Должен признаться в двух вещах. Во-первых, я ничего не знаю о губернаторе Мурманской области Евдокимове, не знаю даже, как он выглядит, и только благодаря поисковым системам интернета мне известно, что его зовут Юрий Алексеевич. Во-вторых, несмотря на то, что я о Евдокимове ничего не знаю, я очень надеюсь, что из политического противостояния, в которое он сейчас оказался погружен, этот человек выйдет победителем. 15 марта Мурманск выбирал мэра. Партия «Единая Россия», которой, как известно, на всех выборах положено побеждать, поддерживала действующего мэра Михаила Савченко, а губернатор Евдокимов, который тоже состоит (это, очевидно, временно) в «Единой России», поддержал другого кандидата - своего бывшего заместителя Сергея Субботина. И этот Субботин в итоге победил, а Савченко и вместе с ним «Единая Россия» проиграли.

Понятно, что Евдокимов и Субботин - это совсем не Сахаров и Солженицын. Обычные номенклатурщики, которые волей случая оказались - явно вопреки своим намерениям - вовлечены в политическое противостояние с федеральным центром. Природа конфликта между Евдокимовым и «Единой Россией» очевидна и не позволяет говорить о какой-то оппозиционности Евдокимова - если Евдокимов и был к кому-то оппозиционен, то только к Михаилу Савченко (губернаторы в России сплошь и рядом конфликтуют с мэрами, ничего интересного), да и то не по каким-то глубоким идеологическим причинам, а только потому, что Савченко не скрывал, что сам хочет возглавить регион, а Москва не скрывала, что поддерживает Савченко в этом стремлении.

Не скрывала - это еще мягко сказано. О том, что Евдокимов вор и взяточник, писали на правах рекламы и от себя все проправительственные федеральные газеты. В «Независимой» анонимный высокопоставленный источник заявил даже, что «Евдокимов готов отсоединить область от России и отдать ее скандинавам и американцам, которые борются за свои интересы в Арктике, в частности за разработку Штокмановского месторождения». Таких слов Кремля в свой адрес не удостаивались даже Аслан Масхадов с Шамилем Басаевым.

И когда на таком фоне избиратели все-таки отдают свои голоса не тому, за кого велено, а представителю силы, которая «готова отсоединить область от России и отдать ее скандинавам и американцам» - это обнадеживает вне зависимости от того, кто таков Сергей Субботин на самом деле. Говорят, за свой демарш Юрий Евдокимов скоро поплатится губернаторской должностью - но это только придает торжественности его нынешнему триумфу. Потому что ситуация, в которой за какую-то партию голосовать положено, - это неестественная и опасная ситуация, и любой, кому удается сломать этот порядок вещей, заслуживает аплодисментов, каким бы упырем он ни был.

Мурманские выборы в этом сезоне оказались не единственным заметным провалом правящей партии. На выборах в городские органы власти Твери победили коммунисты, в той же Мурманской области «Единую Россию» в одном из городов на мэрских выборах победил поддержанный компартией капитан знаменитого траулера «Электрон» Валерий Яранцев, и сколь бы скромно ни выглядели эти маленькие победы, каждая из них - это еще один шаг в сторону от тех порядков, когда «туркменские» результаты голосований были нормой для России.

26 марта исполняется двадцать лет со дня первых в нашей стране свободных выборов. Глупо спорить с тем, что в 1989 году народными депутатами СССР стали большей частью случайные и не оставившие о себе доброй памяти люди, - но такова уж была плата за семидесятилетнюю властную монополию единственной партии. Наверное, в ближайшие годы нам предстоит наблюдать за электоральными успехами не менее случайных людей - но такова уж плата за тот формат отношений между властью и обществом, который сложился в последние десять лет.

Еще одна предвыборная история. Город Сочи 26 апреля выбирает мэра, и уже сейчас понятно, что это будет самая интересная предвыборная кампания года. Точнее, не столько интересная, сколько обыкновенная, но обыкновенные выборы, сопровождающиеся реальной политической борьбой, предполагающие реальное участие в ней максимального количества граждан, в России в последние годы превратились в диковину. В такой обстановке даже скучные (но - настоящие) выборы становятся событием общенационального масштаба, чреватым общенациональными же сенсациями.

Наверное, кто-то в Кремле сейчас кусает локти - ведь можно было еще полтора года назад, когда Сочи получил право на проведение зимней Олимпиады 2014 года, принять какой-нибудь закон, меняющий статус этого города, который и без Олимпиады в постсоветские годы по факту превратился в полноценную запасную столицу страны - все российские президенты традиционно проводят в Сочи чуть меньше своего рабочего времени, чем в Москве. Но если Москва, Петербург и еще восемь десятков российских регионов в последние пять лет лишились прямых выборов своих руководителей, то о Сочи никто не подумал, и сочинцы формально остаются жителями обыкновенного города Краснодарского края, а следовательно, имеют право выбирать мэра. И выберут его 26 апреля.

Надо отдать должное либеральному движению «Солидарность» - эта третья производная от «Другой России», от которой никто не ждал каких-либо осмысленных шагов, неожиданно проявила себя как сильная и остроумная политическая сила. Выдвижение одного из руководителей «Солидарности» Бориса Немцова на должность мэра Сочи предоставило самому Немцову, может быть, последнюю в его карьере возможность вернуться из политического небытия, а его движению - встать в один ряд с «легальными» российскими политическими силами. В свою очередь «легальные» (они же лояльные) политические силы, следуя примеру «Солидарности», выдвинули на сочинские выборы своих представителей. И вот уже депутат Госдумы Андрей Луговой заявляет о своем намерении возглавить город, и миллиардер Александр Лебедев говорит, что он тоже будет выдвигаться, и можно смело утверждать, что за несколько дней, которые остаются до выборов, еще некоторое количество федеральных политиков выставит свои кандидатуры на сочинские выборы. А потом - новый мэр, новые общественные отношения и, чем черт не шутит, может быть, и решение олимпийских и прочих проблем, которых у города Сочи, как известно, хватает. Стоило, видимо, лишиться демократии, чтобы понять, насколько это хорошая штука.

5 марта телеканал «Россия» прервал трансляцию своих передач, чтобы в прямом эфире показать пресс-конференцию Аллы Пугачевой, посвященную окончанию ее концертной деятельности. Ситуация выглядела комично, если учесть, что второй темой этой пресс-конференции был юбилейный (Пугачевой в апреле исполняется 60) гастрольный тур артистки. Двенадцать лет назад, когда свое шесятидесятилетие отмечал Иосиф Кобзон, он тоже проделал похожий трюк - в закрытом ныне ГЦКЗ «Россия» висела даже мемориальная доска, на которой было написано, что на этой сцене в 1997 году спел свою последнюю песню Иосиф Кобзон. Стоит ли пояснять, что с того памятного года Кобзон исполнил еще не одну сотню песен?

Роль Аллы Пугачевой в истории советской и постсоветской культуры хоть и преувеличена до неприличия, но, очевидно, велика и заслуживает отдельного разговора. Мне же хочется обратить внимание на происходящие с нашим телевидением метаморфозы - давно убедившись в безграничности своей власти над массовым сознанием, боссы Останкина и Ямского поля в последние месяцы явно проводят над телезрителями какой-то загадочный эксперимент.

Вначале Первый канал в воскресный прайм-тайм показал двухчасовой фильм «Плесень», удивительным образом посвященный не оппозиции и не Михаилу Саакашвили, а буквально плесени - два часа голосом Сергея Безрукова главный телеканал страны объяснял зрителю, почему плесневеет хлеб, откуда взялись антибиотики и чем опасна плесень. Затем - вот эта история с Пугачевой на канале «Россия». Затем - интервью Микки Рурка ежеминутно краснеющей ведущей программы «Время», больше похожее на свидание поклонницы с кумиром, чем на эпизод вечерних теленовостей. Наконец, российский этап эстрадного конкурса «Евровидения», победительницей которого стала Анастасия Приходько с песней на украинском языке. Такое ощущение, что с помощью экстравагантных ходов с претензией на общественно значимое событие российские телеканалы готовят общество к какому-то новому состоянию. Кажется, не хватает только телемостов «Ленинград - Бостон». Ну и программы «Взгляд», конечно.

Компания «Интеко», принадлежащая супруге мэра Москвы Юрия Лужкова Елене Батуриной, - это такой чемпион российского бизнеса по народной нелюбви. Выражение «жена предприниматель» применительно к любому российскому чиновнику звучит как политкорректное обвинение в коррупции - во многом благодаря давним интервью Юрия Лужкова, в которых он таким неуклюжим образом пытался доказать, что бизнес Елены Батуриной никак не связан с его деятельностью.

На очередном витке финансового кризиса Батуриной и ее империи с каждым днем становится все сложнее дистанцироваться от государства. В декабре прошлого года вместе с «Газпромом», ОАО РЖД и другими крупными компаниями «Интеко» была внесена в перечень 295 системообразующих предприятий, имеющих право на господдержку. Три месяца спустя Елене Батуриной пришлось этим правом воспользоваться - теперь «Интеко» просит государственных гарантий по кредитам на 49 млрд рублей. Как сообщает «Коммерсант», в заявке, которую компания направила в Минэкономразвития, речь идет о 34 млрд рублей долга, требующего рефинансирования, и о 15 млрд рублей на пополнение оборотного капитала. В качестве обеспечения по кредитам компания готова заложить свою недвижимость, земельный банк и девелоперские проекты, при этом в интервью тому же «Коммерсанту» представители «Интеко» жалуются на то, что в условиях кризиса банки оценивают эти активы слишком низко - иногда даже вполцены, поэтому, получая от государства деньги, «Интеко» рискует растерять то, что было собрано за неполные двадцать лет.

Примерно через месяц выйдет номер журнала «Форбс» с очередным рейтингом российских миллиардеров - очевидно, самым драматическим за все годы существования этого рейтинга, причем не только в России. Год назад этот журнал оценивал состояние Батуриной в 4,2 млрд долларов, как изменятся эти цифры теперь, - представить если не страшно, то очень интересно. А еще интересно, вернутся ли к Батуриной заложенные ею активы - или же через год ее место в рейтинге миллиардеров займет кто-то из тех, у кого она теперь занимает деньги.

Акции протеста против политики федерального правительства в отношении импортных автомобилей, начавшиеся во Владивостоке прошлой осенью, продолжаются до сих пор, уже не привлекая сколько-нибудь серьезного внимания московских наблюдателей, - ну, митингуют и митингуют, что такого. В действительности же, если присмотреться, во Владивостоке по-прежнему происходит много интересного. Так, в частности, прокуратура Фрунзенского района Владивостока приняла к рассмотрению заявление губернатора Приморского края Сергея Дарькина по поводу очередной акции протеста, которая проходила 31 января. Предметом расследования, которое ведет прокуратура, стало, помимо собственно несанкционированной акции, содержание некоторых плакатов в руках ее участников и прежде всего плаката со странным лозунгом «Путлер капут!» Лозунг звучит вполне бессмысленно, но прокуратура уже обнаружила в нем «призыв к насилию над премьер-министром Владимиром Путиным». И, несмотря на объяснения организаторов митингов - мол, авторы лозунга имели в виду «занимающегося автобизнесом конкретного человека по фамилии Путлер, которому в связи с повышением пошлин на иномарки пришел конец - у него в связи с этим обстоятельством пропала работа, исчезли деньги, на которые он содержал свою многодетную семью, и вообще, он, как и тысячи других жителей края, намерен выехать за пределы Приморья, где просто невозможно жить и работать», - можно не сомневаться, что прокуратура найдет и обезвредит авторов этого лозунга. У нас ведь правовое государство, правда же?

Еще один долгоиграющий сюжет на тему гражданского протеста - скандал, связанный с переносом из центра Таллина братской могилы советских воинов и памятника «Бронзовый солдат», случился почти два года назад, весной 2007 года, но только сейчас выяснилось, кто именно стоял за хакерскими DDoS-атаками на правительственные сайты Эстонии той весной. Точнее - эстонская сторона с самого начала обвиняла в этих атаках российское государ-ство в лице поддерживаемых им молодежных организаций, но никаких доказательств этому до сих пор не было. До сих пор - потому что уже этой весной, в марте 2009 года, представитель молодежного движения «Наши» Константин Голоскоков заявил газете Financial Times, что это он организовал кибератаку на правительственные сайты Эстонии два года назад. «Мы преподали эстонским властям урок, что если они действуют незаконно, то мы будем реагировать на это соответствующим образом», - заявил Голоскоков. Стоит вспомнить, что двухлетней давности антиэстонская кампания в России могла вызвать отчаянную тошноту и у самого лояльного к советской версии истории Второй мировой войны человека. Шумные митинги у эстонского посольства, Василий Якеменко и его соратники, одетые в форму советских пехотинцев времен войны, преследование эстонского посла Марины Кальюланд, попытки бойкотировать эстонские шпроты, часто - прямое хамство в адрес Эстонии и эстонцев на страницах проправительственных российских газет. Но митинги, шоу с переодеваниями, даже бойкот шпрот - это все-таки законные формы протеста, а хакерские атаки - уголовное преступление. И если представитель поддерживаемого государством молодежного движения с гордостью заявляет о своей причастности к преступлению, ответственность за него ложится и на государство. Особенно если учесть, что Василий Якеменко, два года назад возглавлявший «Наших», теперь возглавляет федеральное ведомство, координирующее молодежную политику.

Интересно, кстати, что на следующий день после интервью Голоскокова, когда статью из Financial Times процитировал «Коммерсант», DDoS-атаки обрушили сайт этого издания (год назад он уже подвергался кибератакам, когда «Наши» спорили с газетой насчет того, имеет ли она право называть их «ликующей гопотой»). Статья 274 УК РФ «Нарушение правил эксплуатации ЭВМ, системы ЭВМ или их сети» предусматривает лишение свободы за правонарушения в сфере интернета сроком до четырех лет. Будут ли наказаны организаторы атак на сайты эстонского правительства и российской газеты, рубрика «Драмы» предсказать не может.

В канун 8 марта в кабинет к гендиректору транспортной фирмы пришел его кредитор, он же - совладелец бизнеса. Неизвестно, о чем они говорили, но по итогам беседы транспортник достал «Сайгу», застрелил коллегу и застрелился сам.

Эта кризисная трагедия не первая и, по всему судя, далеко не последняя. Убивают должники, и убивают должников, до стрельбы доходят и трудовые конфликты. В другом автопарке, что в Нижнем Новгороде, владелец предприятия выстрелил в толпу взбунтовавшихся своих подчиненных, водителей-гастарбайтеров, возмущенных увеличением нагрузки при низкой зарплате; один из водителей умер на месте от огнестрельного ранения. В Свердловской области водитель пожарной машины расстрелял своего молодого начальника - их отношения давно были неприязненными, но известие о сокращении окончательно воспламенило водителя.

Одна из самых показательных - гибель директора небольшой подмосковной фирмы по производству пиломатериалов. Тяжкая дилемма стояла перед предпринимателем: расплатиться с рабочими или купить к Новому году подержанную «Мицубиси»; он выбрал второе - давно планировал, да и праздник без подарков - как-то не по-людски; работники же ушли на каникулы по-людски - без денег, злые, голодные, накормленные пылкими обещаниями «в самые ближайшие дни». В ближайшие дни ничего не случилось, а в конце каникул рабочий, набравшись водкой и храбростью, расстрелял хозяина у подъезда его дома.

Кризис показал: когда надо, у граждан находится оружие. Стреляют и стреляются - из охотничьих ружей, обрезов, пистолетов. Впрочем, букет других суицидных средств тоже не отцветает: граждане режут вены, пьют таблетки, вешаются, бросаются под машины и выбрасываются из окон. Мартиролог растет с каждым днем - раньше говорили о десятках трагических исходов, теперь счет пошел на сотни. Гибнут за металл любой номинации: кому сто миллионов, кому пятьдесят тысяч - равное крушение. Ремонтник дорог из Кстова бросился под машину после того, как банковская ставка по кредиту выросла с 10 до 23 процентов. Смерть стирает иерархии - по одной и той же причине стреляют себе в голову 39-летний учредитель аптечной сети «Первая помощь» (следствие говорит: из-за кредита на квартиру и машину) и узнавший о предстоящем сокращении 24-летний рабочий из Магнитогорска, купивший первый в жизни автомобиль.

Не знаю, уместно ли искать какую-то символику в этих страшных реестрах, но сейчас и звуковой сор праздничных эфиров, все это эпическое «поле, русское поле» выравнивается в какую-то зловещую метафору. Ровно так - на дубе, посреди своего поля, что близ хутора Буерак-Поповский Волгоградской области, повесился 46-летний Федор Любимов, глава крупного частного хозяйства. Под небывалый урожай 2008 года аграрии брали миллионные кредиты, вкладывали, а цена на зерно упала вдвое ниже себестоимости. Любимов - бесконечный труженик, арендатор тысячегектарного угодья, добропорядочнейший семьянин, совсем непьющий - подошел к последнему делу жизни обстоятельно, без аффектаций: коротко попрощался по мобильнику с товарищем: «Простите меня…» - и сказал, где его следует искать.

СМИ много пишут о самоубийстве екатеринбуржского ресторатора, владельца сети фешенебельных бутиков в Нижнем, владельца столичного билетного концерна. О гибели обывателя если и говорят, то вскользь, петитом, как будто существуют маленькие трагедии и маленькие люди. Богатые и бедные оказались одинаково деморализованными разорением и одинаково уязвимыми. И никого ни от чего не предостерег прыжок с перил 11 этажа 21-летней жительницы Уфы, набравшей кредитов на сумасшедшую сумму аж в целых 20 тысяч рублей. В посмертной записке она, честная, ответственная девочка, просила сестру донести в банк деньги за компьютер и телефон. Дело было почти два года назад, летом 2007-го, и никто из нас тогда не услышал прогноза и не распознал диагноза.

ОБЭПовцы фиксируют возникновение новых бизнесов, точнее, нового вида должностных преступлений: руководители вымогают у подчиненных взятки за право оставаться на рабочем месте. Кэш не обязателен, платить можно просто услугами, например, ремонтировать частный дом главврачу одной из ростовских больниц или брать на свое имя кредиты для поддержки предприятия, как это происходило в астраханской частной скорой помощи. Начальница апеллировала к корпоративной солидарности, к чувству локтя и товарищества, - однако судебные приставы пошли не в ее дом, а по квартирам сотрудников. Да, почему-то люди в белых халатах демонстрируют особенную белизну одежд. Другой слуга Гиппократа - главврач Омской областной стоматологической больницы сейчас под следствием, его подозревают в вымогательстве со всего коллектива полумиллиона рублей - в обмен на обещание остановить грядущие сокращения. Следователи выяснили, что главстоматолог требовал такую же сумму от фармацевтов, поставщиков лекарств, за ускорение оформления поставок. Какая масштабная личность, какое величие замысла. Впрочем, в мздотворчестве замечены не только медики - производственники тоже держат марку. Начальник цеха в Альметьевске с пленительной непосредственностью требовал у своих рабочих наличность, а тем, кто не соглашался, просто отрезал куски премий и зарплат. Все, ясное дело, не корысти ради, но во имя рабочих-сирот. И сколько еще свечных заводиков взойдет на кризисных страхах, на этом тотальном «некуда бежать».

Из хорошего: в Нижнем Новгороде решено отдавать пустующие билборды под социальную рекламу и заодно публиковать на них же списки вакансий. В Чувашии в три раза снизился производственный травматизм (что неудивительно, но все равно приятно), в Костроме начали выпускать «социальный хлеб» по 10 рублей за единицу, а Госдума намерилась упростить порядок предоставления мест на рынке владельцам подсобных хозяйств. Если законопроект пройдет, хозяева шести соток смогут встать за прилавок. В Кузбассе разрешили открывать домашние детские сады матерям дошкольников и тем, кто воспитывает ребенка-инвалида, им даже обещали платить небольшую зарплату и давать деньги на питание детей. Губернатор потребовал оформлять матерей-надомниц «без проволочек». А на Алтае студентов-льготников, - инвалидов, матерей-одиночек и участников боевых действий - обещают бесплатно кормить в столовых. Сочтут ли ветераны горячих точек для себя возможным ходить на богоугодные обеды - пока неизвестно.

В кризисной статистике поражают не суммы, но кратность и пропорции. В Архангельской области в 76 (семьдесят шесть) раз выросло количество судебных споров, связанных с задержками зарплаты. Треть всех муниципальных предприятий признаны банкротами. Задолженности по зарплатам архангелогородцам составляют 114 млн рублей - это гораздо больше, чем в обширной (и одной из самых тревожных) Челябинской области, где признаны убыточными треть всех предприятий.

Каждый пятый россиянин выразил готовность участвовать в акциях протеста - к такому выводу пришел ВЦИОМ, опросив 1 200 человек в 42 регионах страны. Категорически исключают для себя такую вероятность 74 процента москвичей. Нет, все-таки с нами, москвичами, надо что-то делать. Если не топить, то что?

В Свердловской области вынесен приговор в отношении женщины, до смерти забившей и закусавшей своего трехлетнего ребенка. Женщина признана виновной и приговорена к 10 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима. При вынесении приговора суд учел, что обвиняемая не скрывалась от милиции и совершила преступление впервые.

Как установлено следствием, трагедия произошла в октябре 2008 года. Женщина заставила своего сына мыть руки, но тот раскапризничался. В итоге обвиняемая вышла из себя и начала избивать и кусать ребенка. Судмедэксперты насчитали на теле мальчика более 130 укусов и ушибов.

Жри давай. Жри, говорю.

Что мама? Три года уже как мама. Родила идиота.

Что - горячо? Горячо - подуй. Горячо ему. Через плечо!

Что ты ее размазываешь-то? Возьми ложку нормально! Вот так. И жри давай.

Что не хочу? Ну что не хочу? Бестолочь! Жри давай быстро. Не размазывай! Что ты ее размазываешь-то! Ну куда, куда?!

Довертелся, придурок! Кто теперь это все будет собирать! Мать будет опять корячиться! Урод! Вертится, вертится, довертелся!

Весь в папашу. Папаша - придурок малахольный, и этот весь в него. Что мама! Ну что мама!

Хрясь, хрясь (два ушиба).

Жри давай быстро, остыло все уже. Мать готовит, разогревает. Урод, вот же урода родила. Сама дура потому что, связалась с дебилом. Жри, кому сказала!

Хрясь (третий ушиб).

Что ты хлюпаешь. Я тебе щас похлюпаю. Говно сопливое. Сопли! Сопли подбери!

Сопля отделяется от носа и падает на поверхность недоеденной пищи.

Чучело сопливое! Чучело!

Тарелка с грохотом летит в раковину.

Да не руками, ну куда ты руками лезешь! Платок возьми!

Хрясь, хрясь, хрясь (шесть ушибов).

Вся рожа в соплях! Ну что за урод-то! Ну-ка, быстро руки мыть! Я кому сказала!

Ты мне поори еще! Ты мне поори! Я тебе щас поору. Руки мыть, быстро! Руки!

Хрясь, хрясь, хрясь, хрясь (десять ушибов).

Я тебя что, тащить буду? Быстро в ванную! Я кому сказала!

Хрясь (одиннадцать ушибов).

Кусаться?! Укусил, гад! Ты… На кого?! На мать! На мать зуб поднял! Сученок!

Хрясь, хрясь, кусь, кусь (или как это еще обозначить, не знаю). И так - более ста тридцати раз.

Обед, сопли, мыть руки, ушибы, укусы, смерть от ушибов и укусов, десять лет лишения свободы. Судьбы людские.

Судебные приставы Центрального района Челябинска вынуждены были приступить к выселению пенсионерки, которая выдала доверенность сыну и лишилась квартиры.

Решение принято на заседании в Центральном суде Челябинска. Суд однажды уже переносил исполнение и оставлял жить в квартире обманутую пенсионерку. Как это ни печально, но приставы вынуждены выселить пенсионерку из квартиры, когда-то бывшей ее собственностью. Никаких законных оснований ее пребывания там нет, как нет и законных оснований оттягивать исполнение решения суда. В противном случае, прокуратура вправе возбудить против судебного пристава-исполнителя уголовное дело по признакам бездействия. Взыскатель обещал предоставить 77-летней старушке время для оформления документов в дом престарелых.

В декабре 2008 года суд Центрального района постановил выселить без предоставления жилья Нину Хлебунову из квартиры. Сделку купли-продажи жилья совершил сын, с которым пожилой женщине жить было невмоготу, и она решилась пойти на размен квартиры. Оформив на сына доверенность на совершение операций с недвижимостью, пенсионерка стала ждать свое отдельное жилье и спокойной старости в нем. Но вместо этого к ней пришли новые владельцы и попросили освободить квартиру.

Суд решил, что сделка купли-продажи состоялась на законной основе. Признаков мошенничества обнаружено не было. Но покупатели до сих пор не могут въехать в купленное жилье.

Продолжение бесконечной темы «отцы и дети», вернее, не отцы, а матери. В двух предыдущих историях жертвами становились сыновья, здесь, наоборот, мать стала жертвой сына, своего любимого сынульки, кровиночки своей.

В этой истории сочувствия заслуживает не только несчастная старушка, но и судебные исполнители, вынужденные осуществлять принятое судом решение. Как они это делали? Что они говорили? Прятали глаза, мялись, не находили слов? Бабуль, это самое… ну, в общем, мы это… ну, мы, конечно, понимаем, ну а что делать. Суд, сами понимаете. Работа у нас такая. В общем, это… выселять вас пришли. Не, ну мы понимаем. Бабуль, да мы все понимаем, но что же делать, что же делать.

А может быть, им все по барабану, этим судебным исполнителям? В конце концов, у них работа такая, все время приходится кого-то выселять, с кого-то что-то взыскивать, тут не до эмоций, надо делать дело, бабуль, выселять вас пришли, да, вот решение суда, вот тут распишитесь, все, съезжать вам надо, надо освободить квартиру и предоставить ее законным владельцам, ничего не поделаешь, бабуль, нас это не касается, у нас работа такая, какие к нам претензии. У нас работа такая.

В любом случае, это даже не ужас, а «ужас-ужас-ужас».

Уголовное дело по факту убийства матерью новорожденного ребенка расследуется Ворошиловским следственным отделом следственного управления Следственного комитета прокуратуры РФ по региону.

Как было установлено следствием, боясь гнева родителей, 20-летняя девушка скрывала свою беременность. Роды начались 1 декабря 2008 года. Она закрылась в туалетной комнате, и, когда показавшийся из родовых путей мальчик издал свой первый крик, подозреваемая налила ему в ротовую полость химический очиститель унитазов «Доместос». Проснувшаяся от шума мать женщины вызвала «скорую помощь» и роженица вместе с ребенком были госпитализированы. Медики констатировали у новорожденного химические ожоги лица, полости рта, входа в гортань, пищевода и трахеи. Несмотря на предпринятые врачами меры по спасению ребенка, 21 февраля он скончался. В соответствии с заключением судебно-медицинской экспертизы, проведенной по поручению следователя, смерть новорожденного наступила в результате токсического действия разъедающих веществ.

По результатам процессуальной проверки возбуждено уголовное дело по ст. 106 УК РФ - убийство матерью новорожденного ребенка. Допрошенная в качестве подозреваемой 20-летняя женщина дала признательные показания и пояснила, что залила ребенку в рот «Доместос», чтобы убить его.

В настоящее время по делу проводятся необходимые следственные действия, назначен комплекс судебных экспертиз.

Обратим внимание на фигуру матери. Спящей. На спящую фигуру матери.

Дочь рожает, мать спит.

Дочь, живущая, судя по всему, с матерью, скрывает от матери беременность, причем скрывает вплоть до самого момента родов. Как она скрывала беременность? Как это возможно чисто физи-чески? Почему мать не знала, что дочь беременна? (Если бы знала, то и скрывать, наверное, было бы нечего?) Может, мало общались, редко виделись. Может, дочь все время приходила поздно, когда мать уже спала. А когда мать утром уходила, дочь, уже беременная, спала. Так бывает, наверное.

