Бегство младшего сержанта Александра Глухова из расквартированной в Южной Осетии российской части вряд ли можно считать главным событием января, но с символической точки зрения казус Глухова вполне стоит отнести даже к событиям года. Фотосессия в тбилисском «Макдоналдсе», серия сбивчивых интервью, напоминающих скорее об Иване Чонкине, чем о других знаменитых перебежчиках от Власова до Гордиевского, бесконечное путешествие матери Глухова из захолустного Сарапула на неспокойный юг - надеюсь, кто-нибудь когда-нибудь снимет обо всем этом интересное кино. А может быть, и не снимет - наш масскульт до обидного нечувствителен к любым актуальным проявлениям жизни общества.

Нечувствительна, впрочем, и пресса. В газетах спорят о том, было ли бегство Глухова провокацией грузинских спецслужб или же все-таки Глухов, будучи идиотом, просто не понял, что уходить к военному противнику за гамбургерами - это в любом случае не очень хорошо. Как будто бы это так важно - сам он пошел «на рывок» или вследствие попадания на шпионский крючок.

Важно в истории Глухова, мне кажется, другое. Когда рассеялся дым от августовских телерепортажей с грузинского фронта, та война вдруг оказалась не менее «незнаменитой», чем все ее предшественницы, от финской до афганской. Мотивировочных объяснений типа «мы спасали осетинский народ от геноцида» уже не хватает, а новых - не придумали и вряд ли придумают. Может быть, потому что их просто нет. Может быть - потому, что до них никому нет дела. Героический шлейф, сопровождавший российскую активность на грузинском направлении, за эти полгода изрядно пообветшал, и теперь солдат, бегущий от армейских проблем (неважно, что это за проблемы - объяснениям Глухова по поводу невыполнимых поручений командира, пожалуй, и не стоит верить) в тбилисский «Макдоналдс», ничем, строго говоря, не отличается от солдата, бегущего от армейских проблем в какой-нибудь комитет солдатских матерей. Аргументы насчет «Ты предал родину» не работают и с формальной (какая же это родина? Это Южная Осетия), и с любой другой точки зрения. Обязательства граждан, в том числе и призванных на срочную службу, перед государством выглядят все более неочевидными. Глухов, может быть, идиот, но едва ли он смотрел бы на проблему своего предательства по-другому, даже если бы был чуть умнее.

31 января в разных городах России проходили протестные и контрпротестные мероприятия. То есть сначала о намерении провести акции протеста по поводу экономического кризиса объявили оппозиционные организации, а потом, как это всегда бывает, акции (конечно, гораздо более масштабные) в поддержку антикризисных мер правительства организовали лоялистские структуры. Прессе и интернет-аудитории больше всего понравилось выступление одной из активисток «Молодой гвардии» на митинге у решетки Александровского сада в Москве - речь с рефреном «Не можешь сделать лучше - не смей критиковать российские машины!» обсуждают до сих пор, но в тот день в России проходило еще много интересного. Мне кажется, стоит обратить внимание на один из «маршей несогласных», впервые в истории такого рода акций разогнанный не милицией, а некими неопознанными гражданами, которые с криками «Вы нам отдыхать мешаете, суки» избивали проходивших по Большой Полянке демонстрантов (демонстранты, правда, в какой-то момент сумели обратить нападавших в бегство), а также на менее заметный, но, по-моему, очень симптоматичный эпизод из провинциальной жизни. В Калининграде на демонстрацию «в поддержку» вышли, среди прочих, и работники местного управления Федеральной почтовой связи. А на следующий день на сайте этого управления появился официальный отчет об участии почтовиков в казенном мероприятии, выдержанный в самых издевательских тонах. Цитата: «Как выяснилось, калининградские почтовики готовы идти на жертвы, лишь бы правительству удалось спасти банковскую систему и олигархов». И далее: «Калининградские почтовики прониклись осознанием неизбежности мирового финансового кризиса. На деле это означает, что обещанную прибавку к зарплате в размере 20 процентов работники почты если и получат, то в течение года, когда потребительская инфляция эту цифру существенно урежет. Потому, например, и больной для многих россиян вопрос о повышении пошлин на иномарки оказался для наших коллег не актуальным». Судя по исчезновению текста со страницы уже на следующий день, виновных выявили и наказали, но факт уже не отменить - использование работников бюджетной сферы для массовки на лоялистских митингах оборачивается внушительной фигой в кармане. Что-то можно наблюдать уже сейчас, что-то будет видно чуть позже. В любом случае, организованные народные ликования в условиях кризиса до добра еще никого не доводили.

Если назначение Никиты Белых губернатором Кировской области можно было трактовать как свидетельство необратимой либерализации и Бог знает чего еще, то назначение его ровесника Андрея Турчака губернатором Псковской области выглядит стремлением уравновесить создавшееся от вятского назначения впечатление. В действительности, впрочем, подобное равновесие едва ли было целью назначения Турчака - претендовать на кресло псковского губернатора сенатор Турчак начал задолго до того, как бывшему лидеру СПС предложили Кировскую область. Назначение 33-летнего Турчака, несколько лет подряд курировавшего «Молодую гвардию», нельзя считать и демонстрацией эффективности социальных лифтов и примером для политически активной молодежи - к молодежной политике карьера нового псковского губернатора тоже не имеет отношения.

Она вообще не имеет отношения ни к чему, кроме того, что отец губернатора Турчака - известный и влиятельный в Петербурге предприниматель, президент холдинга «Ленинец», человек, имеющий хорошие дружеские отношения, кажется, со всеми высшими российскими чиновниками - или, по крайней мере, с теми, которые когда-то жили и работали в Петербурге.

В принципе, в выстраивании политических династий в России ничего криминального нет - до своих Кеннеди нам в этом смысле еще развиваться и развиваться. Но практически никто из комментаторов не может позволить себе открытым текстом сказать - ну да, мол, этот парень принадлежит к влиятельному семейству и по праву рождения получает власть. В таких выражениях об этом стесняются говорить все, от кремлевского начальства до политических обозревателей. Вместо этого звучат слова об управленческих талантах Турчака, о его серьезном политическом опыте и Бог знает о чем еще. Иногда кажется, что избавление от лицемерия и будет одновременно и «либерализацией», и «наведением порядка» - правда, вряд ли эта пора прекрасная когда-нибудь наступит.

Когда речь идет о геополитических победах России над Соединенными Штатами Америки в глобальном противостоянии сверхдержав (некоторые даже считают это противостояние продолжением знаменитой «Большой игры» XIX века), относиться к подобным разговорам можно только как к пропагандистской риторике для внутрироссийского пользования - вес России и вес США в мировой политике несопоставим, Россия давно уже не может считаться мировым игроком, хоть сколько-нибудь равным США, и вообще - Александр Храмчихин на эти темы в каждом номере «Русской жизни» пишет, можете перечитать. Потому так и удивляют исключительно редкие реальные, материальные случаи российско-американского противостояния, которые, по крайней мере, уже нельзя считать только риторическими упражнениями. К таким случаям стоит отнести коллизию, возникшую вокруг американской авиабазы Манас в Киргизии. Побывавший в Москве с визитом президент Киргизии Курманбек Бакиев объявил о досрочном закрытии американской базы. Произошло это сразу по окончании переговоров между Бакиевым и российским президентом Медведевым, на которых обсуждались вопросы предоставления Россией Киргизии финансовой помощи и списания долгов.

Несмотря на то, что эти два обстоятельства - финансовое и «манасовское» - обсуждались в явной привязке друг к другу, российская сторона, комментируя киргизские новости, подчеркивала, что изгнание американцев из Манаса не имеет никакого отношения к денежной помощи Бишкеку. В принципе, ничего, заслуживающего упреков, в этом нет - все понимают, что такое дипломатия, все понимают, что такое мировая политика. Но уже на следующий день киргизские официальные лица один за другим начали говорить, что проблема базы в Манасе - это эпизод российско-киргизских, а не киргизско-американских отношений, и вообще (процитируем лидера фракции коммунистов в киргизском парламенте Исхака Масалиева) - «Мы решили подождать, пока русские не пришлют деньги».

Простодушие киргизской стороны поставило Россию в более чем неловкое положение, - в самом деле, невелика победа, которую приходится покупать за 2 миллиарда долларов, особенно если эту сделку не удается оформить подобающим образом.

Российский союз кожевников и обувщиков рассылает по редакциям СМИ обращение к правительству России, в котором предлагает исполнительной власти пойти на еще одну антикризисную меру - повысить до 25 процентов импортные пошлины на ввозимую в страну обувь иностранного производства. «Принятие такого решения, - пишут кожевники и обувщики, - послужит сигналом для бизнеса и инвесторов, и мы готовы утроить объемы выпуска продукции в течение ближайших двух лет. Страна не останется без обуви!» И далее: «Недостающий для решения поставленной задачи персонал мы наймем и обучим из числа сокращаемых работников других отраслей».

Наверное, обувная отрасль в России и в самом деле существует. Наверное, некоторые производители отечественной обуви и в самом деле пользуются услугами российских, а не китайских кожевников. Наверное, идея направить на обувные фабрики «сокращаемых работников других отраслей» и в самом деле не лишена остроумия. Но почему же тогда так хочется, чтобы у этих граждан, которые пишут в правительство такие письма, ничего не получилось?

Официальные представители руководства Чечни снова заговорили о возможности возвращения в республику Ахмеда Закаева. «Ахмед Закаев, на мой взгляд, один из немногих наиболее адекватных представителей так называемого правительства Ичкерии, и поэтому мне не совсем понятен смысл утверждений о его причастности к формированию каких-либо вооруженных террористических групп», - заявил начальник информационно-аналитического управления правительства Чечни Лема Гудаев. По его словам, Закаев «отвергает террористические методы сопротивления, и за ним не тянется шлейф тяжких преступлений».

Строго говоря, Гудаев просто повторил слова своего начальника Рамзана Кадырова, который заговорил о возвращении Закаева еще в августе прошлого года (рубрика «Драмы» об этом рассказывала). А надобность в повторении такого заявления возникла потому, что в конце января ФСБ России сообщила о том, что в Дагестане в ходе спецоперации был ликвидирован боевик Иса Хадиев, который «по личному поручению главы так называемого правительства Ичкерии Ахмеда Закаева должен был создавать вооруженные отряды на Северном Кавказе».

С ФСБ все и так понятно - текстовые шаблоны их пресс-релизов не менялись со времен полета Пятакова к Троцкому в Норвегию. Интересно другое - понятно, что завиральные сообщения о засылаемых Закаевым в Дагестан террористах - это такая форма полемики между федеральными спецслужбами и чеченскими властями. И, получается, кроме этой достаточно беспомощной полемики у ФСБ нет инструментов воздействия на Грозный по закаевскому вопросу (да и по остальным вопросам, видимо).

А если так - то Ахмеду Закаеву пора возвращаться домой. Его не обидят, это уже очевидно.

С месяц назад, когда на улицах Москвы появились щиты социальной рекламы, анонсирующие 20-летие вывода советских войск из Афганистана, можно было бы и догадаться, а те, кто недогадлив, смогли дождаться 15 февраля, чтобы увидеть, как сильно изменилась риторика, с которой отмечается теперь афганская годовщина. Строчка Твардовского по поводу финской войны - «На той войне незнаменитой», - еще несколько лет назад могла ассоциироваться и с войной в Афганистане, теперь же - какая же она незнаменитая? Уроки мужества в школах, шествие ветеранов-«афганцев» по Тверской, торжества в Александровском саду и на Поклонной горе и праздничный концерт в Кремле. Ошибки нет, концерт - праздничный. Годовщину вывода войск теперь празднуют, а друг друга «афганцы» теперь поздравляют.

Либеральные критики существующих порядков, вероятно, сочтут нынешнюю афганскую годовщину очередным проявлением ползучей ресоветизации, советского реванша и чем-то еще в этом роде. Но, скорее всего, не стоит связывать излишнюю бравурность торжеств с особенностями российской внутренней политики - если эти вещи и имеют какую-то связь между собой, то совсем не ту, которая может броситься в глаза. Превращение очередной годовщины мрачной и трагической войны в локальный «день победы» вряд ли было инициировано какими-то кремлевскими идеологами - скорее, наоборот, мы имеем дело с идеологической самоорганизацией в условиях, когда до идеологических символов никому во власти нет дела. Инициаторы и исполнители нынешнего празднования - это сами «афганцы», точнее - то, что от них осталось по прошествии двадцати лет после окончания войны. Кто-то погиб, кто-то деклассировался, вернувшись на родину, кто-то, приняв ислам в плену, превратился в «мусульманина» из одноименного фильма Владимира Хотиненко (интервью очередного такого героя - в понедельничной «Власти»), кто-то не пережил бурной эпохи экономического клондайка для «афганцев». Те же, кто за эти двадцать лет сумел прожить новую жизнь, в основе которой лежал все тот же Афганистан - а это относится и к громовскому «Боевому братству», и к Францу Клинцевичу из Госдумы, и даже к Иосифу Кобзону, в жизни которого Афганистан тоже сыграл свою роль, - их право праздновать свою годовщину вполне можно считать неотчуждаемым. Это можно сравнить с днями рождения комсомола, отмечаемыми в последние годы далеко не юными и далеко не приверженцами левых идеологий. Когда размыта не только идеология, но и социальная структура общества, начинается самоорганизация - и идеологическая, и корпоративная. В этом смысле афганская годовщина в том виде, в котором она отмечается у нас, - это не эпизод политической истории страны, а день рождения не самой важной и многочисленной, но вполне влиятельной социальной группы.

Именно из таких обращенных в прошлое социальных групп, кажется, и состоит наше общество. Все оказываются бывшими членами почившего в бозе комсомола, ветеранами спецслужб распавшейся страны, участниками ее тяжелых войн. А в крайнем случае - одноклассниками по давно законченным школам и вузам. То, что это дробящееся и расползающееся во все стороны прошлое пока является наиболее прочной платформой для общественного объединения, наталкивает на многие вопросы, в том числе о том, какое настоящее и будущее мы сможем увидеть таким фасеточным зрением.

На одно рабочее место в Алтайском крае претендуют 15 человек - такова только официальная статистика. В местных центрах занятости - аншлаг и цейтнот, многочасовые очереди, сотрудники работают без обеденного перерыва. Почти каждую неделю закрывается какое-либо предприятие: то сахарный завод, то фабрика, - для маленького Алтая это очень болезненно. Каждый день приходят две-три сотни новых соискателей.

Фермеры начали резать скот: нет денег на оплату электроэнергии по новым, резко повысившимся тарифам. Примерно на 50 % выросла плата на энерготарифы - и ровно в то же время снизились закупочные цены на молоко. Цена на газ тоже вот-вот должна взлететь, - как утешительно говорят власти, не более чем на 30 %. Объявлено о повышении тарифов на медуслуги во всех трех онкодиспансерах края, также повышаются цены на лечение диабета, кардиологических заболеваний. Впрочем, слов «удорожание» и «повышение» здесь настойчиво избегают, говорят изысканно: «принято положительное решение о совершенствовании тарифов»; похоже, алтайским пресс-службам предстоит скреативить тонны такого рода эвфемизмов.

Меж тем алтайские журналисты записали выступление губернатора края А. Карлина в городе Камень-на-Оби: «…мы привыкли сами себе создавать некие виртуальные сюжеты для того, чтобы их преодолевать. Просто нормально жить мы не можем. Кризис на Западе, а ужас испытываем мы! И друг друга вдобавок ко всему пугаем этим кризисом. Да еще к этому добавляется бесконечный кризис в головах. Вот и получается соответствующее общественное настроение, которое и дает определенный конкретный результат». Протрезвил так протрезвил! Но почему же, из какой такой деликатности, не договорил про сортир, гадить мимо унитаза и калабуховский дом? Галлюцинирующий народ должен знать свое место. Вероятно, только в головах алтайских обывателей и происходят, например, резко участившиеся уличные грабежи, - отбирают в основном мобильники и сумки, хоть что-то да надо отнять. Или другой «фантом», - уже, вероятно, судейская греза: недавно осужденная на пять лет женщина, торговавшая героином, чтобы найти деньги на лечение тяжелобольной дочери. Героин, впрочем, постепенно уходит из быта - продвинутая алтайская молодежь скрепя сердце демократизируется и переходит на синтетические наркотики.

Столица кажется почти безмятежной по сравнению с регионами - многочисленные увольнения и сокращения офисного пролетариата все-таки переживаются не так трагично: вакансии есть, трудовые инспекции еще что-то значат, да и до прокурора поближе, если что. Попавшие под раздачу москвичи печалятся скорее о потере уровня жизни, - но не последнего куска хлеба. Однако же вот - в службу занятости одного только Северного административного округа стали обращаться в 3,5 раз чаще (вообще же «биржа» - чрезвычайно непопулярный способ поисков работы в Москве, абсолютный крайний случай). Если раньше предлагали вакансии в местах, относительно приближенных к месту жительства (это входило в пакет требований к вакансии - не более 40 минут на дорогу), то сейчас районные рекрутеры предлагают перечень общегородского банка вакансий. Он, оказывается, не так уж велик - всего 205 тысяч вакансий на десятимиллионную столицу.

Не то чтобы большой, но яркий скандал в Приморье: 40 чиновников краевого правительства и закса слетали на несколько дней в японские Альпы - на горнолыжный курорт Хакуба. Там они проводили семинар-совещание по борьбе с кризисом с учетом опыта японских товарищей, а заодно - счастливое совпадение! - праздновали день рождения своего коллеги - депутата Галуста Ахояна. Японский антикризисный опыт и в самом деле остро насущен: господин Ахоян - член парламентской комиссии по преодолению последствий финансово-экономического кризиса на территории Приморского края, и ему надо повышать квалификацию, кризис-то мировой. Приглашения коллегам (среди которых - два заместителя губернатора) он рассылал лично; на открытке были нарисованы два борца сумо. Искристо, остро!

«Я вообще поражен, как можно! - говорит один из приморских депутатов, тоже получивший приглашение, но нашедший в себе силы отказаться от японских солнечных ванн. - Администрация Приморского края автоматом режет все на 10 процентов: и целевые медицинские программы, в том числе социальные болезни, туберкулез, кардиология, онкология. Как можно резать по живому?» По живому - это не метафора. Приморский край, один из немногих, кто уже сворачивает социальные расходы первейшей необходимости: финансирование программ по сахарному диабету, туберкулезу, астме, по обеспечению бесплатными лекарствами. В других регионах, по крайней мере, декларативно, до последнего стараются не жертвовать соцрасходами - Приморье сбрасывает их, как балласт.

Как можно, вопрошает честный депутат? Но надо бы не возмущаться, а пожалеть политиков и чиновников: привычка свыше им дана. Они, может быть, искренне не возьмут в толк: что за уикенд без заграницы, что за семинар без курорта, что за народолюбие без банкета. И что теперь - отнимать? Резать по живому?

Сокращение внутренних войск МВД приостановлено - 60 тысяч человек, готовых к увольнению, остаются на местах. По всей видимости, откроются новые вакансии, милиционерам предстоит горячая страда сразу по двум направлениям. Первое - массовые протесты свежеуволенных. Уже наивно рассчитывать, что это где-то там, в далеких регионах, красные мутят народ, - социальные марши более чем возможны даже в Москве, сказал начальник столичного ГУВД генерал Пронин. Пока протестная энергия масс в основном уходит на решение личных трудовых ситуаций, - но горючего уже достаточно для массовых беспорядков. Начнется (не дай бог, конечно; будем верить, что не начнется) с Сибири и Урала, - опорный край державы особенно лихорадит, Магнитогорск волнуется, сотни рабочих Златоуста с трудом удерживают.

И вторая милицейская тревога, преимущественно для мегаполисов, - гастарбайтерская преступность. Жареный петух клюнул известно куда, и у московской власти будто бы раскрылись глаза. 30 процентов всех преступлений в прошлом году совершили иностранцы (98 процентов из них - жители ближнего зарубежья), и показатели неизбежно будут ухудшаться, сказал глава столичного ГУВД - и обратился в Мосгордуму с просьбой ужесточить наказание за совершенное преступление для мигрантов. А замминистра МВД Аркадий Еделев чеканно сформулировал: «Возрастание безработицы на 1 % увеличивает преступность на 5 процентов».

Депутаты Московской городской думы предлагают новую уголовную ответственность - пока не для мигрантов, но для пособников незаконной миграции - и сажать их, криминальных работодателей, аж на шесть лет. Вообще 2008 год, в особенности вторая его половина, прошел в припадке небывалой бдительности и законолюбия: количество «мероприятий по выявлению незаконных иммигрантов», проще говоря, облав, выросло почти на 40 %; за 9 месяцев 2008 года выявлены без малого два миллиона административных правонарушений. Это что - позднее прозрение? Нет, конечно, - и специфическую преступность, и инфекционную опасность (14 процентов гастарбайтеров - носители ВИЧ-инфекции, туберкулеза и сифилиса) власти увидели ровно тогда, когда приказал экономический момент.

А уж как любили-то еще полгода назад, как манили, какой был красивый роман.

В четверг к половине десятого я отправился на день рождения Антона в ресторан ХЛАМ (художники - литераторы - артисты - музыканты), где за остаток вечера перебывало человек шестьсот. Помимо тех, о ком гласит название, там были журналисты, продюсеры, модельеры, телезвезды, жены миллиардеров, трансвеститы, послы - все, как в европах: шумно, ярко, бессмысленно, мило. Но при чем здесь я? Я уж лет десять как не хожу в такие собрания, зачем же сейчас явился? У меня нет ни желания, ни интереса, ни надобности бывать на публике, нет, наконец, полагающейся случаю одежды. Рубашка навыпуск, чтобы скрыть живот, это совсем не тот наряд, в котором блистают в свете. Что мне делать в этой куче селебритиз? Можно, конечно, пробраться в угол и с великолепным презрением наблюдать за окружающими, но роль усталого скептика в модной тусовке вообще-то чрезвычайно глупа. Общество трезвости это какая-то чепуха, говорил Толстой. Если общество, надо пить, если трезвость, зачем собираться? Так и здесь. Если презираешь свет, сиди дома, если пришел, то изволь соответствовать, будь добр расслабляться. Но расслабляться нет никаких сил. И к чему я тут? - чушь какая-то.

В пятницу - кончен пир, умолкли хоры - я с чувством исполненного долга предавался безделию и собирался писать письмо Т., но текст не шел. Меня занимала одна и та же неотвязная мысль: я должен кого-то поздравить с днем рождения. Кого? Антон вчера был поздравлен, это-то я твердо помнил. В феврале родилась еще Вера Т-ая, но она мне уже звонила, приглашала на свой полтинник 15-го, значит, ее поздравлять рано. А сейчас кто? Несчастный склеротик, я мучительно забываю все на свете. Кого поздравлять? Каждый час этот дурацкий вопрос приходил мне в голову. В какой-то момент я решил с собою тихо поговорить: нет такого человека, которого мне надо поздравлять, нет этого императива. Чтобы не забыть, запишем всех на бумажке. Ар. - мартовский, Т. - майская, Д. - июньская, Никола - тоже, М. - через день после него, мачеха моя - сентябрьская, отец родился в ноябре, Ан. - тем же месяцем, предыдущим числом. Остальные спокойно обойдутся без моего поздравления. О-бой-дут-ся. Я свободен и могу думать про реализм, о котором вызвался сочинять письмо Т. Но реализм ретировался, голова была полна одним: необходимостью кого-то поздравить. Тьфу.

В конце концов, вспомнилась моя давняя приятельница Е-ова, похожая на лань, с лицом Одри Хэпберн, в белых носочках и замшевых туфельках, в плиссированной юбке колоколом, с широким поясом, туго схватывающим ее самую узкую в мире талию. Е-ова-лань со своим колоколом встала передо мной как живая. Зачем? Она, действительно, родилась в начале февраля, в один день с бабушкой, это я помню, потому что каждый год, ерзая, высиживал положенные часы в кругу семьи, чтобы потом лететь к Е-овой. Но зачем мне сейчас ей звонить? И кому звонить, главное? Е-ова была сильно меня старше. По моим подсчетам лани должно быть 63 года. Жива ли она? И жива ли ее талия? Вряд ли. Очень мутный день пятницы закончился таким же мутным сном - тяжелым, болезненным.

В субботу не было ничего, пустота.

А в воскресенье я собрался к отцу - к ним с мачехой без специального повода, просто так, пришла их дочь с мужем-канадцем, словно из воздуха образовался мой единокровный брат. Вышел семейный вечер, и отец предался воспоминаниям; заговорил о бабушке, я заметил, что она умерла молодой, теперь я это понимаю, раньше она мне казалась древней старухой. Сколько ей было лет? - спросила мачеха. - Это легко подсчитать. Она умерла в 1981-м, а была девя… Девятого года, - вскричал я. - И сейчас девятый год. У нее ведь в начале февраля был день рождения? - Шестого февраля, - подтвердил отец.

То бишь, в пятницу. В пятницу бабушке исполнилось сто лет.

В отличие от Е-овой, что называется, очень миленькой, бабушка была настоящей красавицей, но это я знаю только по фотографиям. С детства она усвоила все типовые дворянские добродетели: бегло играла на фортепьянах, изрядно живописала маслом - ужасающие натюрморты с селедкой и бликующим бутылочным стеклом - и даже сочиняла стихи: «В этой сутолоке дней, в этой жизни суматохе как-то стало мне трудней отвечать на ваши вздохи». Сутолока дней победила вздохи, в бабушке была удивительная воля к жизни; несмотря на происхождение (или благодаря ему?), она стремилась вписаться в новый мир и вписалась в него: стала деканом ГИТИСа, дружила с селебритиз, жизнь удалась. Я помню ее светской советской гранд-дамой, непременно за столом и среди гостей. И хрустенье салфеток, и приправ острота, и вино всех расцветок, и всех водок сорта. Степенная номенклатурная вакханалия, воспетая Пастернаком. И под говор стоустый люстра топит в лучах плечи, спины и бюсты, и сережки в ушах.

Казалось, она не бывает одна, я не мог представить ее читающей. Всегда в движении, она была окружена шуршащими креп-жоржетовыми подругами, которые оставляли на моих щеках жирные равнодушные следы помады. Боже, как я это ненавидел. В тринадцать лет она взяла меня на море, там была шумная компания, какой-то модный художник и его блондинка с большим подвижным крупом. Бабушка перед летом долго сидела на диете, сделала подтяжку, диковинную по тем временам, и в 62 вновь расцвела. Я выглядел старше своих лет, это было некстати. «Ты будешь называть меня тетей», - решила она, возражения не принимались. Но когда в моей жизни возникла Е-ова, бабушка была уже другой: круг ее знаменитостей поредел, а память ослабла, она записывала на отрывном календаре их дни рождения, но это не помогало: за хорошо сервированным столом было все больше пустых стульев. Пережив два инсульта, она растолстела, облысела и окончательно превратилась в московскую барыню, жесткую и жалкую. Когда я, полный мыслей о Е-овой, подходил, наконец, к ней прощаться, на меня с укоризной глядел печальный плешивый бегемот.

После ее смерти я перетащил к себе фамильное бюро, из которого вывалилась целая коллекция очков, битых, без одного стекла, со сломанной дужкой, все они, аккуратно собранные, лежали по ящикам. Очки оказались сплошь дальнозоркие; бабушка их не выкидывала, боясь, что останется без книг, без чтения. При ее жизни я ничего этого не знал, не ведал. Смотрел прямо, а видел сбоку. Боковым зрением мы отмечаем чужую боль и, охваченные мимолетным сочувствием, бежим прочь. Прочь, прочь от бабушки, быстрее к Е-овой - там сутолока дней, там жизни суматоха. Там вздохи. «Сашенька, вы чудесно танцуете вальс. Давайте танцевать вальс». Лань, сущая лань, самая тонкая в мире талия. И плывет, плывет на меня ее платье-колокол.

Но 6 февраля 2009 года я общался не с Е-овой. 6 февраля 2009 года я общался с тем светом, да-да, прямо по Козьме Пруткову - верные вести оттудова получила сама графиня Блудова. Да только ничего не поняла.

Бедная, бедная бабушка. Она все тщательно продумала, все гениально обставила, сначала в виде пролога сочинила раут у Антона: гляди, внук, как надо меня праздновать. Потом сигналила весь свой красный день, стучала, кричала, заставила меня в память о ней записывать дни рождения на бумажке, наконец, плюнула и, презрев девичью гордость, наслала на меня, такого дурака, Е-ову-разлучницу, отчаянно била в ее платье-колокол, и все впустую. Я ничего не услышал. Я все пропустил. Наверное, так и должно проходить это общение. Оно осознается лишь тогда, когда его нет и не будет.

Боком коснулась, отошла прочь.

Воспоминания матери о последних днях жизни горячо любимого сына Николая Никифоровича Затеплинского

Крах революционной корпорации

В 1882 году в городке Вермильон открыл двери для занятий Университет Южной Дакоты. В первые годы существования он представлял собою что-то вроде вечерней школы: большинство студентов поступало туда, чтобы получить сертификат о среднем образовании. Но даже при весьма скромных задачах уровень преподавания там был ниже всякой критики, что, впрочем, и неудивительно: кто из хороших профессоров поедет в Южную Дакоту? Положение стало понемногу изменяться к середине 1890-х годов. В 1897 году университет дозрел до того, что решил, наконец, открыть постоянную позицию преподавателя математики. Профессор Лоррен Халбарт из Университета Джонса Хопкинса (к которому обратились с соответствующим запросом университетские власти) ответил, что у него на примете есть первоклассный математик, который запросто получил бы место в любом колледже восточного побережья, не обладай он серьезным недостатком - жутким русским акцентом. В Южной Дакоте согласились и на акцент.

Русского звали Александр Пелл. Он только что получил докторскую степень в Хопкинсе, защитив диссертацию по теме «О фокальных поверхностях конгруэнций касательных к данной поверхности» (On the Focal Surfaces of the Congruences of Tangents to a Given Surface). В Университете Южной Дакоты его сразу полюбили. Он, судя по всему, был хорошим лектором, несмотря на чудовищный акцент (кстати, и на людях, и дома - с русской женой! - говорил он только по-английски). Но студенты любили его не только и не столько за преподавательские достоинства, сколько за участие в той деятельности, которая на американском языке называется extracurricular activities.

Прежде всего, Пелл - даже по американским меркам - был редким энтузиастом спорта: он ввел в университете гимнастическую программу, всячески ее популяризировал и сам ею руководил. Неизменно присутствовал на всех спортивных соревнованиях. Был страстным футбольным болельщиком (речь идет, понятное дело, об американском футболе). Защищая честь университета, как-то принял участие - вместе со студентами! - в драке с болельщиками команды другого колледжа. Эта потасовка превратила Пелла в фигуру не только сверхпопулярную, но почти легендарную… Стоит ли удивляться, что именно он был делегирован университетом в 1905 году на Нью-Йоркскую конференцию, сыгравшую историческую роль в судьбе футбола в американских колледжах…

Кроме того, Пелл из своих средств помогал нуждающимся и устроил в своем доме что-то вроде бесплатного пансиона для нескольких бедных студентов.

Студенты выпуска 1904 года выбрали его «отцом» (father) курса и посвятили ему печатный Ежегодник - иными словами, удостоили высочайшей чести, которой только мог удостоиться профессор со стороны учащейся молодежи… Один из студентов впоследствии вспоминал: «Д-р Пелл занимал исключительное место в умах и сердцах его учеников. Они глубоко уважали его. Более того: чувствуя с его стороны искреннее расположение и участие, они не стыдились делиться с ним своими сокровенными личными проблемами. Он был одним из самых человечных людей, которых я когда-либо знал (»He was one of the most human men I have ever known«)».

Коллеги запомнили его как приятного и остроумного собеседника, способного поддерживать разговоры на самые разные темы. Кажется, только политикой он не особенно интересовался. Впрочем, на выборах неизменно голосовал за республиканскую партию.

Академическая карьера Александра Пелла также складывалась вполне успешно. Он был избран членом Американского математического общества, печатался в научных журналах, участвовал в конференциях… В 1901 году по его инициативе и благодаря его энергии удалось выбить средства для открытия в Университете Южной Дакоты инженерного факультета. В 1907 году факультет окреп, расширился и превратился в College of Engineering; естественно, Пелл стал его первым деканом…

Но в этой должности он пробыл недолго. В университет поступила талантливая студентка Анна Джонсон, дочь шведских эмигрантов. Александр Пелл сразу распознал в ней выдающиеся математические способности и всячески поощрял ее к продолжению образования. Отношения скоро вышли за пределы академической сферы: в 1907 году, после смерти жены, Пелл сочетался со своей бывшей студенткой браком. В 1908-м Анна отправилась получать докторат в Чикагский университет; Пелл отправился вслед за нею, оставив позицию декана. В Чикаго он получил место в Armour Institute of Engineering (будущий Иллинойский Технологический Институт), но после инсульта вышел в отставку в 1913 году. Семейное дело успешно продолжила Анна: начав преподавательскую карьеру в массачуссетском Колледже Маунт-Холиок (том самом, где через несколько десятилетий будет преподавать Иосиф Бродский), она была затем приглашена в Бринмор Колледж, где со временем возглавила кафедру математики.

Сам Пелл преподавательской работы уже не вел. О последних годах его жизни мы знаем немного… Известно, впрочем, что в 1918 году, получив известия о начале красного террора в Советской России, он вставил в одно из своих писем (написанных, как всегда, по-английски) горькую фразу на русском языке: «Проклятая Россия, даже освободясь, она не дает жить человеку».

Александр Пелл умер в Бринморе в 1921 году. В посвященной ему некрологической статье говорилось: «Память о его отзывчивости и верности долгу будет жить в сердцах всех, кому посчастливилось его знать».

Жена, надолго пережившая Пелла, в 1952 году учредила в Университете Южной Дакоты стипендию его имени - для особо одаренных студентов, специализирующихся в математике. Стипендия эта (Dr. Alexander Pell Scholarship) существует по сей день.

Вот такая академическая и человеческая карьера…

Кто же он и откуда, этот самый человечный человек?

В прошлой жизни Александр Пелл звался иначе. Звался он Сергеем Петровичем Дегаевым.

Да, это тот самый Дегаев.

Он родился в 1857 году в интеллигентном семействе (его рано овдовевшая мать была дочерью знаменитого литератора и журналиста Николая Полевого, издателя «Московского Телеграфа»). Сергей с блеском закончил Артиллерийское училище (особенно отличившись в математике), служил офицером в Кронштадте, потом поступил в Артиллерийскую (Михайловскую) академию, но в 1878 г. примкнул к революционному движению и был исключен из академии за неблагонадежность. Он продолжил образование в Институте путей сообщения, параллельно продолжая заниматься и революционной деятельностью. В конце 1880 г. он вошел в центральную группу военной организации партии «Народная воля».

Весной 1882 г. Дегаев - с ведома и с санкции товарищей по партии - знакомится с инспектором Санкт-Петербургской секретной полиции подполковником Г. П. Судейкиным (с которым еще раньше оказался связан его младший брат Владимир, наивно надеявшийся использовать Судейкина для нужд революционного дела). В декабре 1882 года Дегаев был арестован в Одессе, куда неожиданно прибыл и Судейкин. То ли в это время, то ли еще при первом знакомстве Судейкину удалось Дегаева перевербовать. Сохранившееся прошение Дегаева «о зачислении на службу в Санкт-Петербургское охранное отделение с окладом 300 рублей в месяц» датировано 10 февраля 1883 года. Не исключено, однако, что сотрудничество началось до этого формального заявления.

Судейкина роднили с Дегаевым неуемное честолюбие и наполеоновские амбиции. Это облегчило их сближение. Судейкин предложил Дегаеву план совместного тайного управления Россией: устрашая официальные сферы управляемым террором, а деятельность террористов контролируя тайной полицией (и отсекая самых радикальных), они вдвоем выведут Россию из политического кризиса и направят ее к светлому будущему. Естественно, при этом они займут места, достойные их дарований. («Правительство, с одной стороны, будет запугано удачными покушениями, которые я помогу вам устроить, а с другой - я сумею кого следует убедить в своей необходимости и представлю вас, как своего помощника, Государю, там уже вы сами будете действовать».) В своих планах Судейкин заходил весьма далеко: в частности, по его замыслу террористы должны были устранить министра внутренних дел графа Дмитрия Толстого (который, как считал инспектор, его недостаточно ценил и всячески мешал его карьере) и тем самым вызвать панику в верхах. Верхи вынуждены будут призвать Судейкина как спасителя отечества… Получив министерский пост, он станет чем-то вроде диктатора; Дегаеву была обещана должность товарища министра, также с самыми широкими полномочиями…

Подполковник, вероятно, изложил свои планы убедительно и захватывающе. Как бы то ни было, Дегаев сдал Судейкину все и всех: адреса, явки, типографии и людей. После побега из одесской тюрьмы (организованного полицией) знаменитая Вера Фигнер приняла его в члены Исполнительного Комитета «Народной воли», после чего была арестована. Дегаев фактически возглавил «Народную волю». Естественно, вся информация о ее начинаниях сразу же становилась достоянием Судейкина. «Таким образом, получилось нечто неслыханное в истории революций. Вся революционная организация была всецело в руках полиции, которая руководила ее высшим управлением и цензуровала революционную печать. Судейкин воспользовался Дегаевым во всей полноте. Он создал какое-то главное управление революционной деятельностью, которого директором был Сергей Дегаев», - вспоминал Лев Тихомиров.

Однако Судейкин (по разным причинам) не спешил с выполнением своих обещаний. Дегаев был разочарован и возмущен. Впоследствии он жаловался сестре: «Этот мерзавец обманул меня кругом; царю он не представил меня, показал только Плеве и Победоносцеву; кажется, он хочет меня сделать обыкновенным шпионом; за это я ему отомщу». Но не только жажда мести толкала Дегаева на решительные шаги. Как проницательный человек, он чувствовал, что товарищи по партии начинают его подозревать и что добром для него это не кончится. Взвесив все «за» и «против», Дегаев решается на новый акт предательства. Проработав в альянсе с полицией всего лишь несколько месяцев, в том же 1883 году (насчет точного времени и у современников, и у историков нет согласия: одни называют май, другие решительно стоят за август или сентябрь) он, по согласованию с Судейкиным, отправился за границу для выполнения важной и ответственной миссии. Он должен был выманить революционного идеолога Льва Тихомирова в Германию, где того ждал арест. Однако при личной встрече с Тихомировым Дегаев признался ему в сотрудничестве с секретной полицией. Отдавая себя на суровый суд товарищей, он при этом очень кстати упомянул, что важнейшая информация, которой он снабжал Судейкина, хранится не в официальных кабинетах, а только в памяти инспектора. Это предопределило развитие событий. Тихомиров решает, что Дегаев должен убить Судейкина и таким образом предотвратить новые провалы и аресты, а затем прибыть в Европу, где революционный суд определит его участь (до «акта» информация о дегаевском предательстве хранилась Тихомировым в секрете).

Вернувшись в Петербург, Дегаев не рискнул приступить к делу сразу. Лишь 16 декабря 1883 г. он под благовидным предлогом заманил Судейкина к себе на квартиру, где, с помощью пламенных революционеров Николая Стародворского и Василия Конашевича был осуществлен акт революционного возмездия. Дегаев ранил Судейкина выстрелом из пистолета, а товарищи насмерть забили отчаянно сопротивлявшегося инспектора специально прикупленными ломами. Прибывший вместе с Судейкиным племянник, чиновник секретной полиции Николай Судовский, получил тяжелые ранения, но выжил. Дегаев пересек границу за несколько часов до того, как на перекрестках городов России появились афиши с его портретами и обещанием значительной денежной награды за содействие его поимке.

Зимой в 1884 г. в Париже состоялся «революционный суд», в котором участвовали Василий Караулов, Герман Лопатин и Лев Тихомиров. Решение суда отнимало у Дегаева честь, но сохраняло жизнь:

«Вынужденный горькой необходимостью преодолеть свою нравственную брезгливость и законное негодование и воспользоваться услугами Дегаева, И. «сполнительный». К. «комитет» нашел справедливым заменить ему смертную казнь безусловным изгнанием его из партии с запрещением ему, под опасением смерти, вступать когда-либо на почву русской революционной деятельности. И. К. приглашает всех членов партии Н. В. следить за точным выполнением этого приговора…»

Восстановить кредит доверия у пламенных революционеров Дегаеву так не удалось. Поскитавшись некоторое время по Европе, в 1886 году он направился в Америку… Пройдя через обычные эмигрантские мытарства (жена его одно время работала прачкой и посудомойкой, сам он трудился в химической компании), он поступил в 1895 году в Университет Джонса Хопкинса под именем Александра Пелла… Финал нам известен.

Так кто же из них настоящий: университетский профессор, любимец студентов и «самый человечный человек» Александр Пелл или террорист, убийца и двойной предатель Сергей Дегаев? Думается, настоящие - оба. Просто разные обстоятельства дали незаурядным свойствам натуры разное направление. Ведь и о подполковнике Судейкине современники говорили (едва ли не пересказывая его собственные слова): «Если бы он не был жандармом, то был бы Эдисоном. У него энергия изобретательная. Он жалеет, что жизнь толкнула его на сыщицкое поприще. Но что делать, поздно возвращаться назад». Сын подполковника - известный художник Сергей Юрьевич Судейкин, близкий «Миру искусства», - недаром редуцировал свое отчество (Юрьевич вместо Георгиевич). Видимо, он счел нужным отодвинуться от отца, который все-таки не стал Эдисоном, а был жандармом.

Именно вовлеченность в дела революции - неважно, с какой стороны - казалось, давала максимальный простор для реализации фантазий и удовлетворения честолюбия. При этом действия Дегаева и Судейкина были окрашены не только прозаическим карьерным расчетом, но и в своем роде поэтическим стремлением к интеллектуальной игре, к полноте, насыщенности и остроте жизненных ощущений. Слово «острота» здесь, пожалуй, самое уместное: это было именно хождение по лезвию бритвы…

Альянс двух творческих людей нанес непоправимый урон «идеализму» русского революционного движения. После предательства Дегаева никто из революционеров уже не мог быть - и не был! - уверен в совершенной чистоте своих сотоварищей. Читая сейчас письма и мемуары героев революционного подполья, не устаешь поражаться тому, сколько интеллектуальных и душевных усилий тратилось ими на выяснение, кто из их товарищей по партии предатель, доносчик и провокатор… Взаимные подозрения копились десятилетиями. Счеты сводились даже посмертно. В этом смысле планы Судейкина по деморализации революционного подполья удались на славу.

Дегаевское дело так или иначе побудило некоторых террористов к пересмотру былых взглядов. Николай Стародворский - тот самый, который добивал Судейкина ломом в отхожем месте дегаевской квартиры, - просидел в Шлиссельбургской крепости двадцать лет, но в конце срока раскаялся и после выхода на свободу стал платным полицейским агентом-фрилансером (впоследствии был разоблачен Владимиром Бурцевым). В феврале 1917 года он вынырнул в революционном Петербурге в роли комиссара, потом исчез с политического горизонта и тихо умер в Одессе, где был торжественно похоронен большевиками как герой-революционер и «шлиссельбургский мученик»… Еще более радикальную эволюцию проделал Лев Тихомиров, который первым выслушал покаяния Дегаева и благословил его на убийство Судейкина… Он разочаровался в революционных идеалах и в западной демократии, написал покаянное письмо властям, получил прощение, вернулся на родину и скоро занял почетное место на крайне правом фланге политического спектра. Тихомирову не нужно было становиться платным осведомителем охранки: он пригодился режиму в другом качестве. Из «наилучшего выразителя идей и целей партии Народной воли» (Н. Морозов) он превратился в идеолога русской монархии. Его «Монархическая государственность» и сейчас вдохновляет юных национал-монархистов, как вдохновляли его прокламации радикальную молодежь 1880-х годов…

Наиболее успешно - хотя и особым образом - уроки «дегаевщины» были усвоены деятелями нового революционного поколения. Главный из этих уроков: для успешного разрешения практических задач надо перестать смешивать революционную целесообразность с моральными принципами. Для пользы дела от моральных принципов надлежит отказаться вообще. Прекраснодушный «охотник за провокаторами» Владимир Бурцев, вырвавшийся из советской России за скромную взятку, грохотал в своем открытом письме большевикам: «В нашей среде есть лица аморальные, способные на клевету и воровство, на убийство, но я не мог вообразить, чтобы вы были способны собрать вокруг себя тот букет уголовных типов, какой вы на самом деле собрали в Смольном…» Если бы Ленину и Троцкому попалось на глаза бурцевское письмо, они, по всей вероятности, только посмеялись бы. Они-то сделали ставку на «уголовных типов» совершенно сознательно. И, сделав правильную ставку, - победили.

