Сейчас, когда эта история закончилась, или почти закончилась, я вижу, что с самого начала жизнь шла не так, как мне хотелось. Нужные мне вещи были недоступны. Во всяком случае, для меня.

Все начинается в ранней молодости. Тебе говорят неправду. Тебя убеждают в том, что человек как таковой ценен, что его личность неприкосновенна, что он может уехать так далеко, сделать так много, победить столько раз, сколько может. Единственное, что ему нужно, — это смелость, сила и честность.

Это прекрасная сказка. В нее нельзя не верить, особенно людям, у которых ничего нет. Они рано узнают ее, как до них узнавали отцы и деды. Им небходимо верить в нее, и они верят.

Каждый человек свободен. Он сам решает свою судьбу. Так вас учат. И еще вас учат, что эти истины нельзя оспаривать. А ослушников так или иначе наказывают.

Так идет жизнь по этому несовершенному кругу, из которого вырваться можно только после смерти.

А потом, конечно, все распадается. Таково последнее наказание. Те, кто больше всего верили и меньше всего сомневались, в конце концов уже ни во что не верят.

В четверг, после обеда, меня отвели в канцелярию «Бурильщика». Его заместитель Баукамп сам спустился за мной в столярную мастерскую. В тюрьме Хобарт этого не водилось. И не в правилах «Бурильщика» было вставать, когда в кабинет входят заключенные. Но когда я вошел, он поднялся.

В отделении строгого режима содержалось сто тридцать шесть человек. Девяносто пять черных, двенадцать пуэрториканцев, три китайца, два мексиканца, один индеец-пиган и двадцать три белых. Только двое из них закончили больше восьми классов школы. Одним был Оскар, вторым — я.

В первый день той недели, когда меня вызвал «Бурильщик», во время утреннего перерыва Оскар пересек двор и угостил меня сигаретой.

— Я все время слышу разговоры о тебе, — сообщил он.

— Какие разговоры?

— Ничего определенного; но постоянно ходят какие-то слухи. Без конца повторяют твою фамилию.

Охранники не любили «Бурильщика». Они рассказывали о нем сплетни любому, кто был готов слушать. Говорили, что он меняет носки три раза, а рубашки — два раза в день, моет руки каждые десять минут, а идя в уборную, надевает резиновые перчатки. Нельзя отрицать — это действительно был бледный, высушенный и накрахмаленный выродок, как будто обработанный антисептическими средствами; но в тот первый день, когда мы разговаривали в его в кабинете, он вымыл руки только один раз.

— Столярная мастерская, так? — спросил он.

— Да, сэр.

— Вам нравится эта работа?

— Да, сэр.

Он открыл лежавшую на столе папку и просмотрел несколько страниц.

— Так. Сколько времени вы здесь находитесь?

— Пять лет.

— Действительно, только что исполнилось пять лет.

— Да, сэр.

— Должен сказать, что в вашем досье полный порядок. Насколько я вижу, ни одного замечания.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

— Учитывая ваше прошлое…

Казалось он забыл, что хотел сказать. Начальник тюрьмы долго молчал и чистил ногти скрепкой для бумаг.

— Я хочу сказать — у вас должна быть более интересная работа, чем в столярной мастерской.

Когда вечером мы разошлись по камерам и свет погасили, Оскар спросил:

— Что случилось с «Бурильщиком»?

— Ничего. Он только немного похвалил меня.

— Как это?

— Он сказал, что я хороший заключенный и достоен лучшей работы, чем в столярной мастерской.

— Чепуха это. Если ты — образцовый заключенный, то я — дева Мария.

— Я говорю, как было, так он и сказал.

— Может быть, ты ему понравился?

— Вряд ли.

— Когда увидишь его в следующий раз, скажи, что твоему соседу по камере пятьдесят пять лет, у него волосатые ноги и полное отсутствие моральных принципов…

— Так и передам…

— …Видишь ли — если начнут раздавать блага, я тоже хочу быть в числе кандидатов.

Спустя два дня Баукамп опять пришел за мной. На этот раз он приказал взять инструменты. Я сложил их в ящик, взвалил его на плечо и пошел следом за ним в канцелярию «Бурильщика». Перед дверью Баукамп приказал:

— Оставь ящик в коридоре.

На этот раз «Бурильщик» не пригласил меня сесть, а заявил:

— В комнате для совещаний, в другом конце коридора, нужно сделать полки. Там работы на несколько дней.

— Да, сэр.

«Бурильщик» повернулся к Баукампу.

— Откройте зал и пригласите туда мистера Тэгга. Передайте ему, что мы придем через одну-две минуты.

Когда его заместитель вышел, «Бурильщик» повернулся ко мне.

— Мистер Тэгг — со свободы. Он хочет побеседовать с вами. Возможно, вам придется беседовать не раз.

— Да, сэр.

Он встал из-за стола.

— Мне даны инструкции. Следовательно, вам нужно выполнять приказания, и ни с кем их не обсуждайте. Я имею в виду Спивенту. Если будете болтать, вам быстро заткнут рот. Ясно?

— Да, сэр.

— Каждый раз я буду вызывать вас сюда для того, чтобы

делать полки. Это на тот случай, если кто-нибудь станет слишком любопытствовать.

— Да, сэр.

Сидевший в зале для совещаний человек походил на первого вице-президента какого-нибудь нью-йоркского банка. На нем был темный костюм, белая рубашка и полосатый галстук; редкие седые волосы аккуратно зачесаны назад. Он был гладко выбрит и носил очки без оправы. «Бурильщик» пытался держаться так, будто он здесь главный, но его выдавал голос — тонкий и напряженный.

— Это Рой Такер, мистер Тэгг.

Тэгг поднялся. Он держался непринужденно, легко и свободно. Это был решительный, спокойный и уверенный в себе человек. Он поздоровался со мной за руку.

— Здравствуйте, мистер Такер. Меня зовут Мараин Тэгг.

Он указал на стул. Видя, что я колеблюсь, он добавил:

— Садитесь, прошу вас. И расслабьтесь. Нам нужно немного поговорить. Потом он повернулся к начальнику тюрьмы и сказал:

— Благодарю вас.

«Бурильщик» вышел, прикрыв за собой дверь. Тэгг предложил мне сигарету, закурил сам и сел за стол напротив меня.

— Итак, — начал он, — не будем терять времени. Я представляю группу людей, которых вы интересуете. Они готовы помочь вам, если смогут. Что вы на это скажете?

— Вы имеете в виду освобождение под честное слово?

— Нет. К таким вещам я отношения не имею. Кроме того, насколько я понимаю, вам вынесен приговор совершенно особого рода. Решить вопрос об освобождении под честное слово могут только после того, как вы проведете в тюрьме двадцать лет.

Он встал и подошел к окну.

— Хочу сказать следующее — если все пройдет успешно, мы наверняка сможем вам помочь. Но пока я не могу ввести вас в курс дела и поэтому прошу поверить нам на слово. Поверить мне на слово. Позже я смогу рассказать вам более подробно.

— Мне бы хотелось понять все до конца. Вы хотите помочь мне, и взамен вам ничего не нужно. Так?

Тэгг улыбнулся.

— Нет, не так. Разумеется, нам кое-что потребуется взамен.

— Что, к примеру? Мне здесь еще сидеть не меньше пятнадцати лет. Я могу сделать полки или красивую доску для резки хлеба. Но это, пожалуй, все.

— Вы слишком торопитесь, мистер Такер. Мы не знаем — вы ли человек, который нам нужен. Поэтому мы и беседуем сейчас. Когда мы будем знать — и вы узнаете. После этого вы сможете решать сами.

— А какое отношение к этому имеет «Бурильщик»?

— Никакого. Решаем вы и я.

— Значит, вы скажете ему, что вам нужно, и он это сделает?

— Совершенно верно.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда пусть меня переведут из отделения строгого режима.

— Хорошо.

— И заодно пусть переведут моего соседа по камере Спивенту.

— Хорошо, — ответил он.

Я поднялся и отодвинул стул. Несколько секунд я смотрел на Тэгга.

— Я не знаю, мистер, кто вы такой, но сдается, вы меня водите за нос, как сосунка.

Тэгг опять улыбнулся.

— Нет, я вас не вожу за нос. Вы и сами увидите.

В тот день после обеда меня и Спивенту перевели из отделения строгого режима в камеру с душем, уборной и кроватями, на которых можно было спать.

— Как ты это устроил? — спросил Оскар.

— Ничего я не устраивал.

— По-твоему, начальник тюрьмы решил, что мы с тобой достойные ребята, и оказал нам услугу? Так, что ли?

— Мне известно только то, что сказал Баукамп. У нас с тобой в досье полный порядок, поэтому…

— Поэтому все чепуха. Так не бывает, в тюрьмах не существует поощрений. Тебя могут чего-нибудь лишить, но никогда ничего не дают. Просто так ничего не происходит.

— Но так же произошло. Мы с тобой здесь.

— Вот это я и хочу сказать. Получается, что яйцо квадратное. Мне ясно только одно: связь с твоими вызовами к «Бурильщику».

— Я рассказал о них. Меня вызывали…

— Знаю. Делать полки.

— Так и было.

— Так и не было, — заявил Оскар. Потом он улыбнулся. Но я не спорю. Чем бы ты ни занимался, продолжай в том же духе. Может быть, в следующий раз нам дадут цветной телевизор и двух-трех малышек в придачу. Каждую ночь мы будем смотреть футбол и играть в прятки.

Тэгг откинулся на стуле и закурил сигарету.

— Итак, кое в чем мы добились успеха. Вы видите, что я могу выполнить обещанное?

— Я только вижу, что вы устроили мой перевод из отделения строгого режима.

— Совершенно справедливо. Тогда давайте продолжим.

Он открыл молнию плоского кожаного портфеля, достал

папку, положил ее на стол и раскрыл.

— Нам нужен человек. Мы думаем, что это именно вы. Мне необходимо убедиться в этом самому, потом убедить моих коллег.

— А кто будет убеждать меня?

Он усмехнулся, вынул из кармана очки и надел их.

— Это самое простое. Все понимают, что лучше жить на свободе, чем в тюрьме.

— Так речь идет об этом?

— Речь идет именно об этом. — Он посмотрел на меня сквозь очки. — Вижу, что теперь вы слушаете внимательно.

— Да, конечно.

Он посмотрел в досье и поменял местами два листка. — Я буду читать то, что нам про вас известно. Не все, конечно, только самое основное. Если вы меня не поправите, будет считаться, что все написанное — правда.

Я смотрел на него и пытался понять, куда меня втягивают. И как я буду выбираться, когда меня втянут. Это просто, подумал я, выберусь, когда захочу — просто встану со стула, выйду за дверь и вернусь в столярную мастерскую. Вернусь еще как минимум на пятнадцать лет в отделение строгого режима.

— Хочу сказать еще одно, — добавил Тэгг. — Мне не хочется угрожать… Насколько мне известно, «Бурильщик» вас предупредил о секретном характере наших разговоров.

— Он сказал не совсем так. Он велел держать язык за зубами, а то мне быстро заткнут рот.

Тэгг кивнул и продолжал.

— Если возникнет хотя бы подозрение об утечке сведений, все немедленно прекращается. Вас поставят в такое положение, что вы не сможете никому сообщить об услышанном. И «Бурильщик», и я будем отрицать, что я здесь когда-либо появлялся. Это вам понятно?

— Это мне понятно с самого начала.

— Вот и договорились. Тогда продолжим. — Он поправил очки и начал читать: — «Рой Такер. Родился 27 января 1942 года в Андерхилле, штат Западная Виргиния. Родители умерли. Сестра Инид живет в Торонто». Как она оказалась в Канаде?

— Ее муж не захотел ехать во Вьетнам, чтобы ему там что-нибудь отстрелили, и он отправился в Канаду. Сестра уехала с ним.

— Вы с ними поддерживаете связь?

— Нет. Связи я ни с кем не поддерживаю.

— Даже с сестрой?

— Особенно с сестрой.

— Почему? — поинтересовался Тэгг.

— Потому, что ее муж — зануда. Единственный умный поступок за всю его жизнь — это когда он рванул от призыва в армию. С первого дня знакомства с Инид он без конца внушал ей, какая ее брат сука. И она ему верит. Так что я могу обойтись и без них. Он всегда заработает свои десять тысяч в год, целуя в Торонто чью-нибудь задницу. Ее разнесет как корову, они заведут еще полдюжины детей, и пусть хоть сгинут — мне на них наплевать.

— То, что вы находитесь в тюрьме… ваша сестра с мужем…

— Вы имеете в виду нынешний срок?

— Да.

— Думаю, это отчасти связано. Она написала мне нудное, свинское письмо — дескать, ее дети не должны знать, что их дядя — закоренелый преступник, или что-то в этом роде. Но началось все гораздо раньше. Мать умерла, когда мне было двенадцать. Инид переехала к нашей тетке в Огайо. Отец удрал в Блуфилд с какой-то девкой. А я начал всем вокруг доказывать, какой я крепкий орешек. Я воровал все, что только мог, пил, дрался, грабил квартиры и попадал за решетку опять, словом, занимался разными делами. За восемь лет я в общей сложности провел на свободе год два месяца. Поэтому сестра с мужем и решили, что без меня им будет лучше.

— Вы сказали, что единственный умный поступок вашего шурина — отказ служить в армии.

— По правде говоря, у меня не было выбора. Меня арестовали в Уилинге за вооруженное ограбление, и судья позволил мне сделать выбор — три года в армии, или три года в тюрьме. Я выбрал армию. Если бы можно было вернуть время назад, я бы выбрал тюрьму.

Тэгг пристально посмотрел на меня и ничего не сказал. Потом он опять посмотрел в досье. — Никогда бы этого не подумал, судя по вашему личному делу. Образцовая дисциплинированность, высокая сознательность, снайпер высшего класса в вашем подразделении, за два года прошел путь от рядового до сержанта, три награды…

— Я отвечал взаимностью — это я умею, вижу, что в проигрышном положении. Если нужно, могу играть по любым правилам.

— Здесь сказано, что вы были серьезно ранены…

— Меня ранили в задницу, если это можно назвать серьезной раной. Множественные повреждения седалищной мышцы — так сказано в медицинском заключении. В удостоверении на орден Пурпурного сердца выглядит красиво, но рана была несерьезной. Намного лучше, чем если бы пуля попала куда-нибудь еще.

— После выписки из госпиталя вы имели право на увольнение. Однако вы отказались…

— Как бы не так. Это написано в документах; но на деле получилось иначе. Меня послали в госпиталь в Японию, и местный доктор решил сделать из меня человека. Звали его майор Эпплгейт. Он меня изрядно облапошил; но не могу сказать, что он мне не нравился. Это был молодой парень, думаю, немногим больше тридцати, но доктор — будь здоров.

А кроме того, со склонностью к миссионерству. Он твердо вознамерился спасти меня от преступной и свинской жизни. Когда рана затянулась и я мог сидеть не только на надувной подушке, Эпплгейт добился того, что я остался в госпитале санитаром, и меня не уволили. Получилось, будто я добровольно остался в армии, чтобы дослужить срок до конца. Поэтому все в госпитале считали меня каким-то дурацким героем. Обо мне даже написали в газете, которая выходила в медицинском центре. И я попался. Эпплгейт до того заморочил мне голову, что я решил, будто действительно могу стать другим человеком и заняться более полезным делом, чем сидение по тюрьмам. Последние восемь месяцев службы я провел у него. Половину времени я работал в госпитале по две смены. Меня это действительно увлекало. А Эпплгейт кудахтал надо мной, как курица. К тому времени он твердо вознамерился не только спасти мою душу, но и сделать из меня доктора. И, как я сказал, я даже поверил этому. Я вырвался из армейского демобилизационного центра, как бычок из вагона. Мне было двадцать шесть лет, и я держал весь мир в руках. Так, во всяком случае, мне казалось. Только получилось иначе.

— Что произошло?

— Вы знаете, что. Это написано в досье.

Вечером того же дня в столовой в очереди я стоял за Оскаром, а сзади меня подошли два парня из соседней камеры — приземистый подонок с грудной клеткой, как бочка, по имени Харли и рыжеволосый малый по кличке Небраска.

Харли был болтун. С того дня, как нас перевели из камеры строгого режима, он терзал нас своими разговорами и не умолкал ни на минуту. Можно было только понять смысл его нытья, но не отдельные слова. За спиной я слышал сиплый елейный шепот.

— …Тоже мне, нашелся красавец… видный плотник… хитрый парень… строгое заключение… но нашел себе кореша наверху… строгает, говорят, в кабинете надсмотрщика… зарабатывает себе побыстрее освобождение под честное слово…

Я повернулся, схватил его за воротник рубашки и за ухо и ударил головой о цементную стену. Он повернулся, пытаясь схватить меня руками, но я ударил его ниже живота, потом он упал, и я два раза ударил его в лицо.

Нас отправили в камеру без ужина. Когда дверь захлопнулась, Оскар сказал:

— Что с тобой стряслось?

— Ничего.

— Ничего? По-твоему, это ничего?

— День сегодня был тяжелый. Не хотелось слушать этого выродка.

— Как ты думаешь, переведут нас назад в старую камеру?

— А тебя-то за что? Ты ничего не сделал.

— Я ничего не сделал? А кто, по-твоему, держал Небраску, пока ты дрался с его подружкой?

— Но ты ведь всегда говорил — не такой ты дурак, чтобы драться.

— Я не дурак. Но не мог же я смотреть, как тебя исцарапают ногтями до смерти.

С Оскаром мы провели в одной камере два года, пока он не начал рассказывать о себе, пока в один прекрасный день он не разговорился.

— Ты слышал о человеке, который родился с серебряной ложкой во рту? Я родился с горбушкой хлеба. У моего папаши был магазин итальянских деликатесов в Нью-Йорке на Коламбус-авеню, на западе, в районе восьмидесятых улиц.

Тогда это был район что надо. Кое у кого водилось много денег, у многих было немного, а еще больше людей жили кое-как, но все любили пожрать. Так что дела у отца шли неплохо — до сих пор помню, какой дух стоял в его лавке. Двадцать сортов салями, сорок сортов сыра, домашнее тесто, связки перца, а в бочках — маринованные овощи.

В доме работали все. Если я был не в школе, значит — сидел в магазине. А моя сестра Ада в комнатушках позади магазина готовила с матерью салаты, тесто и закуски — словом, все, чего хотели покупатели.

Отец считал, что если ты зарабатываешь деньги за счет людей, то и должен им давать все, что они хотят. «Когда покупатель спрашивает что-то, — говорил он, — есть только один ответ… Да, сэр, ну конечно же, хозяйка. Мы служим обществу, и если служим плохо, хорошо это будет делать кто-то другой». Про школу у него тоже были свои идеи. «С твоей сестрой дело обстоит иначе. Она выйдет замуж, и у нее будет своя семья. Но тебе нужно многому научиться, чтобы ты продвигался вперед. Когда учитель говорит — ты слушаешь. Неважно, нравится он тебе или нет, но он знает такие вещи, которых ты не знаешь, и ты должен их узнать».

Вот я и слушал учителей. Я лез из кожи вон, зарабатывая хорошие отметки, а остальное время вкалывал, помогая в магазине.

«Экономику — вот что нужно учить, — говаривал отец. — Узнать все про деньги. И про то, как наладить дело. Только так можно чего-то добиться». Так я и делал. Я жил дома, работал в магазине и учился в колледже. И ничего больше.

Когда я, наконец, кончил учебу летом сорок второго года, то вступил в морскую пехоту. Отец сказал, что мужчина должен драться за свою страну. И три года, как один день, я и дрался. Когда меня уволили, я чувствовал себя стариком.

Я вернулся в Нью-Йорк и первым делом, неожиданно для себя, попал в Колумбийский университет и еще работал в лавке отца. Я женился на итальянской девочке, которую знал с тех пор, как мне было шесть лет, и за два года у нас родилось двое детей. Потом я начал преподавать экономику в средней школе в Уэст-Энде. А по вечерам и в выходные работал в этом паршивом магазине.

Там и прошло почти пятнадцать лет. Меня хватило до самого 1960 года. Но в один прекрасный вечер, как-то летом, примерно через неделю после того, как мне стукнуло сорок лет, я снял фартук, взял из кассы триста долларов, вышел на улицу и на такси доехал до автобусной остановки на восьмидесятой улице. Я сел в первый же автобус-экспресс на запад и больше домой не вернулся.