Мать спит, но дочь ее очень боится. Хотя при этом мать о беременности не знает. И спит. Мать ничего не знает и спит, а дочь боится. Боится, что будут крики, ор, сука, шалава, проститутка, чтоб ноги твоей в доме не было, чтоб я тебя и выб… дка твоего больше не видела, и так далее. Может быть, так уже было раньше. Почему бы и нет.

Это, конечно, очень ужасно, когда орут и называют проституткой, а особенно когда произносят слово «выб… док». Поэтому, чтобы не слышать этого ужасного слова, лучше применить «Доместос», эффективное средство, его часто рекламируют по телевизору, едкое, хорошо отмывает туалетную грязь и дезинфицирует, раз - и все, правда, мать, проснувшись от своего векового сна, все равно орет и произносит ужасные слова, но теперь, хотя бы, может быть, из дома не погонит.

В фильме «Стиляги» отец главного героя забирает дочь из роддома и обнаруживает у новорожденного явные признаки принадлежности к негроидной расе. Преодолев минутное замешательство, новоиспеченный условный дедушка истово улыбается и выпаливает: «Наш!»

В жизни так, конечно, тоже бывает. Но в данном случае она, простите за набившую оскомину цитату, в очередной раз оказалась жестче.

По страницам «Страховой искры»

Воспоминания Адама Мергью, британского консула в России

Пианист в публичном доме

Часть седьмая. Новинский бульвар

От гламура к погрому

Возраст, я и «Бенджамин Баттон»

Возраст - иллюзия, и поговорить о нем мне хотелось именно в связи с «Бенджамином Баттоном», так досадно пролетевшим мимо главных «Оскаров». Был шанс, что академики все-таки признают эту неровную и чудесную картину, но они поступили проще, лишний раз доказав, что выход из кризиса может осуществляться как через усложнение, так и через упрощение, и второе соблазнительнее. Они дали «Оскара» детскому, индийскому «Миллионеру из трущоб», бойловской спекулятивной фальшивке, не лишенной обаяния, но пустой, как сухая тыква. Между тем «Баттон» - глубокая и умная, хоть провисающая местами картина; речь там идет не только и не столько о дряхлении Запада (хотя дряхлости в фильме многовато - и на визуальном уровне, и в смысле довольно дряблого ритма). Это еще и довольно точное исследование возраста как феномена или как фикции, если хотите, - потому что жизнь в некотором смысле действительно идет от старости к юности, и шутка Твена, превратившаяся в новеллу Фитцджеральда, не так поверхностна, как кажется. Это все из серии «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Человек начинает жить маленьким старичком - все трудно, все приходится делать впервые, отсюда ворчание, брюзжание, детский негативизм, катастрофическое переживание мелочей… Недавно в школе, где я преподаю, была научная конференция - дети представляли свои, как это теперь называется, «проекты», а по-нашему, по-простому, доклады о чем хочется. И вот одна девочка, очень умная, одиннадцатиклассница, делала психологический анализ «Отцов и детей», доказывая, что конфликт подростка с родителями фатален и трагичен. Я не выдержал: Катя, чем отличается подросток от взрослого?! Ведь эти различия иллюзорны, вы уже взрослые! Она ответила стремительно: у вас опыт, а мы еще склонны париться из-за всякой ерунды. Масштабы наших проблем несоизмеримы. Подумавши, я понял, что она права: об этом и у Кушнера были стихи - что взрослый человек не вынес бы страха перед контрольной. Это только ребенку под силу. Сейчас вспомню - с провалами, конечно, но память тем и хороша, что отбирает главное:

Потом, постепенно, все идет как бы по линии примирения с жизнью - «я смотрю добрей и безнадежней», как любил повторять за так и не постаревшим Блоком старый Чуковский, отмахиваясь от обличительных филиппик дочери в чей-нибудь адрес. Ребенок все более молодеет - в том смысле, что все меньше раздражается, все чаще винит себя, а не окружающих, и наконец, под старость, начинает так ценить все то, чего мало остается: листочки, цветочки… Ведь дитя, которое само как цветочек, совершенно всего этого не замечает: это норма, фон жизни, этого будет еще много. Помню из детства - у нас огромный сквер перед китайским посольством, и в этом сквере, на круглом газоне, трехлетний мальчик яростно топает ногой, гоняя голубей, которых тут же сзывает и кормит булкой старушка. «Зачем ты птичек гоняешь, - говорит она с ласковой укоризной, - ты ведь сам как птичка!» Бутуз - страшный, налитой, красный, ничего птичьего, и так ужасен контраст между ее детской ласковостью и его совершенно взрослой злобой. То, о чем у любимейшего поэта, в стихах «Старый да малый»: «Ребенок входит, озираясь, старик уходит, разбираясь… И в робкой, шаткой их судьбе пыльца мерцает золотая - их неприкаянность святая, их неуверенность в себе».

В ребенке в самом деле много старческого, в старике же - того идиллического, ничем не омраченного детского, с каким только и приходить в мир. Но второй жизни не будет, к сожалению, а ребенку ведь никак не объяснишь, что раздражается он попусту и трагически переживает ерунду. Но это потом, с годами, а то и в результате целой жизни появится у него великолепная диоклетиановская беспечность - э, все ерунда, зато смотрите, какая у меня капуста…

Я ведь и по себе знаю, что все качества, традиционно считаемые детскими, стали у меня актуализироваться и активизироваться лет после тридцати, а до пятнадцати, скажем, я себя считал ужасно взрослым, и темы меня волновали взрослые - любовь, спасение человечества… Только в относительной зрелости стал замечать признаки молодости - способность к благодарному жизнеприятию, прекрасному ничегонеделанью… Думаю, что стереотип «Счастливое детство» был нам кем-то навязан. На эту тему было в девяностые гениальное эссе Елены Иваницкой «Детство как пустое место» - о страшном мире несвободы; какое же счастье, когда зависишь от всех? Пора начинать пиарить старость как счастливейшее время жизни; ну, пусть не старость, пусть пятьдесят-шестьдесят, что по нынешним меркам еще молодой, свежий и трудоспособный возраст. Уже можешь купить себе мороженого, еще способен испытать от этого радость.

Но в «Баттоне» есть и еще один важный аспект, а именно возрастные перемены в отношениях любовных, супружеских, женско-мужеских. Тут тоже отмечается некий парадокс: в начале этих отношений мужчина почти всегда старше. Он решает, он выбирает, он штурмует. А потом все в точности как в «Баттоне» - он начинает стремительно молодеть. Была возлюбленной - стала мамой. Нашел, так сказать, комфорт, а ничто так не расслабляет, не инфантилизирует мужчину, как этот самый комфорт, удобство, уютность жизни. Главное - не успеваешь заметить, как стал во всем зависеть от нее: где мои носки? Мои документы? Моя любимая душегрейка? Ты же везде наводишь порядок и знаешь, где что лежит. А я теперь ничего не знаю, тычусь, как слепой кутенок, в поисках утраченного бремени: а счет за квартиру? Ты заплатила за квартиру? Дети утерты, сам я накормлен? Что же в этой ситуации зависит, черт побери, от меня?!

Дело еще и в том, что сексуальные дела постепенно отходят не то чтобы на второй план, но как бы перестают играть определяющую роль, а мы ведь в этих делах активно самоутверждаемся. И тут наше мужское начало - и некоторое доминирование, и старшинство, потому что в конце концов мы их, а не они нас, - не подвергаются сомнению; однако в скором времени оказывается, что жизнь состоит не из этого. В постели мы берем кратковременный реванш, там мы взрослые. А все остальное время они старше, учат нас гулять по часам и вовремя высаживаться на горшок, «и постепенно сетью тайной»… В этом и ужас долгих любовных отношений: сначала мы старше, потом мы ровесники, а потом, вне зависимости от реального возраста, мы дети на помочах. И самый мощный символ любви, виденный мною в мировом кино, - это престарелая возлюбленная, кормящая и баюкающая годовалого бывшего Питта.

Я хорошо знал Анатолия Ромашина, добрейшего человека и большого актера. У них с Юлианой Ивановой, невероятно обаятельной и красивой девушкой с его курса, был счастливый брак с разницей что-то лет в сорок. И в одном интервью Иванова не без ужаса призналась: я чувствую, что временами я старше, чем он! Да, так оно и было. Я видел их вместе. Ромашин по-детски ныл, она по-взрослому командовала. Это была, конечно, одна из их бесчисленных ролевых игр - оба артисты, они умели расцвечивать быт. Но в основе этой игры было что-то подозрительно жизнеподобное. Я и сам себя ловлю на том, что даже дочь, лучше меня знающая, где что лежит в квартире, иногда относится ко мне покровительственно: в такие минуты важно срезать, иначе так и будешь у них в дошкольниках.

К сожалению, эту перемену собственной участи мало кто замечает. Может быть, поэтому мой роман «ЖД» трактуют всегда как роман о русских и евреях, несколько упуская из виду, что это история одной влюбленной пары, отраженной в четырех зеркалах. Просто на протяжении романа влюбленные успевают побыть во всех ипостасях: вот они командиры двух враждующих армий, вот разлученные войной любовники, вот он губернатор, а она туземка, а вот, допустим, он старик, а она девочка. Это нормальные фазы всякой любви, которая всегда происходит на фоне войны, потому что - «Все влюбленные склонны к побегу», они всегда беглецы, и мир им враждебен. Всякая книга о любви - обязательно о войне, даже если она дана фоном, упоминанием; ведь мы действительно командиры двух враждующих армий или по крайней мере полномочные их представители. Вероятно, я там недостаточно четко это прописал, хотя куда уж понятнее: Маша - Аша… Все эти четыре женщины - одно и то же лицо, и четверо мужчин - тоже, просто все они проходят через перечень ролей; но это, наверное, не объяснишь. Во всяком случае тот, кто любил, поймет.

Возраст, таким образом, чистая фикция, зависящая в основном от двух вещей: от ситуации любовной (чаще всего эротической), и от физических кондиций, которые, увы, напоминают о себе и требуют сообразности. Я разделил бы всех людей на две принципиальные категории - как Цветаева делила всех пишущих на «поэтов с историей» и «поэтов без истории». Есть люди с эволюцией, есть «данные» сразу, сформировавшиеся раз навсегда; о таких Пастернак сказал применительно к Маяковскому: «Весь в явленьи». Так есть люди, чей возраст меняется - не обязательно возрастает, может и убывать, - а есть и те, кто застыл в одном возрасте, оптимальном. Так Окуджава говорил о себе: «Мне было сорок, сорок - и вдруг стало шестьдесят». Ему действительно всегда было сорок: нагнал свой возраст и остался в нем. А когда исполнилось шестьдесят, трагически ломался.

Думаю, что у меня какой-то промежуточный случай, и рекомендую всем примерно тот же образ действий: у всякого возраста свои недостатки, мешающие наслаждаться его преимуществами. Так вот, надо как-то этот возраст законсервировать и извлекать в разных ситуациях, когда недостатки уже устранены. Скажем, сохранить детское счастье возвращения из школы или игру в шпионов с самим собой во время похода в магазин в осенних сумерках, но убрать все, что мешало: реальные страхи детства, реальное его бесправие. Этот возраст - лет восемь, девять, десять - я в самом деле умудрился сохранить и извлекаю этого мальчика всякий раз, когда у меня есть свободная минута. Когда у меня есть время элементарно взглянуть на облака, выгулять собаку, пройти с сыном компьютерную игру. Чтобы этот возраст вытащить, достаточно вспомнить пару-тройку вещей, которые замечал только тогда. Какую-нибудь клумбу с осенними левкоями по дороге из школы.

Второй такой возраст - двадцать четыре года. Почему именно он? Потому что он был, наверное, самый гармоничный в смысле соответствия желаний и возможностей. Дальше я начал про себя понимать какие-то не самые приятные вещи - типа того, что лучше мне вообще не слишком много общаться с людьми, потому что страсти страстями, но иногда при этом калечишь чужие судьбы. С этих пор я стал работать больше, чем хотелось, и больше, чем нужно, больше, чем живу. Я начал даже догадываться, что жизнь не стоит того, чтобы жить, потому что в ней проигрываешь всегда и всегда попадаешься в ловушки, а кончается все одинаково. Зато в работе есть по крайней мере критерии, и время проходит не совсем напрасно. А в двадцать четыре я все еще полагал, что жизнь выше литературы и вообще выше всего. Теперь я думаю совсем наоборот. Теперь я всячески стараюсь вычесть себя из любых отношений, потому что понимаю, что бываю в этих отношениях крайне эгоистичен, да оно же и себе дороже. Разрываться между двумя женщинами и двумя городами, везде врать, напрягаться, испытывать иногда, конечно, совершенно небесные минуты, зато и валиться потом в абсолютно зловонные пропасти, - нет, лучше все это оставить для литературы и переживать там, а еще лучше вообще забить свой день так, чтобы не оставалось мыслей о смысле жизни. Эти мысли бесполезны и даже вредны, потому что ничего нового не выдумаешь, а настроение испортишь. Но двадцать четыре года был последний возраст, когда я в собственном смысле жил, и теперь я по мере сил извлекаю себя тогдашнего, когда мне нужно влюбиться. Это иногда нужно.

Третий возраст тоже был отличный, это был кризис среднего возраста, выразившийся почему-то в черной ипохондрии. Я тогда подозревал у себя Бог весть что и в самом деле чувствовал себя так отвратительно, что жить не хотел. Веллер меня тогда спас - в который уж раз! - отправив к другу-психиатру, ныне покойному. Я пришел в его клинику в центре Петербурга - кругом сидели страшные маскообразные люди, которых он снимал с наркотической зависимости. Вышел врач, длинный, худой и мрачный. Так же мрачно пригласил в кабинет. Я зашел.

- Что вам? - спросил он хмуро.

Я стал рассказывать о своих страхах. Он молчал.

- И что? - спросил он уже не хмуро, а с откровенной злостью.

- Хотелось бы… какой-нибудь совет, - сказал я неуверенно.

- Совет тебе? - рявкнул он. - У…й отсюда на х…й и никогда больше не приходи!

Как я теперь понимаю, это была терапия. И она подействовала. Ипохондрия исчезла в тот же миг, как я пулей вылетел из его клиники. Но возраст остался, память о нем жива, и при случае я могу извлечь и его. Такое состояние - «жить не хочется» - тоже бывает полезно. Особенно если надо принять сложное решение, угрожающее неприятностями. Тогда легче всего сказать - а, идите вы все к черту и сам процесс жизни как таковой - тоже!

Это ненадолго, конечно. Но иногда помогает.

Так что возраст - это картотека, набор состояний, извлекаемых в зависимости от текущих потребностей. Придавать ему другое значение бессмысленно и смешно.

Кризис среднего возраста по-русски

Годы не идут

Куда ушло советское детство

От зачатия до рождения

Тетки

Старики платят полную стоимость

Трактат о поцелуях

В защиту Международного женского дня

В гостях у Гонтмахера восьмидесятых

С годами он стал чем-то похож внешне на Олега Ефремова, точнее - на Олега Ефремова в роли какого-то академика. Интерьер кабинета тоже больше похож на декорацию старого фильма или спектакля, чем на реальный кабинет, да он, в общем, и есть декорация - телефон-вертушка с гербом СССР на диске не работает с тех пор, как директором института стал Руслан Гринберг и правительственную связь перевели в его кабинет; портрет Ленина над столом - это тоже не столько портрет Ленина, сколько память о предшествовавшем Абалкину директоре института Евгении Капустине, которому этого Ленина подарили китайские экономисты. О наступившем капитализме напоминает, пожалуй, только вид из окна - часть своих помещений Институт экономики РАН, как и полагается бедствующему академическому институту, сдает в аренду продавцам автомобилей; в первых этажах институтской высотки - автосалоны Chevrolet и SsangYong. Академик Леонид Абалкин теперь - научный руководитель института. Сейчас академику 78 лет, скоро будет 79. А еще скоро будет двадцать лет с того дня, как 59-летний ученый принял предложение советского премьера Николая Рыжкова и стал заместителем председателя Совета министров СССР и одновременно председателем Государственной комиссии по экономической реформе при советском правительстве.

Экономисты тогда, в восемьдесят девятом, были практически поп-фигурами, и, по большому счету, ничего удивительного не было в том, что, может быть, самого на тот момент статусного советского экономиста позвали на ключевую позицию в правительстве с явным прицелом на то, чтобы двадцать лет спустя мы вспоминали об «абалкинских реформах».

Хотя, наверное, их и не могло быть - именно «абалкинских» реформ. Академик говорит, что программа его реформаторской комиссии предусматривала переход Советского Союза к полноценной рыночной экономике за пятнадцать лет.

- Но люди не хотели ждать 15 лет, настроение было - «Давай сейчас!», - говорит Абалкин. - Ситуация оказалась крайне осложнена тем, что люди устали ждать. Им обещали в свое время за двадцать лет коммунизм построить, обещали каждому квартиру к 2000 году отдельную дать. И они устали от ожиданий. И психологически в обществе произошел такой надлом, когда были нужны не ожидания, а быстрые результаты. Поэтому на волну вышли те люди, которые предлагали решить все даже не за 500 дней, а моментально.

Насчет «моментально» - это уже о Егоре Гайдаре, но летом 1989 года еще, конечно, никто не думал, что главным реформатором станет тридцатипятилетний журналист из газеты «Правда», хотя с Гайдаром Абалкин тесно общался уже тогда - и с тех же пор называет его «очень сложным человеком». В 1988 году почему-то именно Гайдар возглавлял комиссию ЦК КПСС, инспектировавшую Институт экономики. Комиссию прислали после спора между Абалкиным и Михаилом Горбачевым, который случился на XIX всесоюзной партконференции - о чем спорили, Абалкин не помнит, но после этой конференции Горбачев Абалкина «перестал воспринимать», и именно поэтому решение о приглашении академика в правительство единолично принимал премьер Рыжков.

- Рыжков пригласил меня в Кремль и предложил должность зампреда правительства, руководителя Государственной комиссии. Я спросил: «Сколько времени на размышление?» Рыжков говорит: «Сутки. Завтра ты должен мне ответить». Я говорю: «Вы понимаете, что мое назначение на эту должность вызовет крайне негативную реакцию среди ученых?» Он удивился, сказал, что не ждал такого поворота, спросил: «Почему?» Я объяснил: и потому, что вот, пошел на службу к власти, и в целом к таким назначениям отрицательное отношение. Ревность, обида, зависть - все в комплексе. И я сказал, что должен принять решение дома, посоветоваться с женой, хотя уже понимал, что соглашусь, - воспитание у меня все-таки советское. Но, с другой стороны, я видел отношение к людям, которые работают на власть, понимал, что вот такая зависть плюс эти настроения и ожидание быстрых перемен были распространены даже в среде ученых. Все хотели быстрых перемен. Я это понимал, но согласился.

Указ Президиума Верховного Совета СССР о назначении Абалкина был подписан 1 июля 1989 года - при переходе в правительство академику пришлось отказаться от мандата народного депутата СССР - в составе первого настоящего советского парламента депутат от КПСС Абалкин пробыл всего месяц и одну неделю, так ни разу и не побывав на съездовской трибуне, хотя неоднократно просил и Горбачева, и его заместителя Анатолия Лукьянова предоставить ему слово - вероятно, еще в силе была годичной давности обида генерального секретаря из-за спора на партконференции. С Горбачевым Абалкин помирился уже через несколько месяцев после назначения в правительство, когда во время какой-то встречи генсека с интеллигенцией Горбачев подошел к нему, пожал руку и сказал: «Слышал, вы теперь сотрудничаете с товарищем Рыжковым? Это хорошо, это правильно».

В правительство Абалкин пришел 1 июля, а к 1 сентября его комиссия, членами которой среди прочих были и известные ныне Евгений Ясин и Григорий Явлинский, должна была подготовить пакет экономических законопроектов для Верховного Совета СССР и плановые задания тринадцатой, так толком и не начавшейся, пятилетки. Это был первый в истории СССР пятилетний план, который правительство вынесло на рассмотрение Верховного Совета без предварительного обсуждения на заседании Политбюро ЦК КПСС.

Карьера ученого экономиста в Советском Союзе - что может быть скучнее? Накануне перестройки Леонид Абалкин возглавил кафедру политической экономии в Академии общественных наук при ЦК КПСС, а до того всю сознательную жизнь провел в Плехановском институте - студент, аспирант, преподаватель, старший преподаватель, доцент, завкафедрой. Но первый его роман с правительством случился почти за двадцать лет до приглашения в заместители к Рыжкову - осенью 1972 года профессору Абалкину впервые позвонили из Кремля. Звонил помощник премьера Алексея Косыгина - Анатолий Георгиевич (рассказывая мне об этом, Абалкин смешно оговорился - назвал его Анатолием Евгеньевичем, как шахматиста) Карпов. Сказал, что хочет встретиться.

- Говорит: «Берите паспорт, подходите к Спасской башне, там вас пропустят». Я пришел. Захожу к Карпову. Два человека сидят - он и другой помощник Косыгина, из Политбюро. Познакомились, поговорили, Карпов показывает мне какуюто бумагу - вот, мол, есть такой текст, мы просим вас с ним ознакомиться и высказать свое мнение. Отвели мне комнатку, в которой курить можно, я там сел, один раз прочитал, второй раз прочитал, и мне очень не понравился материал. Через какое-то время выхожу к помощникам Косыгина - а они как сидели вдвоем, так и сидят. Говорю: «Я, простите, не знаю, кто автор этого текста, вы или кто-то еще, но мне текст не понравился, вот у меня к нему такие замечания». Они: «Что вы предлагаете?» Я: «Если есть время, то мне нужно примерно неделю с ним поработать, и я подготовлю свой вариант». Они так переглянулись - хорошо, мол.

Уже потом Абалкин узнает, почему переглянулись помощники премьера - дело в том, что он был не первым экономистом, который читал этот загадочный текст. Вначале звонили профессору Бирману, заведовавшему в том же Плехановском институте кафедрой финансов. Бирману текст тоже не понравился, и он попросил чиновников привести к нему стенографистку и за два часа надиктовал ей новый текст. Он, может быть, и получился хороший, но Бирман в глазах правительственных аппаратчиков зарекомендовал себя легкомысленным человеком, и к его услугам правительство больше не обращалось. А Абалкин, который за две недели действительно написал новый текст, - потом оказалось, что он переделал статью Косыгина, посвященную 50-летию образования СССР, и 30 декабря «Правда» опубликует абалкинский текст за подписью премьера, - с тех пор стал постоянным спичрайтером главы советского правительства. «Но работал на общественных началах, никаких денег за это не получал».

- Писал ему доклады для съездов партии, когда он говорил о директивах на очередную пятилетку. Мы с его референтами садились где-нибудь в Горках, писали эти доклады, а потом собиралась наша группа, назначалась встреча у Косыгина. Кто-то из нас читал вслух, проходило две минуты, три, пять, потом Косыгин врезался в разговор, говорил что-то другое, тут же и стенографистка работала, потом мы брали ее записи и уезжали дорабатывать - он внимательно следил за текстом. Мы регулярно встречались, а потом, когда проходил съезд, члены нашей группы получали приглашения туда в качестве гостей - садились где-то наверху, сидели и слушали, что у нас получалось.

Косыгин в начале семидесятых - это уже бывший реформатор, смирившийся с тем, что его реформа (точнее, обе его реформы: реформа промышленности и реформа сельского хозяйства, одобренные соответственно мартовским и сентябрьским пленумами ЦК КПСС в 1965 году) захлебнулась. Абалкин считает, что Косыгин смог бы перестроить советскую экономику («И мы бы давно уже жили при рынке») только в том случае, если бы он сумел сам занять место Леонида Брежнева во главе партии. Но, по мнению Абалкина, Косыгин в принципе не мог бороться за власть, потому что до конца жизни остался психологически травмирован «ленинградским делом». Он так и не понял, почему его не расстреляли вместе с Вознесенским и Кузнецовым, и с тех пор панически сторонился любой политической борьбы, а без нее хозяйственные реформы были обречены.

- Аппарат воспринимал предложения Косыгина как угрозы своему благополучию и поэтому ждал любой возможности продемонстрировать Брежневу, что реформы опасны для страны. Такая возможность представилась в августе 1968 года, когда в Прагу вошли войска Варшавского договора - это была критическая точка. Вся эта история больнее всего ударила по экономическим реформам - любой намек на либерализацию воспринимался как повторение чехословацкого опыта со всеми соответствующими выводами. А ведь мы должны были осуществить то, что произошло во всем мире - компьютерную революцию, зеленую революцию. А мы просто их проспали. Люди, возглавлявшие страну, жили предыдущей эпохой индустриального типа. Сталин в 1946 году говорил - мол, нам надо производить столько-то угля, столько-то стали, и мы решим все проблемы. Вот это было мышление индустриальной эпохи. Оно у нас тогда достаточно прочно сидело в мозгах, а мир к концу шестидесятых уже вступал в новую технологическую ситуацию, требовались принципиально новые подходы, и общественное сознание не было готово к этому, оно законсервировалось.

Я спрашиваю Абалкина, зачем же тогда существовали все эти академические институты, если они не сумели доказать властям необходимость перевода экономики в постиндустриальную стадию. Академик разводит руками:

- Могла ли как-то в этом помочь наука - большой вопрос. Наверное, могла бы, если бы более решительно ставила вопросы. Но ведь на нас все идеологические штампы висели.

О благоприятной для Советского Союза конъюнктуре на нефтяном рынке, сложившейся ближе к концу косыгинского премьерства, Абалкин отзывается в менее драматических тонах:

- Фактор цен на нефть никогда не был таким критическим, как сегодня. Цены на нефть не обеспечивали, как сейчас, двух третей бюджета.

Конечно, как и всякий советский романтик, Абалкин уверен, что тот экономический успех, который в последние десятилетия переживает социалистический Китай, мог бы случиться и в Советском Союзе - если бы не локальные ошибки:

- Союз мог бы пойти по китайскому варианту. Я говорил об этом много, и с Горбачевым уже в нынешние времена разговаривал о том, что одной из наших ошибок было то, что мы не начали насыщение потребительского рынка товарами. Потому что, если вы насыщаете рынок достаточным количеством продовольственных товаров и продукцией сельского хозяйства, то вы получаете базу, на которой можно проводить любые реформы. И он согласился со мной. Но Горбачев очень увлекающийся человек, он постоянно менял свои позиции, ему тоже не хватало стратегического мышления. У Брежнева - у него мышление было стратегическое, но индустриальной эпохи, ориентация на чистый количественный рост сидела в крови. Мы этим гордились, мы показывали наши преимущества, у нас был ряд прорывных областей от ядерной бомбы до Гагарина, и это тоже, конечно, надо в зачет Советскому Союзу поставить. Но это все достижения прежней эпохи, а потом пришел Горбачев. А кем он был? Воспитанником бюрократической системы, хозяйственником никогда не был. Ну, на комбайне ездил…

Из правительства Леонид Абалкин ушел в декабре 1990 года вместе с Николаем Рыжковым - Рыжков слег с инфарктом, Абалкин вернулся в институт. Но в Кремле он все-таки еще окажется - на один день в августе 1991 года, после того как из Фороса в Москву прилетит Михаил Горбачев.

- Он сразу, как вернулся из ссылки, пригласил в Кремль человек 15-20 - политиков, экономистов, тех, которые не поддержали ГКЧП. Мы сидели у него в кабинете, слушали новости. С раннего утра до ночи сидели, нам бутерброды приносили, потому что даже пойти пообедать не было возможности. Толпа хотела идти громить здания КГБ и ЦК, и Примаков при всех звонил Попову Гаврилу Харитоновичу, просил остановить все эти действия. Тот остановил. Горбачев тогда же, при нас, назначил новых министра обороны, министра МВД и других силовиков, но через день Ельцин все эти указы отменил.

Больше с властью академик Абалкин никаких дел не имел, и даже можно уловить нотки злорадства в его рассказе о том, как другой знаменитый в те годы академик-экономист Станислав Шаталин, пользовавшийся особой благосклонностью Горбачева, однажды уже после смены власти по привычке зачем-то набрал на «вертушке» номер приемной президента:

- Десять или двадцать раз звонил - не соединяют, никак. А потом ему кто-то сказал: «Знаешь, а тебя ведь никогда с Ельциным не соединят». Это при Ельцине, собственно, и началось, раньше такого никогда не было, что самая сложная проблема и самый дорогой капитал - доступ к уху президента.