О чем, конечно, приходится только сожалеть. Ведь кое-кто из большевистских деятелей мог бы стать неплохим преподавателем в провинциальном американском университете…

Часть шестая. От Кудринской площади до Триумфальной

Совpеменная Кудринская площадь практически сливается с Новинским бульваром. Слияние это произошло в конце 1930-х годов, когда при реконструкции Садового кольца был снесен стоявший в торце бульвара большой доходный дом страхового общества «Россия», который местные жители насмешливо называли сундуком. Выросший в нем Борис Маркус, автор книги «Московские картинки 20 -30-х годов» вспоминал, что дом был пятиэтажным, «представлял он собой как бы большой прямоугольник в плане. Разделялся этот прямоугольник на две неравные части и сверху выглядел, наверное, как восьмерка со спрямленными углами. Получалось, что в доме было два двора, причем большой двор имел выход на улицу, а малый квадратный, прилегающий к площади, был соединен с большим двором такой же аркой. Кроме того, из него был узкий коридор, соединяющий двор с площадью, и им могли пользоваться жильцы. Въехать же во двор можно было только с проезда Новинского бульвара. «…» В первых этажах нашего дома, выходящих на площадь, и частично на боковых сторонах размещались магазины и мастерские. На углу большая "Булочная-кондитерская", рядом магазин, торгующий всякой парфюмерией. Он очень странно назывался "ТЭЖЭ". «…» Позднее тут разместили магазин "ТРИКОТАЖ. ГАЛАНТЕРЕЯ". За "ТЭЖЭ" идет магазин "МОЛОКО". Потом "ПАРИКМАХЕРСКАЯ". Ну, это понятно. Дальше мастерская, которая часто меняла свое направление: то часы, то какие-то приборы. Раньше тут размещалась какая-то лечебница, но она давно отсюда ушла. Только по некоторым оставшимся на стене буквам можно было угадать, что она тут была. Дальше на самом углу "РЫБА". А уже за углом "КИТАЙСКАЯ ПРАЧЕЧНАЯ"».

В центре площади был разбит небольшой сквер. Чтобы восстановить его облик, снова обратимся к воспоминаниям Маркуса: «Был он примерно в ширину бульвара или нашего дома, не больше. Вокруг него был очень узенький тротуар и обычная проезжая часть, по которой шли трамваи. «…» Посреди него был круглый грубо облицованный бассейн фонтана, окруженный газоном с цветочными клумбами и узорами. В центре мелкого бассейна сначала одиноко торчала труба, из раструба которой била струя воды. Конечно, особой красоты это не представляло, да и струя была жидковата, поэтому позднее в центре соорудили невысокий белый пьедестал со скульптурой. Это был маленький пионер, прижимавший к сиденью то ли шарик, то ли мячик, из которого била струя воды. Но теперь уже не вверх, как раньше из трубы, а вперед. К сожалению, и эта струя была тонковатой».

Левая сторона Кудринской площади в послевоенные годы изменилась до неузнаваемости. Когда-то она выглядела так: наискосок от «сундука» в сторону Зоопарка убегала Кудринская улица, застроенная старинными двухэтажными домиками с лавками в первом этаже. «На углу помещался продовольственный магазин, затем аптека, керосиновая лавка и у самой уже церкви (имеется в виду церковь Покрова Пресвятой Богородицы, что в Кудрине. - М. Б.)… пятиэтажный дом», - вспоминала Мария Белкина в книге «Скрещение судеб». Вдоль другой стороны Кудринской улицы тянулась решетка ограды переднего сада Вдовьего дома. Позже этот сад уничтожили, чтобы спрямить Баррикадную (бывшую Кудринскую) улицу; зато разбили сквер перед высоткой, на месте снесенной застройки.

Баррикадная улица проводит невидимую границу между Кудринской площадью и Садовой-Кудринской улицей. На углу стоит четырехэтажный флигель Вдовьего дома. За ним вход в Московский зоопарк, точнее - на его новую территорию, открытую в 1926 году. До того этот участок земли также принадлежал Вдовьему дому, здесь был его задний сад. Дом № 3 был построен специально для 4-й женской гимназии по проекту архитектора М. К. Геппенера. Здесь учились Марина Цветаева и ее соседка по Трехпрудному переулку, художница Наталья Гончарова. За углом этого здания, в ста метрах от красной линии стоит здание Московского планетария, построенное в 1928 году. В 1994 году планетарий закрыли на реконструкцию, которая до сих пор не закончилась.

Далее на Садовой-Кудринской стоит типичный жилой дом «сталинского ампира» (1947 г., арх. К. К. Орлов). В 1970-1980-е годы в этом доме работал комиссионный магазин № 32 - одна из самых известных специализировавшихся на радиотехнике «комиссионок» Москвы. У входа в магазин торговали спекулянты. До войны на этом месте стоял доходный дом Александры Найденовой.

В доме № 9 до революции работало 1-е городское реальное училище. Затем в здании разместились курсы марксизма-ленинизма, позже ставшие Академией общественных наук при ЦК КПСС, а сейчас здесь Московская государственная юридическая академия.

За реальным училищем некогда стоял доходный дом Московского попечительства о бедных духовного здания. Рядом с ним был особняк знаменитого коммерсанта Сергея Тимофеевича Морозова, соучредителя Художественного театра и организатора музея кустарных изделий. Оба здания снесли в конце 1920-х годов. На их месте построили конструктивистское здание Наркомата судостроительной промышленности - правда, сейчас от его первоначального облика ничего не сохранилось: в начале 1970-х годов здание реконструировали.

Следующий участок Садовой-Кудринской, без сомнения, известен каждому москвичу: здесь находится вход на территорию детской больницы им. Н. Ф. Филатова. Некогда этот участок занимала старинная дворянская усадьба. Ее последней владелицей была княгиня София Степановна Щербатова (урожденная Апраксина). После ее смерти сын княгини Александр Алексеевич Щербатов (в 1863-1869 гг. бывший, к слову, первым всесословно избранным городским головой Москвы) подарил усадьбу городу, с условием открыть в ней детскую больницу и назвать ее в память покойной матери - Софийской. Оба условия город выполнил, и в 1897 году больница открыла свои двери для первых пациентов. Изящный особнячок под № 17 был построен в 1912 году для текстильного фабриканта А. В. Демидова на участке, купленном у князей Волконских. После национализации в доме открыли детский сад, а в 1930-е годы его, как и многие другие особняки в центре Москвы, стали сдавать в аренду иностранным посольствам. Сейчас здесь находится посольство Пакистана. Вплотную к особняку примыкает шестиэтажный доходный дом (1913 г., арх. С. В. Барков). Далее - семиэтажный жилой дом, строившийся в годы Великой Отечественной (арх. В. Г. Альтштуллер), за ним - еще более скромный дом Коопстроя ВСНХ (1928 г., арх. Б. М. Великовский) и, наконец, еще один дореволюционный доходный дом (1901 г., арх. А. Л. Чижиков). Изначально он был четырехэтажным, но в 1940 году его надстроили еще тремя этажами, сохранив при этом изначальный декор здания в стиле модерн. Рядом с этим доходным домом до 1980-х годов стоял двухэтажный дом Чижиковой. После его сноса участок довольно долго пустовал; в 1990-е здесь возвели бизнес-центр.

За улицей Красина (некогда носившей безрадостное название Живодерка) Садовое кольцо продолжается Большой Садовой улицей. До 1930-х годов левая сторона этой улицы была застроена двух-трехэтажными частными домами. Из общей застройки выделялся участок товарищества «Н. Л. Шустов с сыновьями», на котором были ликеро-водочный завод, склад, фирменный магазин, контора общества и роскошный особняк Шустовых. Он находился на том участке, который сегодня занимает крупный жилой дом (№ 3) послевоенной постройки. А на месте нынешней гостиницы «Пекин» (1955 г., арх. Д. Н. Чечулин) среди прочих домов находился особняк историка Петра Бартенева. Здесь же в начале XX века располагалась редакция издававшегося Бартеневым журнала «Русский архив».

Дольше всего из старой застройки этой стороны Большой Садовой продержался хорошо известный москвичам дом купца Алексея Гладышева. Он стоял на углу Садовой и Брестской, прямо напротив нынешнего «Пекина». В 1910-х годах в нем работал знаменитый театр-варьете «Альказар». Помещение «Альказара» унаследовал театр Эстрады, позднее - театр Сатиры и, наконец, основанный Олегом Ефремовым театр «Современник». Дом Гладышева снесли только в 1974 году. Теперь на его месте - заасфальтированная площадка.

Домом Гладышева Большая Садовая заканчивалась, и начиналась Триумфальная площадь. Практически вся она была занята сквером с цветниками и фонтаном. На углу с Тверской улицей стояло построенное в 1913 году здание роскошного «Кинема-театра», принадлежавшего кинопроизводственной компании А. А. Ханжонкова. В середине 1930-х годов давно национализированный кинотеатр переименовали в «Москву». Под этим именем его помнит большинство москвичей средних лет - кинотеатр назывался так до начала девяностых. В пятидесятые годы облик «Дома Ханжонкова» изменился до неузнаваемости: его встроили в большое административное здание, протянувшееся вдоль всей Триумфальной площади. Тогда же был уничтожен и сквер, а вскоре после окончания строительства на площади открыли памятник Владимиру Маяковскому работы скульптора А. П. Кибальникова.

Вернемся на Кудринскую площадь и пройдем по правой, внутренней стороне Садового кольца. На углу с Поварской улицей стоял невзрачный двухэтажный домишко, построенный в середине XIX века. До 1950-х годов он играл весьма важную роль в жизни окрестных кварталов: в нем находилась керосиновая лавка. Мария Белкина вспоминала, что «когда в Союзе писателей был установлен гроб с телом Маяковского и очередь искренне желающих проститься с поэтом, а не пригнанных по разверстке от райкомов, шла мимо этой керосиновой лавки, загибая по Кудринской площади, а затем сворачивая на улицу Герцена, - то конюшковские хозяйки, привыкшие к постоянным нехваткам и очередям, не зная еще, в чем дело, в панике неслись с бидонами и четвертями, боясь, что разберут весь керосин и потом будут выдавать его по карточкам». Здание лавки сохранилось, но слилось со стоявшим почти вплотную к нему ампирным особняком, в котором почти год квартировал П. И. Чайковский. Объединение это произошло в 1990-е годы, когда дом, где жил Чайковский, реконструировали, чтобы открыть в нем культурный центр (попутно часть построек усадьбы снесли). С 2007 года в здании работает еще и музей «Чайковский и Москва», «воссоздающий атмосферу Москвы 1860-1870-х годов, которая в значительной мере повлияла на формирование личности композитора».

Через дорогу, в доме на углу Садовой-Кудринской и Большой Никитской жил знаменитый врач, «друг детей» Нил Филатов, имя которого теперь носит бывшая Софийская детская больница. За ним два доходных дома, построенных (а точнее, перестроенных) в начале XX века Ф. О. Шехтелем. «На другом углу Малой Никитской, - вспоминает Борис Маркус, - был сад особняка, который размещался в глубине двора со стороны Малой Никитской и выходил на Вспольный переулок. Глухой забор отделял этот дом от улиц. Только один старый вяз вылез из этого сада на тротуар Малой Никитской, и приходилось его обходить, так как он занимал почти весь проход». Этот особняк был построен в 1884 году тогдашним городским головой С. А. Тарасовым. В 1900-е годы его купил инженер Александр Иванович Бакатин. В 1911 году по его заказу дом перестроил знаменитый архитектор А. Э. Эрихсон. В 1938 году в особняке поселился Лаврентий Берия. Сегодня здесь находится посольство Туниса.

За садом особняка Бакатиных стоит ансамбль из двух почти одинаковых двухэтажных особнячков с островерхими крышами, стоящих по краям массивного трехэтажного дома. Этот дом, так же, как и первый особнячок, построил в 1892 году архитектор В. П. Загорский. Второй особнячок был построен архитектором В. А. Афанасьевым девятнадцатью годами ранее для врача А. Я. Корнеева. В 1886-1890-х годах его арендовал Антон Чехов. «Живу в Кудрине на Садовой, - писал он, - место тихое, чистое и отовсюду близкое». Доходный дом № 8 был построен в 1900-е годы. Далее на Садовое кольцо выходил участок усадьбы Миндовских - получается почти семейный квартал, ведь сестра Ираиды Миндовской Ольга была замужем за упоминавшимся выше А. И. Бакатиным. И, так же, как дом Бакатиных, особняк Миндовских, построенный Шехтелем, приобрел со временем мрачную славу: здесь поселился сталинский прокурор Николай Крыленко. Сейчас особняк принадлежит посольству Индии, а от Садового кольца его заслонил длинный жилой корпус, построенный в 1940-е годы (№ 8-12, арх. А. В. Варшавер).

За участком Миндовских стояли три небольших доходных дома, которые снесли в начале тридцатых, чтобы построить семиэтажное жилое здание. За ним - чудом сохранившийся фрагмент застройки начала века. Сначала двухэтажный особнячок купеческой семьи Капканщиковых, построенный в 1912 году на месте старого дома, принадлежавшего тому же семейству. Рядом - дом генеральши Демидовской и особняк графини Бобринской. На углу со Спиридоновкой - многоэтажный доходный дом Бурнаева-Курочкина (1908 г., арх. Г. А. Гельрих).

Через дорогу - четырехэтажный дом (изначально трехэтажный), в котором до революции находилась 3-я военная гимназия. Рядом с ней - массивное здание штаба гренадерского корпуса. Дальше, на месте еще одного монументального сталинского дома (№ 28-30, арх. Л. В. Руднев, 1947 г.) стояла усадьба знаменитого хирурга, профессора Московского университета Василия Кузьмина. Сохранившийся до наших дней старинный дом № 32 был надстроен двумя этажами в 1930-е годы. За ним - небольшой доходный дом 1912 года, также надстроенный в советские годы. На углу с Малой Бронной еще в начале девяностых годов стояло здание Полтавских бань, построенное в 1820-е годы. Сейчас на этом месте бизнес-центр.

Правая сторона Большой Садовой улицы начинается с надстроенного здания доходного дома, принадлежавшего Страстному монастырю (1908 г., арх. Л. В. Стеженский). К нему примыкает особняк архитектора Шехтеля, построенный им самим в 1910 году. В двадцатых-тридцатых годах особняк занимал комкор Роберт Эйдеман.

Соседний доходный дом, которым владел Владимир Арнольд, построил архитектор В. А. Гашинский в 1916 году. Сквер, разбивающий за ним линию застройки, - результат реконструкции Садового кольца. Раньше в этом месте на Большую Садовую выходил Большой Козихинский переулок. По другую сторону переулка стояла старинная пятиглавая церковь святого Ермолая, что на Козьем болоте. Ее снесли в 1932 году, а освободившееся место частично занял сквер, а частично - здание Министерства монтажных и специальных строительных работ (1951 г., арх. М. В. Посохин и А. А. Мндоянц).

Под номером 10 стоит знаменитый доходный дом Пигит, прославившийся благодаря своим жильцам - Петру Кончаловскому, Аристарху Лентулову, Георгию Якулову и, прежде всего, Михаилу Булгакову, описавшему его в «Мастере и Маргарите». Стоящее рядом с ним здание Военного университета (бывш. Военно-транспортная академия) было построено в 1934 году на месте доходного дома почетного гражданина Сергеева. Соседний сад «Аквариум» был основан в 1892 году, но истинную славу обрел после того, как его арендовал предприимчивый антрепренер Шарль Омон. Он открыл в нем театр, тир, кегельбан, фотосалон и даже гимнастическую площадку. В конце 1950-х годов в саду построили здание театра Моссовета (арх. С. М. Жиров).

По соседству, как писал «Московский листок» в 1911 году, «между театрами "Буфф" и "Аквариум" на месте старого, полуразрушенного домика Аким Никитин воздвиг грандиозное здание цирка», которое «поражает своим изяществом, грандиозностью и особенно массой воздуха». Оценить изящество этого здания мы уже не можем - его дважды реконструировали (в 1920-х и 1960-х гг.) и сегодня о цирке братьев Никитиных напоминает разве что купол. От театра «Буфф», принадлежавшего все тому же неутомимому Шарлю Омону, и вовсе ничего не осталось. После революции его передали театру Мейерхольда, а затем снесли. В 1937 году на участке началось строительство нового монументального театрального здания - но в 1938 году ГосТиМ был закрыт. Проект немного переработали и достроили уже как Концертный зал имени Чайковского.

Тоталитарная суть открытого общества

Двадцать лет назад мы наблюдали показательное крушение марксистской утопии. Обитатели социалистических государств с надеждой смотрели на Запад, где, как им казалось, властвовали не утопические законы, но практика цивилизации. Оказалось, что гражданское общество с гарантированными свободами - такая же утопия, как развитой социализм.

Поражает не беда, но отсутствие адекватного восприятия таковой.

Все рухнуло в одночасье, но тихо, без пафоса. Смотришь окрест - и вроде как все нормально. Позвольте, еще вчера писали, что лучше западной цивилизации ничего нет, и вот - она обвалилась. Еще вчера дальновиднее наших правителей не было никого - оказывается, будущее народа тает, как мороженое. Вчера демократию объявляли гарантией прогресса - а что сегодня?

Мир открыл рот, чтобы крикнуть, а кричать нечем - нет языка. Обнаружилась забавная вещь: нет единого, внятного всему социуму, языка, на котором можно рассказать о народной беде. Где он, зов трубы, где плакат «Ты записался в добровольцы?», где картина «Герника»? Некогда Мстислав Ростропович появился с виолончелью в осажденном Белом доме, какой же маэстро возьмет в руки смычок на ступенях Сбербанка и «Леман Бразерс»? Актуальный художник может показать гламурный видеоклип - но насколько данное самовыражение обозначит интерес обманутого вкладчика, безработного врача, нищего слесаря? Неужели между слесарем, врачом и художником нет ничего общего, нет никакого единого интереса, который сегодня ущемлен?

Вдруг стало понятно, что с обществом никакой беды не произошло, просто потому что общества (в терминологии прошлого века) уже нет. Народ, да, сохранился, переживает демографический катаклизм и очередной приступ нищеты. Племена присутствуют, их будут стравливать. Государство в наличии - вон министров сколько. Но государство не выполняет представительских функций, оно существует автономно, невозможно представлять общество, которого нет.

Вот стены города, - сказал спартанский царь, указывая на граждан Спарты. Президент России должен бы указать на загородные коттеджи и сказать: вот граждане города! Ничем иным, кроме как элитным жильем, наличие гражданского достоинства доказать невозможно. Это наша не-аристотелевская логика.

В рамках классической логики следовало бы рассудить так. Общество - это союз граждан, связанных культурой и историей, принявших порядок взаимных обязательств, ответственности за старых и малых, за завтрашний день и продукт труда. Если нажива кучки прохвостов отменяет заботу о здравоохранении - это означает, что общества не существует. Если договоренностей о завтрашнем дне нет, то называть собрание людей обществом нет возможности. Раз нет общества, не может быть и общественной элиты. Элитой общества не могут считаться удачливые мошенники и тираны. Коль скоро нет элиты общества, не может быть и элитной недвижимости. Например, в Исландии нет крокодилов, и потому нельзя шить чемоданы из крокодиловой кожи. Однако в этом пункте аристотелевская логика дает сбой. Элитная недвижимость-то у нас есть! И рассуждение сыпется: раз есть элитная недвижимость, значит, есть общественная элита, а если общественная элита есть, стало быть, и общество существует.

Именно так и строили гражданское общество - начав с декораций. Недостроенные коттеджи в античном стиле расскажут потомкам о прекрасной мечте прадедов: построить демократический полис с гражданскими правами и свободами. Были, скажут наши правнуки, такие прекраснодушные мечтатели - менеджеры среднего звена нефтяных компаний, люди широких взглядов, меценаты, идеалисты. Они хотели видеть нашу страну богатой и достойной, но вот не сложилось.

Когда социологи опасаются революции, они опасаются процессов, бурлящих в обществе. Чтобы опасаться революции, надо допустить наличие гражданского сознания в хозяине коттеджа с лебедями на фронтоне. Конечно, можно сказать, что уволенный менеджер «Лукойла» является одновременно и гражданином: в качестве менеджера он построил коттедж, а в качестве гражданина он воздвигнет баррикаду. Вот, например, бывший премьер-министр, сидя в усадьбе сомнительного происхождения, призывает к социальной справедливости.

Формально, да, так все обстоит: тот же самый человек, который работает в корпорации, он же является и гражданином государства. И противоречия будто бы нет: да, демократическое общество потому и является таковым, что состоит из независимых инициативных работников, а те объединяются в корпорации. Пострадали корпорации - стало быть, надо спасать демократию. Сейчас менеджер покинет коттедж и выйдет на площадь бороться за общественное благо. Однако, если он выйдет на площадь, то лишь для того, чтобы бороться за такую корпорацию, которая его не уволит. Ничего лучшего он просто не знает.

Если мы спросим себя, что же именно мы построили за последние двадцать лет, то ответ будет ясным: мы построили корпорации. Ничего другого не создали, а вот это, да, сотворили. Наши деды могли хвастаться тем, что они сельскохозяйственную страну превратили в индустриальную, внедрили бесплатную медицину и общее среднее образование, построили метро, проложили дороги. Но и нашему поколению есть чем козырнуть: в результате двадцатилетних усилий страна может гордиться «Газпромом», «Лукойлом» и «Роснефтью».

Самым существенным парадоксом социальной жизни явилось то, что борьба за гражданское открытое общество шла параллельно с конструированием закрытой морали корпораций. Создать демократическую страну значило создать независимые корпорации, а их принцип работы отнюдь не демократичен. Называя вещи своими именами, - корпорация есть тоталитарное государство, функционирующее внутри т. н. демократического государства и обеспечивающее его жизнеспособность.

Положение, которое я хотел бы прояснить, звучит просто: известная игрушка матрешка является примером открытой или закрытой структуры? Матрешка постоянно открывается, но открывается лишь затем, чтобы предъявить очередную закрытую матрешку. В вечной способности открываться, и открываться напрасно, в вечном сочетании открытости и закрытости и есть смысл данной модели бытия.

Я склонен считать, что эта структура в точности воспроизведена демократическим обществом. Всеобщие открытые выборы, которые приводят к созданию номенклатуры; общественные референдумы, которые легитимизируют никому не известных авантюристов; публичные дебаты, на которых обсуждаются невнятные социуму вопросы; общенародные средства (налоги, пенсионные фонды), которые тратятся на нужды ограниченного круга лиц (локальная война, например) - все это есть не что иное как точное воспроизведение структуры матрешки.

Развивая этот образ, можно сказать, что создание открытого общества неизбежно ведет к созданию общества закрытого, которое является его реальным содержанием и внутренним мотором.

Так называемый «средний класс» оттого и не поддается внятному определению, что один и тот же человек в условиях демократии играет одновременно две социальные роли - и эти роли исключают друг друга. Гражданин выражает свою неподкупную гражданскую волю на выборах, но волю работника корпорации он может выразить только исполняя приказы начальства. Более того, в качестве свободного гражданина он борется за право функционировать как винтик тоталитарной модели - и эта удивительная социальная инженерия сделала невозможными всякие революции в принципе. Представитель среднего класса должен сам себе набить морду и построить баррикаду поперек своей гостиной.

Никакая беда не пробудит к общественной жизни это существо - оно и само не знает, за что надо бороться. Некогда Чехов выразил это состояние так: «чего-то хочется - то ли конституции, то ли севрюжины с хреном», и этот роковой выбор до сих пор не произведен, хотя написано немало конституций, а севрюжины съедено немерено.

С одной стороны, наши идеалы - это выборная система, правовое государство, единый для всех закон. С другой стороны, работаем мы в такой организации, которая может функционировать только по директивным правилам, по собственным законам. И это сочетание корпоративной морали и общественных идеалов привело к дикой путанице в мозгах демократических граждан. Кто-то им сказал, что одно не противоречит другому: можно быть директором нефтяной корпорации и депутатом парламента, менеджером газовой державы и членом демократической партии. Мораль корпорации словно бы не мешала морали открытого общества, и даже ее поддерживала: ведь не за бедное же открытое общество мы голосовали, но за богатое. Homo corporativus растерян прежде всего потому, что не знает, что именно жалеть - утраченные демократические свободы или рассыпавшееся корпоративное рабство.

История всех существующих постиндустриальных обществ есть история борьбы корпораций с общественным сознанием. Прочти Маркс это определение, он бы задохнулся от смеха: разве борьба классов не подразумевает того же? И однако, корпорация отменила саму надобность в гражданском сознании тем, что воспроизвела общество в миниатюре, - и нужда в реальном обществе отпала. Точно так же, как во время войны помехой войскам является гражданское население (Брехт предлагал десантировать мирное население в тыл врагу: пусть враг с ним валандается как хочет, а у нас руки свободны), так во времена больших приобретений помехой является общество. Народ еще пригодится - его можно доить; а общество только мешает своими наивными договоренностями и обязательствами. Последние десятилетия вызвали к жизни поразительный социальный тип - люмпен-миллиардера. Возник он столь же неизбежно, как некогда возник люмпен-пролетариат: если последний возник как следствие абсолютного обнищания, то люмпен-миллиардер возник как следствие предельного обогащения, которое так же, как и нищета, отменяет любые общественные долги.

Примером парадоксального социального строительства являлось известное «Открытое общество», просветительская организация, созданная на деньги корпорации спекулянта Джорджа Сороса. Пафос «Открытого общества» состоял во внедрении правового сознания, то есть того, что в принципе не может мириться с наживой единиц и бедностью многих. Никто из членов «Открытого общества» не задавался вопросом, как уживается эта программа с деятельностью собственно корпорации Сороса, с приобретением крупных активов внутри существующего социума (см., например, дело «Связьинвеста»). Очевидно, что закрытая мораль корпорации и показательно открытая к дискуссии гражданская позиция «Открытого общества» не имели ничего общего - ни с точки зрения морали, ни с точки зрения целеполагания.

Очевидно, что целью корпорации является выгода, а целью союза граждан - общественное благо. Очевидно, что общество не равно корпорации, и корпорация успешна лишь в том случае, если ставит свои интересы выше общественных. Очевидно, что корпорация функционирует постольку, поскольку ее информация, расчеты, планы закрыты от конкурентов, а открытое общество является таковым до той поры, пока открыто для каждого. Очевидно, что мораль гражданского общества подразумевает равенство, а мораль корпорации - иерархию.

Возникает вопрос, который следует задать не только в отношении «Открытого общества» и Сороса, но в отношении принципиальной комбинации «корпорация - демократическое общество». Вопрос прост: что находится внутри чего? Корпорация ли встроена внутрь открытого общества (читай, демократического государства) или наоборот - демократия встроена внутрь корпорации. Что было раньше: яйцо или курица? Возникает своего рода силлогизм: открытое гражданское общество существует внутри недемократического мира, и существует это открытое общество на деньги корпорации, а корпорация есть воплощение тоталитарного государства. То есть тоталитарная модель, встроенная внутрь свободного общества, помогает этому обществу выживать в тоталитарном мире. Есть от чего спятить - вот мир и спятил. Что в этой конструкции является мотором, а что оболочкой?

Корпорация и не могла бы функционировать, не воспроизводи она в своей структуре тоталитарное общество. Никакому демократическому идеалисту не придет в голову, что он может (на правах избирателя) дать совет председателю «Газпрома» или «Дойче Банка», как лучше распорядиться своими средствами. Гражданину лишь позволено, затаив дыхание, наблюдать за решениями мудрых профессионалов и ждать, как изменится его судьба от падения или взлета акций. Это, если называть вещи своими именами, совершенно рабское состояние - бесправное и жалкое. Однако до недавнего времени (пока акции не пошли вниз) положение дел не вызывало протеста, не казалось, что логика хромает. Более того, у представителей среднего класса теплилось соображение, что тоталитарные решения корпораций таинственным образом обеспечивают их свободу внутри гражданского общества. Говорили примерно так: ну, они там в корпорациях узкие профессионалы, решают финансовые вопросы, это нас не касается, наше право - голосовать за свободу в целом. И этот плохо сваренный компот называли открытым обществом. А то, что одни люди владеют жизнью других, то, что ревнители равенства находятся на зарплате у адептов неравенства, - это обстоятельство как-то не обсуждалось.

Возник поистине водевильный курьез: гражданин может почувствовать себя таковым (то есть имеющим право на свое мнение, свободу выбора, совести и прочее) только при условии функционирования такой общественной модели, где его мнение не значит решительно ничего. Он не вправе знать (и не знает), куда главы корпораций кладут его деньги; он не может знать (и не знает), какой будет его завтрашний день; он не в состоянии узнать (и ему никто никогда не расскажет), каковы перспективы у страны (ресурсов, земель, недр, сокровищ), где он объявлен равным прочим гражданам. Собственно говоря, проделан нехитрый трюк: гражданину представили общество как систему взаимосвязанных корпораций - в одни он вхож по праву рождения, в другие допущен как служащий, в третьи он попадает, если нуждаются в его голосе. Гражданину объясняют, что государство - это тоже своего рода корпорация, и вот в ней он имеет право голоса наряду с миллионами таких же, как он. А нефтяная промышленность - это корпорация иная, там он права голоса не имеет. Финансовая компания - это тоже корпорация, где его участие строго лимитировано, а его голос («хочу, чтобы деньги вложили в детские сады, а не в коммерческую недвижимость!») не принимается в расчет. Отважиться на обобщение, спросить, существует ли доступ сразу во все корпорации, в конце концов, в государстве людей с равными правами все должно открыто дебатироваться, - спросить такое гражданин не решается. Ему объяснили, что главное - это приобрести акции гражданского общества равных, а вот какова реальная цена акций - не сообщили.

Откажись от бесплатной медицины, откажись от пенсии, купи немного свободы! Гражданин смутно подозревает, что его надули. Государственная корпорация находится в одном холдинге с другими корпорациями, и при крахе нефтяных акций обесценятся и акции правовые. Гражданину только предстоит это открыть, когда его инвестиции в государственную корпорацию окажутся равными нулю, и его призовут поучаствовать в последней корпоративной вечеринке - то есть сдохнуть на войне. Сплошь и рядом мы наблюдаем процесс неминуемого превращения гражданина в пушечное мясо: Цхинвали или Газа - последние иллюстрации.

От корпоративной гибели гражданину никак не отвертеться потому, что он подчиняется законам рода, государства, племени, гражданского общества, наконец, - эти акции его купить обязали, по ним он и должен платить. И кредиторы спросят строго! Ты пользовался нашим светом, водоснабжением, смотрел телепрограммы, наблюдал, как лидер страны жмет руку газовому барону, ходил на демонстрации? То-то, брат, ты жил в обществе, эти акции ты приобрел. Изволь теперь подставить живот под пулю.

Гражданин - заложник истории, а сегодняшняя история управляется корпоративными интересами. Властвует сегодня тот, чья корпорация вовремя сбросила ненужные акции племени, культуры, гражданского общества - как заведомо убыточные. Властвует тот, кто отменил внутри своего производства общечеловеческие законы. Правящий класс люмпен-миллиардеров, независимых от истории, культуры и народа, легко распорядится жизнью тех, кто еще связан привычными узами родства.

Историю подчас представляют как соревнование открытых и закрытых обществ, в частности, известная концепция Поппера предлагает нам увидеть историю как оппозицию открытого общества и его врагов (имеются в виду тоталитарные концепции бытия, куда включены платоновская модель и марксистская утопия). Считается, что развитие цивилизации вытесняет вредные утопии на окраины мира, а просвещенный центр весь охвачен демократией, воплощенной в рыночном соревновании.

Это дихотомическое мышление стало особенно популярно в последней трети ушедшего века, все события «века крайностей» (по Хобсбауму) трактовались в зависимости от того, насколько они продвигали общество прочь от тоталитаризма к свободе. Представитель среднего класса почувствовал себя венцом творения - он был умнее Маркса и прогрессивнее Платона. Именно он, представитель среднего класса, отдал свой голос за изничтожение тоталитарной модели общества - к вящему торжеству прогресса.

По окончании двадцатого века приходится констатировать, однако, что платоновскую модель никто не отменял, риторика оказалась фальшивой.

Карл Поппер поспешил объявить платоновскую республику врагом открытого общества - на деле более преданного друга демократии не сыскать. Платоновская модель была имплантирована в тело демократического государства - как условие его жизнеспособности. Открытое общество охотно мирилось с тем, что финансовая система фон Хайека следует платоновской теории припоминания: наши денежные знаки есть тени чужого благополучия. В основу финансовой, оборонной, социальной функции демократии, разумеется, положена модель идеального закрытого государства - просто эта тотальная модель как бы подчинена общей концепции свободы. Так, например, аппарат КГБ, формально поставленный на службу демократии, представляется гражданам не столь страшным. Допустим, деятельность нефтяного концерна осуществима только при условии строгой диктатуры руководства - но по видимости эта диктатура локализована, ограничена стенами компании. По сути, мы наблюдаем, как сотни платоновских государств (т. е. корпорации, трасты, компании, концерны, министерства) обеспечивают потребности демократического общества. И как бы могло быть иначе - в перенаселенном мире?

Управлять огромной империей, используя старые методы - неэффективно. К чему забота о бесполезном в производственном отношении населении? Мобильная корпорация даже в отношении народонаселения соответствует греческому полису, и примерно равна платоновскому государству (5040 человек, по идеальному предположению философа). Управлять конструкцией легко, регулировать власть удобно. Эмоции проявлять в пределах корпорации возможно - на мир их тратить нелепо. Сочувствие, милосердие, взаимовыручка, солидарность - все эти коллективистские чувства функционируют на уровне корпоративного сознания, а перенесенные на многомиллионную страну - не работают. Регулировать нужды пяти тысяч наемных служащих удобнее, чем регулировать жизнь миллиарда индусов или даже ста тридцати миллионов русских. Поди, пересчитай этих никчемных бабок! Попробуй вникнуть в нужды стариков и бомжей! Корпорация осуществляет отбор лучших (совсем как в Спарте, которую Платон и брал за образец), строит их так, как надо для дела, а сотням миллионов прочих граждан дают понять, что это маленькое платоновское государство работает не для своего удовольствия, но на благо всего общества. Это абсолютная неправда. Корпорация есть самодостаточный организм: она питается обществом, но не отдает обществу ничего - кроме иллюзий. Сотни миллионов людей чувствуют себя свободными гражданами свободной страны при том лишь условии, что они функционируют в отведенных для них рамках небольшого тоталитарного государства - корпорации. В качестве одного из ста миллионов ты имеешь равные со всеми права, и права эти не стоят ни шиша; в качестве одного из пятнадцати тысяч работников «Дойче Банка» ты - уверенный в себе член общества. Лишь будучи винтиком и рабом современного платоновского государства, гражданин может объявить себя членом открытого общества. И другого способа не предусмотрено.

Государство корпорации строго разделено по платоновским стратам. Властвуют старейшины (авторитеты, паханы, генералы, директора - в каждой корпорации глава называется по-своему), их решения охраняют стражи (полиция, служба безопасности, фискальные органы), их эстетические вкусы обслуживает страта ангажированных культурных деятелей (по Платону - поэты), а производство осуществляется вынесенным на периферию общества простым населением. Нет нужды говорить, что доказавшая свою эффективность модель корпорации постепенно усваивается всем народом - на разных уровнях восприятия. Иными словами, мораль закрытого общества постепенно сделалась общеупотребимой - и слилась с моралью демократии, подменила ее.

Разумеется, оболванивание граждан в интересах наживы не имеет ничего общего с утопией Платона. Парламент, советы, министерства сделались придатками корпораций, общественное благо и справедливость (являвшиеся целью Платона) списали в акции государства и обесценили, корпоративное государство Муссолини постепенно подменило платоновскую республику - так же неумолимо, как некогда сталинский Гулаг вытеснил из истории утопию Маркса. Сегодня можно констатировать, что утопию Маркса использовали при строительстве восточного казарменного социализма, а утопия Платона эксплуатировалась западными демократиями и была доведена до вульгарного практического воплощения. Осознать, что фундаментом демократического общества является тоталитарная платоновская республика - неприятно, но согласились же мы с тем, что Колыма и Магадан построены по чертежам Маркса? Отчего бы светлое здание демократии не построить по чертежам Платона? И как, собственно говоря, могло быть иначе? Разве Гегель, Ницше и Хайдеггер не составили подробный сценарий такого строительства?

Исторический процесс представал в нашем воображении как противостояние демократии и тоталитаризма, как оппозиция варварства и цивилизации, как соревнование открытых и закрытых моделей поведения. Досадно, что эти театральные борения отменили. Билеты на представление обесценились, как акции банков. Почти достроенная Вавилонская башня рассыпалась в очередной раз.

На заре перестройки мы имели возможность наблюдать, как корпоративная мораль подменяла собой общественную. Именно корпоративную мораль воплощает бандитский жаргон, подменивший «закон» - «понятием». Именно так, то есть «по понятиям», существует корпорация, стоящая выше морали общества, - так живет, например, корпорация современного искусства. Не объяснишь же всякому зрителю, почему полоски и бантики лучше, чем портреты, - внутри корпорации приняты данные понятия, к нуждам реального общества это не относится никак. Мы давно интересуемся не тем, что художник сказал миру (много ли сообщили миру Херст, Кабаков, Уорхол?), но тем, насколько данный менеджер корпорации успешен в коммерческом отношении. Искусство в наше время пошлое и пустое - но это лишь с точки зрения обывателей, которые ждут от искусства свершений. А с точки зрения корпоративной - у нас актуальное, мейнстримное, прогрессивное искусство. Так же, по внутренним понятиям, живет корпорация политиков - не станешь же прислушиваться к мнению избирателей, если надо бомбить. Существуют иные, не внятные толпе, соображения. Корпоративные. Именно так, по собственным понятиям, функционирует корпорация банкиров - пойдите, пересчитайте виртуальные деньги: сказано дурням, что деньги в принципе есть, и плебеям надо это понимать.

Не важно, что художник хочет сказать обществу; не важно, кто из политиков мерзавец; не важно, что банки врут, - важно соблюсти внутренние правила корпорации. Существует корпоративная этика - она не имеет отношения к этике общественной. Формально институт корпорации отсылает нас к средневековым гильдиям, однако гильдии представляли средневековое общество, а корпорации не надо никого представлять, кроме самой себя. Она сама - общество, идеальная модель мира.

Армия, наука, искусство оправдывают свое существование не служением обществу, но тем, насколько данная корпорация успешна. Очевидно, что война России с Грузией не принесла (и не собиралась) никакого общественного блага, мы оцениваем ее результаты с точки зрения менеджмента: удалось ли удержать сползавшие цены на нефть. Институт Госбезопасности оправдывает свое прозвище «контора» тем, что из инструмента государственной власти превратился в самостоятельную коммерческую единицу, успешную корпорацию. Не только профессия, но и социальный статус сделались условием создания замкнутой социальной страты. Российская интеллигенция стала не совестью нации (как в девятнадцатом веке), не прослойкой (по определению советской идеологии), но корпорацией. У интеллигенции возникли свои корпоративные интересы, корпоративные обязательства, корпоративная честь. Оперируя по привычке общечеловеческой моралью, интеллигенция оценивает свои выгоды и приобретения с точки зрения морали корпоративной. Одно это ставит под вопрос возможность анализа нашего времени - критерии утрачены.

В великой войне западных демократий (1914-1945) победили не сами общества, но их ядра, встроенные внутрь демократических государств тоталитарные образования - корпорации. Программа корпоративного развития мира, одобренная некогда Пием XI как противодействие социалистической программе, оправдала себя вполне. Победили не коммунисты и не фашисты, но те, кто удачно вкладывал средства в их борьбу. Еще не пал Мадрид, еще летчики легиона «Кондор» не разбомбили Гернику, еще троцкистов, сражавшихся в интербригадах, не законопатили в Магадан - а совместный испано-германо-американский концерн по разработке недр уже существовал, и продолжал успешно существовать в течение всей мировой войны. При чем тут политические взгляды - эти глупые акции уже никто не берет! Ни Сименсы, ни Круппы, ни Филиппсы не остались в проигрыше, в проигрыше остались граждане, владевшие акциями национальной независимости. Ни могущественный концерн ИТТ, подмявший латиноамериканский континент, ни нефтяные концерны, основанные Англией и Америкой на территории Палестины, никак не страдали от баталий и политических противоречий своих вкладчиков. Бойкая торговля англосаксонских демократий с Франко никак не мешала демократической риторике, а по поводу торговых операций в Чечне и в Ираке написано предостаточно.

Сказанное выше не имеет никакого отношения к конспирологии и теории заговоров. Да, власть сегодня сделалась анонимной, и сызнова напоминает борьбу под ковром - просто грызутся сегодня особи меньшего размера, не бульдоги, а хорьки. Однако заговора не существует - его и не может существовать, поскольку нет ничего, что можно было бы свергнуть. Хорьки сами не знают, что сделают в следующий момент: укусят соседа, полижут ему лапу или украдут корм.

Демократия обанкротилась, но виноватых нет.

Случившееся имеет вполне философскую природу, не детективную. Завершился естественный процесс жизни тоталитарной утопии внутри гражданского общества, мотор разрушил машину. Сызнова подтвердилось торжество идеи над бренным телом. В социалистических странах свободолюбивые идеи Маркса, как ни искажали их марксизмом-ленинизмом, подорвали казарменную социалистическую действительность. В капиталистических странах - тотальная платоновская концепция разрушила демократическую оболочку. В обоих случаях пострадало общество. Замысел Вавилонской башни, Интернационала, Глобализации - воплощения как не имел, так и не имеет.

История сегодня представляется огромным пустырем, по которому расставлены гигантские грохочущие машины корпораций. Пугающие громады высятся в чистом поле, лязгают шестеренками, плюются огнем и бензином. Меж ними бродят неприкаянные люди, пытаются собраться в общество и договориться. Каждый сжимает последнюю бесполезную акцию - право быть человеком. Выписал эту бумажку не Газпром, и реальную стоимость этой акции мы узнаем, лишь когда предъявим ее святому Петру.

Лента Мебиуса-Кордонского

О развитии капитализма в постсоветской России

Отечественный капитализм в разгар «лихих 90-х» окрестили «олигархическим». Греческое слово «олигарх» вошло в новую русскую лексику настолько, что в полуразрушенной деревне мужики, указывая вам на единственный не покосившийся дом, сообщают: «Здесь живет наш олигарх».

Однако в начале нового столетия олигархи куда-то подевались. Не то, чтобы всех посадили, как Ходорковского. И не все убежали за границу, как Гусинский с Березовским. Просто стали они как-то разом незаметны, тихи и благопристойны. Потому ли только, что испугались?

Удивительным образом дискуссии об экономической жизни у нас в стране имеют обычно мало общего с экономическим анализом. Либералы, естественно, жалуются на засилье государства и бюрократов, которые шагу не дают ступить представителям частного бизнеса. Такие же разговоры, правда, я слышал от праволиберальных публицистов и применительно к Америке, не говоря уже про Францию и Германию, где, по их мнению, царят «ужасы социализма». Кто-то из либеральных экспертов недавно обнаружил, что во всем мире нормальный капитализм существует только в одной единственной стране, да и та - Сингапур.

Левые, со своей стороны, будут ругать капитализм, не вдаваясь в подробное обсуждение того, как он в современной России работает и в чем его специфика. Впрочем, на теме олигархии левые с либералами, скорее всего, сойдутся и дружно примутся осуждать плохих людей, которые делают свой бизнес с согласия и одобрения Кремля.

Между тем, олигархический порядок в экономике давно сменился другим - корпоративным. Крах рубля в 1998 году оказался переломным моментом, резко изменившим правила игры. Инвестировать средства в страну стало выгодно, другое дело, что эти капиталовложения не решили структурных проблем общества, нуждавшегося в гораздо более масштабных и скоординированных усилиях. На рубеже 1990-х и 2000-х годов произошла важнейшая структурная мутация российского капитализма, который сделался упорядоченным и внешне цивилизованным настолько, насколько вообще может быть благопристойным буржуазный порядок в стране, живущей за счет вывоза природных ресурсов. Эта зависимость отечественной экономики от мирового рынка сырья и топлива оставалась неизменной, но в остальном логика бизнеса изменилась. Олигархические конгломераты, созданные случайно и хаотично, перестраивались, меняя хозяев и структуру управления, превращаясь в классические корпорации с четкой иерархией, жесткими бюрократическими правилами и стандартами. Они обрастали аппаратом профессионалов, от которых зачастую зависело больше, чем от высших начальников, заседающих в правлениях. Одна за другой российские компании выходили на западные биржи, выставляя на продажу свои акции, продвигая на международном уровне свои бренды. Поток нефтедолларов позволил отечественным корпорациям накопить капитал в масштабах, существенно превышавших их потребности на внутреннем рынке. То есть, мы видим классический случай «перенакопления капитала», описанный еще в начале ХХ века Розой Люксембург.

Это не значит, будто в России больше не было потребностей в инвестициях или эта потребность была полностью удовлетворена. Но корпорации, руководствовавшиеся рациональным выбором (как поступили бы любые другие частные компании в любой другой стране), не вкладывали денег в отрасли, прибыльность которых была бы ниже, чем тех, откуда они уже получали деньги. Иными словами, отечественная промышленность их не интересовала вообще, а про научные исследования и долгосрочные программы технологических разработок не заходило и речи. Государство, конечно, могло бы стимулировать альтернативные проекты развития. Но у отечественных начальников не было и нет никаких идей и интересов иных, нежели у их партнеров из частной бюрократии. Чиновники могли тратить деньги на амбициозные и показушные проекты, но им даже не приходило в голову хоть как-то стимулировать самостоятельное развитие общественного сектора и публичной сферы, не совпадающих по своим устремлениям с частным бизнесом.

