду вести переговоры на въезде в Бещель.

— С Иоландой всё в порядке?

— С ней Айкам. Я не могу вернуться… Не снова же? Каждый раз, когда мы…

У нас по-прежнему не было понятия, кто и как может следить за нами. Дхатт слишком много суетился, и, после того как он в третий или четвёртый раз нагрубил коллеге из-за воображаемого нарушения устава, я заставил его пойти со мной на ранний обед. Он хмурился и не хотел говорить, пялясь на всех, кто проходил мимо.

— Может, перестанете? — спросил я.

— Я буду чертовски рад, когда вы уедете, — сказал он.

Телефон Ялльи зазвонил, и я поднёс его к уху, ничего не говоря.

— Борлу?

Я постучал по столу, привлекая внимание Дхатта, и указал на телефон.

— Боуден, где вы?

— Обеспечиваю свою безопасность, Борлу.

Он говорил со мной по-бещельски.

— Судя по вашему голосу, в безопасности вы себя не чувствуете.

— Конечно, нет. — Голос у него был очень напряжённым. — Я ведь не в безопасности, верно? Вопрос в том, насколько велика беда, в которую я попал.

— Я могу вас вывезти.

Мог ли я? Дхатт преувеличенно пожал плечами: мол, что за хрень?

— Есть пути выхода. Скажите, где вы.

Он вроде как рассмеялся.

— Точно, — сказал он. — Так я вам и скажу, где я.

— А что другое вы предлагаете? Вы не можете провести всю жизнь в бегах. Выезжайте из Уль-Комы, и я, может, сумею что-то сделать. Бещель — моя территория.

— Вы даже не знаете, что происходит…

— У вас есть один шанс.

— Поможете мне, как помогли Иоланде?

— Она не так глупа, — сказал я. — Не отказалась от моей помощи.

— Что? Вы нашли её? Что?..

— Я сказал ей то же, что говорю вам. Я никому из вас не могу помочь здесь. Может, буду в состоянии помочь вам в Бещеле. Что бы ни происходило, кто бы вас ни преследовал…

Он попытался что-то сказать, но я ему не дал:

— Там у меня есть связи. Здесь я ничего не могу сделать. Где вы?

— …Нигде. Не важно. Я… Где вы? Я не хочу, чтобы…

— Вы молодец, что так долго остаётесь вне поля зрения. Но вам не удастся делать это вечно.

— Да. Согласен. Я найду вас. Вы… сейчас пересекаете границу?

Я не мог не оглянуться по сторонам и не понизить голос:

— Скоро.

— Когда?

— Скоро. Сообщу вам, когда узнаю. Как с вами связаться?

— Не надо, Борлу. Я сам с вами свяжусь. Держите при себе этот телефон.

— А что, если вы меня упустите?

— Просто придётся звонить вам через каждую пару часов. Боюсь, я вынужден буду сильно вам докучать.

Он разъединился. Я уставился на телефон Ялльи, потом наконец посмотрел на Дхатта.

— У вас есть хоть малейшее представление о том, как я ненавижу, когда не знаю, на что рассчитывать? — прошептал Дхатт. — Кому доверять?

Он перетасовал бумаги.

— Что и кому надо говорить?

— Есть.

— Что там такое? — сказал он. — Он тоже хочет выехать?

— Да, тоже хочет. Он боится. Не доверяет нам.

— Нисколько его в этом не виню.

— Я тоже.

— У меня нет на него никаких документов.

Я встретился с ним взглядом и стал ждать.

— Святой Свет, Борлу, вы становитесь чертовски… — В его шёпоте слышалась ярость. — Хорошо, хорошо, я посмотрю, что смогу сделать.

— Скажите мне, что делать, — сказал я ему, не отводя взгляда, — к кому обращаться, какие углы срезать, и вы сможете во всём винить меня. Вините меня, Дхатт. Пожалуйста. Но раздобудьте форму на тот случай, если он придёт.

Я смотрел, как он, бедняга, мучается.

Тем вечером Корви позвонила мне после семи.

— Едем, — сказала она. — Документы у меня.

— Корви, я так вам обязан, я ваш должник.

— Думаете, я не знаю этого, босс? Это вы, ваш парень Дхатт и его, гм… «коллега», не так ли? Я буду ждать.

— Захватите свой жетон и будьте готовы прикрыть меня со Службой иммиграции. Кто ещё? Кто ещё знает?

— Никто. Стало быть, я опять назначенный вам водитель. В какое время?

Это вопрос — каким способом лучше всего исчезнуть? Должен существовать график, тщательно вычерченная кривая. Является ли что-то более невидимым, если вокруг ничего больше нет — или если оно окажется одним из многих?

— Не слишком поздно. Не в два часа ночи.

— Чертовски рада это слышать.

— Тогда бы там никого, кроме нас, не было. Но и не в разгар дня, тогда слишком велик риск, что нас кто-то узнает или ещё что-нибудь.

После наступления темноты.

— В восемь, — сказал я. — Завтра вечером.

Стояла зима, и темнело рано. Там по-прежнему будут толпы народа, но в тусклых красках вечера, сонные. Легко не увидеть.

Ещё один отрывистый звук, едва слышимый из-за криков, усиливавшихся по всей длине туннеля. Выстрел, тихий из-за глушителя или акустики, но к тому времени, как он раздался, я прыгнул на Боудена и повалил его на землю, и взрывной удар пули в стену был громче, чем сам выстрел. Осколки разлетелись в разные стороны. Слыша паническое дыхание Боудена, я схватил его за запястье и стискивал, пока он не уронил своё оружие. Я не давал ему встать, держа вне поля зрения снайпера, мишенью которого он был.

— Лечь! Всем лечь! — кричал я.

Люди опускались на колени так вяло, что трудно было в это поверить, они съёживались, а их крики становились всё громче и громче, по мере того как до них доходила опасность. Ещё один звук, ещё, бешено тормозящий и сигналящий автомобиль, ещё один глухой вздох, и кирпичи снова приняли в себя пулю.

Я удерживал Боудена на асфальте.

— Тьяд! — Это был Дхатт.

— Говорите, — крикнул я ему.

Повсюду сновали охранники, они размахивали оружием, глядя во все стороны, и вопили друг другу идиотские бессмысленные приказы.

— Я ранен, в порядке, — отозвался он. — У Иоланды голова прострелена.

Я поднял взгляд, стрельбы больше не было. Посмотрел дальше, туда, где корчился, держась за рану, Дхатт и где лежала мёртвая Иоланда. Слегка приподнявшись, увидел милицью, приближавшуюся к Дхатту и трупу, который он охранял, а вдали — полищай, бежавшую туда, откуда стреляли. В Бещеле полицию теснили, ей не давали проходу истерические толпы. Корви смотрела во всех направлениях — видела ли она меня? Я кричал. Стрелок убегал.

Ему загораживали дорогу, но он, когда надо, взмахивал винтовкой, как дубинкой, и люди вокруг него освобождали ему путь. Как быстро дойдут приказы блокировать вход? Он продвигался к той части толпы, где люди не видели, как он стрелял, и окружали его, и он, явный профи, скоро выбросит или спрячет своё оружие.

— Проклятье!

Я едва его видел. Никто его не останавливал. Ему осталось пройти совсем немного, прежде чем он окажется снаружи. Я тщательно всматривался в его волосы и одежду: короткая стрижка, серый тренировочный топ с капюшоном, чёрные брюки. Всё неприметное. Бросил ли он оружие? Он был в толпе.

Я стоял, держа пистолет Боудена. Смехотворный Р38, но заряженный и со всеми признаками хорошего ухода. Я шагнул к контрольно-пропускному пункту, но не было никакой возможности пройти через него, через весь этот хаос, только не сейчас, когда обе шеренги охранников беспорядочно размахивали оружием; даже если бы моя уль-комская форма пропустила меня через уль-комскую шеренгу, меня остановили бы бещельцы, а стрелок был слишком далеко, чтобы я мог его поймать. Я колебался.

— Дхатт, радируйте о помощи, следите за Боуденом, — крикнул я, а затем повернулся и побежал в другую сторону, в Уль-Кому, к машине Дхатта.

Толпы убирались с моего пути: все видели на куртке эмблему милицьи, видели пистолет у меня в руке — и рассеивались. Милицья видела своего в погоне за чем-то и не останавливала меня. Я включил мигалку и завёл двигатель.