Я подхватываю - ну да, теперь у уха президента дежурит другой экономист, Евгений Гонтмахер, и Абалкин с гордостью кивает - да, мол, Евгений Шлемович заведует у нас сектором социальной политики. «Очень сильный человек, и очень резко пишущий. Но я его очень поддерживаю».

Слушать рассуждения самого Абалкина о нынешнем положении дел в экономике, честно говоря, не очень интересно - говорит, что «для успеха стране нужно объединение. Есть три силы, три гребца в одной лодке: власть, предпринимательство и наука. Вот если они объединяются вместе, гребут в одну сторону - тогда вас ждет успех. Если эти три силы разъединены, как сейчас, то успеха нет и не будет - то, что принимается в правительстве, в том числе и меры по регулированию экономики, никакой научной базы не имеет». Ну да, не имеет, а делать-то что?

Вспоминает Евгения Павловна Зенкевич

Я родилась в Херсоне во время Гражданской войны. Мои родители работали в театрах, постоянно находились в переездах. Отец, Павел Болеславович Зенкевич, был женат на маме вторым браком. Мама, София Александровна Свободина, происходила из Одессы. Мать была актрисой, отец был в театре… просто всем. Он был блестящий музыкант и дирижер, одно время работал как режиссер и даже антрепренер. Был он и артистом - насколько я понимаю, посредственным (в отличие от других своих ипостасей).

Тогда из Херсона им очень скоро пришлось уехать - у меня обнаружили чахотку, а лечиться в условиях, когда города переходили из рук в руки, понятно, не представлялось возможным. В связи с чем Херсон мы с родителями покинули так скоро, как только смогли. Около года мы прожили в Москве - пока чахотку у меня не сменил костный туберкулез; это намертво приковало родителей к столице. Меня на несколько лет забрали в санаторий в Сокольники, а родители в это время обменяли комнатку в Козицком переулке на дачу в Малаховке. В Москву я переехала уже в возрасте 10 лет - примерно тогда же, когда заново выучилась ходить.

Мы поселились в двух комнатах в Гранатном переулке. В одной квартире с нами жила не совсем адекватная дама, работавшая швеей; она была способна в приступе мизантропии прибить папины галоши к полу или выкинуть еще что-нибудь подобное. Еще одним соседом был некий красный командир, после революции никак не могший найти себе место и последовательно проваливавший любую руководящую работу, на которую его назначали. В конце концов он получил назначение на Дальний Восток, а его сменила милая еврейская семья из бывших сибирских крестьян. Нашим соседом сверху был Борис Иогансон, ставший затем известным художником.

Если спросить меня о том, какова была в те годы Москва, я затруднюсь ответить - после своего санатория я очень медленно привыкала к городу. Для меня единицей измерения мира был двор - дворик, похожий на поленовский, там происходила вся жизнь. Около меня, страстной любительницы животных, постоянно вились собаки; «Женька, убери свою псарню!» - говорила мне мама, боявшаяся войти в наш подъезд из-за обилия собравшихся там моих четвероногих приятелей.

Со временем дела в жилищной сфере пошли лучше: на лето наша семья стала выезжать в Абрамцево, а в Москве отцу с мамой дали пай в одном из первых писательских кооперативов, располагавшемся в Нащокинском переулке. Это был странный дом. Раньше на этом месте стояли три маленьких домика - их не стали сносить, а сильно надстроили сверху и объединили. Парадные просели, по стенам пошли трещины, и в итоге пришлось жильцов отселять, а дом перестраивать.

Это был знаменитый дом: прямо над нами жили Булгаковы, их соседями по лестничной клетке был Алексей Файко с женой, в других подъездах обитала семья Всеволода Иванова и Осип Мандельштам. Булгаков быстро сдружился с моим отцом на почве любви к музыке - бывало, они уславливались, что в определенное время отец садится за рояль и играет какое-нибудь заранее оговоренное, любимое Михаилом Афанасиевичем произведение, а тот в своей квартире его слушает. Перекрытия были тонкие, слышимость была прекрасная, так что Булгаков мог оценить игру отца в полной мере. Специально для Иванова пробили стену с соседней квартирой и соединили их: получились огромные восьмикомнатные апартаменты. Всем этим (плюс дача в Переделкино) управляла жена Иванова, Тамара Владимировна, властная женщина (я себе такой представляла Вассу Железнову), подчинившая себе не только хозяйство и литературные дела мужа, но и жизнь домочадцев и всего их окружения. С падчерицей Иванова Таней я одно время была очень дружна.

Моей первой школой (из-за болезни я пошла в школу в тринадцать лет, сразу в шестой класс) была бывшая Медведниковская гимназия. Как и положено, в школе была и своя шпана, причем верховодила девочка по имени Тереза. С ней вечно ходили два адъютанта; один из них как-то невежливо обошелся со мной, за что получил от меня пощечину. С этого момента Тереза меня зауважала. Однажды их товарищи, парни с золотыми фиксами и прилипшими к губе папиросками, прямо на моих глазах избили нашего физрука; уж не знаю, что у них были за дела. После этого на этих ребят была проведена облава - они попались на спекуляции бонами, и если адъютанты усилиями своей родни отделались несколькими допросами и легким испугом, то Тереза получила несколько лет лагерей, а по выходу совершенно опустилась.

Мне же из школы пришлось уйти - я затеяла петицию в защиту нашего соученика, которого решили отчислить, и нам удалось его отстоять. Однако перепуганная завуч повернула дело так, что затем пришлось уйти нам. Следующей школой была так называемая МОПШИК - Московская Опытно-Показательная. Среди ее учеников было много номенклатурных детей. Вместе с нами учились Юра Жданов, дети Орджоникидзе и другие жильцы ДоПр - домов правительства. Чванство и лицемерие в этой школе было великое. Когда начались репрессии, на детей пострадавших родителей другие ученики начинали смотреть сверху вниз - пока вдруг их самих не постигала та же участь. Со временем аббревиатура «ДоПр» стала расшифровываться как «Дом предварительного заключения». В МОПШИКе, как и положено, был директор безукоризненно рабочего происхождения и на редкость скудного ума (он, например, говорил: «Дети, следите за культурой своей речИ!»), и заместитель по фамилии Михельсон - цепкий и очень собранный человек, прекрасный педагог, умевший поставить на место любого провинившегося. Михельсон был латыш: после образования Латвийской ССР он стал министром просвещения этой республики.

В конце 20-х папа, а затем и мама, поступили на работу в МОДПИК (Московское общество драматических писателей и композиторов), которое возглавлял тогда Луначарский. После того как тот в самом конце 20-х сложил с себя полномочия, мой отец уличил нового руководителя Тронина (а это была помесь советского чиновника с делягой-нэпманом) в злоупотреблениях и был арестован. Тогда через три месяца его выпустили из тюрьмы и восстановили на работе. Правда, тяжелейшая пневмония вынудила отца заняться чисто литературным трудом: переводил со славянских языков, английского и итальянского. В чем, надо сказать, достиг большого успеха.

В 1936 году отца снова арестовали, опять по доносу, только на этот раз все было серьезнее. Его обвинили в том, что он входил в группу «украинских националистов - литературных работников», которая занималась антисоветской агитацией. Отец к моменту ареста знал четырнадцать языков, со многих переводил. Донос написал литературный деятель Валерий Тарсис. Руководителем преступной группы был И. С. Поступальский. Туда же записали поэта Нарбута, переводчика Шлеймана (Коробана) и литературоведа Навроцкого. Всем им дали по пять лет, но для отца с его здоровьем это был смертный приговор. Его срок вышел в конце 1941-го - однако его вместо освобождения перевели в другой, более жуткий лагерь. Там в 1942 году он умер, в лагерном стационаре, от болезни сердца - так нам, по крайней мере, сообщил Поступальский.

Ну, а через год после ареста моего отца я окончила школу. Надо было работать, иначе мне, как вы понимаете, было несдобровать. И я буквально обошла всю Москву в поисках работы. Везде, в общем, меня встречали приветливо, давали анкету… И понятно, что как только дело доходило до пункта о родственниках в местах заключения, тут даже при желании (которого у меня не было) ничего нельзя было утаить. И, естественно, после подачи анкеты место, увы, оказывалось занято. В конце концов, я натолкнулась на объявление о наборе на курсы продавцов букинистической книги. Я отправилась туда - там никакой анкеты не было, меня лишь спросили, нет ли у меня родственников за границей. Я с легким сердцем соврала, что нет, была принята и заступила на работу в букинистический магазин на Арбате, дом 4. Магазин этот, кажется, существует и поныне. Но работы своей я стеснялась - и однажды, когда ко мне зашел давний и добрый знакомый нашей семьи Алексей Файко, даже спряталась под стол.

Надо было идти учиться. У меня были склонности к естественным наукам, биологии - но раз уж вышло так, что с детства меня окружал театр, то и поступать я решила в ГИТИС; в тот момент было как-то не до поисков. В 1938 году я узнала, что там организуется новый факультет - театроведческий; везде экзамены прошли, а там еще можно было подать документы. Работы к тому моменту было мало, денег не хватало - и я решила попытать счастья. А сдавать в те времена в институт надо было практически все те же экзамены, что и в школе, плюс профильные. В нашем случае - собеседование с преподавателем. Его я прошла блестяще, а вот по литературе недобрала балл. К великому счастью, мне дали переписать заявление на экстернат - я ходила на все лекции, посещала все занятия, а на следующий курс меня перевели на очное. ГИТИС давал возможность прирабатывать сценографом, что мне в тот момент было необходимо.

Институт я заканчивала после начала войны - то есть буквально. Два госэкзамена прошли до 22 июня, два других - сразу после. Мой муж Рома в первые же дни записался добровольцем, но отправили на фронт его далеко не сразу. Фронт подходил, надо было эвакуироваться, но я решила, что тоже останусь в Москве до его отправки. Когда пришло время эвакуироваться, был выбор - ехать в Среднюю Азию или в Сибирь. Я поехала в Омск. Поехала - громко сказано. Идущие в тыл поезда брались штурмом. У меня на руках был полуторагодовалый сын, и мы с мамой попали в омский поезд только потому, что один мой приятель забрался в вагон, стоявший на запасных путях, и когда паровоз уже вывез этот вагон на перрон, прямо через окно принял у меня багаж и сына. Мы ехали девять дней, стоя и сидя, столько было народу. Четыре дня я простояла на ногах - если бы надо мной не сжалились проводники, я не знаю, что было бы. «На третью полку полезешь?» Еще бы. Забралась - и моментально заснула мертвым сном. Толкает меня мама - выведи сынишку, он просится. Я, толком не проснувшись, забыв, где нахожусь, шагнула вниз - и упала прямо на коленки проводникам.

По приезде я пошла на эвакуационный пункт. Помню, там был некий человек в сталинском френчике, который - помню как сейчас - говорил несчастным женщинам, собравшимся там, что они «не люди, а продукт войны». Просто урод какой-то. Я достала блокнот, карандаш и стала записывать. Тут он посмотрел в мою сторону и гаркнул: «Что вы там пишете?» Я: «Да вот речь вашу записываю». «А зачем вам она?» - «В „Крокодил“ отошлю». Он страшно перепугался, выгнал всех и стал кружить вокруг меня, чтобы я ему эту запись отдала.

Тут надо указать одну деталь. Обычно люди эвакуировались вместе с предприятиями, и вопрос расселения решался организованно. Мы же поехали своим ходом, не будучи приписанными ни к одному учреждению. И вот здесь нам довелось хлебнуть полной мерой. Нас не прописывали нигде. Я в какой-то момент сказала себе, что не вернусь в наше пристанище без ордера на заселение. В буквальном смысле обойдя весь Омск, я в какой-то момент, уже где-то на окраине, вдруг наткнулась на вывеску райисполкома. Зашла безо всякой надежды, просто для очистки совести. Был уже вечер, служащие разошлись. На месте был один мужчина - в военной форме. Оказалось - председатель. Я ему рассказала про нашу беду, про ребенка, маму. Он позвал какого-то своего подчиненного и велел тому выдать нам ордер на комнату. А тому, видно, хотелось поскорее домой, и он сунул мне в руки пачку ордеров - выберете, мол, какой-нибудь один, а остальные мне завтра принесете. Я просто не могла поверить: не было ни гроша, а вдруг алтын!

На следующий день пришлось спуститься с небес на землю. Кому-то, возможно, будет неприятно это прочесть, но встречали нас омичи с лютой ненавистью. Что вполне объяснимо: им самим трудно жилось (особенно до войны, когда в Москве было более или менее нормально), а тут еще мы приехали. Ордер, не ордер - после первого десятка квартир нам стало ясно, что нас нигде видеть никто не рвется. Добрели до окраины - улица, если я все правильно помню, называлась 4-я Северная - и присели на лавочку отдохнуть. К разговору вдруг прислушалась местная женщина. Стала расспрашивать, откуда мы, как и что у нас. А потом и говорит: знаете что, все равно ко мне будут подселять, пойдемте нашу комнату посмотрим. Ребенка я не боюсь, и лучше уж вы, чем кто-нибудь неизвестный. И стали мы жить вместе - и это оказалось нашим спасением. Наши хозяева, тетя Тася и дядя Коля, были из раскулаченных крестьян. В свое время, когда стало ясно, что тучи совсем сгущаются, тетя Тася собрала котомку, взяла мужа за руку и увела из деревни. Бросили все нажитое и двинули в Свердловск. Оттуда, перебиваясь с работы на работу, доехали до Омска, где и осели. Дядя Коля работал маляром на переведенном из Москвы авиазаводе - кажется, на Туполевском. Они всю жизнь мечтали о ребенке и в моего Павлушку влюбились как сумасшедшие. Тетя Тася работала дома - шила варежки для армии и заодно сидела с моим сыном. Мама устроилась директором Дома пионеров при гороно, я - туда же в массовый сектор. Однако наличие работы, в общем, ничего не гарантировало. Мы с мамой потихоньку начали распродавать вещи: чернобурку, выдровый отрез - все это я отнесла в комиссионку. И эти вещи долго там лежали - и не продавались. И когда в какой-то момент их кто-то купил: я пришла в комиссионку, получила деньги и заплясала от радости. Мне даже какой-то присутствовавший при этом мужчина сказал - ну дает, свое распродает и еще радуется. А я поехала в деревню, купила большой кирпич масла, половину коровы, и мы на это жили несколько месяцев. В Омске холодно - мы повесили все эти продукты в мешках в сарае, ничего не портилось.

В Омске на самом деле хороший климат - там даже сильные морозы, до сорока градусов, переносятся легко. Но стоит этот город в степи. В области были леса - но привезти топливо было не на чем, все машины были реквизированы для нужд армии. Все, что было в городе деревянного, пошло на растопку в первую же зиму. Сначала - деревянные тротуары. Погреться было невозможно. Помыться, согреть воду, испечь хлеб (даже при наличии муки) - невозможно. Один стакан молока стоил сто рублей, а зарплата - у меня, например, - была двести. Изредка была картошка: мы ее терли в муку для картофельного хлеба. Иногда дядя Коля приносил с завода очищенную олифу.

Помню два самых страшных эпизода, один со счастливым концом, другой… В общем, однажды заболел мой сын дифтеритом. Пролежал положенный срок в больнице, но никак не мог поправиться. Мы собрали последнее, что можно было продать, и выручили за это немного денег. Совсем немного - хватило на поллитровую банку сливочного масла. Оставили его дома, ушли с мамой на работу, возвращаемся - банка пуста. Мы говорим - где масло? А тетя Тася нам: я его Пашке скормила. Мы чуть в обморок не упали, спрашиваем: как это может быть, пол-литра масла? Ну если душа просит, отвечает тетя Тася. А сын мой вскоре после этого пошел на поправку и выздоровел. Маслом вылечился.

Жизнь постепенно стала налаживаться - нам дали участочек земли, я стала выращивать там овощи. Помидоры у меня росли, можете себе представить? Другой эпизод - пострашнее. После того как пробили ленинградскую блокаду, к нам повезли детей-сирот. Меня вызвали в горком комсомола и сказали: надо провести через санпропускник около ста ребят, начинай организовывать работу. Омертвевшие, высохшие, без единого движения фигурки. Полная комната детей - такая страшная, жуткая тишина, что слышно, как мухи на окне жужжат. Мы мыли тех ребят, у кого были кожные заболевания: опускали руки до локтя в дезинфекцию и мыли. Вымытых выносили в предбанник - они были такие легкие, что делалось жутко. Один из них потянулся ко мне и так тихо сказал: «Теть, возьми меня на ручки». Я взяла его, и он начал рассказывать, как было в Ленинграде… Что «травка невкусная»… Я бы забрала его, оставила бы с собой, без колебаний - просто, к счастью, оказалось, что его отец жив.

Вернуться обратно в Москву до конца войны тоже было делом нелегким - был нужен вызов, а мне его, так уж вышло, сделать было некому. Помогла водочка - за бутылку мне выправили нужную бумагу, и я одна, без сына, вернулась в столицу (Паша вернулся вместе с моей мамой через несколько месяцев). Причем, надо сказать, по сравнению с Омском, где у нас была налаженная жизнь, в Москве был просто голод. У свекрови было трехразовое питание на работе, в связи с чем ни карточек, ни пайков, которые можно было отнести домой, ей не полагалось.

После войны жизнь складывалась не менее интересно, чем до. Меня влекла наука, и я поступила работать в научный кабинет при театроведческом факультете. И так уж получилось, что почти все сотрудники хромали на пятую ногу, скажем так. И в какой-то момент - нет, никого не арестовали, - просто кабинет был ликвидирован за один день. Интересно, что ровно за сутки до того мой знакомый Петр Кабанов, работавший в Комитете по делам искусств, позвал меня туда на работу. А Комитет этот был известной клоакой. И я Кабанова в простых выражениях развернула. На что он ответил: «Посмотрим, что ты скажешь завтра». Понятно, что назавтра его предложение пришлось принять с благодарностью.

Ничего более страшного и гадкого, чем этот Комитет, тогда просто не было. Его начальник Гусев был этакой сволочью по призванию - он делал людям гадости просто потому, что страшно это любил (так, при моем найме на работу за время, которое я шла от его кабинета до отдела кадров, сумма моей зарплаты вдруг резко сократилась, и я была готова устроить скандал). У заместителя Гусева Лебедянского под стеклом был список сотрудников с еврейскими фамилиями, которые должны быть все заменены русскими. И он их медленно, по одному выдавливал. Боролся с космополитизмом.

В середине пятидесятых отца реабилитировали стараниями украинского Союза писателей. Нам выдали 3 000 рублей: в народе, среди родственников репрессированных это называлось «деньги за погубленную жизнь». Но если уж говорить о реабилитации, то Поступальский был единственным, кто действительно смог восстановить здоровье и вернуться к жизни: он скончался в девяностых. Нарбут, с его отнятой рукой, был утоплен в Колыме в рамках «избавления от инвалидного балласта». Навроцкий вернулся, но прожил после возвращения очень недолго. Я помню врезавшиеся мне в память дикие слова одной служащей из Союза писателей: «Вам повезло, что Зенкевич умер, они все оттуда психами приезжают».

Чрезвычайно любопытно сложилась судьба доносчика Валерия Тарсиса, сразу после ареста отца присвоившего все его переводы, замкнувшего (правда, ненадолго - ворованное впрок не идет) на себя почти всех его авторов, а также убеждавшего мою мать переселиться из кооператива в Нащокинском в коммуналку, чтобы «не злить начальство» и освободить место ему с женой. А в постсталинскую эпоху ему, видите ли, оказалось как-то сильно не по дороге с советской властью - в 1962 году, после публикации его «Сказания о синей мухе», Хрущев распорядился отправить Тарсиса в сумасшедший дом. В 1966 году он проходил по делу Синявского и Даниэля, после чего был выслан, только не на Колыму, а в Лондон. Печатался в журнале «Посев», считался диссидентом. И спал спокойно, наверное. Умер в Берне.

Я видела, как жизнь ломала и перемалывала честных людей. Как угас после закрытия его Камерного театра близкий нашей семье Таиров, не боявшийся после отца ареста интересоваться его судьбой. Как постепенно ушел в безвестность Алексей Михайлович Файко, таланту которого в новые времена не нашлось места. В 1972 году мы с мужем поселились в квартире на окраине Москвы, у Речного вокзала. Недалеко от нас, на Ленинградском шоссе, находился дом престарелых, в котором доживал свой век Файко, и я его до кончины время от времени навещала. И он до последнего сохранил трезвый ум и бодрый дух.

Довоенная Москва в рассказах Юдифи Новиковой

Я родилась 7 ноября 1917 года, по старому стилю - 24 октября. Ленин говорил: «23-го рано, 25-го поздно». Родильный дом был на Мясницкой. В это время шли бои за почту, телеграф, телефон. С крыши роддома обстреливали Центральный почтамт, поэтому матерей с детьми эвакуировали. Папе позвонили, чтобы он приезжал за нами, но извозчики ехать в центр боев отказывались. Какой-то старик заломил цену и поехал. На обратном пути рабочие пикеты проверяли: «Что везешь?»

Жили мы в Костянском переулке, в доме № 14, где родители обитали с 1914 года, и мы прожили уже все вместе до 1960-го. Родителям, как евреям, жить в Москве запрещалось. Но папа говорил, что они были «швейцарскими подданными»: платили швейцару и спокойно жили. Потом мама поступила на медицинские курсы, что давало право жительства в Москве. Окончив их, получила звание повивальной бабки 2-го разряда.

У моего отца, Давида Соломоновича Канеля, была тетя Саша. Ее и известного кардиолога доктора Левина приглашали для медицинского заключения о причине смерти Аллилуевой - требовали, чтобы они написали «аппендицит». Оба отказались. Когда возникло «дело врачей», Левин чуть ли не возглавлял этот список «убийц в белых халатах». Папа до революции работал на Прохоровской мануфактуре, после - в разных главках нефтяного министерства бухгалтером и экономистом. Мама, Левинзон Цина Мордко-Эльевна (в быту Цина Марковна), родилась в Белостоке в 1891-м. Ее отец, мой дедушка, был очень религиозным: до Второй мировой войны у него собирался миньян, то есть положенные по Талмуду 10 евреев для изучения Торы. Там были разные люди - от простого рабочего до известного врача Боткинской больницы по фамилии Соловей.

Мамина большая семья до революции жила бедно. В их московской квартире, располагавшейся в подвале дома на Пушкаревом переулке, было три комнаты, уборная и кухня. Все комнаты имели выход в маленькую прихожую. Две боковые комнаты еще имели выход в большую среднюю. Когда приехала вся семья, в средней комнате жил дедушка с двумя сыновьями, а две дочери имели по комнате. Нижний край окон был несколько выше над полом, чем обычно. А с улицы нижний край окна был на уровне тротуара. Под полом квартиры часто стояли грунтовые воды, и администрация домов периодически меняла половые доски. Когда их выбрасывали на улицу, прохожие удивлялись грибам, которые росли на их нижней стороне. Ни ванной, ни газа не было - мылись в корыте на кухне и раз в неделю в бане.

Условия, понятно, были не самые худшие. В какой-то момент в трех комнатах жило уже три семьи, но все же это была если и коммуналка, то родственная, жили дружно. Правда, у них в квартире обитал еще один человек. Звали его все по фамилии - Бусель. Это был маленького роста щуплый еврей, постоянный участник дедушкиного миньяна. Он работал инкассатором на трикотажной фабрике. Мне иногда он приносил трикотажные кофточки, которые выдавали работникам из брака - для моего бедного гардероба они были не лишним подарком. Один раз Бусель вез зарплату всей фабрике, и на него напали. Однако он оказал сопротивление и денег не отдал. В той драке он пострадал, но не очень тяжело. Никто не ожидал от этого субтильного человека такого подвига.

Так уж получилось, что вся наша семья расселилась вокруг Сретенки. Мамина родня в Пушкаревом переулке, мы по другую сторону жили - в Костянском. Тетя Ева, мамина сестра, со своей семьей - в коммуналке на Малом Головине. И до, и после войны все часто собирались у нас: играли в лото и карты. Когда мне было еще лет пять, и я о чем-то рассказывала, кто-нибудь из родственников выражал недоверие: «Не может быть!», мама всегда говорила: «Юдифь никогда не врет». Сейчас уже не помню, так это было тогда или нет, но я эту фразу усвоила и, действительно, в жизни не солгала ни разу. Когда папа сомневался в правдивости моих рассказов, он выражал это так: «Если это выдумка, все равно интересно».

Не скажу, что помню себя с двух с половиной или трех лет, но отдельные эпизоды помню хорошо. Помню отлично интерьер фотографии, где мы с мамой делали снимки: приоткрытое окно с рамой без переплета, протянутую вдоль салона проволоку, по которой скользила подвешенная зеленая штора. Помню мою преданную няню Акулину, с которой мы в любую погоду гуляли целыми днями. Меня она часто шутя ругала: «У-у-у, домовая!» Помню, что она собирала тогдашнюю свинцовую фольгу от чая и прикладывала ее к местам, где у нее болело. Наша семья пила чай из чайника, а няня ставила себе самовар: садилась один на один с самоваром и долго, «с полотенцем», чаевничала. Она прожила у нас до 1924, кажется, года.

С ней в нашей жизни связан такой эпизод. Зимой 1922 года позвонили в дверь двое - мужчина и женщина - и спросили папу. Он был на работе. Посетители сказали, что он им нужен по делу и, мол, нельзя ли узнать, когда он будет дома. Телефона у нас тогда не было, и мама попросила их подождать, пока она поднимется на 5-й этаж к знакомым и от них позвонит. Мама ушла, а женщина встала в дверях детской. А габаритов эта дама была таких, что загородила весь проход. Она подала мне книжку и попросила почитать. Мне только исполнилось 5 лет. Читать я не умела, но «Крокодил» этот знала наизусть и знала, где переворачивать страницу. Няня хотела пройти на кухню, но на нее цыкнули: «Сиди, старуха». Потом она рассказывала, что почувствовала неладное, но прорываться не стала: «А ну они мне Борьку (моего брата, ему было меньше полугода) на плиту посадят».

Потом оказалось, что пока я развлекала женщину «Крокодилом», мужчина в спальне родителей подчистил гардероб и видно передал третьему участнику, который оставался в подъезде. Вечером оказалось, что они украли дорогое котиковое (не из крашеной кошки, а из выхухоли) манто, которое мама почти не носила, театральную сумочку из серебряного бисера и кусок шелка. К папе пришел его приятель, следователь убойного отдела МУРа Дмитрий Николаевич Лачаев. Папа рассказал ему всю эпопею, на что тот ответил: «Это мои хорошие знакомые!» Меня это, помню, очень тогда удивило. Как это у папиного товарища, а значит человека порядочного, воры могут быть хорошими знакомыми?

Грамоте и чтению меня начал учить папа. Думаю, не очень правильно: техника чтения у меня была плохая всю жизнь. Но вообще я была неразвитой. Например, в 24 году, когда хоронили Ленина, я спросила няню, почему так гудит за окном. Та ответила: умер Ленин. Я понятия не имела, что это за Ленин. Вообще с его смертью у меня связаны особые воспоминания. Дни стояли очень морозные. Папа ходил по комнате взад-вперед: он так делал всегда, когда нервничал. На обеденном столе гора хлеба. Понятно, что он думал, не кончится ли НЭП, не опустеют ли опять магазины и не подступит ли голод. Потом пришла мама, оказывается, она прошла в траурной очереди через Колонный зал. Было мне тогда шесть лет.