К тому же у нефтяных или металлургических компаний просто не было опыта в производстве другой продукции. Осваивать этот опыт, налаживать связи и создавать для себя новую рыночную сферу оказывалось невыгодным. А уж нерыночную - тем более. И никакие разговоры о патриотизме ничего изменить не могли, ибо для капитала важна не патриотическая риторика, а норма прибыли. Западные компании вложили некоторое количество средств в свои сборочные предприятия на территории России, тем самым обеспечив промышленный бум 2003-2007 годов, тогда как отечественные корпоративные элиты предпочитали более выгодные и перспективные варианты. Они вывозили деньги за границу, но делали это уже не так, как обезумевшие новые русские в начале 1990-х годов и пришедшие им на смену олигархи конца того же десятилетия. Новые русские просто прятали деньги в западных банках и оффшорах, а олигархи без разбора скупали все попадающиеся им под руку объекты, заботясь о престижности покупки больше, нежели об ее экономической эффективности. Они вкладывали деньги в недвижимость, дорогие отели, футбольные клубы. В середине 2000-х годов русские инвестиции за границей стали совершенно другими. Отечественные корпорации приобретали целые компании, причем не все подряд, а те, что соответствовали профилю их собственной деятельности. Они скупали предприятия своих конкурентов, поставщиков или дилеров. Во всех этих случаях корпорации руководствовались общепринятыми нормами, стремясь увеличить свою долю рынка и контроль над ним, избавиться от необходимости делиться прибылью с посредниками и привлекать новые технологии. Максимизация прибыли, накопление капитала. Все правила цивилизованного капитализма соблюдались неукоснительно.

Если собственники прошлого десятилетия вели себя как примитивные беспозвоночные существа, пытаясь без разбора захватывать все, что попадало в поле их зрения, бессмысленно расширяя свое влияние во всех направлениях, то новая корпоративная элита была способна вырабатывать некоторое подобие инвестиционной стратегии. Нервно-мозговая организация отечественной буржуазии поднялась на новый уровень эволюции. Это были уже вполне развившиеся и опасные хищники.

Приход на Запад русского бизнеса с большими свободными деньгами вызвал там напряжение. Поскольку же отсутствие перспективных инвестиционных планов на родине, в сочетании с огромным и свободным капиталами, делало русских инвесторов за границей чрезвычайно настойчивыми и агрессивными, это не могло не спровоцировать недовольства западных компаний. Некоторые европейские страны стали принимать заградительные меры, чтобы сдержать натиск крупного русского бизнеса. Подобные меры явно противоречили принципам свободного рынка, проповедуемым самими же западными гуру, но подобное положение дел вполне естественно в реальной практике, которая, увы, имеет очень мало общего с идеологией. Эта напряженность в бизнесе объясняет охлаждение отношений между Кремлем и западными правительствами куда лучше, чем ссылки на нарушение прав человека в нашем Отечестве. Подобных нарушений было более чем достаточно при Ельцине, но они совершенно не мешали дружбе. Казахстан, Китай или Албания явно уступают России в демократическом развитии, но их правительствам некоторые вольности прощаются.

В свою очередь корпорации продолжали сотрудничать с Кремлем, но происходило это уже совершенно иначе, чем в годы Ельцина, когда решающую роль играли личные связи. Единоличное принятие решений и произвол хозяев, бессмысленно ворочающих случайно доставшимися им миллионами, уступили место организованным бюрократическим процессам, как на уровне компаний, так и на уровне государства.

Как бы ни жаловались на жизнь либеральные публицисты, как бы ни сетовали журналисты и бизнесмены на засилье бюрократии, на самом деле именно при Путине российский капитализм начал хоть в какой-то степени соответствовать мировым нормам. И кстати, недовольство чиновничеством является нормой для любого бизнесмена в любой стране.

Чиновники стали получать места в правлениях корпораций, где все еще присутствовал государственный капитал. С точки зрения либералов это - ужасающее свидетельство «огосударствления экономики». Однако на практике не столько государство подчиняет бизнес, сколько интересы бизнеса подчиняют себе повседневную деятельность правительства. Контролировать чиновников, состоящих в руководстве компаний, власть практически не может, да и не хочет. Никаких официальных механизмов контроля над государственными пакетами акций нет. Зато чиновники используют свои позиции для того, чтобы подчинить правительственные решения корпоративным интересам. Когда нам говорят, что государство владеет половиной акций «Газпрома», на практике это означает лишь то, что «Газпром» владеет по меньшей мере третью российского государства. Ради его интересов развязываются газовые войны то с Украиной, то с Белоруссией, ради поддержки нефтяников девальвируют рубль, ради спасения заигравшихся банкиров растрачиваются последние деньги, ранее закачивавшиеся в Стабилизационный фонд. Только очень наивные люди могли думать, будто эти средства накапливаются ради защиты государственных или общественных интересов. На самом деле это был резервный фонд крупного бизнеса, переданный на хранение государству. Это с самого начала понимали все. И действовали соответственно.

В чем здесь специфика России? Ни в чем. Нет никакой специфики. Есть только масштабы и наглость, с которой эгоизм элит претворяется в практическую политику под аккомпанемент филистерских всхлипываний бессильного гражданского общества, делающего вид, будто оно представляет какие-то моральные или политические принципы, отличные от принятых в среде начальства.

Еще Ленин в начале ХХ века написал про сращивание корпоративного аппарата с государственным. Это норма монополистического капитализма, утвердившаяся на Западе задолго до того, как она проявилась в России. Только на Западе, в условиях демократии и гражданского общества, чиновники и руководители бизнеса принуждены лицемерить, придавая благопристойный вид своим связям, смысл которых, впрочем, с полной очевидностью проявляется в моменты кризиса. Власть корпораций оформляется демократическими институтами так же, как брачные торжества придают респектабельность сексу. Хотя и до брака, и после, в постели люди делают примерно одно и то же.

В России, напротив, лицемерит гражданское общество, утверждающее, что отстаивает некие «цивилизованные нормы». На практике, эти цивилизованные нормы давно и агрессивно внедряются в жизнь нашей страны, и в этом наша трагедия. Проблема не в том, как бы получше и побольше внедрить в России (или в Китае, Парагвае, Антарктике) требования буржуазной цивилизации, а в том, как справиться с этой цивилизацией прежде, чем она окончательно доконает человечество.

Сращение государственного аппарата и капиталистических монополий Ленин считал одним из признаков империализма. Российская власть, чуть оправившись от унижений 1990-х годов, сразу же стала демонстрировать признаки империалистического поведения. Ругают ее за это и левые, и либералы. Ругают дружно, захлебываясь от праведного гнева и демократического пафоса. Только надо уточнить, что такое империализм. А это есть не что иное, как агрессивное, вплоть до применения вооруженной силы, отстаивание интересов своего капитала на международной арене. Основа империализма все в том же сращении государственного аппарата и монополий. Они нуждаются друг в друге и прекрасно работают вместе. Идеи, лозунги, патриотическая риторика - все это очень мило и полезно, но только тогда, когда за этим стоит реальный интерес. Есть нефть, газ, металл. Есть Крупп, Дженерал Моторс, есть печально известная в Латинской Америке «Мамита Юнай» (Юнайтед Фрут). Теперь в этом же списке есть «Газпром», «Роснефть», «Русал» и многие другие.

Поток нефтедолларов не только способствовал внешней экспансии российского капитала, безудержному росту частной корпоративной бюрократии и распространению в ее среде наглого чувства самоуверенности и безнаказанности. Он дал отечественным компаниям, как на первых порах казалось, неограниченный доступ к международному банковскому кредиту. Дорогая нефть позволяла брать в долг любые суммы при полной уверенности должников и кредиторов в возможности эти средства вернуть. В итоге, имея огромное количество свободных денег, российский бизнес погрузился в долги. Не чувствуя себя ничем связанными, не испытывая никакой ответственности, корпоративные элиты формировали собственную стратегию развития так, будто никаких объективных ограничений не существует. Впрочем, здесь они тоже не были оригинальными - точно так же мыслили их коллеги в США, Западной Европе, Китае.

Между тем дорогая нефть сменилась дешевой, а мировой экономический подъем - глобальным кризисом. И не надо тешить себя иллюзиями: все только начинается. Это не легкое недомогание, а катастрофа. Не болезнь, которая «сама пройдет», а тупик системы.

У российской империалистической коровы обнаружились проблемы с рогами. И хорошо бы только это. Нашим элитам не повезло. Их в очередной раз подвела история. Они опоздали. Мировой капиталистический рынок, куда они так стремились, ради успешного участия в котором они прилагали столько усилий, совсем не похож на естественный и единственно-возможный порядок вещей. Глобальный корпоративный произвол привел планету к самому тяжелому экономическому кризису за все время существования человечества. Власть корпораций в России довела страну до того, что она оказывается на грани очередного финансового краха. Управляемая демократия, построенная на согласовании интересов элит, хозяйство в основе которого лежит перераспределение ресурсов между теми же элитами и компаниями, идеология, оправдывающая эту практику в качестве «особого пути» и «высшей миссии» для России - все это уходит в прошлое.

Капиталистический мир движется к полнейшему хаосу и Россия, как всегда, идет в первых рядах.

Из цикла «Матка Махно»

Мать-земля: извечный образ тождества рождения и смерти, утробы и могилы. Цветаева это помнила сильнее других: могла бы -взяла бы в пещеру утробы. Стихи Цветаевой - образ русского материнства и сыновства одновременно. Мать, родив, не отпускает, тянет обратно. «Материнство и младенчество» в русском варианте: инцест. Закономерная, неизбежная, «естественная» реакция сына - ненависть.

Русских не понять вне этого основоположного отношения. Русские ненавидят Россию. Ненавидят все: красные и белые, богатые и бедные, коммунисты и антисоветчики, зэки и мусора, Иван Грозный и Петр Великий, Ленин и Сталин, Горбачев и Ельцин, старые евреи и новые русские. Русская история - это до сих пор не прекращающаяся, длящаяся, вечная попытка русских избавиться от России, свести ее на нет. Самый акт русского сознания - «неантизация» России, «ничтожение» ее. Это из Сартра: бытие и ничто как два полюса феноменологического отношения, сознание и есть «ничто». Но русскому сознанию не бытие противостоит, а Россия.

Это знал самый страшный из русских писателей - Гоголь. Что значит «Вий»? Это - «хуй»; но он в земле, из земли вылезает, и на нем земля: образ поглощения русского человека кошмарной, не дающей родиться матерью. «Земля во рту» называется одна статья Мережковского, - это вам не «грядущий хам»! Попадая в Россию, Гоголь непрерывно ездил - убегал от России по России же: модель русской истории. Равнозначное (не говорю, что равносильное) «Вию» сочинение новейшей русской литературы - «Смерть Манона» Ю. Милославского. Манон - бандит, перед смертью изнасиловавший мать: разгадка озадачившей Солженицына аффектированной любви блатных к матери. Но кто кого изнасиловал? Почему у него нечаянно женское имя? Россия сама себя сечет, сама себя «любит». Раз сечет, значит любит. Об этом углубленно - у Делеза в исследовании о Мазохе: как амазонка родила Христа в акте партеногенеза, самозарождения; точнее - сын самозародился в совокуплении с садистической матерью. В мире мазохиста нет отца: только мать и сын. Но русский Христос - карающий, «сжигающий» (Блок). У Блока есть статья «Дитя Гоголя»; выясняется, что это Россия. Где же мать? И кто кого родил, кто кого убил? «О Дева-Мать, дочь собственного сына!» (Данте, а рай или ад - не помню). Русский традиционный, «онтологический» мазохизм давно трансформировался в садизм, и в России уже не мать детей давит, а дети уничтожают мать. Как не видеть, что новейшая русская история - самоуничтожение России? Какие еще нужны доказательства, коли был не только Сталин, но и Горбачев-Ельцин: империя одного, что «потлач» другого. «Мертвые души»: русский сюжет - не рождение, а смерть, не любовь, а некрофилия.

Русские не потому плохи, что русские, а потому что - Россия. Есть славянофильская теория «государства и земли»: государство может быть так и сяк, но земля - свята. Ложь: в России земля хуже государства - земля не в смысле «крестьянской общины», а в самом простом, почвенном, географическом. Недаром сказано: Россия пала жертвой своих пространств. Государство пыталось быть «культурой» - хотя бы в смысле полицейского порядка, который ведь тоже культура. «В России правительство - единственный европеец»: не кто-нибудь, а Пушкин! Не люди отчуждены государством, а государство - землей. Сталин наихудший, потому что в нем государство соединилось с землей, их уже не различить. Сталин видится бабой; вот почему так страшны его усы. «Мистическая баба» Розанова не умилительна, а страшна. Соотечественники, страшно! Сам Розанов не только умилялся, но и боялся: Гоголя боялся. Россия - Гоголь вне искусства: поставьте мать и сына вместо отца и дочери, и получите страшную месть, без кавычек и со строчной, не литературу, а жизнь. Россия - месть сыновей матери.

Русская иллюстрация к Делезу:

Это интеллигенты до недавних еще пор сопливились, теперь почемуков нет, и все вопросы отвечены. Что делать? - Воровать. Кто виноват? - Россия.

Тут суть: в России не люди плохи, а земля, сама Россия плоха, тем, что огромна, безмерна, не в огляд и не в подым. Преодолена человеческая мера, какое-то «золотое сечение». Люди были как везде - среднего достоинства. Государство было плохое, но можно перебиться. Земля не замечалась, когда была своя, уездная, до соседней деревни, от Долгуши до Заболотья, когда ее было «мало», даже и в сельскохозяйственном смысле. Крах наступил в четырнадцатом году: людей скучили, и стала ощутимой вся эта русская громада. Слишком много соседей, и нет между ними забора. Русские пространства провоцируют космический ужас, не дают забывать о нем, самосознание России - паскалевское. Россия переживает дурную бесконечность. Война же страшна была тем, что - стоячая, об этом Блок гениально написал. Уже зарылись в землю. Так все вроде бы зарылись, и немцы, и французы. Но у тех земля - «четыре угла», а у русских от Белого до Черного. И это «защищать»? Реакция была - не врага убить, а самое землю. Выбраться из нее, убив ее. Ее убивали в мифе Распутина. Царица - материнский образ. Это была не интрига и не сплетня, а именно миф, Антеев миф, амбивалентное припадание к земле. Фантазия о Распутине - любовнике царицы - инцестуозная фантазия, символический инцест, ставший одномоментно актом сыновнего бунта против матери. Это «Манон». Это даже и не во времени было, а сразу, в миге и вечности, не было, а есть. Произошло то, что Деррида называет «мгновенное уничтожение всей системы означающих». Жизнь во всеобщем означаемом - то есть в «чистом бытии» - и есть инцестуозная могила, рай и смерть вдруг, разом, вместе. «Рай» это смерть, небытие, «чистое бытие». В семнадцатом году Россия вырвалась в чистое бытие, равное ничто.

Как русские люди справлялись с жизнью раньше, до семнадцатого года? Убегая из России, растекаясь по полям. Русское спасение - поле, но не аграрное, а «типографское», маргиналия. Русский нормален только тогда, когда он маргинален, центробежен, эксцентричен. И большевикам сопротивлялись исключительно на окраинах. Окраина - место, с которого виден край, и сам этот край. Образ русского спасения - «Украина». В четырнадцатом году край исчез, стало «от края и до края, от моря и до моря». Это нечеловеческие условия существования, антигуманные кондиции. И с фронта бежали землю делить. Но Распутин был уже убит - вошел в землю, как библейские персонажи входили в женщин.

Но бежали, бегали, убегали - всегда. «Землепроходцы». «Проходить землю» - как в прошедшем времени: пройти в смысле уйти, выйти за пределы, «мы это уже проходили». Но русских ловили и оставляли на второй год, второй срок. Россия не кончается по определению. Определения, собственно, быть не может: предел - граница, а за какие границы не залезет следом власть; да и не власть, а сама земля, она же длится, ее можно прервать только морем. Требуют у русских «извинения» за оккупацию. А в чем извиняться, если сами жертва? Русские жертва, а виновна земля, это она длится «за границу», которой нет, граница - это не «Латвия», а конец самой земли. За морем синичка - это русская Синяя птица. От России можно отгородиться только морем, тремя морями, океаном. А если не море, то хотя бы река, а если не река, то пороги на реке. Вот Бог, а вот порог. Даже Бог в углу, в «красном». Большевицкая революция - вместо красного угла «красный уголок». Россия - угол. «Поставить в угол». Мордой к стене. К стенке. Расстрелять четырехклассника. Русский Лобачевский даже параллели в бесконечности заставил сойтись - разумеется, углом. Это и есть баня Свидригайлова. Каторжная баня: «я никогда больше не буду один». В России режим до того достал человека, что даже одиночное заключение непременно вдвоем: а как же без пары? без «наседки»? как петуху без курочки? Россия бесконечна, и тем более от нее некуда уйти. Беспредельность - значит бескачественность, однородность, единство, всеобщность, тотальность. Тоталитарна земля, а не режим. По Гегелю: Россия - абстрактная всеобщность, не подвергнутая негации. И русская негация производится не мыслящим субъектом, как положено, а самой всеобщностью: самоотрицание, самоубийство, самострел.

«Мы застрелили толстую бабу Россию»: поэтический лозунг начала революции. Дело не в качестве стиха и не в русофобии - а в констатации факта: это так, было, да. Да и гений то же: «пальнем-ка пулей в святую Русь». Это ведь не какой-нибудь пролеткультовец, а сам Блок. Гений - всеобщее, выговариваемое индивидуально, «субстанция как субъект». А в России - что субстанция, что субъект. Что «Торпедо», что «Зенит» (Пригов). Все гениальны. Дезертиры семнадцатого года и Лев Толстой в Астапово - одно и то же. Ясная Поляна? Сжечь, как Шахматово! Сам и сжег убежав. Раскольник, бегун, самосожженец. Недаром его от Святой Православной Церкви отлучили. «Сам отпал». Вот русский идеал: отпасть, отделиться, очутиться в бегах, в нетях, в лимитрофе. Дистрофики в лимитрофах. Кто из дискриминируемых русских в Латвии, Литве, Эстонии уехал в Россию? Летчики-контрабандисты, севшие в Индии и вытащенные из узилища - удивительно! - Россией, тут же запросились обратно в Латвию. Жители Курильских островов спят и видят отойти к Японии. Как их, кстати, назвать? курильщики? или, может быть, куряне? О, Русская земля, ты уже за холмами.

Русский начинает нормально жить, только очутившись - не за границей, необязательно, - а в отдалении, отделении, на отшибе, в окружении чужих. Он «окачествуется». И непременно, чтоб эти чужие были в чем-то его «культурней». С чукчами русский, если это не Абрамович, станет чукчей. См. у Бабеля «Берестечко». Нужно чувствовать границу, забор, дистанцию. Пафос дистанции, как говорил Ницше. И никаких Гегелей: «провести границу значит уже переступить через нее». Нет, сделать неприступной: и не «государства», не «отечества», а собственную, собственности. Приватизироваться. Знать: за забором - не враги, нет, - но чужие. Не одалживаться спичками, а уж тем более папиросами. «Товарищ, закурить не найдется?» - выжечь каленым железом, вот этой папиросой морду прижечь, чтоб не лез, сука.

Русский выбор: блатной или фраер.

Но сегодня и воры - не в законе, и у них беспредел. А ведь приватизация и беспредел - абсолютно противоположные понятия. Воровской «закон» - в отделенности, в выделенности, «избранности», а не «вор Всея Руси». Изолятор входит в понятие вора. Блатной, ставший президентом (мечта Гайдара), - еще один Сталин, а не «врастание вора Рокфеллера в культуру». Сегодняшняя воровская практика - тотальное уничтожение системы означающих, погружение в универсальное означаемое, существование как «бытие»: небытие. Манон и смерть Манона. Сами же братки и убивают один другого («друг друга?»), новая гражданская война, «брат на брата». Мусора тоже братки. И все - сыновья Великой Матери. Уже воздвигнут памятник эпохе - аллея на Ваганьковском, что ли, кладбище, блатной мрамор, барельефы бандюг в полный рост. Этот мемориал встал в ряд к Мавзолею, да что Мавзолей - к Фальконету! Придите поклониться на эту новую Поклонную гору: здесь хоронят Россию. Уже даже не хоронят, а «подхоранивают». И «поджениться» ей больше не светит: перевелись «мужи», даже и насильники. Россия, мол, женственна, но не может обрести мужа, ею владеют исключительно насильники, от Петра до Маркса, она не выработала в себе собственного «мужеского светоносного начала». А ей и не надо его вырабатывать, надо - убить. После Петра - реванш России: бабье в течение века, все эти кошмарные Анны Иоанновны. Великая Екатерина сместила картину, зато она-то и раскинулась от моря до моря, сидяй на престоле. И насильники России сегодня - собственные: собственные сыновья, сукины дети.

Нужно вспомнить, что бегство от Матери - теогонический момент. Матриархат не Бахоффен выдумал; это подтверждается глубинной психологией в любом варианте, не только у Фрейда и Юнга, но, скажем, и у «ревизиониста» Фромма: материал сновидений устанавливает, что мать - фигура не менее устрашающая, чем отец. Юнгианство - ни что иное, как дискурсивная мифология. Гея первичнее Зевеса, против нее и бунт. «Непорочное», то есть вне мужа, зачатие - всего-навсего партеногенез, но и первейшая иллюзия «мифологичных». Богородица - сублимация Великой Матери. См. выше об амазонках Делеза. Следовательно, мужской переход от мазохизма к садизму, к мизогинии - «прогресс». Но не в двадцать же первом веке это прогресс! Россия, получается, - какая-то даже не Древняя, а довременная Греция. Русский - не «Аполлон», а «курос», что, впрочем, знатоками ценится куда выше. Глина сформована, но бездуховна: персть земная, прах, «дрязг и сор» (Гоголь) - не тот, что отойдет к земле, а тот, что от нее не отделился. А отделение - всегда бунт, матереубийство, «Орестея». «Из кислого теста О ты, Клитемнестра!» (из стихов профессора Коробкина). Правда, у А. Белого убивают (пытаются, пытают) всегда и только отца. Но это значит, что сын профессора математики Бугаева - сам человек ученый, подвергшийся действию прогресса, как и вся Россия конца девятнадцатого века. Раз математика, значит «муж»: Платон, «Тимей». Какая у «жен» математика? приходо-расходная книга. Софья Ковалевская - стокгольмская маргиналка, чтоб не сказать большего.

Подлянка в том, что прогресс в России обернулся той же архаикой в новейшей мотивировке. Говорят о так называемой «вине времени» - и взваливают ее в основном на Германию: это тотальная агрессивность технической цивилизации. «Конечная причина», то есть цель, этого технологического садизма - Земля: конец совпадает с началом. Поспудный (теперь и вскрытый ) смысл нынешней цивилизации - убийство Земли: и не следствие «развития», а изначальный мотив, бессознательное намерение (ныне и осознанное, причем до сих пор без особенного ужаса). «Преступное намерение»? Получается если и не «заранее обдуманное», то заранее запрограммированное, коли все это было с самого начала, и значит никуда не ушло: не уходит ничто. Все есть всегда, в этом и ужас. Это «бытие». Сартр утешает тем, что уже самый начальный акт сознания бытие «неантизирует». Но в России такого утешения нет, там бытие предстало всей толщей российского поистине внеисторического существования. А это существование земли, земля - «субъект» русской истории. Субъект есть, а личности нет, значит нет и вины. Субъект в первоначальном смысле значит носитель. Вот русская земля и носит: и в себе, и на себе. «Выносить» - «выстрадать»: из словаря русского акушерства. Страдают, однако, не мать, а дети. Русская жизнь - в страдательном залоге, активна - «мать-земля». Но главное, что в России нет «сознания», то есть оно есть, но «онтологично», не желает отделяться от «всеединства» (основная интуиция русской философии), от той же «матери». «Богородица - мать-сыра-земля»: всеобщее умиление, переросшее, видим, во всеобщий бунт.

Вроде бы сейчас и не Россия одна, а все «передовое человечество» уничтожает среду своего обитания, то есть воспроизводит теогонический процесс на новом - нефтяном и термоядерном - «витке». Тут все равны, но «Россия равнее»: делает это с особым садо-мазохистским удовольствием, и ведь что важно: себя уничтожает, а не «евреев». Ну а когда появились экскаваторы, нефтяные вышки и мирный атом, делает это много успешнее. Схема сложилась гениально простая: сделать из России радиоактивную свалку - да еще получить доллара при этом, и свалить с ними в Швейцарию. Тут появляется «Адамов» (лицо собирательное, имя им легион). «Ветхий» это Адам или «новый»? из «новых русских»? А все равно - главное, что русский. Даже приятно отчасти: не все ж одни евреи умные. Русское сознание неантизирует бытие в форме уничтожения России. Говорите после этого, что русские любят «родину» (пишут с большой!) Ненавидят - все, только некоторые еще находят на этой самодельной помойке деньги. А как «простым людям» свою выразить ненависть? Очень просто: гнобить друг друга.

Мать- Россия и тут нагадила: подставила «детей» вместо себя, обратив немереные просторы -в коммуналку. А не разбегайтесь, гады, еще чего выдумали. Вашим идеалом простора и свободы будет - «отдельная квартира». Планировка типа «распашонка». Распашонка - Евтушенко. Мама и нейтронная бомба. Россия-мама. Мама - это нейтронная бомба.

Почему русскому человеку кризис не страшен

Несколько лет назад в США была выпущена книга I hate the office - о пятистах причинах, по которым следует ненавидеть корпорацию. За необходимость надевать костюм и навешивать галстук, а также за все прочее, превращающее вас из свободного гражданина свободной страны в раба. Рабский труд - нельзя не отдать должное эволюционному процессу - неплохо оплачивается: четырехзначные месячные зарплаты и внушительные бонусы, соцпакеты и стоматологи, - но эти блага цивилизации делают его едва ли не более рабским, ибо вне корпорации ты погибаешь, оставаясь без зубов, средства передвижения, партнеров по игре в кегельбан, а твоя жена, обнаружив, что ей не с кем ездить на барбекю, бросает тебя, немедля хватаясь за другой спасительный соцпакет.

Система прогрессивного налога, весьма и весьма высокого во всех цивилизованных странах, соединенная с системой корпоративных скидок, и превращает любого индивидуалиста в страстного радетеля коллективного процветания. Он чувствует себя частью целого, чего-то большого, как ребенок чувствует себя частью семьи, которая защитит, не бросит, спасет. Корпоративная этика, уподобляющая корпорацию семье, пестует инфантилизм, а инфантилизм он и есть инфантилизм: американцы, у которых отбирают дома, за которые они не сумели расплатиться, гадят мимо тубзика, срывают обои и высаживают стекла: «Нате, буржуи, вот вам!» Бедолаг, конечно, можно штрафовать, только они все равно не расплатятся - денег нет. Кроме того, гуманный американский суд непременно учтет смягчающие обстоятельства: нервы сдали. Вся система дала сбой. Да что там сбой, она просто рухнула, ее нет больше.

Топ- менеджеры банков не получат компенсаций, президент Обама запретил другим топ-менеджерам получать более полумиллиона в год, эпоха золотых парашютов закончилась, рыба гниет с головы. Распределение кредитов зависло, как автомобиль в блокбастере над бездной, и работники корпораций Ford и GM ждут и надеются, что к ним отнесутся в соответствии с корпоративной этикой, дадут побыть членами семей, вытянут из долговой ямы, не позволят умереть с голоду. А ведь они совсем не топ-менеджеры с золотыми парашютами, а простые рабочие в клетчатых синих рубахах и желтых бейсболках.

Конец жизни в долг, наступивший с кризисом, означает, кроме всех прочих неприятностей, также и то, что из-под корпоративной культуры выбили стул: незачем надевать пиджак и навешивать галстук, если божество, которому вы приносите эти жертвы, уже не в состоянии обеспечить вас ни домом, ни автомобилем, ни даже видеоприставкой. Незачем улыбаться коллегам со словами Have a nice day, если медицинская страховка перестала покрывать расходы на стоматолога. Нет никакого смысла в фитнес-клубе и солярии, если здоровый цвет лица и бронзовый загар более не учитывается во время собеседования на должность аналитика.

Все те блага, которые преподносились вам якобы в ваших собственных интересах, принадлежали не вам, а вашим нанимателям, и вот теперь наниматели перестали в вас нуждаться, человеческий потенциал, провозглашаемый корпорацией как главная ценность, оказался на деле самой мелкой разменной монетой, людей, будто пакеты с мусором, вышвыривают на улицу, все оптимизируют расходы, и как долго это продлится, не знает никто, а если кто и догадывается, то боится сказать: большинство экспертов преисполнены скепсиса по поводу восьмисот миллиардов долларов, которые якобы должны спасти мир.

Запад охвачен липким ужасом: в 2001 году, через десять лет после победоносной «Бури в пустыне», символы западной цивилизации были повержены другими ее символами; немецкий композитор Штокхаузен сентиментально восхитился тогда красотой этого жеста: «Эти творцы достигли одним своим поступком того, чего мы, музыканты, никогда не смогли бы достигнуть. Эти люди фанатично репетировали в течение десяти лет, как безумные, ради единственного исполнения, а затем погибли… Я не смог бы такого добиться. Композиторам нечего этому противопоставить». После этих слов Штокхаузен был подвергнут чудовищному остракизму; в лучших традициях тоталитарного общества его музыка исчезла из оркестровых репертуаров, с радио и даже CD. Буш сказал тогда: «Можно потрясти основы любых зданий, но нельзя потрясти основы Америки». 2008 год показал, что он был неправ. Основы Америки потрясены, и потрясены значительно, Америка осталась без экономики, и экономический кризис грозит не сегодня завтра обернуться кризисом идентичности: на символ американского духа и гордость GM, автомобиль Hummer, претендуют китайские инвесторы, это, конечно же, самый что ни на есть глобализм, только вот отцам глобализма от этого совсем не сладко, а те, кто не понимают, в чем дело, снимают с полки и перечитывают роман Мэри Шелли про Франкенштейна.

Крупный авторитетный финансовый аналитик, ежегодный посетитель Давоса, заметил мне в личной беседе, что диву дается, как все изменилось: слушаешь давосские выступления китайского премьера и немецкого канцлера и понимаешь, что Китай - страна скорее капиталистическая, а Германия - скорее социалистическая. Канцлер призывает помнить о социальной ответственности бизнеса, Китай требует равноправия в доступе к мировым рынкам. Уже это одно свидетельствует, что никакой евроатлантической глобальной экономики нет как нет. Осталась лишь ее модель, или даже портрет, с которого, как с шедевра, сделано множество копий разными скорыми на руку и малопрофессиональными мазилками, и теперь эти портреты, подобно портретам умерших родственников, висят еще в каких-то закрытых обществах, служа примером и ориентиром, но больше - предметом мебели, частью интерьера. Висят, например, они и у нас в России. Там, где книга I hate the office никогда не имела бы успеха. Потому что нельзя ненавидеть игру, нельзя презирать жизнь понарошку. Корпоративная культура для современного русского обывателя - примерно то же самое, чем была для него тридцать лет назад марксистско-ленинская философия: бла-бла-бла, которое все слушали, но никто не слышал.

Все вокруг ложь и построено на вранье - русский человек знает это лучше любого другого, и поэтому без особой рефлексии затягивает галстук и берет потребительский кредит. И все эти тимбилдинги ложь, и эти игры в семью и единство, в человеческий фактор и растущий потенциал. Прошедший через социалистическое соревнование и субботники, русский клерк рядом с западным - что доктор наук рядом с абитуриентом. Конец кредитной системы кажется ему вовсе не концом света, а лишь незначительной сменой обстоятельств, которая потребует - на время ли, навсегда ли - вернуться к привычным и еще не успевшим забыться схемам зарабатывания денег.

Только и всего.

Командный зачет

На исходе прошлого августа постояльцы дома отдыха «Ватутинки», чьи мужья, отцы и сыновья своим потом и кровью оплатили дорогостоящее проживание родных в элитных стенах, могли наблюдать необычную сцену. По лужайке перед балконом бегали взрослые люди, явно озабоченные поиском чего-то невероятно важного. Они приподнимали игрушечных зверей, истомившихся на солнце, залезали под «грибки», рылись в песочнице, копошились в камышах. Самые смелые пытались отогнуть листы жести, прикрывавшие балконные перила. Иногда поляна оглашалась радостным визгом. «Кто ищет, тот находит», - такой вывод, наверное, сделал бы мудрый сторонний наблюдатель. Постояльцы, однако, не знают, что было дальше. А дальше две группы, охотившиеся за спрятанными устроителями элементами одной мозаики, собрались за импровизированным круглым столом и выложили каждая свою нехитрую добычу. Выяснилось, что если бы конкурирующие стороны прятали друг от друга найденный «чужой» цвет, им не удалось бы в завершении командной игры сложить жизнеутверждающее «Вместе мы - сила» и вовремя явиться на корпоративные шашлыки на берегу реки, с дешевым вином и дурно прожаренным мясом.

Так называемое командообразование, team building - обязательный элемент современной корпоративной культуры. На примере подобных тренингов, неизбежно включаемых в расходные статьи даже самых благоразумных компаний, особенно очевидна обреченность всех социалистических попыток уравнять неуравниваемое. Да-да, именно попытки внедрения корпоративной культуры, вроде бы списанной с Запада, до рези в поджелудочной оживляют в памяти «картинки с выставки» из студенистой поры, позже названной «совком». Прием в пионеры в третью смену, стройотряды, субботники, санпросветбюллетень, культурно-массовый сектор, «продуктовые заказы со сгущенкой предоставляются только народным артистам СССР», много смешного и трагического проносится в голове, пока сидишь на командообразовании и делаешь вид, что «плоть от плоти сограждан усталых, хорошо, что в их тесном строю, в магазине, в кино, на вокзале я последнею в кассу стою».

Поздние застольные беседы, этот момент истины каждого тим-билдинга, с неизбежностью проходят в непринужденной и дружественной обстановке - прямо как переговоры советских лидеров, если верить программе «Время». И с такой же неизбежностью, вспоминая о них, сталкиваешься с тем, что вспоминать нечего - говорили о пустяках, хохотали над глупостями, «и пошлости нетрезвая жара свистит в мозгу по замкнутому кругу», к месту процитированное кем-то из коллег, было самой удачной репризой за весь вечер.

Ближайший по гнусности конкурент командообразования - новогодняя корпоративная вечеринка. Этот ужас неотменяем, как три гвоздики в президиуме. Посещение декабрьского корпоратива - это и право, и обязанность всякого думающего о продолжении карьеры сотрудника. Придя на вечеринку для всех, высокопоставленный «член команды» демонстрирует, что живет в одном ритме со своими подчиненными - и нет у него других праздников, других радостей, чем эта, наивысшая, - быть со своим народом. Народ тоже неглуп: на корпоративах заводятся романтические знакомства, случаются выигрыши в лотерею, не говоря уж о том, что даже сейчас, в кризис, наливают. А года три назад по корпоративной почте пришло письмо: «Вчера, выходя с вечеринки, отдал кому-то ключи от машины, чтобы ее забрали. Кому? Откликнитесь».

Я не поддерживаю расхожее убеждение в том, что новогодний корпоратив - это праздник бухгалтерии, ХОЗУ и транспортного цеха. Раз в год мы все уступаем корпоративному безумию - и, проклиная себя за мягкотелость, с трудом выползаем из «Праги» к трем часам ночи, волоча с собой неизвестно зачем еще более вдохновенных коллег.

Существует одно обстоятельство, без которого подлинная корпоративная культура невозможна. Об этом написано в любом учебнике по социологии. Общность материальных и моральных идеалов. Без этого любые тим-билдинги и корпоративы, кодексы чести и прочие святцы, совместные благотворительные акции, балы и чаепития, - мишура, фуфло. Я знаю десятки тысяч заведений, где слыхом не слыхивали о корпоративной культуре, - и тем не менее живут в строгом соответствии с ее законами. Это, например, любой семейный итальянский ресторан, где повар, бармен, официант - отлично скоординированные части единого механизма, эдакая человеческая чудо-пицца. Это автосервис в Петрово-Дальнем, где выбивают, красят, жестянят совершенно в унисон. Это, как ни странно, спекулянты билетами в Большой театр - они бы, конечно, страшно удивились, если бы им кто-нибудь об этом сказал. Но именно у них действуют жесткие правила: своих не сдавать, ниже двойного номинала не продавать, происхождением билетов и тем, что с ними происходит дальше, после продажи, не интересоваться, к администратору не ходить, клиентов друг у друга не перебивать.

В большинстве организаций, гордящихся корпоративной культурой и, как испытательный срок, навязывающих ее своим сотрудникам, она не перешагивает за рамки карнавала. Мне случилось как-то лететь с Кипра в одном самолете с банковским корпоративом. Главе банка, человеку очень известному, знаменитому даже, достались места в самом начале экономического салона. И по какому-то недоразумению случилось так, что шторка, отделявшая бизнес от эконома, оказалась за ним. Так вот, банкир вызвал стюардессу и настоял на том, чтобы шторку передвинули обратно: сотрудники могли подумать, что он, единственный, летит «бизнесом». Такая щепетильность, разумеется, не мешает банкиру в свободное от проявлений корпоративной этики время летать частным «джетом», оплаченным из корпоративной казны, и снимать дачу в Жуковке-2, астрономические счета за которую покрываются из того же живительного источника.

Среди относительно свежих инициатив идеологов корпоративной культуры - централизованные благотворительные отчисления. Получил зарплату - изволь отщипнуть на корпоративную благотворительную программу. Глупо, невозможно, аморально выступать против благодеяний. Но совершенно же очевидно, что в таком формате благотворительность выходит принудительная, как отчисления на обязательное медицинское страхование, как вычет за бездетность, как НДС. Не говоря уж о том, что система в очередной раз игнорирует настойчиво повторявшееся русскими классиками соображение относительно тихого творения добра - но с этим, кажется, в России уже ничего не поделаешь, все-таки мы не из швейцарских деревень.

Зато подарки, чудесные корпоративные подарки, стары как мир. Как правило, на большую компанию какого-то одного презента - например, синей туши - не хватает, и ассортимент приходится разнообразить. Кому-то - тушь, кому-то - румяна, еще кому-то - белила, ну а кто-то довольствуется и блеском. Обмен подарками - дело увлекательное, и иногда удается выстроить целые цепочки, в ходе которых вполне способны завязаться новые отношения: обмен третьего размера на второй - отличный повод узнать друг друга поближе.

Но это такой «женский» вариант. На 23 февраля подарки делать не принято, поэтому корпоративные мужчины находят друг друга иначе - по запаху спортивных баталий и пристрастию к разного рода вкусным сальностям. Вот уж где действительно «пошлости нетрезвая жара». Баня, важнейший корпоративный объект советского времени, теряет былое значение - «мальчишники» теперь проходят под MoetChandon и шкворчание камина в пределах ЦАО г. Москва. Надо сказать, человеку, чуждому веселых стартов в мире футболистов и теннисистов, на этих самых «мальчишниках» приходится несладко, однако и в этом как бы дисбактериозе есть некий корпоративный смысл: глядя на членов советов директоров с ободранными коленками, ты понимаешь, что в компании есть люди, мущщщины, способные тебя защитить. А не это ли и есть самая важная иллюзия корпоративной культуры? Не это ли требовалось доказать?

Крапивное семя

Никто не боится потерять свое рабочее место больше, чем чиновник. И маленький чиновник - особенно. Потому что место это - теплое. Дамы-госслужащие умеют обживать и одомашнивать свои рабочие столы с исключительным трудолюбием и искусством. Но тут же и традиции, и условности - новичок не может себе позволить того же набора предметов, что и старожил; у начальницы стол будет побольше, и там найдется место домашним фотографиям. Дамы на должности помельче фотографий домочадцев в рамках на стол не ставят; носят с собой в кошельке.

Представьте себе обычное утро, присутствие в одном из московских районов. Собес, ЖЭК. В положенный срок все уже на месте. Желтый свет. За окном еще темно, а в казенной комнате уютно рассаживаются чиновницы. Непосвященный не сразу и догадается, сколько иерархического расчета в расстановке столов. «Официальное китайское платье» всегда было настолько строго регламентировано, что по сути дела представляло собой мундир - для европейца, впрочем, неугадываемый и неразличимый.

Поэтому, когда в эпоху маньчжурской династии чиновник в платье с вышитой белой цаплей встречал другого чиновника с вышитым белым журавлем (для непосвященного просто одно и то же), первый застывал в почтительном поклоне, ибо белый журавль обозначал самый высокий чин, в то время как цапля - лишь чиновника шестого класса«(»Китайская пейзажная лирика III-XIV вв. Под общей редакцией проф. В. И. Семанова).

Так вот дама, сидящая за столом возле окна, лицом ко всем прочим - это дама с журавлем. Справа от двери (а из двери-то дует) - дама с цаплей.

У всех на столах - иконка, календарь, чашка. В чашках - горячий чай, веселый пар. И «заплачет от зависти окно, не допущенное к уюту и счастливому теплу».

Корпоративный быт маленького чиновника полон символикой, искренним уважением к внутриведомственному ритуалу.

Юрий Боташев, выпускник физтеха, заброшенный «в чиновники» осенью 91 года, рассказывал мне: «Пришли на работу в министерство в том же, в чем ходили в институт - джинсы, кофты. Обуви хорошей еще ни у кого не было. Так «бывшие» (мы их звали «спецы») морщились, когда нас видели. Причем было заметно - им действительно неприятно. Как будто мы выглядели непристойно - ну, например, из соображений эпатажа ходили на работу голые.

Но мы в определенном смысле и были голые - нищие и прозрачные. А для чиновника демонстрация бедности - реальная непристойность«. «Почему?» - «Потому что они всерьез, действительно думают, что народ ПРИБЕДНЯЕТСЯ, чтобы получить больше льгот и внимания». Революция растянутых свитеров провалилась, Баташов давно уже не чиновник. Но тот, первый набор «свежих людей» сыграл чрезвычайно на руку чиновному аппарату - количество государственных служащих «при Ельцине» (по сравнению с 1989 годом) увеличилось в четырнадцать раз.

Итак, в задних комнатах пьют чай. А в приемной «зале» уже расположились совсем скромные сотрудницы - вот они и будут нам справки выдавать. Они сидят «на окне». Иногда этот род деятельности еще называется «сидеть на выдаче». Вот-вот наступит приемное время, щелкнут часы, и мы попрем в двери.

А мы кто? Как мы у них называемся? Клиенты?

Раньше - проситель, просительница: «Алексей Александрович вернулся из министерства в четыре часа, но, как это часто бывало, не успел войти в гостиную. Он прошел в кабинет принимать дожидавшихся просителей и подписать некоторые бумаги, принесенные правителем дел». Когда чиновницы говорят с домашними по телефону, они находят определения: «У меня много людей; у меня народ; сегодня много ожидающих».

Еще мы посетители и жалобщики, население, квартиросъемщики.

За годы «облегчения» во всех казенных палатах сделали ремонт, везде светло и приятно, но разговор остался прежним: «Откуда же такой долг по квартплате?» - «Поймите, вас в районе - 60 тысяч человек, а нас - всего десять! Неужели непонятно, что мы не можем за вас ваши деньги считать?»

Маленькие чиновницы, чаще всего - простодушные, жесткие, разбалованные женщины. Они говорят о народе чаще и больше, чем писатели-славянофилы и пьющие интеллигенты. Ежедневные разговоры о «них» - «опять нахамили», «нет, ну какой народ пошел», «народу-то навалило», вот это глухое, пустое, бездумное разделение на «нас» и «не нас» чаще всего приводит их умственное хозяйство в совершенный беспорядок. Чаще всего они не делают ровным счетом ничего или ничего особенного (плохо разбираются в новых компьютерных программах, часто ошибаются, неохотно ищут причину своих ошибок), но их чрезвычайная востребованность «у народа» добавляет величавости голосу, степенности поступи.

Ну, и, разумеется, время от времени они бывают искушаемы. Искушение маленькой чиновницы - тоже вполне отработанный ритуал. И каждый опытный ходок в паспортный, например, стол, знает все части этого постылого обрядового танца. Дама уже привычным холодным взором смотрит на твою сумку, а ты все еще вынужден совершать некоторые телодвижения, улыбки, полупоклоны. Декорум этот считается обязательным, а вот разговор, может быть, получится на удивление откровенным. Я, например, третьего дня просила у знакомой паспортистки совета - а можно ли передать одной из ее напарниц небольшую мзду - для ускорения бумажного дела. «Коньяк купите, - равнодушно сказала мне паспортистка, - у нее с НАРОДОМ пока конфетно-букетный период. Нет пока серьезных отношений с клиентом».

Федор Б. вознамерился стать чиновником и решил выучиться важной науке делопроизводства в школе государственной службы. Школ этих, как оказалось, за последние годы было открыто немало. Самая знаменитая (если не считать, разумеется, Российской академии государственной службы при президенте РФ) - Высшая школа государственного администрирования при Московском университете.

И эта самая ВГША, между прочим, еще с академией помужествует и поборется. Ибо элегантна до невозможности и устроена по принципу французской L?Ecole Nationale D?Administration (Национальной Школы Администрации). А ENA - местечко элитарное и известнейшее; выпускники называют себя энархами и гордятся школьным братством, чрезвычайно помогающим в блестящей чиновничьей карьере. Вот то же самое придумали делать и в Москве - каждый курс щеголяет собственным пышным названием, у выпускников - значки и галстуки благородных школьных цветов (как в Гарварде), среди студентов - Александр Новак и Полина Дерипаска, соученики по группе М-02 под названием Ministerium respublica («Служение государству», лат.). С ума сойти, как красиво.