Я погнал очертя голову, увёртываясь от отечественных и зарубежных машин и рассыпая вопли вдоль наружного периметра Связующего зала. Эта сирена смущала меня, я не привык к уль-комским сиренам, к более ноющим звукам йя, йя, йя, чем у наших автомобилей. Стрелок, должно быть, пробивался через охваченные ужасом и сбитые с толку толпы путешественников, заполнявшие туннель. Фары, мигалка и сигнализация расчищали мне путь, демонстративно проходивший в Уль-Коме по улицам, топольгангерским с Бещелем, где наблюдалась типичная паника из-за неустановленной зарубежной драмы. Я рванул руль, и автомобиль резко свернул вправо, наткнувшись на бещельские трамвайные пути.

Где Брешь? Но ведь брешь не имела места.

Брешь не имела места, хотя женщина была нагло убита из-за границы. Имели место нападение, убийство и покушение на убийство, но пули пролетали непосредственно через контрольно-пропускной пункт в Связующем зале, через точку соприкосновения двух городов. Отвратительное, сложное, порочное убийство, но при той усердной заботливости, что предпринял убийца — расположившись именно там, в той точке, он мог открыто смотреть через последние метры Бещеля над физической границей прямо в Уль-Кому, мог целиться именно через это связующее звено между городами, — это убийство было совершено не с чем иным, как с избыточной заботой о границах городов, мембране между Уль-Комой и Бещелем. Никакой бреши не было, Брешь не имела здесь полномочий, и только бещельская полиция была сейчас в том же городе, что и убийца.

Я снова повернул направо. Вернулся туда, где мы были час назад, на улицу Вейпай в Уль-Коме, которая разделяет заштрихованную широту и долготу с бещельским входом в Связующий зал. Я подвёл машину так близко, как позволяли толпы народа, и резко затормозил. Вышел и вскочил на её крышу — недолго оставалось до того, как подойдёт уль-комская полиция и спросит у меня, своего воображаемого коллеги, что я делаю, но пока я вскочил на крышу. После секундного колебания я, чтобы избежать нападения, не стал смотреть в тоннель на приближавшихся бещельцев. Вместо этого я посмотрел на всё вокруг, что было в Уль-Коме, а уж затем — в направлении зала, не меняя выражения лица, не предоставляя ничего, что могло бы заставить подумать, что я смотрю на что-то ещё, кроме Уль-Комы. Упрекнуть меня было не в чем. Мигающие полицейские огни окрашивали мне ноги то красным, то синим.

Я позволил себе замечать, что происходило в Бещеле. Пытавшихся войти в Связующий зал по-прежнему было гораздо больше, чем тех, кто хотел его покинуть, но по мере распространения паники внутри возникало опасное обратное течение. Начиналось волнение, шеренги пятились и сбивались, задние, не знавшие, что такое они видели или слышали, препятствовали тем, кто знал это слишком хорошо и пытался убежать. Улькомане не-видели рукопашную бещельцев, смотрели в сторону и переходили дорогу, чтобы избежать иностранных неприятностей.

— Убирайтесь, убирайтесь отсюда…

— Дайте пройти, в чём дело?..

Среди коловращения охваченных паникой беглецов я увидел спешащего человека. Он привлёк моё внимание той тщательностью, с которой он старался бежать не слишком быстро, быть не слишком большим, не поднимать голову. Я решил, что это он, потом — что не он, потом — что он самый, стрелок. Проталкивающийся мимо последней кричащей семьи и хаотической цепи бещельской полищай, которая пыталась навести порядок, не зная, что именно следует делать. Проталкивающийся и сворачивающий, идущий прочь торопливым и осторожным шагом.

Должно быть, я издал какой-то звук. Конечно, потому что убийца, от которого меня отделяли несколько десятков метров, посмотрел назад. Он увидел меня, а потом рефлекторно стал не-видеть — из-за моей формы и из-за того, что я был в Уль-Коме, но даже опустив глаза, он что-то узнал и пошёл прочь ещё быстрее. Я видел его раньше, но не мог припомнить где. В отчаянии я посмотрел вокруг, но никто из полищай в Бещеле не понимал, что его надо преследовать, а я был в Уль-Коме. Я спрыгнул с крыши автомобиля и быстро пошёл вслед за убийцей.

Улькоман я расталкивал в стороны, бещельцы пытались меня не-видеть, но вынуждены были поспешно убираться с дороги. Я видел их удивлённые взгляды. Двигался я быстрее, чем убийца. Смотрел не на него, но на те или иные места в Уль-Коме, что вводили его в поле моего зрения. Я преследовал его без фокусировки, совершенно законно. Я пересёк площадь, и двое из уль-комской милицьи, мимо которых я проходил, задали мне какой-то пробный вопрос, который я проигнорировал.

Преследуемый, наверное, услышал звук моих шагов. Я прошёл несколько десятков метров, когда он обернулся. При виде меня глаза у него округлились в изумлении, которое, острожный даже теперь, он тут же скрыл. Он меня заметил. Оглянулся на Бещель и пошёл быстрее, рысцой продвигаясь по диагонали в направлении Эрманнстращ, главной улицы города, за трамваем, идущим в Колюб. В Уль-Коме дорога, на которой мы находились, называлась проездом Саг-Умир. Я тоже ускорил шаг.

Он оглянулся и затрусил через бещельские толпы, быстро заглядывая по обе стороны в кафе, освещённые цветными свечами, в книжные магазины Бещеля — в Уль-Коме это были куда менее оживлённые переулки. Ему следовало бы войти в какой-нибудь магазин. Возможно, он не сделал этого потому, что в заштрихованной толпе ему пришлось бы разбираться с обоими тротуарами, а может, само его тело восставало против непроходимых закоулков, вообще любых тупиков, будучи преследуемым. Он побежал.

Убийца побежал налево, в меньший переулок, где я по-прежнему следовал за ним. Он был быстр. Быстрее, чем сейчас я. Он бежал, как солдат. Расстояние между нами росло. Лоточники и прохожие в Бещеле смотрели на убийцу, а те, что были в Уль-Коме, — на меня. Мой объект перепрыгнул через мусорный бак, загораживавший ему путь, с большей лёгкостью, чем это удалось бы мне. Я понимал, куда он направляется. Старые города Бещеля и Уль-Комы густо заштрихованы: стоит достичь их края, и начнутся разделения, альтернативные и сплошные зоны. Это не было и не могло быть погоней. Это было лишь соревнование скоростей. Мы оба бежали: он — в своём городе, а я, невдалеке от него и полный ярости, — в чужом.

Я крикнул что-то невразумительное. На меня уставилась какая-то старуха. Я не смотрел на него, я по-прежнему смотрел не на него, но, ревностно и законно, на Уль-Кому, её огни, граффити, пешеходов, всегда на Уль-Кому. Он был возле железных рельсов, извивавшихся в традиционном бещельском стиле. Он был далеко. Был рядом со сплошной улицей, улицей, принадлежавшей только Бещелю. Он приостановился, чтобы посмотреть в мою сторону, меж тем как я задыхался, хватая ртом воздух.

В этот-то миг, слишком короткий, чтобы его обвинили в каком-либо преступлении, но, конечно, улучённый преднамеренно, он посмотрел прямо на меня. Я знал его, но не помнил откуда. Он посмотрел на меня, стоявшего на пороге той территории, что целиком находилась за границей, и выдал крошечную торжествующую улыбку. Он шагнул в пространство, куда не мог ступить никто из Уль-Комы.

Я поднял пистолет и выстрелил в него.

Тьма не была беззвучной. Она не оставалась без вторжений. В ней присутствовали некие сущности, задававшие мне вопросы, на которые я не мог ответить, вопросы, воспринимаемые как настоятельные просьбы, исполнить которые мне не удавалось. Эти голоса снова и снова говорили мне: «Брешь». То, что меня коснулось, отправило меня не в бездумную тишину, но на сновидческую арену, где я был жертвой.

Когда в компании со старшим представителем Бреши мы утром вышли из здания — назовём это участком, — я осознал, что не понимаю, в каком мы городе.

Большую часть ночи я не ложился, просматривая записи допросов из Уль-Комы и из Бещеля. Бещельских и уль-комских пограничников, прохожих из обоих городов, которые ничего не знали. «Люди начали кричать…» Автомобилистов, над которыми пролетали пули.

— Корви, — сказал я, когда на стене появилось её лицо.

— Ну и где он? — Из-за изъяна записи её голос звучал будто издалека. Она злилась, но сдерживалась. — В какую ещё дрянь угодил босс? Да, он хотел, чтобы я помогла ему кого-то перевезти.

Это было всё, что им раз за разом удавалось у неё выяснить, её бещельским следователям. Они угрожали ей увольнением. К этому она отнеслась с тем же презрением, что и Дхатт, хотя озвучивала его более осторожно. Она ничего не знала.