— Куда ты уехал?

— Да везде пришлось побывать. Изъездил страну из конца в конец. Но в основном-то бывал на западе. Мне там нравилось. И, кстати, старался держаться подальше от городов. Любой город, где живет больше пятидесяти тысяч, для меня слишком большой. Когда мне нужны были деньги, я брался за любую работу, и хватало меня недель на шесть. Потом я начал поддавать. Пил и шлялся с девками, задирая каждого, кого только мог. А когда деньги кончались, я опять принимался за дело — понемножку работал, потом бросал. Прожив так три года, я сдружился с парой бывших заключенных. И они меня приняли. Понимаешь, они по-настоящему учили меня. Во-первых, я вообще бросил работать. Когда деньги кончались, мы раздевали пару пьяных. Или же налетали на заправочную станцию, и — ищи ветра в поле.

Так это и тянулось, пока однажды ночью какой-то придурок не выскочил из-за угла с ружьем, когда я грабил заправочную станцию в Канзасе, и я его застрелил. С тех пор я все время скрывался и убивал. Один раз — посетителя в аптеке в Салине и еще национального гвардейца в Айове.

В конце концов' пришлось искать убежища на некоторое время. Я уехал в Чикаго, нашел себе подружку и на несколько недель спрятался. Но в один прекрасный день она меня заложила. До сих пор я так и не знаю, почему. Как-то ночью, когда я изрядно поддал, ввалилась полиция, и меня связали.

Штат Айова потребовал выдать меня для суда в Форт-Додж. Не успел я попасть в тюрьму, как эта мерзавка из Чикаго, которая меня продала, приехала с тремя или четырьмя бандитами из шайки Гери и освободила меня.

Месяца два мы все вместе скрывались в какой-то богом забытой дыре в Южной Дакоте. Потом деньги кончились, и мы отправились назад, на восток, надеясь по дороге ограбить какой-нибудь банк.

По дороге мы напали на несколько банков — в Маттуне, штат Иллинойс, в Стерлинге, тоже в Иллинойсе, и в Гринкасле, в Индиане. Но в Логанспорте (это в Индиане) нам и настал конец. В банке вовремя нажали кнопку сирены, охрана открыла огонь, и началось бог знает что. Но мы все-таки с боем прорвались на улицу и побежали к машине.

Нам чуть не удалось скрыться. Но один полицейский нас перехитрил — он поднялся на лифте на крышу соседнего здания и устроился там с карабином, а потом, когда мы мчались от банка к машине, начал нас расстреливать, как кроликов. Этот парень умел стрелять — четырьмя выстрелами он уложил четверых. В живых остался только я.

Суд присяжных вынес вердикт всего за тридцать секунд. А потом судья вынес приговор секунд за десять. Но сначала он решил прочитать мне лекцию.

— «Вы не такой уж серый человек, — у вас есть образование, в годы войны вы хорошо себя зарекомендовали. Так как же вы могли направить оружие на невинных людей?» — А я стоял, опустив глаза, и прикидывался невинной овечкой — вдруг поможет. Но про себя-то я думал: спроси любого солдата, ты, идиот. Убить — все равно, что переспать с женщиной. После первого раза получается легко.

На следующее утро, до завтрака, меня отвели в канцелярию «Бурильщика». Он расхаживал взад и вперед по другую сторону стола, сжав челюсти, с белым, как кусок теста, лицом.

— Оставьте заключенного здесь, — сказал он охраннику. — И подождите за дверью. — Как только дверь закрылась, он сказал:

— Из-за вас один человек попал в госпиталь.

— Вот и хорошо. Надеюсь, он там сдохнет.

Он не нашелся, что ответить. Начальник тюрьмы подошел к креслу и сел.

— Честное слово, — заявил он. — я отказываюсь.

Я стоял перед ним, заложив руки за спину, и ждал, когда он отойдет. И, действительно, постепенно он собрался с мыслями.

— Послушайте, Такер, речь сейчас идет не о простом нарушении дисциплины. Вы далеко не ребенок. И вам, и мне это хорошо известно.

Он поднялся и заходил по кабинету: — Могу сказать вам правду. Я вообще не хочу знать ничего, кроме того, что мне известно. А мне ничего не известно. Это вам понятно? Так и запомните. Я вообще ничего не знаю о происходящем. Но я знаю, что дело очень серьезное. И если вы сделаете какую-нибудь глупость и все лопнет, вы будете виноваты так же, как и я. Понятно?

— Нет, сэр.

— Значит вам нужно немного успокоиться. Не лезьте, ради бога, никому в глаза. За пять лет вы ни разу не попадали в истории. Поэтому прошу и сейчас не делать глупостей.

— Вы говорите, что происходит нечто важное, — вы имеете в виду Тэгга? Я вас правильно понял?

— Я этого не говорил — не пытайтесь добиться от меня признания. Я даже не называл его фамилию. Насколько мне известно, в зале для совещаний вы делаете полки. Если там находится кто-то, кроме вас, мне о нем ничего не известно. И я не хочу ничего знать.

— Но ведь вы познакомили меня с ним. Именно здесь мы с ним и познакомились.

— Ну ладно, я вас познакомил. Но это единственное, что я сделал. Больше мне ничего не известно. — Он опять заходил взад-вперед, потом добавил: — Только не говорите Тэггу о моих словах. — Он остановился и взглянул на меня. — Вы понимаете меня?

— Думаю, что да.

— У меня есть работа. И я не хочу влипнуть в скандал. Вы понимаете, я не хочу оказаться в дураках! Не хочу, чтобы меня втянули в скандал.

В тот же день охранник отвел меня в зал совещаний, где уже ждал Тэгг.

— Вы привели «Бурильщика» в полную панику, — сообщил он после того, как я сел.

— Кто-то привел его в панику.

— Ну ладно, оставим это, — сказал Тэгг.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов о том, как вас судили.

— Мне особенно нечего рассказывать. Мне предъявили обвинение в убийстве первой степени. Присяжные считали, что доказали мою вину, и я был осужден.

— Вашу жену тоже осудили?

— Да. Ее считали моей сообщницей.

— Вас судили в графстве Марион, в штате Индиана.

— Да, рядом с Индианополисом.

— Вы там жили?

— Нет, я жил в Чикаго. Но этот человек умер в мотеле недалеко от Индианополиса. Там меня и обвинили в том, что я его убил.

— Давайте на секунду вернемся к вашей жене. Насколько я понимаю, она уже вышла из тюрьмы.

— Верно.

— Известно ли вам, где она?

— Нет.

— Почему? — спросил он.

— Мы не поддерживаем с ней связи.

— Почему?

— А зачем? Зачем я буду морочить ей голову? Она на свободе, а я сижу. Мне оставаться за решеткой либо еще пятнадцать лет, либо до тех пор, пока не сдохну.

— Если вы так считаете, зачем вы женились?

— Это вы правильно спрашиваете.

— В бумагах сказано, что после осуждения вы поженились в тюрьме графства Марион.

— Так и есть.

— И теперь вы не знаете, где она?

— Нет. Но она знает, где я. В этом нет никакой тайны.

— Она вам пишет?

— Раньше писала. Но после первого года я попросил почтальона отправлять все письма назад. Поэтому не знаю, пишет ли она мне и сейчас. Как я уже сказал, не хочу портить ей жизнь.

— Но если вы выйдете на свободу…

— Я пока не вышел на свободу. Я даже не думаю о свободе. Важен только сегодняшний день. Только так можно выжить в этой конуре.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом сказал:

— Человек, которого вы убили…

— Я не сказал, что убил его. Это сказал обвинитель.

— Ладно, ладно, — человек, за убийство которого вас осудили, — Берт Риггинс. Как вы с ним познакомились?

— Я работал у него. Я водил его машину, мыл и смазывал ее, и делал все, что он приказывал.

— Вам эта работа нравилась?

— Не очень.

— Вам нравился Риггинс?

— Риггинс никому не нравился.

— Тогда почему вы работали у него?

— Потому, что я раньше сидел в тюрьме. Сколько бывших заключенных работает на вас?

Он промолчал. В течение минуты Тэгг читал досье, потом спросил:

— Что произошло с доктором Эпплгейтом? Как вы сказали в последний раз, он хотел, чтобы после армии вы получили образование.

— Это правда, он этого хотел, но потом понял, что откусил слишком большой кусок, который ему не прожевать.

— Что вы хотите сказать?

— Ну, прежде всего, мне было двадцать шесть лет. Во-вторых, я только год учился в средней школе. А в-третьих, мое досье в полиции было длиной с вашу руку.

Эпплгейт не знал всего этого до тех пор, пока не привез меня к себе домой, в Оук-Парк — это на западе от Чикаго. Я решил честно рассказать ему все, чтобы потом для него не было неприятных сюрпризов. Он нормально воспринял мои слова, сказал, что ему все равно. Но мне показалось, что у него возникли сомнения — ведь он берет на себя лишний груз. Одно дело служба во Вьетнаме и Японии; но дома, в Оук-Парк, все складывалось иначе. Однажды ночью я услышал, как они препирались с женой в своей спальне. Я не мог расслышать, о чем они спорят, но решил, что из-за меня. Поэтому выждал пару часов, пока они успокоились, а потом тайком выскользнул на улицу и уехал. Недели две я прожил в захудалой гостинице на севере города, а потом увидел в газете объявление Риггинса. Так я попал к нему на работу.

— Вы сказали ему, что сидели в тюрьме?

— Да, сказал.

— Его это не тронуло?

— Кажется, он даже был рад. Если что — у него всегда был против меня козырь.

— Сколько времени вы работали у него?

— Около года. С марта шестьдесят восьмого до февраля шестьдесят девятого года, когда он умер.

— Как он умер?

— В тот день, 27 февраля, я отвез его на машине в Индианополис. Вроде бы он должен был встретить какого-то человека, который ночью прилетал из Денвера. Часов в пять мы остановились в гостинице при аэродроме. Он снял большой номер на втором этаже, а мне досталась комната на том же этаже метров через десять. Он сказал, что я до утра ему не нужен, поэтому я взял машину и решил отдохнуть — часов в семь поехал в центр Индианополиса, зашел поесть, потом отправился в кино. А когда я вернулся в мотель, полиция меня арестовала.

— В бумагах написано, что Риггинс умер от сильной дозы морфия.

— Да. А в его кармане нашли письмо адвокату — он написал, что боится, будто мы с Телмой собираемся убить его; якобы по дороге из Чикаго в машине я проговорился и он начал меня подозревать. В полиции решили, что у нас есть побуждения и поверили в мою вину. Эпплгейта вызвали в суд свидетелем, и он показал, что когда я был в Японии, меня научили делать уколы. Вот так все и вышло. Деваться мне было некуда.

— Вашим защитником был Арнольд Шнейбл из Чикаго?

— Верно.

— Как он построил вашу защиту?

— Он сказал, что Риггинс покончил жизнь самоубийством и пытался приписать это мне.

— Зачем бы Риггинс так поступил?

— Затем, что он был самой настоящей сволочью — он знал о наших с Телмой отношениях, и потом он все равно умирал. У него все внутри прогнило от рака. Лето он бы не пережил. И коль скоро ему предстояло умереть, он прикинул, что может и нас потянуть за собой. Он сделал себе укол, каким-то образом выбросил шприц, вернулся к себе в номер и умер. На этом и строилась наша защита. Но присяжные не поверили. Шнейбл говорил, что если Риггинс поехал в Индианополис встретить знакомого, почему этот человек так и не объявился? Если я убийца, то зачем я поехал в город ужинать и потом пошел в кино? Обвинитель сказал, что я тем самым хотел устроить себе алиби после того, как убил Риггинса. И присяжные поверили всему, что сказал обвинитель.

— Вы сами понимаете, что в подобную историю трудно поверить — человек покончил жизнь самоубийством, чтобы доставить неприятности другому.

— В это можно поверить, если бы вы знали Риггинса.

Тэгг закурил и откинулся в кресле, внимательно глядя на меня сквозь дым сигареты. Наконец он сказал: — За одно преступление дважды не осуждают. Если вы скажете правду, вреда вам не будет. Вы убили Риггинса?

— Нет. Но даже если бы и убил, не такой я дурак, чтобы в этом признаваться.

— Но почему? Я же не могу сделать вам ничего дурного.

— Может быть можете, а может быть, и нет. Я ничего про вас не знаю — кто вы, откуда, на кого работаете. Вы просто человек в костюме за триста долларов, человек, который сказал, что хочет мне помочь. Так вот — я вам поверю, когда увижу результаты своими глазами. Единственная помощь, которая мне нужна, — выбраться из этой дыры. Если мы говорим не об этом, вы только отнимаете у меня время впустую.

— Не совсем. В мою пользу говорит целый ряд выполненных обещаний.

— Я вам уже сказал, что поверю, когда увижу результаты.

В ту ночь, когда выключили свет, я долго не мог заснуть. В памяти начали возникать многие вещи, которые я отрезал, выбросил, закопал в землю. Впервые за пять лет я позволил себе думать об иной жизни, надеяться на что-то лучшее. Я наконец-то сказал себе, что за стенами тюрьмы существует другой мир, и представил себя частью этого мира.

В памяти ожили все подробности повседневной жизни на свободе, некоторые истинные, некоторые воображаемые. Это была серия образов, только моих, и в каждом — только я, я один; я шел, ехал на машине, пил воду, вдыхал воздух и спокойно спал на широкой, чистой кровати.

Сидя у стойки, я ел бутерброды с сосисками, сидел на дешевых местах и смотрел бейсбольный матч, гулял в парках, останавливал такси, ехал в автобусах, метро и поездах, покупал билеты и садился в самолет, сидел в кино, пил пиво, играл в биллиард, вел машину по проселочной дороге, заказывал обед в ресторане с чистыми скатертями, сидя на скамейке в парке, читал газеты, покупал в магазинах самообслуживания еду, спал в чистой пижаме, подолгу принимал горячий душ, тысячу раз брился и стригся в светлых парикмахерских, в которых пахло тальком.

Я с нетерпением ждал следующей встречи с Тэггом, я готов был сказать ему все, что он хотел услышать. Я даже позволил себе распределять призы и мечтать о наградах. Мне нужно было двигаться вперед, если для этого имелась хоть какая-то возможность. Лежа в темноте, я сочинил в голове речь — о чем бы ни шла речь, что бы вам от меня ни было нужно, что бы я ни должен дать взамен за хоть какую-нибудь жизнь на свободе, я готов. Я не буду задавать вопросов или идти на попятный. Ради бога, давайте прекратим разговоры и займемся делом.

В следующий раз меня отвели на этаж дирекции только через неделю. За мной пришел старый охранник Фистер, бульдог с жесткими глазами.

— Брать инструменты? — спросил я.

— Они уже наверху. Баукамп приказал принести их из мастерской.

В зале для совещаний меня ждал Баукамп с кислым и холодным, на редкость деловым выражением лица. — Полки нужно сделать как можно быстрее, хватит валять дурака. Полки по всей стене, от пола и до потолка. — Он показал на узкую стену позади стола. — И по этой стене тоже. — Он показал на противоположную стену.

Целый день Фистер просидел со мной в зале, куря сигары, цыкая зубом, и наблюдал за тем, как я работаю. Я пилил, строгал, полировал, работал ровно, но не убивался. И все время я ждал, когда придет Тэгг. Но он так и не появился. Спустя пять дней, когда я закончил последнюю полку, он так и не появился.

Ночами я по-прежнему не мог заснуть. Но я уже пересмотрел все картинки будущей жизни на свободе. Теперь я думал только о Телме и видел только ее. Раньше я, сколько мог, пытался изгнать ее образ, но теперь, в темноте, она оставалась рядом со мной и не уходила. Она была настолько реальной, что я мог ее слышать и потрогать рукой.

Когда мы встретились, ей было только двадцать лет, на шесть меньше, чем мне. Она вышла замуж за Риггинса три года назад, когда ей было семнадцать. Как и я, она родилась в горах и случайно приехала в Чикаго из Северной Каролины с родственниками. Она работала служанкой в Лейк-Форест, когда Риггинс увидел ее. Сначала он взял ее на работу, потом затащил к себе в кровать, потом женился на ней.

Она была ему не пара. В тех местах, откуда Телма была родом, люди такого сорта не говорили «нет» людям типа Риггинса. А когда я начал работать у него, я был не парой им обоим. Он умел показать, что либо ты будешь поступать так, как он хочет, либо вообще ничего не сделаешь. Либо ты шел следом за ним, либо тонул в сточной канаве. Он запугал ее и запугал меня.

Она не хотела обманывать его, а я и не помышлял о том, чтобы проводить время с чужой, тем более его женой, но, сам того не ведая, он свел нас. А может быть, он об этом знал.

Мы жалели друг друга, и все, что произошло позже, объясняется именно этим. Мы пытались скрываться, но не умели этого делать как следует, особенно Телма, поэтому долго обманывать Риггинса нам не удалось.

Наконец она призналась ему, сказала, что хочет уйти от него и уехать со мной. Но он продолжал жить по-прежнему и вел себя так, как будто ничего не знает. А вскоре он умер, а мы с Телмой попали в тюрьму.

До замужества ее звали Телма Честер. Все мужчины в ее семье последние сто пятьдесят лет копали уголь. Когда шахты в ее родном городе истощились, то же самое постепенно произошло и с семьей. Люди разъехались, вымерли, кто попал в тюрьму, а кто начал жить на пособие по безработице.

Она была маленькой и худой, с карими глазами и красновато-каштановыми, как у лисенка, который живет в

стае, как гадкий утенок, и не растет потому, что у него не хватает сил драться за свою долю еды. И все же в глубине ее души оставалось нечто упрямое и твердое. И нечто теплое и любящее, что ни презрение, ни ненависть не могли убить. Когда мы нашли друг друга, расстаться было уже невозможно. Даже после суда у Телмы не возникало никаких сомнений, и меня сомнения не мучали, пока я не просидел в тюрьме какое-то время; тогда я начал понимать, сколько мне еще оставаться за решеткой, и что это означает. Что это означает для меня, а главное — для нее.

Я написал ей письмо. Очень долго я не мог вразумительно и точно написать, связно изложить свои мысли. Даже когда я его закончил, письмо звучало напыщенно и жестоко, но я ничего не мог поделать.

Я написал, что много передумал, пытаясь найти ответ на многие вопросы, но так или иначе мне предстоит сидеть в тюрьме до тех пор, пока не стукнет почти пятьдесят, а может быть, гораздо больше. Поэтому ей нет никакого смысла ждать, пока меня выпустят на свободу, зарабатывая на жизнь уборкой постелей в чужом доме или работая продавщицей в грошовом магазине.

«Поэтому больше не жди от меня писем. Мне хочется писать тебе, но я этого делать не буду. И прошу — не пиши мне. Знаю, что тебя это очень обидит, и мне самому тошно от этой мысли, но не могу придумать, как бы поменьше обидеть тебя. А когда ты привыкнешь к этой мысли, дела пойдут лучше, и ты сможешь хоть как-то наладить свою жизнь».

Вот такое письмо. Потом я перестал писать ей и сам не читал ее письма, кроме последнего. Три года я носил его в кармане рубашки, пока от пота чернила не побледнели, а бумага не протерлась насквозь. Но задолго до этого я уже знал письмо наизусть, по крайней мере, самое важное в нем, самый конец.

«Твое письмо меня не удивило, я уже давно жду его. Твой ход мыслей мне знаком. Я люблю тебя за то, что ты так написал. Я знаю, ты думаешь о том, что для меня лучше. Но выбрось это из головы, не терзайся. Ты знаешь, что я буду писать, даже если ты не ответишь мне. Это единственное связующее звено между нами, и я не могу отказаться от него. Я не могу вынудить тебя делать то, чего ты не хочешь, с чем ты не согласен. Но помни — для меня ничего не изменилось. И тебя не будут держать в тюрьме вечно».

После этого трудно было отправлять ее письма назад, но я стоял на своем. Когда ее освободили из тюрьмы под честное слово, в день посещений она приехала в тюрьму Хобарт, и я отказался увидеться с ней. Полгода она приезжала в тюрьму каждый день посещений, но мы так и не увиделись. Потом она перестала приезжать, а я бросил думать о ней. Я вынуждал себя, как вынуждал себя вообще не думать о жизни на свободе.