Что ж, Федору не досталось места в этом блестящем кругу, он посещал региональную школу. Но и в заведении относительно скромном был потрясен некоторыми специальными методиками организации учебного процесса. «Нас будили посреди ночи (школа была устроена как закрытый пансион, располагалась в Подмосковье), выстраивали линейкой в вестибюле первого этажа, и заставляли по очереди объясняться в любви начальнику курса, которому, естественно, в тот момент хотелось не дифирамбы петь, а голову оторвать. Отправляли на учебные переговоры, перед тем напоив водкой (по половине бутылки на брата). Самые жесткие тренинги личностного роста не позволяют себе подобных практик. Только с моего курса ушло семь студентов. Не то что бы я был против такой забавной, кинематографической буквально давильни (вспоминался фильм „Солдат Джейн“ и что-то в этом роде, про американских новобранцев), - нет, мне даже понравилось. „Чтобы научиться приказывать, нужно научиться подчиняться“, и все такое прочее. Однако мои взгляды на сущность работы чиновника кардинальным образом поменялись. Нам говорили - плевать на вашу исполнительность и компетентность, мы хотим научить вас „работать с человечками“. Не сумеете построить вокруг себя „ресурсный круг“, не сможете вписаться в иерархию - и ваша служба обессмыслится. Вы никогда не сделаете карьеры». Школу Федор закончил, однако от распределения отказался - в тот год места были только в Челябинском краевом аппарате: «Это слишком по-офицерски: а послужи-ка, брат, на дальней заставе для начала!». В Москве, правда, места так и не нашел: «Без питерского блата не получилось пробиться». Сейчас служит директором филиала известного московского банка - в одной из недалеких, нечерноземных, небогатых губерний. Не чиновник, конечно, а так, управленец. «И знаешь, - говорит Федор, - я скучаю по чиновному взгляду на жизнь. Это жесткий, системный, но очень человеческий взгляд. Потому что правдивый. Смотри: удалось мне привлечь интересантом в филиал одного из заместителей губернатора. Достижение, между прочим, - без школы за спиной, наверное, не справился бы. И вот торжественно открываем наш банчок - музыка, речи. Я транслирую чистой публике дежурный месседж: „Будете, - говорю, - вы, клиенты - будет и наш банк!“ А замгубернатора на банкете пожурил меня по-отцовски за пустые пугливые речи: „Молодой ты еще, оказывается. Ничего не понял. БУДЕТ БАНК - БУДУТ И КЛИЕНТЫ“».

Что более всего поразило Федю - то обстоятельство, что «служба обессмысливается», если нет навыка «работать с человечками». Что карьера зависит не от умения производить дело, а от умения выстраивать отношения между собой, с товарищами по службе, начальством и «ресурсным кругом». Что вся огромная чиновничья Россия живет не вполне себе абстрактным государственным интересом (пусть и урывая от государственного интереса толику в пользу интереса личного), а безумно сложной и важной интригой отношений друг с другом.

Во время дискуссии «Образы чиновника и чиновничества в СМИ и в массовом сознании» один из экспертов воскликнул: «Какими, как не самыми печальными, могут быть эти образы, когда на вопрос: „В чем состоят Ваши интересы на Вашем посту?“, чиновник позволяет себе открыто отвечать: „Усиление личного влияния на том уровне, где я работаю“ (данные исследования Центра комплексных социальных исследований РАН)».

Чиновничья машина работает не на скудном, чистом топливе долга и пользы, а на сгущенной жирной смеси из зависти, тщеславия и честолюбия. Это нервная, выгодная работа - какие уж они бумажные люди? Вот у Розанова: «Чиновник, хмурый и трезвый, поднимается по всей России в девятом часу утра, в Петербурге - в десятом и даже одиннадцатом, и, попив чаю без всякой прохлады, наскоро перекрестив детей и сказав два-три сухих слова жене, отправляется в должность». И все-то у Василия Васильевича подчеркивается сухость чиновника.

Засушенный, прозрачный, словно позабытый в книжке богомол; бумажная шуршащая сухая душа. Нынче разве так? Сегодняшний чиновник, даже маленький - он влажный, полнокровный, мясной, жизнеспособный. Вокруг него страсти кипят, льется мед и масло. Ну, а если чиновник пьет вино хищения и ест хлеб беззакония - то и вовсе он средоточие жизненной силы. Кстати, ведь чиновник-вор (если посмотреть с точки зрения смысла делопроизводства) ведь, пожалуй, больше пользы принесет, чем честный из брезгливости, мечтающий стать «государственным человеком», воспитанный в элегантной школе чиновник-карьерист. Карьерист только о личных связях думает, только о департаментских страстях, только о себе. А вор сидит крепко, на земле, знает, по крайней мере, вверенное ему «разрешительное» хозяйство, может хоть по недоразумению какую-то работу сделать.

С чего начинается деятельность новоназначенного чиновника?

С выстраивания системы «своего личного влияния». А как он это делает? Он работает с человечками.

Он должен уметь дружить, т. е. знать, с кем дружить надо, а кто будет дружить с ним.

Он должен проверить все связи, клубящиеся вокруг него, прощупать все нити, и по каждому двойному шву еще пройтись зубами, вытесняя на нем разные фигуры.

В последнее время опять стало модно говорить о «крепких» и «слабых» связях (крепкие - дружеские, слабые - шапошные), о том, что дружба, вопреки общему мнению, к счастью не ведет, а вот большое знакомство крайне полезно; о необходимости держать в руках некие связующие нити многоступенчатых приятельств, которые, возможно, смогут привести человека невлиятельного к порогу человека влиятельного. Десять лет тому назад (что-то около того) «Афиша» пыталась составить столичную карту знакомств - кажется, посыл был такой, что «любой человек через цепочку из шести человек знаком с любым другим человеком на земле, в том числе и с несколькими президентами». По-моему, «Одноклассники» опровергли это блестящее утверждение. Дело не в этом - а в том, что именно с «картой знакомств» и работает наш новообращенный чиновник. Тут страшно ошибиться!

Чрезвычайную важность приобретают внутрикорпоративные термины: «надо бы разъяснить человечка» и «надо связать человечка с городом». Пока не ясно, какие связи у незнакомца, он по любому - человечек. После разъяснения он впишется в систему, и градации будут другие. По возрастающей: «пустой человечек», «человечек пустяковый, но на виду», «растущий человечек». Далее: «человек при своих», «пришел со своим», «человек при делах», «нужный человек», «полезный человек», «уважаемый человек».

У самого чиновника «на земле» строится особый тип уважения и самоуважения. Его «послали рулить»; «поставили на рулежку»; он «делает дела»; «он тебя СЛЫШИТ». А знаете, кто главные враги такого рода чиновника? Нет, даже не враги - неприятели. От слова - «неприятно». Это люди, которые могут зайти в его кабинет «неразъясненными», потому как с ними и так все более или менее ясно. Это актер и бандит. Публичный человек и человек принципиально непубличный. Равные ему, но стоящие на других иерархических лестницах. Вот с этими персонажами приходится считаться по обязанности, а не по личному размышлению. Неуютно. Буржуй же, или вообще состоятельный человек (со знакомствами, конечно, как без этого), претендовать на особое положение в бюрократической иерархии никак не может. Он вписан в чиновничью систему. Ну, пусть и как «уважаемый».

У нашего чиновника, подобно силовику, есть свои опекаемые предприниматели (совершенно необязательно платящие ему дань; это просто ресурсный круг, клиентская база) - однако если на «его» предпринимателей вдруг начинает наезжать налоговая полиция, городская милиция или прочие заинтересованные лица, чиновнику имеет смысл серьезно задуматься - все ли хорошо у него за спиной? Не проштрафился ли он в чем, не волнуется ли департаментский космос?

И тогда наш герой должен отвернуться от своей «земли», от всех собранных вокруг себя человечков, от своего дружеского горизонтального, уютного мира и внимательно вглядеться в корпоративный сумрак. Потому как возможно его уже едят, и он упустил самую главную для себя позицию - «в коллективе к нему потеряли интерес». Срочно пробежаться по кабинетам покровителей, вглядеться в лица членов команды (группировки, кружка), к которой он себя причисляет.

Часто ли чиновники «сдают» друг друга? Верите ли, очень часто. Но ничего личного, это просто кто-то рядом делает карьеру. Когда в рамках Административной реформы было решено создать некую межведомственную антикоррупционную комиссию (нечто вроде внутренней полиции), чтобы члены коллектива могли настучать на того или иного товарища, чиновничество несколько поежилось. Не хотелось бы придавать делу некий принципиальный оттенок.

К чему бесстыдное обнажение приема?

Недавно я видела на одном из интернет-форумов прекрасный человеческий документ. То был сфотографированный листок из школьной тетради, исписанный детским почерком. Написано было следующее: «Учительнице пятого класса „А“ Серафиме, скажем, Серафимовне, от ученика Вани Иванова. Закладная. Я, Ваня Иванов, закладываю своего друга (имя, фамилия) за то, что он ругался матными словами». Аж слезы из глаз. Сверкающая детская чистота. Ваня искренне закладывает друга. Из принципа. Вот таких человеческих документов и честных глупых мальчиков чиновничество пережить никак не может.

Потому что одна из главных корпоративных добродетелей чиновника - верность. Но верность самой идее коллективной верности, а не конкретному товарищу. Чиновник не может позволить себе неподвижных добродетелей, он должен быть верным из принципа и коварным из принципа.

Мне сразу вспомнилась «Яса», когда я подумала об этом. За всю историю цивилизации были созданы только две Абсолютные Клятвы. Это клятва Гиппократа и «Яса» Чинхисхана.

«Яса» - жесткий поведенческий кодекс. Три четверти объема «Ясы» занимают описания санкций за «неоказание помощи товарищу». Например, если один воин хочет пить, а у другого есть вода, но он не дает соратнику напиться, - ему положена смертная казнь; если в походе один воин случайно уронил колчан со стрелами, а другой не поднял и не передал товарищу, - так же смертная казнь. Если воин сбежал с поля боя, а его товарищ не рассказал об этом сотнику, - тоже смертная казнь. Принцип - разумная безжалостность, сообщничество. Товарищ - понятие расплывчатое. Сильному товарищу следует помогать, ослабевшего товарища следует закладывать. Наше чиновничество с его «коллективным телом» живет древними заветами, сообщничеством, «Ясой».

А клятва Гиппократа - что ж, это призыв к личному нравственному движению. Но это уже совсем другая история.

Валерия Казакова, писателя и крупного госслужащего (должность в Администрации президента, затем - в Совете безопасности, далее место федерального инспектора сначала в Красноярском крае, а потом - в Кемеровской области) называют единственным в России бытописателем чиновной среды. Его книжка «Записки колониального чиновника» часто цитируется.

Но меня, собственно, заинтересовали его речи, произнесенные на встрече с интеллигенцией Красноярского края. «Деградация личности попадающего во власть происходит в любом случае, никуда от этого не денешься, - говорил Казаков, - один переболеет этим, как оспой, и имеет иммунитет, а другой принимает все за чистую монету». И второе: «Нам стоит говорить сейчас о сакральности каких-то параметров власти. Например, был хороший мальчик, и вдруг ему дают кабинет с табличкой, и этот мальчик перестает быть мальчиком и становится государственным мужем. Но ты же понимаешь, что он звонок, пустое место, он понятия не имеет, как гвоздь забить, он никогда даже ларьком не руководил… В этом трагедия». Трагедия (если вообще она есть) не в беспомощности перед ларьком и гвоздем. Трагедия в том, что мальчик перестает быть мальчиком, и из кабинета выходит чиновник. Что в то мгновение с ним происходит? Вот эта «точка перехода» чрезвычайно меня интересует.

Может быть, интересовала она и красноярскую интеллигенцию. Ведь могли же собравшиеся задать такой вопрос: «Неужели внутриведомственные настроения могут быть так победительно сильны? Нет, но мы тоже профессиональная общность, у нас есть корпоративные потребности, мы хотим писать и читать, и получать за это деньги, но наши коллективные нужды не меняют же нас так кардинально?»

Оно понятно, что чиновники образуют собой агрессивную корпорацию и работают на воспроизводство аппарата. Давно замечено. Вот, еще из Розанова: «Чиновничество растет по типу болезненного ожирения; чем его больше, тем ему хочется вырасти еще больше. До перерождения в себя всех тканей, до полной замены собою всех человеческих и всех общественных функций: „везде бы поставить чиновников“. Гражданство, гражданский дух, гражданская общность - в смысле нашего „общего дела“ не может подняться под тяжестью и давлением этой жировой ткани, принцип коей совершенно ему противоположен». Но с людьми-то, с людьми что происходит?

Предположим, в России всегда есть две истории: государственного аппарата - отдельно, а маленького человека - отдельно.

Эти истории не пересекаются никогда: маленькие люди у власти будто не помнят себя маленькими, бывшие властители словно бы никогда властителями и не были. Уволенные чиновники пишут печальную историю маленького человека. Только что назначенные - величавую историю власти.

Между этими двумя состояниями русского человека непреодолимая стена незнания, не чувствования друг друга, недоверия и непонимания. Есть и какой-то мистический переход из одного состояния в другое, условие которого - полная амнезия.

Как бы социальная смерть в прежнем качестве и новое рождение в новом качестве. Белый тоннель, по которому вчерашний бедняк, ликуя и вертясь, летит во власть, и черный тоннель, по которому «бывших» спускают вниз. Что там, в тоннеле? Пережившие социальную казнь дают неясные ответы - голоса, призрачные чудовища, отбирают телефоны. Не наливают чаю. Самое нелепое, это когда «вознесшийся» наверх, претерпевший мистическое превращение, начинает в своих рассказах использовать «европейскую» лексику практического успеха: «Просто надо много работать, и все получится»; «Надо крепко любить свою родину, и стараться служить ей на пользу».

Как же - как же. Надо попасть в точку перехода. Надо потереть нос бронзовой собаке в вестибюле станции метро «Площадь Революции», надо искать черную дыру. Надо устроиться работать в районный собес, потом закончить школу государственной службы; согласиться на место в краевой администрации Челябинска. Да хоть в Комитет по землепользованию - и даже лучше именно туда.

Нужно зайти в свой собственный кабинет, повернуться, и выйти оттуда чиновником.

То, чему нет имени

- Чайку, чайку, - зачирикал Михаил Витальевич, и тут же, чтобы я не успел отмахаться от предложенной чести, бухнул в кружку пакетик с какой-то травой, остро пахнущей подмышками. Потом выкопал из ящика стола баночку с черными комочками на дне, выцепил ложечкой, потом долго стрясал липкое в чашку. От комочка пахнуло пометом. Я испугался, что он добавит еще что-нибудь - толченого колорадского жука или там, ну я не знаю, крапивное семя, - и потянулся за чашкой, куда радушный хозяин как раз нацелился с кипятком. Несколько капель куснули руку, но не так чтоб очень.

- От почек, от печени, от всего, - чирикал Михаил Витальевич, - тибетское мумие, - ко мне снисходительно пододвинули щербатую сахарницу со слежавшимся белым настом на донце, - а все-таки имейте в виду, сахар химический, от него идет отрицательная энергетика…

Я отхлебнул жидкости и решил, что колорадский жук ее бы скрасил.

- Но вообще перед едой лучше помолиться, тогда энергетика меняет знак, - заметил Михаил Витальевич, тряся в свою чашку какие-то вонькие травки. - Я вот всегда про себя читаю «Богородицу», - несколько сконфуженно сказал он тем тоном, каким признаются в небольшом, милом грешке, - или мантру Великого Освобождения Гуань-Инь, - это уже было сказано с законной гордостью: хозяин квартиры в этом месяце снова склонился к буддизму махаяны. - Сразу подъем в чакрах. И руки не так болят.

Руки Михаила Витальевича были страшные - красные, изъязвленные культяпки. Я уже знал, что это не кожное, а нервное, и не передается, но все равно старался не смотреть.

- Миша, потом посуду помой, - каркнула Вероника Михайловна из уборной.

- Лапонька, - жалобно засвистел Михаил Витальевич, - у меня сегодня ручки очень болят, а там порошок едкий, может, мне сегодня не надо? Тарелочка и две чашечки всего-то.

- Я же тебе с утра говорила, у меня очищение! - закаркала Вероника Михайловна, - я сегодня трансформирую энергию! Пускай Тася помоет, - через некоторое время снизошла она до чужой боли.

- Тасечка опять ругаться будет, - тихонько огорчился Михаил Витальевич, - она пошла кассеты продавать, вернется злая… Я ей все говорю - лучше бы ты рисовала, что ли. Картину же всегда продать можно, а до музыки люди еще не доросли духовно.

Тася, дочка, играла на расстроенном фортепьяно «космическую музыку» - естественно, с положительной энергетикой. Музыка записывалась на кассетник и продавалась по знакомым. Иногда вроде бы удавалось что-то продать, в основном за обещания заплатить когда-нибудь потом. Тася не обижалась: она надеялась, что запись дойдет до какого-нибудь обеспеченного кооператора, и он даст ей денег на нормальный инструмент и аппаратуру.

Мне было их жалко. Всех, включая Веронику Михайловну. Но у меня была работа. Мне нужно было заработать на нем небольшую денежку - за этим я, собственно, и пришел.

- Ну ладно, - подчеркнуто деловито сказал Михаил Витальевич, отставляя кружку. - Так вы, значит, книжками интересуетесь?

- Мне говорили, что у вас есть научная библиотека, - перешел я к делу. - И вы ее продаете. Сразу говорю, все не возьму. Если что-то ценное…

- А, ну да, - махнул рукой хозяин квартиры. - Я уж и не помню, что там… Наука… Наука должна людям помогать, а не от Бога их отворачивать.

Я не уловил связи, о чем и сообщил.

- Ну как же, - вздохнул Михаил Витальевич. - Вот видите какие у меня руки? И никакая наука мне их не вылечила. А вот мне дали почитать, - он повел подбородком в сторону какой-то серой от времени ксерокопии. - Это может помочь.

Есть явления, которые не имеют общего названия, - ну как-то не сложилось. Иногда, впрочем, название есть, но оно неуважительное. Хотя принимают и его, за неимением лучшего.

То, о чем я собираюсь рассказать, чаще всего называют слегка обидным словом «духовка». Слово идет еще с советских времен - о которых в основном мы и будем вспоминать, да.

Если кратенько, речь идет о людях - точнее, сообществе людей, довольно многочисленном, текучем, имеющем довольно расплывчатые контуры, - интересующихся «чем-то этаким, духовным, неземным, потусторонним». Под «потусторонним» может пониматься очень многое и очень разное - начиная с изучения философских трактатов и магических ритуалов и кончая, скажем, увлечением гомеопатией. Все это как-то легко уживается вместе.

Уживались вместе и люди - это тоже удивительно, какие именно. Тусовочная жизнь вообще-то везде довольно жестко разделена на непересекающиеся круги, а уж советская - тем более. Компания театралов и компания, скажем, альпинистов практически не имела общих точек соприкосновения - именно как компании: даже если какой-нибудь театрал вдруг да увлекался еще и альпинизмом, он рассматривал эти свои увлечения как непересекающиеся. Точно так же околодиссидентская публика, озабоченная слушанием «радиосвободы» и чтением самиздата, мало интересовалась, скажем, живописью - разве что ту живопись давили бульдозером, «и то». И уж тем более исключено было появление в этих кругах, скажем, каких-нибудь спортсменов, именно в своем качестве, а не как людей без бирки. А вот духовка легко и непринужденно объединяла физиков, народных целителей, поклонников восточных единоборств, и, скажем, почитателей Толкиена. Все эти люди могли сидеть на одной кухне и увлеченно что-нибудь обсуждать, причем на одном языке.

И, наконец, жизнеспособность. В отличие от всех советских сообществ, духовка пережила и девяностые, и двухтысячные, и сейчас не перестала существовать, хотя потери, конечно, понесла. Какие именно - скажем позже, а пока констатируем факт: духовка живуча.

Интересно выяснить, почему так. Не будем тогда тянуть Россию за березу - и обратимся к фундаментальным ценностям, на которых духовка выплывает.

Слово это сейчас срамное и зашкваренное. Ни один нормальный человек, да и ненормальный тоже, всерьез его произносить не будет - разве что с трибуны, то есть казенно. Но в те времена «духовность» была вполне в ходу и на серьезе.

Тут имела место такая история. При Иосифе Виссарионовиче это слово считалось реакционным и черносотенным. Но с шестидесятых пошла реабилитация, а в семидесятые его перехватила интеллигенция. Которая потребовала себе определенных прав и получила их. В частности, право на клеймение своих врагов.

Право на стигматизацию, наложение клейма - это вообще очень важное право. Набор официально признаваемых клейм и право ими распоряжаться - это сокровище почище золотого запаса. Трудно себе представить, какую власть можно заиметь, располагая запасом из нескольких слов. Но тут нужно, чтобы эти слова были жестко закреплены за тобой, и чтобы только ты имел право их произносить.

В советском обществе самые страшные клейма оставались в распоряжении «партии и правительства» и его рупоров, казенных пропагандистов - начиная с жуткой «антисоветчины» и кончая универсальной «аполитичностью». Публично заклейменный этими словами человек должен был очень, очень долго каяться и оправдываться. Но и у других советских сословий тоже были свои клейма, которыми можно было орудовать. Например, научно-техническая интеллигенция могла оперировать словами, связанными с точным знанием, - начиная от «невежества» и кончая «антинаучностью». Да что там, даже у школьных училок было в ходу знаменитое «непедагогично!» И только интеллигенция как таковая была лишена своего клейма, которым можно было бы метить ее врагов.

Так вот, клеймо нашлось. Это были слова «бездуховность» и «безнравственность».

Вспомните, как это было. Бездуховных людей регулярно клеймила «Литературная газета». Бездуховные, безнравственные люди не читали Толстого и Достоевского, поджигали урны, матерились. Однажды бездуховные съели лебедя - была такая история, об этом писали. Тему подхватывала, скажем, «Комсомольская правда», на полосах которой «бездуховность» понимали как начальную стадию аполитичности: бездуховная молодежь гонялась за «лейблами» и слушала «группы». И так далее: клеймо пользовали постоянно, чернила не успевали сохнуть.

При этом, однако же, противоположность «бездуховности» - то есть «духовно-нравственность» - отнюдь не считалась чем-то безусловно замечательным. Тут, с точки зрения тогдашнего советского мировоззрения, было важно не переборщить. Достоевский, конечно, это духовность, но он противоречивый: у него были, извините, искания, иногда не там, ой не там, он искал. Толстой тоже духовность, но все-таки последние двадцать лет жизни у него были тоже в исканиях, и тоже явно не там. Булгаков, который Михаил, - это духовность, хотя и на грани, а вот Булгаков, который Сергий, - это уже «господин из Парижа», этого нам не надо… Короче говоря, тут были свои тонкости, трудноформулируемые, но ощущавшиеся кожей: вот тут еще полезная духовность, а тут уже вредный «боженька», обскурант и черносотенец. Заглянуть в этакую бездну, конечно, интересно, но опасно: вдруг увлечешься… И, заметим, увлекались. Ощущение собственной духовности и нравственной полноценности - непризнаваемой, тайной, - объединяло и скрепляло интеллигенцию в целом.

Сейчас, конечно, «бездуховностью» можно разве что кошек пугать. Зато «духовность» стала ценностью официальной, что влияет.

Это не самое удачное слово, к тому же позднее, но опять же - за неимением гербовой пишем на простой. Если коротко, «эзотерика» - это совокупность знаний (можете примыслить кавычки над этим словом, сколь угодно большие), не укладывающихся в современную научную парадигму - насколько она известна широкой публике. Поскольку же она ей известна слабо, то «эзотерическим» - а, соответственно, интригующим - можно объявить почти все, выходящее за пределы школьных учебников.

Если же смотреть практически, то в советские времена «эзотерические знания» состояли из нескольких основных дисциплин.

Во- первых, сюда входила вся нетрадиционная медицина. Именно что вся -начиная от так называемой экстрасенсорики и лечения взглядом и кончая самыми обычным «бабкиными травками». В середку вписывалась йога, уринотерапия, иглоукалывание, лечение кристаллами, диетика и черт знает что еще. Немалое количество людей занимались «народным целительством», с переменным успехом, разумеется, - но вся эта деятельность вызывала самый бурный интерес. Кто не занимался - тот пил талую воду или ел пророщенное зерно. Заметим, что от «волшебных ладоней Джуны» до пророщенной пшенички на подоконнике расстояние было как бы и не столь значительное. Всем было понятно, что это как бы одно и то же - ну, в смысле, относится к одной и той же области. Сюда же, кстати, иногда попадали и практики, абсолютно лишенные даже тени тайны, - как правило, сильно устаревшие. Например, мне показывали трактат о пользе кровопускания - процедуры уж точно не мистической. Но счастливые владельцы трактата доказывали мне, что кровопускание лечит от всех болезней, включая рак крови… Надеюсь, им не пришлось это проверять на себе.

Далее, к эзотерике относилась астрология и всякие гадательные практики, вплоть до самых экзотических. Этим тоже занималось множество людей - опять же с переменным успехом. И тут существовал широчайший выбор: кто-то регулярно покупал академические тома эфемерид с положениями звезд и планет, а кто-то тасовал засаленную колоду. Но у астролога и гадателя по Таро было о чем поговорить, - а собравшейся публике охота была послушать.

Сюда же относилась и «всякая психология», если в ней наличествовал гадательно-классифицирующий момент. Я еще застал, например, зарю «соционики». Сейчас этим увлекаются «в основном девушки», а когда-то множество людей увлеченно типировали друг друга, причем это могло продолжаться годами.

К этому примыкали непрактические, но крайне интересные познания во всякого рода запрещенной и полузапрещенной литературе. В основном это были книжки, изданные на русском, - начиная от дореволюционных брошюр «йога Рамачараки» и кончая Рерихом и Блаватской. В отличие от медицины и гадания, познания в этих областях не имели даже тени практического значения - зато все это было ужасно любопытно с чисто литературной точки зрения. Поболтать о том, кто построил пирамиды и из какой галактики прилетели атланты - на это всегда находились охотники.

Отдельной, но очень важной частью эзотерических знаний была псевдонаука - например, «физика торсионных полей» и прочие такие штуки. Этим увлекались даже самые настоящие физики, что уж говорить о советских инженерах, изнывавших от скуки в своих «кабэ», но при этом считавших себя людьми технически образованными.

Все это хорошо. Но духовка еще и что-то делала. Производила, помимо болтологии, еще и какие-то реальные действия - на физическом, так сказать, уровне.

Во- первых, в этой среде циркулировала литература. Практики размножения и копирования печатных текстов духовка скопировала у диссидентов, с тем немаловажным гандикапом, что за Блаватскую и «йога Рамачараку» сроков все-таки не полагалось, а за Солженицына можно было иной раз и загреметь. А так все то же самое: книжки добывались, ксерились, перепечатывались (иногда и переписывались от руки), наконец, зачитывались вслух. Очень мешало отсутствие какого-нибудь эзотерического радио -типа «Голос Посвященных из Мемфиса». Странно даже, что буржуины не додумались - у такой радиостанции была бы очень немалая и к тому же чрезвычайно благодарная аудитория.

С другой стороны, практиковались такие вещи, как духовный спорт - йога и боевые искусства. Этим занималось множество людей, с разной степенью самоотдачи и разными результатами. Назвать все это полной профанацией было нельзя: какое-то количество советских людей научилось-таки завязываться узлом или разбивать ребром ладони кирпич. В жизни им это помогало мало, зато позволяло гордиться собой.

Существовало даже нечто вроде эзотерического туризма. Немало людей организованно искали НЛО, снежного человека, остатки древних цивилизаций в Сибири или на Урале или, на худой конец, «особые энергетические точки» где-нибудь в Подмосковье. Впоследствии из таких искателей вышло немало «славянских язычников», «толкиенистов», «реконструкторов» и прочих активистов иных кругов и тусовок. Но начинали они, как правило, все-таки в духовке.

Отдельная тема - ритуальные практики. Как ни странно, в советской духовке они были малораспространены. У всякого уважающего себя эзотерика была Блаватская в библиотеке и целебные травы в кухонном ящике - а вот всякие алтари и ритуальные предметы были редкостью. Это все было как-то не принято. Да что там - даже на иконы в красном углу, если их было слишком много и они были развешаны в правильном порядке, смотрели с некоторой опаской.

Тут придется сказать пару слов об отношении духовки к так называемым «официальным религиям». Как правило, участники духовки считали себя людьми религиозными - но до определенного предела. Официальные религии платили им тем же. На тех самых кухнях, где можно было встретить ведьму, каратиста, поклонника Кастанеды, физика-самоучку, эльфа и вообще кого угодно, нельзя было увидеть только одного персонажа - священника. «Попы» в такие сборища не ходили принципиально. Равно как раввины, муллы и прочие служители регулярных, хорошо организованных культов. Более того - если человек из духовки воцерковлялся или обрезался, то, как правило, из тусовки уходил: и потому, что новое духовное начальство запрещало старые контакты, да и по собственному желанию тоже. Была, была какая-то несовместимость между строгостью веры и необязательностью духовки - не изжитая и до сих пор.

Еще одна вещь, трудно совместимая с классической духовкой, - материальный успех. Большая часть людей, тусовавшихся вокруг «духовности, эзотерики и практики» - люди не то чтобы совсем бедные, но неуспешные - точно. Успешные могут предаваться сколь угодно экзотическим духовным изыскам и практиковать самую нетрадиционную религиозность - но никак не в формате духовки.

- И что же за наука такая? - поинтересовался я и протянул руку к ксерокопии.

Михаил Витальевич поморщился: видимо, книга была ему дорога, а я совершил бестактность. Но я уже ухватил верхние три листа и потянул на себя.

«Гирудотерапия» - прочел я название труда. Потом вспомнил, что так называется лечение пиявками. И внезапно понял, кого же мне так мучительно напоминал Михаил Витальевич.

- Понятно, - сказал я, кладя затертый ксерокс на место, - еще семь миллионов триста тысяч чашек чая с мумие, и золотой ключик у нас в кармане.

Чистильщики обуви

Борьба с совковым наследством в Москве ведется не на жизнь, а на смерть. В центре уже трудно найти здание постройки 60-х или 70-х, если это не «цековский» жилой дом. Классическую булочную со специальными вилками для проверки мягкости хлеба уже не найдешь, почти нет красно-желтых трамваев, исчезли «Универсамы». Но некоторые «знаки эпохи» все же сохранились. Например, пережили времена реформ и времена стабильности и, надеюсь, переживут кризисные времена маленькие красные будки «Чистка обуви». В этих миниатюрных палатках угадываются модные веянья дизайна 70-х: большие окна-витрины, то ли украшенные, то ли защищенные хрупкой металлической решеткой, сдвижные двери. Удивительно, что все это существует до сих пор: место на городских улицах дорого и, конечно же, может быть использовано более эффективно. Ведь чистка обуви в современном городе - занятие вообще странное.

Да и в прежней-то Москве это ремесло выглядело экзотично. Начать с того, что московские чистильщики все как один - представители древнего народа ассирийцев. Ассирийцы, или айсоры, появились в Российской империи после 1828 года. По условиям Туркманчайского договора, христиане, проживающие в Персии, могли переселяться в Россию. Тогда этим правом воспользовались армяне, христиане-курды и ассирийцы-несториане. Поселились они компактно, но неудачно, в Южной Армении. В 1918 году эта территория отошла Турции; армянам и ассирийцам пришлось бежать. Айсоры перешли на советскую территорию и расселились в Закавказье. Часть перебралась в Ростовскую область и основала селение Умрия (названное в честь древнего населенного пункта, оказавшегося на территории Турции). Значительная же часть, презрев традиционный крестьянский труд, подалась в Петроград и Москву. В столичных городах оказалось семь с половиной тысяч ассирийцев. И большинство занялось чисткой обуви. Именно под эгидой Объединения Ассирийцев в 1924 году образовались артели чистильщиков. В 37-м верхушку ассирийской диаспоры репрессировали, Всероссийский союз ассирийцев «Хаятд-Атур» ликвидировали. Чистильщики, однако, остались. В 49-м ассирийцев массово депортировали, в Москву они вернулись только после 1956 года. Впрочем, некоторым удалось ссылки избежать. Многие москвичи помнят дядю Ваню, сидевшего на низком табурете на углу Старопименского и Тверской. Про его сказочное богатство ходили легенды, говорили даже, будто каждый вечер он ужинает в ресторане «Пекин». Кроме того, дядя Ваня был чрезвычайно заметен благодаря поразительному внешнему сходству с отцом народов, этим молва объясняла тот факт, что ему удалось избежать гонений.

Поначалу дядя Ваня, как и все его коллеги, сидел на табурете под открытым небом. Палатки появились лишь после 1962 года, когда вышло постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О дальнейшем улучшении бытового обслуживания населения».

С появлением крыши над головой ассирийцы стали делать мелкий срочный ремонт обуви. Многие за небольшую плату брали у клиентов, не желающих стоять в очередях, обувь и сдавали ее в государственные мастерские, то есть, своим непримиримым конкурентам. В лихие / святые 90-е ассортимент товаров и услуг в палатках решительно изменился. В них можно было купить: китайские игрушки, зажигалки, спирт «ROYAL», джинсы «варенки» и многое другое. При этом айсоры никогда не отказывали в чистке обуви. В начале девяностых, в эпоху расцвета палаточной торговли, никого не удивляло соседство женского белья, паленой водки, кустарных лекарств и несвежей колбасы. На всех не занятых товаром местах красовались объявления: «Возьмем на реализацию!» Но ассирийцы не брали продукцию у чужих и в выборе товара придерживались определенной этики. Они сидели в своих палатках по 30 лет, съезжать не собирались и поэтому отраву не продавали.

Хозяйственно-правовые основания деятельности «цеха» всегда были весьма туманны. До 37-го чистильщики обуви работали в предприятиях, учрежденных Всероссийским союзом ассирийцев. Ему также принадлежала и гуталиновая фабрика. Так что кот Матроскин, возможно, имел в родственниках ассирийских (персидских?) кошек. О послевоенном периоде мнения расходятся. Кто-то из ныне работающих ассирийцев утверждает, что был прикреплен к обувной фабрике, то есть к государственной структуре. Некоторые настаивают, что работали в ремесленной артели. Сейчас почти все палатки приватизированы, но, как ни странно, работников-хозяев права собственности волнуют в последнюю очередь. На соответствующие вопросы они чаще всего отвечают: «Здесь бабка моя работала, потом отец. Конечно, палатка моя». Несомненно, существуют нормативные акты, договоры аренды, ставки единого налога, ИЧП и прочее, и прочее. Но с советских времен места, а потом и палатки передавались по наследству от отца к сыну, отдавались в качестве приданого.

По легенде, в перестроечное время то ли «люберецкие», то ли «казанские» пытались обложить чистильщиков данью, но получили отпор, и ни одна палатка не была сожжена. Сегодня обитатели красных будок называют себя «холодными сапожниками». Сами конструкции теперь чаще именуются «Ремонт обуви». Говорят, обувь уже почти не чистят.

Меняется время. Но труд чистильщиков не сильно изменился. Коллективизация, НЭП, репрессии, война, перестройка повлияли на судьбы ассирийцев, но не на их труд.

Проверить свои теоретические изыскания я решил полевыми исследованиями. После нескольких удачных знакомств с обитателями палаток - милейшими ассирийскими старухами, получить сколько-нибудь полезную информацию не удалось. Особенно запомнилась хозяйка «Чистки обуви» на Курской. Она рассказала обо всех своих подругах и родственниках, работающих в бизнесе, «тех, кто еще чистит». Но не смогла вспомнить, в каких организациях она официально работала за 60 лет своей карьеры. Предлагала почистить ботинки раза три, но мои резиновые галоши не требуют специального ухода. Затем последовала полоса разочарований другого рода. Больше половины «холодных сапожников» оказались среднеазиатскими гастарбайтерами. Они охотно отвечали на все мои вопросы. Выяснилось, что у каждой палатки есть хозяин ассириец преклонного возраста, который уже не может работать сам. Разве что очень редко - раз в месяц или раз в неделю - старец приходит, с трудом сдвигает дверь, надевает синий халат и садится напротив деревянной подставки для ботинок.

В Москве, на Дубровке, есть ассирийская церковь Мат-Марьям (Девы Марии). Рассказывают, что к палатке «Ремонт обуви» у ближайшего к культовому учреждению метро «Пролетарская» по воскресеньям стоит очередь из желающих почистить ботинки. Если это правда, то можно считать, что круг замкнулся. Ассирийцы теперь не только держат монополию на оказание чистильщицких услуг, но и на пользование ими.

Союз кинематографистов как модель

Почему в СССР появились творческие союзы, в общем, понятно. Дело даже не в необходимости партийного руководства культурой, это руководство можно осуществлять без всяких союзов, как оно и делалось в двадцатые, и получалось даже эффективней; как ни странно, главный советский диктатор Сталин был как раз вовсе не заинтересован в партийном насилии над искусством. Скажу больше - партия при нем играла пренебрежимо малую роль, она активизировалась разве что во время войны, когда актуальность приобрел пресловутый призыв «коммунисты, вперед!». Для уничтожения партии Сталин сделал больше, чем все белогвардейцы вместе взятые: он строил империю, которая в идеологии не нуждалась. У идейных людей нет страха или, по крайней мере, он пригашен, - а сталинская империя держалась на страхе; будь в стране тысяча идейных коммунистов, истинных догматиков, никакой тридцать седьмой год не был бы возможен. К началу войны партия успела многократно забыть все свои принципы и превратилась, по сути, в ширму. Так что миф об идейном руководстве культурой придется оставить: поощрялось не самое идейное, а самое традиционное. Сталин недолюбливал партийное искусство, разогнал РАПП, ставил в пример Киршону Шиллера, вознес А. Н.Толстого, вернул на сцену «Дни Турбиных» и окончательно прихлопнул авангард. Творческие союзы нужны были не для руководства, а для растления: если поделить общество на страты, в нем ослабнут горизонтальные связи, на которых, собственно, и держится Россия. Каждый будет цепляться за корпоративную кормушку и предавать себя на каждом шагу.

Сказка о склонности россиян к диктатурам должна, наконец, рухнуть: пожалуй, население и впрямь не мешает диктатору устанавливать свои вертикали, но управляемость в этих вертикалях, как мы можем судить уже сегодня, стремится к нулю. Государство может быть устроено либеральным, а может тоталитарным образом, но население от управления им дистанцировано одинаково, что в одном, что в другом случае. Возможно, ему даже нравится пускать это дело на самотек, занимаясь своими делами. Зато горизонтальные связи - землячество, одноклассничество, соседство, социальная близость, разветвленное родство, «блат» и т. д. - играют в России роль исключительную, образуя спасительную «подушку» и не давая государству ни окончательно задушить, ни до конца развалить страну. Посягательством именно на эти связи, предохранявшие СССР от полноценного скатывания в фашизм, была иезуитская сталинская мысль о корпорациях: страну предполагалось разбить на социальные страты и начать кормить по профессиональному признаку.

Государство отличается от корпорации весьма радикально (именно поэтому действующую модель корпоративного государства следует признать нежизнеспособной, да уже, собственно, и обанкротившейся). Корпорация не ставит себе глобальных непрагматических целей, без которых не бывает государства; корпорация стремится к минимизации, к сокращению количества сотрудников, тогда как государству нужны все граждане, иначе оно не государство. Корпорация нацелена на получение максимальной прибыли при минимальном усилии - государство очень часто стремится к противоположному результату: для него, как точно заметил в 1975 году Леонид Зорин, «застой опасней поражения». Сталин много сделал для превращения самой партии в корпорацию, закрытый распределитель, дававший допуск к пайкам и служебным машинам; он называл это «орденом меченосцев», а надо бы - орден икроедов. И, как во всякой корпорации, на входе стоял строгий фильтр: пропускали со скрипом.

Распихав совесть нации - художников, мыслителей, поэтов - по закрытым распределителям, подсадив их на кормушки, держа на поводке стыдливой благодарности, он избавил себя от главной опасности: интересы корпорации оказались выше личной чести. Общество уже не было объединено никакими универсальными представлениями: принципы ведь напрямую зависят от привилегий. Если привилегии разные, то и убеждения как-то расходятся - вы замечали? Фольклор сформулировал с исчерпывающей точностью: народ и партия едины, но вещи разные едим мы. Следовало создать общество, где, пребывая в рамках более-менее равного благосостояния, все едят разное: народ, состоящий из корпораций, уже не способен в едином порыве подняться на защиту чьей-нибудь - даже и собственной - поруганной чести. У шахтеров свои дома отдыха и привилегии, у литераторов и кинематографистов свои, не забудем русский балет и художественную самодеятельность. Наполовину уничтоженное крестьянство прикрепим к земле, лишим паспортов и превратим в отдельный народ среди народа, начисто забыв раннебольшевистскую идею насчет смычки города и деревни и всячески натравливая их друг на друга, чтобы при случае этой рознью воспользоваться. Сталин ничего так не опасался, как единого народа, и сделал для его расслоения больше, чем приватизаторы. Расслоение это было не имущественным, а именно корпоративным, профессиональным - даже под удар подставлялись целыми корпорациями: театральные критики, драматурги, врачи… Видимость единства, по которой так ностальгируют коммунальные жильцы (и то разъехавшись по отдельным квартирам), возникала лишь ретроспективно. Разумеется, окончательно истребить вечную русскую горизонталь с ее стремительно завязывающимися дружбами, соседствами и круговой порукой коррупции Сталин не смог, это вообще никому не под силу - что Бог связал, люди не развяжут; однако в разложении творческой интеллигенции преуспел.

Писательские льготы, дачи, дома творчества, сказочные гонорары и сталинские премии - все служило единственной цели: превратить писателей в секту, касту, доступ в которую строго ограничен. Жизнь литератора протекала в оазисе, кинематографисту было того лучше - он выезжал на съемки за границу, премировался на фестивалях, спал с первыми красавицами! Кроме привилегий, всю эту союзную публику ничто, по сути, не связывало, что и было с блеском продемонстрировано в перестроечные годы, когда у всех на глазах гнил и распадался союз писателей. Тогда же разваливался главный театр страны, и все эти расколы происходили более-менее по одному сценарию: западники и славянофилы, прогрессисты и консерваторы не смогли уживаться вместе. Удивительно еще, что вся Россия не разделилась по Уральскому хребту, тоже забавный был бы проект; беда только в том, что главным занятием населения стала бы миграция. В капитализме плохо, в социализме еще хуже, только в приграничных районах хорошо.

Видимо, такие разделения - корпорации внутри корпораций - и есть главный показатель кризиса проекта в целом: мне случалось уже писать о том, что первым признаком последних времен будет разделение населения на страты - автомобилистов, велосипедистов, рыжих, очкастых… Общество сильно ровно настолько, насколько умудряется сохранять монолитность в главном при всех частных противоречиях. Это, собственно, и называется цветущей сложностью. Белые могут сколько угодно бояться негров, а негры - ненавидеть белых, но все они американцы. Западники и славянофилы могут спорить до хрипоты, но - за одним столом. Писатели могут делиться на урбанистов и деревенщиков, реалистов и модернистов, но обязаны чтить хотя бы корпоративную честь, то есть не доносить друг на друга властям. Если они расходятся уже по фундаментальным и профессиональным признакам - пиши пропало; и все корпорации в девяностые годы благополучно лопнули, обнажив вполне гнилое нутро и зафиксировав кризис не столько советского, сколько русского проекта: советская власть кончилась, кризис остался.

Единственное исключение из всех этих объединений - союз кинематографистов. Он держался дольше других, - вероятно, потому, что кино вообще дело коллективное, артисты и режиссеры обязаны уметь договариваться, да еще и терпеть гильдию критиков, ведающих ими и подчас пребольно кусающих. Ничего не поделаешь - все в одной лодке. Да и жизнь кинематографического сообщества - в отличие, скажем, от писательского, - слишком специфична, мало похожа на рутинное существование: экспедиции, экстремальные съемки, серьезные финансовые риски, повседневное лицедейство, сложное сочетание производственного и творческого процесса… Во всем мире киношники селятся отдельно, как в Голливуде, Болливуде или Чинечитте; во всем мире они образуют замкнутый дружественный союз, где есть свои ревности и даже непримиримые расхождения, но есть и жесткая необходимость уживаться. Случаи, когда оператор из-за разногласий с режиссером слетал с картины, единичны: вот давеча Сергей Соловьев выпустил мемуары о том, как Лебешев у него на «Избранных» вообще три недели с ним не разговаривал. Исключительно по профессии: свет выставляем так-то, фильтры такие-то. А не разбежишься: процесс идет, кругом Колумбия. Актеру еще сложней: разругаешься вдрызг - а завтра опять на площадку, не переснимать же с самого начала! Кинематографисты умеют терпеть друг друга, и более того: у киношника из Ирана и, допустим, Скандинавии больше общего, чем у любых компатриотов или одноклассников. Кино - образ жизни, и притом настолько специфический, что, раз хлебнув этой гремучей смеси железной дисциплины и непобедимого раздолбайства, вы отравлены навеки и ничем другим не заинтересуетесь; и потому союзы кинематографистов в той или иной форме существуют повсеместно, пусть в виде профсоюзов - сценарных, актерских, режиссерских. СК устоял даже после того, как раскололся на республиканские отделения: все связи сохранились. Помню, как в 1987 году, в разгар карабахского конфликта, на ступеньках Московского дома кино публично обнялись Инна Туманян и Рустам Ибрагимбеков, армянка с азербайджанцем: неужели мы позволим ЭТИМ расколоть НАС?! В союзе никогда не было идеологических расколов: патриот Бурляев снимался у классического либерального шестидесятника Тодоровского-старшего, патриот Михалков - у либерала Рязанова (и так вошел в роль, что остался в ней навеки); Одесская студия осталась поистине всесоюзной, ибо все почитают за счастье сняться у Муратовой. Чтобы союз кинематографистов оказался на грани раскола, понадобилась новая реальность, в которой одни уж очень равнее других.