Вскоре у меня появилась подружка-соседка Женя Коган. Они вместе с родителями жили в соседнем доме, занимали две комнаты и еще одну без окна. Материально они жили хорошо - ее отец Яков Моисеевич был, как тогда называлось, нэпманом. Кажется, имел большой магазин. Позже Коганы в компании с несколькими нэпманами построили большой кирпичный дом с большими квартирами для каждой семьи. Мы с мамой один раз были у них в гостях. Когда НЭП кончился, дом у них, естественно, реквизировали. Их участь разделил гуталиновый фабрикант Функ - его знаменитый дом на Мархлевского впоследствии стал нашей районной поликлиникой.

В школу тогда принимали только с восьми лет. А так как мне исполнялось восемь лет после начала учебного года, то я поступила в школу почти девяти лет, в 1926 году. Это была школа № 5 СОНО (Сокольнического отдела народного образования), и находилась она прямо на Садовом кольце. На фасаде под крышей все годы оставалась надпись: «Гимназия им. Страхова». Часть учителей этой гимназии до моего 5-го класса оставались и у нас. В этой школе до меня учился известный авиаконструктор Яковлев.

Из старых, гимназических педагогов в ней оставались только завуч и учитель математики Сергей Кузьмич. Вместо одной ноги у него был протез, прикрытый брюками, и при ходьбе он постукивал. В большую перемену Сергей Кузьмич проходил по столовой, где мы завтракали, и, останавливаясь около некоторых, поглаживал их по голове и приговаривал: «Ешь, ешь. Кто быстро ест, тот быстро работает».

Когда я была в 5-м классе, шефствовавший над школой завод сельскохозяйственного оборудования, двор которого граничил со школой, устроил чистку педагогического состава. Старшие школьники, а точнее, шестые и седьмые классы по этому поводу устроили забастовку. Дело было неслыханное - некоторых активистов из школы убрали.

В нашем переулке с одной стороны дома 12 был заезжий двор для ломовых извозчиков, а с другой - чайная. Несмотря на название заведения, там всегда было полно пьяных, постоянно происходили драки. В школу я ходила по Ананьевскому переулку, который был продолжением нашего Костянского и выходил на Садовую. По обеим сторонам переулка были рынки. Справа - Инвалидный рынок, с его скверным запахом и постоянными драками. Слева - Сухаревский. Этот рынок располагался по обе стороны Сретенки, параллельной этому переулку. Ходить было страшно.

В первую пятилетку эти рынки ликвидировали. Вместо Сухаревского построили несколько 5- или 6-этажных домов с черепичными крышами. Их заселили иностранными специалистами, которых тогда приглашали из разных стран.

Вместо инвалидного рынка построили большой дом общества «Меховщик». На первом этаже этого дома открыли магазин, который в быту так и называли «Меховщик». Заезжий двор и чайную закрыли значительно позже, чуть ли не после войны. Во всяком случае, два блочных дома вместо них построили уже после прихода Хрущева.

Рядом с нашим домом с одной стороны был дом 12, о котором я писала, а с другой стороны - двухэтажный, полная развалюха. Его подпирали несколько столбов. Смотреть было страшно, не то что жить в нем. Во время фестиваля 1957 года какие-то иностранцы, смеясь, его фотографировали.

Когда люди с презрением или осуждением строительство Хрущева называют хрущобами, я всегда встаю на его защиту. Да, там экономили во всем, чтобы сберечь полтора метра электропровода, выключатель ставили под потолком, а управляли им веревочкой. Надо было строить дешево и быстро.

Быть может, у меня личные основания для этого - если бы не хрущевское строительство, мамина родня так и жила бы себе в своем мокром подвале на Пушкаревом и спали бы на столе, под столом и на полу.

Рядом с нашей квартирой была похожая двухкомнатная. В одной комнате жил бывший швейцар Абрам с женой Дашей (те самые, которые давали нам «гражданство»), а в другой - дворник Глеб с женой и семьи двух (!) его дочерей. Стояло три кровати - на каждой по семье. И по ребенку.

Я ходила в пионерский отряд при Госторге. Эта организация помещалась в большом сером доме в том конце Мясницкой, который ближе к Садовому кольцу. В этом доме я впервые увидела рядом с обычным лифтом так называемую «непрерывку». Цепь из открытых кабин медленно двигалась перед открытым проемом. В эти кабины на ходу входили и на ходу выходили. Больше в жизни таких устройств не видела.

Рядом с этим домом через несколько лет появилось здание со сплошным стеклянным фасадом. Архитектором, кажется, был Корбюзье. На другой стороне Садового кольца находилась детская библиотека-читальня, где мы брали книги и где наш отряд помогал что-то оформлять и ремонтировать старые тома. Библиотека носила имя М. Ю. Лермонтова, так как Лермонтов родился именно в этом доме. Потом на месте этого строения у Красных Ворот выросла сталинская высотка.

Сухарева башня, оригинальное строение из красного кирпича, стояла на Колхозной площади. Башня замыкала Сретенку, но в ней была сквозная арка для проезда дальше на Мещанскую улицу. Арка подходила только для гужевого транспорта, когда появились трамваи и машины, ее снесли (снесли и все сады, которые были у каждого дома по обе стороны Садового кольца, и осталось от Садового кольца одно название). В башне был музей криминалистики, про который говорили, что он служит учебным заведением для преступников. В этом музее я не была, но со школьной компанией в 7-м классе ходила туда на выставку проектов Дворца Советов. Кстати, того проекта, по которому он потом строился, там не было. Зато хорошо помню один проект, представлявший собой в плане пятиконечную звезду. По нему, как вы знаете, потом был построен театр Советской армии.

Отец моей подруги детства, Дины Блискавицкой, был журналистом и активным троцкистом. Когда мы с ней подружились, он только что вернулся из заключения или ссылки. Он был арестован сразу после высылки Троцкого. Второй раз он загремел, когда убили Кирова, - и надолго, ему удалось выйти только во времена реабилитации. Отец Дины был действительно очень активным и видным троцкистом. У них дома бывал Радек, какой-то член правительства и т. п. Жили они в Ананьевском переулке, в сером доме с колоннами.

Когда родителей арестовали, Дину с младшей сестрой Раей из квартиры выселили. Правда, дали комнату в одном из тех самых домов с черепичными крышами. Но позже, перед самой войной им вообще предписали выехать из Москвы.

Папа прожил на Урале два года в командировке - он работал в тамошнем филиале нефтяного главка, и был командирован туда в связи с обнаружением нового месторождения. За это время у нас пытались отнять комнату, а потом и всю квартиру. Был суд. Но у нас, слава Богу, была бронь на все время его работы. Суд решил в нашу пользу. Мама дала папе телеграмму: «Все в порядке». А папа получил: «Все в продаже». Тогда газеты были полны фельетонов на тему телеграфа, так он работал.

Почти поголовно неграмотная страна при большевиках менее чем за 10 лет превратилась в страну сплошной грамотности. В договорах, которые заключались с домработницами, профсоюз следил, чтобы был пункт об обязанности хозяев отпускать их на занятия ликбеза без вычетов из зарплаты. К этой работе привлекались старшие школьники. Так нас, школьниц, прикрепили к ближайшей пожарной части. Мы учили грамоте пожарников.

В конце улицы Мархлевского была большая телефонная станция, куда нас водили на некоторые уроки труда. Во дворе школы была французская церковь. Там при нас служили панихиду по убитому французскому министру иностранных дел Барту. Рядом со школой, за сплошным каменным забором, был особняк Ягоды.

Кинокартин тогда выходило мало, девять-десять в год, поэтому каждая становилась событием. Помню, еще в семилетке нас всех из лагеря повезли смотреть первую отечественную звуковую картину «Путевка в жизнь» о жизни беспризорников. Потом была вторая звуковая картина - «Груша Кондакова», о работнице фабрики фарфоровой посуды, где очень обыгрывались возможности звука в звучании фарфора. Из немых картин помню только «Багдадский вор» с Мэри Пикфорд и Дугласом Фербенксом и «Медвежью свадьбу» по сценарию Луначарского. Среди черно-белых немых картин преобладали иностранные, но были и наши, с красавицей Верой Холодной. Которая, как оказалось потом, жила в соседнем с нами доме № 12.

Мой жених Давид был в месткоме МГТУ им. Баумана, где мы учились, заведующим культурным сектором: организовывал походы в музеи, вечера, распространял театральные билеты, так что в театры мы ходили часто. Тогда, кажется, еще существовал 2-й МХАТ. Мне запомнилась и понравилась постановка «Сверчка на печи», но в газетах писали, что Ленин оценил ее, как мещанское искажение Диккенса. Театр скоро закрыли. А были там прекрасные актеры: Берсенев, Гиацинтова, Серафима Бирман и другие. Двух первых я видела потом в «Норе» в ТРАМе. В помещении бывшего 2-го МХАТа сделали Детский театр (нынешний РАМТ).

Бывали в Еврейском театре. Но и в «Тевье-молочнике», и во «Фрейлахсе» вместо Михоэлса играл Зускин. Самого Михоэлса я так живым и не повидала. Посмотрели мы с Давидом в Малом и «Любовь Яровую» с Пашенной в главной роли. Были дважды в театре Мейерхольда - на «Лесе» Островского и «Даме с камелиями» по Дюма. «Лес» совсем не помню, а вот в «Даме с камелиями» играла жена Мейерхольда Зинаида Райх.

В конце 30-х у нас в квартире уже был телефон. И весь дом ходил уже к нам, так как в 22-й квартире у Кабаковых (той самой, куда мама ходила звонить, когда нас обчистили) было трудно пробраться между увеличившимся ее населением. Часто нам звонили: «Позовите такую-то из такой-то квартиры», и мы ходили, звали. Занималась я за большим письменным столом в столовой. Приходилось делать это под аккомпанемент телефонных разговоров. Мать Бориного товарища Вити Мацова, хирург по специальности, приходила с записной книжкой и всю ее обзванивала.

Уже после войны мы с Давидом часто гуляли вечерами - Ананьевский переулок, Садовое Кольцо до Уланского переулка, по нему и Даеву переулку - и домой, на Костянский. На углу Ананьевского и Садового кольца на столбе было объявление: «На этом перекрестке погибло 6 человек. Не спешите быть седьмым». И правда - на наших глазах машина сбила мальчика. Мы услышали визг тормозов. Из машины выскочил военный, поднял мальчика на руки и бегом в приемный покой Склифа.

Записал Алексей Крижевский

Чем живет дом милосердия

- Двадцать первого года.

- Двадцать третьего.

- Двадцать пятого я.

За окном первое солнце, обильная капель; у ворот жмурятся жирные интернатские коты; агрономша Сухих, отложив книгу, спускается кормить голубей. Образцово-показательная бабушка Марья Кирилловна быстрым молодым движением задирает халат и показывает мне «килу» - опухоль на боку. Не жалоба, но похвальба, - изрезанная вся, а вот живу! радуюсь! смотрите-завидуйте!

Старушку делает платок; без платочка - была бы пожилая дама: все на месте - стройная, ироничная, острая в разговоре. Восемьдесят восемь лет.

- Мы с Марьей Александровной надеемся дожить до девяноста.

- Ну и до ста, - говорю я не очень уверенно. - Почему бы и нет.

- Нет, - спокойно возражает, - это лишнее. Дураками жить не надо. Но до девяноста нам хотелось бы - потому что уж какая тут хорошая жизнь, и мы тут все собрались добропорядочные бабушки.

Выпрямившись, Мария Кирилловна поет: «Нам песня строить и жить помогает», - и слегка марширует. Она поет песню до конца. Голос у нее отменный - насмешливый, сильный и молодой. Почти девичий.

Конечно, это конферанс для гостей, да и иронию не спрячешь (Марья Кирилловна вошла во вкус и исполнила также «Дайте в руки мне гармонь»), но все равно чувствуется: им здесь неплохо. Мрак казенного дома все равно не заболтать, а здесь мрака нет, есть весна, большая очень светлая палата и чистые, вымытые, благостные бабушки. В первой палате Белевского дома-интерната милосердия для престарелых и инвалидов (300 км от Москвы, Тульская область - на границе с Калужской и Орловской), где живут самые крепкие и «добропорядочные», за домашность отвечает большой туркменский ковер на стене; когда-то за такими писались в очереди.

- А вот в старости - только жить, а я уже состарела. Жила хорошо, а жить уже некогда. Детей не было, для себя жила. Водки сроду не пила, и пудриться мы не пудрились. Не блядовала, и водки сроду, - она идет по второму кругу, рассыпаясь в комплиментах богоугодному дому, и наблюдающая за беседой фельдшер Надежда Петровна поощрительно улыбается.

Ключевое слово - «дают».

- Как жили-то: красивое не на что, мыла не на что, соли не на что. Лен сеяли и тканые рубахи шили себе, не могли ситца купить к Троице. Мы-то всю жизнь дерюжкой накрывались - дерюжку носили, а тут одежу дают, белье, все дают. Постель чистая, белая, меняют раз в две недели. Деньги есть у нас, четверть пенсии дают на руки. Еду дают - завтрак, обед.

- И полдник! - уточняет палата. - Полдник даже!

- И ужин. А что до жизни, деточка, то жизнь прожили мы честную и трудную.

- Честную и трудную, - одобрительно резонирует палата. (Я еще несколько раз услышу эту формулу.)

- На всем готовом мы, сытые, деньги, тепло, никогда так хорошо мы не жили…

Шепчет:

- Вот только подмыть негде, - и трогает себя между ног.

«Подмыть негде» есть показатель не бесчеловечного интернатского жизнеустройства, но архитектурной непреодолимости. Здание Белевского дома-интерната для престарелых и инвалидов - памятник классицизма XVIII века, перестройке не подлежит, попытки предыдущих директоров утвердить пристройки успеха не имели, - и сейчас старухи спускаются в столовую и туалет по очень красивой, с резными балясинами, но крутой деревянной лестнице. Это здание - бывшая гостиница Крестовоздвиженского женского монастыря, с 1874 года - епархиальная школа для девочек (читаю список учительниц: «…монахиня Феофания Кросникова, окончила курсы в Московском Николаевском институте, монахиня Магдалина Ревякина, домашнее образование…»), позже - церковно-приходская школа, в раннесоветское время - молокозавод, с 1935 года - дом престарелых. Присутствует почти на всех видовых открытках Белева. И в самом деле, вид на излучину Оки здесь такой, что впору ставить панорамную площадку с трубой, и калитка выходит сразу на крутой берег.

Здесь, конечно, не нищета, но та бедность, которую принято называть опрятной. И комфорт не всегда в ладах с безопасностью. Да, такая лестница - зато обработана противопожарным составом до последнего сантиметра (один из самых страшных пожаров - в Николо-Вельегорском интернате для престарелых в позапрошлом году - был поблизости). Да, ветхое здание - зато в прошлом году, как рассказывает директор Инна Алексеевна Репрынцева, полностью поменяли электропроводку - аж на полмиллиона рублей. Дом милосердия находится, слава богу, на областном бюджете, и хотя денег мало - а в этом году остались защищенными только жизненно важные статьи расходов, - но если прокричать в область, то, как правило, отзываются, говорит Инна Алексеевна. В городе ее характеризуют как «хозяйку» и «очень добросовестную женщину», поднимающую интернат. Только поэтому в доме милосердия есть свет, вода, еда и даже совсем немного лекарств.

Идея Белева - город-музей; еще я слышала определение «несбывшийся Суздаль». И в самом деле: древнейший русский город, ровесник Москвы, город-крепость, центр удельного Белевского княжества, богатый ярмарочный город на торговых путях и - окончательно захиревший к началу прошлого века благодаря железнодорожной экспансии (вот правильно Константин Левин ненавидел железные дороги) и обмелению Оки. Культурный бренд Белева - Василий Андреевич Жуковский; здесь, в селе Мишенском, родился, здесь томился по юной своей племяннице Маше Протасовой. Вся русская литература, особенно усадебного извода, так или иначе отметилась в Белеве - от Фонвизина с Пушкиным до Пришвина с Пантелеймоном Романовым.

…Мы собственно и поехали в Белев «на историю». В 1826 году в белевском доме купца Дорофеева тихо скончалась, возвращаясь из Таганрога, вдовствующая императрица Елизавета Алексеевна, «на троне добродетель с ее приветною красой», - и через несколько лет дом купца Дорофеева был выкуплен императорским двором и передан во владение городскому Вдовьему дому - фактически прототипу нынешнего Дома милосердия. Хотелось увидеть линию и традицию, понять идею и специфику белевского призрения. Должна же, думалось, в таком городе наличествовать нарядная попечительская активность, пусть декоративная, но филантропия, уездная благотворительность; должны, так или иначе, благодетельствовать немощным уездные аристократки. Все мимо - город не участвует, сюжет проваливается. Традиции нет, общественного фонда при доме престарелых нет, да и в самом доме нет элементарных вещей, которые, наверное, вполне под силу были бы местным бизнесам. О чем более всего мечтает персонал интерната? О передвижном умывальнике и о передвижном туалете для «обеспечиваемых» из второго отделения. О настенных поручнях, которые позволяли бы старикам передвигаться «по стеночке»; о памперсах, наконец. Об одноразовых шприцах и дешевых лекарствах, которых так не хватает, самых обычных - эналаприле, цефарозолине, простых антибиотиках. В прошлом месяце на лекарства потратили 11 тысяч рублей - это на весь интернат, на 68 «обеспечиваемых». По программе ДЛО бабушки ничего не получают, давно отчаявшись выбить положенные лекарства, ведь льготы монетизировали.

Вопросы отпали, когда я пыталась пройти к городской администрации. Все классично, все разумно в этом райцентре: вот Ленин, вот воин-освободитель в элегической еловой тени, - но подойти к главному парадному подъезду без эквилибристики неимоверно трудно. Собачьи экскременты художественно вмерзли в глубокий лед, и, судя по изысканной многосложности этих культурных пластов, лед не чистили несколько месяцев, может быть, с начала зимы, а может быть, с Нового года (когда были арестованы глава Белевского района и глава районного законодательного собрания по обвинению в вымогательстве двух миллионов рублей у инвестора, вздумавшего освоить местные глиноземы. Арестовывали их пышно - с ФСБ, с фанфарами в федеральных информлентах. В городе относятся к этому по-разному: кто-то предполагает подставу и сочувствует, а кто-то считает закономерным концом веревочки).

Нет, уж чего-чего, а дерьма мы не искали. Оно, извините, само. Хотелось нам ровно обратного: сусального, пряничного русского городка, но если администрация не убирает даже у себя под окном, то все остальное совсем грустно. Искали мы с коллегой Дмитрием Наумкиным совсем другое: место культурного досуга горожан. Вечером, во тьме египетской (в интернате рано ложатся спать), ездили по черным ледяным холмам, обнаружили: единственный клуб (кружки, секции, вокально-инструментальные коллективы, народный театр) закрылся в шесть; стали спрашивать кинотеатр. «Там», - лапидарно говорили горожане - и кивали во мглу. Двое, впрочем, объяснили подробно, в конце уточнили: кино уж года два не работает. «Почему?» - «Упал», - сказали мужики. (Кинотеатр оказался вполне прямостоящим, просто заброшенным: выкупили, забили, забыли.) А местная юность, пояснили наши собеседники, вечерами «сидит на трубе», но не сладкой нефтяной, а на всего лишь теплоцентрали. Там, говорят, уютно пьется.

Благотворительность здесь другая. Музей - не то чтобы процветающий, но замечательно эклектичный: экспозиции Жуковского и братьев Киреевских разбавлены невиданным вернисажем - Ван-Гог и Боттичелли, Эль Греко и Пикассо, Ван Дейк и Дега. Надя Ходасевич, жена Фернана Леже, в шестидесятых в Париже встретилась с главредом «Советской культуры», тоже уроженцем Белева, и вспомнила, и расчувствовалась, и сочинила небывалый дар городу, из которого она сбежала пятнадцатилетней: 79 очень хороших факсимильных репродукций шедевров мировой живописи. И вот прекрасные музейные женщины, у которых мужья - как и у всех в Белеве - на отхожих промыслах в больших городах, а зарплата музейная - пять тысяч, и сейчас, после очередного повышения, снова понизилась, - совещаются, у кого бы попросить тысячу рублей на подарки деткам, которые завтра будут участвовать в музейном празднике, потому что деток никак нельзя отпускать без подарка. Они же объясняют, почему Белев так и не стал Суздалем. Турфирмы начали было возить экскурсии, но быстро поняли, что гробить автобусы по таким дорогам - себе дороже. «Сделайте хотя бы в городе дороги - будут туристы». Дороги не сделали. Турист, конечно, идет, но самодеятельный, тонким частным ручейком, пользы от него нет.

- Здесь ничего, можно жить, - говорит Римма. - Путная богадельня.

Римма Торохова - экономист, закончила Плехановский институт в Москве и много лет работала в передовом агрокомплексе имени Ленина в Новомосковском районе - по всему СССР гремело это тучное хозяйство, руководимое аграрным гением Василием Стародубцевым, впоследствии - гэкачепистом, губернатором Тульской области и не очень удачливым, но шумным заступником колхозного крестьянства. Новомосковск от Белева - не ближний свет, и ныне ее - живую, умную и мужественную, полупарализованную, совсем еще не старую Римму - не навещает никто. Есть сын, Римма сначала не хочет говорить о нем, но все-таки заговаривает и плачет: «Я не знаю, где он»; сначала за Риммой ухаживала невестка, «но они разошлись, а кто я ей - чужой человек». Есть дочь - живет в Москве, второй раз вышла замуж. «Не навещает. Отстаньте, говорит, все от меня». Несмотря на полупаралич, Римма говорит разборчиво и старается быть жесткой, но при слове «сын» начинает рыдать взахлеб.

Она откуда-то знает, что лучше уже не будет, считает «путную богадельню» своим последним приютом и напрочь отказывается от сочувствия. (Надежда Петровна, старший фельдшер, шепчет мне: «Она много читает, журналы выписывает…») Впрочем, недавно стала двигаться рука, но совсем, совсем уже отказывает правая почка. Операцию на почке предлагали давно, но после нее надо было «ходить с бутылкой в боку» - спасибо, не надо, Римма не будет ходить с бутылкой. «Чем помочь вам?» - «А чем вы мне поможете? Ничем. У меня все есть. Чего нет, я сама покупаю». У нее есть тумбочка, кровать, книги и плакатик - разворот из журнала. На плакатике - триумф фотошопа - обнимаются и смеются молодожены в белых одеждах, Пугачева и Галкин.

Именно здесь, в отделении для лежачих, многим физически трудно заговорить о детях. Начинают ровно: «училась», «работала», «осиротела», «бомбили», «были под немцем», «послали на курсы», «заболела», но как доходит до детей - все, сотрясаются в рыданиях. Спокойно рассказывают про смерть родителей - «папа попал под поезд в тридцать пятом, мама ослепла», а вот сын, дочь - это уже невозможное. «Мой сын был инвалид, в детстве соседский мальчик по злобе пробил ему голову гвоздем, вот тут. Но он был уважаемым человеком, часовым мастером, он умер от инфаркта, потому что люди злые, сказали про него…» - и уже не в силах произнести, что сказали злые люди.

В другой палате - Надежда Васильевна Крылова, бывшая жительница областного центра, одна из самых молодых в интернате - всего-то 62 года. Не сразу догадываюсь, что громадность слез - от громадных плюсовых диоптрий; она мучительно собирает дыхание для разговора. Детский полиомиелит, образование пять классов, работа на растворовом заводе, двое детей. Плохо, с трудом, но ходила, работала, а в 50 лет - ущемление нерва, «сделали укол» и совсем обездвижела. Сын. Да, сын есть… «Нет, не могу…» - «Обижал?» - «Он такой… квартиру спалил». Есть дочь, очень хорошая, навещает часто (ездит за 115 километров), но забрать - куда ей? «Сама бедная» - трое детей в двушке, младший мальчик инвалид, недавно сделали операцию на сердце. «Не хочу такой жизни как у меня, никому не хочу». Надежда Васильевна, большая, беспомощная, укрытая по пояс, плачет на своем антипролежневом матрасе, даре нацпроекта «Здравоохранение»; от нацпроекта дому милосердия в прошлом году обломился еще один матрас и пять пачек памперсов. Здешние лежачие памперсов даже и не просят - знают, это очень дорогая вещь, настоящий предмет роскоши.

Около трети стариков - одинокие; у остальных есть семья. Кажется, никто не готов вслух осуждать своих детей и внуков, эмоция негодования на родных им неведома. «Не знаю, где он». Или: «Сноха не любит». Или просто: «Пьет». Много слез ужаса и беспомощности - но совсем нет гнева и проклятий. Каждая переживает свою трагедию тихо, кротко и мужественно.

Патетической восточной царицей высится на койке 90-летняя К. - точеный горбоносый профиль, осанистая, в красивом синем халате, таком вызывающем на фоне казенной цветастой фланельки; и когда она начальственно объясняет, что всю жизнь была рабочей в колхозе в Казахстане, косила литовкой сено, поверить невозможно. Четверо знатных сыновей у К., один другого лучше, все с высшим, - летчик, главный ветврач, инженер-газовик, еще кто-то; на фотографиях немолодые костюмные люди почтительно обнимают царственную мать. И такую-то породу, такую стать - сноха заела. «Я сидела, пряла им. Она никогда не позовет, не скажет: айда позавтракать, айда чаю попить. Я сказала: конечно, я мешаю вам, дети. А сноха показала в землю: вам - туда. И я сказала: отвезите меня отсюда, дети». А я думаю, что все непросто, и детям ее, наверное, непросто, и соседкам по палате - тоже. Дети приезжают часто.

Директор интерната не спешит осуждать всех.

- А что делать? - говорит Инна Алексеевна. - Вот представьте: приличная семья, дочери на пятом десятке директивно приказано получить высшее образование. Мать не ходит, целый день лежит одна, без ухода - это разве лучше? Дочь так мучилась, временно отдала, каждый день приходила, очень переживала. Ну есть и другие, конечно. Сын матери по пьяни позвоночник перебил, издевался страшно, где ей лучше?

И другая пациентка рассказывает с плачем, как дочь, продав родную хату, вывезла ее на Украину и, пустившись во все тяжкие, оставила там, фактически бросила. «Я двенадцать дней умирала от голода, не хотела жить, вот так легла на дороге… Люди пришли и отпоили». Глава сельсовета в Закарпатской области, святой человек, связался с местными соцслужбами, отправил бабушку-бомжа на родину. Она просит фельдшера: «Принеси письмо, на окне лежит». Сельсоветчик пишет: «Девчонки…» Один глаз у нее затянут бельмом, в руке суковатая палка. «Дочка, надо резать глаз или как?»

В интернате - половина городских, половина сельских. Многие не были замужем. Многих соцслужбы вывезли из мертвых деревень.

Есть жизни, которые укладываются в очень короткий конспект: «Четыре года на торфоразработках, - говорит Надежда Тихоновна, - четыре года овец стригла». Есть богатые женские биографии. Есть дамы с легким налетом былой девиантности, - но если что-то и было, то было давно. Сейчас Альбина Борисовна тоже в платочке, но глаза - глумливые, веселые, и специфичеcкий низкий голос. Всего-то семьдесят. У нее, воспитанницы детдома в деревне Хрящ, все в жизни было плохо, так плохо, что ой, не передать. «А вообще-то убралась бы я отсюда, - деловито говорит она, устав жаловаться. - В Пекин хочу». - «Почему не в Париж?» - «Мне нравится слово. Я люблю рис…» Хохочет. Хорошая.

Лучше всего жилось при Брежневе, говорят они, «до перестройки»: «Одежды было много натуральной, хлопчатобумажной. Конфеты дешевые, по девяносто копеек». Они вышли на пенсию еще сильные, еще «вот тут мы только поедали жизнь», - говорит афористичная Марья Кирилловна. Она пришла в город работать сиделкой, тринадцать лет ухаживала за бабушкой, вспоминает - Боже мой, позднее счастье, идиллия: «выделили комнатку». Но и потом - все по-людски, добрые люди сюда пристроили, все оформили. «Наш Белев - он ведь хороший, - убеждают бабушки. - Но молодежи тут пропащее дело. А в деревнях позаросло! Шишкино, Брагино, такие поля были, техники сколько, - ну где ж мы разбогатеем, скажите, пожалуйста? Мы видели эти деревни на разбитой калужской дороге - не заброшенные хутора, но страшные полумертвые села с руинами храмов, которые незачем - потому что не для кого - восстанавливать; на сто километров пути - три машины навстречу, из них одна «скорая». Кажется, ни одного прямого угла в этих селах: в этой пизанской, диагональной России все объясняется через «недо» - недовыбитые окна, недосожженные дома, недоубитые реформами старики.