Но внезапно у меня зародилась безумная, нелепая мысль о том, что я смогу выйти на свободу. Я умирал от желания узнать, где Телма, найти ее. Она опять обрела плоть. Впервые за пять лет я чувствовал ее рядом со мной, маленькую и теплую, худенькую и гладкую, как ребенка, слушал, как она шепчет и смеется, обнимает меня, трогает и целует и засыпает, положив голову мне на плечо.

Я не мог заснуть полночи, а днем с нетерпением ждал Тэгга, но он не приходил. Я ждал, мучился, обливался потом, а потом вообще перестал думать о нем. Я понял, что дело не выгорело. С самого начала вся история была бессмысленной. Ну у кого есть власть обойти «Бурильщика» и всю паршивую тюремную систему, освободить меня, вырвать за эти стены, на воздух? А если у кого-то такая власть и была, почему выбрали именно меня? Кому я нужен, по какой причине? Что я могу сделать для этих людей, что стоило бы таких трудов? На все эти вопросы у меня был только один ответ — ничего. Я перестал задавать себе эти вопросы, я просто продолжал надеяться, отчаивался, потом надежда возвращалась.

Прошло три недели после того, как я видел Тэгга в последний раз, и неделя после того, как я сделал, установил, покрыл морилкой и покрасил полки в зале для совещаний. За мной опять пришел Баукамп, но без Тэгга.

Минут пятнадцать я просидел в зале один. Внезапно дверь открылась, и вошел молодой парень. Ему было лет двадцать восемь, но из-за мягких черт лица он казался моложе: худой, гибкий, среднего роста, с зачесанными назад волосами, в хорошо сшитом костюме и рубашке с воротником на пуговках. Он походил на человека с рекламы таких рубашек. Уверенный, спокойный, имеющий деньги в банке.

Он не поздоровался со мной и не назвался. Человек сел напротив меня и сказал:

— Нам не потребуется много времени, я только хочу спросить у вас пару вещей.

— Идите к черту, мистер. — Я поднялся и пошел к двери. Я нажал ручку, но дверь была заперта. Я ударил ее кулаком.

— Подождите, подождите, что произошло? — он вскочил.

— Со мной ничего не произошло, а что с вами?

— Наверное, лучше пригласить «Бурильщика».

— Валяйте. Пусть он послушает, что я хочу вам сказать.

Он в изумлении смотрел на меня.

— Послушайте… Извините, что я действовал слишком поспешно. Меня зовут Росс Пайн. Я работаю с Марвином Тэггом. Всю эту неделю он будет в Мексике, а поскольку времени у нас остается мало, он попросил меня поговорить с вами.

Он вернулся и сел в кресло. Я остановился по другую сторону стола.

— Вот это лучше.

— Как я уже сказал, — продолжал он, — нам хотелось бы узнать несколько вещей. — Он не стал открывать папку, которую раньше рассматривал Тэгг. Все данные были у него в голове. — Во-первых, есть вопросы про Вьетнам. Мы знаем, что вы были ранены. Это произошло в бою?

— В ночном дозоре. Мы наткнулись на группу солдат вьетконга, сидевших на корточках вокруг костра, и началась небольшая перестрелка.

— Люди, которым не приходилось бывать на войне, всегда пытаются понять, что это такое — убить другого человека.

— Вы спрашиваете меня, что это такое?

— Да, если вам известно.

— Мне-то известно. Это как убить муху.

— Преступление, за которое вас осудили… Тэгг говорит, что вы невиновны, в действительности этот человек покончил жизнь самоубийством.

— Жаль, что Тэгг не был присяжным, — ответил я.

— Но ведь вы ему так сказали?

— Я сказал, что на этом строилась наша защита. И именно это мой защитник говорил суду, но ему не поверили. Я присяжных не виню. — Потом я сказал то, что он хотел услышать. — Мистер Пайн, я убил Риггинса. И могу еще кое-что добавить — если бы он ожил, я бы опять его убил.

Я сблефовал, партия осталась за мной. Но вел игру кто-то другой, и по своим правилам, мне это было ясно. А конец находился где-то далеко, в конце неизвестной мне дороги. Но это меня не волновало. На выбор оставалось пятнадцать лет тюрьмы, запах чужого пота, вопли по ночам и пустой взгляд на стену. Все, что угодно, только не это. Даже какие-то неизвестные обязательства, даже угроза, даже прыжок в безвестность и темноту — все равно лучше. Уж коли так, то даже умереть лучше.

— Не могу сказать, что мне нравится под замком, — заявил Оскар. — Но и на свободе мне не очень нравилось. Будь у меня возможность сделать выбор, даже не знаю, в какое время я бы хотел вернуться. Меня не тянет ни в одно из тех мест, где приходилось бывать. Сейчас я чувствую себя гораздо спокойнее, чем в то время, когда резал колбасу, преподавал в школе или грабил банки. Здесь, конечно, жизнь идет по-другому, но, по крайней мере, я сам себе хозяин.

Разговор происходил ночью того дня, когда я увидел Пайна. Оскар говорил без умолку, что было для него необычно, а я слушал только вполуха и думал о завтрашнем и еще следующем дне и обо всех тех днях, которые я хотел вырвать для себя.

Между нами существовала договоренность, соглашение — не разговаривать о женщинах. — И думать-то о них никуда не годится, — однажды заявил Оскар. — Но еще хуже слушать, как сосед рассказывает про то, как в Клинленде переспал с какой-то девкой. Старик, именно такие подробности и убивают. От них и нужно держаться подальше.

Так мы и поступали, по крайней мере пытались. Но мы оба понимали, что не можем постоянно хранить в себе эти мысли. Время от времени заходили разговоры о какой-нибудь женщине или женщинах. Оскар начинал их чаще, чем я, и говорил он не умолкая. Наверное, ему от этого становилось легче, а может быть, хуже. Во всяком случае, на этот раз я его не прерывал.

— Можно привыкнуть к еде, вони, ужасным зимним холодам и страшной летней жаре. Постепенно перестаешь чувствовать запах дезинфекции, средства от клопов, и мускулы уже не болят от того, что спишь на такой кровати. Привыкаешь жить в коробке два метра на полтора с каким-нибудь придурком, который чешется, харкает и храпит, с какой-нибудь сволочью, у которого все мысли рождаются только в животе. Постепенно к этому можно привыкнуть. Нравиться это не будет, но рана постепенно затягивается, немеет, ты надеваешь шоры на глаза, затыкаешь уши и нос. Просыпаясь, заставляешь свой позвоночник держаться прямо, проглатываешь немного дрянного кофе, выкуриваешь сигарету и постепенно, шаг за шагом, живешь еще один день. Так проходит день, другой, и вот прошла неделя. Потом, смотришь — прошел месяц. Потом, когда кажется, будто ты прожил шесть лет, оказывается, прошел год, и ты по-прежнему дышишь, сердце работает, и в конце концов жизнь не так уж и плоха. Остается сидеть только девяносто восемь лет. Но вот к чему нельзя привыкнуть, — так это к жизни без женщины. По крайней мере, я к этому привыкнуть не могу. Чем бы ни была забита голова, но обязательно влезет в голову какая-нибудь красотка, так и вьется, так и крутит бедрами. Неудивительно, что половина ребят от этого свихиваются. Доходишь до того, что вообще ни о чем думать не можешь. По правде говоря, хоть я ненавидел комедию в Нью-Йорке, — жить по распорядку, чувствовать, что с каждым днем чуть-чуть умираю, а все-таки, наверное, вряд ли бы уехал, будь у меня дома жизнь хоть чуть живее. Паула была бедной, забитой девочкой, одно название только; сестры в монастырской школе до того заморочили ей голову, что она не могла сходить в уборную, не отправившись потом исповедоваться. Стоило мне чмокнуть ее в губы, как она сорок раз читала «Аве Мария». Она готова была покончить с собой, лишь бы не лечь рядом с мужчиной — ей-богу. Она самым искренним образом поверила в то, что с мужчиной спят только для того, чтобы забеременеть. Если это тебе доставляет радость, то тебе грозят большие неприятности с Папой Римским. Поэтому она сделала все для того, чтобы ей это удовольствия не доставляло. А когда появились дети, мы с ней вообще перестали спать вместе. Она жаловалась моей матери, священнику, у нее болела голова, спина, каждую неделю был насморк. Периоды у нее бывали не через двадцать восемь дней, а по двадцать восемь дней. Однажды я как следует посмотрел на нее — толстую, ноющую, вся голова в бигуди, халат до пола — и подумал: да кому она нужна? И с тех пор я оставил ее в покое. Я спал с учительницами в школе, где преподавал, и примерно раз в неделю брал проститутку в студенческом квартале, и уж тут отводил душу.

Оскар выпрямился на койке и закурил.

— Ты знаешь, не хочу признаваться, но виноват и я, и Паула. Мне вообще не нужно было на ней жениться, не стоило уезжать с Гаваев.

На острова я попал воистину невинным ребенком. Конечно, в молодости в Нью-Йорке мне приходилось иметь дело с девчонками, но никакого сравнения с восточными красотками. В госпитале на базе работали две подруги. Я заболел воспалением легких и месяц пролежал в госпитале. Но только я немного окреп и начал ходить, они взяли меня в оборот. Они перевезли меня к себе в квартиру неподалеку от базы. Отдыхал я у них три недели, но прошли они как год. Эти маленькие пожирательницы бананов задали мне такую встряску, что я несколько месяцев не мог опомниться. По правде говоря, я до сих пор не опомнился. Видишь ли, а с женой у меня получилось совсем наоборот. Даже если бы она не сдружилась с католической церковью, для меня ничего бы не изменилось. По правде говоря, я ее ни в грош не ставил, никак не мог забыть тех коротконогих полукровок, не то японок, не то китаянок. За одну из них я бы отдал пять белых женщин.

— Послушай, морда, если тебе не все равно…

— Ладно, ладно. Больше я на эту тему не разговариваю. Ты доволен?

— Доволен.

Я был готов ждать бесконечно долго — у меня не оставалось другого выхода. Если Тэгг играл со мной в кошки-мышки, я не должен был поддаваться. Поэтому я расслабился, выбросил дурь из головы и перестал думать о том, что следовало бы сказать Пайну. И ждал.

Прошло только три дня; на этот раз на встречу пришел Тэгг. Как только я сел на стул, он заговорил. Он постарел, его лицо казалось серым, и говорил он о серьезных вещах, больше не улыбаясь. Он поплотнее уселся в кресле, как будто готовился вытянуть из воды большую рыбу.

— Итак, — заговорил он. — Сейчас мы готовы к делу. Через неделю вы выйдете из тюрьмы. Еще через три дня вы покинете страну. Вы получите паспорт на другое имя, дом, оформленный на человека с этим именем, и двести тысяч долларов в банке. Там будет ждать ваша жена, а для всех остальных людей Рой Такер умрет. Через месяц вы закончите работать на нас, чем ваши обязательства и закончатся. Дальше вы сможете жить, как вам захочется. Но мы ожидаем, что вы сохраните происшедшее в полной тайне. Кроме того, по крайней мере пять лет вам придется жить подальше от Америки. После этого вы можете заниматься, чем вам угодно.

В голове у меня зародилось сразу не меньше пятидесяти вопросов, которые рвались на язык, опережая друг друга.

— Как понимать — я буду на свободе? Это не так просто.

— Это мы берем на себя. При следующей встрече я сообщу вам все подробности.

— Вы говорите — через неделю?

— Да, во вторник.

— А что вы сказали о моей жене… Я не знаю, где она.

— Не беспокойтесь, мы знаем. — Он вынул из кармана конверт, вытряхнул из него листок бумаги и протянул его мне. Записка была отпечатана на машинке и не подписана.

«Дорогая Телма!

Предъявители письма — Марвин Тэгг и Росс Пайн — мои друзья. Они могут помочь нам. Выполни все, о чем они тебя попросят. До скорой встречи».

— Если вы подпишете, наши контакты с вашей женой упростятся.

— Зачем вам нужно устанавливать с ней контакты?

— Она не будет участвовать в наших делах. Мы попросту пытаемся защитить ее. Видимо, ей будет лучше вместе с вами.

— Я в этом не уверен. — Я протянул записку назад. — Я не хочу, чтобы она каким-то образом была замешана в эту историю.

— Как хотите, — заявил он. — Если вы письмо не подпишете, вашу подпись подделают, причем сделает это эксперт.

— В чем смысл? Я не понимаю, почему…

— Мы хотим, чтобы она доверилась нам. В этом случае она уедет добровольно. Мы не хотим, чтобы полиция или газетчики допрашивали ее. Вы ведь можете нас понять?

— Нет, не могу. Вы предлагаете сделку мне, но не моей жене. Если вы попытаетесь ее втянуть, меня ваше предложение не интересует.

Он долго молча смотрел на меня, потом сказал: — Хорошо, как хотите. — Он положил конверт в карман. — Мы не можем принудить вас уйти отсюда. — Он встал и оттолкнул кресло. — Как вы, видимо, догадались, мы сделали ставку не на одного человека. — Он пошел к двери. Я видел, что Тэгг не шутит. Он уже стоял в дверях, когда я остановил его.

— Подождите… Ну, постойте… Я только хотел убедиться в том, что Телме не причинят вреда, не испугают ее.

Он закрыл дверь и повернулся ко мне: — Мы тоже этого хотим. Поэтому и считаем, что с вами ей будет лучше. — Он вернулся на свое место, вновь вынул записку и протянул ее мне. На этот раз он передал мне и ручку. Я подписал бумагу.

— Ручка вам еще понадобится, — сказал он. — Нужно подписать еще кое-что. — Он подтолкнул в мою сторону небольшую твердую карточку. — Напишите имя Гарри Уолдрон три раза.

Я расписался и вернул карточку.

— Ваш паспорт будет на это имя. — Он вынул из кармана небольшой фотоаппарат и быстро сделал несколько снимков.

— …А для него нужна ваша фотография.

— В тюремной одежде?

— Не беспокойтесь, мы все уладим.

— Вы сказали, что я уеду из страны.

— Да.

— Куда?

— Когда приедете, тогда и узнаете.

— Теперь еще одна вещь: разговоры про дом и деньги в банке, — конечно, это звучит хорошо, но почему я должен вам верить?

Он опять выпрямился: — Нужно верить. Мы верим, что вы нам поможете. Вам тоже нужна уверенность. Через неделю вы будете на свободе, поэтому думайте только об этом.

Он ушел, а я остался сидеть, тупо глядя на книжные полки, которые я сделал для этой комнаты, и пытался привести мысли в порядок, в систему. Но у меня ничего не получалось. С таким же успехом я мог бы попытаться засунуть подушку в коробку из-под сигар. И тут мне стало страшно. Когда я сжал челюсти, зубы мои застучали.

Баукамп пришел и отвел меня в караульную. Следуя за ним по коридору, я чувствовал, что ноги мои стали как ватные и плохо мне повинуются.

Оставшуюся часть недели я слонялся по тюрьме, как одурманенный зверь, рассыпал с тарелки еду, ронял инструменты, порезал палец пилой, сломал сверло и ободрал костяшки пальцев на точильном круге. Я ел через силу, не мог сосредоточиться и спать. Меня охватила слабость, я двигался медленно и неуверенно. Но эти чувства оставались внутри, никто их не заметил, даже Оскар смотрел на меня так, будто за последнее время ничего не изменилось.

И все-таки боязнь сохранялась, симптомы были налицо: я перепугался до смерти. Я боялся действовать и боялся ничего не делать, мучился мыслью об оставшихся годах в тюрьме и был совершенно ошарашен могуществом вкрадчивых Тэгга и Пайна.

И постоянно сердце как бы пыталось само излечить себя, а мысли без конца возвращались к жизни в Западной Виргинии, к тем годам, когда еще была жива мать и отец нас не бросил, к тому времени, когда весь мир для меня был сорока акрами холмов, а время я определял по солнцу.

Воспоминания об отце, высоком, худом и угловатом, с медленными движениями, всегда приходили первыми. Мы жили на его ферме, на ней лежал его отпечаток. Ему принадлежал скот, урожай и собаки. Они боялись только его и шли только на его свист.

Мать тоже принадлежала ему и не оспаривала этого. Конечно, и Инид, и я были его, у нас была манера речи и движений его семьи, мы ничем не походили на родственников матери — светловолосых и узкокостных. Ноготь на большом пальце отца был раздвоен, по самой середине его проходил как бы широкий плотный шов, и он не пропадал; в возрасте шести лет я считал, что это признак мужества. Многие годы я смотрел на свои собственные ногти и ждал, когда появится этот безобразный прекрасный шов.

Лицо отца было плоским, как бы вырезанным из дерева, и почти всегда неподвижным. Его голос звучал тонко и сипло, и пользовался он им только в случае необходимости. За него все делали руки, они были его языком. Два дня после смерти матери он рубил на зиму дрова, рубил и пилил даже после наступления темноты, зажигая фонарь, который подвешивал к потолку. А через три недели косилкой ему оторвало правую руку.

После этого наша жизнь быстро изменилась. В ту зиму он привез домой женщину из Бакхэннона. Ее волосы были вытравлены добела, поэтому мы с Инид называли ее “хлопковой головой“, а голос ее был способен резать, кромсать и сдирать кожу с тела человека. Долгие холодные месяцы они сидели на кухне, пили и дрались. А весной они продали ферму, чтобы расплатиться с долгами, и вместе уехали в Блуфилд.

Мою мать звали Эстер. Она была худенькой и светловолосой, и по-своему такой же молчаливой, как отец. Она постоянно напевала что-то под нос, все время, пока стояла у плиты, стирала, месила тесто, перебирала бобы, заготавливала продукты на зиму, вязала, шила, штопала одежду, подметала пол, работала в саду, словом, занималась домашними делами. Она была теплой, с легкими руками, нежной, когда кто-нибудь из нас болел, ушибался или переживал, но, как и отец, помогала тебе своими руками, своим присутствием, телом. Она распоряжалась очень просто: «нужны дрова, Рой», а ее упреки были еще проще: «осторожно!» или: «стыдно, стыдно, Инид». За ужином все молчали. Закончив молитву, мы передавали друг другу тарелки, ели, и никто не произносил ни слова. Мы жили в молчаливом доме, Инид и я были молчаливыми детьми. Чему бы родители нас ни научили, но не дали нам средства выживания, не дали слов, оружия. В поисках спокойной жизни Инид вышла замуж за первого человека, который сделал ей предложение, а я с необыкновенной скоростью угодил в тюрьму.

В воскресенье, накануне того дня, когда должен был приехать Тэгг, я сказал Оскару: — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы выйти отсюда?

— Я об этом думаю каждый день.

— А по тому, как ты говорил на днях, я решил, будто тебе здесь начинает нравиться.

— Черта с два. Я начинаю привыкать к этой мысли, только и всего. Мне сидеть здесь либо всю жизнь, либо девяносто девять лет, а это — одно и то же. Если мне повезет, я, может быть, доживу до ста лет. Значит, мне еще оставаться здесь сорок пять лет.

— Задолго до этого срока тебя освободят под честное слово.

— Это, конечно, будет прекрасно. Стало быть, мне будет не сто лет, а семьдесят пять. Я буду шляться по улицам в дырявых башмаках и накачиваться дешевым вином из картонных пакетов.

— Ну, а если бы удалось бежать?

— Ну и что? Такие вещи происходят только в кино. Ты посмотри вокруг, мы как сардины в банке. Бетон, прочная сталь, а на каждом углу — охранники.

— И все-таки людям постоянно удается бежать из тюрьмы.

— Удается, если кто-то на свободе хочет их освободить, если у этих знакомых есть деньги, время и связи. Вырваться силой на свободу — такого просто не бывает. Такие вещи готовят заранее, охрана и надсмотрщики богатеют, а потом вдруг оказывается, что один из заключенных куда-то пропал. Но это никого не удивляет, кроме тех, кто читает о подобных вещах в газетах.

— Но если бы кто-то на свободе хотел освободить тебя, если бы он мог это организовать, ты ведь убежал бы?