Этот союз - нечто вроде Красноярска; сейчас объясню. В каждой стране есть некий эталонный город или район, результаты голосования в котором совпадают с итоговыми, - микромодель, где все происходит раньше, в уменьшенном масштабе, но один в один. В Штатах, например, это Огайо (хотя называют и другие штаты Среднего Запада), а в России - Красноярск, где выборные расклады обычно совпадают с общероссийскими. Так вот, все процессы, происходящие впоследствии в России, моделируются сначала в Союзе кинематографистов. Почему это происходит - сказать трудно, но, видимо, потому, что это все-таки не совсем корпорация: цели у него весьма возвышенные, как и положено государству. Наличествует установка не только на коммерческий успех, но и на шедевр (совпадения нередки), не только на мейнстрим, но и на артхаус; короче, в кино есть все, и профсоюз людей, занятых кинопроизводством, идеально подходит для моделирования общественных процессов. Как показывает опыт, такие профсоюзы редко раскалываются по убеждениям, но раньше других реагируют на болезни общества, сигнализируя о них задолго до того, как что-либо почувствует большинство. Союз кинематографистов первым устроил настоящую перестройку в Кремле (именно там проходил легендарный Пятый съезд), первым зачеркнул советское прошлое и ударился в криминальное настоящее (пусть на уровне тем - хотя не только, не только!). Первым испытал на себе все прелести нерегулируемого рынка, который из всех искусств больнее всего ударил по кино. Первым обратился к традиционным ценностям и пригласил на царство истинного государственника. Первым расплатился за таковое отступничество и убедился, что управление в царском стиле не решает ни одной финансовой проблемы, не говоря уже о творческих. И когда сегодня Никита Михалков обвиняет автора этих строк в излишней откровенности, - у Быкова, мол, уши торчат, он прямо видит в ситуации вокруг СК бунт против нынешней власти, - я готов с той же обескураживающей искренностью повторить: Никита Сергеевич, но ведь это так и есть! Просто у кинематографистов это случается чуть раньше: они первыми чувствуют, что руководство в таком стиле способно, может быть, отсрочить крах - зато максимально увеличивает его масштабы! Если затянуть процесс гниения, запретив говорить о язвах и удерживаясь на одной харизме, руля при посредстве сомнительных соратников и личным решением назначая преемников, - можно в конце концов запустить болезнь до того, что никакого союза (или страны, кому как нравится) не будет вообще. Если Никите Сергеевичу нравится проводить аналогии между собою и властью - он должен задуматься о том, что для власти они сегодня исключительно опасны: в союзе ему сегодня доверяет меньшинство, и это явно не то меньшинство, которое может гордиться великими профессиональными достижениями, во всяком случае, в последнее время.

Кинематограф в силу самой своей массовости является искусством чрезвычайно влиятельным - не зря недавно созданный государственный совет по кинематографу возглавляет у нас не кто-нибудь, а сам национальный лидер. Любопытно, что нынешний раскол - опять-таки отражая ситуацию в обществе, где одинаково скомпрометированы все идеологии, - не стал идеологическим: это раскол на большинство, не желающее чувствовать себя крепостными, и меньшинство, для которого это состояние комфортно. Это разногласие стилистическое - но именно стилистические разногласия, как мы знаем из истории, становятся определяющими. Апелляция к государству как верховному арбитру в творческом споре тоже не устраивает почти никого: не царское это дело. Союз кинематографистов - последняя из насажденных в СССР корпораций - доказывает, что не сводится к корпорации: она опробовала на себе новую (хорошо забытую), внеидеологическую, царскую модель руководства - и категорически заявила о неготовности возвращаться в дореволюционную действительность. В этом кинематографисты едины вне зависимости от национальности, опыта, регалий и международного статуса. И значит…

Вот с выводами - заминка: что мы можем получить на выходе - не скажет сегодня никто. И что самое ужасное, с Россией примерно та же ситуация: львиная доля населения не согласна жить в корпорации «Русь» с ее корпоративно-царским стилем управления и тенденцией к минимизации персонала. Кризис сделал эту тенденцию явной, но зрела она до всякого кризиса. Союз кинематографистов, по всей видимости, расколется - и ничего хорошего в этом не будет, поскольку у нас появится официальный союз режиссеров, чьи фильмы финансируются, и неофициальная организация большинства, которому приходится собирать средства для постановки с миру по нитке; чьи фильмы окажутся лучше - непредсказуемо. Опыт раскола главной кинопремии на «Орла» и «Нику» у нас уже есть, фильмов маловато даже для одной премии - что уж говорить о двух, - но это еще сравнительно безобидное противостояние. Вдобавок у Союза много собственности - сегодня под угрозой Дом кино, былой оплот свободы, остров профессионального общения; где общаться альтернативному союзу, в котором явно окажется большинство кинематографистов, - отдельный вопрос. Если девяносто - хорошо, восемьдесят - процентов активно работающих кинематографистов окажутся в оппозиции к центральной власти, столь явно отождествившейся со своим любимым режиссером, - легко предугадать, какой кинематограф мы получим. Но вот как проголосует зритель - в этой ситуации непонятно; может дойти до принудительных посещений отечественных фильмов - я отлично помню, как нас всей школой водили на «Вкус хлеба».

Но еще непредсказуемей то, что получится из страны. У России есть опыт - и немалый - полуподпольного существования в условиях раскола: в начале ХХ века страна была еще достаточно здорова, чтобы пережить гражданскую войну и срастись. Но сегодня она больна, у нее множество нерешенных проблем и отсроченных выборов, а договороспособность противников значительно снизилась. Поделить творческий союз кое-как можно, но со страной сложней: у нее общая собственность посущественней, чем Дом кино или Дом творчества в Болшеве.

Вырисовывается следующая - более чем вероятная - перспектива: после краха последней корпорации творцов кризис русской государственности тоже окажется близок к разрешению, а сама эта государственность - к разрушению. Но произойдет это тихо, путем неформального отделения государства от народа. Государство будет осуществлять витринные мероприятия, а общество - решать свои частные проблемы. Общество будет производить, государство - присваивать. Государство будет управляться вертикалью, общество - бессмертной горизонталью. А творческих корпораций больше не будет, потому что мы нащупаем наконец некоторые ценности, общие для всех. Сделать это под руководством государства и даже в его присутствии никак невозможно, потому что общих ценностей у рабов и надсмотрщиков не бывает.

Так и будем жить: они снимают кино, которое нельзя смотреть, мы смотрим то, которое нельзя снимать. И так во всех сферах, от продовольственной до религиозной.

Иногда я думаю, что это не худший вариант.

Университетские

О стратегии вечной славы

Идейная солидарность, цеховая заинтересованность, объединение принципов, групповщина, корпоративная мафиозность, кумовство, куначество… Кукушка хвалит петуха, рука руку моет, один за всех, тогда и все за одного, как не порадеть родному человечку, - золотые правила общения, и, придерживаясь их, можно многого достичь. Истина, конечно, дороже друга Платона, но соратник дороже и истины, и Платона, и друга. Только наивные люди думают, что технологии пиара - современное изобретение. На них держится и история, и история искусства, и только они дают возможность попадания в вечность.

У испанского художника семнадцатого века Хусепе Рибера есть замечательная картина под названием «Аполлон, сдирающий кожу с Марсия». На ней олимпиец, с лицом божественным и строгим, похожий на белокурого арийца, запустил пальцы под кожу поверженного сатира и легким движением готов содрать ее с живого беззащитно распластанного тела. Как шинель с Акакия Акакиевича. Под артистическими пальцами бога уже обнажилось кровавое пульсирующее мясо, рот Марсия разодран отчаянным криком, но прекрасные и правильные черты аполлонова лица не тронула ни малейшая морщинка, и пальцы его музыкальны и нежны, и мучение ближнего преподносится им как виртуозная игра на музыкальном инструменте. Бог торжествует победу над тем, кто дерзнул покуситься на его авторитет, кто посмел соперничать, надувать щеки, дуя в свою дурацкую дудку, пытаясь принизить величие лиры. Аполлон прекрасен в первую очередь тем, что именно ему олимпийская мафия присудила пальму первенства, а Марсий - чернявый, бородатый, расхристанный неудачник, похожий на левого богемного деятеля, на какого-нибудь члена группы «Новые тупые». Марсий, однако, со своими неудачами и мохнатыми козлиными ногами человечен, Аполлон же - жуткий садист. За деревом толпятся свидетели расправы, марсиевы однокашники. Они заткнули себе уши, не в силах перенести вопля жертвы, и сами вопят почем зря, от ужаса и безнадежности. Миф высокого искусства торжествует, реальность освежевана и наказана. Все в этой картине прекрасно, и она чудесно демонстрирует иерархию, что свойственна высокому искусству. Всегда и во всем.

Вот, например, Рим Рафаэля. Словосочетание «Рим Рафаэля» должно вызывать в культурной памяти картину яркую и светлую, подобную воспоминанию о сне, когда-то увиденном со столь отчетливой убедительностью, что он превратился в реальность: резкие силуэты пиний на фоне синего неба, солнечный свет на мраморе руин, виллы среди виноградников, торжественные процессии, много красивых людей, папа Лев X, грузный, тяжеловесный, восседает, как истукан, на золоченых носилках на плечах дюжих швейцарских гвардейцев, с лицом величественным и безразличным, исполненным многих знаний и многих печалей. Аполлонов город. Рим всегда был и будет центром мира. Все дороги ведут в Рим, и ни одна дорога не ведет из Рима.

На самом деле Рим был небольшим, неопрятным городом. Улицы были узки и зловонны, большая часть горожан жила в лачугах, кое-как сложенных из всего, что попадало под руку, фасады церквей были лишены какого-либо декора, мостовые на улицах отсутствовали, так что любое уличное движение сопровождалось клубами пыли. Малейший дождик приводил к тому, что пыль превращалась в грязь, и зловонно гнили кучи мусора, которые никто не убирал. Люди на улицах были ободраны, злы и алчны, у них были плохие зубы и воняло изо рта. Рим был населен сплошными Марсиями, и дороги, ведущие в Рим, были опасны, они пролегали среди пустошей и болот, полных разбойников и москитов. Папа Лев X был болезненным стяжателем и завистником, кардиналы - кучкой прохвостов-кровососов, а монахи - толпой невежественных дармоедов.

Ну и что? «На самом деле» никогда не существует. Реальность призрачна и обманчива, она мгновенно исчезает без следа. Никому до нее и дела нет, занимает она мысли только грубых неопрятных людей с дурным запахом изо рта. В культурной памяти Марсию нет места. Живые люди столь же эфемерны, как и кучи мусора: сгнили - и нет их, исчезли, зловоние выветрилось и тут же забылось. А остались фрески Рафаэля, его Мадонны и святые, их величие и красота. Афинская школа, Парнас, Диспут, Пожар в Борго, Битва Константина, Лоджии, История Психеи, Триумф Галатеи. Совершенные пропорции тел, печать одухотворенности на правильных лицах, кардиналы в алых мантиях, рослые гвардейцы, женщины с прекрасными шеями и руками. Высокая мифологичность и чистая концептуальность. Они определяют нашу культурную память.

Папа Лев X очень любил Рафаэля. Да его и невозможно было не любить. Все в нем было прекрасно. Ведь если небо, обычно не слишком щедрое на свои дары, захочет выделить кого-нибудь своей милостью, то нет тогда предела его расточительности. Личные достоинства Рафаэля Санцио из Урбино были равны его выдающимся достижениям в искусстве, и от природы он был наделен той скромностью и той добротой, что обнаруживается у людей, чья благородная человечность блистает в оправе ласковой приветливости, приятной и отрадной любому человеку при любых обстоятельствах. Все художники до и после Рафаэля люди по большей части невыносимые и своенравные до неистовства, и если не всех их можно назвать безумцами, то в том, чтобы назвать их людьми одержимыми, сплошь и рядом проявляющими теневые и мрачные черты пороков, вечных спутников искусства, не будет никакого преувеличения. В Рафаэле же не было недостатков, обычно свойственных людям его профессии, и по велению природы в нем воссияли во всем своем блеске великое обаяние, усердие, красота, скромность, добронравие и доброжелательность. Так, во всяком случае, о нем написал Вазари, и так о нем было принято говорить. Рафаэль был настоящим Аполлоном.

Была ли в этих рассказах хоть крупица правды? Какое это имеет значение, нам же известно, что «на самом деле» никогда не бывает. Рафаэль, милый провинциальный юноша, будучи во Флоренции, где налаживал карьеру, получает из Рима письмо от своего земляка и дальнего родственника Браманте, ставящее его в известность о том, что он, Браманте, договорился с папой о предоставлении Рафаэлю важного заказа. Рафаэль все бросает, скачет в Рим, покоряет папу Юлия своим обаянием, получает заказ на украшение Ватикана, сбивает со стен все, что было написано до него и печет шедевр за шедевром. Успех оглушительный, заказов масса, и вот уже Рафаэлю не хватает времени и сил со всем справляться, и вокруг него группируется целая толпа сподвижников-учеников, выполняющих за него всю черную работу, а заодно и затыкающих всех недовольных с помощью различных средств, вплоть до шантажа и кинжала. С воцарением нового папы, Льва X, Рафаэль уже вне конкуренции, ему даже удается избавиться от своего главного соперника, психопата Микеланджело, деньги и административные посты сыплются на него как из рога изобилия, все замечательно, но, к сожалению, он неожиданно умирает в возрасте тридцати семи лет, в 1520-м.

Смерть Рафаэля ничему не мешает. Наоборот, помогает, он становится бессмертным. Аполлонова машина запущена, и толпа его учеников продолжает хорошее дело, создавая все новые и новые шедевры Рафаэля. А их требуется все больше и больше, ведь теперь, в начале двадцатых годов чинквеченто, в Рим рвутся уже не только благочестивые католики, но и любители искусств со всех концов просвещенной Европы. Благодаря древнеримской архитектуре, коллекциям античности и произведениям современных художников, в первую очередь Рафаэля, Рим становится в начале XVI века центром культурного паломничества. Рафаэль при этом играет очень важную роль: ведь к его имени теперь прилагается эпитет «божественный», ранее не мыслимый ни для одного художника. Римская художественная жизнь осенена именем Рафаэля, самым известным мировым брендом, оно - гарантия признания молодого художника при дворе любого итальянского, а значит и европейского властителя. В общем, от Рафаэля никуда не деться.

На папском престоле восседает Климент VII, принадлежащий к семье Медичи. Он недавно сменил папу Адриана VI, благочестивого фламандца, чье короткое правление вызвало неприязнь большинства римлян. Адриана возмущали римские нравы, поклонение языческим статуям, росписи, полные обнаженных тел, распущенность кардиналов и всевластие итальянской красоты. Римлянам после Юлия II и Льва X фламандец казался тупым обскурантом, и Рим облегченно вздохнул с его смертью.

Хотя римское величие и римское великолепие Юлия и Льва было уже позади, да и Рафаэль умер, Рим оставался первым городом Европы. Рим создал gran maniera, самый современный стиль жизни, сочетающий грандиозность с величественностью, глубину с эрудированностью, виртуозность с уравновешенностью. Определил же этот римский стиль первых двадцати лет шестнадцатого века, тот стиль, что мы зовем Высоким Возрождением, подразумевая под ним удивительное слияние духа древнего императорского Рима с могуществом католицизма, - божественный Рафаэль. Это «Афинская школа» и Лоджии, это особый стиль всей римской жизни, упоенной своим величием, считающей Рим центром христианского мира, которому позволено все, даже преклонение перед языческой красотой.

Богатства Рима неимоверны. Церкви и соборы сияют драгоценной утварью, священники облачены в ризы, усеянные драгоценными каменьями, церквам не уступают дворцы и виллы кардиналов, а священнослужителям - римские патрицианки. Везде царит роскошь, тяжеловесная, медлительная, преизбыточная и перезрелая. Римляне обожают драгоценные камни, но не варварские самоцветы, а резные геммы и камеи, так, чтобы ценность работы еще и увеличивала ценность камня. Золотые и серебряные вещи должны привлекать внимание не только весом, но и изощренностью исполнения. Римская знать любит тяжелые огромные ковры, украшающие стены парадных зал, специально заказываемые фламандским ткачам по рисункам известных мастеров. Даже фрески подобны коврам, и интерьеры зданий сплошь покрываются пестрыми и несколько блеклыми декорациями, подражающими плетению шелковых нитей и не оставляющими ни малейшего пустого места. В моду вошли пышные бордюры, и в залах, предназначенных для пиров, огромные гирлянды из цветов и фруктов, изображенные художниками, вторят пышным выдумкам устроителей дворцовых празднеств. Сотворенная кистью живописцев иллюзия сплетается с реальностью. Гирлянды поддерживаются обнаженными юношами и девушками несказанной красоты, - Рим полон наготы и томительного, одурманивающего сладострастия. Могущественные кардиналы коллекционируют античные статуи с той же пылкостью, что знаменитых куртизанок и юных пажей, в римских дворцах и садах разлито благоуханное изобилие, пряное, возбуждающее, пьянящее.

Таков римский стиль после смерти Рафаэля. Он, правда, немного мельчает, лишается глубины, но зато приобретает еще больший размах. Художественную моду определяют ученики Рафаэля во главе с Джулио Романо, - Полидоро да Караваджо, Джованни да Удине, Пьерино дель Вага, Лука Пенни, - те, кого Себастьяно дель Пьомбо, близкий Микеланджело, презрительно и несколько завистливо назвал «бандой Рафаэля». Исподтишка, чтобы кожу не сняли.

Банда Рафаэля - роскошное определение. Корпорации искусств устроены по-разному: есть цеха, но есть и направления, есть сообщества, но и содружества, есть течения, но есть и членства. Маньеристы, символисты, импрессионисты, кубисты, концептуалисты, а также Академия художников и Прогрессивно мыслящие радикалы. И - банда Рафаэля. У всех одна задача - служение Аполлону. Аполлон - порождение корпорации, и вне корпорации нет никакого Аполлона.

Банда Рафаэля очень хороша. Все молоды, красивы, талантливы, остроумны. Они вызывают всеобщее восхищение, в их руках все основные заказы, и они определяют вкус Рима при Клименте VII, а заодно - и всей Европы. Банда Рафаэля креативна, Рафаэль ее гениально вымуштровал, и она с блеском продолжает развитие стиля своего учителя. Они прекрасно знают античность, их работы безупречно декоративны, в них бездна фантазии и остроумия. Они очень плодовиты и поверхностны. Они умеют нравиться, они профессиональны. Они заняли все ключевые посты, все главные заказчики и коллекционеры - их друзья, и никто ничего поперек им сказать не осмеливается: любого оппонента они затыкают именем Рафаэля. Они определили вкус европейского классицизма на целых триста лет.

Продолжать, тем не менее, - еще не значит соответствовать. В произведениях рафаэлевских учеников грандиозность граничит с гигантизмом, величественность - с претенциозностью, интеллектуализм - с перегруженностью, виртуозность - с поверхностностью. Достаточно посмотреть на фрески зала Константина в Ватикане, выполненные учениками Рафаэля во главе с Джулио Романо по эскизам великого мастера, но уже после его смерти, чтобы ощутить эту разницу. Блестяще решенные многофигурные композиции столь техничны, столь переусложнены, что производят впечатление какого-то крайне эффектного трюка, предвосхищая панорамы битв, модные в XIX столетии. Во фресках Джулио и мастеров его окружения есть все - масштабность, техничность, ученость, красота и изобретательность в каждой фигуре, в каждой позе, но в них ощутима надуманная механистичность. Но это все, замеченное уже Себастьяно дель Пьомбо, не играет никакой роли для вечности. Классика превращается в классицизм, maniera grande становится чистым маньеризмом, но это не важно: миф о римском золотом веке установлен, и катится, как снежная лавина, заполоняя вечность. Аполлон торжествует, а на марсиеву реальность с дурным запахом изо рта никто не обращает внимания. Марсий никогда не выигрывает: если банда решит, что Аполлон должен выглядеть как Марсий, то так оно и будет. Чернявый, бородатый, расхристанный неудачник с мохнатыми ногами усядется на арийского юношу, ловко подцепит его кожу ножом, и начнет легко ее снимать, как шинель с Акакия Акакиевича, с красного кровоточащего мяса. Блондин орет, смешной и жалкий, и величие Аполлона нисколько не уменьшается оттого, что у него - рожа Марсия.

Вспоминает основатель Центробанка России

Странно, но распространенная в те годы чекистофобия никак не сказалась на его публичном имидже. Понятно, что его критиковали и ругали, но при этом никто не попрекал его чекистским происхождением, хотя именно он, Георгий Матюхин, был первым выходцем из спецслужб в руководстве постсоветской России, и, если бы карьера началась хотя бы десятью годами позже, может быть, погоны офицера КГБ и помогли бы ему удержаться во власти. Работал бы до сих пор, менял бы должности, писал бы статьи о чекистском крюке и пугал бы своим происхождением либеральную общественность. А может быть, и не пугал бы - видели мы чекистов и с более внушительной биографией, а Матюхин - ну да, ветеран Первого главного управления, но всего лишь капитан госбезопасности; ну да, работал несколько лет под прикрытием (изображал сотрудника советского торгпредства), но всего лишь в Уругвае. Ну да, после провала и высылки из Уругвая 17 лет работал во вполне «чекистских» учреждениях - от Международного инвестиционного банка СЭВ до Института США и Канады, - но клянется, что после отставки из КГБ никаких заданий больше не выполнял и, кажется, говорит правду, - в самом деле, выполнял бы - получил бы хотя бы майора. Поэтому, кажется, можно поверить, что его пригласили возглавить правление Госбанка РСФСР, вновь создаваемого на базе республиканской конторы Госбанка СССР, в общем, случайно - Руслан Хасбулатов был активным читателем экономической прессы, а он, Матюхин, часто публиковал в специализированных журналах свои статьи о зарубежной банковской системе - а статей в те годы было достаточно, чтобы считаться выдающимся специалистом в какой угодно области.

Республиканского Госбанка как такового в РСФСР не существовало никогда - до 1990 года его функции принадлежали союзному Госбанку, во главе которого стоял Виктор Геращенко (Матюхин до сих пор считает его главным своим врагом), а в 1990-м новые власти, а точнее - лично Матюхин, - основной своей целью поставили демонтаж всей госбанковской системы в РСФСР и создание на ее базе нового Центробанка.

- Госбанк, - говорит Матюхин, - был и государственным, и коммерческим, и Бог знает каким еще. Выдавал кредиты, давал деньги на зарплаты - нам в условиях появления коммерческих банков это было не нужно. Закон о Центробанке провели через Верховный Совет легко, и уже в декабре я возглавлял Центральный банк РСФСР - организацию, созданную по совсем другому принципу, чем Госбанк СССР.

Матюхин и Геращенко были настоящими пионерами союзно-республиканского противостояния в 1990 году. Михаил Горбачев и Борис Ельцин еще пытались делать вид, что, хоть и не во всем согласны, но, по крайней мере, не конфликтуют, а Геращенко с Матюхиным именно воевали - в восьмиэтажное здание конторы Госбанка по РСФСР на Октябрьской площади рядом с МВД Матюхина с его мандатом от Ельцина просто не пустила охрана, пришлось собирать целую делегацию народных депутатов России и буквально штурмовать здание. Даже «павловскую» реформу января 1991 года, когда в течение двух дней нужно было обменять пятидесяти- и сторублевые купюры образца 1961 года на новые, Матюхин считает эпизодом именно этой борьбы, не имевшим больше никакого практического смысла.

- Геращенко хотел показать, что мы не справимся с такой операцией, провалим ее, и он сможет сказать - посмотрите, какой же это Центробанк, они же ничего не умеют делать. Но мы сумели, обменяли все.

Матюхин был несравнимо менее опытным банкиром, чем Геращенко, но, как ни удивительно, в конфликте с союзным Госбанком российский Центробанк одерживал победу за победой. Региональные конторы Госбанка СССР Матюхин объявил Главными управлениями Центробанка России - в обмен на обещание с 1 января 1991 года исполнять указания только российских структур, региональные госбанковские структуры получили повышение в статусе и, что более важно, в зарплате для персонала. Тогда же в регионах стали создаваться расчетно-кассовые центры (РКЦ) - их Матюхин до сих пор считает главной своей заслугой перед российской финансовой системой.

- Даже Гайдар не понимал, зачем нам это нужно. А это же очень просто все было. Вот, создается коммерческий банк - как он будет вести расчеты с другими банками? Наличность, что ли, им возить? Создание РКЦ сняло проблему взаимных неплатежей. Только в Москве нам удалось создать РКЦ не сразу, московское главное управление меня уболтало - мол, зачем нам РКЦ, у нас такой компьютер есть. Ну и мы за это здорово поплатились - в марте 91-го застряли все московские платежи. Пришлось мобилизовать женщин из провинциальных управлений - привезли их в Москву, они ночами сидели у нас на Октябрьской, разбирали мешки с платежками. Разобрали. Потом и в Москве создали РКЦ.

Может быть, главный термин, оставшийся от тех времен и от матюхинской банковской системы - это «авизо». Слово, которое сегодня практически не используется без дополнения - если «авизо», то «чеченские».

- Чеченские авизо - это не моя история, - говорит Матюхин. - Они же были фальшивые, какое же фальшивые авизо могут иметь отношение ко мне? Сама по себе система была очень разумна - клиент вносит деньги в Москве, а клиент в Свердловске, которому эти деньги адресованы, получает их уже на месте. А авизо - это телеграмма из Москвы в Свердловск, в которой написано, что деньги переведены. Операционистка в банке берет у получателя эту телеграмму, звонит в банк, в который приходил отправитель, и спрашивает - а что, правда ли, что клиент внес деньги? Но чеченцы подкупали операционисток, и они никому не звонили, просто выдавали и все.

Матюхин вспоминает, что, начиная с осени 1991 года, президент Чечни Джохар Дудаев «мучил нас телеграммами - пошли наличку, пошли наличку».

- А я видел, что там у них в Чечне творится, и эти телеграммы игнорировал - ну, тянул время. Меня чеченцы с угрозам встречали у подъезда, я был вынужден ходить на работу через черный ход. А потом я уехал во Францию, и Руслан Имранович Хасбулатов как верный чеченец отправил в Грозный несколько «камазов» с наличными. Я, когда вернулся, говорю ему - вы что натворили? А он отвечает - вы что, меня же неправильно поняли, я не это имел в виду. А разбираться уже поздно, деньги-то ушли.

Поездка во Францию, о которой вспоминает Матюхин, - это тоже вполне характерная история из жизни российского Центробанка первых лет его существования.

- Денег на командировки у нас не было никаких, баланс был нулевой. А ездить было нужно, перенимать опыт, консультироваться. У нас же всей техники было - арифмометры и счеты, я компьютера-то в жизни не видел. Надо было ездить. И вот я писал - французам, немцам, англичанам: «У нас нет денег… Если вы оплатите…» Они оплачивали - и дорогу, и проживание, и еду. Ездили за счет принимающей стороны.

Сейчас даже трудно понять, что было главной бедой Центробанка в те времена - бедность или неопытность. Жулики - и внутренние, и внешние - окружали главное финансовое учреждение демократической России с самого прихода Бориса Ельцина к власти.

- Прохиндеев всегда много, как и сейчас вокруг наших фюреров, - говорит Матюхин. - Но нам тогда все было в новинку. В конце девяностого, когда возник сильный дефицит наличности, мы решили печатать чеки Центробанка. А Гознак - в руках Минфина СССР, нас они и слушать не хотят. Стали искать альтернативные способы напечатать эти бумаги. И тут один пронырливый человек говорит - у меня тут есть обойная фабрика, я напечатаю. Ну и напечатал - чуть ли не цветочек. Я забраковал, конечно. Так мы чеки и не выпустили.

Главный финансовый скандал тех времен - дело Фильшина, о котором много писали в газетах. Вице-премьер Геннадий Фильшин весной 1991 года попытался вывезти из СССР 70 миллиардов рублей наличными.

- Это вообще был анекдот. Фильшин где-то услышал, что швейцарские банки покупают валюту любых стран мира по официальному курсу, и договорился с кем-то продать за доллары 70 миллиардов рублей. Силаев очень загорелся - у нас ведь валюты не было вообще, а тут такие деньги. Ельцин тоже рад был. А я говорю - вы что, у нас ведь в обороте всего 70 миллиардов! К тому же это - несколько эшелонов, под завязку набитых наличностью. Если один миллион трешками и десятками - это 16 килограммов, то представьте, сколько тонн весит 70 миллиардов. Естественно, так все и заглохло, только опозорились.

Проблему нулевого баланса российского Центробанка, впрочем, удалось решить тогда же - еще при жизни Советского Союза, - и тоже вполне оригинальным способом. Борис Ельцин выписал Центробанку 50 тонн золота из Гохрана СССР.

- Привезли эти слитки к нам на Октябрьскую, сгрузили в подвал, я спускался смотреть - золото, настоящее. Теперь мы могли не краснеть, отвечая на вопросы иностранных партнеров о том, какой у России золотой запас. Хотя партнеры, конечно, были те еще. У меня до сих пор хранится письмо из Италии от какого-то рыцарского ордена, который под залог этих 50 тонн обещал нас кредитовать на 100 миллиардов долларов наличными. Мы же не знали, что таких денег просто не бывает, физически. Я ездил к этим итальянцам, разговаривал с ними. Смех один.

В августе 1991 года Верховный Совет РСФСР отстранил (как потом оказалось - на несколько дней) Виктора Геращенко от руководства Госбанком СССР. Занять кабинет в здании Госбанка на Неглинной Матюхину удалось только в декабре, уже после Беловежских соглашений.

- Первым делом, - вспоминает Матюхин, - спустились в хранилища - а золотишка-то нет. По всем бумагам проходило, что у Госбанка - 300 тонн золота, а в хранилищах - ни грамма. Это уже потом я узнал, что все это золото еще в августе на пароходах вывезли за границу, но кто вывез - не знаю, и знать не хочу, а то мне голову открутят. 12 миллиардов долларов на счетах Внешэкономбанка за границей - тоже куда-то перевели, концов не найдешь. Сейчас много кто на эти деньги живет, как вы можете догадаться.

Впрочем, в первые постсоветские месяцы Матюхину было не до золотоискательства - перед Центробанком стояли гораздо более скучные задачи. 2 января 1992 года правительство Егора Гайдара объявило либерализацию цен.

- Мне никто ничего не сказал, - жалуется Матюхин. - Об отпуске цен я узнал из новостей по радио. Цены выросли, а деньги остались те же - трешки, пятерки, десятки. Их сразу же стало не хватать, мы даже ветхие купюры перестали утилизировать - а не то совсем все обрушится. Наконец, удалось договориться с Гознаком, чтобы печатать новые деньги - уже не десятки, а тысячи. Депутаты, конечно, подняли хай, что стимулирую инфляцию, - но что мне еще оставалось.

Купюры в 200, 500 и 1000 рублей были разработаны еще в советское время - на них был нарисован Ленин и герб СССР. Купюру в 5 тысяч рублей делали уже с российской символикой - герба на ней не было вообще, зато была подпись Матюхина. Это единственная в постсоветской истории купюра с автографом главы Центробанка.

- Регулярно проводились совещания насчет новых денег. На одном из них я сказал, что не понимаю, почему мы не можем, как во всем мире, - там ведь, как правило, везде купюры выпускаются с двумя подписями. Глава Центробанка и главный казначей. Давайте, мол, и мы так же будем делать. Казначея у нас не было, поэтому расписался только я - и, надо сказать, не уследил. Во всем мире подписи стоят внизу купюры, а у нас сделали с краешку, на белом поле, где водяные знаки. За это меня тоже критиковали, хотя, по-моему, такой подход правильнее, чем анонимные деньги, за которые непонятно кто отвечает - то ли Большой театр, то ли Зимний дворец. Но Геращенко, когда вернулся, первым же решением изъял эту купюру из оборота. Даже не знаю, осталась ли она у меня. Вроде бы жена такие вещи собирала, надо бы у нее спросить.

Купюра с автографом - это, впрочем, был уже прощальный поклон основателя российского Центробанка. Матюхин говорит, что был уверен в своей скорой отставке хотя бы потому, что у Бориса Ельцина была склонность «просто так», для видимости активной деятельности раз в несколько месяцев менять руководящие кадры. «Ему доставляло удовольствие, - говорит Матюхин, - вот так вот кулаками размахивать и басить: „А мы его уже сняли!“». Но, видимо, это уже такая аберрация памяти. Назначение и отставка председателя Центробанка - это была компетенция Верховного Совета, а Руслан Хасбулатов, несмотря ни на Ельцина, ни на депутатов, ни на прессу, достаточно долго покровительствовал Матюхину.

О прессе, между прочим, разговор особый. О Матюхине в газетах 1992 года писали крайне сурово. Вот, к примеру, заметка Александра Минкина «Недобитый Матюхин добивает Родину-мать» в «МК» от 3 апреля: «Промолчал парламент России. Им русским языком говорят: Родину - грабят. А они молчат. Не поняли? Оглохли? В любой стране, претендующей числиться демократической, у банкира и у спикера потребовали бы объяснений.

Ничего. Молчание - золото. Божья роса.

Такое ощущение, что хотят оттянуть развязку до каких-то очень крутых изменений в государственном положении. Таких крутых, что по радио и ТВ сплошное «Лебединое озеро»«.

- Я вообще-то сам виноват, - говорит Матюхин. - В одном интервью сказал, что, мол, есть у нас банки, которые создавались не вполне честно - вот, например, «Менатеп». Ходорковский мне этого не простил. Я-то его сначала воспринимал как такого мальчика безобидного - придет на совещание, сядет в углу и записывает, слова не скажет. Но злопамятный. Подал на меня за это интервью в суд. Я говорю: хорошо, давайте судиться, у меня-то на вас материала много, пускай все узнают. Он тут же отозвал иск, а я получил возможность убедиться в его злопамятности. Начали меня через Минкина поливать.

О своей отставке Георгий Матюхин узнал, когда находился в Твери - проводил какое-то очередное совещание региональных банкиров. Позвонили из Верховного Совета, сказали, что нужно срочно заехать к Руслану Хасбулатову. Поехал. Кто переубедил Хасбулатова по поводу Матюхина - так до сих пор и не известно, но спикер сказал председателю Центробанка: «Есть мнение, что вам стоит оставить свою должность».

- Я подумал - если уж и Руслан Имранович меня продал, то что мне здесь делать? Сел и сам написал заявление по собственному.

Было тогда Матюхину 58 лет. Ему, конечно, назначили пенсию - 333 рубля, но работать все равно хотелось, возраст и здоровье позволяли. Устроился советником в банк «Горный Алтай» - банк через несколько лет развалился. Потом «Диалог-оптим» - такая же история. Начал преподавать в Академии внешней торговли, заведовал даже кафедрой, «но очень скоро туда массово пошли слушатели, поступившие за взятки. Читаешь лекцию, а на тебя смотрят пустые глаза, даже страшно. Плюнул я и ушел оттуда».

В 1999 году, когда работы уже совсем никакой не было, Матюхин позвонил работавшему тогда в Кремле своему сослуживцу по Институту США и Канады Андрею Кокошину: «Помогите, помираю!» Кокошин переадресовал просьбу в Центробанк, и через несколько дней Матюхину позвонили из приемной Виктора Геращенко: «Мы решили выделить вам пособие, прибавку к пенсии».

- Я спросил сколько? Они говорят - сто рублей. Это плевок был просто, я ужасно обиделся. Даже оформлять это пособие не стал - на метро больше потрачу. Зато сейчас нормально все, Игнатьев мне прибавку назначил хорошую - тридцать тысяч, спасибо ему.

Было бы странно, если бы Сергей Игнатьев обидел своего бывшего шефа - в 1991-1992 годах нынешний глава Центробанка работал у Матюхина заместителем. А с Виктором Геращенко Матюхин случайно встретился года два назад - у стола на каком-то фуршете.

- Он мне сказал: «Здравствуйте и до свидания», - вспоминает Матюхин. Он очень не любит Геращенко, а Геращенко - очень не любит его.

А на самом деле - оба они хороши.

Наталья Александровна Бонк о родных местах, людях и иностранных языках

Меня, наверное, можно показывать любопытным как некий раритет, вроде белого мамонта, например. Я на 85-м году жизни проживаю в той же квартире, куда меня привезли из родильного дома. Я - коренная москвичка. Когда мне доводилось ездить в качестве переводчика в Лондон, Сиэтл, Турин (а порою жизнь забрасывала и в более экзотические места, такие как Карачи и Гавана), мне всегда хотелось домой в Москву.

Несколько слов о родителях - поверьте, они того стоят. Мой отец, Александр Ефимович Кроль, как раз перед революцией с золотой медалью окончил Петербургский горный институт. Ему было предложено переехать в Москву, чтобы восстановить завод лакокрасочных материалов, которому предстояло работать на благо отечественного авиастроения. Завод этот находился в районе Дорогомилово.

Первое время отец был директором завода, но позже стал главным инженером. Беспартийный специалист директором быть не мог, а членом ВКП(б) отец стать не стремился, - пришлось бы публично покаяться в сокрытии происхождения. Его отец, мой дед, был купцом первой гильдии, торговал хлебом на юге России. Директором завода стал милейший человек безукоризненно рабочего происхождения и почти без образования.

Помню, мне было лет десять, когда нас пригласили на юбилей завода. Торжества происходили во дворе, где стоял небольшой самолет. Меня посадили на крыло, поближе к выступавшим, и я хорошо расслышала и запомнила стихи заводского сочинителя (во всяком случае, то, что он написал об отце): «Есть у нас другой воитель - лакокрасочный король, женских прелестей ценитель Александр Ефимыч Кроль. Десять лет заводом правил, на одиннадцатый сдал, новый корпус нам поставил - а дождется ли похвал?»

Маму, Розалию Михайловну Кроль-Боярскую познакомила с отцом жена одного из его братьев. Отец ходил в холостяках, его первая жена (по-видимому, очень красивая и образованная женщина), успела перебраться во Францию вместе с казачьим офицером, где, по слухам, они основали школу верховой езды. В Москву мама переехала из Одессы (вместе со своим роялем - он цел и по сей день). Там она успела закончить три курса Консерватории по классу фортепиано. В Москве уже вовсю концертировала ее закадычная подружка из одесских вундеркиндов, действительно незаурядная пианистка. Она показала маму своему педагогу, на которого мама не произвела ни малейшего впечатления как музыкант. Но когда он послушал, как она поет, сразу угадал в ней оперную певицу и направил на обучение к Евгении Ивановне Збруевой - знаменитой солистке Большого театра, партнерше Шаляпина, которой советское правительство оставило имение в Голицыно - в знак благодарности за то, что та не эмигрировала, как другие знаменитости. Первые три летних месяца своей жизни я и провела в этом имении с мамой и няней.

И тут, наконец, появляется самый главный человек в моей детской жизни - моя незабвенная няня Анна Ивановна Грачева, уроженка села Васильки Смоленской губернии. Женщина редкой красоты и ума, но совершенно неграмотная. Няня приобщила меня к религии, научила молиться и решила крестить.

В 1929 году начали разрушать окрестные церкви и переустраивать район. Глазную больницу каким-то образом передвинули, повернув фасадом от Тверской в сторону переулка. Церковь на углу Благовещенского и Тверской, в которую я ходила с няней, разрушили - на ее месте появился дом для работников «компетентных органов», а рядом с ним - дом Большого театра. Храм Благовещения взорвали, а название переулка не изменили. Но была еще одна церковь, которую я любила еще больше - на углу Сытинского и Большого Палашевского. Сейчас на ее месте стоит школа, и никто не обращает внимания на ее чрезвычайно нестандартную каменную ограду. Это остатки церковной ограды. Два культовых сооружения в нашем районе уцелели, но были отняты у общин - синагога, в которую приезжала молиться моя бабушка, и храм Иоанна Богослова. В обоих были склады строительных материалов.

Кроме няни, самым религиозным человеком в семье была моя бабушка. Она даже в гости к нам приезжала со своей посудой, отдельной для «мясного» и «молочного». И вот однажды она в очередной раз приехала к нам и привезла с собой лепешки, которые поставили на рояль. Я залезла на стул и стала лепешки есть, и за этим занятием меня застала няня. И сказала: своей религии тебя не учат, русской - тоже, и Бога ты не боишься, безобразничаешь. Что было сущей правдой - вопросы религии моих родителей не занимали. Когда у меня пошли детские болезни - корь, коклюш, скарлатина (почему-то два раза) и приходил доктор, няня стояла с иконой и слушала, что доктор скажет. Я почему-то плохо помню, как меня крестили. Мы пошли к подруге моей няни, там был человек в длинном черном пальто (так мне тогда показалось - видимо, это все-таки была ряса). Чтобы занять мое внимание, взрослые предусмотрительно купили мне две игрушки: уйди-уйди и чертика. Они продавались у стен Страстного монастыря.

Я очень рано научилась читать - мне не было и четырех лет. Читать хотелось ужасно, но няня не умела, а у папы с мамой не хватало времени. Пришлось учиться самой - в качестве пособия я выбрала издание «Крокодила» Чуковского с крупными буквами и иллюстрациями Ре-ми (то есть Ремизова). Я играла в «чтение» - несколько раз переворачивала страницу, как подсказывала картинка, и в один прекрасный день поняла, что действительно читаю слова. Много лет спустя, уже студенткой МГПИИЯ, я узнала, что такая техника обучения чтению называется «методом целых слов».

Но это было не так уж важно. Самое главное - с этого момента у меня начался период запойного чтения. Читала все подряд: и старые издания, и новые, и разница в орфографии меня не очень смущала - я ее просто не замечала. Как-то раз раскрыла Гоголя, стала читать повесть «Страшная месть». «Крест на могиле зашатался, и тихо поднялся из нее высохший мертвец» - и рядом соответствующая иллюстрация. Я так испугалась, что дальше читала, отвернувшись, кося одним глазом на книжку.

Немалую роль в моем приобщении к русской литературе сыграл мой дядя, мамин брат Арон. Он работал корректором в газете «Красная звезда». У него не было высшего образования - родители мамы до революции тоже были богатыми (их отец зарабатывал, занимаясь извозом), и после нее их дети в вузы не допускались. Но, несмотря на статус «лишенца», Арон был самоучкой и необыкновенным эрудитом.

Моим первым иностранным языком стал немецкий: в конце 20-х он был наиболее популярным в СССР. Детей с пяти лет отдавали в так называемые «группы», которые были на каждом бульваре; я ходила заниматься на Патриаршие пруды. Нашу группу держали две пожилые дамы, потомки немцев, приглашенных в Россию Екатериной II. Так что немецкий моих преподавательниц был немного устаревшим. Между собой и с детьми им было удобнее говорить по-немецки, и через год все ребятишки уже бойко лопотали на этом языке. Нас не учили ни письму, ни чтению - только разговаривать.

В школу я пошла сразу со второго класса, причем не по своему району. По ходатайству наркома авиационной промышленности Баранова меня приняли в престижную, «правительственную» школу в Старопименовском переулке, в которой на класс младше меня училась Светлана Сталина, а на три года старше - ее брат Василий.

Я уже была во вполне сознательном возрасте, когда в Мамоновском построили МТЮЗ. Администратором там работал школьный товарищ моего отца по фамилии Бекман, и поэтому я всегда была обеспечена контрамарками. Оттуда я буквально не вылезала. Дошло до того, что я очень серьезно собиралась стать актрисой, и была в этом намерении, в общем, тверда до самых старших классов.

Хочу сказать, что мы с моими друзьями и одноклассниками росли настоящими интернационалистами и патриотами. О каких-либо проявлениях ксенофобии или доносительства не могло быть и речи: могли перестать здороваться и даже побить. Когда видели несправедливость - заступались. Намечалось молодое гражданское общество.

С Барановым, благодаря которому я очутилась в этой школе, связана страшная история - однажды мой отец должен был лететь по своим делам в Нижний Новгород, и его попросили уступить свое место Баранову, которому надо было лететь туда же. Отец уступил. Самолет разбился. Отец остался жив. Через некоторое время подобная же история приключилась с моей мамой во время показательного полета самолета «Максим Горький» она тоже уступила свое место более высокопоставленной даме - и тоже осталась жива.

Мы хорошо знали, что происходит в Германии, из газет, книг и кинофильмов. Помню, какое впечатление на всех произвели фильмы «Профессор Мамлок» и «Семья Оппенгейм» по роману Фейхтвангера. Конечно, знали мы и об арестах, но думали, что это случайные ошибки, ведь Советский Союз один противостоял фашизму, помогал республиканцам Испании… И вдруг, как снег на голову, - пакт Молотова - Риббентропа. Помню, как долго и нудно шли переговоры с англичанами, как был смещен с должности наркоминдел Литвинов и заменен Молотовым…

Репрессии затронули и нашу семью - как множество других. Далекий от политики, мой дядя Арон был арестован по доносу каких-то своих приятелей, всю войну провел в Магадане, несмотря на неоднократные просьбы отправить его на фронт. Другой мамин брат, из Одессы, благодарный советской власти за НЭП, в тридцатых сам пошел на Лубянку и сообщил о кладе, который он заложил в одном из укромных мест Одессы. Туда были отправлены солдаты - однако Одесса есть Одесса, и клад, конечно, уже нашли более предприимчивые земляки. Посадили не только моего дядю, но и его жену, и лишь мамин знакомый сотрудник НКВД помог им выйти на свободу. Я помню, как жена друга нашей семьи, летчика испытателя Якова Николаевича Моисеева, говорила маме: «Ты, по крайней мере, знаешь, что твой муж придет вечером домой». На что моя мама с горькой иронией ей отвечала: «Я тоже этого не знаю». Отцу повезло - ему пришлось всего лишь перейти с номерного завода в главное управление авиационной промышленности.