Люди Бреши показали мне и краткие записи того, как кто-то допрашивал Бищайю и Сариску. Бищайя плакала.

— Это мне не нравится, — сказал я. — Это просто жестоко.

Интереснее всего были записи допросов товарищей Йорджавика из числа крайних националистов Бещеля. Я узнал некоторых, которые были с ним вместе. Они угрюмо смотрели на своих допросчиков из полищай. Кое-кто отказался говорить без адвокатов. Один допрос вёлся с особым пристрастием: кто-то из офицеров перегнулся через стол и ударил допрашиваемого в лицо.

— Какого хрена! — вскричал тот, окровавленный. — Мы же на одной стороне, мать вашу! Вы же бещелец, а не чёртов улькоманин и не чёртова Брешь…

С высокомерием, равнодушием, негодованием или зачастую угодливостью и готовностью к сотрудничеству националисты отрицали, что им хоть что-то известно о деятельности Йорджавика.

— Никогда не слышал об этой чёртовой иностранке, — сказал один, — он никогда о ней не упоминал.

Аспирантка? Мы делаем то, что на пользу Бещелю, понимаете? И вам не надо знать почему. Но…

Человек, на которого мы смотрели, мучительно жестикулировал, пытаясь объясниться без встречных обвинений. Он выглядел злым.

— Чёрт, мы же солдаты. Как и вы. Сражаемся за Бещель. Так что если вы слышите, что что-то надо сделать, если получаете инструкции типа того, что кого-то следует проучить, что красные, или унифы, или предатели, или улькомане, или чёртовы брешелизы что-то там затевают, то с этим надо что-то делать, и всё тут. Ну, вы знаете почему. Вы не спрашиваете, но и так понимаете, что это надо сделать, почти всегда. Но я не знаю, при чём здесь эта Родригез… Не верю, что он это сделал, а если и сделал, то я не… Не знаю зачем.

— У них, конечно, есть глубинные связи в правительстве, — сказал мой собеседник из Бреши. — Но когда имеешь дело с чем-то настолько запутанным, как этот случай, то можно предположить, что Йорджавик не был Истинным гражданином. Или не только им, но и представителем более скрытой организации.

— Может быть, более скрытого места, — сказал я. — Я думал, вы наблюдаете за всем.

— Бреши никто не совершал. — Он положил передо мной бумаги. — Вот что нашли бещельские полицейские, которые обыскивали квартиру Йорджавика. Ничего, что связывало бы его с каким-то подобием Оркини. Завтра мы выходим рано.

— Как вы всё это заполучаете? — спросил я, когда он и его спутники встали.

Уходя, он посмотрел на меня с лицом неподвижным, но изнурённым. Он вернулся после короткой ночи, на этот раз один. Я был готов к его приходу.

— Если исходить из того, что мои коллеги поработали как следует, — сказал я, помахивая бумагами, — то здесь ничего нет. Время от времени поступали несколько платежей, но не так уж много — это могло быть что угодно. Экзамен он сдал несколько лет назад, мог пересекать границу — не так уж необычно, хотя при его политических взглядах…

Я пожал плечами.

— Подписки, книги, связи, армейское досье, судебное, разные тусовки — всё это обозначает, что он заурядный наци, склонный к насилию.

— Брешь за ним наблюдала. Как и за всеми диссидентами. Никаких признаков необычных связей не было.

— Вы имеете в виду Оркини?

— Никаких признаков.

Наконец он вывел меня из комнаты. Коридор, окрашенный той же шелушащейся краской и прерываемый рядом дверей, был застелен изношенным бесцветным ковром. Я услышал шаги других, а когда мы свернули на лестницу, мимо прошла женщина, поприветствовав моего спутника. Затем прошёл кто-то ещё, а потом мы оказались в вестибюле, где находились ещё несколько человек. Их одежда была бы законной как в Бещеле, так и в Уль-Коме.

Я слышал разговоры на обоих языках и на третьем, то ли смешанном, то ли древнем, который объединял их. Слышал стук пишущих машинок. Мне ни на миг не приходило в голову броситься наутёк или напасть на своего спутника и попытаться бежать. Признаю это. За мной тщательно наблюдали.

На стенах офиса, через который мы проходили, висели пробковые доски, ломившиеся от документов, полки с папками. Какая-то женщина вырвала бумагу из принтера. Раздался телефонный звонок.

— Вперёд, — сказал мой сопровождающий. — Вы сказали, что знаете, где кроется правда.

Мы подошли к двойным дверям, дверям наружу. Прошли через них, и вот тогда, охваченный светом, я и понял, что не знаю, в каком мы городе.

— Они оба пытались выяснить, что с вами случилось, — сказал Ашил. — И Корви, и Дхатт.

— Что вы им сказали?

Его взгляд дал мне понять: мы вообще с ними не говорим. В тот вечер он принёс мне переплетённые цветные копии всех страниц, а также внутренней и наружной сторон обложки уль-комского экземпляра «Между…», принадлежавшего Махалии. Это было её записной книжкой. Напрягая внимание, я мог следовать определённой линии рассуждений, начиная с каждой из запутанных страниц, мог отслеживать каждое её прочтение по очереди.

А перед тем Ашил прогулялся со мной по тому самому совмещённому городу. Размашистые изгибы уль-комской византийской архитектуры нависали над низкой восточноевропейской и средневековой кирпичной кладкой Бещеля с её барельефными фигурами женщин в платках и бомбардиров, окружали её; бещельская приготовленная на пару пища и тёмный хлеб задыхались в горячих запахах Уль-Комы; цвета освещения и тканей вокруг были серых и базальтовых тонов; звуки теперь слышались и резкие, и нейтральные, и отрывистые, и хриплые горловые. Нахождение в обоих городах перешло от пребывания в Бещеле и Уль-Коме к пребыванию в некоем третьем месте — нигде, но в обоих разом, в Бреши.

В обоих городах все люди, казалось, были напряжены. Мы вернулись через два заштрихованных города не в то здание, где я проснулся, — оно располагалось на Русай-Бее в Уль-Коме или Тушас-проспекте в Бещеле, как я задним числом определил, — но к другим, средней роскошности апартаментам с конторкой консьержа у входа, не слишком далеко от той большой штаб-квартиры. Помещения через переходы на верхнем этаже раскидывались на два или три здания, и по этому лабиринту туда и сюда сновали люди Бреши. Там были безликие спальни, кухни, офисы, устаревшие с виду компьютеры, телефоны, запертые шкафы. Неразговорчивые мужчины и женщины.

По мере того как два города росли, между ними открывались такие места, пространства, которые или не могли быть востребованы, или становились спорными диссенсусами. Там и обитала Брешь.

— Что, если вас ограбят? Такое случается?

— Время от времени.

— И тогда…

— Тогда они оказываются в Бреши и принадлежат нам.

Никто из там присутствовавших не прервал своих занятий, ведя разговоры, которые перескакивали то на бещельский, то на иллитанский, то на третий язык. В безликой спальне, куда доставил меня Ашил, на окнах были решётки, а где-нибудь наверняка скрывалась камера наблюдения. Имелся совмещённый санузел. Ашил не ушёл сразу К нам присоединились ещё двое-трое людей Бреши.

— Подумайте вот о чём, — сказал я. — Вы сами являетесь доказательством того, что всё это может быть реальным.

Межпространственность, делавшая Оркини столь абсурдным для большинства жителей Бещеля и Уль-Комы, была не только возможна, но и неизбежна. Почему бы людям Бреши не верить, что в этом небольшом зазоре может процветать жизнь? Тревога была сейчас скорее чем-то вроде мысли «Мы никогда их не видели», беспокойством совершенно иного рода.

— Не может этого быть, — сказал Ашил.

— Спросите у своего начальства. Спросите у властей. Я не знаю. — Какие ещё, более высокие или более низкие, инстанции существовали в Бреши? — Вы знаете, что за нами наблюдают. Или за ними — Махалией, Иоландой, Боуденом, — кто-то и откуда-то наблюдал.

— Того, кто стрелял, ничто ни с чем не связывает. — Это вступил ещё один, говоривший по-иллитански.

— Хорошо, — пожимая плечами, сказал я по-бещельски. — Значит, это был просто случайный, очень удачливый правый экстремист. Как скажете. Или, может, вы думаете, что это странники?

Никто из них не отрицал существования легендарных межпространственных беженцев-мародёров.