— Уж можешь мне поверить, не остался бы.

Я открыл паспорт и увидел свою фотографию и фамилию Гарри Уолдрон. Паспорт, выданный три года назад, был поношен, затрепан, и половина страниц в нем зашлепана печатями о въезде и выезде, в основном из стран Центральной Америки.

— У вас есть свое небольшое дело, фирма «Уолдрон Импорт», — сообщил Пайн. — Ваш бизнес — медицинское оборудование. В основном вы работаете в Центральной Америке и Мексике.

— В любом случае никто вас допрашивать не станет, так что не беспокойтесь, — добавил Тэгг. — Просто вы должны помнить об этом. — Он подтолкнул паспорт через стол. — А вот купчая, которую я обещал вам показать. Она сделана на испанском, но вы видите, фамилия владельца — Гарри Уолдрон, ваша. Можете поверить, что документы в полном порядке.

— Почему все адреса заклеены? Откуда я знаю, где это находится?

— Пока вам этого знать не надо. — ответил Пайн.

— А вот чековая книжка, — сказал Тэгг. На обложке по-испански было указано «Credito Nacional», однако все написанное ниже было заклеено. На первой странице, в разделе вкладов, стояла цифра — миллион семьсот тысяч каких-то денег. Название валюты тоже было заклеено. — Курс обмена — восемь с половиной за доллар, это означает двести тысяч долларов, как я и говорил.

— Откуда я знаю, что вы меня не обманываете?

— Вы приговорены к пожизненному заключению, а завтра выходите на свободу. Это что-нибудь значит?

— Когда я окажусь на свободе, это и будет для меня что-то значить.

Пайн откинулся в кресле, положив руки на стол. — В северо-западном углу двора для прогулок, в стене, есть стальная дверь. Прямо против двери стоит охранник. Завтра утром в восемь тридцать, перед построением, когда вас разведут на работу, подойдите к этой двери, пройдите мимо охранника и скажите: «Такер». Сделайте пятнадцать шагов, потом повернитесь и возвращайтесь к воротам. Когда вы подойдете, дверь будет открыта. Толкните ее, выйдите наружу, закройте за собой. Прямо перед собой вы увидите грузовик желто-зеленого цвета, который возит хлеб в тюремную кухню. Вы подойдете к грузовику, влезете в кузов и ляжете. Шофер выведет машину через боковые ворота и на автодорогу. Он поедет в западном направлении, в сторону дюн. Наши люди будут ждать с другой машиной, чтобы отвести вас в Чикаго. Вот и все.

— Звучит просто.

— Все и есть просто, — заявил Пайн.

— Ну, а если кто-нибудь из кухни увидит, как я влезаю в грузовик?

— Вас не увидят.

— Ну, а если увидят?

— Никто, кроме охранников, вас не остановит, а они вас не тронут.

— Разве грузовик не проверяют на выезде?

— Завтра его проверять не будут. Для нас это так же необходимо, как и для вас.

— Может быть; но если начнут стрелять, то в меня.

— Никакой стрельбы не будет, все пройдет хорошо, — заявил Пайн. — Мы вам гарантируем.

— Для меня этого мало. Мне нужны обязательства «Бурильщика».

— Наше дело к нему никакого отношения не имеет.

— Ему об этом известно, так?

— Да, но…

— Вот и хорошо. Я хочу, чтобы он подтвердил ваши слова.

Когда через несколько минут в комнату вошел «Бурильщик», его лицо цветом походило на сливу. Когда он увидел меня, краска сошла с его лица.

— Черт бы вас побрал, мне сказали…

Тэгг оборвал его.

— Я знаю, что вам сказали. Однако мы зашли в тупик.

— Тупик — это я, — сообщил я. — Мне нужно знать, известно ли вам о происходящем.

— Мне ни о чем не известно. — Он повернулся к Пайну. — Вы говорили, что я останусь в стороне.

— А теперь мы говорим наоборот.

— Насколько я понимаю, завтра я отсюда ухожу, — сказал я «Бурильщику». — Теперь скажите мне, как это произойдет.

«Бурильщик» посмотрел на Пайна, потом на Тэгта, поддержки не нашел и вновь повернулся к Пайну.

— Скажите ему, — распорядился Пайн.

«Бурильщик» глубоко вздохнул и произнес на едином дыхании, как будто заучил эти слова наизусть и хотел избавиться от них:

— Северо-западные ворота во дворе, в восемь тридцать утра, охранник вас выпустит.

— Как его фамилия?

— Гребер… Вы сядете в грузовик булочника…

— Кто будет за рулем? — поинтересовался я.

— Наш человек, — заявил Пайн.

— Продолжайте, — сказал я «Бурильщику».

— …грузовик выедет через боковые ворота. Это все, что мне известно.

— Грузовик станут досматривать на выезде?

— Нет.

— А как будет с тревогой?

— Ее дадут через час, — ответил Тэгг. — Когда вас хватятся в столярной мастерской. К тому времени вы будете ехать с нашими людьми в сторону Чикаго.

— Вас это удовлетворяет? — обратился ко мне Пайн.

— Вроде бы, да, — ответил я. — Но есть еще одна вещь. Спивента уходит со мной.

Наступила напряженная белая тишина, потом «Бурильщик» прошептал:

— Господи, помилуй.

— Об этом не может быть и речи, — сказал Пайн.

Тэгг попытался успокоить их.

— Если бы мы подготовились к этому заранее… Но как вы видите… — он замолчал.

— Я вижу.

Я поднялся.

— Вы делаете большую ошибку, — заявил Пайн.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил я.

Баукамп спустился со мной в лифте и по коридору провел к первым воротам, где был контроль. У двери сидел Фистер.

— Звонил надзиратель, — сказал он, когда мы проходили мимо. — Заключенного приказали отвести назад.

Пока мы шли в зал для совещаний, я понял, что добился своего, и от этой мысли мне стало приятно.

— Я не согласен, — заявил Оскар.

— Как это — не согласен? Я лез из кожи вон, чтобы тебя тоже взяли.

— Рой, мне эта история не нравится, что-то в ней не вяжется. Тебя хотят обвести вокруг пальца.

— Зачем, с какой стати? Ну кому нужно вытаскивать меня отсюда, чтобы обвести вокруг пальца?

— Не знаю. Вот что и вызывает у меня сомнения. Эти ребята — темные лошадки. Ты не знаешь, кто они и на кого работают. И вдруг они готовы оказать тебе самую большую услугу в жизни. Ты видишь в этом смысл?

— Если я выйду на свободу, смысл будет.

— Старик, такие услуги бесплатно не оказывают. Не думай, что тебе купят костюм и дадут билет в одну сторону, домой, в Западную Виргинию. Ты ведь понимаешь?

— Да, черт побери, не такой я дурак.

— Так неужели это тебя не беспокоит?

— Ты прав, беспокоит. Но еще больше меня беспокоит, что придется торчать здесь оставшиеся годы жизни.

— Эта затея тебе нравится больше, чем гроб?

— Со своим вопросом ты опоздал, я уже задавал его себе раз двести. И по-прежнему готов ответить — «нет».

— Вот и хорошо. Ты доказал, что у тебя есть смелость, а мозгов не водится. Но мне это не подходит, я остаюсь. И буду постепенно издыхать.

— Поступай как знаешь, я у тебя в ногах валяться не намерен.

Оскар сидел, сгорбившись на койке, и смотрел в пол. Потом он заговорил:

— Послушай меня. Мы с тобой — вроде залежавшихся на складе товаров, в тюрьме таких, как мы, полно. И никому на свободе до нас дела нет. Верно?

— Пожалуй.

— И вдруг ни с того, ни с сего появляются эти ребята и хотят вручить тебе в подарок луну в бумажной обертке. Какой здесь смысл? Кто они такие? Неужели ты думаешь, что пара простых людей с улицы может запросто войти в тюрьму, поболтать немного с охранником и вывести одного из заключенных на свободу? Такого мне слышать не приходилось. Чтобы сделать такое, нужно быть величиной. Ведь так?

— Величиной или ничтожеством — кому это важно?

— Важно мне. Поверь, что эти люди из верхов, и затевают они какую-то большую и грязную игру. Ты хотя бы раз задавал себе вопрос, что ты можешь сделать для них полезного? Ответа ты не знаешь, и я тоже. Первое, что приходит в голову, — ты должен кого-то убить. Уверен, что и тебе такие мысли в голову приходили.

— Да, приходили.

— Ну, хорошо. На свободе можно найти тысячу людей, занимающихся такими делами. И на них есть расценки. Так зачем из кожи лезть вон, вытаскивать из тюрьмы какого-то лопуха и поручать ему такую работу? Какой в этом смысл?

— Смысла в этом я не вижу. Единственное, чего я хочу…

— Понимаю, ты только хочешь выйти на свободу. Когда ты почувствуешь под ногами траву и тебе на шляпу начнут гадить воробьи, наступит безоблачная жизнь.

— Оставь, Оскар. Ты уже все сказал. Давай кончать этот разговор.

— Я не хочу его кончать. Может быть, я знаю ответ. Послушай меня. Даже у наемного убийцы должна быть жена, семья, друзья. Если он внезапно исчезает, окружающие начнут задавать вопросы. Но в данном случае речь идет о другом, я ведь прав? Если нужна потерянная собака, у которой нет морды и клички, нет друзей и нет будущего, куда ты идешь? — в тюрьму. Если человека нет на свободе, для него остается только одно место, откуда он может пропасть, — из камеры. Только охрана и начальник тюрьмы заметят, что он куда-то исчез. А если этого не заметят… Ты понимаешь, к чему я клоню?

— Понимаю; но это ничего не меняет.

— Помнишь того дурака, которого несколько лет назад застрелили в Лунвилле? Не могу забыть эту историю. Потом говорили, что человек, который его убил, незадолго до этого бежал из тюрьмы. Несколько недель до убийства он жил себе в Неваде и в ус не дул. У него появились деньги, машина, и он жил в свое удовольствие. Потом он вообще скрылся в Аргентину, где жил совсем неплохо. А когда все успокоилось, его арестовали, привезли назад, запрятали в тюрьму где-то на юге, а потом перевели в старую тюрьму. Говорили, что его не нужно отдавать под суд, потому что он признал себя виновным. Хорошо обтяпали, правда? И спорю, что он умрет в тюрьме.

— И что с того?

— Что с того? То, что этого простака кто-то использовал в своих интересах. Ему дали денег, освободили из тюрьмы и наобещали с три короба. И даже неважно, он стрелял или кто-то другой. Главное, нашелся козел отпущения. Таким он и останется. Даже после его смерти, когда будут спрашивать, почему он убил, ответ готов: «Да он просто спятивший заключенный, который ненавидел черномазых».

— Кто это — «кто-то», о ком ты говоришь?

— Хороший вопрос. Вот ты мне и скажи, кто эти люди, с которыми ты разговариваешь? Откуда они? На кого они работают? Тебе известно?

— Нет.

— Вот в том-то и дело. И ты никогда не узнаешь. Никому не узнать, кто это — «они». Обычно их даже не видишь. Но когда с ними сталкиваешься, они хорошо одеты, говорят, как образованные профессора, и выглядят, будто ходят к парикмахеру два раза в неделю. Уж они-то не бывают черными, пуэрториканцами или итальянцами. Ты не можешь узнать этих людей, они — это просто «они». В основном они держатся в тени, обедают вместе и, конечно, много говорят по телефону. Они управляют вещами, деньгами, войнами, людьми. Они знают, как должна быть сделана работа, неважно какая, и знают, как спрятать концы в воду, в основном потому, что существуют такие идиоты, как ты и я, чтобы выполнять за них грязную работу.

— Ты спятил, Оскар. Никто от тебя ничего не хочет. Ты им даже не нужен. Они говорят, что если ты пойдешь со мной, тебя выбросят где-то на полдороге отсюда до Гери. После этого ты сам себе хозяин.

— Пошли они в задницу. Нигде они меня не выбросят, потому что я с тобой не пойду.

— Делай, как знаешь, — ответил я.

Когда в шесть утра зазвонил колокол, Оскар уже оделся. Я опустил ноги на пол, и он мне заявил:

— Сукин ты сын. Из-за тебя я всю ночь не мог заснуть.

— Ты передумал?

— Нет. А ты?

— Тоже нет. Я ухожу. А тебе самое лучшее — вообще забыть, о чем я говорил.

— Не волнуйся, я уже забыл.

Всю дорогу до столовой он не сказал ни слова. Пока мы завтракали, он тоже молчал. Позже, на прогулке, он играл в мяч с какими-то двумя заключенными и даже не подошел ко мне.

Наконец, незадолго до половины девятого, когда я медленно пошел к северо-западным воротам, Оскар подбежал ко мне и зашагал в ногу.

— Я иду с тобой.

— Нет, уже поздно.

— Пошел к черту, я иду с тобой.

Мы подошли к охраннику, и я сказал: «Такер». Мы прошли пятнадцать шагов, повернулись и подошли к двери. Охранник стоял на месте, совершенно белый, как брюхо рыбы. В испуге, с тупым выражением на лице, он таращился на нас. Не успел я сказать ни слова, как Оскар наклонился к нему и злобно прошептал: «А ну, с дороги! С дороги! Если через десять секунд ты не уберешься, тебе не дожить до обеда».

Челюсть у охранника отвалилась, но он не сказал ни слова. Он развернулся, потом внезапно вытащил ключи и открыл дверь. Мы выскользнули наружу. Сзади щелкнул замок.

В трех метрах от ворот, на усыпанной гравием дорожке для разгрузки грузовиков, стояла машина булочника. Ее мотор работал, а задняя дверь была наполовину открыта. Мы подошли к машине, влезли и закрыли дверь. Как только машина тронулась, водитель повернулся и сказал: «Ложись на пол».

Мы медленно проехали тридцать или сорок метров, съехали с усыпанной гравием дорожки и выехали на асфальт. Потом машина остановилась. Я услышал, как заскрипели петли ворот, рядом с машиной застучали подкованные каблуки стражника.

— Ты уже две недели приезжаешь на этой машине. А что приключилось с Берни? — спросил стражник.

— Сегодня он должен был вернуться из отпуска, но сестра его жены умерла в Лунвилле. Поэтому он уехал сегодня ночью, — ответил водитель.

— А, понятно… Я ему сочувствую. Если ты его увидишь…

— Думаю, ты увидишь его раньше меня. Он должен вернуться в четверг.

Когда ворота открылись до конца, они звякнули. Грузовик поехал, и ворота плавно закрылись.

Солнце стояло прямо над озером и блестело на песчаных дюнах. От его блеска я ослеп. Выпрыгнув из машины, я ничего не мог видеть, но постепенно зрение вернулось. Прямо перед нами, в пятнадцати метрах, стоял черный «Крайслер», а рядом ждали двое подтянутых молодых ребят и смотрели на нас. Один из них был одет в серую форму шофера, второй — в темно-синий костюм.

— Ну, пошли, — распорядился шофер грузовика. — Ступайте.

— Оставь свои приказы, дружок, — ответил Оскар.

Я пошел в сторону «Крайслера». Ботинки Оскара шуршали по песку за моей спиной, и он что-то бормотал себе под нос.

— Господи, совсем как в военном лагере.

Человек в темно-синем костюме держал в руке револьвер. Когда я подошел, он спросил:

— Такер? Так?

Я кивнул, и он сказал:

— Садись на заднее сиденье.

Когда я проходил мимо, человек поднял руку, и раздался резкий звук револьверного выстрела. Я быстро обернулся и увидел, что Оскар стоит метрах в трех, а из груди его хлещет кровь.

— Сволочь, — крикнул я, прыгнул в сторону, пытаясь перехватить руку, державшую револьвер, но не успел дотянуться, как раздался еще один выстрел. Потом я почувствовал сильнейший удар по затылку.

Я медленно приходил в себя: все вокруг плыло, перед глазами плясали какие-то смутные тени. Казалось, из меня выкачали всю кровь и заменили теплым молоком. Даже потолок был каким-то зыбким. Он медленно раскачивался из стороны в сторону, и по его белой поверхности пробегали волны.

Я пристально посмотрел в точку прямо над головой, открыл и закрыл глаза, опять напряг зрение, посмотрел пристально, закрыл глаза, отдыхая. Наконец, когда прошло уже много времени, потолок остановился и успокоился. Я поднялся, опираясь на локоть, и посмотрел по сторонам.

В моих ногах сидели трое — человек в темно-синем костюме, который убил Оскара, седая женщина в очках и Росс Пайн. Мой голос показался мне совсем чужим и тихим.

— Сколько времени?

— Сейчас половина пятого дня, — ответил Пайн. — Вы находитесь в гостинице «Дорсет» в Чикаго на семнадцатом этаже. Хотите кофе?

Я кивнул. Седая женщина подошла к столу возле двери, налила чашку кофе, добавила ложку сахара и принесла мне чашку. Потом она села на место.

— Вы останетесь в Чикаго еще три или четыре дня. Эту женщину зовут Хелен Гэддис. Пока вы здесь, она будет поддерживать связь со мной. Этого человека зовут Марти Брукшир. Сегодня вечером он уезжает из Чикаго, но, по мере продвижения нашей работы, опять свяжется с вами.

Я посмотрел на Брукшира. Короткая стрижка, ясные голубые глаза, белая рубашка, серый галстук. Чистое, свежее лицо без следов волнения — как будто он всего три года назад закончил колледж в Коннектикуте. Мое желание было совершенно определенным. В мыслях я резко опустил ноги на пол и плотно обхватил пальцами эту откормленную, гладко выбритую шею. Однако тело не повиновалось. У меня не осталось ни костей, ни мускулов, во всяком случае, мне так казалось. Я не чувствовал боли, напряжения, физически меня вообще не существовало. Я мог видеть, слышать и помнить услышанное.-

Но все мое тело, начиная с шеи, казалось сделанным из теста. Я впился взором в Брукшира и попытался глазами уничтожить его, но он сидел уверенно и спокойно, положив ногу на ногу, слушал Пайна и время от времени поправлял свои запонки.

— Мне нужен Тэгг, — сказал я.

— Это невозможно. Вы встретитесь с ним только после того, как покинете страну.

Я перевел взгляд на Брукшира.

— Сволочь ты.

Он посмотрел на Пайна, который поднялся и подошел к кровати.

— Давайте договоримся раз и навсегда. Пока наш план не будет выполнен, вам придется поддерживать контакты с несколькими из наших людей. Ни один из них не обязан выслушивать от вас оскорбления. Никоим образом.

— Этот сукин сын убил Оскара.

— Он его не убивал, — ответил Пайн. — Его убили вы. Он уже был мертв до того, как вышел из тюрьмы. Вчера вам не удалось нас перехитрить. Мы заключили с вами договор и, поверьте мне, свои обязательства выполним. Но мы рассчитываем на то, что со своей стороны вы будете вести себя как должно. Я не буду говорить обиняками. В течение ближайших нескольких недель вы принадлежите нам. Мы вас купили. Если вы согласны, если будете выполнять сказанное, все пройдет гладко. Вы представить себе не можете, как успешно все закончится. Но если вы не примете наши условия, если надумаете изменить правила игры, мы примем самые суровые меры.

Он подошел к окну и остановился, повернувшись к нам спиной. Потом подошел к креслу и сел.

— У вас есть вопросы? — продолжал он. — Вы обязаны понять сказанное абсолютно точно. Если вы не понимаете, сейчас самое время объясниться. Позже такой возможности не будет. Если у вас возникнут неприятности, спасти вас сможет только Тэгг или я. А мы не будем постоянно находиться возле вас. Люди, с которыми вам предстоит поддерживать связь, запрограммированы на определенное поведение. Если вы будете вести себя как следует — их отношение тоже будет хорошим. Все очень просто. — Он повернулся к женщине и сказал: — Закажите разговор. — Она поднялась и подошла к телефону. Стоя спиной ко мне, она тихо зашептала в трубку. — Ладно, — продолжал Пайн. — На этом можно пока закончить. А теперь мы приготовили для вас сюрприз.

Женщина закрыла трубку рукой и сказала:

— Просят немного подождать.

— Сколько? — спросил Пайн.

— Телефонистка говорит, всего несколько минут.