Я училась в десятом классе, когда началась война. В июле 1941 года мы впервые услышали, как Левитан трижды объявил: «Граждане! Воздушная тревога!» Пошли в убежище. Под утро тот же голос: «Граждане! Угроза воздушного нападения миновала! Отбой». Радости не было предела. Когда объявление прозвучало еще раз, я была уверена, что это опять тренировка, и взяла с собой вышивание. Однако на этот раз налет был настоящим.

Настоящие бомбардировки я наблюдала с крыши нашей школы, куда мы забрались вместе с моими одноклассниками. Мы увидели, как в стороне от нас немец бросил бомбу, после падения которой в воздух высоко поднялось облако блесток. Позже выяснилось, что бомба попала в бочки с селедкой на Тишинском рынке.

Однако в дальнейшем все было не так забавно. Во время одного из налетов погиб тот самый папин товарищ Бекман, который работал в ТЮЗе, - он жил в Малом Козихинском и почему-то не пошел в убежище во время налета. Затем разнесло дом на углу Малой Бронной и Ермолаевского. А также - строение, стоявшее на месте нынешнего дома со львами на Патриарших. И уже совсем рядом, тут на Трехпрудном, разбомбили школу, стоявшую чуть подальше угла с Мамоновским переулком. Ее как будто разрезало по диагонали, сторож вместе с семьей погибли.

К осени 1942 года я осталась в квартире одна. Мама была во фронтовой артистической бригаде, отец вместе со своим ГУАПом эвакуировался. Про папу в какой-то момент нам вообще сообщили, что он погиб при перелете в Москву. Установить правду помогла случайность - мы купили на Палашевском рынке селедку, завернутую в газету. Мы ее развернули и вдруг увидели: «Александр Ефимович Кроль…» Это был список награжденных: ему, штатскому специалисту, вручили орден Красной Звезды. Мы подумали - может, посмертно. Но указания на это в газете не было. Вскоре мы узнали, что папа жив.

В Институт иностранных языков я поступила совершенно случайно. Мама уехала, и у меня остались все карточки семьи: и хлебные, и мясные. Мне позвонили из профкома управления авиапрома, и сказали - папа еще долго не приедет, поезжай на «Парк Культуры» и отоварь мясные карточки. Мне досталась небольшая баранья нога. На радостях я решила пойти домой пешком. Свернула в направлении Большого Левшинского, и уперлась взглядом в табличку «Институт иностранных языков».

Передо мной тогда, в принципе, стоял вопрос, что делать дальше - идти работать или поступать учиться. Аттестат у меня был с одними пятерками. С таким можно было не сдавать вступительные экзамены, а лишь пройти собеседование.

В тот момент решила - по-немецки я говорю, а почему бы не выучить английский? Я тогда на этом языке, честно говоря, не знала ни слова. С бараньей ногой в авоське я пошла прямо на кафедру английского, и застала там чернобородого человека - позже выяснилось, что это был известный фонетист Александр Львович Трахтеров. Я сообщила ему, что имею отличный аттестат, и хочу учиться английскому, хотя знаю только немецкий. Тут же сидела какая-то женщина, которая поговорила со мной по-немецки, - и он убедился, что я его не обманываю. Он сказал: «Приносите завтра ваш аттестат. Я вас определю в самую слабую английскую группу, но если вы мне не сдадите первый зачет по фонетике, то перейдете в сильную немецкую группу, без разговоров». Разумеется, я могла бы учить и немецкий, но к этому языку тогда уже сформировалось негативное отношение, и у меня в том числе.

Зачет я единственная из всей группы и сдала - потому что остальных хотя бы как-то учили английскому в школе (а там фонетике уделяют, прямо скажем, не так уж много внимания), а я, учась с нуля, точно копировала Трахтерова. Он учил нас чистой фонетике - то есть мы должны были запоминать звуки и их сочетания, не вникая в значение слов. В результате на зачете, когда Трахтеров сказал мне, кажется, «go on», «продолжайте», я почему-то сопоставила с немецким gehen, собрала вещи в сумку и вышла, попрощавшись по-немецки. Он потом сказал моей преподавательнице: что за странная девчонка такая, хорошо отвечала и вдруг ушла? На что та ответила: а это продукт вашей системы: Она все произносит правильно, но ничего не понимает и не может сказать.

В институте у меня появилась новая подруга, которая некоторое время жила у нас дома. С ней мне довелось пережить несколько приключений. Однажды она уговорила меня сдать за нее английский в Академию военных переводчиков. Я немного перестаралась. После экзамена преподаватель, американец Корф (он был из числа тех наивных, что уверовали в советскую власть и переехали жить в СССР), стал уговаривать меня идти к ним, минуя первый курс, сразу на недоукомплектованный второй. И не подозревал, что зовет туда мою подругу. Подруга страшно перепугалась - а потом пришла и сказала, что придется забрать документы, потому что на таком уровне язык она не потянет.

Учебник

После института я стала работать на инокурсах Минвнешторга, это был очень полезный опыт, нужно было научиться преподавать все аспекты языка - от фонетики до делового английского. Это мне очень помогло, когда я начала писать свой учебник, первое издание которого вышло в 1960 году.

Меня часто спрашивают, как возникла идея этого пособия. На самом деле инициатором была не я и не мои коллеги. Это был приказ руководства. Мы должны были снабжать учебным материалом преподавательский коллектив курсов - не более того. Насколько беден тогда был ассортимент учебников, видно из того, что (к нашему великому удивлению) книга быстро завоевала всесоюзную популярность и стала глухим дефицитом. О том, как мы работали, дружили, защищались от - зачастую предвзятой - критики на кафедре можно рассказывать долго. Но это - отдельная история.

Некорпоративная профессия

В публичном измерении учитель - фигура скорби. Он символ «бюджетника», он сир и наг, всегда «на грани» и доведен до предела (беспощадным Гайдарочубайсом или, напротив, техногенным Фурсенко - зависит от убеждений сострадающего). Он не совсем бесполезен, потому что хоть чем-то занимает детей, но работает за копейки, ему все время что-то дают, но дают мало, а может быть, и не надо больше, и так сойдет; в девяностые годы его неуклонно реформировали, а сейчас - модернизируют.

В бытовой риторике учитель - что-то среднее между серым дураком, хабалкой жэковского пошиба, латентным садистом и тем, что называется блаженненьким; при определенном критическом прищуре в одном и том же учителе можно обнаружить все типажи. Его привычно, дежурно полощут: тихого - за беспомощность, яркого - за распущенность, авторитарного - за жестокость, бескорыстного - за легкомыслие. Мажорный учитель стрижет бабло, а честный коптит небо, - и едва ли не всякое телодвижение учителя диагностируется родителями как «гребаный совок». (Идут с детьми в поход - совковая романтика, не идут в поход - совковый пофигизм; много требуют - совок тоталитарный, мало требуют - совок импотентный, далее до бесконечности.) В порядке особого снисхождения признают компетенции одного-двух учителей - ну это ж капля в море, белая ворона. «С душой и талантом, представляешь? - Не жилец. Задушат его эти кошелки своими начесами».

Конечно, каждый из родителей - стихийный аналитик системы образования, но практика широких обобщений, монолитность и категоричность суждений об учителях заставляет думать, что у школы и учительства и в самом деле есть какое-то общее лицо.

- Педагогического сообщества как такового нет. Есть педобщественность, или авангард, тусовка, без конца перетирающая содержание и смыслы образования, инновации, мы зовем их «фестивальщиками». Ездят люди на семинары: философия образования, инварианты, альтернативы, моделирование - что ж… чем не деятельность… Отдельное крыло - условно правозащитное, родительские союзы, они пишут декларации и делают заявления. Педноменклатура, бюрократия, управленцы - отдельный класс, громадная армия людей, которые учат учителей правильно учить детей… Собственно учитель, нормальный, добросовестный учитель теряется за этим лесом.

Историк Марина Николаевна ушла из школы три года назад - именно тогда, когда заработки стали более-менее достойными. Девяностые годы она называет «стоянием»: все падало и разлагалось, надо было «стоять», но дети приходили в школу, их надо было учить. (А я вспоминаю забастовки и голодовки учителей, одинокую ложечку из буфета Министерства образования, привязанную к стойке, ею надо было размешать сахар, - и тихие жалобы двух министерских чиновниц на невозможность пообедать: дорого. «Мы плитку принесли, хотели картошку сварить в кабинете - запах пошел, пришлось выключить».) В сытые нулевые ее стало ломать.

- В девяностые было простое деление: традиционалисты и новаторы, особо друг друга не трогали. Сейчас другая оппозиция - профи и любители. Это, как ты понимаешь, не вопрос диплома. Культ компетентности и эффективности…

- Но разве это не по твоей части? Если дети твоих учеников берут у тебя частные уроки…

- По моей. Но видишь что: критерии! Основная нагрузка учителя сегодня - не уроки и даже не бумаги. Я должна постоянно подтверждать, что я такое, участвовать в семинарах и тренингах, совершенствовать и совершенствоваться, писать какой-то идиотский «самоанализ урока», оформлять каждый свой пук и кряк как «проектную деятельность». Мне противно в пятьдесят лет доказывать, что я - это творческая единица, энтузиаст, к тому же это неправда, я просто хороший урокодатель, мне хорошо в рутине. А эффективный учитель сегодня - тот, кто эффектно рефлексирует, а не тот, кто хорошо учит. Раньше я, возможно, и вступила бы в эту ярмарку амбиций, но сейчас - увольте, нет. Жизнь коротка.

У Марины одиннадцать учеников - с шестого класса по выпускной. Ей хватает денег и времени. Недавно она съездила в Испанию. Весной планирует в Мексику, и кризис ее не смущает.

- И что, все учительское сословие сосредоточенно рефлексирует?

- За все не скажу. Но сословие, мне кажется, кончилось. Так - «чужих людей соединенье».

- Учителя есть, а учительства нет?

- Лично я давно не встречала. Есть острова единомыслия, корпоративности какой-то, - математические спецшколы, например, или авторские, атмосферные, вроде школ Тубельского, Рачевского, школы со своей культурой. Но на массовом уровне учителей ничего не объединяет - нет точек отсчета, кроме прагматических. Из профессии ушел пафос, ушло сознание миссии - поэтому цеха нет. Осталась только среда.

Не знаю, права ли Марина Николаевна, - в России полтора миллиона учителей и 70 тысяч школ, всех не пересмотришь. Не знаю также, был ли «цех» в советскую эпоху, - по короткому моему учительскому опыту представлялось, что был, - но тогда и время было особенной вдохновенности и выдающихся иллюзий, тон задавала плеяда блестящих педагогов-новаторов на останкинских встречах, - обнимались миллионы, в поцелуе слился свет. Сейчас понятно, что современный педагогический пейзаж - чрезвычайно многоцветная и пестрая картина.

Несколько лет назад молодая журналистка, очень хорошая девушка, принесла репортаж из школы, где написала с дежурным комсомольским задором: «Так будет, пока в школе работают лузеры, люди с неуспешной я-концепцией, Марьиванны в вязаных юбках…» (она не очень давно закончила школу - и ее раны еще не стали шрамами). Я как-то обиделась за учителей и толкнула телегу про долг, подвижничество и великий незаметный труд людей, которые! вопреки и несмотря! - пока я говорила, позвонила дочь, тогда, кажется, третьеклассница, и сказала: «Тебя вызывают в школу».

Ничего страшного не было, просто кислая дама смутных лет гавкнула куда-то в стену: «Все подписали договор на английский, а вы, тра-та-та?» - но я молчала, я потрясенно смотрела на ее серую вязаную юбку. И на серое лицо - буквальную иллюстрацию тезиса о «эмоциональной выгораемости учителя», есть такой термин. И даже ее рыжие волосы - они тоже, конечно, были серые.

На выходе меня ослепила стоматологическим сиянием встречная дива, - юная, сладко-душистая, лайковая, вся из блесток и минут и красоты нездешней. «Вот явилась, осветила», - и по-хозяйски прошла в кабинет.

Но две этих женщины, казалось, в принципе не могут сосуществовать в одном воздухе, в одном коллективе, заниматься общим делом. Потом дочь объяснила: вязаная юбка - завуч номер один, и ее все очень любят (понимающая и справедливая; а что хмурая - простим угрюмство).

А дива - завуч номер два, ее очень любят мальчики-старшеклассники. А остальные? Да вроде бы никак. Ну училка и училка.

Ничего себе контрасты, подумала я. Что ни захочешь найти в школе - все обнаружится. Вот «уходящая натура», к которой тянутся дети, - и вот сияющая младость, бог весть по какой надобности выбравшая школьную карьеру. Но по какой?

Минобр. давно стоит на ушах - ежегодно от 70 до 90 процентов выпускников педвузов в школу не идут - и мечтает о возвращении распределения. Это с одной стороны; с другой - А. Фурсенко полагает, что учителей у нас явный переизбыток: демографический провал начала 90-х сократил количество учеников на 5 миллионов, а учителей - всего на 10 процентов. Надо бы сузить - но поможет ли? Административная мечта об омоложении кадров, обновлении школьной крови не артикулируется напрямую - все-таки 40 процентов учителей - пенсионеры. В Москве выпускники педвузов приходят сразу на 12-й разряд (год практики идет им в стаж), - но и этого недостаточно. Все-таки в школу идут не за деньгами.

Из наблюдений, разговоров с учителями напрашивается парадоксальный вывод: молодые учителя приходят затем, чтобы исправить ошибки собственных учителей.

Понимаю, насколько утопически это звучит.

Но именно на пепле Клааса иногда вырастают удивительные сады. Станислав Теофилович Шацкий, один из самых блестящих русских педагогов (создатель знаменитой трудовой колонии «Бодрая жизнь», а в советские годы - Первой опытной станции Наркомпроса, предтеча Макаренко), признавался, что не читал педагогических книг. «Мне казалось, что ярко живший в душе личный, испытанный на себе в школе опыт применения педагогических приемов дает мне право определенно судить о том, как не надо заниматься педагогикой, и хотелось поэтому поскорее начать действовать самому». Шацкий был вовсе не двоечником, - к 27 годам имел в анамнезе физмат Московского университета, сельхозакадемию и Московскую консерваторию (директором которой он, уволенный за «педагогический руссоизм», станет в 1930-м). «Можно найти, откуда пошли толчки, давшие начало определенному педагогическому интересу, - это тяжкие психические раны, нанесенные уму годами учения в средней и высшей школе. Когда я учился, то постоянно чувствовал, что так, как меня учили, не надо ни учиться, ни учить. И моя педагогическая вера выросла из отрицательной оценки педагогики, примененной к себе», - писал он.

Эта мотивация с удивительной точностью воспроизводится через столетие. Не относительная легкость поступления в педвуз, не «поближе к дому», не «любовь к детям» (ну откуда, скажем прямо, у 22-летнего человека любовь к детям? он их не знает и боится), - но реваншистская амбиция «Меня учили неправильно, я покажу как надо» бросает девушек и юношей на школьные галеры. Хватает ее, как правило, не надолго, - дальше происходит естественный отсев.

Свежей кровью в нынешней школе работает совсем не молодежь. Если и есть за что благодарить девяностые годы, то за формирование новой учительской генерации - специалистов-непедагогов. Сейчас примерно в каждой московской школе - 10 процентов учителей с непрофильным высшим. Выпускники МАИ преподают математику и информатику, университетские филфаковцы - гуманитарные циклы, профессиональные музыканты и художники - МХК. Методики осваивают в процессе. Школа, конечно, всегда была последним прибежищем интеллигенции, но бесперебойную доставку интеллектуалов и художников наладили именно в девяностые. Начиналось с маленького, зато верного заработка (в Москве зарплату не задерживали), потом становилось - или не становилось призванием; в самых удачных случаях возникала новая школа - как, например, московская Лига школ в Ясенево (80 процентов учителей - с университетским образованием). Дефолт 1998 года обеспечил приток спецов, но повторится ли эта волна в нынешний кризис - большой вопрос. В отдаленные регионы высвобожденные трудовые ресурсы не поедут, а двери московских школ уже не распахнуты настежь для всех желающих.

Еще в позапрошлом году зарплата учителя держалась на уровне недопустимо низком - 60 процентов от средней зарплаты в экономике. В 2005 году Россия, в почетной компании с Казахстаном, занимала почетную нижнюю точку в диаграмме «Соотношение зарплаты учителя и зарплаты в экономике». Верхние позиции занимали Испания - 135 процентов от зарплаты в экономическом секторе и Бразилия со 130 процентов (база данных LABSTAT, Аналитический вестник Ю. Левады).

Финансирование школ зависит от регионов - и здесь Москва проявила себя как Москва. В августе прошлого года, в аккурат перед кризисом Лужков сообщил, что средний заработок московского учителя достиг 26 тысяч рублей, скоро приблизится к тридцатнику и превысит среднюю в экономике.

- Зарплатный максимум? - учительница одного из московских ЦО (центра образования) быстро считает. - Где-то 85 тысяч рублей. Это если средний - тринадцатый - разряд.

- Сколько??? Это что, директор, завуч?

- Нет же, говорю, просто учитель со стажем. Если, конечно, выкладываться по полной: две ставки, классное руководство, спецкурсы. Минималка для новичка - двенадцать тыщ, но через год-два можно подняться, пройти аттестацию.

- Внебюджетные деньги, спонсорские, фонды развития школы и все такое?

- У нас конвертов нет, в школах, я слышала, еще встречается, но это рудимент. Бывают премии к праздникам, небольшие, это, кстати, профсоюз определяет, директор не вмешивается. Работа на износ, конечно, но можно жить.

Из десятка опрошенных мною московских учителей никто не получал меньше 20 тысяч в одной школе, - в том числе и те, кто не рвал задницу, а стремился после шестого урока уйти домой или на вторую работу. Московское учительство упорно продвигают - в средний класс, дают (точнее, давали) кредиты, разрабатывают специальные ипотечные программы. Конечно, это благоденствие совсем не всеохватно: разница доходов внутри одного коллектива может быть пятикратной. Самые большие столичные заработки - не в гимназиях и лицеях, но в тех же центрах образования. Самые оплачиваемые уроки - иностранный язык; еще недавний катастрофический дефицит «иностранцев» заставил московскую власть искать радикальные кадровые решения, - и нашли: назначили двойные оклады. Начальница московского образования О. Ларионова в интервью признавалась, что школьный «иностранец» в Москве может зарабатывать и 90 тысяч, и это, конечно же, создало в коллективах «некоторое напряжение» - ведь самые-самые рабочие лошадки, русисты и математики, почувствовали себя обойденными. «Будем понемногу уравнивать», - пообещала Ларионова.

Знакомая (переводчик с французского) ушла с работы и попробовала устроиться в школу, куда отдала ребенка. По наивности думала, что ее, синхронистку с торезовским дипломом, примут с объятьями, - держи карман шире. Отказали не то чтобы категорически, но - «у нас очередь специалистов с большим стажем», пока возьмите кружок, зарекомендовать себя, - и на том спасибо.

Так в Москве, которая status in statu, в России же, то есть в провинции - очередная бюджетная хиросима. Пока не во всей стране, но в 21 регионе начали постепенно вводить НСОТ - Новую систему оплаты труда. Это тонкое дело: есть базовая часть и «стимулирующая»; последняя - за «качество образования», определяемое по хитро вывернутому списку критериев, в каждом регионе свой. Все, за что боролись долгие годы, - звания, категории и даже священная корова учительского космоса - «часы», «нагрузка» - в одночасье оказались незначимыми; зарплата напрямую стала зависеть от количества учеников в классе, плюс к той самой качественности учителя - зависящей фактически от его отношений с администрацией. Самые уязвимые школы - сельские, малокомплектные, районные - оказались в проигрыше. Это какая-то финансовая алхимия, в которой никто не может толком разобраться. Бухгалтеры пыхтят, плюсуют 332 р. 84. коп. и 59 р. 91 коп., выходит стон и плач.

В декабре около 1300 учителей отправили Медведеву и Путину большое пронзительное письмо: у нас увеличилась нагрузка и упала зарплата на несколько тысяч, помогите! Крик из Оренбургской области: «Учитель со стажем в 2 раза ниже моего с 12 часами получает больше, чем я, только потому, что у нее среднее количество детей больше. А у меня 27 часов. Почему часы так обесценились? Это несправедливо!!!» Из сельской школы Воронежской области (поселок Седмица, 340 учеников): «Все уровни власти заявляют, что с принятием НСОТ средняя заработная плата увеличилась чуть ли не на 50 %. А у нас не хватает денег на зарплату из фонда оплаты труда. Мы, учителя, что, еще и великими экономистами и бухгалтерами должны быть… В сентябре молодому специалисту, учителю физкультуры были начислены 2885 р. при 18,5 часах. Конечно, он рассчитался, даже не получив такую „повышенную“ зарплату. Я учитель информатики и одновременно замдиректора, на сегодняшний день без налогов получаю чуть больше 8 тысяч рублей». Кричат сельские учителя республики Саха, Карелии, Самарской и Иркутской областей, Коми, - в Москве, поди, локти кусают, что провели образовательный интернет в медвежьи углы - и теперь всякая обкраденная сельская учительница может прокричать на весь мир о государственном грабеже. Город Кохма, Ивановская область: «И без того низкий уровень жизни учителей опустился еще ниже. Зарплата больше похожа на подачку или милостыню. Разве 6000-8000 рублей - это достойная зарплата для людей, которые имеют дело с детьми? Разве на эти деньги можно жить?… За урок нам теперь платят в среднем 48 рублей…»

Этих катастроф уж сколько было - каждое повышение в центре отзывалось слезами в регионах; дарили нарядную московскую копейку - отнимали пять местных, губернаторских. Тысяча рублей для сельского учителя - бюджет на несколько дней, и вот этот бюджет за просто так отбирают.

Вспоминаются заботливые, прошлогодней давности слова начальницы псковского образования: «Новая величина оклада не должна быть меньше минимальных затрат на жизнь человека». Минимальные затраты на жизнь человека - это сколько?

- Вот-вот, - говорит Марина Николаевна. - Если бы оно было, российское педагогическое сообщество, допустило бы оно такое? А забастуют сельские - никто не поддержит. Москва вообще не вздрогнет.

- Не вздрогнет, - соглашаюсь я. - Но все-таки существуют в, как ты говоришь, среде какие-то проявления корпоративной солидарности?

- Конечно! Два историка, к примеру, поставляют друг другу учеников. Я-то не могла заниматься со своим учеником, - получится, что я плохо учу и вымогаю деньги за свои ошибки. Поэтому я говорила мамаше, как все плохо, и десять раз повторяла, что я не возьмусь, мне не позволяет педагогическая этика. Может быть, Ольга Иванна возьмется, но вряд ли, зайдите к ней на всякий случай.

- Ты так и говорила - «педагогическая этика»?

- Ну да.

- А если ребенок из бедной семьи?

Марина мотает головой.

- Бедным я иногда и оценки завышала, последнее и вор не берет. Это, кстати, тоже этика. Потому что она у нас знаешь какая?

Отодвигает чашку и строго, без улыбки, говорит:

- Живая. Очень живая этика.

Врачебное сообщество

Есть редкие, но впечатляющие моменты, когда взрослый, заслуженный человек, возможно - начальник, отец семейства, получает возможность почувствовать себя ребенком. Причем ребенком несмышленым, неумелым, запутавшимся и растерянным. Чаще всего это происходит в кабинете врача.

- Понимаешь, есть некоторые странные черты, присущие именно представителям российского врачебного сообщества. Одно из них - так называемый патернализм по отношению к пациенту.

Это мне говорит Анна, московский врач-кардиолог. Она же объясняет, что имеется в виду.

В мировой медицине уже давно восторжествовал так называемый «принцип информированного согласия». Любой взрослый пациент имеет право получить абсолютно всю информацию о своем здоровье. Она очень печальна? Тем более - надо подготовиться, привести в порядок свои дела. Если все не так безнадежно, врач обязан обсудить с пациентом перспективы лечения. Рассказать о выгодах и недостатках разных методов. Получить согласие на то, какой из них использовать. Если больной заботу о своем здоровье доверяет жене, бабушке или теще, врач обязан обсуждать это с ними.

Но как редко у нас это случается! Скрыть диагноз - привычная практика. (В особенности, если он связан с онкологическим заболеванием.) Почтительных и взволнованных родственников прогонят прочь. Да и мнением пациента не очень заинтересуются: его спасать надо, а не разговоры разговаривать.

Дело не в каких-то прописанных инструкциях, а в привычке, формировавшейся десятилетиями. И есть тому разные объяснения. Вот самое правдоподобное - как ни удивительно, российская медицина стала жертвой своего изначального демократизма. Идеологически она является наследницей медицины советской, рожденной сразу после революции и Гражданской войны. В ту пору врачи вынуждены были иметь дело не с приятными, интеллигентными господами, а с людьми грязными, вшивыми, беспризорными и, к тому же часто - малограмотными. Отсюда: массовость подхода, грубость в обращении, а так же отношения, выстроенные по принципу: «начальник-подчиненный». Или даже: «строгий отец - покорный ребенок».

Таким образом, среднестатистический отечественный врач заточен на то, чтобы, например, эффективно гасить эпидемию тифа в нищей деревне. Только сейчас другие болезни и пациенты. И эти пациенты, попадая к врачу, выслушивают: «Где вы делали анализы? Забирайте обратно, мне не интересно, что вам эти шарлатаны понаписали. Кладите одежду на кресло. Господи, я сказала - на кресло, а не на стул с ручками!» И, кажется, вот-вот врач велит: «А сейчас - прямо в вошебойку. Потом - получите паек - суп из воблы и кусок черного хлеба».

При этом он может быть весьма неплохим специалистом.

Еще недавно у нас слова «врачи, учителя» произносили с такой горестной интонацией, с какой можно сказать: «бомжи, калеки». Сейчас престиж профессии несколько вырос. Но мир нашей медицины по-прежнему - мир контрастов. Примета времени: расслоение не на центр и провинцию, даже не на государственные и коммерческие клиники, а на учреждения, связанные или не связанные с высокими технологиями. В больших городах выросли специализированные медицинские центры, построенные с имперским размахом.

- Однако буквально на той же улице у врача, который сидит на участке, из 20 необходимых лекарств может быть одно, - рассказывает Анна. - Мало антибиотиков, а если есть, то к ним возбудители резистентны. И доктор не может сказать родственникам: «Нужны лекарства, но ваша забота - их покупать».

- Где же это водятся такие доктора? В известных мне государственных клиниках требуют, чтобы пациенты приносили с собой все, включая чуть ли не койку.

- Видишь ли, это Москва. Чем дальше от центральных учреждений, тем больше врачи боятся. Но и в столице, если бы потом этот список понесли не в аптеку, а в региональный фонд ФМС, и удалось бы доказать, что предпринималась попытка использовать материальные возможности родственников, у врачей были бы огромные неприятности.

- Но ведь врач может убить пациента, оставив его без лекарств.

- Совершенно верно. Поэтому для себя он старается понять, насколько ему жалко этого конкретного человека. Если жалко, а родственники кажутся адекватными, он все-таки указывает, что надо купить. Только делает это без свидетелей и не пишет своей рукой. Ведь, если больной умрет или ему станет значительно хуже, на врача могут подать в суд. Он ходит, как по минному полю.

- Ну а когда ты встречаешься со своим сверстником из такой больницы, какие у вас темы для разговора?

- Обычно он обращается ко мне как к эксперту: «Я знаю, что при такой-то сиптоматике полагается давать такие-то лекарства. Но у меня их нет, чем можно заменить?» Я объясняю. Он говорит: «Хорошо, но этого у меня тоже нет». И мы буквально на коленке, изобретаем какие-то варианты. Иногда это получается.

Представьте себе какой-нибудь гигантский медицинский центр, институт или больницу. Прославленное название выбито золотыми буквами над входом. К двери ведут ступени из облупившегося мрамора. Между ступенями прорастает трава и даже кустики.

Каждый, кто попадает внутрь, обязан за восемь рублей купить синенькие бахилы. Дальше граждан ожидают лотки, на которые навален разный коммерческий товар: дамские романы вперемешку с религиозной литературой, шерстяные кальсоны, люрексовые вечерние платья. Само здание огромно, оно занимает целый квартал. Восемь лифтов. И непременно в одном из них кто-то застрял.

Где- нибудь на семнадцатом этаже сидит некий специалист. Он, выслушав пациента, объясняет ему: «Конечно, данная услуга у нас бесплатная. Но если вы хотите, чтобы вас не ставили в очередь, а при лечении использовали качественные западные лекарства, это будет стоить… (называется достаточно серьезная сумма). Таковы наши официальные расценки. Можете спуститься в бухгалтерию и оплатить».

После этого врач и больной пристально смотрят друг на друга, как-то мнутся… Наконец, наиболее решительный из собеседников намекает, что можно ведь и, минуя бухгалтерию, прямо из рук в руки… Так эти заговорщики и поступают. Сумма при том уменьшается раза в два.

Лично мне много раз приходилось сталкиваться с подобным подходом, и я стала называть его «дважды коммерческим». Один из моих знакомых говорил о таких врачах «типичнейший ИЧП». То есть «индивидуальный частный предприниматель», популярная в 80-е годы аббревиатура. Изумительна готовность, с которой все три стороны: государство, пациент и врач - занимаются обманом.

Но при этом велика ненависть к представителям медицины легально платной. Я убеждалась в этом неоднократно, и один раз - в ходе эксперимента весьма опасного. Итак, мне пришлось обратиться в частную клинику, где у каждого доктора - западный диплом, опыт работы в Европе и хороший оклад. За три минуты они вынесли диагноз, побледнели, стали бегать по коридорам, консультироваться, наконец, сделали вывод: «На стол немедленно! Но у нас нет лицензии на такие операции, поэтому мы уже созвонились с некой почтенной государственной клиникой. Там хорошие специалисты».

В почтенной клинике сразу же намекнули насчет денег. Из рук в руки перешла пачка долларовых купюр, и работа закипела. Нашли замечательного хирурга («Мы вас поздравляем, на всю Москву два таких специалиста!»), и анестезиологов прекрасных, да и шов, в конце концов, сделали длиной в сантиметр («Вообще-то полагается делать больше, но мы вас пожалели»).

И в то же время, когда речь зашла об их коллегах, меня сюда направивших, в глазах людей в белых халатах полыхнуло серое пламя какой-то смертной ненависти. Заполняя бумаги, измеряя давление, делая последние уколы, они дружно, в виде какого-то греческого хора и грузинского многоголосия принялись сокрушаться по поводу частников-лихоимцев.

«Ну, вы же понимаете, сами они ничего не могут сделать, деньги только вымогают». - «А дипломы у них купленные!» - «Я бы таким анализ крови сделать не доверил». - «Что вы! Я бы таким не доверила и палату подмести…» Сорок минут продолжалось это мерное гудение, пока меня не спас милосердный наркоз.

В чем причина подобных классовых чувств?

Ведь и в том, и в другом случае я имела дело с врачами, которые прекрасно выполняют свою работу. И те, и другие берут за свой труд деньги. Да, конечно, будь операция сделана в частной клинике, пришлось бы заплатить на порядок больше. Но там через кассу проведенные средства разошлись бы на налоги, аренду помещения и так далее. Непосредственно же хирургу, сестрам или анестезиологам попала бы примерно такая же сумма. Поэтому не стоит искать антагонизма между бедными и богатыми.

Скорее здесь бушует ненависть к тем, кто наслаждается прелестью легальности. А большинство наших врачей живет в особом мире, где все максимально смутно и не доделано. Ни мира, ни войны. Ни рынка, ни социализма.

Когда все основано на лукавстве, на узаконенном обмане, на умолчании, то и у врача странная роль. Он не ученый, не специалист, даже не советчик и не друг.

Он, как уже говорилось, - начальник. И понятно, что по отношению к любому начальнику надо внешне демонстрировать покорность, но потихоньку его обманывать. Отсюда замечательная манера отечественных пациентов - обсуждать полученные назначения с домочадцами и соседками, а потом от половины назначенных лекарств отказываться, оттого что данная референтная группа их не одобрила. А еще я помню, как в одной очень известной клинике увидела кадку с развесистой китайской розой, подошла полюбоваться, и за ней на подоконнике обнаружила красивейший холм разноцветных таблеток. Врачи их аккуратно прописывали, а больные тут же аккуратно выбрасывали.

Но при этом врач немного и шаман. А шамана надо бояться. Ведь тот, как ни крути, нечистая сила. Например, он может похитить человека и разъять его на органы. Поэтому наши несчастные трансплантологи все время ходят под угрозой очередного тянущегося годами, по четыре раза направленного на доследование уголовного дела. Зато один мой знакомый, знаток древних культур, с восхищением объясняет: «Понимаешь, мифы про то, как людей ловят и разбирают на запчасти, - в чистом виде пережиток времен каннибализма. Вот так на современном этапе реализуется страх первобытного человека быть съеденным».

Заметим, что первобытный взгляд на мир демонстрирует и другая сторона. Известный этнограф Екатерина Белоусова, опрашивая пациенток отечественных роддомов, обнаружила интересную закономерность. Когда будущая мать туда прибывает, очень часто с ней обращаются из рук вон плохо. На каждом шагу откровенно хамят. Но зато после родов те же самые врачи и медсестры демонстрируют величайшие уважение и почтительность. Перед нами - так называемый «обряд перехода». Человека в последние дни перед переменой его статуса нужно унижать, зато поменявшего - всячески превозносить. Практика, известная во всех традиционных обществах, описанная у Фрезера. Только никто не думал, что это вдруг может выскочить в мрачных индустриальных городах.

Делаются попытки рационализировать этот странный мир. Например, лет пять назад одному известному бизнесмену и политику пришла в голову мысль открыть в Москве, а потом и в других крупных городах России сеть недорогих, доступных широким массам частных клиник, построенных по американским стандартам. Он пригласил к сотрудничеству врача с опытом административной работы на Западе и журналистку - чтобы она сводила воедино и упорядочивала их идеи и планы. С этой целью журналистке доставили новый дорогой ноутбук.

Довольно скоро бизнесмен решил, что все это связано со слишком большими хлопотами. Выгода же неочевидна. Он отложил реализацию своего замысла, потом про него и вовсе забыл.

Но нельзя сказать, что затея была совсем безрезультатной. После нее у меня остался ноутбук. На котором я все это и написала.

Четвертая власть и ее чиновники

«- В целом мне понравилась статья отдела партийной жизни. Прежде всего, она берет актуальную тему, убедительно разработана. Но некоторые ее положения, думается, следовало бы сформулировать точнее.

- Вяло, по-моему, написана корреспонденция на первой полосе. Видимо, ее лучше отложить из очередного номера, пусть товарищи поработают над ее содержанием, языком и стилем.

- В почте немало откликов на наши выступления. Значит, они не прошли бесследно, вызвали желание поделиться с газетой своими мыслями«.

Этот вполне сорокинский диалог - из опубликованного в 1981 году очерка ответственного секретаря газеты «Правда» Анатолия Карпычева «Один день редакции»; так (по крайней мере, если верить очеркисту, - а какие у нас основания ему не верить?) общались между собой на редакционных планерках правдисты начала восьмидесятых. Очерк проиллюстрирован фотографией - за продолговатым столом сидят мрачные мужчины средним возрастом по плюс-минус шестьдесят. Роговые очки, пиджаки, галстуки, и, кажется, где-то за кадром, в предбаннике кабинета главного редактора «Правды» аккуратными рядами расставлены одинаковые, черные на красной байковой подкладке, галоши.

Люди за продолговатым столом - журналисты. Самые успешные, самые статусные журналисты Советского Союза; собственно - отсюда и такой почтенный средний возраст, ведь каждый из этих пожилых мужчин шел к этому продолговатому столу долгим и тяжелым путем - из районки через обкомовскую газету, а то и непосредственно через обком или через ЦК (желающих больше узнать именно о правдистах и о том, что с ними стало потом, отсылаю к своей заметке «Грустная „Правда“» в 14-м номере «Русской жизни» за 2007 год) - пока устроишься в «Правду», вся жизнь пролетит.

И мы смотрим сейчас на этих пожилых дядек, смеемся, наверное, над ними, и понимаем, разумеется, что никакие они не журналисты, а обыкновенные номенклатурщики, и сколько бы ни пели они на своих каких-нибудь капустниках популярную песню «Ради нескольких строчек в газете» (или не менее знаменитую «С „лейкой“ и блокнотом», справедливо высмеянную Солженицыным в его известном романе), понятно же, что жили они не ради нескольких строчек в газете и тем более не ради тиражей, или внимания читателей, или признания коллег, а ради каких-то совсем других, не очень понятных нам сегодня номенклатурных ценностей.

«Правда», конечно, это экстремальный пример. Старожилы могут вспомнить десятки других советских редакций, сотрудникам которых не подошли бы сусловские галоши или сорокинские диалоги. Редакций, в которых царили смех, веселье, и плохо скрытый мягкий антисоветизм. Еще одна цитата из советских журналистских мемуаров: «Журналисты расселись прямо на снегу, поджав под себя ноги, и пустили бутылку по кругу. Пили сдержанно, по глотку, стараясь никого не обидеть, не обделить. Идиллию нарушила трель милицейского свистка:

- Кто такие? Бомжи? Документы, конечно, отсутствуют?

«Бомжи» полезли в карманы за удостоверениями.

- Корреспондент газеты… - прочел один из милиционеров.

- Заведующий отделом, - произнес второй.

- Редактор, - начал было третий и, поперхнувшись, закашлял.

Стражи порядка изрядно подрастерялись, примолкли. Инициативу на себя взял старший по званию:

- Дорогие друзья! - гаркнул он. - Разрешите присоединиться?«

Стоит, очевидно, делать скидку на особенности восточного менталитета героев этой сценки (цитата взята из мемуаров бывшего главреда газеты «Грозненский рабочий» Дмитрия Безуглого), но что-то подобное - и в смысле «бутылка по кругу», и в смысле «разрешите присоединиться?» могло, конечно, произойти в любом советском городе, даже в Москве. Журналист - это номенклатура. Милиционер, да и вообще кто угодно, сочтет за честь выпить с журналистом, и вообще, как сказал писатель Юрий Бондарев на XIX всесоюзной партконференции, газетой можно прихлопнуть не только муху, но и человека. Одно слово - власть, и недаром в девяностые журналисты и политики так любили называть прессу четвертой властью. Власть, конечно.

Странно, что поговорки про четвертую власть не было в обиходе советских журналистов - ведь все видимые признаки власти (не «над умами и душами», а именно власти, начальства) достались журналистам девяностых от совка - и Союз журналистов, и Домжур, и знаменитый журфак МГУ, и «большое жюри» Союза журналистов, пытавшееся решать этические проблемы - я однажды ходил на такое заседание; «большое жюри» разбирало персональное дело нынешнего главреда «Русской жизни», написавшего что-то неуважительное о современном искусстве - натурально, сидели за круглым столом почти правдистские пожилые мужчины и решали, вынести нашему Ольшанскому порицание или простить на первый раз. Помню покойного Александра Евгеньевича Бовина, тихо проспавшего все заседание, - от него, впрочем, и не требовалось никаких речей, его задача была - осенять.

А журналистам «Известий» до, по крайней мере, недавнего времени вместо ламинированных пресс-карт, как в остальных редакциях, выдавали настоящие советские бордовые корочки, и даже моего недолгого известинского опыта (два месяца) хватило, чтобы запомнить, как магически действовали такие удостоверения на мелких начальников в провинции.

Эти атавистические номенклатурные приколы, впрочем, давно не имеют никакого значения, да и глупо было бы ждать чего-то другого - если все советские ритуалы закончились, кто сделает исключение для одного, к тому же не самого значительного. Иерархии и правила журналистской корпорации давно выстраиваются совсем по-другому, и недавнее изгнание из Союза журналистов мужчины по фамилии Яковенко, равно как и годичной давности принятие в этот Союз Рамзана Кадырова, выглядит не более чем эпизодом из неинтересной светской хроники. То же самое можно сказать и о созданном в начале двухтысячных неосоветском «Медиасоюзе» - ну, в самом деле, кого он интересует всерьез. Есть еще какие-то журналистские премии - «Золотое перо», или «Искра», или еще что-то, но кто станет определять профессионализм и мастерство по наличию неочевидных премий? Еще есть «Золотой фонд российской прессы», в который специальное жюри зачисляет сразу целые издания - в регионах считается престижным попасть в этот золотой фонд, но, чтобы было понятно, скажу, что из федеральных газет в этот фонд попали «Новые известия»; есть такая газета, оказывается.

На настоящий союз журналистов сегодня больше похоже сообщество «Папарацци» в ЖЖ - в его жизни активно участвуют и газетчики, и телевизиощики, и Бог знает кто еще. Если внимательно его читать хотя бы неделю, можно представить себе, как устроено то, что по какой-то инерции до сих пор принято называть журналистским сообществом, кто в нем лох, жалующийся на издательский дом «Вышиваем крестиком», который задерживает выплату гонораров (не шучу, сам видел такое сообщение), а кто - нормальный пацан, через губу объявляющий о наборе сотрудников в свой новый «стартап». Но завсегдатаи «Папарацци» - это тоже далеко не все журналистское сообщество.

Наверное, если поискать, то объединяющие и иерархизирующие признаки журналистского сообщества найти все-таки можно. После гибели внештатницы «Новой газеты» Анастасии Бабуровой политолог Максим Шевченко то ли цинично пошутил, то ли всерьез совершил открытие, назвав «Новую» лучшей газетой страны на том основании, что именно ее сотрудников - от Домникова и Щекочихина до Политковской и Бабуровой - чаще всего убивают. Может быть, убийства и в самом деле стоит считать критерием - но почему тогда с началом двухтысячных, когда «Новая» резко оторвалась от лояльного властям мейнстрима, в тусовке возобладало снисходительно-брезгливое («Демшиза!») отношение к этому изданию и его журналистам, ныне уже подкрепленное приобретенными «Новой» признаками маргинальности - от круга тем до размера зарплат ее сотрудников?

Но версия Максима Шевченко, даже если она высказана всерьез, все же слишком радикальна. Есть и более объективистские - вот, например, компания «Медиалогия» регулярно публикует рейтинги СМИ, составляемые на основании частоты цитирования, размера и качества аудитории - стоит, очевидно, предположить, что чем влиятельнее СМИ, тем круче и статуснее работающий в нем журналист. Но эти рейтинги тоже - так себе критерий. Из списка пяти самых влиятельных деловых газет по итогам 2008 года («Коммерсантъ», «Ведомости», «РБК daily», «Газета», «BusinessFM») можно сделать единственный вывод - в России так мало деловых изданий, что даже пятерку нельзя набрать, приходится учитывать не вполне деловую «Газету». Что же тут иерархизировать?

Есть еще какие-то совсем смешные критерии вроде системы рукоподавания, кропотливо выстраиваемой некоторыми ведущими «Эха Москвы» или посетителями кафе «Маяк», в основном ветеранами и сотрудниками «Коммерсанта» и «Афиши» - в «Маяке», к примеру, не встретишь репортера «Российской газеты», да и есть ли в ней вообще репортеры? Отставные чекисты, работающие в отделе общественной безопасности, точно есть, а про репортеров никто ничего не слышал.

Наверное, чтобы говорить о каком-то едином сообществе, должна быть хотя бы одна тема, которая вывела бы журналистов на какую-нибудь общую демонстрацию - ну, что-то вроде недавней акции лондонских репортеров, вышедших к зданию Скотланд ярда с фотоаппаратами в знак протеста против введенного в эти дни запрета на фотографирование полицейских. Кстати, у нас такой запрет давно действует по факту, но кого он так чтобы сильно возмутил? Очевидно, нет вообще такой темы - ни разгром НТВ в 2001-м, ни убийство Политковской в 2006-м не сформировали никакого журналистского единства. Даже кризис и присущие ему журналистские проблемы никого не объединяют - в октябре один редактор каких-то теленовостей прославился в ЖЖ своей молитвой («просьбочкой»), в которой просил боженьку устроить такой кризис, чтобы «успешные предприниматели опять стали челноками, а колумнистки гламурных изданий - уличными минетчицами», - как будто если колумнистки станут минетчицами, он останется редактором. Но это еще можно списать по графе «юмор и сатира», а, скажем, случай с журналистом Перекрестом - это уже история про звериную серьезность.

Случай - такой. Есть в «Известиях» - в нынешних «Известиях», с их официозной спецификой, - такой журналист, Владимир Перекрест. Он регулярно публикует расследования - то о Ходорковском, который в «Открытой России» готовил кадры антироссийской направленности, то о Березовском, который каким-то хитрым способом торгует британскими визами. И вот, когда в Москве убили адвоката Маркелова и журналистку Бабурову, и все гадали, кто стоит за убийством, этот Перекрест написал статью с жирным намеком на то, что убитые были любовниками, а убил их некий ревнивец. Фактов в статье не было, зато были обороты типа «Высочайшую работоспособность Станислава отмечали многие. Но от их взглядов не укрылся и своеобразный допинг, который давал адвокату дополнительный источник энергии, - пара восхищенных женских глаз, сопровождавших его повсюду».