«Дожили мы: деревня покупает у государства импортное. Напишите в Москве: надо за деревню браться. Приди, раскопай, посади да хоть морковочки, домов пустых много, рожай деток, почему они не хотят?»

Вера Александровна Зонтова, начальник районной соцзащиты, спрашивает: «Ну как наш интернат - удручающее впечатление?» - «Нет, - говорю, - напротив…» Валентина Александровна сообщает, что уже принято решение о передаче интернату здания поликлиники (а значит, бабушкам будет «где подмыть», дождутся?). В Белеве, как и во всех бедных бюджетных городах, хорошая, совестливая соцзащита - здесь не бывает стариков, умерших в забвении и одиночестве, соцработники через день приходят на дом, здесь никому не дадут погибнуть с голода, как это было недавно в Москве, тесный, маленький, плотный мир.

Соцзащита же хорошая, но очень бедная.

Бедная, но хорошая.

Между двумя этими полюсами проходит стариковская жизнь. Или, как они говорят - спокойно и без кокетства - «остаток жизни».

Уезжая, мы заходим попрощаться, заносим каких-то сладостей. Возвращаемся из другого корпуса, у ворот дожидается нас Надежда Тихоновна, опираясь на свой эпический посох. Слегка волнуется. Палата делегировала ее для ответственного уточнения: какой из бабушек принесена передачка?

Всем, говорим мы. Надежда Тихоновна удовлетворенно кивает.

Вот главные эмоции этой уходящей натуры: страх взять чужое и острая тоска по индивидуальному вниманию. Желание быть как все - и желание быть отмеченными.

«Честную и трудную», - вспоминаю я.

И думаю: пока они живы, пока они есть. Пока еще кормит голубей изящная, начитанная агрономша Маргарита Федоровна, застенчиво прижимая к уху едва работающий звуковой аппарат; пока хочет в Пекин хриплая Альбина Борисовна; пока в тоске и слезах ждет свою бедную дочь Надежда Васильевна и пока Мария Кирилловна поет про «не сдаемся нигде и никогда», - у нас есть возможность еще что-то успеть.

Если хотите помочь Белевскому дому милосердия - свяжитесь с редакцией или непосредственно с руководством дома. Следите также за сайтом rulife.ru, мы сообщим, как передать помощь в Москве.

Кому досталось наследство Ольги Лепешинской

Когда я спросил Энгелису Погорелову, как, по ее мнению, должна была сложиться судьба наследства знаменитой советской балерины Ольги Лепешинской, Погорелова задумалась, а потом не очень уверенно ответила, что, наверное, наследство следовало бы отдать государству. Зато в Центральном доме работников искусств (Погорелова - директор ЦДРИ; Лепешинская много лет была там зампредом правления, в 1996-2003 годах - председателем, с 2003 года - почетным председателем) точно знают, кому это наследство ни в коем случае не должно было доставаться - 61-летнему Вячеславу Барульнику, которому за десять месяцев до смерти Лепешинская и подарила свою квартиру со всем имуществом, находившимся в ней.

Барульника Энгелиса Погорелова прямо называет бандитом. Сам Вячеслав Владимирович предпочитает называть себя ветераном госбезопасности и говорит, что именно по этой причине не может встречаться с журналистами; мы разговаривали по телефону. Квартиру в доме около метро «Белорусская», в самом конце 1-й Тверской-Ямской, Ольга Лепешинская действительно подарила ему еще в начале 2008 года - сказала, что наследников у нее нет, а у Барульника - дети, которым надо где-то жить. Дарственная была подписана 5 марта 2008 года - через семь месяцев после того, как Барульник впервые побывал у Лепешинской.

Пришел он к ней, по его словам, случайно - грузинские друзья устраивали в Тбилиси выставку памяти Вахтанга Чабукиани, который в начале пятидесятых танцевал вместе с Лепешинской. Барульника попросили одолжить у балерины несколько фотографий. Пришел, принес торт и цветы, Лепешинская достала фотоальбомы и вместе с Барульником стала перебирать фотографии.

- Когда к ней приходил мужчина с цветами, она таяла, - говорит сотрудница ЦДРИ Зинаида. - Она очень любила мужчин, и когда сюда приезжала, ей было очень важно, чтобы ее встречал какой-нибудь мужчина, чтоб брал ее под руку, - наверное, молодость вспоминала.

- А он - ну знаете, как это бывает, - продолжает Энгелиса Погорелова, - увидел: ага, есть хорошая квартира, в которой живут две старушки старенькие, в какой-то мере неухоженные, много ли им надо? Ну, цветочки принес, тортик. Дверь починил.

Две старушки - это Лепешинская и Ариадна Москаленко, домработница, которая жила у балерины пятьдесят лет, превратившись со временем в полноправного члена семьи и совладелицу квартиры. Дарственную на имя Вячеслава Барульника они подписали вдвоем - к началу марта Барульник и его жена Светлана уже могли также считаться членами семьи Лепешинской. Барульник говорит, что после того вечера, когда Лепешинская показывала ему свои фотоальбомы, он был уверен, что был в гостях у балерины первый и последний раз, но через несколько дней она позвонила ему, попросила привезти «чего-нибудь вкусненького», потом еще раз, а потом (сама Лепешинская не могла ходить) попросила свозить ее на Красную площадь к могиле первого мужа - начальника советского Генштаба во время войны генерала Алексея Антонова. Барульник сказал балерине, что у него свободного времени много, и если ей надо еще куда-нибудь съездить, то пускай обращается. Несколько раз после этого Лепешинская просила Барульника свозить ее к Кремлевской стене. А потом как-то так получилось, что супруги Барульники стали бывать у балерины каждый день - покупали еду, туалетную бумагу, лекарства, денег не брали ни за что, и Лепешинскую это очень смущало - раньше в доме тоже появлялись какие-то люди, которые помогали по дому и ходили за едой, но платила за все балерина.

Одного из таких людей звали Олег Шевчук - это основатель Благотворительного фонда содействия развитию хореографического искусства имени Лепешинской. Существует ли фонд до сих пор - неизвестно; комната, которую он то ли арендует, то ли арендовал в одной из высоток на Новом Арбате, хронически заперта, о какой-либо деятельности фонда ничего не известно с осени 2007 года - как раз с того момента, как в доме Лепешинской появился Барульник. В 2007 году фонд Лепешинской организовывал один из уличных концертов в честь 860-летия Москвы и даже участвовал в организации московского концерта певицы Бейонсе, а потом - исчез, как будто и не было его никогда, и, может быть, об Олеге Шевчуке и его фонде даже не стоило бы и упоминать, если бы в 2006 году, после организованного Шевчуком шоу «Балерина и стратег» в Театре оперетты (шоу было посвящено 90-летию Лепешинской и 110-летию ее мужа - генерала Антонова), Лепешинская и Москаленко не написали завещание, согласно которому все их имущество, в том числе и квартира на Тверской-Ямской после смерти владелиц доставалось Шевчуку. Вячеслав Барульник утверждает, что к моменту его знакомства с балериной Шевчук уже перестал появляться у нее дома, а сама Лепешинская говорила, что ошиблась в нем и что он оказался финансово нечистоплотным человеком. Так или иначе, место Шевчука рядом с Лепешинской занял Барульник. Друзья балерины по ЦДРИ невзлюбили его сразу.

- Он очень дурно воспитанный человек, - говорит Энгелиса Погорелова. - Он даже не знал, кто такая Ольга Васильевна, - она для него была только бабушка с квартирой. Если бы мы случайно не узнали, что она умерла, он бы ее так тихонечко и похоронил, и никто бы об этом не узнал.

Почти одновременная смерть Ариадны Москаленко и Ольги Лепешинской, а также их похороны, к организации которых не были допущены ни ЦДРИ, ни Большой театр, для недоброжелателей Барульника - неопровержимое доказательство причастности наследника к смерти обеих женщин. Сам Барульник говорит, что ему стоило больших усилий убедить Лепешинскую в том, что она должна быть похоронена в земле - балерина просила развеять ее прах над Куйбышевским водохранилищем, на дне которого находится затопленное кладбище с могилой отца балерины.

У Ариадны Москаленко был рак, но в свидетельстве о смерти написано, что причиной смерти стала открытая трофическая язва. Ариадну Москаленко кремировали, но урну с ее прахом хоронить не стали - полтора месяца после кремации урна находилась в квартире на Тверской-Ямской. 20 декабря умерла Лепешинская, а 23 декабря на Введенском кладбище Москвы рядом с матерью и сестрой балерины были захоронены урны с прахом обеих подруг - и Лепешинской, и Москаленко.

- Он не хоронил Риту (так друзья называли Ариадну Москаленко. - О. К.), потому что знал, что скоро умрет Ольга Васильевна, - уверена Зинаида из ЦДРИ.

Вячеслав Барульник, в свою очередь, утверждает, что Лепешинская сама просила похоронить их вместе и очень не хотела пышных похорон на Новодевичьем кладбище, считая подобные ритуалы «лицемерными спектаклями».

Сейчас Вячеслав Барульник - пенсионер. Служил ли он в КГБ - точно не известно, спецслужбы не дают комментариев по поводу своих действующих или бывших сотрудников, а сам Барульник в разное время называл себя то спецназовцем, то сотрудником внешней разведки. Из того, что известно о нем точно, - родился и вырос в Грузии, мать грузинка, отец украинец. С детства дружил с Иосифом Орджоникидзе - нынешним советником мэра Москвы, а в течение всех девяностых первым заместителем Юрия Лужкова. Говорят, что Орджоникидзе и пригласил Барульника в Москву - несколько лет Вячеслав Барульник работал у Орджоникидзе помощником, отвечал за игорный бизнес. В 2000 году на обоих покушались - в декабре был ранен Орджоникидзе, а в апреле стреляли в Барульника, которого спас от смерти закрывший его своим телом водитель, причем «Волга», в которой они ехали, не была служебной, а принадлежала друзьям Барульника из компании «Кольчуга», торговавшей оружием. Вскоре после покушения Барульник уволился из московского правительства и переехал на Кипр, где прожил несколько лет.

Одинокие старики, переписывающие свое жилье на бывшего чиновника, курировавшего казино и пережившего нападение киллера, - история, похожая на сюжет криминального сериала середины девяностых, но, наверное, пора уже привыкнуть к тому, что девяностые продолжаются, что бы там ни говорили по телевизору.

По телевизору, кстати, об Ольге Лепешинской говорят много - через два месяца после ее смерти в программе «Вести недели» на телеканале «Россия» вышел сюжет с рядом недвусмысленных намеков. В сюжете, например, шла речь о коллекции живописи, принадлежавшей Лепешинской: сказали, что картины начали пропадать давно - Барульник говорил престарелой балерине, что уносит холсты на реставрацию, а потом возвращал на их место копии. Барульник оправдывался - зачем, мол, ему воровать картины, если к тому моменту они ему и так почти принадлежали? Когда я спросил его о картинах, он ответил, что их в квартире уже нет:

- Она (Лепешинская. - О.К.) успела дать мне устные распоряжения, и я отдал их в Бахрушинский музей. Все отдал - начиная от личных вещей и кончая картинами и фотографиями. Две машины они вывезли.

Помощница директора Театрального музея имени Бахрушина Анастасия Вельче подтвердила, что, по крайней мере, часть коллекции Лепешинской Барульник отдал в музей. Точной описи пока не составили, вещи были переданы совсем недавно, но, по словам Вельче, всего Барульник передал музею семнадцать единиц хранения - гравюры, фотографии, шаржи и одну картину, какую именно - Вельче не помнит.

Энгелиса Погорелова тоже слышала о передаче каких-то картин музею, но говорит, что на ее отношение к Барульнику это не повлияет - «мало ли каким способом он замаливает свои грехи». После сюжета «Вестей» московская прокуратура начала проверку обстоятельств смерти Лепешинской и Москаленко. Проверка пока не закончена, и делиться подробностями общения со следователями Барульник не хочет, единственное, что говорит по этому поводу, это что «за этой атакой стоят грузинские спецслужбы, которые любят устраивать провокации». Ну, пускай будут грузинские спецслужбы.

В принципе, нетрудно представить, что по результатам проверки будет возбуждено уголовное дело, Барульника обвинят в мошенничестве или даже в убийстве. Любовь нашего государства к кампаниям по любому поводу непобедима, а ситуации, когда наследниками одиноких стариков оказываются посторонние люди, ухаживающие за этими стариками, - в России очень распространены, и очень часто за типовыми завещаниями скрываются типовые же криминальные истории. С тем, что Барульник стал жертвой кампании, спорить трудно - вначале сюжет в «Вестях», на следующий же день - начало прокурорской проверки, а потом еще в «Комсомольской правде» написали, что мертвую Москаленко соседи обнаружили лежащей на полу в луже крови, а в соседней комнате сидела Лепешинская с разбитым носом. Друг Барульника Орджоникидзе уже не имеет того административного веса, какой у него был, когда в Барульника стреляли, если завтра Барульника арестуют, его и не защитит никто, и даже не пожалеет - в самом деле, что его жалеть? Стоит, однако, учесть, что даже если Барульника арестуют, а в квартире Лепешинской устроят музей, вряд ли можно будет считать справедливость восстановленной, - эта история неприятна и несправедлива вся, равномерно, и не только потому, что неприятно и несправедливо, когда наследником великой балерины вначале оказывается один сомнительный тип, а потом - другой, но и потому, что когда люди стареют и умирают в одиночестве - это само по себе несправедливо и неприятно.

Проблемы стареющего мира

Говорят, что старость - прихожая смерти. Но современный человек оказался в ситуации неестественной и странной - ему приходится сидеть в этой унылой передней тридцать, сорок или пятьдесят лет. То есть половину или две трети своего взрослого существования.

Тот невероятный рост продолжительности жизни, который произошел в последние два столетия, весь он достигнут за счет победы над преждевременной смертью. Смертью от оспы, чумы и холеры, от туберкулеза и пневмонии, от неудачных родов, от банального аппендицита. В результате житель так называемых цивилизованных стран мира достиг невиданного за всю историю долголетия. Но теперь он не знает, что делать с этим достижением. Получилось, что продление жизни - это продление старости.

При этом попытки искусственного омоложения не слишком приветствуются и совсем не афишируются. Ценна лишь настоящая молодость, не контрафактная, не б/у. Женщина в кабинете пластического хирурга, мужчина, глотающий «Виагру», - персонажи, над которыми принято посмеиваться. Все, знаете ли, должно быть естественно. Не надо обманывать природу.

Но с другой стороны, когда три четверти взрослой, сознательной жизни отведено на старение - это тоже совершенно неестественно. Ни у кого из наших меньших братьев такого не бывает. Резко увеличив продолжительность жизни, совершенно изменив условия своего существования, человек стал страшно далек от этой самой природы. Что бы он теперь ни делал - послушно ветшал или же упорно пытался повернуть время вспять, все равно он к ней не приблизится. Возврата нет, и дальнейший путь нам придется искать самостоятельно.

У одного моего знакомого, известного врача, я как-то раз поинтересовалась, как ему в почти пенсионном возрасте удается так замечательно выглядеть - сорокалетние рядом с ним кажутся старыми.

- У меня выработана особая система поддержки организма в молодом и здоровом состоянии, - принялся он серьезно объяснять. - Каждый вечер, вернувшись с работы, я за ужином выпиваю семьдесят граммов водки. Ни больше, ни меньше. А вот потом непременно следует бокал темного пива.

- Так вот в чем причина?

- Нет, конечно, - ответил он. - Причина в хорошей наследственности.

На самом деле во время этого разговора мне в максимально популярной и максимально ироничной форме были изложены две основные, признанные в современной науке теории, связанные со старением и борьбой с ним.

Согласно первой, возрастные изменения можно взять под контроль с помощью систематических медицинских процедур (конечно же, более серьезных, чем рюмка водки). Потому что процесс дряхления ничем принципиально не отличается от ветшания любого изделия. Накапливаются поломки в белках, нуклеиновых кислотах, все это приводит к тому, что организм работает все хуже и хуже. Значит, надо отслеживать дефекты и устранять их. Так ремонтируют, образно говоря, какой-нибудь музейный «Руссо-Балт», на котором ездил еще государь император, и в результате состояние машины прекрасное - хоть сейчас садись и поезжай. Один из сторонников этой теории - Обри де Грей, британский биогеронтолог, работающий в Кембридже, посетивший недавно Москву и пообещавший тем, кто слушал его, увеличение продолжительности жизни минимум лет на двадцать-тридцать.

Согласно другой теории, старение генетически запрограммировано. Существует некий механизм, который с возрастом начинает отключать наши системы жизнеобеспечения. Кости становятся хрупкими, мышцы тонкими. Вилочковая железа, один из главных органов иммунной системы и вовсе уменьшается в размерах. У одних этот процесс начинается чуть раньше, у других - как в случае с вышеупомянутым веселым доктором - чуть позже. Но все равно рубеж в девяносто лет преодолевают лишь немногие. Такова судьба, от которой не уйдешь.

У каждой теории есть свои сторонники. У каждой есть противники, приводящие факты, которые в ее рамках объяснить невозможно. Если верна первая версия, и старость есть лишь результат накопления случайных поломок, то почему большинство людей все-таки умирает к девяноста годам? Ведь раз все случайно, то число долгожителей, которым повезло, должно быть гораздо большим. Много вопросов и по поводу генетической программы. Процессы старческого распада организма начинаются в возрасте, до которого наши предки доживали в исключительно редких случаях. Следовательно, в процессе эволюции программа эта давным-давно должна была исчезнуть, как невостребованная.

Сторонников обеих теорий объединяет одно - никто из них не совершил принципиального прорыва в борьбе со старостью и смертью. Пять столетий назад человек мог доползти до восьмидесяти лет, а мог умереть в колыбели. Сейчас шансы провести на этой земле восемь десятилетий резко возросли, но до столетнего рубежа добираются считанные единицы. И пусть к услугам современных женщин кремы, маски, имплантаты из золотых нитей, какие-то венецианские фанго и шоколадные обертывания - все равно процесс старения самой холеной голливудской кинозвезды начинается ровно в том же возрасте, в каком тысячелетия назад он начинался у самки кроманьонца. Мы словно стали как вкопанные перед невидимым рубежом. И начиная с какого-то момента, жизнь превращается в борьбу с возрастом, борьбу все более мучительную и безнадежную.

Современному человеку не стоит обольщаться и преувеличивать свои успехи в этой борьбе. Часто приходится слышать, что сейчас сорокалетние все еще считаются молодыми, (а если посмотреть на некоторых, то они и вовсе - сущие дети), а вот наши далекие предки в тридцать пять лет уже были развалинами. Это популярное заблуждение. В богатых городских обществах люди и в зрелом возрасте всегда вели жизнь во всех отношениях очень активную (хотя не все до этой зрелости доживали). Вспомним, что Овидий советовал юношам заниматься любовью с женщинами, которым исполнилось минимум тридцать пять. Когда в шестнадцатом веке аббат Брантом воспевал в своем трактате «Галантные дамы» очарование пожилых красавиц, то речь у него шла об особах весьма зрелых и по нашим меркам, да к тому же успевших родить десять-пятнадцать детей. (Кстати, одна из воспетых им прекрасных пенсионерок, шестидесятипятилетняя Диана де Пуатье каждый день вставала в шесть утра и при любой погоде два часа скакала на лошади. Лично у меня нет знакомых дам, способных в подобном возрасте на такие спортивные подвиги.) А стихотворение Киплинга про леди, которой под пятьдесят: «Изящных юношей толпа вокруг Нее теснится; глядят влюблено, хоть Она им в бабушки годится», - тоже было написано до открытия стволовых клеток и массового внедрения пластической хирургии.

Да еще, как водится, мы сами себе усложняем задачу. Как выглядели те же красавицы времен Брантома? Юбка до пят. Броня корсета. Перчатки, кружевной воротник. На балах танцевали при тусклом свете свечей. На люди полагалось выходить, от солнца прикрыв лицо вуалью. Интимная жизнь практиковалась в темноте, да еще при одежде, пусть и минимальной. (Вспомним графа де ля Фер, который лишь по чистой случайности увидел обнаженное плечо своей жены.) Так можно и до ста лет считаться чудом красоты. Никто не требовал от прекрасной дамы демонстрировать свои целлюлиты и варикозные вены. А свободный и раскрепощенный человек двадцать первого века вынужден, рассудку вопреки, наперекор стихиям, все время выставлять на всеобщее обозрение свою убогую наготу. Получается не всегда красиво. Вспомним недавний скандал с Николя Саркози. В костюме и галстуке он выглядит вполне приемлемо. Но вот Paris Match публикует фоторепортаж об отдыхе Президента (лодка, солнечный день, форма одежды - шорты). И внимательные читатели хватают авторов за руку, а весь мир хихикает. Потому что дружественно настроенные к президенту журналисты откорректировали его несовершенные живот и бока с помощью фотошопа.

Как и следовало ожидать, в обществе с переизбытком стариков наблюдается бешеный культ молодости. На страницах глянцевых журналов преобладают сущие Лолиты с узкими плечами и пухлыми детскими губами. Практически никакой рекламный текст невозможен без ритуального и неизбежного: «Наша продукция рассчитана на современных людей, молодых и динамичных». Чуткий Фредерик Бегбедер заставил героя своего романа «Идеаль» отправиться в дикую и беззаконную Россию и завести роман с девицей о четырнадцати годах. Если так пойдет и дальше, самых желанных красавиц двадцать первого века будут, по-видимому, отлавливать еще на стадии пребывания в материнской утробе и устраивать фотосессии с помощью аппарата УЗИ. Что до старости - она перестает быть почтенной и уважаемой. Она банальна и смешна. Как сказала мне одна владелица салона красоты: «В современном мире постареть - значит совершить самую большую ошибку, и любой человек пойдет на все, лишь бы ее исправить».

С ростом племени долгожителей связана еще одна новая для нас проблема. Мне приходилось обсуждать ее с Анатолием Вишневским, российским ученым, руководителем Центра демографии и экологии человека РАН. Он объяснял мне, что - да, так называемый золотой возраст может быть вполне счастливым. По крайней мере - у западных стариков. Панамка, фотоаппарат, путешествия по всему миру. Масса свободного времени, хорошая пенсия, в сумочке - новейшие лекарства. Новые встречи, новые друзья, вечером танго на террасе отеля. Но есть тень, омрачающая эту прекрасную картину. За золотым возрастом следует другой, для которого пока не изобрели названия. Возраст не старости уже, а дряхлости. Имеется в виду период от восьмидесяти, примерно, лет, когда уже не до танцев и путешествий, и человек становится узником собственной квартиры, куда постоянно должна приходить (а лучше там же и жить) медсестра или сиделка.

По словам Вишневского, единственное, что пока придумано в помощь этим людям, - все те же дома престарелых, пусть и максимально комфортабельные, похожие, скорее на квартиры. Конечно, это довольно унылый вариант. И самое плохое - люди не видят вокруг себя молодых. Делаются попытки что-то придумать, как-то вписать эти казенные дома в окружающую жизнь. Есть, например, идея располагать рядом с домами престарелых детские сады, чтобы старые и малые могли контактировать и общаться. Все это сейчас формируется, обкатывается, пробуется. Общество совсем недавно столкнулось с этим явлением, и никто пока не знает, что тут делать. Ведь этим людям даже на помощь собственных детей трудно рассчитывать. Не потому что те черствы и бесчеловечны, а потому что сами - уже старики.

Пока что переизбыток дряхлых стариков остается проблемой богатых стран, которые могут впустить к себе еще некоторое число китайцев или индусов, чтобы те трудились няньками или сиделками. Но дальше - аналогичные процессы неизбежно начнутся в том же Китае и в той же Индии. А вот что будут предпринимать там - совершенно непонятно. Остается лишь надеяться на какой-то сенсационный научный прорыв. В последние годы много говорят об опытах, которые проводил академик Владимир Скулачев, а финансировал олигарх Олег Дерипаска. Скулачев, директор Института физико-химической биологии МГУ, член Европейской и Нью-Йоркской академий, исходит из того, что причина старения - происходящие в клетках процессы окисления. Есть система, которая защищает от них организм, но с возрастом она отключается. Ученый сконструировал так называемый антиоксидант SkQ1, который способен нейтрализовать активные формы кислорода. Результаты опытов оказались парадоксальными: у подопытных мышей исчезли обычные старческие болезни, они перестали лысеть и слепнуть. Но вот такие, молодые, здоровые и бодрые, они все равно умирали примерно в те же сроки, что их собратья, в экспериментах не задействованные.

Возможно, если эти опыты будут проведены на людях, и результат окажется схожим, человек дольше жить не станет, зато избавится от проклятия дряхлости и распада. И тогда старый добрый панковский лозунг «Умри молодым!» приобретет совершенно другой смысл. Мир наводнят толпы семидесятилетних красавиц и красавцев, студенты будут делать предложения пенсионеркам, а те умирать от старости непосредственно под венцом. Все это, разумеется, вызовет новые глобальные проблемы, пред которыми мы остановимся в растерянности и изумлении.

К 200-летию последней войны со Швецией

Фразу Твардовского про «незнаменитую войну» заездили совершенно, поскольку она подходит отнюдь не только к той войне, про которую была написана: Советско-финской войне 1939-1940 гг. Она подходит ко множеству войн в нашей обширной истории. В частности - к войне, благодаря которой Финляндия 108 лет пробыла в составе Российской империи. То есть к войне России со Швецией 1808-1809 гг. Праздновать сегодня ее 200-летие почему-то никому в голову не приходит. Причиной этого, видимо, является отнюдь не экономический кризис, из-за которого нам не до праздников (этого добра, как раз хватает, в т. ч. и по поводам, мягко говоря, сомнительным). Просто войну 1808-1809 гг. на самом деле абсолютно забыли. Подавляющее большинство наших граждан не знает о том, что таковая вообще имела место.

Между тем это была четвертая война со Швецией, если первой считать Северную. То есть, мы сражались со шведами и раньше, начиная с битвы на Неве в 1240 г. Но как-то так сложилось, что вся история у нас пошла с Петра I, который «сделал себя» именно на войне со Швецией. Потом были войны 1741-1743 и 1788-1790 гг., закончившиеся, по сути, вничью (хотя на поле боя некоторое преимущество имели русские). И, наконец, война 1808-09 гг. Последняя русско-шведская на сегодняшний день (впрочем, нет особых сомнений, что навсегда). С точки зрения достигнутых результатов она оказалась для России не менее успешной, чем Северная, но исторических почестей не удостоилась. Скорее всего, из-за того, что затерялась в тени наполеоновских кампаний.

Парадоксальным образом сам факт нашего участия в войне против Швеции стал результатом нашего поражения в войне с Наполеоном в 1805-1807 гг. После «Советского мира» (т. е. Тильзитского, прусский город Тильзит, где был подписан мирный договор между Наполеоном и Александром, ныне называется Советском и находится в Калининградской области РФ) между Россией и Францией, Россия объявила войну Англии, с коей до этого была союзником в войне против Франции. В этой странной войне Россия потеряла значительную часть своего флота, на суше никаких боевых действий между сторонами, естественно, не было. Зато получилась полнокровная война со Швецией, которая была союзницей Англии. Причем Наполеон заявил, что не возражает, если Россия захватит Швецию целиком, чтобы прекрасные петербургские дамы никогда больше не слышали шведских пушек (в 1790 г. шведский флот подошел к Питеру вплотную, звуки его боя с русским флотом были слышны в тогдашней российской столице).