— Хорошо. Попросите ее соединиться как можно быстрее. — Когда женщина подошла к телефону, он опять заговорил: — Если по какой-либо причине вам понадобится с нами связаться, позвоните администратору, назовите свою фамилию и скажите, что в вашем номере плохо работает установка кондиционирования воздуха. Через несколько минут к вам придет один из наших людей.

Я слушал, полностью придя в себя. Кровь как насосом гнало по всему телу, мозг лихорадочно перебирал различные возможные варианты.

Я твердо знал, что нужно делать. Перед глазами все время был Оскар, распростертый на песке с двумя пулевыми ранами в груди. И никакие слова, планы и скрытые угрозы не могли стереть в моей памяти эту картину.

— Хотите есть? — поинтересовался Пайн. Он расслабился и теперь отдыхал, глубоко убежденный в том, что загнал меня в угол, где я и останусь до тех пор, пока не стану нужен. После этого меня накрахмалят, отгладят, и я буду готов угождать, буду так же послушен, как обученный пес. Я покачал головой.

— Это никуда не годится. На первом этаже есть очень хороший ресторан с морской кухней.

Зазвонил телефон, и женщина взяла трубку.

— Соединяют, — сообщила она.

— Хорошо, — ответил Пайн и взял трубку. Он тихо заговорил, повернув голову в мою сторону. Я не слышал слов. Внезапно он протянул мне трубку. — С вами хотят поговорить.

Пять лет я вынуждал себя не думать о ней, заставлял себя забыть о том, как она выглядит, как звучит ее голос, как она движется, говорит, какая у нее кожа на ощупь. Я затупил нервные окончания, сжал в кулак ощущения, как мог, постарался забыть ее облик. Но когда я услышал ее голос, все вернулось.

— Рой? — спросила она. Ее голос звучал робко, неуверенно, с придыханием.

— Здравствуй, девочка.

— Господи, Рой…

— Не плачь.

— Я ничего не могу сделать. Мне было так страшно… Я думала…

— Девочка, все в порядке. Все будет хорошо.

— Я так скучала без тебя…

На другом конце провода наступило молчание. Потом мужской голос сказал:

— Это Марвин Тэгг. Я только хотел сообщить, что ваша жена в полном порядке и страшно хочет видеть вас. Я ей объяснил, что если все пойдет по графику, вы увидитесь через три-четыре дня. — Разговор оборвался. Я положил трубку на место.

— Где она? — спросил я Пайна.

— За границей.

— Идите к черту. Долго вы со мной будете играть? Где она?

Пайн пристально посмотрел на меня, потом повернулся к Брукширу и женщине и сказал:

— Через десять минут жду вас внизу. — Они поднялись и вышли из комнаты. Когда дверь закрылась, Пайн сразу же заговорил. — Я пытался объяснить вам положение вещей как интеллигентному человеку, но вы, видимо, не поняли. Поэтому вынужден повторить еще раз.

Он закурил сигарету.

— История вашей жизни мне известна, — продолжал он, — возможно, лучше даже, чем вам самому. Я знаю, что у вас было несколько тяжелых периодов, вы чаще получали пинки по заднице, чем заслуживали. В этом нет сомнения. Но могу обещать одно — если вы попробуете обвести нас вокруг пальца, если захотите водить за нос меня, Тэгга и кого-то из наших людей, у вас будут такие неприятности, которых вы и представить себе не можете.

Я смотрел вниз, пытаясь найти лазейку и понимал, что если и найду, то не смогу ей воспользоваться. И все же я пытался найти выход.

— Ну, хорошо, — сказал Пайн перед уходом. — Пока я могу сказать только это. Ведите себя разумно, и все будет в порядке. Вы зарегистрированы под именем Гарри Уолдрон. Счет за гостиницу оплачен. Когда будете уезжать отсюда, вам только нужно оставить ключи. Ваш паспорт в кармане коричневого пиджака, в стенном шкафу. Бумажник с документами, кредитными карточками и деньгами — в кармане брюк. У вас есть наличными пятьсот долларов. Если еще понадобятся деньги, свяжитесь с нашими людьми. Гэддис сообщит вам, когда нужно будет уезжать. Она подробно расскажет о деталях и поможет достать билет. Во всем остальном вы сами себе хозяин. Здесь не тюрьма. За дверью нет охраны. Вы можете приходить и уходить, сколько угодно.

— А полиция?

— Что полиция?

— Насколько мне известно, сегодня утром я бежал из тюрьмы Хобарт. Ведь меня же, наверное, ищут?

— Не думаю.

— Что вы имеете в виду?

— Скажем так: гарантирую, что в Чикаго вас искать не будут.

— Как вы можете это гарантировать?

Он улыбнулся и ответил:

— Из тюрьмы вы вышли своим ходом?

Он поднялся и подошел к двери.

— Расслабьтесь и несколько дней развлекайтесь. Пообедайте как следует, гуляйте, ходите в кино, напишите письмо жене.

— Это довольно сложно, я не знаю, куда его послать.

— Вы правы, — заметил он, потом добавил: — Все равно напишите, через несколько дней вы сможете вручить его лично.

Стоя в дверях, он добавил:

— Вы многое поставили на карту. Мы рассчитываем на то, что вы достаточно умны и будете помнить об этом. Нам известно, что в Чикаго у вас есть друзья, например, ваш адвокат Шнейбл и доктор Эпплгейт, но не советовали бы связываться с ними. Даже если вы им позвоните, это вам не поможет. А им только доставит неприятности. Большие.

Он долго смотрел на меня, выглядел уверенным, элегантным, невозмутимым, способным добиться своего и полностью уверенным в будущем. Потом он открыл дверь и вышел.

Я подошел к окну и посмотрел вниз. Стоял великолепный осенний день. Жара спала, но на улице было по-прежнему совсем светло. Я долго смотрел на пляж, на машины и автобусы. Мой мозг метался, как затравленное животное в пустыне, пытаясь найти щель. Но я ничего не находил. Единственное, что я видел, — тень ястреба. Наконец я отвернулся, подошел к висевшему над столом зеркалу и посмотрел на себя.

В тюрьме не так много зеркал. Большинство заключенных совсем не рвутся смотреть на себя, даже если бы зеркала и были. Любовь и даже уважение к себе быстро улетучиваются, когда попадаешь в тюрьму. И привычка смотреться в зеркало, если она была, исчезает.

Поэтому человек, которого я рассматривал в зеркале, не то чтобы нравился, не нравился или просто удивил меня. Я рассматривал его скорее с любопытством, чем узнавая. Скорее узнавая, чем одобряя.

Я был ниже, чем мне хотелось, лицо более плоским и серым, чем раньше, нос слишком широким и не совсем правильным, глаза — маленькими и мутными, скулы высокими, а зубы — как у ребенка из сиротского дома. Волосы надо лбом поредели, на щеках появились складки, как у мужчин из семьи отца, а на лице застыло холодное выражение, которое не изменилось даже тогда, когда я растянул рот, пытаясь улыбнуться.

И одежда тоже никуда не годилась. Она была новой и дорогой — темно-красный халат, голубая хлопчатобумажная пижама и черные тапочки. Из-за этого лицо казалось постаревшим, поношенным. Я разделся, не отходя от зеркала, и впервые за долгие годы посмотрел на свое тело — белое, худое, с узловатыми твердыми мускулами, выпирающими сухожилиями, угловатыми костями и набухшими венами на руках.

— Ты похож на моего отца, — сказала Телма в первый раз, когда увидела меня без одежды. — У тебя тело, как у шахтера.

Я наполнил ванну водой и долго отмокал, ни о чем не думая, позвонил коридорному, распорядился прислать в номер две бутылки пива и три сигары, и больше часа пил пиво и курил, сидя в ванне.

На умывальнике лежал туалетный набор — бритва, щетка для волос, зубная щетка, мыло для бритья, словом, все, что нужно. Я побрился, почистил зубы и втер в волосы какую-то жидкость, чтобы они лежали. Потом оделся.

В кармане пиджака был паспорт, в бумажнике — деньги, карточка социального страхования, водительские права, кредитные карточки и приписное свидетельство, все на имя Гарри Уолдрона, и указан адрес в городе Норман в штате Оклахома. В шкафу висели коричневый и серый костюмы, на отдельной вешалке — твидовый пиджак и пара серых брюк.

Одежда была дорогой и сидела, как сшитая по заказу. Все белье было только что из химчистки, выглаженное, но выглядело так, будто его уже носили. Две пары туфель — черная и коричневая, тоже дорогие, немного поношенные и по моей ноге. На вешалке висели четыре галстука, на полке лежали шесть рубашек, дюжина носовых платков, десять пар трусов, шесть пар носков, плащ и мягкая коричневая шляпа. В шкафу лежал кожаный портфель с проспектами медицинского оборудования на испанском и английском языках, с размерами приборов и ценами в валюте десяти-двенадцати стран.

Теперь на моем лице появились краски. Я оделся, испытывая странное ощущение из-за чужой одежды, потом сел читать газеты, которые лежали на подносе рядом с пивом и сигарами.

На предпоследней странице первой части была напечатана коротенькая заметка, единственное сообщение на странице объявлений. Заголовок гласил: «Побег двух заключенных из тюрьмы Хобарт», а сказанное в первом абзаце я уже знал. Но меня интересовала вторая часть заметки.

«В дюнах на побережье найден грузовик, в котором бежали заключенные, в нем — труп Спивенты. Полиция штата считает, что его убил Такер, а затем скрылся в дюнах, взяв водителя грузовика заложником. Во всей северной части штата Индиана ведутся тщательные поиски».

Я отложил газету, поднялся и подошел к телефону.

— Говорит Гарри Уолдрон из комнаты 1705. Я сегодня заказывал междугородный разговор, но не могу найти номера, который вызывал. Проверьте, пожалуйста, и скажите мне.

Телефонистка помолчала, потом сказала:

— Уолдрон из номера 1705?

— Да.

— Прошу прощения, ваш вызов не зарегистрирован.

— Я звонил. Вы можете посмотреть еще раз?

— Я проверю, сэр, и перезвоню.

Через три минуты телефон зазвонил.

— Прошу прощения, в списке междугородных разговоров записи нет. За сегодняшний день из вашего номера по телефону не звонили.

— Заказ приняли не сразу, — сказал я. — Мне перезвонили с коммутатора…

— Прошу прощения, сэр. У нас ваш вызов не записан.

К восьми часам вечера от голода у меня стала кружиться голова. Я решил поужинать в номере, но когда официант принес меню, сказал:

— Я передумал. Сколько у вас ресторанов на первом этаже?

— Три, сэр.

— Какой из них лучше всего?

— Это зависит от того, что вы предпочитаете…

— Какой из них самый дорогой?

— «Диккенс».

Спустя десять минут я сидел за столиком в углу ресторана. В дальнем конце играли три музыканта, вокруг позвякивало столовое серебро и рюмки, взад-вперед сновали официанты в смокингах и женщины в великолепных платьях.

Посмотрев меню, я сразу вспомнил тюремный ужин накануне. Фасоль в соусе, рис, хлеб и маргарин, кофе и пудинг из тапиоки. Было даже трудно представить, что в этом мире, где мимо меня проносили подносы и катили маленькие тележки, существуют такие затхлые столовые.

Когда старший официант подошел принять заказ, я распорядился:

— Принесите бифштекс с какой-нибудь приправой. Выбирайте на свое усмотрение.

— Очень хорошо, сэр. Вы посмотрите меню вин?

— Нет, спасибо. Я предпочитаю пиво. Принесите бутылку немецкого пива.

— Сейчас, или вместе с едой?

— Прямо сейчас. Нет… Подождите. Для начала принесите виски и имбирный лимонад. А пиво я выпью с бифштексом.

После пяти лет жизни на макаронах, бобах, рисе, спагетти и кукурузной каше, бифштекс оказался для меня слишком обильной едой. И слишком сырым, поэтому я отрезал только несколько кусочков. И приправа мне не понравилась, я не притронулся к ней. Но съел всю печеную картошку, овощи и пять-шесть кусочков хлеба с маслом. Потом заказал две порции клубничного торта с взбитыми сливками. Я выпил бутылку пива, а ужин закончил еще одним стаканом виски и имбирным лимонадом.

Когда принесли счет, я расписался поперек «Гарри Уолдрон» и даже не посмотрел, сколько ужин стоил. Это мне понравилось больше всего. Уходя, я вынул из кармана десять долларов и отдал официанту. Это мне тоже понравилось.

Наступил тихий прохладный вечер. Я смотрел на мое отражение в стеклянных витринах и думал, что жизнь не так плоха. Пока все складывалось неплохо, совсем неплохо.

Спустя три часа я все шел. Я побывал в семи барах — на Раш-стрит, Стейт-стрит, Дивижен-стрит, Норс-Кларк, просто шел по улице и, когда хотелось, открывал дверь, садился на табуретку, как любой свободный, неотягощенный мыслями гражданин, выкладывал на стойку десять долларов, разглядывал бар и только потом заказывал.

К часу ночи я сделал полный круг. В трех кварталах к западу от «Дорсета» я увидел в подвале одного из домов, как в гроте, розовый свет. Пора идти домой, подумал я; мне стало тепло, на душе спокойно, проведенный вечер казался великолепным, но все же я четко понимал, что слишком много хорошего — тоже много.

В гроте, на сцене позади бара, под музыку автоматического проигрывателя, танцевала обнаженная женщина. Она делала несколько простых шагов вперед — назад, описывая руками небольшие круги и покачивая головой. Ее лицо ничего не выражало, только глаза, нос и рот казались верхней частью движущегося обнаженного тела. Она ничего не говорила танцем, не излучала чувственность. Она танцевала сама для себя, дома, она не хотела, чтобы ее видели посторонние глаза. Поэтому на нее никто не смотрел, только иногда люди случайно поднимали на нее глаза, как на попугая, который внезапно начинает двигаться в клетке на жердочке.

Когда я нашел свободную табуретку и сел, бармен, бледный, светловолосый и располневший, говорил, обращаясь к человеку, сидевшему на третьей табуретке от меня.

— Про этого сукиного сына я и говорить не хочу. Для меня он герой войны, и точка. Сплошные медали, поощрения и тому подобная ерунда. Ни черта не знает о том, как управлять страной. Малый он тупой, упрямый и самовлюбленный. Но честный. В этом ему не откажешь, честный.

Сидевшая рядом девушка слезла с табуретки и сказала мне:

— Спорим на пять долларов — если я предложу угостить вас, вы откажетесь.

— Вы выиграли, — ответил я и дал ей пять долларов.

Она показала деньги бармену и сказала:

— Свежая кровь, Лефти. Подай нам два стакана. Мне джин с соком, а мой приятель хочет…

— Пива, — ответил я. — Виски я выпил достаточно, мне пока хватит.

— Джин с соком и бутылку пива.

Разливая напитки, бармен говорил без остановки, пристально глядя только на сидевшего перед ним человека:

— В том-то и обман — он был нужен, потому что честен. А сейчас оказывается, что слишком честен, больше не дает им воровать, даже пригрозил отправить нескольких сенаторов за решетку. Значит, стал помехой. Теперь он опасен. Либо он должен уйти, либо они. Уже пошли разговоры о его здоровье. Глядишь, он уже в больнице, а потом и умер. Помяните мое слово, ему крышка.

Он поставил перед нами рюмки и вернулся к противоположному концу стойки.

— Вам приходилось когда-нибудь слышать подобное? — сказала сидевшая рядом девушка. — Вот такой Лефти. Слишком умный, чтобы ему было хорошо. Он учился в двух колледжах, в Чикагском университете, в южной части города, и еще год или два в университете Анн-Арбор. Когда ему было десять лет, он сам сделал телескоп, сам отполировал стекла и тому подобное. Несколько месяцев назад о нем даже написали в газете. Статью сочинил один из выпивох, который здесь бывает, маленький такой, назойливый человечек. В статье написали, что у него слишком высокий образовательный уровень. Есть в этом логика? Так или иначе, теперь он торгует спиртным. Работает здесь уже четыре года в ночной смене и разговорами о политике с всякими забулдыгами и полусонными идиотами доводит себя до головной боли. После этого начнешь задумываться.

Мои глаза привыкли к полумраку, и я смог разглядеть ее. Девушка была коротко подстрижена, с седыми волосами, но лицо казалось молодым; веснушки, округлые щеки, раздвоенный подбородок. На ней был твидовый костюм с короткой юбкой и свитер с высоким воротником. Похоже, она служила в какой-то конторе.

— Чтобы у вас не было сомнений, — заявила она, — хочу сказать — не в моих правилах приставать к одиноким мужчинам. Кроме того, я и сама могу заплатить за выпитый джин. Но мне захотелось остановиться и немного отдохнуть. Я была в кино на Оук-стрит и увидела, как вы вошли в этот бар. Мне показалось, что будет приятно немного выпить с человеком в хорошем костюме и не уродом.

Она подняла рюмку и отпила, потом сказала:

— Вот теперь, вблизи, я вижу, что вы крепко выпили. Вы не пьяны?

Я покачал головой, и она спросила:

— Вы живете поблизости?

— Я остановился в гостинице «Дорсет».

— Так я и думала. А где вы живете, когда не путешествуете?

— Пожалуй, приходилось жить повсюду. Сейчас я живу в Оклахоме, в городе Норман.

— В Оклахоме я не бывала. Но я как-то снимала квартиру с женщиной из тех мест. Не могла понять и половину того, что она говорит, такой у нее был ужасный говор. Сплошная каша во рту. Она не выговаривала половину букв алфавита. Это типично для вашего штата?

— Пожалуй, нет.

— Думаю, что нет. — Она допила свой стакан. — Хотите еще? — Я допил пиво, и она сделала знак бармену. — На этот раз ставлю я. Вы такой разговорчивый и интересный собеседник, что я перед вами в долгу. — Раздался сдавленный звук, и я поднял на нее глаза. По ее щекам текли слезы. Она смотрела на другой конец бара и не пыталась вытереть слезы или отвернуться.

Бармен опять наполнил наши стаканы, потом взглянул на нее и сказал:

— Ради бога, Руби, перестань. Тебе от этого не станет легче.

Она ничего не ответила, только сидела молча, и слезы продолжали течь по ее лицу. Она сделала большой глоток, сказала: «Извините», и пошла вдоль стойки бара в ту сторону, где была надпись: «Туалет».

Я слушал музыку и понемногу пил пиво, а минут через десять она вернулась.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Я больше не буду плакать, если вас интересует это. — Она подняла свой стакан, потом опять поставила на стол. — Больше не буду. Пойду-ка я домой. — Она соскользнула с табуретки.

— Я тоже.

— Я не хотела бы нарушать ваше празднество.

— Вы его не нарушаете, я все равно собирался уходить.

Когда мы выходили, бармен сказал: «Спокойной ночи, Руби», но она не оглянулась и ничего не ответила.

На улице она сказала:

— Я живу на улице Делавэр, недалеко от вашей гостиницы. Правда, немного в стороне, но я бы не отказалась, если бы вы меня проводили.

На углу мы повернули в восточную сторону и направились в сторону Мичиган-авеню.

— Вы не принимаете меня за потаскуху?

— Нет, с какой стати?

— Так вот, я не такая, у меня хорошая работа. Я старший секретарь руководителя отдела торговли фирмы, производящей бумагу. Салфетки, бумажные носовые платки и… туалетную бумагу. Мы — самая большая компания в Айове. А вот и наша фирма.

Выйдя на Мичиган-авеню, мы повернули направо. Когда мы прошли немного, она сказала:

— Вы, наверное, пытаетесь понять, почему я вдруг расплакалась.

— Нет, не обращайте внимания.