По поводу статьи Перекреста было много споров - и в ЖЖ, и в других газетах, и даже на радио «Свобода», устроившем специальную дискуссию между Перекрестом и журналисткой Зоей Световой, написавшей открытое письмо против Перекреста. Собственно, существовали в публичном пространстве две точки зрения - Перекреста и Световой. Светова говорит, что Перекрест совершил подлость, потому что грубо вторгся в личную жизнь людей, со дня смерти которых не прошло и сорока дней; что статья Перекреста - не расследование, а одна большая сплетня, и вообще - «что двигало ими, когда они решали опубликовать это наспех склеенное подлое расследование? Задумались ли они хоть на мгновение, как больно будет читать этот текст вдове Станислава, родителям Насти?»

Перекрест отвечает, что родным погибших, наверное, было больно наблюдать политические демонстрации под портретами Маркелова и Бабуровой и устроенный антифашистами погром их памяти на станции метро «Третьяковская» - то есть, если у оппонентов Перекреста негров линчуют, то ему уж сам Бог велел писать про «пару восхищенных женских глаз».

Спорили много и яростно, и совсем не было слышно голосов, которые сказали бы, что Светова неправа в той же мере, что и Перекрест, потому что «личная жизнь» и «сорок дней» для журналиста - совсем не аргументы. Вон, недавно на Алтае разбились насмерть чиновники-браконьеры, и многие журналисты, не дожидаясь ни сорока дней, ни конца официального расследования, называли этих чиновников браконьерами, не задумываясь о том, как больно читать эти тексты вдовам, детям и родителям погибших чиновников. И были правы, потому что - ну как это, не писать, что ли, об этом вопиющем случае?

Если бы меня спросили, каким я вижу идеальное журналистское сообщество, я бы ответил, что с огромным удовольствием отсек бы от него и сторонников точки зрения Световой, и сторонников точки зрения Перекреста - без глупости одной стороны и без цинизма другой сообщество, наверное, стало бы сообществом. Выстроило бы свой небесный Домжур, организовалось бы в Союз журналистов, избрало бы какого-нибудь председателя типа того Яковенко, и все бы началось сначала.

Но все уже и так началось сначала, хоть мы и не заметили - и я даже не о возрождении «Правды» в образе нынешних государственных СМИ, а скорее о том, что эталонный журналист нашего времени, кумир журналистского молодняка и объект зависти коллег - это Андрей Иванович Колесников, много лет прикрепленный к Владимиру Путину и связанный с ним и его пресс-службой, по крайней мере, не меньшими обязательствами, чем со своей редакцией. Но то Колесников, он хотя бы на виду, а знаете, сколько у нас безымянных заложников хороших отношений с ньюсмейкерами, их пиар-отделами и пресс-службами? Сидит такой Акакий Акакиевич - да хоть бы и в крутейших «Ведомостях», - пишет о каком-нибудь Минсельхозе, и дрожит, понимая, что, если Минсельхоз на него обидится, то не о чем ему будет больше писать.

Акакий Акакиевич, кстати - это ведь чиновник, то есть власть. В данном случае - четвертая, но много ли торжествующей романтики в том, чтобы быть такой властью?

Полтора года спустя

Полтора года назад я написал статью «Чувство долга».

Как было дело: я покупал машину на рынке, красивую, но подержанную. У меня не хватало денег даже на нее, и мне предложили взять кредит. Прямо на рынке был филиал банка. Я разузнал их условия, сейчас уже не важно какие, и пришел в тихий ужас. Мне искренне стало непонятно, как люди могут сами же себя подставлять, загоняя в долговую яму. Но у меня за спиной, в очереди, уже стояли, переминаясь в нетерпении, мужики, желающие сделать именно это: загнать себя в яму. И сверху досочками приложить, так, чтобы солнышко было видно только на треть.

Немного покопавшись в вопросе, я лишь увеличил ужас свой, и, да, не сдержавшись, написал статью.

Я даже не говорил о том, что опасна сама забава с кредитами в нашей стране, - обожравшейся нефтедолларами, но забывшей о промышленности и вымершей, заросшей бурьяном деревне, а посему обреченной на кризис. Об этом подобные мне, и я сам, давно твердили на каждом углу. Я просто сказал, что не желаю ничего брать ни у банка, ни у государства, потому что не хочу с ними дела иметь. Я для них не партнер, я им неровня, и зовут они меня: «физическое лицо». А всякое физическое лицо можно с хрустом перекусить. «Зато свободного человека нельзя», - так написал.

Публикация вызвала некий шум и активно обсуждалась на нескольких форумах.

Не скажу, что все были со мной не согласны. Но душевные обвинения в «советском идиотизме», смелые утверждения, что «кредиты - это двигатель экономики» и красивые сентенции на тему «плюсы от возможности пользоваться хорошей вещью безусловно превышают минусы» я услышал в достаточном количестве.

Произносили их люди не только мне неизвестные, но даже неплохие знакомые, из числа знакомых писателей и журналистов.

Сегодня у меня есть некоторые основания взять любого из них за пуговицу и спросить: ну, как ты, по-прежнему думаешь так, как и думал тогда?

Сегодня, когда стало известно, что: а) в России взято 60 миллионов кредитов, то есть чуть ли ни каждый второй человек в стране в это влип, б) четверть людей, получивших кредит, испытывают разной степени проблемы с его выплатой.

Основания, говорю, есть, повертеть моим оппонентам пуговицы, но я не буду пока. Вовсе не потому, что подло испытывать чувство собственной правоты на почве серьезных неприятностей миллионов людей. А потому, что оппоненты мои, уверен, скажут: да, я и сейчас думаю, как прежде.

Крепкие люди в России. Как в России же говорят: хоть кол на голове теши. И еще была одна поговорка, про росу.

Аргументация тоже известна: вот у них, у моих знакомых, получилось взять кредит и расплатиться за него. Потому что они с умом делали все. А если 15 миллионов кредитов взяли люди, не умеющие их вернуть, - так что взять с дураков.

Между тем если Россия и прежде была далеко не в списке аутсайдеров по количеству самоубийств, то с октября прошлого года она стремительно вырвалась в число лидеров. Причем кризис, как нам говорят, в мире чуть ли не везде, но стреляются, вешаются и травятся особенно активно именно у нас.

По итогам минувшего года дикий показатель суицидов составил 29 человек на 100 тысяч населения; тогда как в мире в среднем эта цифра равна 14 на 100 тысяч. И он растет, показатель. Падают табуретки.

Никто нам не расскажет всей правды, но мне отчего-то кажется, что невозможность выплатить кредит (зачастую вкупе с потерей работы) составляет не последнюю строчку в списке причин самоубийств.

Как известно, наиболее распространен суицид среди мужчин от 30 до 60 - как раз именно этого возраста мужики и являлись до недавних пор основными получателями кредитов.

Параллельно выросли и другие показатели, о которых мне тоже незадолго до нового года взбрело в голову высказаться публично.

Я случайно забрел в раздел статистики поисковой системы «Яндекс» и с ужасом обнаружил, что запросов по словам «Сделать аборт» стало к декабрю в 25 раз больше.

Поделившись этой информацией со своими читателями, мне пришлось в очередной раз услышать увлекательную информацию о собственном идиотизме. Все объяснялось, как выяснилось, куда проще: просто кто-то заказал компьютерным специалистам продвижение по этой фразе.

Кто заказал, подумал я? Зачем заказал?

То есть, люди априори, не зная ни причины заказа, ни исполнителей, ни реального положения дел, не хотят принимать негативную информацию.

В принципе, нормальная позиция.

Про компьютерных специалистов я действительно знаю мало, зато у меня есть знакомые гинекологи. Они собственно и подтвердили ощутимый, хотя и не в 25 раз, но в разы, приток женщин, желающих сделать аборт. Некоторая разница в цифрах, впрочем, вполне объяснима: не всякая женщина, набравшая эту фразу в «Яндексе», решается на аборт. Но у меня и сам факт, что десятки тысяч беременных, не сговариваясь, сели в течение месяца у монитора и спросили у Интернета как им убить свой плод, уже вызывает ужас.

Недолго попутешествовав по сети, я нашел фактические подтверждения своим нехорошим предчувствиям. «С конца осени у кризисной службы фонда "Семья и детство" по вопросам незапланированной беременности появился новый тип клиенток, - сообщил мне один из интернет-ресурсов. - Это женщины, которые делают аборт из-за необходимости расплачиваться по кредиту. Такое ощущение, что женщины, берущие кредит, беременеют чаще, чем все остальные. Впору открывать центр для страдающих бесплодием под девизом: "Хочешь забеременеть? Возьми кредит!", - делится своими наблюдениями президент этого фонда Светлана Руднева. Отговорить от прерывания беременности удается лишь одну женщину из десяти. "Тем семьям, у которых нет денег, мы помогаем. Однако выплачивать огромные кредиты не можем", - поясняет г-жа Руднева».

Наконец, по прогнозам директора Института демографии Высшей школы экономики Анатолия Вишневского, в следующем году количество новорожденных россиян может сократиться на 200 тысяч человек. Прогнозы уже стремительно воплощаются в жизнь. Как вам, а?

И вот теперь я очень хочу вблизи посмотреть на своих соотечественников.

Очевидно, что им плохо. Настолько, быть может, плохо, как мне не было никогда.

Но глядя на эти цифры - самоубийств и абортов - я не могу отделаться от одной элементарной мысли.

В России, конечно же, не будет народной революции. В России катастрофически велико количество людей, прости меня Господи, инфантильных. Это единственный пункт, по которому я мог бы согласиться с моими оппонентами, будь они неладны.

Но лично мне, в отличие от оппонентов, страшно любопытно, как люди, решающиеся на фатальный шаг, рассуждают? «Черт, кредит не получается выплатить. Сейчас жена пойдет сделает аборт, а я пока повешусь». Так, или как? Пусть мне кто-нибудь объяснит, наконец, как! они! рассуждают!

Да, многие и многие загнаны в условия, из которых главный выход завален, а запасного не было вовсе. То есть денег по этому проклятому кредиту не найти никогда, хоть продай почку и печень.

Но почему нет ни малейшей воли сломать хоть один сустав этой неправедной машине, сначала посадившей всю страну на неустанно пропагандируемые кредиты (мальчик, сунь сюда пальчик - будет зайчик), а потом вдруг начавшей работать в противоположную сторону (и захрустели у мальчиков их пальчики).

…Я все- таки пооторвал бы все пуговицы своим знакомым и незнакомым оппонентам. Хотя бы пуговицами иногда можно пожертвовать.

И вот почему.

Дело в том, что других соотечественников у нас нет. Есть только такие. И значит нужно строить такое государство, где они выживают, а не умирают.

Иных вариантов нет, хотя нам их по-прежнему предлагают.

Вот недавно человек, также вступавший в спор со мной, небезызвестная Тина Канделаки, опубликовала очередную колонку в «Известиях», обращенную, в том числе, и ко мне; впрочем, на сей раз в статье лично не названному (много чести!).

«Вместо того чтобы кричать… - сообщает Тина, -… очень рекомендую эффективней работать на своем месте и каждому отвечать за себя».

О, как непосредственны женщины! Они часто прямо сообщают то, что окружающие их мужчины разумно опасаются произносить. Но мы в курсе, что они так думают, мы в курсе.

Они, в отличие от Тины, могут еще и так сформулировать свою мысль: «Вместо того чтоб кричать, иди и удавись». Главное только, чтоб было тихо.

Хорошо, не будем кричать. У меня даже для начала есть одно рациональное предложение.

Двадцать лет нам неустанно предлагали выдавить из себя раба. Давили-давили, Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку.

Знаете, что. Давайте теперь давить из себя господина.

Господина, живущего в мире господ. Неустанного господина обстоятельств. Эффективного и деятельного господина, всегда знающего как надо, преисполненного таким сладострастным и пышным снобизмом, который можно перерабатывать в сливки.

Убить господина, это не значит стать рабом. Произойдет совсем другая трансформация.

Он не менее омерзителен, чем раб, этот господин. Убивайте его в себе скорее сами, не то за ним все-таки придет кто-нибудь другой.

Мы уже не владеем ситуацией. Если нам кажется, что владеем, - мы ошибаемся. Отныне ситуация будет владеть нами все злее и упрямей.

Дело об иммунитете

«В редакцию пришло письмо», позволю себе такой зачин. Письмо начиналось словами: «У моего однокурсника был двоюродный брат…», а заканчивалось так: «… скорее всего, дело юридически задушат, и о справедливости даже мечтать не стоит», - в тоне молодого человека чувствовалась тяжелая уверенность.

Со дня трагедии, о которой сообщал читатель, прошли уже две недели, и две семьи, похоронившие семнадцатилетних сыновей - в московском районе Бескудниково и мордовском городке Рузаевка, - кричали и плакали, проклинали, бились головой о стену, сходили с ума; в город Кельн уже улетел самолет, на борту которого был 31-летний учитель немецкой школы имени Гааза при посольстве ФРГ - Беньямин Томас Хоберт. Если судить по той скудной информации, которую удалось отыскать, средней руки европейский интеллектуал, среди работ - исследование про Ивана Грозного. Что ж, кровавая русская экзистенция - всегда притягательная тема.

До полуночи, до наступления 30 ноября оставалось минут 10. Двое первокурсников, 17-летних студентов МИРЭА, провожали девушку после праздника посвящения в студенты. Была суббота, сияла Вернадка, полная огня; Андрей Камынин позвонил маме: «Все хорошо, буду дома через час». Они с мамой были хорошими друзьями.

Потом, когда Ольга Камынина - красивая молодая женщина с лицом, про которое обычно говорят «выжженное горем», начнет составлять хронометраж, то поймет, что он звонил ей ровно за две минуты до гибели, до того как ступил на зебру около дома № 33 на проспекте Вернадского.

Им оставалось пройти несколько шагов до тротуара, когда «Порше Кайенн» как-то странно изменил траекторию и подался влево. Андрей, перелетев через машину, погиб сразу, мгновенно. А Сашу Евтеева машина толкала перед собой еще сто метров, до следующего перехода.

Очевидцы - их оказалось много - говорят, что скорость была не меньше 150 км/ч; экспертиза установила 120.

Если бы машина ехала по прямой, наезда не случилось бы.

Беньямин Хоберт заблокировал двери и сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь. Наверное - не верил, пытался сбросить кошмар, очнуться от страшного сна. Очень быстро приехал представитель посольства и забрал его: господин Хоберт, обладатель полного дипломатического иммунитета, не подлежал задержанию.

Машина была исправна. Тормозного пути не обнаружили.

В декабре на одном из немецких форумов появилась версия: едет приличный человек по автобану, под колеса внезапно бросаются двое русских подростков. А дикая страна, что вы хотите. Наверное, в Германии кто-то верит, что проспект Вернадского - автобан, где у водителя нет возможности для маневра, а не одна из центральных трасс Москвы, что подростки не шли по переходу и что, наконец, водитель ехал с положенной скоростью. Впрочем, состояние Хоберта в момент преступления - отдельный вопрос.

Одни очевидцы утверждают, что господин Хоберт выглядел пьяным, другие - что он походил на «человека в измененном состоянии». Впрочем, это можно списать на шок. В рапорте дознавателя ГИБДД Щукина, встретившегося с Хобертом в воскресенье, написано, что признаков алкогольного опьянения не установлено и Хоберт прошел обследование в неназванной больнице. Так или иначе, но в уголовном деле, которое ведет Следственное управление ГУВД Москвы, факт управления транспортным средством в нетрезвом состояния не фигурирует. (Считаю это уточнение важным; оно корректирует первоначальную медийную версию о пьяном наезде и демонстративном отказе от освидетельствования.)

Потом Ольга (подполковник милиции) узнает, что Хоберта за полтора года его пребывания в Москве задерживали как минимум трижды: за управление в нетрезвом состоянии, за превышение скорости на 50-70 км, за выезд на встречную полосу, отсутствие ОСАГО - и всякий раз Беньямин Томас отказывался от экспертизы, ссылаясь на дипломатическую неприкосновенность.

Красавец, плейбой, спортсмен - как он, должно быть, потешался над «полицейским бессилием».

Должно быть, его - скромного гуманитария, человека, в общем-то, тихой профессии (до Москвы Хоберт работал на Урале, преподавал в языковой школе в Екатеринбурге) - забавлял новый статус. На машине всего лишь литера «Т» (дипломатический техперсонал), а права как у большого. Все при нем - молодость, красота, наверное, и материальная безмятежность (судя по «Порше Кайенну») - а главное, драгоценное, восхитительное чувство правовой свободы и абсолютной неуязвимости. Свободы, которую он никогда не мог бы позволить себе в Германии, да и, пожалуй, ни в одной другой стране. Легко представить: стоит, значит, гаишник, властелин асфальта, хозяин жизни, скрипит зубами, страдает, будто Жженов на заглохшем мотоцикле в «Берегись автомобиля», - а руки коротки. Победительный немец мчится вдаль, «Кайенн» сверкает, жизнь ослепительно хороша.

И все- таки последний инцидент на Лужнецкой набережной -превышение скорости на 69 км, признаки алкогольного опьянения - переполнил лимит правового терпения. 25 октября прошлого года МИД направил в посольство ФРГ ноту о недопустимом поведении господина учителя: доколе? Наверное, в посольстве была какая-то реакция; Хоберта, должно быть, укорили, «провели воспитательную работу». Наверное. Но через месяц случилось «Вернадского, 33».

Андрея, единственного сына Ольги Камыниной, «чудесного, доброго, умного и деятельного мальчика», как говорят про него учителя, похоронили под Наро-Фоминском, на кладбище возле деревни, где он проводил каждое лето. Сашу - в родной Рузаевке; он был там «звездным мальчиком», легко поступил в Москве на бюджетное отделение, серьезно занимался музыкой, - чуть ли не весь городок пришел на похороны. После похорон мальчиков началось самое страшное - молчание, ужас безмолвия и пытка неизвестностью. МИД и посольство как воды в рот набрали. Никто из дипломатов не приехал к Ольге Камыниной и Маше Евтеевой - сестре Саши (она тоже живет в Москве). Только в январе до них дошли письменные соболезнования от господина Вальтера Юргена Шмидта, посла Германии, их почему-то прислали не домой, а в следственное управление. Дошел вопрос: «А что, у них родители крутые?», будто бы прозвучавший сверху, а может быть, это был испорченный телефон, - но тут Ольга Камынина вступила в большой эпистолярий с инстанциями. Кто виноват в том, что Хоберта вовремя не остановили, спрашивает она. Кто виноват?

Там, где не действует российская юрисдикция, гражданка России бессильна, даже если она подполковник МВД. Ольга писала в МИД, Генпрокуратуру, Министерство юстиции, но первая реакция со стороны МИДа последовала только 19 декабря, после акции протеста, которую провели однокурсники Андрея и Саши у посольства на Мосфильмовской. Был совсем детский неумелый пикет, первокурсники не знали, что надо подавать заявку, зато прошли гражданскую инициацию - нескольких детей вежливо отвезли в отделение. Но телеканалы дали сюжет, и именно это, по всей видимости, помогло - Россией управляет телевизор. Через два дня в новостных лентах появилась информация о вызове господина посла в МИД в связи с инцидентом; МИД сделал официальное представление и напомнил, что трагедии можно было избежать, если бы претензии 25 октября дали ход. Посол заверил в готовности к сотрудничеству.

Потом - новогодняя вата, снова молчание; письма, письма, письма; останавливаться нельзя. Новый пикет у посольства - и снова МИД отзывается: Ольгу Камынину и Марию Евтееву приглашают на встречу. Разговор человеческий, почти сердечный, обещают помощь, успокаивают, говорят: ищите адвоката.

За развитием дела Хоберта внимательно следит Александр Кашин - 32-летний житель города Большой Камень. Александр живет в инвалидном кресле уже 10 лет - столько прошло с того дня, когда в машину, на заднем сиденье которой он ехал, врезался Дуглас Кент - консул США на Дальнем Востоке. Дуглас Кент был пьян. В 2006 году суд США окончательно закрыл дело и отказал Кашину в его материальных претензиях - подсчитав стоимость лечения, он запросил 10 миллионов долларов. Это сумма только кажется фантастически большой: столько стоит лечение, ноги стоят дороже. Посольство предложило 100 тысяч, но в виде «гуманитарной помощи». От гуманитарки Кашин отказался - ему нужно возмещение ущерба, а не подачка, сейчас он живет на пенсию в 4 тысячи рублей, вместе с родителями, тоже пенсионерами. Дорогое лечение дало бы ему шанс встать на ноги. В Большом Камне часто отключают свет и воду, Кашин напоминает о себе голодовками, ведет хронику своей борьбы в сети.

Наверное, уже вышел на свободу Андрей Князев - большой человек, бывший посол РФ в Канаде. В 2001 году, возвращаясь с рыбалки, подвыпивший Князев сбил двух немолодых женщин на пешеходной дорожке. Одна из них скончалась, другая получила тяжелые травмы. Князева спешно вывезли из Канады, судили в России, лишив иммунитета, и приговорили к 4 годам колонии (в Канаде он получил бы 20). Констебль-свидетель приезжал на суд, как говорят, за свой счет.

За свой счет поедет на суд в Германию и Ольга Камынина. Сейчас она ищет немецкого адвоката. Денег нет, но может быть, кто-то возьмется? МИД хоть и обещал помощь, но брать на себя такие расходы он, конечно, не будет. «Подполковник с Петровки, 38 - и без денег, ты серьезно?» - переспрашивают меня знакомые. Отвечаю: серьезно. Потому что подполковники бывают разные. Ольга работает в тыловом департаменте ГУВД (это, фактически, техотдел, служба административно-технического персонала), и ее зарплата до последнего времени составляла 29 тысяч. Я, право же, не знаю других подполковников, которые бы с семьей теснились в 40-метровой хрущевке на окраине Москвы. Ольга живет с родителями. Андрея она с трех лет воспитывала одна, алиментов практически не было. Ее 72-летняя мать пошла работать в прошлом году, чтобы помочь дочери платить за репетиторов для Андрея. В этом году она снова работает - чтобы собрать дочери денег хотя бы на дорогу в Германию.

А на прошлой неделе (в середине февраля) Ольга получила письмо от Беньямина Хоберта. Он выражает ей соболезнования в связи с гибелью сына. Пишет, что очень любит Россию, ее культуру и ее людей, что собирался ей написать сразу, но московские друзья посоветовали сделать это позже - да и какие слова могли бы утешить ее? Нет таких слов. Считает важным уточнить: вопреки информации в СМИ, он добровольно прошел медицинское освидетельствование. И в последних строках сообщает, что вовсе не собирается уходить от правосудия в Германии. Дипломатический иммунитет с него наконец-то снят. Еще она узнала, что в феврале через свое доверенное лицо Хоберт заявил о своем желании забрать машину, находящуюся под арестом, - «Кайенн», в отличие от всего остального, вполне подлежит восстановлению.

Отечественная армия: неисчислимые множества

Корпоративный дух в Вооруженных силах, разумеется, очень силен. Так и хочется написать - как ни в какой другой профессии. Писать это рискованно, поскольку представители других профессий на такое высказывание могут обидеться. Но, тем не менее, повторю то, что уже писал многократно: военная профессия, вопреки усиленно вбиваемому в наши мозги в последние годы тезису, отнюдь не такая же, как все остальные. Потому что только она, единственная, подразумевает обязанность умереть. И именно из этой особости профессии вытекает и особая корпоративность.

Это чувство общности само по себе может принести армии победу. Есть основания предполагать, что именно корпоративность стала главным фактором, обеспечившим Российской армии победу в «двухсерийной» чеченской войне. Армия в этот период была лишена идеи (а воевать, вообще-то, можно только за идею), находилась в катастрофическом материальном положении (речь идет как о денежном довольствии военнослужащих, так и об обеспечении боевых действий) и подвергалась сильнейшему моральному террору со стороны СМИ и значительной части общества. В принципе, в такой ситуации она неизбежно должна была разложиться и развалиться. Признаки разложения и развала в нашей армии и в самом деле наблюдались. Но, в общем, они остались, что называется, в пределах допустимого. И пусть со второй попытки, но армия победила. Это можно считать чудом. Но должно же быть и какое-то рациональное объяснение. Так вот, видимо, основную роль в этой победе сыграл именно корпоративный дух. Возможно, моральный террор со стороны гражданских этот дух даже усилил, сплотил армию перед лицом враждебного окружения. Она оказалась буквально в кольце врагов, ожесточилась и не развалилась. Наоборот, вытерпела и выиграла. Да и вообще, армия в постсоветский период уцелела в первую очередь благодаря корпоративному духу.

При всей своей особости и сплоченности, армейская корпорация отличается чрезвычайным внутренним разнообразием. Оно объясняется большим количеством видов ВС, родов войск, частей и соединений, географических мест несения службы. До известной степени это относится ко всем армиям мира, но ВС РФ, а до этого ВС СССР уникальны и здесь, видимо, с ними по внутреннему разнообразию могут сравниться лишь ВС США. Очень уж широка страна моя родная и очень мощные Вооруженные силы она построила. РВСН, Сухопутные войска, ВВС, Войска ПВО страны (в России их «влили» в ВВС, но они все равно остались «особыми»), ВМФ, Космические войска. Ракетные войска Сухопутных войск, ПВО Сухопутных войск, танковые войска, мотострелковые войска, артиллерия, армейская авиация, дальняя авиация, бомбардировочная авиация, истребительная авиация, штурмовая авиация, военно-транспортная авиация, морская авиация, подводные силы, надводные силы, войска береговой обороны, морская пехота, ВДВ (а внутри них - парашютно-десантные и десантно-штурмовые части), спецназ ГРУ, войска связи, войска РХБЗ, войска РЭБ, железнодорожные войска, спецстрой, стройбат, тыловые части (медики, снабженцы, финансисты и т. д.). Арктика, Кавказ, Урал, Поволжье, Сибирь, Забайкалье, Приморье, Сахалин, Камчатка. А раньше (во времена СССР) - еще и Средняя Азия, Украина, Белоруссия, Молдавия, Прибалтика, Монголия, Восточная Европа, Афганистан, все океаны планеты, Камрань, Сокотра, Куба и прочая и прочая. Гусиноозерск, Буйнакск, Бесовец, Бийск, Приморско-Ахтарск, Ужур, Центральная Угловая, Бикин, Ашулук, Сеща, Черняховск, Вилючинск, Алабино, Алакурти, Гаджиево, Саваслейка, Бердск, Бершеть, Рощинский, Мигалово, Чебаркуль, Семисточный. Все эти виды, рода, регионы и гарнизоны - сами по себе корпорации, пересекающиеся и объединяющиеся, иногда весьма причудливым образом. Домну (недалеко от Читы, место дислокации 120-го истребительного авиаполка) и Сиверскую (Ленинградская область, место дислокации 67-го бомбардировочного авиаполка) разделяют примерно 5 тыс. км, но объединяет принадлежность к ВВС. 531-й зенитно-ракетный полк и 161-я бригада подводных лодок объединены местом дислокации (Полярный), но разделены принадлежностью к видам ВС и, соответственно, совершенно разной техникой и условиями службы. Подобных примеров бесконечное множество.

К этому добавляется деление на корпорации по званиям, должностям, статусу. Генералы и адмиралы, старшие, средние и младшие офицеры, прапорщики и мичманы (недавно отмененные, но пока еще существующие), сержанты и старшины, солдаты и матросы. Командный и технический состав. Летный и наземный персонал. Плавсостав и береговые службы. Штабные и тыловые. Духи и деды. И т. д. и т. п. Теперь еще и землячества можно сюда добавить. Почти исключительно кавказские.

Наконец, появились корпорации, объединяющие участников боевых действий. Самая большая, разумеется - «чеченцы». Уже значительно меньше - «афганцы» (если суммировать с отставниками, то «афганцев» не меньше, чем «чеченцев», но здесь речь о тех, кто служит). Сохранились еще в совсем небольших количествах «вьетнамцы», «сирийцы», «египтяне», «эфиопы», «ангольцы». Эти корпорации оказываются особо сплоченными, участие в войне объединяет, как, видимо, ничто другое. Из-за этого они могут быть весьма влиятельны, даже несмотря на небольшую численность.

Таким образом, количество объединений и пересечений множится и множится. Каждый военнослужащий, соответственно, кроме одной большой корпорации принадлежит к нескольким корпорациям поменьше - по месту службы, роду войск и виду ВС, званию и должности, специальности, сроку службы и др. У каждой появляется свой фольклор (можно вспомнить бессмертные строки: «В могиле лежит офицер ПВО. Не пулей убит - задолбали его»), иногда, фактически, свой язык (особенно, конечно, у моряков).

Корпорации сложнейшим образом на разных уровнях взаимодействуют и конкурируют друг с другом. В современной войне все зависят от всех, но при этом каждый считает главным себя. Ракетчики (в смысле - «стратеги»), летчики, моряки, десант (морской и воздушный) и спецназ считают себя суперэлитой. В принципе, все они имеют основания так о себе думать, хотя друг без друга, а также без, например, ПВО, войск связи или тыла никто из них обойтись не сможет. Конечно, в противопартизанской войне ПВО ни к чему, но там и ракетчики, моряки, большая часть летчиков тоже лишние.

Впрочем, здесь речь идет о тонких материях: о профессионально-психологических аспектах межкорпоративных отношений внутри общей гигантской корпорации. А есть гораздо более грубые обстоятельства ведомственно-бюрократического характера, которые в мирное время естественным образом начинают превалировать над профессиональными. Особенно в постсоветский период, когда Вооруженные силы стали испытывать острую нехватку денег. И, одновременно, министрами обороны стали назначать представителей видов ВС и родов войск, которые раньше на руководство всей армией не претендовали. В советский период министрами обороны назначали «общевойсковиков» (т. е. пехотинцев и танкистов), а дольше всех пробыл на этом посту Дмитрий Устинов, хотя и носивший маршальские погоны, но реально в армии не служивший и представлявший ВПК, а не ВС (следовательно, он не был вовлечен во внутриведомственные интриги). И в то время виды, рода, округа, флоты, группы войск боролись за ресурсы, но это была борьба за еще лучшую жизнь, а не за выживание. В постсоветский же период вопрос встал именно таким образом. И именно в этот момент министрами обороны побывали представители войск не самых многочисленных, хотя и элитных. Сначала это был десантник Павел Грачев, а потом, после краткого пребывания на посту министра «общевойсковика» Игоря Родионова, - ракетчик Игорь Сергеев. В условиях нехватки всего каждый из них чисто инстинктивно стал «тянуть одеяло на себя», т. е. на родные войска.

Что интересно, каждый из них имел некоторые основания считать свои войска главными. Например, Силы быстрого развертывания, идею создания которых на базе ВДВ лелеял Грачев, в Чечне очень бы пригодились. Впрочем, без всяких СБР десант оказался там главным. Однако другие виды и рода сочли себя обделенными и обиженными (до какой степени справедливо - вопрос сложный) и после отставки Грачева, которая случилась по причинам, к его боевым заслугам отношения не имевшим, ВДВ, наоборот, надолго превратились почти в изгоев.

Еще больше оснований для «утягивания одеяла» имел Игорь Сергеев, объективно лучший министр обороны, как минимум со времен Устинова, как максимум - за весь послевоенный период. Первая чеченская была проиграна, деньги на армию совсем закончились. В этих условиях Сергеев, однако, сумел сохранить стратегические ядерные силы, в первую очередь, их основу - РВСН. То есть спас то, что только и делает Россию великой державой, а не малонаселенной гигантской территорией с огромным количеством природных ресурсов. В итоге за 90-е годы СЯС почти не уменьшились по сравнению с советским периодом (имеется в виду та их часть, которая осталась в России), а по ряду параметров даже увеличились. Тем не менее, все остальные обиделись и на ракетчиков. В итоге в «нулевые» РВСН были разжалованы из вида ВС в род войск, а СЯС в целом по сравнению с концом 90-х уменьшились более чем вдвое.

Появилась и конкуренция между округами, при этом возникла угроза создания региональных армий. В начале 90-х многие гарнизоны оказались «на кормлении» у местных властей, что порождало опасения в их лояльности Москве «в случае чего». Оказавшийся заведомо привилегированным Московский военный округ исключением не стал, даже наоборот. Его командующий Леонтий Кузнецов слишком сблизился с Юрием Михайловичем в тот момент, когда тот решил замахнуться на федеральную власть. И вроде бы в начале 1999 года неосторожно высказался в том смысле, что не даст мэра в обиду, если Кремль решит поднять на того руку. Фраза эта была донесена до ушей Бориса Николаевича, после чего генерал Кузнецов немедленно отправился на пенсию.

Потом пришли «стабилизация», «вертикаль власти» и «возрождение былой мощи Вооруженных сил». Министрами обороны стали гражданские лица (в смысле - не имеющие отношения к ВС), поэтому снизилась конкуренция между родами и видами. Вроде бы исчезла угроза создания региональных армий, хотя границы федеральных округов по прежнему в основном совпадают с границами округов военных, что при определенных обстоятельствах может иметь последствия весьма негативные. Но вскоре вся армейская корпорация, видимо, принципиально изменится.

В первую очередь - по причине тотальной люмпенизации, охватившей как рядовой, так и офицерский состав. Поскольку армия превратилась во всенародное пугало, призывают туда только тех, кто не способен ни поступить в ВУЗ, ни откупиться. Из этих призывников потом получаются и контрактники. Другая часть контрактников приходит с гражданки, они также, главным образом, являются выходцами из социальных низов, людьми, не способными найти свое место в гражданской жизни. Они идут в армию никак не из-за любви к Родине или военной профессии, а исключительно от безысходности.

Офицерский корпус люмпенизируется по причине крайне низкого уровня денежного довольствия и катастрофического падения престижа службы. Исключения, разумеется, есть, но чем дальше, тем их будет меньше.

В последние годы проявился еще один, глубинный, системный аспект люмпенизации ВС. Он состоит в деградации высокотехнологичных видов ВС и родов войск. Приоритет получила пехота, укомплектованная теми самыми контрактниками, не нашедшими места в гражданской жизни. «Технари» же оказались просто не нужны. А поскольку с середины 90-х годов поступление в войска новой техники практически прекратилось и с тех пор, вопреки уверениям нынешнего агитпропа, по сути, не возобновлялось, сейчас начинается коллапс. Самолеты, вертолеты, ЗРК, корабли, подлодки, построенные в советское время, выработали свой ресурс. В ближайшие 2-3 года ВВС и ВМФ просто исчезнут, чуть позже за ними последуют РВСН. Причем этот процесс уже принял необратимый характер.

Наконец, в рамках нынешней, наиболее радикальной за весь постсоветский период реформы, принято решение, которое радикально изменит атмосферу внутри офицерского корпуса. Речь идет об увеличении денежного довольствия для лучших, коих будет примерно 10 % от общего количества офицеров. Их доход вырастет в 4-5 раз по сравнению с доходами их коллег. Эти лучшие определяются по сложной рейтинговой системе, причем в соответствие с квотами, выделенными видам ВС и родам войск. И получать доплаты они будут весь следующий год, независимо от того, как станут служить.

Даже если допустить мысль, что отбор лучших будет абсолютно объективным (что крайне маловероятно), можно себе представить, какую ненависть коллег они заслужат. Особенно учитывая тот факт, что эти лучшие будут получать больше, чем их начальники, стоящие на 2-3 ступени выше в командной иерархии.

Трудно спорить с тем, что лучших надо поощрять. В первую очередь - путем повышения в звании и/или должности. Что автоматически подразумевает рост денежного довольствия. За отличные показатели военнослужащих можно и нужно поощрять большими единовременными выплатами, против этого вряд ли хоть кто-нибудь из их коллег возразит. А вот порождать такое вопиющее неравенство внутри коллектива, членам которого, возможно, придется вместе идти на смерть - замысел, поистине, дьявольский. В некоторых случаях просто запредельный: например, в ВМФ командир корабля будет получать повышенное денежное довольствие, а экипаж, без которого командир - ничто, получать его не будет.

Принято такое решение по недомыслию или целенаправленно - значения не имеет. Его реализация приведет к полному и окончательному перерождению корпорации. Что получится в итоге - мы узнаем уже скоро.

Иордания: мерцающий образ

В сердце Ближнего Востока - в Иордании - восточный колорит искать бессмысленно. Здесь не так легко встретить популярные его приметы - многоцветье рынков специй, арабские галабии на мужчинах, фески, платки, уличную толкотню, яркие и пряные цвета и острые запахи, нищету, перепады современности и глубокой, но живой старины, - как в Каире, Дамаске, городах Магриба или в Северной Индии. Иордания особенная страна - молодая на древней земле: здесь почти две тысячи лет не было отдельного государства, и в то же время ее королевская династия восходит к пророку Мухаммаду и является одной из древнейших в исламском мире. Эта окраина эллинистического мира и Римской империи, крайний форпост христианского мира, а затем провинция Арабского халифата, лишь на недолгое время оказавшаяся в его центре, стала перекрестком, на котором встречались культуры, питаясь друг от друга. Окраинность и даже заброшенность этих земель спасла древние города от превращения в каменоломни, природа и сухой климат защитили от разрушений, удаленность от торговых и военных путей погрузила в спасительное забвение.

В разные века на заиорданских землях существовали три царства: Аммон, Моав и Эдом, их завоевывали израильтяне, через них проходили ассирийцы, вавилоняне, персы, a в IV-I веках до н. э. они попеременно переходили под власть наследников Александра Македонского на Ближнем Востоке - Птолемеев и Селевкидов. Именно в эпоху этих монархий, укоренявших греческую культуру на землях Востока и впитывавших культуры местные, были основаны многие значительные города Заиорданья, при римлянах объединенные в Десятиградье-Декаполис и жившие своими законами.

Выдающийся памятник эллинистической эпохи в Иордании - дворец Ирак-аль-Амир, возведенный на острове посреди искусственного озера правителем Иоанном Гирканом из рода Хасмонеев (II в. до н. э.). Дворец имеет персидский облик (в этом его уникальность), только колонны входного портика похожи на греческие, дорического и коринфского ордеров, - типичный для эллинизма пример синтеза культур Востока и греческого мира.

Соседство с эллинистическими Египтом и Сирией оказалось благотворным для страны, основным населением которой были арабы. Так неожиданно и непредсказуемо появилась Петра - священный город племени набатеев, в котором сохранилось более 800 гробниц - сотни в ассирийском стиле, десятки - произведения античной архитектуры, возведенные, видимо, приглашенными мастерами из Александрии, причем некоторые - Хазнэ («Сокровищница»), Деир («Монастырь») и «Царская» гробницы - гигантского масштаба и ошеломительного качества деталей.

Рим, ставший хозяином Ближнего Востока к середине I века до н. э., был вынужден постоянно подтверждать здесь свое присутствие, защищать границы и торговые пути от сильных соперников (сначала Парфии, а потом Сасанидской Персии) и почти не подчинившихся арабских племен - обустраивать города, строить крепости и валы. Римский маршрут по Иордании достаточно просто вычерчивается - руины лагерей, крепостей, города Декаполиса (четыре из них в Иордании) в основном расположены к северу и западу от Аммана по сторонам главной римской магистрали - Новой Траяновой дороги, почти совпадающей с нынешней главной автострадой страны King? s highway, и в стороне, в пустыне, - до укрепленного Арабского лимеса.

В песках Африки и Ближнего Востока сохранилось много римских городов-призраков, когда-то блистательных, потом порушенных землетрясениями или оставленных, ставших привалами для бедуинов, а потом забытых. Такова, например, Гераса. Путешествие по этим местам представляет не только археологический интерес, но и дает возможность понять подлинный масштаб древнего города, хоть отчасти увидеть античный урбанистический пейзаж. Гераса не была богатым городом, не была связана с торговыми путями, но пользовалась вниманием императоров (что и привело к столь масштабному строительству), - сюда, на окраину Империи, переселяли ветеранов армии, наделяя их землей. Помимо римлян здесь жили и сирийцы, и греки, и евреи. Но общим был дух и тип жизни эллинистического города. Каждый памятник Герасы - страница в истории архитектуры: арка императора Адриана (II в.), поставленная в честь посещения им города, гигантский Нимфей на главной улице, обстроенный великолепными колоннадами, храм Артемиды, два тетрапилона - руинированный и восстановленный, руины рынка-мацеллума, гигантский кафедральный собор, несколько раннехристианских церквей самых изобретательных по сложности планов, три театра, и главное чудо Герасы - Овальная площадь, будто перенесенная из XVII в. на полтора тысячелетия назад колоннада собора Святого Петра в Риме.

Провинциальный на карте Империи город отнюдь не был провинциальным по духу: в Герасе чеканили собственную монету, отсюда был родом знаменитый философ и математик Никомах, судя по сохранившимся постройкам и редкой красоты мозаикам, здесь имелись свои первоклассные архитекторы, художники, скульпторы и декораторы. Это был смысл и принцип римской унификации: все города Империи имели сходную структуру и равно посвящали жителей всех ее земель в мир великой культуры. Так и в Аммане, или Филадельфии, втором городе Декаполиса, где сохранились колоннады когда-то самого большого в Римской империи форума, красивый театр с великолепным проскениумом и маленьким храмиком Афины-Минервы над верхними его ступенями. Рядом с театром небольшой Одеон - помещение для музыкальных состязаний и одновременно место, где заседал городской совет. И недалеко руины Нимфея, одно из самых красивых изобретений Античности для украшения городов, - по нему особенно ясны масштабы древнего города: гигантская стена с полукруглыми в три этажа нишами, из которых в чаши струями падала вода, Над даунтауном Аммана господствует Цитадель - маленький город в городе: с пещерами древнейших поселенцев этого места, с руинами гигантского храма Геракла, с остатками римского города, руинами двух церквей и целым ремесленным кварталом времени правителей Арабского халифата Омейядов, у которого возвышается дворец их наместника в Аммане и руины мечети.

Римские древности раскиданы и в пригородах Аммана - мавзолеи II в. в Нувейджисе и в Кувейсме, мавзолей IV в. в Аль-Кафе, где, согласно христианской легенде и преданию, записанному в Коране, погребены уснувшие во время гонений на христиан и проснувшиеся через столетие уже при императоре-христианине Феодосии II семь отроков.

На запад и на север от Аммана условно начинается ветхозаветная и христианская Иордания - места, связанные с библейскими пророками и с земной жизнью Христа и Иоанна Предтечи. Именно здесь понятно, что эта земля неотрывна от древней и современной Палестины и Израиля - из Гадары, прославленной чудом исцеления бесноватых, видны Генисаретское озеро и гора Преображения Фавор, с горы Небо, где умер Моисей, - обещанная народу Израильскому и открывшаяся пророку с этого места Земля обетованная, а в ясную погоду даже Иерихон, из Махайруса (Мукавира) с дворцом Ирода на вершине, - Мертвое море и земля Израиля. «Вифанию за Иорданом» - место, где Предтеча крестил Христа и холм, с которого на огненной колеснице вознесся на небеса пророк Илия, - от Израиля отделяет узкий Иордан. В Святых местах Иордании нет и налета реконструкции или подделки. Это живая история, почти будничная в своем суровом, обнаженном и величественном пейзаже.

Самый внешне живой сейчас христианский город - Мадаба, на пути из Аммана к горе Небо. Маленький городок вряд ли впечатлит, но неожиданность в нем - обилие руин церквей, украшенных напольными мозаиками. Древняя Мадаба, скорее всего, была центром производства мозаик; их могли исполнять здесь и развозить по всему региону: близкие по манере, сюжетам и орнаментам мозаики повсюду в Иордании - в Маине, в церквах на горе Небо, в Уммар-Расасе, в Умм-Кайсе, в Ирбиде, Джераше, Хисбане, в Аммане.

Мозаики Мадабы - маленькая энциклопедия-путеводитель по орнаментам, растительному и животному миру Ближнего Востока, смесь античных сюжетов и восточного вкуса. Но главный шедевр Мадабы - напольная мозаика в церкви Святого Георгия, на которой достаточно точно выложена карта Святой Земли - с Палестиной, Заиорданьем, дельтой и рукавами Нила, с городами и селениями, знаменитыми церквами. Этот род искусства, видимо, был излюбленным в регионе: мозаики с видами городов Святой Земли встречаются повсеместно (например, на полу в церкви Святого Стефана в Умм ар-Расасе). На карте представлена Святая Земля - Палестина с Заиорданскими землями и Дельтой Египта, включаемой в это понятие в раннехристианскую эпоху, - с Иерусалимом в центре. Карта ориентирована на восток, где алтарь, поэтому выглядит непривычно для глаза - с Мертвым морем поперек движения человека в церкви и с Нилом справа. На карте хорошо различимы Мертвое море и Иордан, впадающий в него, реки, текущие из Заиорданья, восточные горы, «поднимающиеся» к Караку (Харахмоба на карте), северные из Палестинских гор, холмистая страна к западу от гор, средиземноморское побережье Палестины с Ашдодом, Аскалоном и Газой, часть Средиземного моря и дельта Нила.