Швеция в то время владела Финляндией, граница с Россией, в целом, проходила там, где она проходит и сейчас. Шведы имели в Финляндии 19-тысячную армию, Россия выставила против нее 24 тыс. человек при 117 орудиях. То, что силы были такими, в общем-то, незначительными, объясняется тем, что одновременно на юге шла война с Турцией, кроме того, немалая часть русских войск находилась на западной границе, поскольку, несмотря на мир, все ждали продолжения истории с Наполеоном (дождались, как известно, через 4 года).

9 февраля 1808 г. русские войска перешли границу Финляндии и двинулись вглубь страны. Уже 18 февраля они вошли в Гельсингфорс (ныне Хельсинки), 22 апреля пал Свеаборг, сильнейшая крепость шведов в Финляндии, где русским досталась, в частности, шведская гребная флотилия в составе 100 судов, а также 2 тыс. орудий. В плен попало 7,5 тыс. шведов, т. е. больше трети всех их сил на ТВД. В тылу русским большие проблемы создавали финские партизаны, местность была крайне неблагоприятной для ведения боевых действий (сплошные леса, озера и болота), но русские успешно двигались вперед, выигрывая почти все сражения. В конце августа русские на северо-западе Финляндии последовательно нанесли противнику поражения в боях при Куортане и Оровайсе. В середине сентября шведы попытались высадить в тылу у русских на юге Финляндии 9-тысячный десант, за которым с борта своей яхты наблюдал сам король Густав IV. Однако десант был разгромлен за один день, потеряв тысячу человек убитыми и около 400 пленными. К началу ноября русские войска, общая численность которых была доведена до 34 тыс. человек, заняли Улеаборг (нынешний Оулу), т. е. захватили почти всю Финляндию.

Наиболее яркими событиями войны стали действия русских войск в начале 1809 г. Русское командование решило атаковать уже непосредственно саму Швецию через узкий Ботнический залив и через собственно Балтийское море, используя в качестве моста Аландские острова и пользуясь тем, что море и залив были покрыты льдом. Южным и центральным русскими корпусами командовали будущие главные герои Отечественной войны 1812 года - Петр Багратион и Михаил Барклай де Толли. Именно им предстояло пешком пересечь море. По суше на территорию Швеции продвигался пятитысячный северный корпус, которым командовал Павел Шувалов. Его войска проходили по 30-35 верст в день при 30-градусном морозе. В начале марта они вступили на территорию Швеции, захватив город Каликс.

Одновременно трехтысячный корпус Барклая де Толли при шести пушках начал переход по льду Ботнического залива из финского города Васа в направлении шведского города Умео, захватывая лежащие на пути острова. Войска шли по колено в снегу при сильнейшем северном ветре и 15-градусном морозе. Естественно, на льду не было и намека на дорогу или укрытия, зато было очень много ледяных глыб и торосов. Не было практически никакой возможности отдохнуть и согреться, при этом тяжелейшие переходы продолжались по 13-18 часов. Тем не менее к вечеру четвертого дня перехода (9 марта) колонны подошли к шведскому берегу в районе Умео, а казаки, коих в корпусе было 250, проникли непосредственно в город. На следующий день Умео сдался.

Несколько раньше, в конце февраля из района Або на юго-западе Финляндии в поход прямо на Стокгольм по льду Балтики вышел 17-тысячный корпус Багратиона. Условия перехода были примерно те же, что и у Барклая, только расстояние значительно больше. Однако в начале марта русские заняли Аландские острова (здесь было захвачено три тысячи пленных), шведы бежали, почти не вступая в бой.

4 марта в Стокгольме произошел военный переворот. Гвардейские полки свергли короля Густава IV, новым королем стал его дядя, вступивший на престол как Карл XIII. Первым делом новое руководство Швеции стало просить мира с русскими, в корпус Багратиона в качестве парламентера отправился генерал Дебельн. Увы, русские, в полном соответствии с традициями, повелись. Они предъявили шведам жесткие условия мира (сдача Финляндии и Аландских островов, выход из союза с Англией), но при этом решили проявить добрую волю. Наступление корпуса Багратиона было почти остановлено, до шведского берега добралась лишь конница (менее 1 тыс. чел.) под командованием Кульнева. Его отряд в ходе наступления захватил больше пленных, чем имел собственного личного состава. Выход немногочисленных казаков и гусар на шведский берег вызвал панику в Стокгольме, до которого русским оставалось всего 70 км. К сожалению, даже и этот успех развит не был, более того, всем трем корпусам было приказано вернуться в Финляндию (только Багратиону разрешили остаться на Аландских островах). В частности, на следующий день после взятия Умео соответствующий приказ получил Барклай де Толли. Весь его героический переход через Ботнический залив и практически бескровный захват города оказались бесполезными, не было даже возможности вывезти трофеи, оказавшиеся очень значительными. Воспользоваться удалось только теплой одеждой со шведских складов и подводами для перевозки больных и раненых.

К началу апреля все три русских корпуса вернулись туда, откуда начали наступление. К этому времени льды в Ботническом заливе и на Балтике как раз начали быстро таять, после чего в Стокгольме начали выдвигать совершенно неприемлемые для России условия мира. Таким образом, мы опять, трудно сказать который раз в своей истории, продемонстрировали глупейшее благородство, лишив себя почти завоеванного триумфа.

Александр I, обиженный таким поведением шведов, отдал приказ вновь начать наступление, но теперь положение русских было гораздо хуже, чем месяцем раньше. Преимущество на море было у противника, поскольку большая часть Балтийского флота была потеряна на Средиземном море в ходе войны с Англией. А ходить по льду больше было нельзя в виду почти полного отсутствия такового.

Активной силой оставался только пятитысячный корпус Шувалова, который двигался по суше. 18 апреля он возобновил наступление из финского города Торнео на территорию собственно Швеции. Русские войска двигались по берегу Ботнического залива на юг. 5 мая был взят город Шеллефтео (при этом часть шуваловского корпуса умудрилась совершить обходной маневр по уже почти полностью растаявшему льду залива), захвачено 5 тыс. пленных. После чего к Шувалову прибыл все тот же Дебельн и вновь предложил перемирие. Шувалов вновь согласился. Благодаря этому шведы вывезли из Умео большую часть припасов. 17 мая город вновь был занят русскими (через 2 месяца после того, как это сделал Барклай де Толли). Тем не менее успех был относителен, поскольку шведы успели вывезти из города продовольствие, а местность вокруг города плодородием вообще не отличалась, к тому же была истощена войной.

Из- за этого продвинуться дальше на юг русским так и не удалось, развернулись упорные бои в районе Умео, продолжавшиеся 3 месяца. Более того, в начале августа шведы предприняли попытку разгромить русский корпус, во главе которого Шувалова сменил граф Николай Каменский. Пользуясь превосходством на море, они высадили восьмитысячный десант (из состава тех сил, которые предназначались для обороны Стокгольма) в тылу у русских у городка Ратан. Одновременно шведы начали наступление на русских с юга, взяв их, таким образом, в клещи. Однако Каменский, умело маневрируя и вводя противника в заблуждение, сначала разгромил десант, заставив его сесть на суда (потери десанта составили 2 тыс. чел.) и убраться, откуда пришел, а затем отбил наступление противника на Умео с юга.

Летом 1809 г. в Финском заливе появился английский флот. Он блокировал действия русских по подвозу припасов и подкреплений войскам, действовавшим на севере Швеции, но ни в какие серьезные бои с Балтийским флотом и береговыми укреплениями вступить так и не рискнул, произошло лишь несколько мелких стычек между гребными судами. Кроме того, английские корабли совершили несколько набегов на русский север, грабя безоружных купцов.

5 сентября 1809 г. в городе Фридрихсгаме между Россией и Швецией был заключен мирный договор. Он был подписан практически на тех условиях, которые русские выдвигали в марте. Швеция отдавала всю Финляндию и Аландские острова и разрывала союз с Англией. То есть из-за ошибки, допущенной после переворота в Стокгольме (прекращения наступления на Швецию и отзыва войск обратно в Финляндию) война продлилась на пять месяцев дольше. Сколько сотен или тысяч человек потеряли русские за эти месяцы, сейчас уже точно не известно. Общие потери России в этой войне составили 7 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными.

Несмотря на указанную ошибку, по соотношению потерь и достигнутых результатов война эта стала для России одной из лучших в ее истории. Особенно учитывая тот факт, что противником была первоклассная европейская армия. Причем, если бы не глупое благородство, проявленное русскими в марте 1809 г., то пожелание Наполеона о полном захвате Россией Швеции могло бы сбыться. Впрочем, другое его пожелание сбылось - прекрасные питерские дамы больше никогда не слышали грохота шведских пушек. Швеция вообще больше никогда ни с кем не воевала. Точнее, в 1813 г. она присоединилась к антифранцузской коалиции (когда Наполеон уже был разгромлен в России и война перенесена в Европу), но это было чистейшей формальностью, в боях шведы не участвовали. Во время Крымской войны 1854-1856 гг. Англия и Франция очень активно соблазняли Стокгольм объявить войну России и вернуть Финляндию, но шведы не соблазнились. С них хватило четырех войн. Видимо, они понимали, что реванш может не получиться. Или, того хуже, если реванш поначалу получится, через несколько лет русские все отыграют, может быть, даже с процентами.

И в последующие годы, обладая достаточно мощной и хорошо подготовленной армией, шведы умудрились не втянуться ни в одну из мировых войн, а потом не вступить в НАТО. Возможно, сейчас их затянут в строительство армии Евросоюза (сегодня ВС Швеции, вместе с ВС Великобритании, Франции, Германии и Италии входят в большую пятерку армий ЕС), но это будет совсем особая история.

Русская армия в войне 1808-1809 гг. провела много очень успешных сражений (чего стоит одна только оборона Каменским Умео), а уж ледяные походы Барклая и Багратиона должны быть прославлены и канонизированы историками. Особенно учитывая, что эти генералы прославились тремя годами позже в России. Но почему-то не сложилось. Кроме причин, указанных в начале статьи, есть, может быть, еще одна: у нас не любят побед, одержанных не числом, а умением, малой кровью, могучим ударом. Все это только лозунги, а ценятся победы наиболее кровавые и тяжелые.

Со стратегической точки зрения захват Финляндии стал выдающимся успехом русских, столица страны, в начале 1808 г. находившаяся рядом с границей, в конце 1809 г. оказалась вдали от нее, в почти полной безопасности. Правда, всерьез воспользоваться этим успехом русским не удалось. Более того, Финляндия, сохранившая почти полную внутреннюю автономию (вплоть до собственных валюты и армии) и не подвергшаяся русификации, стала серьезной головной болью для руководства страны. А в 1917 г. была не просто потеряна, но сразу превратилась в опасного противника (в «незнаменитой войне», а потом и в ходе Великой Отечественной финны продемонстрировали великолепные боевые качества). Правда, в 1944 г. нейтрализовали и его. Видимо, тоже навсегда.

Неравный брак: мужская и женская версии

Особенно часто к теме неравного брака, межвозрастного любовного союза обращаются женские журналы.

Сначала (лет десять тому назад) писали только о мужчинах - те как раз приноровились в массовом порядке бросать старых жен и заводить себе новых, молодых. Очень несправедливо! Оставлять равных, чтобы жениться на неравных, - мыслимое ли дело? Однако в самом скором времени возмущенная интонация как-то сбилась, поблекла - во-первых, стало ясно, что особенно склонны к несправедливости мужчины более или менее состоятельные, а значит - рекламоемкие.

Потом решительно омолодились редакционные коллективы (сорокалетнюю сотрудницу глянца днем с огнем не сыщешь); построились лесные рублевские версали, и стало заметно, что ни один богач не заехал в новые апартаменты со старой женой (им оставили московские трешки и воспоминания о совместно проведенном студенчестве), весь артистический бомонд переженился по новой, и как-то само собой вспомнилось, что некоторая возрастная разница между мужем и женой - пожалуй, норма, освященная традициями и здравым смыслом, и чем эта разница больше, тем больше может быть уверена молодая супруга в незыблемости своего счастья. Наши богачи - с их юношескими, быстрыми, горячими деньгами в карманах и в головах - просто еще не начали стариться по-настоящему, всерьез, целым поколением. Так, чтобы мерзнуть в кальсонах, чтобы под крыльцом умирали любимые старые собаки, чтобы начать с тоски разговаривать со стариками-слугами и ненавидеть стук каблуков бодрой подтянутой, молодой, бесконечно равнодушной пятидесятилетней жены. Так, чтобы даже деньги старели и переставали работать.

Это у них все впереди, а пока женские журналы (и общественное мнение, и массовая культура) разрешили мужчинам безнаказанно играться в cradle robbing - похищение младенцев из колыбели. Чрезвычайно мне нравится это английское выраженьице, означающее как раз склонность к брачным союзам с младшими по возрасту партнерами. «Дитя, оглянися; младенец, ко мне, веселого много в моей стороне: цветы бирюзовы, жемчужны струи; из золота слиты чертоги мои».

Мужчинам разрешили шалить - и (в последнее время) принялись за женщин. А им можно похищать младенцев без репутационных потерь? Общественный авангард, женский сводный отряд эстрадных звезд, уже давно занимается подворовыванием юнцов. Пугачева, раскормив несчастного Киркорова до нетоварного вида, чуть было не пошла под венец с кривлякой Галкиным; Долина позволила себе молодого гитариста, Аллегрова - танцора (впрочем, кажется, уже выгнала), Надежда Бабкина нашла свое счастье с неким Евгением Гором - молодым человеком, отличающимся удивительно духовным выражением лица. Нет, действительно, дал Бог человеку особенное лицо, дышащее светлой, возвышенной печалью. Бизнес-элита начинает подтягиваться - Яна Рудковская, к примеру. Или даже что Яна Рудковская! Чрезвычайно обсуждаема в свете Марина Кузьмина, загадочная женщина с мужским бизнесом, будто бы купившая телеведущему Малахову его знаменитую квартиру с видом на Кремль…

И вот начали появляться в глянце обзорные статьи, обсуждающие феномен женской версии неравного супружества. Приводится статистика - ежегодно в Москве заключается шестьдесят тысяч брачных союзов, и в каждой десятой паре невеста старше жениха более чем на семь лет. Шесть тысяч ежегодно. Десять процентов. Процент, между прочим, большой. И для меня - неожиданный. Одной Пугачевой тут не прикроешься. И потому публикуются истории из жизни «простых» людей: «Почему, когда она молодая - это хорошо, а когда женщина старше мужа - плохо? Давайте разберемся в сложившейся ситуации вместе».

«После свадьбы Ленки с Мишкой ее не узнать. Раньше это была типичная Людмила Прокофьевна (героиня фильма „Служебный роман“ - Е. П.), которая, вжав голову в плечи, бежала на работу, затем в садик за маленьким и в школу за старшей, а по вечерам ее ждали уборка, стирка и приготовление борща на завтра и заучивание очередной теоремы. Сейчас это женщина, которая в свои 40 с хвостиком, выглядит не старше 30, ухоженная, одетая с иголочки, а главное - счастливая и влюбленная. А причина такого перевоплощения - ее 32-летний супруг. И сколько было разговоров, что пора уже внуков нянчить, а она замуж собралась, и сколько было переживаний. Но прошло уже около 3 лет, а она все также парит над Землей, как в свой медовый месяц, глазки светятся, и скоро у них ожидается прибавление в семействе. Так что жизнь после 40 только начинается» (LadyCity.ru). Текст я цитирую оттого, что он в достаточной степени типичен. Конечно, яркость нарисованной картинки завораживает - так и видишь эту недостоверную Ленку со светящимися глазками и хвостиком, парящую над землей. А почему Ленка недостоверна? А потому, что без имущественной интриги (он богач, она молода; он амбициозен, но беден, она состоятельна или со связями, или из хорошей семьи) обыватель в межвозрастную любовь не верит. Обыватель, впрочем, вообще в любовь не верит.

Поэтому для нас, обывателей, в более разумных статьях и описывается более разумная (понятная) модель: «Эти браки успешны, стабильны и полноценны, потому что неравный брак - это роскошь людей состоявшихся, которые всегда могут сказать окружению: я так хочу!»

Итак, общественное мнение (пока) склоняется к следующей идеологической конструкции. Неравный брак социален, это гламурный способ потребления брачного партнера. Он доступен только состоятельным людям.

Общественное одобрение или осуждение такого рода союзов связано с традиционным взглядом на «можно» и «нельзя». Что мужчине можно (направлять более слабого партнера, руководить им и властвовать), то женщине нельзя; что девице можно (разделить с мужем заработанное им состояние), то юнцу нельзя.

Очевидно, взгляд этот груб и слишком «плавает по поверхности». Ясно одно - за последние пятнадцать-десять лет чрезвычайно изменилось само понятие «удачный брак» и чрезвычайно изменился брачный рынок.

«Мы с 43 года учились раздельно. В 46 году даже выпускные вечера в мужских и женских школах было решено проводить с разницей в день. И вот представь себе Красную площадь, по которой ночью гуляет пять тысяч девственниц в белых платьях. Такого больше никто никогда не увидит. Время изменилось безвозвратно», - так говорила мне Мирра Вениаминовна Загорянская (вдова маршала авиации В. Н. Тимошенкова). Вот эти пять тысяч девственниц в белых платьях, на мой взгляд - идеальная метафора советского брачного рынка. Мирра Вениаминовна написала мемуары, и каждая страница этого интереснейшего труда посвящена, в сущности, одной теме - феномену неравного супружества. Всю свою жизнь Мирра Вениаминовна оценивает именно с точки зрения брачной карьеры.

Супруг ее был чрезвычайно популярен в артистических московских кругах - насмешливый и наблюдательный собеседник, неутомимый, радушный и хлебосольный хозяин, средоточие блестящего дружеского кружка. В этом кругу маршал (помимо всех прочих своих безусловных заслуг) был широко известен еще и тем, что послужил прототипом авиатора Уфимцева из фильма «Добровольцы». Все в его судьбе совпадало со сценарием - даже знакомство с Миррой Вениаминовной на Красной площади. Действительно, в ночь выпускного бала юная Загорянская в белом платьице смело подбежала к Василию (сверкающий мундир, две звезды Героя Советского Союза) и пригласила его на свидание.

Единственно, событие произошло не до начала войны, как в фильме, а после ее окончания. Сорокавосьмилетний маршал шел по Красной площади один, после кремлевского банкета. «Мы, выпускницы 46 года, - говорила Мирра Вениаминовна, - как институтки-смолянки, занимались „обожанием“ учителей-фронтовиков, подкладывали им в карманы пальто надушенные платочки, сухие цветы, писали признательные записки. Вот я и поспорила, что посмею предложить Герою Советского Союза встретиться со мной. По правде сказать, мне очень хотелось сделать хорошую партию».

Мирра Вениаминовна считает, что ее тяга к брачной карьере скорее типична для сегодняшнего времени, на советском же брачном рынке безраздельно царствовал крестьянский брак.

Что такое «крестьянский брак»? Это союз двух ровесников, одинаково стоящих в самом начале своего жизненного пути. Они могут предложить друг другу только свою молодость, свою работоспособность и надежду, что совместными трудами обретут в итоге некоторое благополучие. Купят сначала холодильник, а потом телевизор. «Крестьянский брак» был не просто одобряем обществом, он считался удачным и даже более того - идеальным браком, ибо предполагалось, что эти браки заключаются по любви, и это одно из важных социальных завоеваний. Подчеркивалась свобода выбора, лишенная корыстных мотивов. Абсолютное бескорыстие партнеров, казалось бы, являлось доказательством истинности чувств, скрепляющих союз. Потому что иначе жениться было НЕЗАЧЕМ.

«Это иллюзия, - говорит Мирра Вениаминовна, - „крестьянские браки“ самые равнодушные браки в мире. Молодые люди соединяются в пару, вроде бы испытывая симпатию друг к другу. Но цель брака - в совместном выживании. И поэтому партнер подсознательно выбирается не по совокупности личных черт, а по наиболее полному совпадению с социальной нормой. Идеальный партнер - это человек наиболее понятный, жизнеспособный, лишенный „опасных“ или „странных“ индивидуальных черт».

«Фильм „Москва слезам не верит“, - продолжает Мирра Вениаминовна, - вот наиболее стройная модель советского брачного рынка. Только фильм несмелый и потому лживый. Там три подруги. Одна выбирает крестьянский брак. Вторая, которую играет Муравьева, хочет сделать хорошую партию. И создатели фильма ее унижают, заставляют претерпеть жизненный крах. Наконец Алентова сама становится хорошей партией - тут бы ей и награда. Но вместо славного молодого парня ей подсовывают обманку, картонного дурилку».

Мирра Вениаминовна не любит образ слесаря Гоши - настолько не любит, что прямая речь далее невозможна. Думает же Мирра Вениаминова вот что: Баталов играет не слесаря-интеллектуала, а чучело слесаря-интеллектуала, потому что сорокалетних слесарей с надеждой в глазах не бывает. Отказ от социальной игры смиряет, и человек довольствуется своей долей. Это вовсе не значит, что он плохо себя чувствует - он удовольствовался, он - доволен. У него есть множество радостей и достижений в жизни, но менять свою жизнь он не хочет и не может. Гоше, чтобы стать настоящим, а не придуманным, должно быть лет двадцать пять. И если бы сценаристы пошли на это, «Москва слезам не верит» стала бы первым честным фильмом о счастливом неравном браке.

Мужская версия неравного брака обдумана и описана, освящена литературной традицией. Что тут обнаружишь нового? Мужчина - единственная действующая модель машины времени - может прыгать через поколения. Единственно, я хотела бы рассказать две маленьких истории, которые произвели на меня особенное впечатление. Это даже не истории - так, детали.

В одном из поселков, что расположены по Рублевскому шоссе, стоит красивый дом фисташкового цвета. Он окружен надворными постройками - есть и гараж, и коттедж для прислуги, и банный комплекс (просто баней это сооружение никак не назовешь), и домовая церковь. Владеет усадебкой известный русофил и меценат князь Д-н.

Московским газетам князь интервью никогда не дает; однако изредка встречается с журналистами в провинции - в тех черноземных областях (Липецкой и Воронежской), где учреждены его попечениями четыре земские гимназии - с православным уклоном и раздельным обучением мальчиков и девочек. Гимназии хорошие и красивые, в одной из них я была. В девическом классе обнаружила плакат: «Спасем мальчика, сохраним мужчину - сохраним государство».

А в кабинетах для мальчиков другая наглядная агитация: «Спасем в девочке красоту, нежность, целомудрие - спасем семью». И тут же, на стенке, парадные фотопортреты всех учениц - девицы сняты в кокошниках. Вот про важность раздельного обучения князь и рассказывает журналистам, ибо главной опасностью, грозящей национальному здоровью России, считает ранние браки, заключаемые молодыми людьми-сверстниками «со скуки», и, не дай Господь, сразу после окончания школы. Десять (как минимум) лет разницы между мужем и женой - вот, по мнению князя, залог репродуктивного благоденствия страны. За эти десять лет мужчина должен так устроиться, чтобы иметь возможность содержать молодую неработающую жену.

Нужно сказать, слова князя не расходятся с его делами, потому что он устроился так, что содержит четырех неработающих жен. Не думайте дурного - никакого гарема. Три жены бывшие, и одна настоящая. И каждая новая - моложе и прелестней предыдущей.

Дело в другом. Дело в домовой церкви. Она чудесно расписана с пола до потолка, и один из сюжетов росписи - благолепные изображения князя и его супруги. Хозяин с хозяйкой, Сам и Сама стоят, склонив головы, встречая крупного клирика, приехавшего освятить домовый храм. Такой сюжет. И вот, уже третий раз вызывает князь художника из иконописной мастерской и заставляет его переписывать хозяйкин лик - чтобы всякий раз рядом с ним стояла действующая жена, а не бывшая.

А вторая история про бывшую жену и новообретенную невесту одного столичного издателя.

Издатель любит говорить: «Жены - скоропортящийся товар». Обидные слова, но обычные.

Смысл он вкладывает в них забавный. И жена, и невеста издателя (обе) пишут любовные романы. Чрезвычайно плохие. Но это ведь совсем не важно. Важно, что очень разные.

Невеста всего несколько месяцев назад приехала покорять Москву из Торжка - с рукописью в руках и надеждой в глазах. Роман она написала «про красивую жизнь». Главную героиню зовут графиня Сирена дель Монтенегро. Дом у графини стоит в Венеции на берегу океана; на завтрак графине подают сок и крабовые палочки, лирический герой говорит красавице безжизненным голосом: «Я заценил вашу красоту, миледи». Это когда у графини декольте спадает с плеча. Конфликт самый жизненный - графинюшка крутит роман с немолодым благородным дожем; на заднем плане сюжета томится ревностью юный гондольер.

А у супруги издателя книжки совсем другие, хотя еще недавно она была столь же чиста и непосредственна, как дева из Торжка. Но она уже повращалась в кругах, научилась молчать и тонко улыбаться, забыла про крабовые палочки. И пишет теперь про московские клубы, кокаин в дамских сумочках, трупы на пляжах Майами. В общем, поумнела. Выглядит дамой холодной, ничему решительно не удивляющейся - т. е. демонстрирует столичный шик.

А издатель говорит: «Ну и что мне приятнее - привести Лизку (невесту) первый раз в Венецию, чтоб она от счастья пищала, или тащиться в пенсионерский Майами с уже совершенно испорченной Дарьей? Ну что я могу поделать, если жены быстро портятся? Мне жизненной силы не хватает, живой жизни вокруг меня мало!»

«- Ну, что? Как тебе нравится наш храм праздности? - сказал князь, взяв Левина под руку. Пойдем пройдемся.

- Я и то хотел походить, посмотреть. Это интересно.

- Да, тебе интересно. Но мне интерес уж другой, чем тебе. Ты вот смотришь на этих старичков, и думаешь, что они так родились шлюпиками.

- Как шлюпиками?

- Ты вот и не знаешь этого названия. Это наш клубный термин. Знаешь, как яйца катают, так, когда много катают, то сделается шлюпик. Так и наш брат: ездишь-ездишь в клуб и сделаешься шлюпиком. Ты знаешь князя Чеченского? - спросил князь, и Левин видел по лицу, что он собирается рассказать что-то смешное.

- Нет, не знаю.

- Ну, как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, все равно. Он еще года три тому назад не был в шлюпиках и храбрился. И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он раз, а швейцар наш… ты знаешь, Василий? Ну, этот толстый. Он бонмотист большой. Вот и спрашивает князь Чеченский у него: «Ну что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?» А он ему говорит: «Вы третий». Да, брат, так-то!«

Вот это место из «Анны Карениной» я вспоминала всего неделю назад, на встрече с однокурсниками.

Конечно, куда как грустно оказаться на месте князя Чеченского и вдруг обнаружить, что ты шлюпик. Но нам пришлось пережить еще более сильное потрясение - мы поняли, что наши ровесники, наши мальчики стали папиками. Половина однокурсников пришла с молодыми женами и подругами (престижный предмет потребления), юные девицы толпились у зеркала, говорили на веселом птичьем языке. Одна сказала: «У моего сейчас оттычка шампанского не задастся». Что она имела в виду? Мы пытались пролезть к зеркалу сзади - пустая затея. Каждая из нас была накрашена и убрана как можно лучше, в багрец и золото были одеты наши телеса, но розовые девушки знали, что все зеркала мира принадлежат им. Из-за спин молодух, споря с сияющей юностью, вдруг вылезло и отразилось несколько овечье от злости, но гладкое личико первой красавицы нашего курса; мы несколько передохнули.

Первая красавица пришла с молодым другом (на десять лет младше, тридцать лет), но друг оказался несколько толстоват и ворчлив. Более того - жизненной силы в нем было как-то маловато. Не Тарзан. Почему-то мужчины, живущие со старшими подругами, не долго сияют беззаконной юной прелестью - они как-то очень быстро взрослеют. Так что красавица наша не глядела особенной победительницей. Но пришла бы она хоть со стриптизером Конаном-воином из «Красной шапочки» - разве тогда победа была бы за ней? Принято считать, что не во всякую компанию зрелая дама может пригласить молодого бойфренда - особенно если он профессионал флирта или в недавнем прошлом житомирский штукатур. Юного приятеля не следует выносить из дома на всеобщее обозрение, его следует скрывать, как постельную принадлежность. Если так, то это еще одна несправедливость - и пренеприятная. В окраинных районах наши сверстницы вот так же не признаются в том, что встречаются с кавказцами, - иметь друга-кавказца не шикарно. Выводя в свет юнца, зрелая дама как бы публично признается в своей слабости, в то время как мужчина, демонстрируя дружескому окружению молодую подругу, подтверждает свою силу. Но ведь на самом деле все наоборот! От страха кидается сорокалетний мужчина на поиски отроковицы, и только сильная женщина может позволить себе роман с мужчиной младше ее.