— Я сказала неправду о Лефти. О нем я узнала не из газет. Мне пришлось быть его женой. Вас это удивляет? — Я ничего не ответил, и она продолжала. — Шесть лет назад, когда он учился в колледже, я познакомилась с ним в Анн-Арбор. Мы поженились и жили вместе до тех пор, пока он не уехал из Мичигана. Потом я развелась. Не он развелся, я развелась. Мы с ним не ссорились, ничего плохого не произошло. Просто наша женитьба не получилась. Он постоянно сидел, зарывшись в книги и мысли, и все время страшно злился. Он не на меня злился, поймите меня правильно. Просто его ужасно сердил окружающий нас мир. Так или иначе, мы развелись, а через полгода я вышла замуж, тоже в Анн-Арбор, за владельца большой фирмы по производству крыш. Симпатичный парень, он прямо молился на меня, но был ужасным занудой. Во всяком случае, я это себе внушила. Дело в том, что мне не удалось забыть Лефти. Ну разве это разумно? Думаю, что да. Я оставила второго мужа и на некоторое время уехала в Нью-Йорк. Потом нашла работу в Государственном департаменте и год прожила в Амстердаме. Потом работала в Калифорнии, в Сан-Франциско, в конторе посредника. Но все время понимала, что обманываю себя. Я знала, что рано или поздно вернусь в Чикаго, и не ошиблась. Два года назад я вернулась. Я начала искать Лефти, и в конце концов разыскала его в баре, из которого мы только что ушли.

На углу улицы Делавэр она сказала:

— Вот здесь я и живу, в середине следующего квартала. — Мы перешли Мичиган-авеню в восточном направлении. — Не знаю, о чем я тогда думала. Что мы снова поженимся, или станем жить вместе. Но я никогда не думала, что все у нас сложится именно так. Вы сегодня видели, как обстоят наши дела. Я сижу в баре, как остальные посетители, а если он и заговорит со мной, то как с любым из окружающих. И все же я знаю, что ему нравится, когда я прихожу. Если я не прихожу один или два дня, он ведет себя иначе. Я понимаю, что по-прежнему нравлюсь ему, хотя он никогда мне этого не говорит.

— Может быть, он пытается вам отплатить.

— Сначала я так и думала. И я бы это могла понять. Но разве так может продолжаться два года? — Помолчав, она добавила: — В этом есть что-то болезненное, мне это понятно. Но самое болезненное в этом — такая жизнь мне нравится. То есть, не нравится, но нужна мне. Даже при таких обстоятельствах я должна видеть его. Я знаю, что он губит себя, впустую растрачивает жизнь и образование, но предпочла бы даже, чтобы он оставался на этой работе, в баре, если мне удастся видеть его каждый день. Вы понимаете, хотя звучит эгоистично, я не хочу, чтобы он куда-нибудь уехал и даже изменил свою жизнь к лучшему, если оставит меня.

— Но что в этом хорошего?

— Ничего. Но, по крайней мере, есть что-то; так лучше, чем вообще ничего.

Мы шли вдоль широкого прочного здания, где за стеклянной дверью стоял лифтер.

— Вот мы и пришли, — сказала она, и не успел я произнести ни слова, как она добавила:

— Если хотите, можете зайти ко мне. Например, выпить кофе.

— Спасибо, но мне, пожалуй, пора возвращаться в гостиницу.

Она странно, беззащитно улыбнулась.

— Я хочу сказать — вы можете… Понимаете… Вы мне нравитесь… Если хотите, вы можете остаться у меня. — Она вгляделась в мое лицо, пытаясь понять ответ. — Мне нужно знать… Я хочу… К черту. Послушайте, извините меня. Я замерзаю, мне пора уходить. — Она подошла к двери, и я сделал шаг в ее сторону. Остановившись возле двери, она сказала:

— Давайте попросту скажем, что вы счастливо женаты и не хотите обманывать жену. Для меня так будет лучше.

Она повернулась и вошла в дом. Коридорный держал дверь открытой. Я повернулся и пошел в сторону «Дорсета».

В моем номере, в самом центре кровати, лежал утренний номер газеты «Чикаго трибюн». На первой странице карандашом было написано «страница 31». Я открыл ее и увидел небольшую заметку, обведенную красным карандашом.

«В КАНАДЕ ЛИ БЕГЛЕЦ?

Дулут, 26 сентября.

Эверн Танстол, тридцати семи лет, шофер грузовика из хлебопекарни, снабжающей тюрьму Хобарт в штате Индиана, взятый заложником после побега из тюрьмы сегодня утром, был найден без сознания в поле недалеко от Оленьей реки. Он сообщил полиции, что захвативший его заключенный Рой Такер направился в сторону канадской границы после того, как вытолкнул Танстола из машины. Позже машина, голубой «Понтиак», была найдена брошенной на границе возле водопада Интернешил-фоллз. Официальные органы считают, что Такер, видимо, пересек границу на автобусе».

В ту ночь заснуть мне не удалось. Я долго лежал на кровати, не раздеваясь, смотрел в потолок и слушал, как в гостинице постепенно утихает шум. Иногда шумел лифт, вдали временами раздавались сигналы автомашин на берегу озера. Но к трем часам ночи наступила тишина.

Раньше, в камере, я каждую ночь мечтал о такой кровати, и вот теперь лежал в ней. Ощущение было еще приятнее, чем в воображении, но заснуть мне не удалось. Я переворачивался на бок, на живот, ложился на спину, опять переворачивался на бок. Кондиционер тихо шумел, в комнате было сухо и прохладно, но кровать слишком нагрелась.

Я снял пижамную куртку, сбросил одеяло и лежал под простыней. Потом я поднялся и попытался открыть окно, но оно было закрыто намертво. Я надел халат, сел в кресло и прочитал газету от корки до корки. Над озером появились первые лучи солнца, когда я опять лег в кровать. Я завернулся в одеяло и быстро заснул.

Меня разбудил телефон. Когда я поднял трубку, женский голос просил:

— Кто у телефона?

— А кто вам нужен?

— Я вас не слышу. Кто вы?

— Это человек, которого вы разбудили. Что вам нужно?

— Извините, — ответил голос, и трубку положили.

Я позвонил телефонистке, и когда она ответила, сказал:

— Больше не вызывайте мой номер. Я пытаюсь заснуть, а вы только что соединили по чужому звонку. Кстати, сколько сейчас времени?

— Четверть седьмого, сэр. Это мистер Уолдрон?

— Нет, то есть… да.

— Мистер Гарри Уолдрон, так?

— Так.

— Этот звонок не ошибка, сэр. Женщина попросила вас и назвала ваш номер комнаты — тысяча семьсот пятый.

— Так почему она повесила трубку, когда я ответил?

— Не знаю, сэр. Но вы не хотите, чтобы вас беспокоили? Я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — ответил я и повесил трубку.

Больше мне заснуть не удалось. К семи часам я побрился,

оделся и, выйдя на улицу, пошел на юг по Мичиган-авеню. Солнце уже встало, небо было широким и голубым, и со стороны озера не чувствовалось даже дуновения ветерка. На улицах было почти пусто. Проехало несколько машин, автобусов, но пешком шел только я.

Я дошел до Чикаго-авеню, нашел кафетерий, сел за столик у окна, откуда мог смотреть на водонапорную башню, и позавтракал — яйца, сосиски, поджаренный хлеб и три чашки кофе.

Я больше не чувствовал страха, как накануне в тюрьме. Но где-то в животе сохранилось щемящее чувство пустоты. В предыдущие часы я что-то упустил, мне сказали вещи, которые следовало понять, но я их не понял. Перед глазами по-прежнему стояла купчая на дом и чековая книжка с заклеенными словами.

Мне хотелось исчезнуть, но я не мог, понимая, что это не выход. Но равным образом нельзя было просто сидеть, ждать и следить за тем, как кубики медленно сложатся и создадут общую картину. Я четко представлял себе, что это не в моих силах. Теперь предстояло выяснить, что я могу сделать.

У меня было несколько вариантов, но слишком мало — только два имени.

Было почти десять часов, когда я поднялся, по подземному туннелю перешел на другую сторону шоссе и нашел телефонную будку. В телефонной книге я нашел номера и выписал их на клочке бумаги.

Сначала я позвонил Эпплгейту. В его приемной ответил женский голос:

— Доктора Эпплгейта нет в городе, он возвращается сегодня вечером. Вы хотите записаться на прием?

— Нет, я его друг и живу в другом городе. Я хочу сделать ему сюрприз. Перезвоню позже.

Потом я позвонил Шнейблу. Его секретарь ответила мне заученно:

— Прошу прощения, мистер Шнейбл диктует документы. Потом у него назначено совещание. Если вы хотите оставить ваш номер…

— У меня нет номера. Я звоню по частному вопросу. Поэтому перестаньте валять дурака и соедините меня с ним.

На другом конце провода наступила тишина. Затем сухой рассерженный голос ответил:

— Я соединяю вас с секретарем мистера Шнейбла.

До того, как секретарша смогла завести традиционную песню, я заявил:

— Скажите Шнейблу, что на проводе Рой. Он захочет поговорить со мной.

— Простите, как ваша фамилия?

— Этого я не могу сказать. Передайте, что я только вчера бежал из тюрьмы и хочу поговорить с ним.

Не успел я замолчать, как услышал его голос.

— Рой, ради бога, тебе не стоило звонить. Ты понимаешь, о чем я говорю? В газете написано…

— Я остановился в гостинице «Дорсет».

— Разве ты в Чикаго?

— Да.

— Послушай, Рой, попытайся понять. Я не участвую в ваших делах, я даже не хочу разговаривать с тобой.

Он дал отбой, а я застыл, как манекен, сжимая в руке трубку. Повесив ее, я медленно пошел в гостиницу, пытаясь успокоиться и сдержать гнев, и добился своего. По крайней мере, я пытался убедить себя в этом. Но в гостинице я сразу же направился к телефонной будке и набрал номер Шнейбла.

На этот раз трубку взяла его секретарь. Услышав ее голос, я сказал:

— Передайте Шнейблу — если он не возьмет трубку, я приеду к нему в контору, и если не застану его на месте, то поеду к нему домой в Уилмет и буду ждать там.

Он взял трубку и устало спросил:

— Господи, Рой, ну что тебе от меня нужно?

— Мне нужно поговорить с вами. Сейчас без двадцати одиннадцать. Встретимся в двенадцать часов. Скажите, где.

Наступило долгое молчание, потом он ответил:

— В зоопарке Линкольна, возле клетки жирафа. Ты знаешь, где это?

— Найду.

Когда я приехал в зоопарк без двух минут двенадцать, Шнейбл уже ждал меня. Он поправился килограммов на семь. Его волосы поредели и поседели. Первым делом он спросил:

— Откуда ты звонил?

Я ответил, что из автомата.

— Оба раза?

— Кажется, да. А в чем дело?

— Господи, ты совсем сошел с ума?

— Почему вы так нервничаете? Какая разница, откуда я звонил?

У него на лице застыло странное выражение, как будто он сказал что-то лишнее.

— Пожалуй, я просто нервничаю. В последнее время я слишком много работал. — Он огляделся. В зоопарке было мало людей — старушки и несколько нянек с детьми в колясках. Он показал в сторону тропинки, петлявшей среди деревьев. — Пойдем в ту сторону. Там мы сможем поговорить.

Метрах в тридцати от дороги он нашел скрытую кустами скамейку, и мы сели.

— Прости, если по телефону я говорил грубо. Но я был удивлен, даже не знал, что сказать. Конечно, мне было известно, что вчера утром ты сбежал из Хобарта…

— Странно, что вы прочитали эту заметку. Я ее искал и то едва нашел.

— Не беспокойся, я ее увидел. А сегодня утром написали, что ты перешел границу в Канаду.

— Я об этом читал.

— Жаль, что ты этого не сделал. Когда мы встретились, ты шествовал с таким видом, будто хозяин здесь. Твоя фотография должна быть в каждой патрульной полицейской машине в Чикаго.

— У них нет моей фотографии. Никто меня не арестует. Все было подстроено, Арнольд. Я не бежал, меня выпустили. Я вышел сам.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что сказал. Я понадобился на свободе, и мне устроили побег.

— Устроили? Как? Это сделать невозможно.

— Мне все сделали.

— Не понимаю, как. И зачем это нужно?

Я несколько минут молчал, потом ответил:

— Не знаю, что сказать. Я думал, что знаете вы.

Он не умел скрывать истину. Я сразу увидел ответ на его лице.

— Не понимаю, что ты… Послушай, Рой, мы давно не виделись. Со времени процесса в Индианаполисе мы не встречались.

— Знаю, но я подумал, что кто-то, возможно, вас обо мне расспрашивал. Эти люди знают очень много. Откуда? И еще одно: я так и не понимаю самого главного — как меня нашли. В тюрьмах содержатся тысячи людей. Каким образом из них выбирают одного? Почему говорят: «Вот он-то нам и нужен»?

— Рой, для меня твои слова сплошная бессмыслица. Я совершенно ничего не понимаю.

— Вы хотите сказать, никто с вами не связывался, не расспрашивал обо мне?

— Пожалуй, нет, — ответил он. — Нет, я в этом уверен. Если бы меня расспрашивали, такого я бы не забыл.

— Вы никогда так не нервничали.

— Я не нервничаю, просто не люблю оставаться на открытом месте, как сейчас. — Он поднялся. — Пойдем в машину. Мы можем срезать дорогу и выйти прямо к автомобильной стоянке.

Когда мы сели в машину, я спросил:

— Почему вы спросили, откуда я вам звонил?

— Не знаю. Ничего в этом нет особенного.

— Неправда. И вы, и я это понимаем.

— Рой, клянусь богом, я говорю правду.

Я дал ему немного успокоиться. Он закурил и опустил окно. Потом я сказал:

— Ладно, выяснить нетрудно. Я скажу, что видел вас; посмотрим, что они мне ответят.

— Рой, прошу тебя, успокойся. Что тебе от меня нужно? Ну хорошо, они со мной связывались. Но если им станет известно, что мы встречались…

— Кто — «они»?

— Не знаю. И не хочу знать.

— Почему?

— Послушай… Больше я ничего не могу сказать. Я не знаю, почему выбрали тебя и зачем ты им нужен. Но могу сказать тебе следующее. Если прямо сейчас нас с тобой убьют, никто не будет арестован, никто не попадет под суд. И в газетах об этом ничего не напишут. Все будет организованно с самого верха, так же, как устроили твое освобождение из тюрьмы. Попытайся понять, Рой, я юрист, с такими вещами сталкиваюсь сплошь и рядом. Именно так и делают дела. Поэтому помалкивай, выполняй приказы — неважно даже какие, и, может быть, все обойдется, ты останешься в живых. Другая возможность — застрелиться. Ты сам сотворил свою судьбу, будущее написано на камне. Тебе их не перехитрить, признайся. Говорю тебе как другу, чем меньше о них известно, тем лучше.

Я вылез из машины и смотрел, как он уезжает.

Я вернулся в гостиницу пешком в шестом часу, по дороге только остановился на Дивижен-стрит выпить чашку кофе и съесть бутерброд. В номере, на ковре за дверью, лежал конверт. Внутри была записка, напечатанная на машинке: «Сегодня вечером в шесть часов смотрите последние известия по четвертой программе».

Я посмотрел по телевизору конец фильма о стадах оленей на Аляске, стараясь не заснуть. Около шести я пошел в ванную и плеснул в лицо холодной воды, потом разулся и подержал ноги под холодной струей.

Когда я вернулся в комнату, последние известия только начались. Передавали местные новости по Чикаго и пригородам. Минут пять-десять я слушал и смотрел, но ни один из сюжетов ничего мне не говорил. Я был почти уверен, что увижу себя в какой-нибудь программе о моем побеге из Хобарта. Когда на экране появилась фотография Шнейбла, я несколько секунд не мог понять, в чем дело, потом услышал голос диктора.

«…мертвым в машине в гараже здания на северной Лa-Салль-стрит, где находится его контора. Смерть наступила от удара по голове. Из машины и карманов жертвы ничего не было украдено. Полиция исключает ограбление в качестве мотива преступления. Шнейбл родился в Чикаго и последние десять лет являлся видным адвокатом по уголовным делам. Он также активно участвовал в политической жизни штата…»

Я выключил телевизор. Руки мои дрожали. Я подошел к телефону и снял трубку.

— Старшего коридорного, пожалуйста.

— Да, сэр. Сейчас соединю.

— Старший коридорный, — ответили мне.

— Говорит Уолдрон из номера 1705. Мой кондиционер не работает.

— Мы немедленно пошлем к вам человека, сэр.

Я повесил трубку, снял и повесил галстук в шкаф, потом сел на край кровати и обулся.

Раздался звонок. Я подошел к двери.

— Кто там?

— Вы вызывали по поводу кондиционера?

— Да, подождите секунду. — Я вынул из кармана носовой платок, свернул его и обмотал фаланги пальцев правой руки, потом открыл дверь.

У него была короткая стрижка и светлые волосы, дорогой костюм и галстук в горошек. Похоже, он учился в одной школе и кончал университет вместе с Пайном и Брукширом.

— Мистер Уолдрон? Моя фамилия Хинмайер.

Он был на полголовы выше и весил килограммов на пятнадцать больше меня. Поэтому, когда он закрыл дверь, я не стал ждать. Изо всех сил я ударил его по затылку, а когда он повернулся — три раза в живот. Он согнулся. Потом, сцепив руки, я нанес удар по затылку, одновременно подняв колено. Открыв дверь, по коридору я выволок его к пожарной двери,

вытащил на площадку и столкнул вниз. Боком он съехал половину пролета, потом рухнул на площадку. Я вернулся в номер, надел галстук, пиджак и на лифте спустился на первый этаж. В вестибюле все телефоны были заняты. Я взбежал на следующий этаж, нашел свободную будку и набрал номер приемной доктора Эпплгейта. Телефон прозвонил пять раз, потом ответил женский голос:

— Мне нужен доктор Эпплгейт… — начал я.

— Прошу прошения, его кабинет закрыт. Я только отвечаю на телефонные звонки.

— Как с ним можно связаться?

— Он должен звонить. Что ему передать — вашу фамилию?

— Нет, спасибо. Я попробую позвонить позже.

Я вышел из кабинки и подошел к внутреннему телефону в холле.

— Старшего коридорного, пожалуйста.

Метрах в пятнадцати от меня старший коридорный взял трубку.

— Говорит Уолдрон из номера 1705. Мой кондиционер не работает.

— Да, сэр.

— И пусть на этот раз придет Гэддис.

Возвращаясь в номер, я открыл пожарную дверь и посмотрел на лестницу. Хинмайера уже убрали.

Едва я закрыл дверь, как раздался звонок. Я открыл и увидел Гэддис. Ее лицо ничего не выражало. Она прошла мимо меня и села в кресло у окна. Я опустился на кровать лицом к ней. Мне было страшно начать разговор, в глубине души застыло омерзение.

— Вчера, на этом самом месте, Пайн заявил, что вы мной владеете. Он ошибается. Мной не владеет никто. Еще он говорил, что если я буду себя плохо вести, у меня начнутся неприятности, каких я сроду не видел. Вот в этом он не ошибся. Вчера на моих глазах застрелили Спивенту, сегодня убили Шнейбла. Я себя не обманываю, если бы не я, они бы остались в живых. Если вас интересует мое мнение, могу его высказать. Я заключил с Тэггом договор и не отказываюсь от своих обязательств. Но не думайте, что я — игрушка в ваших руках, взамен буду давать только то, что получу. Если вы попытаетесь нажать, я ударю. Меня можно убить, но не сломать. Вам ясно?

Ей не хотелось признавать поражения, но пришлось. Она кивнула.

— И еще одно. Куда бы вы ни собирались послать меня, я хочу уехать завтра. Чикаго с меня хватит.

Когда после ужина я вернулся в номер, лампочка на телефоне мигала. Я позвонил на коммутатор, и телефонистка сообщила:

— Завтра утром, в семь часов, можете получить свой билет на самолет у стойки авиакомпании Бранифф в аэропорту О'Хара. Самолет вылетает в 7.45.

— Куда я лечу? — спросил я.

— Этого мне не сказали.

Я собрал сумку, принял душ и лег спать. Было еще совсем рано, четверть одиннадцатого, когда я выключил свет. Я лежал в темноте и думал, будет ли эта ночь такой же бессонной, как предыдущая. Потом внезапно зазвонил телефон.

— Вы просили разбудить в пять часов, мистер Уолдрон.

Я позавтракал в номере, потом взял такси в аэропорт. Девушка с мешками под глазами у стойки Бранифф держала в руке большую чашку кофе.

— Меня зовут Гарри Уолдрон. Я должен взять оплаченный билет.

— Куда?

— Не знаю.

— Не издевайтесь, мистер, сейчас слишком рано.

— Билет заказывала моя компания, я не знаю, куда.

— Вы что, не знаете, куда вам лететь?