— Они использовали Махалию, а когда получили от неё всё, чего хотели, убили её. Потом убили Иоланду, причём именно таким способом, чтобы вы не могли их преследовать. Как будто ни в Бещеле, ни в Уль-Коме, ни где-либо ещё они ничего, кроме Бреши, не боятся.

— Но, — на меня наставила палец какая-то женщина, — подумайте, что вы сами натворили.

— Совершил брешь? — Я предоставил им возможность участвовать в этой войне, что бы она собой ни представляла. — Да. Что знала Махалия? Она выяснила кое-что о том, что они планировали. Вот они и убили её.

Через окно меня освещали смешанные ночные мерцания Уль-Комы и Бещеля. Зловещую свою речь я обращал к растущей аудитории людей Бреши, чьи лица походили на совиные.

На ночь меня заперли. Я читал комментарии Махалии. Различал их фазы, хотя в хронологии не было никакого соответствия с последовательностью страниц — все пометки наслаивались друг на друга, являя собой палимпсест развивающейся интерпретации. Я выступал в роли археолога.

Вначале, в самых нижних слоях, её почерк был чётче, заметки длиннее и аккуратнее, с большим количеством ссылок на других авторов и на её собственные статьи. Из-за особенностей её языка и необычных сокращений трудно было судить о чём-то с уверенностью. Я стал пытаться постранично прочесть и расшифровать те её ранние мысли. В основном различался её гнев.

Я чувствовал нечто, простиравшееся над ночными улицами. Мне хотелось поговорить с теми, кого я знал в Бещеле или Уль-Коме, но я мог только наблюдать.

Какие бы невидимые боссы, если таковые вообще имелись, ни ждали в недрах Бреши, на следующее утро за мной опять пришёл Ашил, застав меня снова и снова перечитывающим эти заметки. Он повёл меня по коридору в офис. Я представил себе побег — никто, казалось, за мной не следил. Хотя они бы меня остановили. А если бы и нет, то куда бы я подался, преследуемый межпространственный беглец?

В тесной комнате находилось около дюжины представителей Бреши, они сидели, стояли, ненадёжно опирались на края столов и тихонько переговаривались на двух или трёх языках. Обсуждение было в разгаре. Зачем мне это показывали?

— … Гошариан говорит, этого не было, он просто звонил…

— Как насчёт Сусурстращ? Разве там не было какого-то разговора?..

— Да, но все отчитались.

Это было совещание по поводу кризиса. Они что-то бормотали в телефоны, быстро проверяли какие-то списки. «Лёд тронулся», — сказал мне Ашил. Подтягивались всё новые и новые люди, присоединяясь к общему разговору.

— Ну и что дальше?

Этот вопрос, заданный молодой женщиной в платке, какой принято носить замужним в традиционных бещельских семьях, был адресован мне, заключённому, осуждённому, консультанту. Я узнал её по предыдущей ночи. Постепенно все в комнате замолчали и уставились на меня.

— Расскажите ещё раз, как забрали Махалию, — сказала она.

— Вы хотите покончить с Оркини? — спросил я.

Предложить ей мне было нечего, хоть я и чувствовал что-то такое, до чего мог дотянуться. Они продолжили быстрый обмен мнениями, используя неизвестные мне сокращения и сленг, но я догадывался, что они спорят друг с другом, и пытался понять, о чём — о какой-то стратегии, вопросах направления. Периодически все в комнате бормотали нечто, звучавшее окончательно, делали паузу и поднимали или не поднимали руку, а затем смотрели вокруг, подсчитывая, сколько человек последовали их примеру.

— Нам надо понять, что нас сюда привело, — сказал Ашил. — Что бы вы сделали, чтобы выяснить, что знала Махалия?

Его товарищи становились всё более взволнованными, перебивали друг друга. Вспомнив, как Джарис и Иоланда рассказывали, какой злой была Махалия под конец, я резко выпрямился на стуле.

— Что такое? — спросил Ашил.

— Мы должны попасть на раскопки, — сказал я.

— Кто согласен с Тье, — сказал Ашил, — поддержите меня.

Три четверти собравшихся в комнате быстро подняли руки.

— Я говорила, что о нём думаю, — сказала женщина в платке, которая руки не поднимала.

— Слышал, — сказал Ашил. — Но.

Он жестом пригласил её обвести взглядом комнату. В голосовании она проиграла.

Мы вышли вместе с Ашилом. Именно там, на улицах, таилось нечто странное.

— Чувствуете? — спросил я.

Против моего ожидания он кивнул.

— Мне нужно… могу я позвонить Дхатту? — попросил я.

— Нет, он ещё не поправился. И если вы его увидите…

— То?

— Вы находитесь в Бреши. Для него будет проще, если вы оставите его в покое. Увидите своих знакомых — не ставьте их в неловкое положение. Они должны понимать, где вы.

— Боуден…

— Он под надзором милицьи. Ради его защиты. Никто в Бещеле или Уль-Коме не может найти никакой связи между ним и Йорджавиком. Тот, кто пытался его убить…

— Вы по-прежнему утверждаете, что это не Оркини? Оркини не существует?

— … может попытаться снова. Лидеры Истинных граждан сотрудничают с полищай. Но состоял ли Йордж или любой другой из их членов в какой-то тайной ячейке, они, похоже, не знают. И это их бесит. Вы видели фильм.

— Где мы? В какой стороне от нас раскопки?

Как я ни умолял их и ни злился, Ашил и его коллеги не позволяли мне позвонить Корви или Дхатту.

— Почему, чёрт возьми, нельзя? — возмущался я. — Они бы справились. Ну ладно, делайте всё, что можете, и всё выясните. Йорджавик до сих пор — наша лучшая зацепка, он или кто-то из его подельников. Мы знаем, что он в этом замешан. Постарайтесь узнать точные даты, когда Махалия запирала склад, и, если возможно, нам надо узнать, где находился Йорджавик в каждый из этих вечеров. Надо понять, он ли забирал артефакты. Полищай присматривает за Истинными гражданами, они могли бы знать. Может, даже их предводители сообщат об этом, если настолько недовольны. И ещё проверьте, где бывал Сьедр — в деле замешан кто-то, у кого есть доступ к штату Связующего зала.

— Нам не удастся узнать все даты, когда ключи были у Махалии. Вы же слышали, что говорил Буидзе: половина из них не была запланирована.

— Дайте мне позвонить Корви и Дхатту, они знают, как с этим разобраться.

— Вы. — Ашил заговорил жёстко. — Находитесь. В Бреши. Не забывайте. И не можете ничего требовать. Всё, чем мы занимаемся, это детали расследования вашей бреши. Понятно?

Компьютер в камеру они мне не дали. Я заметил, что вот-вот взойдёт солнце, воздух за окном светлел. До этого и не осознавал, насколько было поздно — или уже рано. Наконец я заснул, а когда проснулся, в комнате вместе со мной снова был Ашил. Он что-то пил — впервые я видел, чтобы он хоть что-нибудь ел или пил. Я протёр глаза. Утро переходило в день. Ашил, казалось, ни на йоту не устал. Он бросил мне на колени пачку бумаг и указал на кофе и какую-то таблетку рядом с койкой.

— Оказалось не так уж и сложно, — сказал он. — Они расписываются, когда сдают ключи, так что все даты мы получили. У вас там первоначальные расписания, которые изменялись, и те самые листы с их подписями. Но есть и трудности. Нам не разобраться с Йорджавиком, не говоря уже о Сьедре или любом другом наци, в отношении столь многих ночей. Это продолжалось больше двух лет.

— Погодите. — Я держал два списка друг против друга. — Забудьте, когда её назначали заранее, — она подчинялась приказам, которые получала от своего таинственного знакомца, об этом помните. Когда ей не надо было брать ключи, но она всё равно брала их, вот на что нам надо смотреть. Никто не любит эту обязанность — приходится оставаться допоздна, — так что это те дни, когда она вдруг появляется и говорит тому, чья очередь: «Я сама этим займусь». Это те дни, когда она получала сообщения. Когда ей велели что-то доставить. Так что давайте посмотрим, кто и когда чем занимался. Это и есть нужные нам даты. Их не так уж и много.

Ашил кивнул — и сосчитал такие вечера.

— Пять, шесть. Недостаёт четырёх вещей.

— Значит, в пару таких дней ничего не произошло. Может, то были законные замены, без каких-либо инструкций. Но проверить всё равно надо всё. Это те дни, в которые нам надо узнать о перемещениях наци.

Ашил снова кивнул.

— Как они это организовали? Зачем?

— Не знаю.

— Подождите здесь.