Ах, мирная наша, полуобеспеченная, почти беспечальная жизнь, что ж ты, подлая, сделала! Наших мальчиков превратила в папиков, а нам что оставила? Ровесники утекли меж пальцев, их больше нет в нашем времени, наших старцев похитили жадные молодые Сусанны. Кстати, не в этом ли разгадка удивительных десяти процентов «женских» неравных браков - мы лишены собственных мужчин, и следственно, вынуждены спускаться на поколение вниз. Тридцатилетние мужчины еще не так боятся, что «вокруг них мало живой жизни», им еще не так страшно жить, как нашим чудесным, веселым, успешным, победительным папикам.

Монолог неизвестного отца

Петербург как Москва

Никогда прежде город на Неве не вызывал у меня особых чувств, может, оттого, что впервые я побывал в нем очень морозной зимой, лет 13 от роду. Осталось ощущение какой-то зябкости, созвучное строгости зданий и прямости улиц. Вскоре город Ленина превратился для меня в город, извините, Виктора Цоя, вроде забрезжила какая-то симпатия, но ненадолго. В 1990-м я оказался там в дни молодежного траура, снова было неуютно. В начале 90-х были студенческие алкотуры в бар «Жигули» (пиво было изрядно дешевле, чем в Москве, ради этого не жалко было тратиться на билеты), но они плохо запомнились. В 95-м приезжал летом, прекрасно гулял по крышам, но одновременно получил тяжелую сексуальную травму… Короче, отношения с городом складывались неоднозначно.

Этой зимою я снова прибыл в Петербург. Холодно, темно, дождь, мокрые ботинки. Никогда Питер не встречал такой гадкой погодой, однако, теперь это почему-то раздражало гораздо меньше. После Москвы здесь почти все выглядит глубоко настоящим, великолепно нестройным, нечесаным - и дома, и очень многие люди. И вот хожу я где-то (ориентируюсь в Питере я по-прежнему плохо), сворачиваю в переулки, и с каждой минутой делается все теплее. Наконец понимаю, в чем дело: я шаг за шагом возвращаюсь в Москву начала 90-х, в свои любимые, несуществующие более подворотни Китай-города.

Здесь так же безлюдно, такие же сутулые, давно не крашенные стены, увитые вязью вентиляционных и водосточных труб, такие же нелепые вывески, офисы не пойми чего, ведомственные столовки. Иду дальше, и время движется вспять все стремительнее: во дворах появляются лотки с какой-то паршивой бижутерией. Достаю фотоаппарат и сразу получаю по шее: чаво надо, это мой рынок! Настоящие ужасы перестройки. А за следующим углом меня наконец озарило: это же знаменитый Апраксин двор, огромный паршивый рынок в самом центре города, в паре кварталов от Невского. Публика, конечно, стремная, но зато какая красота вокруг - настоящий лабиринт старинных торговых строений, брусчатка, чугунные галереи без конца и края. Москва моих грез, и одновременно совсем другой город.

С такими вот удивленными чувствами я и отправился на встречу с Еленой Юдановой, прекрасной участницей прекрасной группы «Колибри». Несколько лет назад мы с Леной незабвенно пили коньяк в культовом московском стояке «Аист», сегодня я тайно надеялся на что-нибудь столь же романтичное.

Встретились на приснопамятной улице Рубинштейна, у дома 13, бывшего рок-клуба. Ностальгия обломилась: ремонт, во двор не пускают, хотя в подворотне - прежние граффити: «НОМ - короли Петербурга», «Цой жив». Вот, говорю, Лена, а некоторые люди сказывают, что мифический Цой существовал на самом деле…

- Да кто ж знал тогда - молодой парень симпатичный, скромный. В гости к кому придешь - там Цой сидит, поет, ну поет и ладно.

Мы неспешно идем в сторону Пушкинской улицы, сворачивая в переулки, вглядываясь в темные арки подворотен. В одном из дворов надпись большими буквами: «Защити свой дом от сноса». Рядом к стене притулилась кирпичная сарайка, поросшая березками.

- Деревья на стенах - очень типично. А еще есть много таких крыш и балконов, люди живут, а на балконе у них березы. У нас же скверов мало, и застраивают их постоянно. Вон тот скверик, на углу Дмитровского переулка, отстояли. Тут такой митинг был, нас тоже приглашали, но мы проспали.

Мы заходим в безымянную поилку на Стремянной улице - крохотный стояк без закусок, в пластмассовые стаканчики разливают водку, 72-й портвейн и шампанское (!), очень приятная атмосфера. Потом еще в какое-то славное заведение, где подают изящнейшие канапе с аналоговой черной икрой, по 8 рублей штука. Северная Пальмира пленяет меня все больше и больше. И, наконец, выходим к довольно основательному заведению по имени «Двадцаточка».

- Вот это место теперь даже модное. С тех пор как газета «У метро» обнародовала атлас дешевых рюмочных, такая разная публика здесь стала появляться, молодежь с гитарами, явно приезжая, иностранцы. Приличные люди, приходят и спят, как полагается, на столиках. С этого места как раз и начинается Коломенская, очень бомжовая улица. Вот здесь дорогие магазины и прочее, а шаг вправо-влево и я тебя уверяю… Жителей, которые запирают воротами знаменитые прежде проходные дворы, я понимаю в принципе. Но я не могу назвать это трущобами - просто реальный, живой мир. Причем это еще вполне приличные дворы, а на Васильевском вообще, будто мхом покрыто. Ты не был на улице Репина? Это уникально, потрясающе, вот там настоящий старый город, еще не тронутый реконструкциями.

На следующий день я поехал на улицу Репина и действительно остался доволен. На Репина мне вспомнилась Новая Голландия, заколдованный остров без набережных, неокультуренные берега, печальнейший из объектов грядущей реконструкции. Доводы сторонников радикальных преобразований вполне понятны: ваша романтика дурно пахнет и грозит обрушением, все эти острова, дворы, крыши подлежат ликвидации, потому что они хрупкие, дряхлые и грязные.

- Одно дело хрупкие, другое - грязные, - говорит Лена. - Голландия - место какое, просто волшебство. Эти заросшие берега, стены - как будто ты попал в другой город. Новоголландский проект Фостера, как и Мариинка - вообще кошмар и издевательство, больше похожие на какие-то акции для отмывания денег, и я надеюсь, они этого все-таки не построят. Точно также я не боюсь и газпромовской бандуры, ее не будет просто потому, что это невозможно. Они выбрали самое неудачное место с точки зрения технических параметров. Я читала, что даже если башню «Газпрома» выстроить до половины высоты, уже начнутся катаклизмы. Там же, как говорят, сверху глина, а под ней вода под офигенным давлением, как в пушке снаряд. У Нострадамуса написано, что город на севере рухнет в столпах воды и пламени. Пламя это, наверное, аллегория Газпрома. Короче, 333 года город простоит, немного осталось.

Теперь мы идем по Кузнечному переулку. Перед нами дом Достоевского…

- Как тебе такие имена? А вот мансарда, а под ней три окошка, здесь я прожила 10 лет. Сначала окошка у нас было два, а третье занимал авторитет Багратион Углава, про него даже в «Бандитском Петербурге» отдельно рассказывали. Мы с моим тогдашним спутником жизни Серегой Кагадеевым подъедались из его холодильника. Как-то утром Серега пошел на кухню ставить чайник, а там Багратион, а по стенам сидят на корточках такие классические ребята, а на столе куча долларов и он их делит, кого-то мирит, решает судьбы. Ребята встают, говорят нам: «Здравствуйте»… Сам жил при этом в коммуналке, да, авторитет не имеет права иметь собственность и семью, а то ты не знаешь! Это уже потом они стали: «А че, мы хуже всех что ли». В общем, комната в результате отошла к нам, потому что соседа зарезали в Голландии, 19 ножевых ранений.

Владимирская площадь, центр композиции - бессовестная новостройка «Регентхолла». К ней прилепился отбитый общественностью дом пушкинского товарища Дельвига, но теперь уже не понятно кто из них выглядит пришитым не к тому месту рукавом.

- Хотела завести тебя в этот двор позади торгового центра, да не буду. Заходишь, думаешь: блин, как Озерки - ну это у нас спальный район такой. А вот здесь, справа была шикарная круглосуточная разливуха, мы тут очень много времени проводили с Серегой.

Сергей Кагадеев - один из вышеупомянутых королей Санкт-Петербурга - теперь живет в Москве. А мы, проходя по Загородному проспекту, встречаем его брата Андрея. Настоящий Король, прется совершенно запросто по тротуару, тащит картонную коробку с надписью НОМ. Те, кто помнят 93-й так, как помню его я, разделят мою тихую радость. Мы с Кагадеевым договорились о встрече на Невском, на выставке великого русского художника Копейкина.

Галерея, в которой проходит выставка, надежно спрятана во дворе какого-то распонтованного банка: шлагбаум, охрана, потом налево, в подвал без вывески, звонить три раза. Тем не менее, зрители подтягиваются. Николай Копейкин автор, безусловно, культовый. Последние годы работает над художественным циклом «Слоны Петербурга», потому и говорит охотнее всего именно о слонах.

- А я вот про слонов по радио слушал, Запашный Эдгар рассказывал о злопамятных животных. Вот самые злопамятные - это слоны. Они могут десятки лет помнить об обиде, которая им была нанесена человеком, а в один прекрасный момент этого человека убить, причем очень коварно. Например, когда их перевозят в поезде, дрессировщик заходит в клетку, а слон делает вид, что его просто качнуло, и давит, и таких случаев много. А сам стоит: «Ой!… как же это могло случиться». У нас в городе слонов нету. Была Бетти, которую во время войны убило бомбой. И был один слон, который пережил блокаду, в 78-м, кажется, умер. Его, конечно, могли съесть, но показали характер: вот, даже слона сберегли.

Мы выходим на улицу, встречаемся с Андреем Кагадеевым и отправляемся вверх по Невскому. В паре кварталов отсюда, в доме, также выходящем прямо на проспект, скрывается мастерская и репетиционная база НОМа. Довольно трудно представить что-нибудь подобное на нынешней Тверской, равно как и вышеозначенную галерею в столичном банковском здании.

- У нас пока старая система мастерских на льготной аренде, - объясняет Кагадеев. - Время от времени совершаются попытки перевести это дело на коммерческие рельсы. Я сам участвовал два раза в демонстрациях по этому поводу, но вообще все сейчас сидят и ждут, когда эта халява кончится.

Мы, кстати, с Копейкиным как-то попали в один из первых маршей несогласных. Лимонова сразу арестовали и увезли в кутузку, остальные стояли маленькой группкой с флажками, а вокруг десятки броневиков. Они митинговали, митинговали, тем временем много любопытных пришло. Видимо, ментам не было дано команды мочить, они просто стояли и не пускали. Вдруг эта маленькая группа прорвала оцепление и пошла по Невскому. И все зеваки ломанулись, и скоро все превратилось в огромную демонстрацию, орущую, и только за Домом книги ее встретил кордон с автоматами и щитами. Вот это действительно была общественная жизнь. И с художественной жизнью в Петербурге как-то проще, чем в Москве, - попробуй у вас выставиться в Манеже, а мы со своим творческим объединением «КОЛХУИ», то есть Колдовские художники, уже много лет выставляемся в здешнем Центральном выставочном зале, там нормальные руководители, никакой практически коммерции. Хотя, конечно, Петербург очень отличается от европейских городов, где богатая неформальная жизнь. Там, например, очень много всякой наружной клубной рекламы и прочего. Вот в 90-е мы оказывали культурную помощь городу - выпустили листовки «Правильно-неправильно», сами расклеивали.

Мы идем по Невскому, он прекрасен. Но здесь-то, собственно, я бывал и прежде. «Скажите, - говорю, - есть ли в округе еще что-нибудь столь же фотогеничное как Апраксин двор, заветное как улица Репина и задушевное, как „Двадцаточка“?» Кагадеев призадумался.

- Не знаю, мы вообще-то как коллектив практически все из Пушкина. Он, к сожалению, в последние десять лет стал типа престижным районом, а вообще это провинция такая, хотя и всего 20 минут езды от центра. А в Питере хорошие нетронутые районы - Петроградская, Васильевский остров, всякие линии. Или взял роман «Преступление и наказание» и пошел вон туда от Сенной, и там все точно так и осталось, как оно описано, пошел от Сенной сюда - тоже все на месте.

А есть еще станция метро «Елизаровская»… У нашего первого фильма, у «Пасеки», сценарий основан на всяких советского времени так называемых городских легендах. Дело происходит в некоем условном городе, но это снимали здесь на «Елизаровской», в двух остановках от Невского. Никому и в голову не приходит, что это Питер. Целый район такой, совершенно убитый и жители там соответствующие. Готовый антураж, ничего не надо делать. Даже будку нашли телефонную старую, даже дерево поваленное поперек дороги - вот так и лежало.

- Да, - подтверждает Копейкин, - большой район, который заселен просто отборной алкотой. Персонажей пруд пруди, снимай прям в любое время. Идет какой-нибудь по пояс раздетый в трениках, в уродских татуировках, с бутылочкой, сядет под окошком: «М-а-а-а-ш!»

Но вообще я надеюсь, что финансовый кризис поможет подольше всей этой елизаровской красе продержаться. Потому что новое, которое здесь сейчас строят, еще меньше отвечает нормам эстетическим. У народа вообще с красотой плохо, у архитекторов тем более. А что касается Апраксина, так туда я одно время заходил часто, там обитала редакция газеты «На дне». Приходишь, а жизнь идет, слышны крики: «Грабят!», бежит какая-нибудь женщина: «Ой, кошелек, кошелечек, арестуйте их», ну все такое. И тут еще появились лохотронщики, какие-то люди, которые не бреются, но и бороды у них при этом не растут, они такие прям черные все. И они стоят, ты проходишь мимо: «Фабричный спырт, фабричный спырт…» Что это такое? А однажды я увидел, как человек это покупал. Подходит мужчина лет 60-ти, такого алкотного вида, они ему говорят: «Сейчас», - а внизу дыра в подвал, ржавым щитом забитая. И оттуда такая рука волосатая с бутылкой. Литр. Но если советовать куда пойти… Нетронутый Адмиралтейский район, туда вглубь, к верфям, вот там интересно ходить-бродить. Еще мне очень нравится скверик напротив метро «Технологический институт» с памятником Менделееву, там на одной стене дома - огромная, огроменная таблица Менделеева. Проходить мимо и просто зайти туда - хорошо… Возле Никольского собора, Крюков канал - тоже очень красиво и душевно, особенно в солнечную погоду, когда начинает немного вечереть. Именно отдохнуть, ничего не надо пить даже, просто постоять и посмотреть.

- Скажите, а если вот не только посмотреть… Район Владимирской мы с Леной уже отчасти освоили.

- А справа от Гостиного двора Грядка так называемая, как раз типа Апраксина - концерты, торговля алкоголем, музыка круглосуточно. Вот там пока жизнь, по ночам народу - не войти, очень популярно. Там целый ряд абсолютно неформальных питейных заведений - «Фидель», «Белград», еще какие-то. Но это уже скоро закроется, будут бутики и все такое. Не знаю, в Москве есть ли сейчас что-нибудь похожее?

В Москве такого нет уже лет десять. Поэтому я сделал все, как мне велели. И Грядка добила окончательно: аркада и целый ряд восхитительных кабаков, именно таких, какие мне нравятся. Мокрая барная стойка, угарный дым, сортиры с выбитыми дверями, приятнейшая публика. Я не склонен идеализировать этот жанр, но наличие подобных заведений - тем более на центральной улице - создает ощущение живого, демократичного города, в котором стоимость квадратного метра пока еще не является основополагающим фактором. Также как и наличие пыльных дворов, ржавых крыш и поросших березками балконов. Старый город должен состоять из старых домов, он может жить, развиваться, не брезговать благами прогресса, но ему не пристало молодиться, рядясь в пластмассовые стеклопакеты. Старая Москва ужалась до размера нескольких нетронутых районов. А в Петербурге пока еще есть, куда глазам разбегаться. Веянье времени очевидно: официальный Питер хочет играть по московским правилам, возводить небоскребы, громя кварталы ветхой некомфортабельной застройки. Перенимание столичного опыта добром не кончится, помяните Нострадамуса. И все-таки очень важно, чтобы этот, легендарный, сказочный Петербург протянул дольше напророченных 333 лет.

Выставка в Корпусе Бенуа

И кем там он ей был, я забыла, этот Вронский, мужем или любовником? - на мое замечание, что все же любовником, так как мужем был однофамилец героини романа, и что на этом и сюжет построен, моя собеседница, шикарная манхэттенская девушка, весьма остроумно заметила:

- Да, я тоже так думаю, ведь для мужа он слишком сексуален.

Речь шла, как вы понимаете, о последней западной, тогда, уж чуть ли не лет десять тому назад, еще актуальной экранизации «Анны Карениной», и сексуален был Шон Бин, представивший миру Вронского в виде поджарого спортивного блондина с лицом отважного ирландского борца за свободу Ольстера. Удовольствие этот разговор мне доставил огромное и, время от времени всплывая в памяти, всегда заставляет расплываться в самодовольной улыбочке. Снобизм великой духовности против снобизма великой материальности.

Моему самодовольному снобизму не может помешать даже то, что я прекрасно понимаю: заговори со мной какой-нибудь американец об «Алой букве» Натаниэля Готорна, я бы ничего не вспомнил, кроме того, что Деми Мур слишком сексуальна для квакерши, да и из «Женского портрета» Генри Джеймса я не помню имени ни одного действующего лица, и кто там муж, а кто любовник Николь Кидман, для меня совершеннейшая загадка. Смутно помню, что роман «Женский портрет» об одержимости американцев Италией и что Тома Круза там точно не было. Интересно, были ли воспоминания моей ньюйоркерши об этих произведениях американской литературы более точны, чем мои? Это я, кажется, узнаю только на небесах.

Лев Толстой, конечно, не Готорн и не Генри Джеймс, поэтому улыбаться все же дозволено. Слегка, не перебарщивая, все же Готорн и Генри Джеймс тоже вполне себе писатели, и, к тому же, надо отдать должное жительнице Манхэттена, она вышла из положения с остроумием, достойным лучших сцен секса в большом городе. У меня так вряд ли бы получилось.

Нью- йоркский разговор десятилетней давности снова пришел на память на выставке «Американские художники из Российской империи», проходящей сейчас в Русском музее. И снова вызвал улыбочку, потому что теперь он всегда будет всплывать в сознании при любом разговоре об американо-русских связях, о русской культуре в Америке и американцах в России. И вызывать дурацкую улыбку.

Выставка в Русском музее отличная и качественно сделанная. Она интересна тем, что обрисовывает огромный айсберг русско-американского единства, еще до конца не понятого и не осмысленного. Хронологически экспозиция начинается с десятых годов и доходит примерно до семидесятых, представляя только художников, родившихся до 1917 года, так что художники периода эмиграции из СССР в нее не включены. Эффект получился крайне неожиданным, в первую очередь тем, что, как оказалось, многие художники, которых принято воспринимать как чисто американских, имеют русские корни. С Фешиным, Челищевым, Архипенко, Анисфельдом, Бурлюком и Борисом Шаляпиным все понятно, приехали из голодной России. Про российское происхождение Марка Ротко и Арчила Горки более-менее известно. Но, как выяснилось, и отец американского авангарда Макс Вебер, и лучший американский фовист Бен Бенн, классики нью-йоркской социальной школы Мозес и Рафаэль Сойеры, главный представитель американского сюрреализма Питер Блюм, Бен Шан, один из десяти лучших американских художников первой половины прошлого столетия, мамаша минимализма Луиза Невельсон - все они родились на российской территории. Возникает ощущение, что так или иначе все американское изобразительное искусство двадцатого века произросло из России.

Тут приходится сделать некоторую паузу. На территории Российской империи, включавшей в себя Царство Польское, проживало чуть ли не восемьдесят процентов всех евреев мира. Особой благожелательностью к иноверцам российский режим никогда не отличался, и, несмотря на всю «всемирную отзывчивость» русской души, жизнь иудея в Российской империи была, мягко говоря, сложной. Эмиграция из России в США началась задолго до революции, она даже не то чтобы была эмиграцией, но естественно продолжала политику заселения Америки, и именно эта часть переселенцев натурализовалась на новой родине, став не просто частью американской культуры, но и во многом определив лицо всей американской культуры. Большая часть переселенцев везла с собой не самые радужные воспоминания о своей географической родине, и вопрос о русскости выходцев из России - особый вопрос. Какие бы то ни было, радужные или нет, но воспоминания были, и важно то, что, оказывается, в становлении Соединенных Штатов русско-еврейская составляющая играет не менее важную роль, чем англо-саксонская, испано-латинская или афро-американская.

Русская Америка и американская Россия. Границы этих воображаемых стран заключают в себе не только бесконечное разнообразие сплетен и скандалов русского Голливуда, Аллу Назимову, Михаила Чехова, Ольгу Бакланову в «Уродах» Тода Браунинга, торжество русского пианизма, культ русской музыки, Чайковского, Рахманинова, Стравинского и Прокофьева в Америке, Первый концерт в исполнении Вана Клиберна, нью-йоркский балет Баланчина, русские балетные школы, Нуриева, помешательство на русской литературе, феномен Набокова, коллекции русской иконописи и Фаберже, русские магазины и Брайтон Бич, но и такие, столь же призрачные, сколь и важные обстоятельства, как легенды о русских корнях Стивена Спилберга и Вупи Голдберг. Обстоятельства, определившие то, что лучшей экранизацией русской классики до сих пор остается «Любовь и смерть» Вуди Аллена, замечательно воспроизведшего тот особый запах русской духовности, что ей присущ в американском восприятии России, страны условной, но, в общем-то, симпатичной. Там все графини и князья, всегда - зима, всегда - на санях, все в шубах, женщины в соболях, мужчины - помохнатее, там едят икру ложками и пьют водку прямо из самовара.

У нас «Любовь и смерть» не пользуется популярностью, так как в этом фильме видят злую карикатуру, в то время как это тонкое и нежное рассуждение о предмете, который дорог и любим. Американская Россия, очень милая страна, изображенная Вуди Алленом, но выдуманная отнюдь не им. Она была изобретена выходцами из Российской империи, и на той же выставке в Русском музее висит совершенно потрясающая «Масленица» Сергея Судейкина, написанная в конце двадцатых годов и на пятьдесят лет опережающая фильм Вуди Аллена. Эта картина прекрасна как математическая формула, как штрихкод американской России, по которому тут же можно идентифицировать и оценить русскую российскость в американском супермаркете. Где банки томатного супа Энди и американский флаг Джаспера Джонса.

Судейкин - художник абсолютно петербургский, западнический, насколько западен Петербург по отношению к остальной России, и европейский, насколько европеизирован «Мир искусства» по отношению к русскому искусству, - изощренный эстет и интеллектуал Серебряного века. Его русские вещи - красочный вихрь культурных ассоциаций, философских блужданий богемного поэта среди бумажных рыночных цветов и драгоценного саксонского фарфора. Изысканная аляповатость русского ампира, толстые букеты на синих с золотом чашках, толстые амуры, балетные пастухи и пастушки с толстыми икрами, все у него ярко, пухло, сентиментально-элегично и очень живописно. Живописно до пастозной чрезмерности, живописно так, что красочный слой в судейкинских работах обладает чувственным обаянием лучших строчек Кузмина. Поэтому его американская «Масленица», внешне очень похожая на Судейкина начала века, поражает. Судейкинский примитивизм, теряя материальность, как будто иссыхает. Блекнут и сереют краски, живопись уплощается, и фигуры масленичного разгула печально гротескны, похожи не на пестрых кукол из шелка и фарфора, как в его ранних произведениях, а на их жестяные имитации. Они не просто растеряли всю свою веселость, они просто страшны.

Судейкин запихал в свою «Масленицу» все самое дорогое, что связано с Россией до 1914-го, все лучшее, что осталось от воспоминаний о России: стравинский петрушка, рыдающий нижинский, бенуа с сомовым, меерхольдов маскарад с арапчатами, снег, блины, тройки, шубы, весь дикий романтизм полночных рек, все удальство, любовь и безнадежность. И гипнотизирующая ностальгия перечислений поздней поэзии Кузмина слышится в этой странной, почти пугающей картине: торговые дома, кожевенные, шорные, рыбные, колбасные, мануфактуры, кондитерские, хлебопекарни, чайные, трактиры, ямщики, ярмарки, бабы в платках, мучная биржа, сало, лес, веревки, ворвань…еще, еще поддать… ярмарки… там, в Нижнем, гулянье, лето, купцы и купчихи пьют чай из синих пузатых чашек с розовыми и золотыми розами… парни с гармониками… девки в пестрых шалях… бурлаки поют… пароходства… Волга! подумайте, Волга! Где все это? Ничего нет, только осклизлый туман Петрограда, очереди за хлебом, протухшая вобла и красные флаги. Нет ничего, растерзанные обрывки лирического быта, цвет яблоневых садов, снежинки на отворотах шубки, луга, пчельник, серые глаза, оттепель, санки, отцовский дом, березовые рощи, покосы кругом, так было хорошо, но сейчас не так, все исчезло, и воспоминанья бесцельны, как мечты, все выдумка, нет такой России и не было, и призраки наполняют Фонтанный дом, кружится плоская жестяная козлоногая кукла, актерка, как копытца, топочут сапожки, как бубенчик, звенят сережки, в бледных локонах злые рожки, я еще пожелезней тех, и все превращается в страшный сон, морок, кошмар, за столом сидят чудовища кругом: один в рогах с собачьей мордой, другой с петушьей головой, здесь ведьма с козьей бородой, тут остов чопорный и гордый, там карла с хвостиком, а вот полужуравль и полукот. Еще страшней, еще чуднее: вот рак верхом на пауке, вот череп на гусиной шее вертится в красном колпаке, вот мельница вприсядку пляшет и крыльями трещит и машет; лай, хохот, пенье, свист и хлоп, людская молвь и конский топ… и вьюга вьюжит им в очи дни и ночи напролет.

Вот тебе, американец, Россия, какой ты хочешь ее видеть: разгульная, красочная, кондовая - такой, какой она не была нигде и никогда, только в голове у тебя, американца, придумавшего себе с подачи Судейкина эту Россию именно в то время, когда ничего, напоминающего о красочности и добродушии, вообще не осталось. Великая «Масленица»! Простор, даль, Шаляпин поет, заливается, Павлова с Нижинским, обнявшись, скачут, плывут звуки Первого концерта Чайковского и Второго концерта Рахманинова, широкие, пьянящие, над бескрайней панорамой степей, лесов, маковки церквей сияют, рожь золотится необозримо, озимые всходят, васильки и ромашки, снег валит, густой и пушистый, белая ночь, вишневый сад, соловьи пляшут в присядку, в пруду осетры плещутся, икру меча, и Анна с Вронским - кем он там ей приходится, мужем или любовником, я уж и не знаю.

О молодости авангарда

Современное актуальное искусство вечно молодо, словно Ленин (разумеется, тот стремительный Ленин с плакатов былых времен, а не трухлявая мумия в Мавзолее).

Отцы- основатели давно ушли из жизни, корифеям актуальности -под восемьдесят, а contemporary art по-прежнему бойко и непочтительно с предками, как юноша в осьмнадцать лет.