— Послушайте, милочка, я знаю, что сейчас слишком рано. Но для меня тоже рано. Так вот, введите мою фамилию в запоминающее устройство, а то я позвоню управляющему, чтобы этим занялся он.

Она молча села за вычислительное устройство и застучала по клавишам, а машина заговорила в ответ. Девушка подняла глаза и сказала:

— Это ваш рейс 317 в Мехико с посадкой в Форт-Уэрт.

— Вот и хорошо. Теперь давайте билет, и я вас оставлю наедине с кофе.

— Такой муж, как вы, — видно одно удовольствие, — сказала она.

— Я не женат, я священник.

Мне выдали билет первого класса. Опустившись в широкое кресло, я сразу заснул. Но когда через двадцать минут после взлета стали разносить подносы с едой, я позавтракал, потом снова заснул.

Проснулся я только над Оклахомой и до посадки в Форт-Уэрт читал журнал. Пока самолет оставался на земле, я опять заснул и проснулся только после взлета. К тому времени я начал приходить в себя. Стальные стружки в голове рассосались, кости перестали болеть, мускулы расслабились.

Я изо всех сил старался забыть Оскара и Шнейбла. Пока такие мысли мне были не по плечу. Я не думал, что вообще когда-нибудь смогу с ними справиться, не мог изобрести простую систему — «хороший — плохой», которая бы меня оправдала, не мог избавиться от чувства вины и боли в сердце. Поэтому предстояло сделать все, что было мне по силам, стереть прошлое.

С Эпплгейтом получилось иначе. По крайней мере, он жив — развалившись в большом кресле, в своем доме в Оук-Парк, до двух часов ночи читал, одетый в свитер и вельветовые джинсы. Когда я думал о нем, перед глазами всегда стояла эта картина. Не в военной форме, не в Японии, не в халате, не с семьей, не с друзьями, не с пациентами. Думая о нем, я всегда представлял себе Эпплгейта одного, дома, в кресле, под лампой, и все внимание только на книгу.

Трудно исключить из своей жизни людей, с которыми связаны лишь хорошие воспоминания. Мешанина неизбежна. Даже если плохое забыто, даже если ты уверил себя, что оно никогда не существовало, в глубине души, если начинаешь задумываться, на дне стакана с лимонадом находишь песок.

Уверен, что Эпплгейт — не исключение. Но мне он всегда казался исключением.

Он просто желал мне добра, хотел, чтобы у меня все шло хорошо. Изо всех сил пытался делиться со мной тем, что имел. Может быть, он испытывал чувство вины, может быть, подумал: «Не каждому выпадают мои возможности. По крайней мере я могу хотя бы поддержать падающего. Например, Такера».

Многие думают так. В мире нет недостатка благим намерениям. Но трудно продолжение, когда стоишь перед выбором — что удобно, приятно, а что нет. С этой точки и начинается отбор. И вот после него многие исчезают навсегда.

Роберт Кеннет Эпплгейт. Когда мы познакомились и он недвусмысленно объяснил, что намерен сделать из меня человека, хочу я или нет, самое трудное и неприятное для меня заключалось не в том, что это был высокий, симпатичный, приятный, талантливый и преуспевающий сукин сын, будь то в армии или в гражданской жизни, нет, самое неприятное — то, что он был ужасающе молодым. Конечно старше меня, но не намного. Совсем не намного, когда начинаешь сравнивать, чего добился он и чего не добился ты. Из-за этого в первые недели нашего знакомства в Японии мне хотелось избегать его.

Будь он старше, я мог бы относиться к нему с уважением, восхищаться им. Но нельзя восхищаться человеком почти твоего возраста. Если таким людям действительно удается настолько опередить тебя, естественно, в конечном итоге возникает зависть и ненависть к себе. Если не будешь осторожен, застреваешь на месте, ты никуда не относишься. А если думаешь о таких вещах слишком много, переварить подобное трудно.

В этом и заключалась ловушка Эпплгейта. Он не давал тебе времени подумать, заставлял двигаться — по крайней мере меня, заставлял двигаться мозг, тело, ощущения, короче говоря, все твое тело и душу воедино.

Я уже сказал, что он любил читать, любил больше всего на свете.

— В них весь смысл, — говорил он. — В книгах найдешь все — все красивое, умное, существенное когда-то было написано. Разве можно позволить себе такое нахальство или самодовольство — пренебрегать этим? Кому это нужно? Читая книги, чувствуешь, что живешь, пробуждаешь в себе понятия, о которых раньше и не подозревал. Все складки и извилины в мозгу имеют свое назначение, потенциальные возможности, нервные окончания ждут, когда их приведут в движение. И в книгах можно найти все, абсолютно все. В них заключен весь мир, если знаешь, где его искать. Чтение — не побег от жизни, оно и есть жизнь. Оно создает жизнь.

Мне нравились такие разговоры, я верил всему, что он говорил. Но мне это было не по плечу. Я не мог читать так, как он. Я пробовал, но у меня просто не получалось. Нужно иметь возможность оставаться наедине. Ты должен стремиться к этому, желать одиночества и покоя наедине с собой. У меня не получалось. Когда рядом со мной никого нет, я схожу с ума и дергаюсь. Я люблю, когда в доме, в комнате, рядом, есть собаки и коты, когда поблизости разговаривают и поют. Если я и остаюсь один, то вовсе не потому, что мне этого хочется. Для меня быть одному — наказание. Так было всегда.

В аэропорту Мехико меня не встречали. Я пошел на выдачу багажа, получил свою сумку, а потом постоял, надеясь увидеть знакомое лицо, или что меня узнают. Но никто не появился. На эскалаторе я поднялся в зал аэропорта и нашел стойку «Бранифф».

— Моя фамилия Уолдрон. Для меня не оставляли никаких записок?

За стойкой служащий с жесткими черными волосами и широким плоским лицом цвета кофе посмотрел на полку и покачал головой.

— Нет, сэр. Для Уолдрона ничего нет.

— Где здесь бар? — поинтересовался я.

— Поднимитесь на верхний этаж.

Около часа я провел в баре, где выпил три порции виски и съел бутерброд с курицей. Возвращаясь к стойке «Бранифф», я услышал по радио свою фамилию.

— Мистер Уолдрон, мистер Гарри Уолдрон. Гросим подойти к выходу двадцать четыре на посадку…

Пассажиры уже садились в самолет, когда я подошел к выходу. Над стойкой было написано «Гватемала».

Когда мы взлетели, я рассмотрел билет. Пункты назначения: Гватемала — Тегусигальпа. Я нажал кнопку и вызвал стюардессу.

— Где это — Тегусигальпа? — спросил я.

— Это столица Гондураса.

— Именно туда самолет и летит?

— Да, сэр. Сначала в Гватемалу, потом в Тегусигальпу.

Тегусигальпа плохое место для посадки. Люди, которые поселились в этих местах, пусть даже это было много веков назад, совсем не думали о летающих машинах, вообще не думали о том, насколько трудно будет сажать самолет посреди гор. Я выглянул в иллюминатор, когда мы заходили на посадку: как мне показалось, самолет точно шел на гранитную скалу высотой около километра. Казалось, конец крыла прошел в полутора метрах от края горы. Самолет развернулся на сорок пять градусов, потом резко пошел на снижение и плавно приземлился на полосе. Как обычно, пилот выполнил свое дело.

На этот раз меня встречал стюард авиакомпании. Он взял мою сумку и быстро повел через аэропорт, по длинному коридору, через бетонный перрон, и по трапу поднялся в маленький самолет. Я начал задыхаться и терпению моему наступил конец, когда меня посадили в кресло и стюард сунул мне в руки билет.

— Так куда я лечу?

— В Сан-Хосе, — ответил он, потом быстро пошел по проходу, вышел в дверь и закрыл ее.

Когда стюардесса защелкнула замок, самолет плавно покатился вперед.

Мне не пришлось расспрашивать про Сан-Хосе. В кармане на спинке кресла передо мной лежала карта Коста-Рики и рекламный проспект. На первой странице говорилось: «Информация, представляющая интерес для вышедших на пенсию»:

«Многочисленные достоинства Коста-Рики привлекли большую группу людей различной национальности, вышедших на пенсию. Здесь они могут жить в мире и гармоническом единстве с двумя миллионами жителей, наслаждаться абсолютной личной свободой в спокойном, надежном и демократическом обществе…»

Слова «абсолютная личная свобода» застряли в моей памяти. Неужели тот, кто написал их, думал, что читающие поверят?

Я перевернул страницу и увидел главу «Общее описание»:

«Коста-Рика расположена в южной части Центральной Америки. К югу и юго-востоку находится Панама, на севере — Никарагуа. Тихий океан и Карибское море омывают ее с запада и востока».

Дальше в проспекте говорилось, что город Сан-Хосе расположен на высоте тысячи сорока четырех метров над уровнем моря; ее денежная единица называется колон, стоит он примерно двенадцать американских центов; официальный язык — испанский; национальный вид спорта — футбол. В разделе «История» было сказано:

«Во время своего четвертого и последнего путешествия в «Индию» в сентябре 1502 года Христофор Колумб открыл Коста-Рику».

Я перелистал несколько страниц:

«В отличие от многих других стран Латинской Америки Коста-Рика не имеет традиции военной хунты или диктаторов. Последнее вооруженное восстание двадцать пять лет назад привело к гражданской войне, после которой вооруженные силы страны были распущены». Такие слова звучали внушительно. Потом в разделе «Источники населения» я прочел:

«Население Коста-Рики — главным образом испанского происхождения. Из коренного населения, обитавшего на этой территории до Колумба, осталось только несколько тысяч человек, которые небольшими племенами расселены по всей территории страны».

Я отложил проспект и посмотрел в иллюминатор, продолжая задавать себе вопрос: кто сделал так, что коренное население «было расселено небольшими племенами», а не жило одним большим племенем. И был ли коренным жителем тот, кто написал об «абсолютной личной свободе».

В аэропорту в Сан-Хосе меня ждал Тэгг — как будто только что от парикмахера, он выглядел уверенным и веселым.

— А вот и самолетик, которым мы полетим в Пунтаренас. Лететь всего пятнадцать минут. Потом нам предстоит ехать по побережью двадцать минут на машине в Хуапалу, и вот мы и дома.

— А где Телма?

— Уже на месте. Она сказала, что приготовит для вас вкусный обед.

Солнце садилось, когда мы взлетели в маленьком самолете «Сессна». Мы летели точно на запад, чуть выше гор, и когда горы начали стремительно снижаться, в глаза нам ослепительно ударило солнце. Перед посадкой в Пунтаренас мы увидели океан.

За руль машины сел второй пилот самолета. После бьющего по ушам самолетного двигателя и сотрясавшего фюзеляж ветра, в машине стояла тишина. Это был сорокалетней давности лимузин «Ла-саль», в котором заднее и переднее сиденья разделены стеклянной перегородкой. Сзади сели мы с Тэгтом.

— Думаю, дом вам понравится, — сказал Тэгг. — Больше там ничего нет, он стоит на холме прямо над берегом. Но пешком оттуда только десять минут до дороги на Хуапалу. А до Пунтаренас на машине совсем близко.

— Телме он нравится?

— Сказать, что просто нравится — слишком слабо. Но через несколько минут она вам сама скажет.

— Что вы ей рассказали?

— Немного. По-моему, вы лучше нас сможете все объяснить. Ей известно, что мы помогли вам выйти из тюрьмы и привезли ее сюда ждать вас. Она не задавала вопросов. После того, как мы передали ей вашу записку, она готова помогать нам.

— Мне придется что-то ей объяснить, — сказал я.

— Она не читала газет и не знает, как вы вышли из тюрьмы. Видимо, она принимает нас за организацию, которая пытается помочь невиновным разыскивать новые данные, чтобы добиться пересмотра дела.

— Вы ей так и сказали?

— Кажется. Пайн намекнул на это.

— А если я не захочу ей лгать?

— Тогда ничего не говорите. — Он закурил. — Как хотите. В первом случае она задаст ряд вопросов, на которые вы не сможете ответить. Во втором — вопросов у нее не возникнет.

Мы съехали с дороги и по извилистой дорожке подъехали к дому на сваях. В широких окнах, выходящих на океан, горел свет.

— Мы с вами свяжемся, — сказал Тэгг. — Пока отдыхайте.

Машина развернулась на дорожке и скрылась за холмом. Я

поднял голову. На верхнем этаже, опираясь на перила, стояла и смотрела на меня Телма.

— Я просто не могу поверить, — сказала она. — Не могу поверить, что ты сидишь рядом, ешь, разговариваешь. Я всегда надеялась, что так все и произойдет, пыталась сохранить надежду. Но проходили месяцы, годы, я от тебя не получала даже маленькой записки, и мне было так тяжело. И мои письма возвращались… А сейчас мы в чужой стране, где нас никто не будет тревожить, и я так потрясена, что даже не знаю — смеяться или плакать…

Я совершенно забыл, до чего она была маленькая, тихая и уязвимая, как она боялась молний, толпы, как медленно говорила и улыбалась, как хотела нравиться, какой была теплой, доброй и доверчивой. У нее совсем не было брони, защитной окраски, она так и осталась доверчивой девочкой с гор, которая пыталась босиком ходить по ржавым гвоздям и битому стеклу.

Когда я поднялся по лестнице и обнял ее, она заплакала. Она просунула руки мне под куртку, и я сквозь рубашку ощущал ее прохладные трясущиеся руки. Так мы простояли довольно долго, обнимаясь, потом она успокоилась и перестала плакать. Телма подняла на меня глаза и сказала:

— Есть даже немного виски.

Мы сидели на веранде и пили виски, вокруг шумели листья деревьев, а ночь была приятной и черной. Потом я пошел за ней на кухню и смотрел, как она готовит ужин. Она не умолкала ни на минуту, пока мы ели, и позже, когда мы опять сели на веранде, пили кофе и курили крепкие темные сигареты.

— Мне так не хотелось уезжать из Индианы. Я мечтала остаться ближе к тебе, хотя ты и отказывался писать и разговаривать со мной. Ты знаешь, что я была в Хобарте? Я провела там год до того, как меня выпустили под честное слово. Потом в газете я прочитала объявление, которое давала одна женщина — Клара Оннердонк.

Она портниха, в основном занималась ремонтом одежды. Ее главными клиентами были несколько химчисток. Ей посылали одежду, которую нужно было подгонять и ремонтировать. Но потом работы стало слишком много, ее присылали так часто, что она с ней не справлялась. Поэтому она и дала объявление в газету.

Мы сразу сдружились. Клара овдовела и живет совсем одна. А до смерти мужа они жили на ферме. Она любила говорить про урожай, коров, погоду и рецепты, как готовить это блюдо, как печь то. Так мы с ней очень сжились.

Внезапно она подошла и обняла меня за шею.

— Господи, Рой, останови меня. Мне на все это наплевать. Сейчас мне на все наплевать.

Я затеял с Телмой ту же игру, что Тэгг вел со мной, я сразу узнал стиль. Мне казалось, чем меньше она будет знать, тем счастливее останется. И возможно, в большей безопасности. Пока я не смогу сказать ей что-нибудь хорошее, лучше вообще ничего не говорить.

— Уже известно, когда назначен пересмотр дела? — спросила она.

— Трудно сказать. Иногда требуется довольно много времени, чтобы все организовать.

— Пока я была в тюрьме, и потом, когда меня освободили, а ты оставался за решеткой, я все время молчала. Мне казалось, у таких людей, как мы, нет вообще никаких шансов: если кому-то захочется упечь нас в тюрьму, так и будет, мы пойдем за решетку. А тут вдруг приезжают эти люди, и им от нас ничего не нужно, они только хотят помочь. Я в это не могла поверить. А они — из хорошего общества. То есть, когда они что-то говорят, трудно им не верить.

— Ты права.

— Сейчас мне так хорошо, — заявила она. — Сначала уверенности не было. Мне происходящее казалось странным, особенно наша встреча за границей. Но сейчас я думаю, что образованные люди так и поступают — уверенно и не причиняя боли. Все заранее продумано. Как ты считаешь, мы останемся здесь, пока не назначат новое слушание дела?

— Не знаю; думаю, нам скажут.

— Готова спорить, что пересмотр дела пройдет, как по маслу. А потом в газетах напишут, что ты и был невиновен. Не могу этого дождаться.

Чем больше она говорила, тем яснее я понимал, что не могу ничего рассказать ей. Такого она не перенесет. Поэтому я кивал, изобретал приятные для нее ответы, но сам ничего не говорил.

Через два дня после приезда в Коста-Рику я поехал на машине в Пунтаренас, захватив чековую книжку.

Кассир направил меня к столику в углу, за которым сидел лысый человек и протирал очки. Когда я назвался, он встал, поздоровался со мной за руку и попросил принести для меня стул.

— Рад познакомиться с вами, мистер Уолдрон. Коста-Рика рада новым жителям, приехавшим из Соединенных Штатов. У нас постоянно живут шесть тысяч человек из вашей страны.

— Я знаю. В самолете я читал проспекты.

— Преступности не существует. У нас отличный воздух, хорошая жизнь.

— Я на это рассчитываю.

— Не сомневайтесь. И дом у вас великолепный, и расположен очень удачно. Хуапала — симпатичная деревушка. Итак, чем я могу вам помочь?

Я сказал ему, что мне нужно обменять пятьсот долларов на местные деньги. Он написал записку на листе бумаги, передал ее секретарю и сказал мне:

— Вы увидите, что на ваши деньги здесь можно купить очень много. Возможно, позже вам захочется вложить некоторую сумму на сберегательный счет или приобрести банковские облигации. Могу сказать, что деньги с вашего счета могут быть помещены так, что вы сможете жить на проценты, не трогая основную сумму.

Девушка-секретарь вернулась с деньгами и пересчитала их.

— Такие вещи знать полезно, — ответил я. — Позвольте мне только немного оглядеться. Позже мы вернемся к этому разговору.

— Ну конечно. — Он поднялся, мы попрощались за руку, и я добавил:

— Возможно, я надумаю купить в ваших местах еще недвижимость. Тогда мне потребуется снять со счета много денег. Как поступить в этом случае?

— Достаточно просьбы, как сегодня, например.

Выйдя из банка, я дошел до бюро путешествий, которое по дороге заметил из машины. Девушка за стойкой говорила на правильном, но обедненном английском языке из учебника.

— Ежедневно в Рио-де-Жанейро два рейса, один вылетает в восемь, а второй — в девятнадцать часов. Пересадка в Панаме. Ждать один час.

Затем я отправился в бюро по продаже недвижимости, в витрине которого была выставлена табличка «У нас говорят по-английски». Меня приняла седовласая женщина с тяжелым серебряным ожерельем.

— Разумеется, ваш дом нам известен. Это хорошая собственность.

— Совершенно верно, — ответил я. — Возможно, однако, что мои деловые планы несколько изменятся. В этом случае мне придется покинуть Коста-Рику в течение нескольких дней. Возникнут ли какие-нибудь затруднения, если я захочу продать дом?

Она улыбнулась и потрогала свое ожерелье.

— Трудностей с продажей у нас нет. Трудно найти дома для продажи. — Она перелистала кучу документов на столе и вручила мне лист бумаги с двадцатью или тридцатью фамилиями. — Вот список покупателей, которые не могут найти дом; совершенно надежные граждане, имеющие достаточно денег в банке. Поверьте мне, на такой дом, как ваш, покупателя можно найти в течение суток.

В тот же день после обеда к нашему дому подъехал серебристый «Мерседес», из которого вылез худой темноволосый мужчина в коричневом костюме и по лестнице поднялся на веранду.

— Меня зовут капитан Руис. Я хотел бы приветствовать вас в Коста-Рике.

— Спасибо.

— Я служу в иммиграционном управлении в Пунтаренас.

Я решил было предложить ему виски, потом передумал.

— Иммиграционном? Я что, совершил какие-либо противозаконные поступки?

— Отнюдь нет. Обычно мы просим новых жителей заехать к нам в бюро зарегистрироваться; но мне понадобилось по делам в Хуапалу, поэтому я решил избавить вас от поездки.

— Э-э-… Благодарю вас.

— Если вы дадите мне свой паспорт, один из моих служащих зарегистрирует вас. Когда вы приедете в Пунтаренас в следующий раз, вы распишетесь и получите его назад.