— Было бы проще, если бы вы просто взяли меня с собой. Что это вы стали меня стесняться?

— Подождите.

Опять ожидание, и я, хотя не кричал на скрытую камеру, гневно смотрел на все стены по очереди, чтобы она сама меня увидела.

— Нет. — Голос Ашила раздался из динамика, скрытого от глаз. — По крайней мере, три вечера из списка Йорджавик был под наблюдением полищай. К парку он не приближался.

— А что насчёт Сьедра? — обратился я к пустоте.

— Нет. Есть сведения о четырёх вечерах. Может, кто-то другой из тузов наци, но мы видели, что в Бещеле имеется на каждого из них, и никаких красных флажков нет.

— Чёрт. Что вы имеете в виду, говоря, что о Сьедре «есть сведения»?

— Мы знаем, где он был, а нигде поблизости он не был ни разу. В те вечера и назавтра после них он был на встречах.

— На встречах с кем?

— Он из Торгово-промышленной палаты. В те дни у них были выставки и конференции.

Тишина. Когда я слишком долго молчал, он спросил:

— Что? Что такое?

— Мы думали не в том направлении. — Я щупал пальцами воздух, пытаясь поймать что-то невидимое. — Лишь потому, что Йорджавик был тем, кто стрелял, и потому, что мы знаем, как обозлила наци Махалии. Но не кажется ли дьявольским совпадением, что эти торговые встречи всегда происходили в те самые вечера, когда Махалии вызывалась запереть склад?

Опять долгое молчание. Я вспомнил о задержке перед своей встречей с Комитетом по надзору, случившейся из-за одного такого события.

— После этого там бывают приёмы для гостей, не так ли?

— Гостей?

— Компаний. Тех, с которыми Бещель по-дружески сплетничает, — ведь ради этого такие мероприятия и устраиваются, когда они ссорятся насчёт контрактов. Ашил, узнайте, кто там бывал в эти дни.

— В Торгово-промышленной палате?..

— Надо проверить списки гостей, приглашённых потом на вечеринки. Просмотрите пресс-релизы через несколько дней после этого, и вы увидите, кто какой заключил контракт. Давайте.

— Господи, чтоб тебя, боже, — сказал я спустя несколько минут в тишине, по-прежнему расхаживая один в комнате. — Какого хрена просто не выпустить меня? Я полищай, чёрт подери, именно этим я и занимаюсь. Вы хороши как ищейки, но в остальном вы полное дерьмо.

— Вы совершили брешь, — сказал Ашил, распахивая дверь. — Это и есть то, что мы расследуем.

— Верно. Вы что, ждали снаружи, пока я не скажу чего-то такого, что дало бы вам повод войти?

— Вот список.

Я взял бумагу.

Компании — канадские, французские, итальянские, парочка небольших американских — шли вслед за разными датами. Пять названий были обведены красным.

— Остальные были там на той или иной ярмарке, но те, что обведены, появлялись в каждый из тех вечеров, когда ключами распоряжалась Махалии, — сказал Ашил.

— «Софт РеддиТех. Бернли» — эти чем занимаются?

— Консалтингом.

— «КорИнтех» — это всякие электронные компоненты. А что это рядом с ними написано?

Ашил посмотрел.

— Их делегацию возглавлял Горе, от их материнской компании, «Сиэр и Кор». Приезжал, чтобы встретиться с местным главой «КорИнтех», парень руководит их подразделением в Бещеле. Они оба были на вечеринках с Ньисему, Буричем и остальными из Торгово-промышленной палаты.

— Чёрт, — сказал я. — Нам… Когда он здесь появлялся?

— Каждый раз.

— Каждый раз? Исполнительный директор материнской компании? «Сиэр и Кор»? Вот дерьмо…

— Поясните, — сказал он, помолчав.

— Наци такое не потянули бы. Подождите. — Я думал. — Мы знаем, что в Связующем зале у них есть свой человечек, но… что, чёрт возьми, Сьедр мог бы сделать для этих парней? Корви права — он клоун. На что он мог бы рассчитывать?

Я помотал головой.

— Ашил, как это работает? Верно, вы можете просто скачать эту информацию из обоих городов. Могли бы вы… Каков ваш статус на международном уровне? У Бреши, я имею в виду. Нам надо разобраться с этой компанией.

На улицах мы шли через последние судороги, нервные подёргивания маленькой революции, которая умерла, прежде чем родилась, и не знала об этом. Но эти предсмертные конвульсии оставались опасными, и мы шли в боевом порядке. Никакой комендантский час не мог бы удержать эту панику.

Люди в обоих городах бежали по улице перед нами, меж тем как лай публичных объявлений на бещельском и иллитанском предупреждал их, что это блокировка, инициированная Брешью. Бились окна. Некоторые бежавшие, которых я видел, казались скорее легкомысленными, нежели испуганными. Не унифы — слишком маленькие и слишком нецелеустремленные: подростки, бросавшие камни, совершая тем самым наибольшие преступления в своей жизни, мелкие несущиеся в воздухе бреши, разбивавшие стёкла в городе, где они не жили и в котором не находились. Вдоль дороги пронёсся под блеяние двигателя уль-комский пожарный расчёт — туда, где в ночном небе полыхало зарево. Несколькими секундами позже за ним последовала бещельская пожарная машина: они всё ещё пытались сохранить различия, одни сражаясь с огнём с одной стороны соединённого фасада, другие — с другой.

Этим ребятам следовало бы побыстрее разойтись по домам, потому что люди Бреши были повсюду Невидимые для большинства, но всё же вышедшие этой ночью на улицы, придерживаясь своих негласных методов. На бегу я видел представителей Бреши, двигавшихся так, чтобы сойти за охваченных паникой граждан Бещеля и Уль-Комы, но несколько иначе — более целенаправленно и хищно, подобно нам с Ашилом. Я видел их благодаря недавней практике, так же, как они видели меня.

Потом мы увидели группу унифов. Для меня даже тогда, после нескольких дней интерстициальный жизни, было потрясением видеть их действующими вместе — участников обоих отделений, в одежде, которая, несмотря на транснациональные куртки и залатанные штаны панков-рокеров и независимо от их желания, чётко обозначала их в глазах тех, кто приспособлен к городскому семиозису, как бещельцев или улькоман. Теперь они были единой группой — волоча за собой низовую брешь, они переходили от стены до стены, распыляя лозунги на очень хитроумном сочетании бещельского и иллитанского, слова, которые, совершенно чёткие, хотя и несколько филигранные и украшенные засечками, на обоих языках читались: ВМЕСТЕ! ЕДИНСТВО!

Ашил полез в карман. У него при себе было оружие, которое он подготовил перед тем, как мы вышли. Вблизи я его не видел.

— У нас нет времени… — начал было я.

Из теней вокруг этих инсургентов не столько появились, сколько вошли в фокус несколько фигур. Люди Бреши.

— Как это вы так перемещаетесь? — спросил я.

Аватары были малочисленны, но они без страха двинулись прямо в группу унифов, где внезапными, не зрелищными, но очень жестокими захватами и бросками вывели из строя троих из них. Несколько остальных попытались оказать сопротивление, и аватары Бреши подняли оружие. Я ничего не слышал, но двое унифов упали.

— Господи, — сказал я, но мы продолжали движение.

Быстрым и опытным поворотом отмычки Ашил открыл случайный припаркованный автомобиль, отобранный им по неясным критериям.

— Залезайте. — Он оглянулся. — Лучше всего, чтобы никто не видел, как проводят нейтрализацию; их уведут. Это чрезвычайное положение. Сейчас оба города — Брешь.

— Господи…

— Только там, где этого нельзя избежать. Только для обеспечения безопасности городов и Бреши.

— Как насчёт беженцев?

— Есть и другие возможности.

Он завёл двигатель.

Машин на улицах было мало. Всё время казалось, что проблемы скрываются от нас где-то за углом. Передвигались небольшие группы аватаров Бреши. Время от времени, появившись среди хаоса, кто-то из людей Бреши, казалось, готов был нас остановить, но каждый раз Ашил то пристально смотрел, то хлопал по своему сигилу, то барабанил пальцами какой-то тайный код, благодаря чему замечали его статус аватара, и мы уезжали прочь.

Перед выходом я умолял взять с собой ещё нескольких представителей Бреши.

— Не захотят, — сказал он тогда. — Не поверят. Это мне следует быть с ними.

— Что вы имеете в виду?

— Все заняты одним этим делом. У меня нет времени на споры.