Ценность карты в том, что она - самая точная карта Палестины до XIX в., воспроизводящая реальное движение рек, уровни гор, сравнительно точно отмечающая расположение пустынь, долин, селений и городов. Впрочем, реальная география отчасти была «поправлена» географией библейской: так, Нил - по Библии одна из рек Рая, должен располагаться на Востоке, потому и на карте он течет с востока на запад. «Средину», «священный центр» и «пуп земли» - Иерусалим - мозаичист изобразил большими, чем другие города и селения. Кроме того, мастеру нужно было освободить место для текста благословений на колена Иосифа и Вениамина, и некоторые города он подвинул к востоку и к югу. Собственно, помимо практического назначения (по этой мозаике паломники рассчитывали свои маршруты) карта имела и символический смысл - находясь в церкви, с ее помощью можно было совершить духовное паломничество по Святой земле.

Завоевание Ближнего Востока арабами-мусульманами не пресекло жизни римских городов: они сохранили свои христианские общины. До нас дошло мозаичное убранство многих церквей, относимое уже ко времени Омейядов, первой мусульманской династии Халифата. В значительной степени сохранился и привычный уклад городской жизни. Культура римских городов перешла к Омейядам по наследству: их дворцы и замки (Харране, Халлабат, Амра, Хамам-ас-Сарах, Мшатта, Касталь, и другие) возведены на месте римских крепостей и терм, мастера, строившие и украшавшие росписями церкви, работали и на новых владык. Эпоха Омейядов была эпохой самых разнообразных экспериментов в архитектуре - в системе сложных сводов, в разработке декоративных деталей, в организации пространства. При всем кажущемся несходстве - это вариант архитектуры позднего Рима, разрабатывающей системы сводов и перекрытия больших пространств, постепенно отказывающейся от ордера, но сохраняющей его принципы в пропорциональном строе, в соотношениях частей здания. Видимо, как римское наследие следует рассматривать и фрески, архитектурный и скульптурный декор омейядских построек. Редчайшим, по сути, единственным, ансамблем настенной живописи в мусульманском искусстве являются фрески Кусайр-Амры, небольшого охотничьего замка халифа Валида II, построенного на месте римских терм. На стенах Амры фрески со сценами охоты, с фигурами-символами строительных ремесел, с купающимися, отдыхающими, в отдельном небольшом помещении с куполом - небесный свод со знаками зодиака, напротив входа - по центру, в так называемой приемной зале - фигуры покоренных Омейядами царей (короля вестготов Родриго, римского императора, эфиопского негуса, сасанидского шаха Хосрова, китайского императора и индийского царя).

Эпоха Омейядов сменилась в 750 году эпохой Аббасидов, для которых Иордания стала далекой и не очень важной провинцией, - паломнические дороги в Мекку изменились, города опустели, жители постепенно переходили к кочевому скотоводству, а разрушительное землетрясение незадолго до того (в 747 или 749 году) фактически полностью уничтожило процветающий регион, оставив города в руинах. В XII в. земли к востоку от Иордана были завоеваны крестоносцами (и включены в Иерусалимское королевство), построившими здесь свои гигантские замки Крак-де-Моав и Крак-де-Монреаль и целый ряд небольших. После их изгнания эти территории перешли под власть Египетских Айюбидов, потом мамлюков, а в 1517 г. стали добычей турок-османов. Последние новым владениям удиляли внимания мало, правда, обустроили путь в Мекку, укрепив его цепью крепостей (Маан, Даба, Катрана, Хаза, Шабиб, Джиза), защищавших цистерны, дававшие воду паломникам. К началу ХХ в. земли были заселены арабами - жителями нескольких небольших городов (Салта, Фухейса, Мадабы, Аммана) и бедуинами-кочевниками.

Итогом долгой «лоскутной» истории региона стало образование в 1921 г. эмирата Трансиордании, из которого и выросло Хашимитское королевство Иордания. Свою столицу Хашимиты перенесли в незначительный Амман, начав отстраивать его, для чего пригласили сюда европейских архитекторов. Так Амману был задан современный и внешне европейский стиль. Мечети в Аммане (как и христианские церкви: армянская, коптская, православная, несколько католических) все современные: гигантская мечеть Абдуллы, мечеть Хусейнидов (она старше остальных и построена в 1924 г. на фундаментах древней), оригинальная Абу-Дарвиш, напоминающая одновременно и архитектуру Йемена и каталонский модерн Антонио Гауди. Современность декларируется в Иордании как политическая и культурная позиция ее короля и народа, - это оправа национальных арабских и духовных ценностей ислама. Но они незыблемы, о чем несколько раз на дню напоминают призывы муэдзинов. Многие из иорданцев имеют близкую родню в Иерусалиме и Палестине, в Ливане и Сирии, помнят своих предков, еще менее ста лет назад кочевавших в пустыне, на отдых ездят в Бейрут, часто бывают в Дамаске, все слушают Фейруз и ливанскую эстраду, смотрят египетские драмы и сирийские сериалы. Центр их карты - мир от Марокко до Ирака и от Судана и Йемена до Сирии и Ливана, но иорданцы, живо чувствуя себя частью единого арабского мира, подчеркивают, что они не палестинцы, не бедуины, не черкесы, не люди разных исповеданий, а именно иорданцы, подданные своего короля. Общее отношение к королю и королеве необычайно родственное, дистанция соблюдается, скорее, как по отношению к главе племени. О короле-отце ныне правящего короля Абдуллы ходят легенды, которые вполне, кажется, могут быть правдой: о переодевающемся короле, явившемся под видом старика в министерство и затем наказавшем чиновников, плохо обращавшихся с простым человеком, о короле, работавшем целый день таксистом, чтобы поговорить с народом и узнать о его нуждах. Удивительная живость традиции: подобные легенды ходили о багдадском халифе Харуне ар-Рашиде из «Тысяче и одной ночи». Портреты короля всюду: в лавках вышитые на ковре или выложенные мозаикой в стиле раннехристианских мозаик Мадабы, с чашкой кофе в руках - на постере в кафе, счастливые отец и сын у автомобиля - на фотопанно в Музее королевских автомобилей в Аммане.

Видимо, современность не везде губит древность. Днем в даунтауне Аммана - шум от автомобилей, множество спешащих людей. Вечером, когда шум уходит, зажигаются уличные фонари, наступает время архитектуры - белый камень обретает объем, свет выхватывает жесткие силуэты домов, их скругленные формы, карнизы, балконы, двери и решетки в стиле ар-деко (модного в 1920-е и 1930-е годы и оставшегося здесь нетронутым). С наступлением вечера вернется в свое прошлое Джераш - его никогда не коснулась современность: теплый свет на закате вернет колоннам мягкие медового оттенка цвета, продавцы сувенирных лавок собирают со своих прилавков уточки с цветным песком из иорданских пустынь - красным, желтым, зеленоватым - и покрытые пылью открытки 80-х годов, последние туристы группкой еще стоят у Ворот Адриана. В Мадабе в православной церкви Святого Георгия, в католической церкви братьев-францисканцев на горе Небо, в церквах Зарки, Ирбида и Аммана начнутся богослужения. Вход в Петру на ночь будет перекрыт, только дважды в неделю здесь с арабской музыкой, с горящими светильниками у Хазнэ устраивается представление «by night», участники которого - арабы из местного племени - быть может, потомки набатеев. Так Иордания возвращается в свое живое прошлое.

Правила розничной торговли

Светская корпорация, как любая другая, лишь с виду бесформенна и необъятна. При ближайшем рассмотрении ее механизм оказывается вполне слаженным - и каждый винтик знает свое место, свой шесток.

Перед человеком, поставившим задачу избрать некий виртуальный управляющий светской жизнью орган, открывается масса соблазнительных возможностей. Известных имен много, все блестят, переливаются телевизионной или кулуарной славой, многие уже заслуживают там места хотя бы в силу большого стажа, с некоторыми и самого выборщика связывает многолетняя дружба, а со многими и вовсе страшно вспомнить, что его связывает. Злая правда заключается в том, что как раз люди тусовочные, с народной известностью, герои журналов-близнецов ОК и Hello, мало что решают в смысле устройства светского ландшафта. Они, если угодно, такие Шурочки из «Служебного романа» - все их вроде знают, но в чем именно их функции, из какого они отдела, для большинства загадка.

Светская жизнь - бизнес, и ее подлинная история определяется, конечно, за пределами салона Анны Павловны, путем составления бизнес-планов, поисков адекватного инвестора и долгих раздумий о том, куда повалит пипл, а куда нет. И если следовать этой простой логике, совет директоров должен состоять из так называемых промоутеров - то есть людей, умеющих грамотно впарить нужной аудитории очередной светский продукт, при этом «стряся баблишка» (это их терминология) и с учредителей тоже. Разбавить получившийся довольно скучным ареопаг (промоутеры - люди не слишком огневые) можно парой-тройкой приятных дежурных лиц - Андреем Малаховым (за то, что он стоически держит связь между тусовкой и аудиторией Первого канала), Федором Бондарчуком (просто потому, что им разбавляют сейчас абсолютно все) и, конечно же, Ксенией Собчак, без которой светское собрание кажется неполноценным.

Как стать светским человеком? Глянцевые журналы дают ответы на все вопросы. Кроме этого. Возможно, самого важного. Меж тем, в то время как сотни тысяч обманутых глянцем девочек и мальчиков мечтают о первом бале Наташи Ростовой, светская корпорация тоже размышляет о поисках новых фигурантов - свежая кровь необходима, без нее мы очень быстро превращаемся в сцену из фильма ужасов. Пополнение идет из трех источников.

Актеры, особенно молодые, безмозглые, с неизбежностью вливаются в светскую жизнь. Сначала - потому, что их обязывает к этому, в рамках раскрутки фильма, жесткий контракт с продюсером, потом приходит ощущение невыносимой легкости бытия, удовольствие от ничегонеделанья (хорошо мне понятное), наступает привычка и происходит распад. Это не сугубо капиталистическая история: на закате московского Дома кино вечерами можно было наблюдать с десяток известнейших советских актеров, безобразно завершавших так мощно начинавшиеся карьеры. Музыканты, художники, певцы - светская корпорация отнимает любимцев у всех действующих муз. Среди самых грустных наших потерь - артист Большого Николай Цискаридзе. До него сочетать светскую жизнь с занятиями у балетного станка не удавалось никому. В какой-то момент показалось, что произошло чудо, и у него получилось. Но, увы, это именно показалось.

Вторая, и очень надежная кузница светских кадров - проститутки обоих полов. На одном из недавних модных показов я обратил внимание, что почти все «модели», по окончании показа позировавшие для светских фотографов с бокалом «Моэта» в руках, предлагали мне или моим близким знакомым секс за деньги. Один даже хотел отдаться за пригласительный на банкет в «Метрополе» - там он планировал завязать «нужные знакомства». И вот теперь эти милые люди наравне с другими - с потенциальными клиентами, если называть вещи своими именами, - отпускают светские шутки, тянутся к канапе и даже удостаивают меня приветственным кивком. И я, по правде говоря, в тот вечер бежал, оставив режиссера Житинкина, пропускающего разве что презентации парикмахерских в спальных районах, одного на растерзание жадной до хлеба и зрелищ богемы.

И, наконец, самый крупный поставщик - Рублевка, то не вполне внятное по географии, социальному статусу и финансовым возможностям варево, что называют этим словом. Я уже имел однажды возможность выступить в защиту «рублевских жен» - и с удовольствием сделаю это еще раз. Мне кажется, что быть отчаянной домохозяйкой ничем не плохо. Такая же существенная женская профессия, как портниха, писательница или телеведущая. Это и право, и обязанность рублевской жены. Известно, что королева Великобритании не должна покидать пределы Британского Содружества дольше, чем на две недели в году. Накладывает королевский статус и другие ограничения. То же и с Рублевкой: это, как говорил Вожеватов, «не цепи - кандалы». Невозможно жить в Жуковке - и не пойти на Элтона Джона в Барвихе Luxury Village. Замечу, что так же трудно, почти невозможно, жить в композиторском доме в Брюсовом переулке - и не пойти, скажем, на концерт Леонской в Большой зал. У каждой корпорации свои обязательства, свои «можно» и «нельзя».

Это - самый интересный департамент светской закулисы. Кто платит? Кто заказывает музыку? Что за сила собрала в одном месте в одно время столько разных занятых людей? Неужели им не любо сидеть за собственным столом, с женой, с родителями, с детьми - вместо того, чтобы по холоду, пурге, в дождь и зной тащиться на другой конец Москвы ради пары снимков в «ХБ»?

Такой вопрос задает себе любой, условно «нормальный» человек, то есть человек, не включенный по каким-то причинам в светский оборот. Но свет - оттого и корпорация, что перед ним стоят очень ясные, простые, хотя и не вполне безобидные, бизнес-задачи. В первую очередь, продвижение на рынок товаров и услуг класса люкс путем создания у потребителя иллюзии: приобретение дорогой вещи автоматически помещает тебя в мир сказочно прекрасных людей, открывает доступ в их дома и сердца, ты можешь их потрогать и, при удачном стечении обстоятельств, даже услышать, как у них пахнет изо рта. В Европе, где лицемерия меньше, существуют даже специальные предложения на этот счет: например, ужин с артистами после концерта, - у нас скрывающийся под формулировкой «банкет», - там идет в программе фестивалей отдельной строкой. И не надо доставать пригласительный через знакомых и службы VIP-консьержей. Хочешь общения? Пойди да купи.

Но не все продается. Хотя глупейший миф о том, что свет можно купить, как пирожок у Малого театра, невероятно живуч. Вот и корреспондент центрального телеканала, сообщая вчера о приобретении российским бизнесменом виллы Ива Сен-Лорана в Довилле, закончил так: «10 миллионов евро - такова цена, которую пришлось ему заплатить за вхождение в мир европейской аристократии». Ну что тут скажешь? Даже у нас приобретение пусть самого дорогого особняка не означает вхождения никуда, кроме как в громадные расходы на эксплуатацию и охрану - и уж тем более во Франции, стране скромного обаяния буржуазии, невозможно представить себе, чтобы кто-то пал ниц, восхищенный цифрой в договоре купли-продажи. Но до тех пор, пока убежденность в том, что свет - это форма, а не содержание, и светским человеком можно стать, а не быть, - до тех пор, пока эта убежденность будет иметь столь широкое бытование, светские салоны не перестанут манить тщеславных неофитов, а грамотные люди из совета директоров - аккуратно взимать с них плату за вход.

Групповой портрет с белыми кобылами

Один из них

Сегодня в России трудно найти человека, который бы перечитывал или хоть внятно помнил роман Константина Федина «Города и годы». Про остальные его сочинения речи нет вообще - они и в советские времена были достоянием специалистов по истории советской литературы. Взявшись писать портретную галерею советских классиков с намерением вернуть их в активный читательский обиход - потому что адекватной замены им новые времена, к сожалению, так и не предложили, - перед судьбой и личностью Федина я останавливаюсь в некотором недоумении. Лет в двенадцать-тринадцать я посмотрел фильм Зархи по «Городам и годам» с замечательным Старыгиным в главной роли, прочел роман, и некоторое время он был у меня одним из любимых, причем въелся даже глубже, чем казалось: сочиняя в «Орфографии» пародию на типичный русский революционный эпос, я неожиданно довольно точно изложил именно фединскую фабулу - с роковой любовью и бесконечным переходом всех героев, включая главного лощеного злодея, то на сторону красных, то в стан белых, то в банду зеленых. Но штука в том, что роман Федина в самом деле похож на все революционные эпосы сразу - старший «серапион» создал их идеальную квинтэссенцию. Прочитав «Города и годы», можно… не то чтобы больше ничего не читать об империалистической войне и революции, но как-то сразу обо всем получить представление. Федин, чтобы уж сразу покончить с остальными его сочинениями и сосредоточиться на лучшем, обладал уникальным пластическим даром - даром не столько описания, сколько перевоплощения: скажем, Александр Архангельский, вовремя узнав об этой своей способности, из посредственных поэтов переметнулся в гениальные пародисты. Может, такова и была судьба Федина - написав по стечению обстоятельств одну действительно классную книгу, сосредоточиться на литературной критике, мемуарах либо, чем черт не шутит, пародии. Во всяком случае, все его следующие книги были безукоризненно вторичны, и в каждой слышатся точно имитированные чужие голоса. Разохотившись после «Городов и годов», я принялся за фединский серый девятитомник - и с ужасом обнаружил, что уже следующий его роман, «Братья», написан из рук вон никак, а дальше пошла абсолютно мертвая материя, всякое «Похищение Европы», «Санаторий "Арктур"», и опять все похоже на всех сразу, не говоря уж о трилогии, почти дословно слизанной с «Хождения по мукам» и завязшей в процессе. В последние годы жизни Федин, как большинство соцреалистов-ровесников, домучивал вторую книгу «Костра» - и здесь тоже есть роковая общность: Шолохов двадцать лет ваял второй том «Поднятой целины», чудовищно слабый, ходульный, - отговариваясь невероятной требовательностью художника к себе; Фадеев всю жизнь мечтал закончить пятую часть «Последнего из Удэге», Леонов в год смерти выпустил отнявшую у него 50 лет жизни двухтомную «Пирамиду»… Все они изо всех сил пытались - иногда честно - вернуть вдохновение двадцатых и тридцатых, когда они, вчерашние студенты, белогвардейцы или красноармейцы, в каких-то десять лет написали могучий корпус текстов, непредставимых для сегодняшних двадцатилетних - и по таланту, и по ранней зрелости, и по метафизической дерзости; но как их страна с годами все медленней двигалась, все глубже увязала в колее - так и собственные их поздние сочинения безнадежно тормозились и рассыпались, а слава основывалась исключительно на ранних достижениях. Какая уж тут требовательность художника - позднего Федина вообще читать нельзя, словно вату жуешь. В «Братьях» он подражал одновременно Леонову, Чапыгину и однокашнику по серапионовскому братству Всеволоду Иванову, пуская, например, такие фиоритуры: «На царское багренье первую ятовь, под учугом, казаги брали в почин, а потом шли вниз по Уралу, от ятови к ятови, поднимая сонную рыбу шумом и звоном ломов из глубины на поверхность, ко льду, выволакивая осетров через проруби баграми и подбагренниками». В наше время такие штуки любит выделывать Алексей Иванов, отличный прозаик, которому зачем-то надо насыщать иные страницы экзотическими диалектизмами до полной нечитабельности, - но Иванов явственно пересмеивает большой стиль советских исторических эпопей, а Федин ведь все всерьез. В «Арктуре» он попытался закосить под «Волшебную гору», в «Похищении» - под Горького, Ролана, Цвейга, и все это одновременно (а во втором томе, где герой и действие переезжают из фашистской Европы в Советскую Россию, - одновременно под Эренбурга, Катаева и Шагинян); в трилогии, как уже было сказано, он переиродил Алексея Толстого, но ориентировался при этом на Льва, а потому разбодяживал без того вялое повествование монотонными многотонными периодами об исторической необходимости и частной судьбе; мысли там, правду сказать, на копейку. При этом он был очень дурным человеком, многократно предавшим собственную серапионовскую юность, младшего товарища Лунца (чье «Избранное» при советской власти так и не пробил в печать), а также старшего друга Пастернака, на которого одно время молился. Его чрезвычайно гнилая роль в истории предсмертной травли Пастернака многократно описана, он не имел даже мужества выйти из дому в день его похорон (а сколько раз Пастернак его защищал во время разноса тех же «Братьев», как перехваливал, как тушил пожар на фединской даче в 1951 году!). В общем, неловко реабилитировать Федина. Да и не хочется. Да никто и не собирается. Но случилось так, что одну блестящую книгу он написал, и вот как это вышло.

Федин начал печататься еще в 1913 году, в «Сатириконе». Перед самой войной ему повезло отправиться для продолжения образования в Германию, где он сразу после начала войны оказался под домашним арестом - с правом гулять по городу, но без права из него выехать. В Россию он вернулся в 1918 году и очень скоро попал в литературную студию Замятина и Шкловского, из которой получилась потом одна из самых обаятельных литературных групп того времени. Серапионы провозгласили установку на сюжетную прозу, сильную фабулу, социальную остроту - и «Города и годы», писавшиеся как демонстрационный, первый, образцовый роман нового направления, все это в себя вобрали. Тут получилось что-то вроде импровизированного салата или пиццы, куда набухано все, что есть в доме, - но поскольку и время было безнадежно эклектичным, получилось непредсказуемое соответствие. В «Городах и годах» слышится множество отзвуков - тут и философская проза Лунца, и издевательский говорок Зощенко, и пряная провинциальная экзотика все того же Вс. Иванова, и даже готика совсем молодого Каверина; тут вам и революционный эпос, и роман с тайной, и философические диспуты, и ужасная страсть, и предательство, и несколько истерический стиль авторских отступлений. Пожалуй, роман Федина - наиболее удачный (в смысле наглядности) пример романа на знаменитую тему «Интеллигенция и революция»: что делать во время революции человеку, который не хочет убивать.

Напомним сюжет, почти рыбаковский по остроте и «страстям»: молодой русский, Андрей Старцев, в канун войны оказывается в Германии, как и его создатель. Он дружит с молодым художником Куртом Ваном, очень таким страстным персонажем, склонным к длинным и пафосным монологам. Все картины Курта Вана скупает ужасный злодей фон цур Мюлен-Шенау, тоже похожий на всех роковых офицеров сразу. Он скупает эти шедевры и прячет в запасниках, чтобы обделенное человечество никогда них не увидело. Ладно. Начинается война, и Курт Ван ужасно ссорится с Андреем. Я хочу тебя ненавидеть! Я буду тебя ненавидеть! К черту мир, да здравствует кровопускание и здоровая ненависть, я немец, ты русский, пошел ты к черту. Одновременно описывается единственная фединская героиня, которой нельзя отказать в некотором обаянии, - Мария Урбах, которая в детстве беспрестанно подвергалась смертельной опасности, но всякий раз чудом выживала. Сильная, здоровая, молодая, энергичная и, как это встарь называлось, чувственная. Любит риск. Пыталась повесить кошку, чтобы посмотреть, как та будет умирать (впоследствии намеревалась отпоить молоком). Потрясенный участью кошки - и, как знать, не опасаясь ли того же для себя? - папаша отправляет ее в пансион, откуда она сбегает с роковым Шенау. Сцена этого побега написана недурно: они где-то пропадают три дня и две ночи, после чего Шенау является к папаше делать предложение. «Лейтенант приехал с Мари, одетой в новый костюм, сделавший ее стройнее и ярче, с новой прической и с каким-то новым взглядом потемневших, возбужденных глаз. Она села в гостиной, будто прибыла с визитом в малознакомый дом, - не снимая шляпы, наполовину стянув с правой руки перчатку. Зеркало, стоявшее позади ее кресла, не давало ей покоя, и она скоро повернулась к нему лицом», - ну очень же хорошо! Они договорились о помолвке, а тут война. И лейтенант уехал на фронт, где попал в русский плен, а Мари, не в силах сидеть без дела, стала заботиться о раненых. Во время одной из одиноких прогулок она встречает молодого русского, а поскольку влюбляться она способна только во что-то роковое, следует сеанс бурной любви с врагом. Они восходят на горы, слетают оттуда на санках, останавливаются в маленьких гостиницах, где им подают глинтвейн, и всеевропейская бойня подогревает их чувства. Попутно Андрей разговаривает разговоры с разными немцами, в особенности с доморощенным философом Геннигом, который доказывает ему, что немецкий дух сроден русскому и что война есть кратчайший путь к социализму, зародыш которого видится Геннигу в карточной системе. «Р-р-аспределять в обход государства!» Генниг - противнейший малый - высказывает заветную мысль всех оппонентов Старцева, квинтэссенцию античеловеческой философии, против которой эта книга и написана: «сначала ненависть, потом любовь». Ненависть строит и цементирует, а руссише Андреас не чувствует в себе достаточной ненависти, йа, йа!

Ну, долго ли, коротко ли, - Андрей вернулся в Россию, и дальше начинаются волшебные встречи и совпадения, которых так много во всех русских революционных романах, словно все герои русской прозы двадцатых годов толклись на крошечном пятачке. Почему так смешно получается, почему герои «Доктора Живаго» постоянно натыкаются друг на друга, почему фединские, пильняковские, толстовские, а особенно шолоховские герои только и делают, что не могут разминуться, - объяснить несложно. У Шолохова все совсем просто, поскольку действие разворачивается на очень небольшом пространстве; у остальных мы становимся свидетелями титанической попытки автора втиснуть революцию в прокрустово ложе традиционного романа. В традиционном романе фабульные инструменты какие? - странствия, встречи, любовь сквозь испытания, иногда тайна рождения или погоня; революция сама по себе ломает рамки, рвет фабулы, но надо же ее как-то описывать! - и вот они, бедные, сочетают картины разрухи и распада с отчаянными потугами все это сшить, впихнуть в замкнутую форму. А может, срабатывает вечный инстинктивный страх перед катастрофой, желание склубиться в клубок, собраться вместе перед лицом неописуемого - и потому герои изо всех сил поддерживают старые связи. Но куда бы ни ехал по революционной России герой прозы двадцатых годов - он непременно уткнется в одноклассника или бывшую возлюбленную, и между ними развернется главная коллизия всей этой замечательной прозы: любовь под действием непреодолимых обстоятельств. Например, она красная, он белый («Сорок первый», «Трава забвения»). Или: она белая, он красный («Хождение», «Поцелуй» Бабеля). А если есть еще и третий, который часто вообще зеленый, - треугольник разрастается до причудливой и многоцветной стереометрической фигуры, и все бесперечь перебегают из одного лагеря в другой, и суетятся еще какие-то пленные немцы либо белочехи, - короче, все кувырком; вот у Федина как раз такой вариант. Старцев оказывается в срединной, глубинной России, в Мордовии, в Семидоле. Там мордовских националистов подбивает на контрреволюционный мятеж ужасный Шенау, а добрых немецких военнопленных агитирует за советскую власть обернувшийся убежденным большевиком Курт Ван. И Старцев оказывается между двух огней: ему мила революционная ярость Вана, но неприятна его бескомпромиссность, крики о ненависти, вся эта железность… Он не хочет убивать, не умеет этого делать, он чувствует в себе дар, хотя еще не понимает - какой, и жить ему тоже хочется, и он не готов предать европейский гуманизм и русскую интеллигентскую мягкотелость, и все вокруг вытесняет его из жизни… Он знакомится с местной мещанкой Ритой и делает ей ребенка. А потом он узнает, что в красный плен попал Шенау. А поскольку Шенау очень подлый, то ему удается как-то втереться в доверие к Андрею и уговорить, чтобы Старцев спас его от расстрела. А Старцеву ужасно хочется связаться с оставленной в Германии Мари, и написать ей он никак не может - письма не доходят. Тогда он умудряется сунуть Шенау поддельные документы и освободить его, но с непременным условием, чтобы он доставил к Мари письмо от Андрея. При этом он совершенно не знает, что Мари была любовницей и даже невестой Шенау. Представляете, какое ужасное совпадение?! И роковой коварный злодей Шенау отправляется в Германию, но штука в том, что он успел все узнать про роман Андрея с Ритой. И приехав в Германию, он направляется к Мари и говорит ей: Мари, ты изменила мне с русским, и я привез тебе письмо от этого русского. Они там такая бесхребетная нация, ужас. Он даже не смог меня убить, спас мою жизнь, и теперь я ему ужасно отомщу!!! И тебе тоже. Ты знаешь, он там, в России, женился на другой. Пишет тебе любовное письмо - вот оно, возьми, не жалко, - а сам обрюхатил местную мещанку. Это тебе как? Кушай, я удовлетворен. И он уходит.

Что делает Мари - роковая, энергичная, неостановимая Мари?! Она едет в Россию, естественно. К Андрею Старцеву, по которому все это время сохла. В Москву, куда он переехал из Семидола. Это все занимает меньше девяти месяцев, потому что как раз в момент ее появления Рита рожает. А тут Мари. Андрей кричит: «Мари!» - но поздно. Она все узнала, во всем лично убедилась и не простит никогда, а он остался, раздавленный. И рассказал обо всем Курту Вану - в том числе про освобождение Шенау. И Курт Ван, как гласит последняя фраза романа, «сделал для Андрея все, что должен сделать товарищ, друг, художник», то есть пристрелил на пустыре. «И сняв со стены верного винта, я смыл этот позор с лица трудовой земли и республики», как писал в бабелевском цикле товарищ Никита Балмашев.

При беглом пересказе получается, конечно, черт-те что, однако, в романе все это смотрится неплохо - и потому, что описание детства Мари с поисками гробницы легендарной маркграфини принадлежит к числу лучших страниц советской детской литературы, и потому, что есть там отличное описание боя, когда Старцев вдруг сбрасывает страх смерти и бежит в атаку, чувствуя себя голым, бесстыдным, освобожденным от всего; в общем, это хорошо написано, а что придумано в соответствии с авантюрным каноном - так и это сработало на успех, потому что видно, как этот канон трещит и разлезается под действием мирового катаклизма. Гораздо сложней другое: что он сказать-то хотел? Критика была в недоумении. Пролетарская критикесса Колесникова увидела интеллигентское смятение даже в кольцевой композиции романа - «Все шиворот-навыворот», а пролетарию надо, чтоб было ясно: вот как одно шло за другим, так все, пожалуйста, и пропишите. Однако, заметила Колесникова, суровый приговор, произнесенный герою, внушает надежду на эволюцию автора; главная претензия была в том, что Курт зря, не по-нашему разобрался со Старцевым. Надо было, конечно, провести это дело через трибунал.

Смысл выходил у Федина действительно как будто двойной: ему удалось создать чрезвычайно обаятельного героя. Старцев - хороший. Он талантливый, добрый, красивый, а вся его беда в том, что он «не проволочный», как пишет он в последнем письме к Мари. Вышла как бы история о старомодном европейском (и русском) гуманизме, попавшем в мясорубку, и о том, что ему с этой мясорубкой делать. И тут Федин вроде как диагностировал действительно очень важную вещь, а именно бессилие человечности, запрос на сверхчеловечность, отличную, конечно, от ницшеанской, а просто более радикальную, жертвенную, бесстрашную; сходную мысль и в сходное время, да и в том же месте, в революционном Петрограде, высказывал Ходасевич. «Будь или ангел, или демон». Запрос на ангела ощущался очень остро. Пожалуй, русская литература смогла на него ответить только «Доктором Живаго»: демонов-то хватало, а ангела сумел написать (и очень убедительно) один Пастернак. Впрочем, некоторые подходы к замыслу были у Белого в «Москве» - но такие сумбурные, уже проваливавшиеся в безумие, что все кануло; сатана есть, очень наглядный, - Мандро. А преображение Коробкина осталось недописанным.

Проблема в том, что Федин был писатель по преимуществу европейский - потому, скажем, К. Симонов и другие коллеги предпочитали именовать его именно европейцем, акцентируя элегантность и отутюженность его седовласого облика. Конечно, это не Европа, а «Европа», книжный, адаптированный вариант, slightly abridged - настоящей-то Европой, как ни ужасно это звучит, был Эренбург, вечно лохматый, засыпанный пеплом, одетый черт-те как, очень еврейский и при этом очень монмартрский. Видимо, Эренбургу в силу его еврейской натуры особенно удавалась переимчивость - у Федина все выходило очень уж провинциально, он так и не понял, что высшим лоском является отсутствие лоска; но прозаиком он был европейским, и к войне, а также к революции, подходил с традиционными европейскими критериями. То есть он пытался их обсуждать в категориях добра и зла. Но с революцией так нельзя. Еще безнадежней описывать ее в категориях марксизма, почему все советские революционные романы и оказались в конечном счете неудачны (антисоветские, впрочем, тоже). Революция - это когда страну Бог посетил, как говорится в народе только об очень тяжелых болезнях или стихийных бедствиях; Бог сошел, на миг запахло одновременно раем и адом, страна чудовищно выросла над собой - и какие уж тут человеческие критерии добра и зла? Тут действует божественное. Любовь в таких обстоятельствах оказывается исключительно сильна, а жизнь почти невыносима - но мне приходилось уже возражать ненавистникам русской революции, напоминать им, что Бог не заботится о комфорте принимающей стороны, и потому требовать от него гуманизма как-то не совсем перспективно. Революция - это гигантское превышение масштабов. В революции надо быть либо титаном, либо пигмеем, либо никем, либо всем, - и драма Старцева, конечно, не в том, что он добрый, а в том, что он мелкий. То есть недостаточно добрый. В революции - и в пореволюционной действительности, во вспышке и затухании двадцатых, надо было демонстрировать не марксистские или толстовские, а либо дьявольские, либо христианские качества. И роман о революции мог быть только религиозным, и оценивать ее надо вне идеологий: так получилось у внеидеологичного Леонова, для которого главным критерием был масштаб личности, и у христианского Пастернака, для которого превыше всех идей была жертвенная, не жалеющая себя, предельно самоотреченная и свободная человечность. Федин, конечно, революцию в полный рост не показал, но он показал драму человека в сверхчеловеческом, невозможность остаться собой - и гибель, неизбежную для того, кто не смог сломаться и перерасти. Старцев гибнет никак не потому, что он гуманист, попавший в негуманистическое время, - а потому, что его гуманизм ограничивается состраданием ко всем да помощью конкретному мерзавцу. Просто человеком в девятнадцатом году быть нельзя, это Федин точно понял. Да и вообще в России желательно превышать, превышать… но это уж тема другой литературы, которую, Бог даст, напишут в нынешнем веке. Для противостояния двадцатому Федин беден, и тут сказывается гибельность всякой умеренности и половинчатости. Словно нарочно о нем и о его Старцеве сказано в одной из самых суровых книг, когда-либо написанных: у кого много - тому прибавится, у кого мало - у того отнимется. И у Толстого о пустоцветах вроде Сони - тоже очень по-христиански, а ведь Соня добрая, хорошая. Лучше Наташи. И Старцев лучше Курта, и Федин лучше многих, а вот поди ж ты. Поучительная вещь - история русской литературы.

…Дальше с Фединым случилось предсказуемое: не найдя сил перерасти себя, он стал обычным плохим писателем, плюс чиновником (что предсказал ему еще Лунц). Дачи их с Пастернаком были по соседству. В тридцать восьмом за Фединым приехали. Он пошел к черной машине - и тут увидел, что ордер выписан не на него, а на Бруно Ясенского. Он сказал: «Плохо работаете, товарищи!» - и указал на дачу, где жил Ясенский. Пастернак этим поступком очень возмущался. Почему? Потому что надо было поехать! Там бы недоразумение вскрылось, и, глядишь, удалось бы спасти еще и Ясенского. Или погибнуть за него. Но, в общем, как-то сломать движение адского конвейера, хоть на миг нарушить его, заставить, что ли, одуматься - до чего дошли, вместо одного писателя хватают другого… Я не знаю, как надо было поступить в этой ситуации. Не знаю, что сделал бы я. И как поступило бы большинство. Но что Пастернак поехал бы вместо Ясенского - уверен стопроцентно, и это был бы не человеческий, а сверхчеловеческий поступок; и поэтому Пастернак написал «Доктора Живаго», а Федин сегодня хранится в пыльной кладовке советской литературы.

Но «Города и годы» читать надо. Полезная книга, и она останется. Не говоря уже о том, что послесловие к ней, датированное 1950 годом, тоже очень занятное. Там Федин приводит прелестный германский анекдот 1933 года: Гитлер прогуливается с Гинденбургом. Гинденбург роняет носовой платок, Гитлер его подбирает, и Гинденбург рассыпается в благодарностях. Гитлер: «Ах, право, это такой пустяк!» Гинденбург: «Не скажите. Этот платок - единственная вещь в стране, куда я могу сунуть нос».

В отличие от прочих сочинений Федина, этот анекдот легко реанимируется и переносится в актуальные контексты.

«Дикое поле» по сценарию Петра Луцика и Алексея Саморядова

Долго ли, коротко ли, в деревне ли, в городе жили да были два веселых хлопца Петро да Алексей. Оба ладные, оба видные, косая сажень, вкусно пьющие да споро пишущие - Петр больше про молодечество, Алешка - про сглаз да наваждение, а сообща выходило про силу богатырскую современного дальнего русака, старателя и воина. Когда силу совсем уж лубочными прибаутками приватизировал Данила-брат, ребят уж Господь прибрал; не их настало время - да и не Данилино, как выяснилось впоследствии. Алексей в 32 года оскользнулся на балконе постоялого двора, Петр отошел во сне в 40 - как и кое-кто еще из больших русских писателей, болеющих за народ и только через это перепивающих лишку, а не для удовольствия.

Герои их ковали молотом, курили в небо, взламывали замки и пароли, легко брали чужое по горскому праву силы и желания, тягались с киргиз-кайсацкой ордой, стерегли границу от басурман или вспарывали ее же с санным спиртовым конвоем, хаживали на президента (и задушили однажды, ей-Богу, задушили лично президента Ельцина в кремлевских палатах за спесь, несговорчивость и окаянную нефтяную ориентацию!). Землепашествовали, сказку сказывали, потрошили подпольных миллионеров и собирались в поход на бесов за обманом отобранными у Кольки Смагина синими глазками. Ели с ножа. Читали в степи в метель под шатром из тулупов, топя костерок прочитанными страницами. Гранату кидали в пропасть - ни за чем, для чувства. Шли по следу - самок, денег, опасности, - чутьем, спиной считывая притяжение. Иногда нелепо помирали - а то; нельзя же каждый сценарий заканчивать стоящим враспор на своей земле хозяином - компаньоном заморских купцов да собирателем русских земель. Кто на кривой нож по дури попал, кто… - да нет, чаще именно так, зазря: в лобовухе таких не собьешь. На периферии каждого сценария буянила банда Митрофана Сковородникова - был у них такой талисман, фишка. Зайцем засунуть банду Митрофана им удалось даже в восьмую серию сериала «Государственная граница», который они лечили за деньги от патриотической глупости, - кто не верит, пусть проверит, Митрофан там в самом начале.

Были они как-то выше распрей с Кавказом и Америцей, а тягались с чертями и податливым к ним русачеством. Жили мужским становищем на Преображенке, варили супы наваристые жбанами, строчили на кухне под сигаретку в шукшинских ученических тетрадочках. Иногда жен пускали, тихих да улыбчивых, как надо.

Но как- то совершенно, ну начисто не везло им с режиссерами. Прокатного кино для людей тогда не было, потому что не было денег, а фестивальные артхаусные режиссеры вечно норовили напустить в их отчаянную пассионарию разнообразного гамлетизма, тягостных раздумий о судьбах родины и прочей мажорской бесхарактерности. Венгерский дурень Томаш Тот счел наилучшей приметой былинного сказа косолапую медлительность -за съемку санной гонки басурман за поездом рапидом, с замедленными сполохами снежной трухи, за лярюсскую пивнушку литейного завода в гигантском самолетном ангаре, за зипуны нараспашку ему б ноги повырвать; есть надежда, что уже - давно что-то о нем не слышно. Маньерист Саша Хван на роли двух топтыгиных, собирающих гоп-стопом деньги на выкуп подруги из тюрьмы, взял клубных рафине Олега Меньшикова и Гришу Константинопольского, да одного еще и нарядил в белое шелковое кашне; и пошли стебельки-задохлики рубиться с кулачьем за землю и волю. Ага. Режиссер Аветиков вообще снял «Праздник саранчи» до того тухло и вяло, что ребята сняли фамилии с титров и название запретили, - фильм про то, как инженер отстал от поезда в Азии, скинул шкуру быта и в охотку воевал с баями за друзей и волооких дев, вышел с декадентским названием «Савой» - тьфу.

Есть подозрение, что парни сыграли в ящик просто с досады.

Как писалось в одной из Лешкиных сказок: «Но тут вмешался Бог и все прекратил».

Фатальная безрукость постановщиков породила миф, что эти двое вообще пишут неосуществимые сценарии, - но Луцик, оставшись один, успел перед смертью лично снять «Окраину», где как раз обойденные и обезземеленные мужики пошли за правдой в Москву и урыли президента. Серый кардинал «Русской жизни» А. А. Тимофеевский даже выступил с официальным требованием запрета «Окраины» за разжигание гражданской смуты - такие лавры двоечнику Говорухину и во сне не снились.

Когда режиссер Калатозишвили отрыл в бабушкином сундуке сценарий «Дикое поле», тому исполнилось аккурат 17 лет в обед - опубликован он был в 94-м, но до того годами пылился в столе в рукописном виде. Для народного эпоса года не всегда беда, однако, с начала 90-х самоощущения человеческой былинки внутри варварского бесконтрольного пространства начали подзатухать, доминанта луцик-саморядовской прозы «кто на улицу попал - заблудился и пропал» как-то теряла актуальность. Впрочем, русский уклад никакой культурной революцией вспять не своротишь, он от столиц за годы отодвинулся, но каким дремучим был, таким и остался.

Быль была о стремительном откате земледельческой России в первобытную общинность, в язычество, кочевое скотоводство и натурообмен без света, власти, лекарств, патронов и денег - и о посильном укрощении этой первобытности мощной и властной человекоединицей, матерым доктором Морозовым кровей куросавиной Красной Бороды; не напрасно стержнем сюжета значилось белое полотнище с красным крестом на флагштоке. Доктор ловил в ручье язей, лопал в охотку принесенные в дар, как святому, огурцы да яички, дразнил местных Карменок, пил из ключей студеную воду да на небо щурился. Все было ему в радость - покатая земля, ветер, суслики, откачка непутевых дураков и одиночество сильного, цепкого Мастера на голом месте.

Калатозишвили мастером никогда не был. Дикость он худо и бедно изобразил, а на место хозяина степей поставил городского небритого фендрика с фигурой вопросительным знаком. Жилье его - надежный бивак с диваном, столом и книжными полками, дом-крепость старорежимного лекаря, - превратил в ветхую продувную халупу с забитыми доской оконными проемами да пучками лечебных трав, какую-то покосившуюся времянку. Артист Долин, сколько бы добрых слов ни сказала о нем А. Демидова (а она сказала), харизматичностью сильно уступает артисту Бодрову, которому было достаточно курить, молчать и щуриться, и все равно было тип-топ. Как-то он все слонялся в кадре неприкаянно - может, в этом и был, прости господи, режиссерский замысел, - но тогда, боюсь, ребята, будь живы, опять бы сняли фамилии с титров.

С исполнением вышло и вовсе ни в какие ворота. Пологая сказка о докторе в плоской степи всегда чревата заунывной медитативностью. Снимать ее надлежит комиксово, рублеными планами с продуманной асимметрией, с укрупнением детали: конский глаз, разъятый немым криком рот, сыпь гильз из автомата, отсеченные рамкой пол-лица, скачок с крупняка в ленную перспективу, птицы, солнечный блик на лобовухе грузовика, переминающиеся конские копыта, склянки на окне, нож да игрушка деревянная, блюдце, что ли, какое треснутое, полотенце с петухами. Если пейзаж, как стол, так хоть снимать его в режиме, не гнушаясь рериховскими рассветами-закатами, чередовать пулеметный ритм событий с томительной безмятежностью пауз, а не с мучительной неряшливой скукой! Старика-доктора, бранящегося на ходу, что не осталось внятных болезней, никаких тебе подагр и мигреней, одни ножевые-огнестрельные да запои, квалификация теряется! - снимать в спину, следом, с желчным распахиванием дверей, как Михалков Солоницына в «Своем среди чужих». Все задействовать в скудном пейзаже - солнце, цикад, ветер, дальнее зарево - не спать, канальи!

Режиссер Калатозишвили не пошел скользким путем заигрывания с избалованной публикой. Он установил камеру объективом в степь, на средний план, и включил ее. Полтора часа камера фиксировала степь. Иногда в кадр заходил доктор с миской собачьего пойла, иногда выходил за рамку. Иногда за холмом выли койоты и стучали копыта. Иногда вдали зыбкой точкой показывалась телега. Пока она не подъезжала лошадиной мордой в объектив, не происходило ничего. Все, что нужно акцентировать - мытье чашки под рукомойником, здоровая и смачная сельская еда, флаг, телевизор, работающий от двигателя в сарае, все его справное оседлое житье, - снято сверхбездарным средним планом, впроброс, в никуда. Важнейшие вкусные фразы: «Очень опытная в разврате женщина», «Тебя за деньги показывать надо, а еще лучше - убить», «В меня картечью с пяти лет стреляют, а вот жив еще», «Мерзкая была собака, но под гармонь выла хорошо» - идут впробормот, в аут, в профиль на том же среднем плане. Кошмы лысые, одежа потасканная, стены облезлые, собака и та какая-то мятая, вчерашняя. Полостную операцию по извлечению пули из брюшины доктор на одетой девице делает: небось, актриса раздеваться заартачилась, а режиссер и не настаивал, господь с ней, с дезинфекцией.

Причины нестыковки грубых, наждачных авторов с утонченными постановщиками остались прежние. Они писали Человека Дела, который среди степи, бездорожья и варварства тянет свою честную лямку и находит в том необъяснимый, но ощущаемый кайф - быть форпостом дружества в мрачном российском беспределе, глазеть на горизонт, гладить женщину, одну на сто верст в окружности, хранить флаг, пусть и с пацифистским красным крестом, не мучиться.

Луцик и Саморядов написали текст о противоестественной гармонии мужчины, у которого есть Дело и Женщина.

Калатозишвили снял фильм о бессмыслице и тоске, от которой лучше бы куда-то сбежать.

Опять скучный городской человек снял кино по сценарию умных и радостных варваров и, как прежде, нахватал призов за едва заметные отголоски их ума и радости.

Одни казахи с соловьевского курса их чуяли - нутром, бузотерским непокоем, сладким бешенством; да и те теперь заграница.

А одним - не разгадать вам, буржуины, военной тайны.

«Возвращение мушкетеров» Георгия Юнгвальд-Хилькевича