Пора бы уж о вечности подумать, но современное искусство словно не замечает возраста, снова и снова оно совершает подтяжки дряблых фрагментов лица и миру являет себя свежим и здоровым. И кажется, обретен желанный рецепт вечной красоты и вечной молодости: жалкое прошлое истлело, но мы-то не состаримся никогда! Художники, которые жили до наступления двадцатого столетия, именуются «старыми мастерами» или того хлеще - «примитивами» (об авторах раннего Ренессанса). Между ними (объектом исследований замшелых академиков) и задорными творцами нового времени - пропасть.

Тем не менее рецепты вечной молодости были выработаны давно - задолго до рождения Влада Мамышева-Монро и Казимира Малевича. То была своего рода пластическая хирургия в искусстве Запада. В ходе этой операции мировоззрение художника заменили его правом на самовыражение, а биографию автора сделали заметнее, чем его философию. Творец стал выглядеть гораздо моложе (импульсивный, яркий, быстрый), но, увы, - за это пришлось расплатиться. Дориан Грей, а также герой «Шагреневой кожи» Бальзака могли бы многое рассказать об условиях такого кредита. Впрочем, изобразительное искусство позволяет следы пластической операции увидеть.

Прежде художник не боялся стареть. Мастера Возрождения - все как на подбор: Леонардо, Мантенья, Тициан, Микеланджело - жили долго; даже как-то неприлично долго по тем временам, когда чума и холера выкашивала города с завидной регулярностью. «Maggior eta dignitosa» (достойное долголетие) - важная часть изобразительной традиции и самой культуры: с почтительным любопытством писал ее флорентиец Гирландайо. Как правило, лучшие произведения - «поздний период» творчества такого-то автора.

Однако еще при жизни титанов появился художник, который и правда испугался старости. Это был венецианец Джорджоне, создавший одну из самых страшных картин человечества - «Старуху» (1506), где сама Смерть держит в руке нарисованный картуш, на котором написано: «col tempo», «Со временем». В истощенном лице с полуоткрытым ртом и тяжелым взглядом читается пугающая самого автора алчная пустота. Так на свет явился Дориан Грей, который может увидеть в зеркале страшное завтра.

Девиз «Со временем» - брат-близнец memento mori. Он процвел в светском искусстве Нового времени как отзвук грозного средневекового напоминания, высеченного над костями Адама: «Вы станете тем же, что и я». Но только в изречении этом больше не было спасительной веры. Соответственно, мировые катаклизмы стали оказывать особенно губительное действие на творцов. Начиная с маньеристов XVI века, жить долго для художника стало как-то неприлично.

С XVI века картина все более сближается с жизнью своего автора. Главная монография о Караваджо на русском языке называется - «Первый современный художник», а в свое время он слыл даже «Антихристом» от живописи. Дело здесь не в новом «революционном реализме» Караваджо - мало ли новаций знало и до него европейское искусство. Дело не в «узнаваемости» его героев (даже усопшая Мария походила на утопленницу, а говорили, что и на известную проститутку) - гораздо раньше Жан Фуке рисовал Мадонну с любовницы короля. Дело в том, что он сам, Микеланджело да Караваджо, поставил знак равенства между живописью и биографией. Это он смотрел в мир через отрубленную голову Голиафа. Это он жалел «Маленького больного Вакха» - может быть, своего собственного желтушного друга-сожителя. Это он - его двойник, его идол, его мучитель - играл в карты и жульничал; протягивал ладошку гадалке на безлюдной улочке; свершал дела милосердия в городе-Вавилоне, швырял овощами в трактирщика и убивал. Он сам был «Нарцисс» и, как положено, любовался отражением - только в воде у Караваджо отражалось не свеженькое и миловидное, а усталое и мертвое лицо - лицо Дориана Грея. Он умер одиноким, в пути вдоль моря, ограбленным и неузнанным. Он так и не успел получить весть о том, что друзья исхлопотали ему помилование. Он, наверное, удивился бы этому больше, чем тому факту, что Дерек Джармен в 1986 году снял о нем фильм. Вероятно, он своей гениальной дерзостью мог предвидеть, что именно теснейший союз Автобиографии и Произведения составит нерв последующего искусства.

В сущности, все картины великих художников нового времени - автопортреты. Автопортрет стал идеальной творческой лабораторией, как в ста двадцати «опытах» Рембрандта. Но и весь мир стал автопортретом: пейзаж, героическая сцена, натюрморт. Это мои любовные томления отзываются в туманном закате; моя отвага зовет на баррикады. Мера гениальности романтиков XIX века - умение сделать свою жизнь предметом жизни художественной: постичь беды и радость мира - через свои собственные. В музыке абсолютным выразителем «автопортретного» творчества стал Бетховен. В живописи - Франсиско Гойя. Наконец, даже беспримерные абстракции Уильяма Тернера подписывались пространными фразами, чаще всего относящимися к жизни автора: скажем, морская буря получает дополнительное значение оттого, что художник наблюдает ее с палубы тонущего корабля. Но коль скоро мир - это автопортрет, не закономерно ли, что однажды мир пожелал выглядеть посимпатичнее и прибегнуть к услугам пластического хирурга?

Художникам до XVI века было чем заняться помимо собственных переживаний: они изучали не «себя в искусстве», а просто - мир и место в нем «микрокосмоса», человека как такового, не обязательно себя, любимого.

Средневековый мастер был вполне готов к тому, что само его имя вытеснят со страниц документов имена патронов и жертвователей; его ссоры с соседями не мутили святых лиц на его фресках. Пришедший за ним художник Раннего Возрождения, конечно, хорошо знал, чего стоят его талант и слава. Он был горд своей работой (Андреа Мантенья начистил рыло граверу, который подворовывал у него рисунки, - кстати, это было первым известным делом о плагиате). Он был горд своим именем и семьей (подписывал работы бессмертными латинскими буквами; запечатлевал жену среди персонажей «Святого Семейства»). Однако искать в работах Раннего Ренессанса «закодированную» информацию о том, какой тайной страстью болел автор и как именно он бросался на обидчиков с кулаками, довольно бессмысленно. К прискорбию поклонников Дэна Брауна сообщаем, что никакой скандальной шифровки картины мастеров эпохи Возрождения не несли.

Эти мастера радели об устройстве вселенной, и личный опыт занимал в этой вселенной подобающее скромное место. Конечно, и в картинах, и в письмах художников Возрождения есть автор и его время. За изображениями святого Себастьяна стоит чума, поразившая город. За излюбленным типом лица, которое пишет художник, - его отношение к людям. Скажем, герои Пьеро делла Франческа по-крестьянски скупы на чувства, а святые у Алвизе Виварини - немножко ханжи.

Злобный гуманист Браччолини мог изливать в «открытых письмах» свою досаду на персонажей «светской хроники» (его сплетнями зачитывалась «вся Италия»). Однако ренессансному живописцу суть его верования мешала сделать свой личный мир главным содержанием картины. Вполне естественно для «немножечко пантеистов»: если веришь в божественность всего сущего - трудно представить себя пупом мироздания.

Даже заявления Гамлета о том, что с миром дела обстоят плохо (оттого, что в семье Гамлетов не все ладится), художник Кватроченто вряд ли бы понял. Со мной-то, с художником, случаются всякие передряги (там Папе надерзишь, тут дашь деру из мятежного города, там монахиню обесчестишь, тут поучаствуешь в падении династии) - однако мир не при чем. Мир, вообще-то, должен быть устроен разумно и божественно, и художественная деятельность призвана эту разумность и божественность укреплять, а не разламывать.

И они укрепляли, отставив в сторону свои проблемы. Поэтому трудно утверждать, что целью того, «старого» творчества было привычное нам «самовыражение». Если ты, создавая картины, фрески и трактаты, размышляешь не о своих неприятностях, но об устройстве Вселенной - то до какой именно степени ты выражаешь себя? Действительно ли тот художник полагал целью творчества выражение своих страстей, что так естественно для художника нового? Вот в твоей собственной жизни царит хаос (родина тебя выгнала, меценаты почили в бозе), а ты упрямо выстраиваешь от слова к слову конструкцию Рая. Вот твоя любовница тебя кинула - а ты все равно пишешь незамутненный лик мученицы Цецилии, дабы мир преклонился перед непорочностью женской красоты.

Целью живописи было не разглядеть свои прыщи в зеркале - но выстроить в работах ту самую вселенную, которая хороша, и хороша весьма. Ну, такова, какой ее некогда увидел первый Строитель. Собственно, художники надеялись с божьей помощью вытащить мир за уши из болота. Нам довольно трудно это представить. Миростроительство как главная задача из искусства ушло - просто потому, что божественность, мироздание и все прочие понятия, стоявшие некогда над художником, испарились. Непонятно, чем займется художница Трейси Эмин (которая умеет предъявлять публике содержимое своей постели), если ей скажут, что цель искусства - это создать мир, устроенный по законам божественной справедливости.

Между тем некогда авторы в это верили. Надеялись - потомкам пригодится. Не пригодилось. Мы разучились смотреть на картины мастеров иной эпохи, не применяя к ним современного «анекдотического» анализа. Нам соблазнительно рассматривать «Иоанна Крестителя» Леонардо как намек на оккультные пристрастия художника: уж больно дьявольски хорош этот Креститель в звериной шкуре. Философский, а не приключенческий опыт автора - в расчет не берется.

Конечно, если его учитывать, то надо вспоминать про увлечение Ренессанса античностью, про Аполлона, провозвестника нового дня (день-то наступил, вот только легким не будет - поэтому и улыбается Иоанн лукаво)… Но это так трудно: философия, мифология, христианство, сам черт ногу сломит. Проще прозвать Иоанна «искусителем» и забыть, что имелось в виду искушение не гуриями и бесами, а простым подвигом.

Если самовыражение - это и есть философия, то лучший философ тот, кто выглядит соответственно.

Достоинство, подвиг, талант, трудолюбие - все эти красивые слова для прежних эпох были условиями того, что тебя назовут Личностью. Бесталанный невежда и пакостник на Личность в понимании ренессансного гуманиста не тянул. Новое время понятие личности скорректировало. На троне воцарилась Персона, персонаж хроники, персоналия социума - с положенными ей персональными привилегиями. Существуют разве личные привилегии? А персональных привилегий - навалом.

Для Персоны прежняя ренессансная личность какая-то сомнительная. Как это так: тебя готовы признать Человеком лишь в том случае, если ты исключительный умница. Ведь если ты один, весь из себя утонченный и хорошо образованный - Личность, то как же величать всех остальных? Не ведет ли это к преступной гордыне? За такую требовательность к понятию даже гениальный Алексей Лосев ренессансную «Личность» недолюбливал: считал, что ведет она к «сверхчеловеку», фашизму и так далее. Если Я Один Суть Личность - то и возможность повелевать бессмысленной чернью дана мне вместе с прочими талантами. Вот хотя бы на Макиавелли посмотрите: советует государю-личности управляться с добром и злом по собственному усмотрению.

Такая аберрация, видимо, неизбежна - но это не означает, что она верна. Данная аберрация стала возможной, когда религиозная, божественная составляющая была признана несущественной для общей конструкции социума. Личность в оригинальной трактовке Возрождения обладала ответственностью перед Богом - тем самым, которому все равно, молодой ты или старый. Изображение Страшного Суда отчасти поэтому было самой яркой темой «старой» живописи.

Человек, конечно, поставлен в центре мира, как утверждал Пико делла Мирандола. Но вовсе не потому, что он - главный, а потому, что в состоянии оценивать добро и зло - и выбирать между ними. Не по собственному произволу, а согласовываясь с верой в христианские ценности. Художник Возрождения знал, что он находится «в середине мира»: не потому, что он самый значительный, а потому что он - посредник между людьми и Богом. Сам талант был для него одним из проявлений Бога, до конца художнику он не принадлежал. Если угодно, ему самому до конца не принадлежала и его Личность.

Однако если, согласно новым светским законам, талант принадлежит именно мне, а устройство мира не предполагает божьего суда для наместников разврата, то надпись на вратах Телемской обители обретает как раз тот смысл, которого боялся Лосев. Понятно же, что делать «что хочешь» значит в этом случае - самоудовлетворяться и самовыражаться всеми доступными способами, хороши они или плохи. А главное - право на это самовыражение больше не принадлежит исключительным Личностям. Раз все дозволено - то дозволено всем. Очевидно, что каждому хочется получить свою долю Прав и Свобод гражданина, даже если этот гражданин не сделал ничего особенно выдающегося. Уже само его существование дает ему право претендовать на ценность любого поступка. Пусть и скверного.

Вопреки Лосеву, книги на кострах Рейха сжигали не ренессансные Личности, но скромные обыватели, праздновавшие очередной карнавал. Да и акварели самого Гитлера характеризуют автора не как возрожденческого титана, а как скромного мещанина, который любуется городскими кафешками. В сущности, о повадках такой мещанской Персоны, разросшейся до вселенских масштабов, и пытался предупредить Ницше.

Человек смертен, и уход религии из искусства обозначил этот факт с медицинской точностью. Место предстоящих на картинах заняли несовершенные человеки. Основное деяние святых в комментариях не нуждается: они беспрестанно молятся за зрителей, авторов и донаторов. Дела человеческие, ставшие сюжетами картин, оказались куда более разнообразны, чем те, что запечатлевали мастера позднего Средневековья в бесчисленных «Часословах». К музицированию, соколиной охоте, сбору желудей, свадьбам и прочим полезным занятиям, дозволенным светским героям живописи Средневековья, добавился интим. В смысле - отображение душевных переживаний.

«Движения души» на то и движения, чтобы быть мимолетными. Покой вечного несуетного предстояния, которое не исчезнет никогда, сменился потребностью «остановить мгновение». Не случайно первые серьезные теоретики Нового времени во главе с Лессингом развернули баталию: какой именно момент следует изображать в произведении? Всегда ли кульминацию действия? А если не кульминацию - то что именно? Какой фрагмент бытия, не нарушая принципов гармонии, тронет сердце зрителя? Любопытно, что спор этот происходил вокруг «Лаокоона» - произведения, связанного с «эпохой заката» другой цивилизации.

Вопрос «момента» вообще чаще всего появляется в художественных трактатах в эпохи слома или заката, когда на повестку дня выносятся индивидуализм, эмоциональность, гедонизм и прочие признаки переразвитого общества. Конечно, и «Дискобол» Мирона воплощает только один-единственный момент времени. Однако цель этой статуи вовсе не в том, чтобы отразить «течение времени», а в том, чтобы наилучшим образом раскрыть все достоинства человеческого тела; не случайно лицо героя остается спокойным и отрешенным. А вот с работами последующих эллинистов - совершенно иное; здесь мгновение, движение, страсть, порыв, пляска вакханок, бег безумных коней и воинов (как в творениях Скопаса) всегда главенствует над невозмутимой вечностью.

Так случилось и с искусством Европы Нового времени. На троне ее живописи оказалось мгновение, волнующее своей пленительной неуловимостью.

Эта перемена обусловила, для начала, новую композицию картины. Она должна стать совершенно иной, чтобы поймать движение, запечатлеть секунду. Первым с этой задачей справился опять-таки Караваджо: это он был достаточно дерзок для того, чтобы написать ту самую непредставимую, самую нелепую, самую волшебную минуту, когда ослепленный Савл простирает вверх руки.

«Кинематографичность» Караваджо не отметил, кажется, только ленивый. После него картина стала словно бы одним из тысяч сменяющих друг друга кадров в киноленте. Суетный кадр заменил дыхание вечности.

Больше того: Новейшее время усложнило задачу. Вечность представилась здесь в совокупности мгновений, причем не обязательно значительных. Это только в фильме про Штирлица каждая из секунд наполнена смыслом, а на самом деле мгновения слишком часто бывают скучны и нелепы. Но ведь жизнь человека выражается и в никчемных мгновениях, и в минутах dolce fare niente: сладкое «ничегонеделание» представляет главную приманку Жизни, не так ли? И если автор интересен в каждый момент своего существования, то и его скука может стать предметом искусства. А раз так, то мгновение, пригодное для изображения в искусстве, больше не должно быть исключительным, грандиозным, кульминационным. Оно может и не представлять собой все величие рода людского и все могущество мира (как мечтал Фауст). Вполне достаточно, если это мгновение отразит маленький эпизод из жизни автора, его мимолетное настроение.

Так родились импрессионисты. Они представили своего рода «анти-фаустовскую» идею. Если Фауст хотел остановить не мгновение вообще, а вот именно - самое что ни на есть прекрасное и полновесное, то импрессионисты пожелали остановить мгновение самое тихое, самое необременительное.

Не «Наполеон на Аркольском мосту», не «Плот „Медузы“» воплощает бытие, - а кувшинка, которая покачивается на воде, а блики на волнах Темзы. Именно это мгновение я и ловлю.

Согласно этому же закону появилось многочасовое видео Энди Уорхола про Эмпайр стэйт билдинг: просто здание, просто стоит, просто утро, просто день, просто вечер: такой вот пейзаж из окна. Говорят, если смотреть, не отрываясь и не заснув, то в одном из тысяч кадров можно увидеть отражение автора в оконном стекле. Вот и вся драма. Если я нравлюсь вам - то понравлюсь и таким, скучным и бессмысленным, такова суть авторского послания ХХ века. И больше того: чтобы познакомиться со мной, не обязательно знакомиться с каким бы то ни было уникальным художественным образом. Можно просто посмотреть в «Черный квадрат».

Важно, что автор интересен миру не только «чистеньким». Чистенькими-то нас все полюбят. «Персона» априори достойна внимания, будучи даже и «перепачканной», оскандалившейся. Больше того: для достоверности «черненького» в образе творца должно быть как можно больше. Из зала все время требуют «подробностей»: надо вести себя вызывающе, роскошно, неподобающе - иначе не поймут. Это непреложное правило, которое приближает звезду к народу. Чем больше «подробностей» - тем ты понятнее и дороже сердцу потребителя. Смотри-ка, Имярек тоже жену поколачивает, свой парень.

Художник получил право воплощать своей биографией скандальный развал мира. От Караваджо - прямая дорога к богемной жизни Парижской школы начала XX века. Шумные попойки, драки, нищета, романтика, маета от скуки. Этими «мгновениями» и заполнен художественный мир. Художник и выглядеть должен соответственно, в его облике необходим творческий беспорядок. Подойдет и роскошная экстравагантность, и замызганный свитер, но только не «приличная» аккуратность. Леонардо, одевавшийся для работы в чистые удобные одежды, был бы признан сегодня образцом антихудожественного поведения.

До определенного времени скандальная слава не считалась непременным условием гениальности. Чтобы быть гением, не нужно было страдать от сифилиса, мании игрока и склонности к публичным истерикам. В аннотации к фильму «Страдивари» с великим Энтони Куинном сказано: наш фильм - о тех временах, когда быть гением не обязательно означало быть парией. Звучит почти как извинение: простите, Страдивари был осколком эпохи, когда творец имел право не быть скандалистом. Теперь, чтобы слыть незаурядным, художнику-перформансисту следует рубить иконы топором, писателю-интеллектуалу надо иметь легкие садистские извращения, а рок-музыканту рекомендуются напудренные кокаином ноздри.

Быть скандальным еще сто лет назад значило быть смелым, отчаянным, гордым. Быть скандальным значило открывать публике ее собственное мещанское убожество. Вот вы, обыватели, боитесь правды жизни - а она страшна и ужасна; мир расколот, и трещина проходит по нашему поэтическому сердцу. Видите, какие чудища полезли из трещин? Вам, гагарам, недоступны эти видения. Поэтому постарайтесь хотя бы посочувствовать новым Гамлетам, вокруг которых рушится мир.

Публике понравилось участвовать в мазохистских опытах. Ей понравилось, что ее пугают желтыми кофтами, издыхающими лошадями и умирающими детками. Всеобщая любовь к скандалу утвердилась не сразу, но постепенно прочно вошла в сознание. Во времена де Сада увлечения маркиза не были образцом для всеобщего подражания; во времена Набокова любовь к нимфетке стала уже не примером сомнительных увлечений развратного разума - но способом обличения бездуховного буржуазного общества. А сегодня любовь к фотографиям Роберта Мэплторпа уже стала обязательной приметой хорошего вкуса зрителя. Публика полюбила скандал, количество скандальных ситуаций тысячекратно умножилось, количество скандалистов росло, качество искусства падало. Ну, просто потому, что невозможно с одинаковым энтузиазмом ставить рекорды на аукционах, как Дэмиен Херст, и творить в одинокой мастерской, как Ван Гог. Они, конечно, оба скандалисты, но только один из них отдал жизнь за свой скандал - этим и интересен.

Мир, а с ним и современное искусство, переживает кризис пожилой кокетки: неожиданно расползлись все швы, уродливая старая физиономия явилась публике. Скандальная, самонадеянная, пожилая особа - она ведь так старалась выглядеть интересной, драматической личностью. Неужели она не заслужила права тихо стареть с внуками? Светскому искусству нужен оптимизм, а следовательно - нужна молодость: бурлящие страсти, эпатаж, жадность до жизни - как быть, если подтяжки на дряблой коже больше не держатся? Как быть, если внуки боятся страшной бабушки?

Пикассо, ответивший на этот вопрос в ХХ веке, дожил до глубокой старости - и при этом благополучно не пережил свою славу. Его последние слова достойны того, чтобы их часто цитировали сегодня. Умирающему что-то сказали о его холстах, он не расслышал. Что-то сказали про живопись, он беспокойно оглядел свои картины. «Живопись? Ее нам предстоит придумать заново».

«Строится мост». 1965. Реж. Олег Ефремов

К 70-летию Аркадия Северного

Неcколько дней назад меня под запись спросили - к какому искусству принадлежит Аркадий Северный: элитарному или массовому? Я на всякий случай ляпнул, что в случае Северного это одно и то же. Сейчас я бы сказал, что он скорее ни то, ни другое.

К юбилею Северного на питерском пятом канале сняли фильм «Человек, которого не было» - и это довольно точное название. Есть миф, что Северный играл чуть не в каждом советском магнитофоне. Не знаю. Я, например, рос на окраине Москвы, в микрорайоне Орехово-Борисово, и первые шестнадцать лет жизни мой круг общения составляли бесконечно несложные, как аранжировки блатных песен, люди. Так вот - никто и никогда из этих людей не слушал Северного. Тешились чем угодно - Токаревым, Новиковым, Шульманом, Гулько, я уж не говорю о том, как безраздельно властвовал в чужих кассетниках Розенбаум, но чтобы Северный? Я слышал лишь имя, но никогда при мне никто не заводил его, ни о какой массовости не могло быть и речи. Ни вполне недвусмысленные воры из ближайшей двенадцатиэтажки, ни сосед по съемной даче - пьющий мент, ни кто бы то ни было еще - независимо от возраста. Когда в мои школьные годы вышла пластинка под названием «Памяти Аркадия Северного» (не лучшим образом составленная, зато с гениальной «Косы и бантики»), я помню, что за ней тоже никто особенно ломился - нескончаемая серия «На концертах Владимира Высоцкого» производила несравненно больший фурор.

В определенном смысле Северный - это ровно то, что покойный Константин Беляев называл словом «эксклюзивчик». Непрогнозируемый всплеск этого эксклюзивчика пришелся на самую середину девяностых годов. Забавно, что популяризация Северного (и шансонной культуры как таковой) была напрямую связана с праворадикальной (она же леворадикальная, в те времена это означало приблизительно одно и то же) деятельностью. Я прекрасно помню первый концерт того же Беляева в музее Маяковского на шабаше газеты «Лимонка». Длинношеии столичные неформалы в ботинках Dr.Martens, уже привыкшие одобрительно реагировать на свастику, руны и выражение in voce cataractarum, поначалу были несколько обескуражены (я видел по лицам) введением в привычный набор символов еще и холеры на Дерибассовской улицы. Впрочем, замешательство длилось недолго - вскоре в компетентнейшей «Лимонке» появилась статья, в которой Северный был провозглашен певцом империи. О дивное легковерное время! Моду на Северного, как водится, диктовала захватывающая радиопостановка «Трансильвания беспокоит» (при всей очевидной маргинальности ее роль в культуре девяностых безмерна) - именно на этой частоте песня про «посудите сами, кто есть я, и кто есть Хаим» была приравнена к итальянской эстраде и группам типа Allerseellen, то есть c одной стороны вписана в условно мировой контекст, с другой - зачислена по ведомству тайного знания. Тут-то и началось - если в первой половине девяностых на Кузнецком мосту в поисках музыки все устремлялись вверх по улице на студию вполне приличной звукозаписи, то теперь все, наоборот, сворачивали налево, вниз, к лотку, где торговали разнообразным блатняком на синих TDK. Наивные читатели Лотреамона c упоением переключились на строчки типа «пень просил у елочки четыре раза в день», а Набоков уступил место Набоке, коллекционеру из круга Северного и герою его песнопений («но сей Набока обнаглел уже настолько» etc). В Питере проверенные арт-персоналии даже завозились с идеей памятника Аркадию, позировать для которого должен был не кто иной, как фактурный сценарист и будущий исполнитель роли фашиста (sic!) Константин Мурзенко.

С тех прошло сколько-то лет, я повстречал в своей жизни еще столько-то самых разнообразных людей. Но почему-то закономерность сохраняется - если человек слушает Северного, значит у него непременно будет серьга в ухе, а то и две. Аркадий по-прежнему остается уделом разного калибра и толка маргиналов. Достаточно посмотреть, как отмечается семидесятилетие - а оно не отмечается никак. Максимум, чего удостоился великий блатарь, - это фестиваль продолжительностью в один вечер в клубе «Гоголь». Да и сценарий вышеупомянутого фильма «Человек, которого не было» сочинял не, я не знаю, Юрий Арабов, а мой скромный приятель по имени Саша Бурячко.

Дело тут, видимо, в том, что Северный в принципе противится сколько-нибудь осмысленному объяснению, под него не подвести базы. В гастрономической литературе иногда попадается выражение «довести до однородного состояния». Это как раз то, что делал Северный с практически любой песней - а в конечном итоге и с собой самим. Он перемалывал смыслы, и оставалась только интонация. Он делал все ровно то, о чем много лет назад говорил Фил Спектор: мало спеть песню, нужно ее интерпретировать.

Северный сродни первым блюзменам - в нем одновременно слышна и первичная мощь, и последующая замученность. Он как коренное население, давшее слабину, как индеец, подорванный алкоголем. Его сырая гортань - это проводник такого надрыва и нездоровья, по сравнению с которым тот же Высоцкий - просто военный хор, и там, где один играл Жеглова, второму, случись такое, логичнее было бы изображать Промокашку. Уступив Высоцкому и Галичу в рифме, музыке и общей респектабельности, он во много раз превзошел их в звуке. Его голос - это прежде всего физическое явление, тут интересно не что в голове у поющего, а буквально как устроены его глотка и дыхательный аппарат. Длина звуковой волны в его случае важнее, чем протяженность поэтической строки.

Есть гениальная фотография Северного, где он поет в микрофон, прижав к себе необъятную жену, а за его спиной висит плакат с радостным бородатым Маккартни - странное, но совершенно убийственное в своей очевидности сближение. В его песнях всегда почему-то чудится масса всего - при желании там можно застать и фанк, и даже (самому смешно) даб (послушайте, какая реверберация на подпевках). Кстати, о дабе - старый проныра Ли Скретч Перри, как известно, зарывал ленту в землю, чтобы пропитать ее соответствующими вибрациями и вообще творил с ней бог ведает что. Северный, понятно, ничем подобным не занимался, однако от его записей исходит поразительное ощущение заземленности и какой-то почти святой отсталости - кажется, что его голос записан не на магнитную ленту, но на обрывок обоев, бутылочную этикетку, рублевую купюру.

Всякий эстетизм есть неподвижность, и Северный эстет уже потому, что дарит удивительное, мало с чем сравнимое оцепенение. Это герметичное искусство; площадное пение, заключенное в башню из слоновой кости. Я давно потерял привычку слушать музыку на ходу в наушниках, но когда-то мне было это свойственно, и я отлично помню, что под Северного было физически тяжело передвигать ноги. Каждая его вещь - как трясина, и эта зыбкость в конечном итоге пожирает все - и элитарное, и массовое, да и искомую империю, надо полагать, тоже.

Из чего слеплены «Бруски»