Стоило ему это сказать, как стало ясно, насколько немногочисленна Брешь. Как тонка линия обороны. Грубая демократичность их методологии, их децентрализованное самоуправление означало, что Ашил мог взять на себя эту миссию, в важности которой я его убедил, но кризис означал, что нам предстоит действовать в одиночку.

Ашил вёл машину, переходя с одной полосы шоссе на другую, через напрягающиеся границы, избегая островков анархии. На углах стояли милицья и полищай. Иногда этим сверхъестественным движением, которым они владели в совершенстве, из ночи появлялись люди Бреши, приказывая местной полиции что-то сделать — забрать какого-нибудь унифа или труп, что-то постеречь, — и снова исчезали. Два раза я видел, как они откуда-то куда-то сопровождали перепуганных североафриканских беженцев, поневоле ставших рычагами этого катаклизма.

— Это невозможно, мы же… — Ашил, оборвав себя, коснулся наушников, в которых зазвучали донесения.

После этого возникнут лагеря, полные унификационистов. В тот момент всё уже было предрешено, но унифы ещё боролись, чтобы мобилизовать население, крайне негативно относящееся к их миссии. Возможно, память об этой совместной акции будет подбадривать тех из них, кто останется в живых после этой ночи. Это, должно быть, опьяняло — переступить границы и приветствовать своих зарубежных товарищей на улице, которую они вдруг сделали единой; создать свою собственную страну — хотя бы на несколько секунд, ночью, перед нацарапанным на стене лозунгом и разбитым окном. К этому времени унифы должны были понять, что население не с ними, однако они не исчезали, возвращаясь в свои города. Как теперь они могли вернуться? Честь, отчаяние или смелость удерживали их.

— Это невозможно, — сказал Ашил. — Не может быть, чтобы глава «Сиэр и Кор», посторонний, сумел всё это устроить… Мы…

Он слушал с застывшим лицом.

— Мы потеряли аватаров.

Какая война, какая теперь кровавая война между теми, кто предан идее объединения городов, и силами, отвечающими за сохранение их порознь!

ЕДИНСТВО — это слово было наполовину написано на фасаде зала Унгир, который был ещё и дворцом Суль-Кибаи, на фасад которого приходилась вторая его половина, так что теперь этой капающей краской здание сообщало нечто бессмысленное. То, что в Бещеле сходило за деловые кварталы и рядом не лежало со своим аналогом в Уль-Коме. Штаб-квартира представительства компании «Сиэр и Кор» находилась на берегу Колинина — редкая успешная попытка оживить умирающие доки Бещеля. Мы проехали мимо тёмной воды.

Постукивание в пустом небе, закрытом для всяких полётов, заставило нас обоих посмотреть вверх. В воздухе был только вертолёт, подсвечиваемый собственными мощными огнями и поднимавшийся над нами.

— Это они, — сказал я. — Мы опоздали.

Но вертолёт шёл с запада, в сторону реки. Он ещё не улетал, он собирался принять кого-то на борт.

— Поехали.

Даже в такую рассеивающую внимание ночь меня поразила водительская отвага Ашила. Он развернулся на тёмном мосту, проехал по односторонней сплошной улице в Бещеле не в ту сторону, распугивая пешеходов, пытавшихся выбраться из ночи, промчался через заштрихованную площадь, а потом погнал машину по сплошной уль-комской улице. Я наклонялся вперёд, чтобы видеть вертолёт, спускавшийся к линии крыш на берегу реки, в полумиле перед нами.

— Он садится, — сказал я. — Быстрее.

Там был перестроенный склад, по обе стороны от которого располагались надувные газовые комнаты уль-комских зданий. На площади никого не было, но, несмотря на поздний час, по всему зданию компании «Сиэр и Кор» горел свет, а на входе стояли охранники. Они агрессивно направились к нам, когда мы вошли. Мраморная отделка и флуоресцентный свет, логотип «S amp;C» из нержавеющей стали, размещённый на стене, словно произведение искусства, журналы и корпоративные отчёты, оформленные под журналы, на столах у диванов.

— Уматывайте отсюда, — сказал их главный, как видно, бещельский отставной военный.

Держа руку на кобуре, он повёл к нам своих людей. Мгновение спустя он стушевался: увидел, как двигается Ашил.

— Отбой, — сказал Ашил, запугивая всех гневным взглядом. — Весь Бещель в Бреши нынче ночью.

Ему даже не понадобилось показывать свой сигил. Охранники отступили.

— Немедленно отоприте лифт, дайте мне ключи, чтобы выйти на вертолётную площадку, и оставайтесь внизу. Больше никто не входит.

Если бы охранники были иностранцами, приехали из родной страны компании «Сиэр и Кор» или были наняты в тех европейских или североамериканских странах, где компания проводила свои операции, они, возможно, не повиновались бы. Но это был Бещель, и охранники были бещельцами: они сделали так, как велел Ашил. В лифте он вытащил своё оружие. Большой пистолет незнакомой конструкции. Ствол у него охватывался внушительным глушителем. Пока мы поднимались, Ашил не переставал поигрывать ключом к корпоративным уровням, который дали нам охранники.

Женщина Бреши не попросила помочь ей с Ашилом. Она только шикнула, отгоняя меня.

Я нашёл его пистолет. Он был тяжёлым, а глушитель выглядел едва ли не органическим, как какая-то слизь, покрывавшая ствол. Предохранитель пришлось искать слишком долго. Я не рискнул освобождать защёлку, чтобы его проверить. Сунул в карман и направился к лестнице.

Спускаясь, я прокручивал номера в списке контактов телефона: они казались бессмысленными последовательностями букв. Нужный мне номер я набрал вручную. По наитию я не ввёл предварительно код страны и оказался прав — соединение установилось. Когда я добрался до фойе, он зазвонил. Охранники посмотрели на меня неуверенно, но я протянул сигил Бреши, и они попятились.

— Что… кто это?

— Дхатт, это я.

— Святой Свет, Борлу? Что… где вы? Где были? Что происходит?

— Дхатт, молчите и слушайте. Я знаю, что ещё не утро, но мне нужно, чтобы вы проснулись и помогли мне. Слушайте.

— Свет, Борлу, вы думаете, я сплю? Мы считали, что вы с Брешью… Где вы? Знаете ли, что происходит?

— Я с Брешью. Слушайте. Вы ещё не вернулись на работу, верно?

— Чёрт, нет, я всё ещё…

— Мне нужна ваша помощь. Где Боуден? Ваши люди допрашивали его?

— Боудена? Да, но мы его не задерживали. Зачем?

— Где он?

— Святой Свет, Борлу.

Я слышал, как он садится, собираясь с мыслями.

— У себя в квартире. Не паникуйте, за ним наблюдают.

— Задержите его. Пока я туда не доберусь. Просто сделайте так, пожалуйста. Отправьте людей прямо сейчас. Спасибо. Перезвоните мне, когда его задержите.

— Подождите, подождите. Какой это номер? У меня он не высвечивается.

Я сказал ему. На площади я увидел светлеющее небо и птиц, круживших над обоими городами. Я ходил взад и вперёд, один из немногих, но не единственный человек, оказавшийся в такой час на улице. Я смотрел на других, украдкой проходивших поблизости. Смотрел, как пытаются они вернуться в свои родные города — Бещель, Уль-Кому, какой бы то ни было — из массивной Бреши, которая наконец шла вокруг них на убыль.

— Борлу. Он пропал.

— Что вы имеете в виду?

— У его квартиры был выставлен наряд. Для защиты, после того как в него стреляли. Ладно, когда сегодня ночью началось это безумие, потребовались все руки, и их сняли на какую-то другую работу. Я не знаю всех входов и выходов — там некоторое время никого не было. Я отправил их обратно — дела немного налаживаются, милицья и ваши люди пытаются снова разобраться в границах, — но на улицах до сих пор продолжается эта чёртова катавасия. Во всяком случае, я отправил их обратно, и они только что вскрыли его дверь. Его там нет.

— Сукин сын.

— Тьяд, что за хрень происходит?

— Я направляюсь туда. Можете вы сделать… Не знаю, как это по-иллитански. Объявите его в АРВ, — это я сказал по-английски, в подражание фильмам.

— Да, у нас это называется «наслать ореол». Сделаю. Но, чёрт возьми, Тьяд, вы видели, что за хаос творился ночью. Думаете, кто-нибудь его увидит?

— Надо попробовать. Он попытается выбраться оттуда.

— Ладно, не проблема, тогда его вздрючат, все границы закрыты, поэтому, где бы он ни объявился, его просто остановят. Даже если он успеет добраться до Бещеля, ваши люди не настолько некомпетентны, чтобы кого-нибудь выпустить.

— Хорошо, но всё-таки наложите на него ореол?

— Не наложите, а нашлите. Хорошо.

На дорогах в обоих городах появлялось всё больше машин «Скорой помощи», мчавших к местам продолжавшегося кризиса, здесь и там видны были гражданские машины, демонстративно повиновавшиеся правилам дорожного движения своего города, старавшиеся миновать друг друга с необычайной правовой заботой, как и немногие пешеходы. У них должны были иметься хорошие оправдательные причины, чтобы находиться на улицах. Усердие их не-видения и видения было подчёркнутым. Штриховка восстанавливается быстро.

Стоял предрассветный холод. Вооружённый отмычкой Ашила, но без его апломба, я вскрывал уль-комский автомобиль, когда Дхатт снова перезвонил. Голос у него был совсем другим. Он был — сомнений в этом не оставалось — охвачен каким-то благоговейным ужасом.

— Я был не прав. Мы нашли его.

— Что? Где?

— В Связующем зале. Единственной милицьей, не выведенной на улицы, были пограничники. Они узнали его по фотографиям. Говорят, он там уже несколько часов, должно быть, направился туда, как только всё это сорвалось с цепи. Он был в зале раньше и оказался там в ловушке вместе со всеми остальными, когда зал перекрыли. Но послушайте…

— Что он делает?

— Просто ждёт.

— Они его схватили?

— Тьяд, послушайте. Они не могут. Есть одна проблема.

— В чём дело?

— Они… Они не думают, что он в Уль-Коме.

— Он перешёл границу? Тогда нам надо говорить с бещельским пограничным патрулём…

— Нет, слушайте. Они не могут сказать, где он.

— …Что? Что? Что он делает, чёрт возьми?

— Он просто… Он стоял там, неподалёку от входа, у всех на виду, а потом, когда увидел, что они к нему направляются, он пошёл… но по тому, как он двигается… по одежде на нём… они не могут сказать, находится ли он в Уль-Коме или в Бещеле.

— Просто проверьте, не прошёл ли он через зал до его закрытия.

— Тьяд, здесь стоит чертовский хаос. Никто не отслеживал документы, компьютер или что-то ещё, так что мы не знаем, переходил он или нет.

— Вам надо заставить их…

— Тьяд, послушайте. Это всё, чего я смог от них добиться. Они чертовски напуганы даже тем, что видели его, и говорят, что это брешь, и они не вполне не правы, потому что, знаете, что? Могло быть и так. Сегодняшней ночью в особенности. Люди Бреши повсюду, произошло чёртово закрытие, Тьяд. Последнее, на что кто-то решится, это рисковать совершить брешь. И это последняя информация, которую вы получите, если Боуден не станет двигаться так, чтобы они смогли понять, что он определённо в Уль-Коме.

— Где он сейчас?

— Откуда мне знать? Они не рискуют смотреть на него. Сказали только, что он начал ходить. Просто ходить, но так, что никто не может сказать, где он.

— Никто его не останавливает?

— Они даже не знают, можно ли им его видеть. Но при этом он и брешь не совершает. Они просто… не могут понять.

Пауза.

— Тьяд?

— Господи, ну конечно. Он просто ждал, чтобы кто-то его заметил.

Я погнал машину к Связующему залу. Тот был в нескольких милях. Я выругался.

— Что? Тьяд, что?

— Это именно то, что ему надо. Вы сами сказали, Дхатт: его бы отослали от границы пограничники любого города, в котором он находился бы. Что из этого следует?

Несколько секунд стояло молчание.

— Чтоб меня, — сказал Дхатт.

В таком неопределённом состоянии никто не мог задержать Боудена. Никто.

— Где вы? Как близко к Связующему залу?

— Могу добраться туда за десять минут, но…

Но и он не задержит Боудена. Как бы Дхатт ни терзался, он не рискнул бы подставляться Бреши, видя человека, который мог находиться не в его городе. Я хотел сказать, чтобы он не беспокоился, хотел умолять его, но мог ли я говорить ему, что он не прав? Я не знал, что за ним не будут следить. Мог ли я сказать, что он в безопасности?

— Арестует ли его милицья по вашему приказу, если он определённо в Уль-Коме?

— Конечно, но они не последуют за ним, если не могут рисковать его увидеть.

— Тогда поезжайте вы, Дхатт. Пожалуйста. Слушайте. Ничто не мешает вам просто отправиться на прогулку, верно? Просто направляйтесь к Связующему залу и идите, куда хотите, и если случится, что кто-то, кто всегда был в вашей местности, шевельнёт рукой и окажется в Уль-Коме, вы сможете его арестовать, верно?

Никто не должен был ни в чём признаваться, даже самому себе. Пока отсутствует взаимодействие и местонахождение Боудена неясно, существует правдоподобная возможность отрицания.

— Пожалуйста, Дхатт.

— Хорошо. Но, послушайте, если я отправлюсь на эту чёртову прогулку, а кто-то в моей гросстопичной близости не окажется наверняка в Уль-Коме, я не смогу его арестовать.

— Оставайтесь на связи. Вы правы.

Я не мог просить его рисковать совершить брешь. А Боуден, возможно, пересёк границу и находился в Бещеле, в каковом случае Дхатт был бессилен.

— Хорошо. Отправляйтесь на прогулку. Дайте мне знать, когда будете у Связующего зала. Мне надо сделать ещё один звонок.

Я отключился и набрал другой номер, тоже без международного кода, хотя это было в другой стране. Несмотря на ранний час, по телефону ответили почти сразу, и голос, который ответил, был совершенно бодр.

— Корви, — сказал я.

— Босс? Господи, босс, где вы? Что случилось? Вы в порядке? Что происходит?

— Корви, я всё вам расскажу, но прямо сейчас не могу; прямо сейчас мне надо, чтобы вы шевелились, причём быстро, не задавали никаких вопросов и делали в точности то, что я вам скажу Мне надо, чтобы вы подъехали к Связующему залу.

Я посмотрел на часы, а потом на небо, которое, казалось, сопротивлялось наступлению утра. Дхатт и Корви в соответствующих городах направлялись к границе. Первым позвонил Дхатт:

— Я на месте, Борлу.

— Вы его видите? Нашли его? Где он?

Молчание.

— Ладно, Дхатт, слушайте.

Он не хотел видеть того, насчёт пребывания чего в Уль-Коме не был уверен, но не позвонил бы мне, если бы в этом не было смысла.

— Где вы?

— На углу Илльи и Сухаша.

— Господи, хотел бы я знать, как делать конференцзвонки по этой штуковине. У меня обозначен ожидающий вызов, так что не отключайтесь.

Я подключился к Корви:

— Корви? Слушайте.

Мне пришлось свернуть к обочине и сравнить карту Уль-Комы в бардачке автомобиля со своим знанием Бещеля. Старые города по большей части были заштрихованы.

— Корви, надо, чтобы вы подъехали на угол Бьюластращ и… и Варщастращ. Вы видели фотографии Боудена?

— Да…

— Знаю, знаю. — Я поехал. — Если не будете уверены, что он в Бещеле, не трогайте его. Говорю вам, я просто прошу вас ходить там, чтобы, если кто-то окажется в Бещеле, вы могли его арестовать. И сообщить мне, где вы. Хорошо? Остерегайтесь.

— Чего, босс?

Это верно. Боуден вряд ли напал бы на Дхатта или Корви: поступив так, он заявил бы о себе как о преступнике, в Бещеле или Уль-Коме. Напади он на обоих, он оказался бы в Бреши, где, как это ни невероятно, его ещё не было. Он шёл, держа равновесие, возможно, в обоих городах. Пешеход Шрёдингера[24].

— Где вы, Дхатт?

— Посередине улицы Тейпей.

Тейпей гросстопично делила пространство с Мирандистращ в Бещеле. Я сказал Корви, куда ехать.

— Я скоро буду.

Я теперь ехал над рекой, а количество машин на улице увеличивалось.

— Дхатт, где он? Я имею в виду, где вы?

Он сказал мне. Боудену приходилось держаться заштрихованных улиц. Если бы он вступил в сплошную зону, он принадлежал бы этому городу и полиция могла бы его забрать. В центрах старинные улицы были слишком узки и изогнуты, чтобы машина сэкономила мне какое-то время, и я её бросил и побежал по булыжникам под нависающими карнизами бещельского Старого города к сложной мозаике и сводам Старого города Уль-Комы.

— С дороги! — крикнул я нескольким прохожим, оказавшимся у меня на пути.

В одной руке я держал сигил Бреши, а в другой — телефон.

— Я в конце Мирандистращ, босс.

Голос у Корви изменился. Она не хотела признаться, что видела Боудена — это было не так, но в то же время она не вполне не-видела его, пребывая где-то посередине, однако уже не просто следовала моим указаниям. Она была рядом с ним. Возможно, он её видел. Я ещё раз осмотрел пистолет Ашила, но мало что понял. Я не мог им воспользоваться. Сунул его обратно в карман, направляясь туда, где Корви ждала меня в Бещеле, а Дхатт в Уль-Коме и где шёл Боуден, в отношении которого ни у кого не было уверенности, где он находится.

Больше той машинки я не видел. Она канула в бюрократии Бреши. Я так и не узнал, что именно она могла делать, чего хотела компания «Сиэр и Кор» и могла ли она вообще хоть что-нибудь.

В Уль-Коме в период после Мятежной ночи сохранялась напряжённость. Милицья, даже после того как оставшиеся унифы были ликвидированы, или арестованы, или скрылись в свои закутки и исчезли, продолжала бросающееся в глаза, навязчивое патрулирование. На это сетовали гражданские вольнодумцы. Правительство Уль-Комы объявило о новой кампании, «Бдительные соседи», причём под соседями понимались как люди, живущие за стенкой (что они делают?), так и смежный город (видите, насколько важны границы?).

В Бещеле та ночь привела к своего рода преувеличенной немоте. Говорить о ней стало едва ли не дурным тоном. Газеты энергично преуменьшали её масштабы. Политики если что-то и говорили, то лишь уклончиво упоминали о недавней напряжённости или о чём-то подобном. Но это было дымовой завесой. Город был подавлен. Его унификационистское население так же поредело, а остатки его были так же осторожны и незаметны, как в Уль-Коме.

Обе зачистки были проведены быстро. Закрытие, объявленное Брешью, продолжалось тридцать шесть часов, после чего о нём не упоминали. Та ночь привела к двадцати двум смертям в Уль-Коме и тринадцати в Бещеле, не считая беженцев, которые умерли после первоначальных аварий, и пропавших без вести. Теперь в обоих наборах улиц было больше иностранных журналистов, делавших более и менее тонкие репортажи по следам событий. Они регулярно предпринимали попытки договориться об интервью — «анонимных, конечно» — с представителями Бреши.

— Кто-нибудь из Бреши нарушал когда-нибудь ряды? — спросил я.

— Конечно, — сказал Ашил. — Но тогда они совершают брешь, становятся странниками и попадают под нашу юрисдикцию.

Он шёл осторожно, а под одеждой и скрытым бронежилетом у него была повязка.

В первый день после беспорядков, когда я вернулся в офис, таща с собой отчасти податливого Боудена, меня заперли в камере. Но с тех пор дверь не запиралась. Я провёл три дня с Ашилом, после того как его выписали из какой-то тайной больницы, где получали помощь люди Бреши. Каждый день, что он проводил в моей компании, мы путешествовали по городам, находясь в Бреши. Я учился у него ходить между ними, сначала в одном, потом в другом или в обоих, но без показухи необычных движений Боудена — с более скрытой двусмысленностью.

— Как ему это удалось? Вот так ходить?

— Он обучался у городов, — сказал Ашил. — Может, постороннему достаточно увидеть, как в действительности метят себя горожане, чтобы суметь пройти между городами.

— Где он?

Об этом я спрашивал у Ашила неоднократно. Он по-разному уклонялся от ответа. Сейчас он сказал то же, что и прежде:

— Есть механизмы. О нём позаботятся.

Было пасмурно и темно, слегка моросило. Я поднял воротник куртки. Мы находились к западу от реки, у заштрихованных рельсов, короткого отрезка путей, используемых поездами обоих городов по расписанию, согласованному на международном уровне.

— Но дело в том, что он никогда не совершал брешь.

Этой тревоги я раньше Ашилу не озвучивал. Он повернулся и посмотрел на меня, массируя свою рану.

— На каком основании он был… Как мы можем держать его у себя?

Ашил вёл меня по окрестностям раскопок Бол-Йеана. Я слышал поезда в Бещеле, к северу от нас, и в Уль-Коме, южнее. Мы не входили в Бол-Йеан и даже не приближались настолько, чтобы нас могли оттуда увидеть, но Ашил проходил через различные этапы дела, не говоря об этом вслух.

— Я имею в виду, я знаю, что Брешь никому не подчиняется, но… Вы должны представлять отчёты. Всех своих дел. Комитету по надзору. — При этих моих словах он задрал бровь. — Знаю, знаю, они дискредитированы из-за Бурича, но это, как они всегда настаивали, может касаться состава, членов, а не самого комитета. Система сдержек и противовесов между городами и Брешью остаётся прежней, верно? У них есть своё место? Значит, вам надо обосновать удержание Боудена.

— Никому нет дела до Боудена, — сказал он наконец. — Ни в Уль-Коме, ни в Бещеле, ни в Канаде, ни в Оркини. Но мы, да, представим им форму. Может, поскольку он подбросил Махалию, Брешь вернёт его в Уль-Кому.

— Он её не подбрасывал, это был Йордж… — сказал я.

— Может, и так, — продолжал Ашил. — Посмотрим. Может, мы вытолкнем его в Бещель и вытащим обратно в Уль-Кому. Если мы говорим, что он совершил брешь, он её совершил.

Махалии не было. Её тело наконец увезли домой. Ашил сказал мне об этом в тот день, когда её родители устраивали похороны.

Компания «Сиэр и Кор» из Бещеля не уехала. Рискованно было бы привлекать к себе внимание после раболепствующих, путаных откровений Бурича. Компания вместе со своей технологической мощью засветилась, но его связи с ней были расплывчаты. Возможный контакт Бурича, к сожалению, оставался неизвестным, а ошибки, допущенные в прошлом, были теперь гарантированно устранены. Ходили слухи, что «КорИнтех» будет продана.

Мы с Ашилом ехали трамваем, на метро, в автобусе, на такси, шли пешком. Он переводил нас то в Бещель, то в Уль-Кому, словно продевал нить, сшивающую два города.

— Что насчёт моей бреши? — спросил я наконец.

Мы оба выжидали не один день. Я не спрашивал:

«Когда мне можно будет вернуться домой?» Мы сели на фуникулёр, проложенный к высшей точке парка, названного в его честь, по крайней мере, в Бещеле.

— Если бы у него была современная карта Бещеля, вы бы никогда её не нашли, — сказал Ашил. — Оркини.

Он покачал головой.

— Видели ли вы детей в Бреши? — спросил он. — Каково бы это было — если кто-нибудь здесь родился?

— Должны же они быть, — перебил я.

Но он говорил громче:

— Как смогли бы они здесь жить?

Тучи над городами выглядели потрясающе, и я смотрел больше на них, чем на него, и тема детей отпала.

— Знаете, как меня заставили присоединиться к Бреши? — спросил он вдруг.

— Когда я получу возможность вернуться домой? — бессмысленно произнёс я.

Он даже улыбнулся.

— Вы проделали отличную работу, — сказал он. — Видели, как работаем мы. Нигде в другом месте нет такого, как в этих городах. Ведь не только мы держим их порознь друг от друга. Все жители Бещеля и все жители Уль-Комы. Каждую минуту, каждый день. Мы — последняя преграда: большую часть работы делает население городов. Это действует, потому что вы не зеваете. Вот почему не-видение и не-чувствование имеют жизненно важное значение. Никто не может признать, что это не действует. Так что, даже если вы этого не признаёте, это срабатывает. Но если вы совершаете брешь, даже не по своей вине, на более длительное время, чем кратчайший миг… вы не можете вернуться отсюда.

— Аварии. Дорожно-транспортные происшествия, пожары, случайные бреши…

— Да. Конечно. Если вы изо всех сил торопитесь выбраться отсюда снова. Если таков ваш ответ Бреши, то, возможно, у вас есть шанс. Но даже тогда вы в беде. А если это длится дольше мига, вам уже не вернуться. Вы никогда не будете снова не-видеть. Большинство совершивших брешь — ну, в ближайшее время вы узнаете о наших санкциях. Но есть и другая возможность, очень редкая.

— Что вы знаете о британском флоте? — продолжал Ашил. — Несколько столетий назад? Меня наняли так же, как и всех остальных в Бреши. Никто из нас здесь не родился. Все мы когда-то жили в одном городе или в другом. Все мы однажды совершили брешь.

На несколько минут между нами воцарилось молчание.

— Я хотел бы кое-кому позвонить, — сказал я.