— А может быть, мне лучше приехать к вам завтра утром с паспортом, и мы сразу все сделаем?

Он улыбнулся и протянул руку ладонью вверх.

— Но поскольку я уже приехал к вам…

В спальне, куда я вошел, чтобы ваять паспорт, Телма спала прямо в пляжном халате. Когда я закрывал ящик стола, она проснулась.

— Привет.

— Спи, спи, — сказал я.

— Что-нибудь случилось?

— Приехал какой-то местный чиновник — ему нужно посмотреть мой паспорт. Он ждет на веранде.

— Все в порядке?

— Все в порядке, обычные бюрократические штучки.

Когда Руис уехал, мы спустились на пляж и долго купались.

Домой мы вернулись после четырех часов. Пока она принимала душ, я позвонил в Пунтаренас женщине из бюро по продаже недвижимости.

— Говорит Уолдрон. Сегодня утром мы разговаривали про мой дом в Хуапале.

— Да, я вас помню.

— Только что я получил сообщение, которого давно ждал. Судя по всему, мне нужно будет продать дом.

— Понятно.

— Я просил бы вас как можно быстрее найти покупателя. Вы можете это сделать?

— Конечно, мистер Уолдрон. Уверена, что позвоню вам в ближайшее время.

Спустя два дня мы с Телмой приехали в Пунтаренас.

— Я хочу пройтись по магазинам, купить испанско-английский словарь и тому подобные мелочи, — сказала она. — Если тебе не хочется, я пойду одна.

— У меня тоже есть кое-какие дела. Через час встретимся на площади возле фонтана.

Когда мы расстались, я поставил машину и вошел в бюро по продаже недвижимости, где увидел женщину, с которой разговаривал по телефону.

— У вас есть какие-нибудь новости? — поинтересовался я.

— Нет, мистер Уолдрон, пока ничего.

— Судя по тому, что вы сказали в прошлый раз, я думал…

— Я уверена, что мы очень скоро найдем покупателя. Как только появятся хорошие новости, я сразу же позвоню вам.

Уходя, я спросил, где находится иммиграционное бюро. Вместе со мной она вышла на улицу и показала пятиэтажное здание недалеко от доков.

Подойдя поближе, я увидел, что снаружи здание было выложено ярко-зеленой плиткой; внутри отделку так и не закончили; повсюду куски высохшей штукатурки, потолок бороздили трещины, из пола выскочили целые куски кафеля. Вид лифта мне тоже не понравился, поэтому я пешком поднялся на третий этаж в кабинет Руиса.

— Капитан Руис уехал в Сан-Хосе, — объяснила мне секретарша.

— Когда он должен вернуться?

— Мои знания английского… — сказала она и сделала непонятный жест рукой.

Я медленно повторил:

— Когда он должен вернуться?

— Не знаю, может быть, завтра.

— Он взял мой паспорт. Я могу его получить назад?

Она кивнула и улыбнулась.

— Да, у капитана Руиса, как только он вернется в Пунтаренас.

Когда мы встретились с Телмой, она спросила:

— Все в порядке?

— Все в полном порядке. А теперь давай покатаемся.

До вечера мы оставались в городе, катались по улицам, заходили в магазины и кафе. Обедая в ресторане на открытом воздухе в районе порта, смотрели, как по воде снуют паромы. Расплачиваясь, я спросил у официанта, куда ходят паромы.

— На полуостров Никоя, — ответил он. — Очень красиво. Playas hermosas[1]. Приятно купаться. Великолепные пляжи.

— Можно взять туда машину?

— Вашу машину? Да. На пароме.

Когда мы подошли к доку, я спросил Телму:

— Хочешь прокатиться на пароме?

— Ну конечно.

— Возьмем с собой машину. Раз туда перевозят машины, значит, должны быть дороги, по которым можно ездить.

— Но ведь уже поздно. Когда мы приедем, нужно будет уже возвращаться домой.

— Мы не будем возвращаться, там и переночуем.

— Но я не взяла с собой одежду.

— Купим что-нибудь.

— Я даже не взяла свитер.

— Мы купим тебе свитер. Ну поехали. Давай позволим себе праздник. На полуострове мы отпразднуем наш медовый месяц.

Она обняла меня за шею.

— А мне казалось, что последние три дня мы и празднуем медовый месяц.

— Ты права. И давай продолжим праздник.

Мы провели на полуострове пять дней: поехали на север в Никою, дальше в Санта-Крус, потом пересекли его в сторону пляжей на западном берегу. Оттуда по совершенно разбитой дороге, на которой машина скользила и вихляла, полуголые и загорелые, мы ездили с одного пляжа на другой, смеялись, пили вино, спали в мотелях, в машине, на одеяле, брошенном на землю; в наших волосах застревал песок и морская соль, нам нечего было возить с собой, нечего собирать, не было ни расписаний, ни книг, ни карт. Покупай и неси, спи и ешь, иди и беги, купайся, раздевшись, кидайся на кровать или на пол, или в машину, потом поднимайся и плыви еще, потом опять вперед, дальше неважно куда.

Я хотел, чтобы эти дни прошли именно так, хотел провести их с Телмой. В кармане были деньги, и ничто не принуждало нас думать о вещах известных, знакомых, принадлежавших тому или иному периоду в нашей жизни. Я хотел, чтобы эти дни прошли бешено и нереально, чтобы мы слышали чужой язык, ели незнакомую пищу, видели незнакомые места и лица, которые не могут вызвать воспоминаний о Западной Виргинии, Северной Каролине, Чикаго, Индианополисе или тюремной камере.

Съезжая в Пунтаренас с парома, я понимал, что оставленная позади паутина ждет меня — люди и загадки, вещи, которые я не мог понять, которые нельзя было забыть. Но пока мы снова не встретились, пока завтрашний день не начал давить на меня, я хотел для нас с Телмой чего-то особенного, скрытого от посторонних. И поездка получилась лучше, чем можно было мечтать или даже заранее подготовить.

Мы приехали в Пунтаренас в десять часов. Телма осталась в машине, когда я остановился возле бюро по продаже недвижимости. Седовласая дама и на этот раз была в серебряном ожерелье. Сквозь дверь она увидела, как я подхожу, и с улыбкой встретила меня возле главной стойки.

— Новостей пока нет, мистер Уолдрон.

— Я вас не понимаю.

— Как — не понимаете?

— Мне казалось, что за это время вы найдете покупателя.

— Я тоже так думала, но иногда мы ошибаемся. Потерпите немного. Вскоре что-нибудь появится.

Руиса в кабинете не было. Его секретарша сообщила, что он пошел выпить кофе.

— Где он пьет кофе? — поинтересовался я.

— Иногда он ездит домой.

— Сегодня он поехал домой?

— Не знаю.

Я стоял перед столом и смотрел на нее, пристально смотрел и молчал.

— В чем дело? — сказала она.

Я не шевельнулся, и выражение моего лица не изменилось. В конце концов она не вынесла молчания.

— Честно говоря, я не знаю… — начала она.

Но она сама себе не верила, и знала, что я ей не поверю. Поэтому она объяснила, где найти Руиса.

Я нашел его недалеко от концелярии — на третьем этаже массивного старого дома, окнами выходящего на гавань; над потолком вращались вентиляторы, за столами сидели люди в белых костюмах, играли в карты и пили кофе. И курили черные сигары.

— Счастлив видеть вас, — сообщил мне Руис.

— Я заходил к вам в канцелярию. Мне хотелось бы получить паспорт назад.

— Разумеется. Думаю, завтра или послезавтра.

— Вы говорили, что это просто формальность, которая займет всего несколько минут.

— Обычно так и бывает.

— Что вы хотите сказать?

— Раз в год мое начальство в Сан-Хосе знакомится с паспортами всех иностранцев. Когда ваш паспорт находился у меня, его запросили. Такое вот совпадение. Здесь я бессилен что-нибудь сделать.

— Вы даже не дали мне расписку, помните?

— В ней нет необходимости. Когда ваш паспорт вернут, я сам его привезу. Вам незачем беспокоиться.

Когда я вернулся к машине, Телма спросила:

— Почему ты так задержался?

— Да опять бюрократические штучки.

— Все в порядке?

— Все в порядке.

Когда мы вернулись, возле дома уже стояла машина. В гостиной нас ждали Тэгг и Пайн в рубашках с расстегнутыми воротничками, и с ними еще человек, которого я раньше не видел; подтянутый, с холодным взглядом и седыми волосами стального цвета. Он держал в руке тонкую сигару. В комнате стояла тяжелая духота, пепельницы были полны окурков.

— Мы ждем вас с самого утра. Последние два дня мы пытались связаться с вами, — сказал Пайн, как только мы с Телмой вошли в комнату.

Тэгг резко оборвал его:

— Все в порядке, Росс. Ничего плохого не случилось. — Затем он повернулся ко мне, показал третьего человека и сказал: — Познакомьтесь с вашим коллегой генералом Ризером…

— В отставке, — добавил человек, быстро и жестко улыбнувшись. — Том Ризер.

Он протянул мне руку.

— Рой Такер, — продолжал Тэгг, — и его жена Телма.

Мы поздоровались с Ризером за руку, и Тэгг продолжал говорить, не выпуская из рук баночки с маслом и медом.

— Прошу прощения за вторжение в ваш дом, миссис Такер, но мы не хотели возвращаться в город и упустить вас. Должен сказать, что со времени нашей последней встречи вас обоих просто не узнать. Вы загорели и отдохнули. Коста-Рика благотворно действует на вас.

— Нам здесь нравится, — ответила Телма, потом повернулась ко мне. — Наверное, вам нужно поговорить о делах. Я пойду прибрать комнату.

Как только она вышла, Ризер сказал:

— Пойдем-ка на веранду.

Пайн все время следил за мной, мускулы его лица подергивались, губы были плотно сжаты. Как только мы вышли на веранду, он сказал:

— У меня уже не хватает терпения, Такер. Если вы до сих пор не поняли, кто здесь отдает приказы, объясняю — мы. Когда мы говорим, что свяжемся с вами, это означает, вы должны находиться здесь, где вас можно разыскать.

Я повернулся и смотрел на него, а он продолжал говорить.

— Вы не делаете нам одолжение, дело обстоит совсем иначе. Для нас вы просто пара рук…

— Пайн, достаточно, — Ризер отрубил, как топором.

— О чем он говорит? — спросил я.

— Не обращайте… — попытался ответить Тэгг.

— Нет, он что-то хочет сказать. Так что он имеет в виду?

— Почему мы должны возиться с этим человеком, как будто он стеклянный? — заявил Пайн. — Если вы сразу не приведете его в чувства…

— Послушайте, вы, сукин сын… — заговорил я.

Тэгг встал между нами.

— Ну ладно, хватит.

— Подождите в комнате, Пайн, — сказал Ризер.

— Что?

— Я сказал — откройте дверь и закройте ее за собой.

— Подождите минуту. Давайте-ка сразу договоримся…

— Спокойствие, Росс. Не забывайте, кто мы и чем занимаемся, — Тэгг повернулся и посмотрел на Ризера.

— Мы все должны об этом помнить.

Он достал пачку сигарет и закурил.

— Итак, — заговорил он. — Мне нужно поговорить с Такером. Лучше всего, если мы останемся наедине. — Он кивнул в сторону двери, ведущей в дом. — Идите, мы скоро придем.

На этот раз никто с ним не спорил. Ризер повернулся, пересек веранду и вошел в дом. Пайн последовал за ним.

Тэгг сел за столик у края веранды, а я — по другую сторону стола. От солнца нас закрывал большой зонт.

— Великолепный здесь климат — жаркий и влажный, как раз мне по вкусу, и с давних пор. Я прожил восемь лет в Западной Африке — в Нигерии, Камеруне и Конго, неоднократно пересекал экватор. Это были лучшие годы моей жизни. В жаре у большинства людей реакция ослабевает. У меня наоборот, движения убыстряются. Мозг работает лучше, мускулы свободны и расслаблены. — Он посмотрел на небо. — Солнце нещадно палит, потом дождь льет, как из ведра, и от земли поднимается пар. Это очень хорошо для здоровья, как мне кажется. По крайней мере, моего. Конечно, если человек выспался. В этом климате нужно спать после обеда. — Он задрал ноги на перила, скрестил их и посмотрел на океан через деревья.

— Я хочу вам рассказать про Пайна, — продолжал он. — Это выдающийся молодой человек, один из гениальнейших умов, с которыми мне приходилось сталкиваться. Он видит вещи насквозь. Но он молод — вы сами это видели, и нетерпелив. Между книгой о вкусной пище и самой едой проходит длительное время и большое расстояние. Вот этот факт он никак не может понять. Кроме того, он сноб, сноб-интеллигент. Он считает, что людей, не таких умных, как он, не стоит и слушать. И поскольку вряд ли кто-нибудь так же умен, как он… Вы понимаете, что я имею в виду?

— Мне плевать на то, какой он умник. Я не хочу слушать его болтовню.

— И еще одно — он боится вас. Джеральд Хинмайер, человек, которого вы сбросили с лестницы в Чикаго, — друг Пайна. Узнав о происшедшем, он был потрясен. Пайн вне физического существования, для него весь мир носит тактический характер. Он не способен понять, что человек способен рассердиться и ударить другого. Это его пугает.

Тэгг прикурил новую сигарету от окурка и выбросил его в листья, покрывавшие веранду.

— Здесь не бывает лесных пожаров, — сообщил он. — Здесь пожар невозможно разжечь даже огнеметом. Воздух здесь плотный и сырой, мне это нравится.

Он спокойно сидел в кресле и покуривал.

Потом он продолжил:

— В четыре часа мы улетаем в Калифорнию. Нас уже ждет самолет. Мы полетим прямо в Лонг-Бич.

— Я должен лететь с вами?

— Правильно.

— Сколько времени я там пробуду?

— Точно пока не могу сказать, неделю, дней десять. Может быть, меньше. Мы рассчитываем на то, что когда приступим к работе, обстановка начнет быстро развиваться.

— О какой обстановке вы говорите? Что будет развиваться?

Он открыто посмотрел на меня и сказал:

— Ответить на эти вопросы я могу не лучше вас. Я знаю, что предстоит делать мне, поскольку получаю указания от других. А когда придет время, и вы узнаете, что предстоит сделать, поскольку вам скажут. Но ни один из нас, — он показал на комнату, в которой ждали Пайн и Ризер, — не знает всего в целом. Нам известны только куски.

Я повернул кресло, чтобы мог прямо посмотреть ему в глаза и спросил:

— Возможны проблемы. У меня нет паспорта.

— Почему нет? — спросил он. Выражение его лица ничего мне не сказало.

Я рассказал ему про капитана Руиса. Когда я закончил, он ответил:

— Думаю, речь идет об обычных вещах. Вам не о чем беспокоиться. Мы дали вам этот паспорт, чтобы у вас было надежное удостоверение личности, только и всего.

— Вы хотите сказать, что для поездки в Калифорнию он мне не понадобится?

Он покачал головой.

— И для того, чтобы вернуться сюда, он вам тоже не понадобится. Достаточно будет карточки на въезд. А мы об этом позаботимся.

— Вы хотите сказать, что для въезда в некоторые страны паспорт нужен, а в другие — нет?

— Совершенно верно. — Он погасил сигарету и посмотрел на меня. — Если бы я захотел уехать в Бразилию, например, в Рио-де-Жанейро, паспорт мне понадобился бы.

Я посмотрел на него и все понял. Не понять было невозможно.

Когда мы с Телмой вошли в комнату, Тэгг, Пайн и Ризер замолчали. Наступила неловкая тишина. Я поставил сумки на пол. Посмотрел на Пайна и Ризера, Тэгг подошел ко мне.

— Прошу прощения, — начал он, — я все понимаю. Видимо, это моя вина. Мне казалось, я объяснил все точно, однако, очевидно, ошибся. Мы не можем взять вас с собой, миссис Такер.

— Нет, можем. Если я еду, она едет со мной, — сказал я.

— Прошу прощения. Я понимаю ваши чувства. Будь у нас возможность, мы бы пошли навстречу. Но об этом не может быть и речи.

— Может.

— Поймите, Такер, такое решение — не мой личный каприз, его принял не я. Вам уже было сказано, что мне отдают приказы, которые я должен выполнять; вы в таком же положении.

— Возможно, но этот приказ я выполнять не буду, — ответил я и перевел взгляд с Тэгта на Пайна. Когда я посмотрел ему в глаза, их выражение изменилось. Он пошел к Тэггу через всю комнату.

— Мы уже пытались проявлять по отношению к вам гибкость, — продолжал Тэгг, — однако сейчас положение изменилось.

В разговор вмешался Пайн.

— Марвин, мне пришла в голову одна мысль. — Он направился к окну, Тэгг последовал за ним. Мы с Телмой стояли, как дети, ожидающие наказания, и наблюдали за тем, как они разговаривали в другом углу комнаты.

Тэгг повернулся и подошел к нам.

— Россу пришла в голову новая идея, и мне кажется, он прав. Мы не проявили должной гибкости. — Он взглянул на Телму. — Забудьте о том, что я говорил. Разумеется, вы хотите оставаться вместе с мужем. Так и должно быть.

В школьных учебниках было написано, что Лос-Анджелес — самый большой город, крупнейший морской порт и главный промышленный центр штата Калифорния. И самый большой по площади город в Соединенных Штатах.

Мне не приходилось здесь бывать, но Телма, выйдя из тюрьмы Хобарт, уехала в Сан-Бернардино, где поселилась у своей двоюродной сестры.

— Мне всегда казалось, что я буду любить Калифорнию, даже до того, как приехала туда, — сказала она.

Мы сидели в конце частного реактивного самолета, который из Коста-Рики летел на север. Впереди расположились Тэгг двое мужчин; они курили и о чем-то тихо говорили.

— Мне нравилось рассматривать фотографии, — продолжала она, — апельсиновые рощи и пальмы, все люди уверены в себе, им хорошо, они гуляют по садикам в одних рубашках, в летних платьях, или сидят на пляже под зонтиками.

И кинофильмы… По-моему, все от них в восторге. С детства я любила листать киножурналы, запоминала прочитанное, рассматривала фотографии особняков с бассейнами, кинозвезд в белых машинах с откидным верхом.

Поэтому, когда Фей написала, чтобы я приехала жить у нее, я пришла в такой восторг, даже не знала, что ответить. Мне не хотелось уезжать далеко от тюрьмы, не хотелось оставаться вдали от тебя. Но раз нельзя получать твои письма, видеть тебя, разговаривать с тобой, я решила, что могу дожидаться тебя вместе с Фей, так же, как раньше я жила в меблированной комнате Клары Оннердонк рядом с тюрьмой Хобарт.

Мне было так одиноко, особенно без тебя. Но мне хотелось, чтобы рядом был человек моего возраста. Мне нужна была подруга из родных мест, которая знала бы меня, мое отношение к жизни. Поэтому, когда Фей пригласила, я сначала отказалась, но в конце концов уехала. И можешь мне поверить, я была поражена. То есть, должно быть, Лос-Анджелес раньше был очень приятным местом. Иначе вся толпа там бы ведь не собралась? Но сейчас… Ты сам увидишь, когда мы приедем… Начинаешь чувствовать, что в этом городе живут машины, а люди — просто слуги для гого, чтобы поддерживать в машинах жизнь.

Я слушал, чувствуя прикосновение ее плеча, она положила ладонь мне на руку, мы смотрели в иллюминатор на мягкие горы облаков, и я думал: а не сказать ли Телме правду? Или хотя бы часть правды. Мне хотелось уберечь ее, защитить любым способом. А если это было не по силам, хотел помочь ей хоть как-то самой защитить себя. Мне хотелось сказать: «Послушай, девочка, я сам себя загнал в тупик. Мы с тобой пленники». Но никак не мог ей признаться. С такой новостью она бы не справилась, для нее было бы слишком. Ей захочется убежать, и чтобы я бежал вместе с ней. А я не мог сказать ей правду, признаться в том, что скрыться нам некуда.

Мы приземлились в аэропорту Лонг-Бич, когда уже стемнело. Тэгг проводил нас к аэровокзалу и посадил в машину.

— Сейчас вы поедете в гостиницу «Санта Моника». На имя мистера и миссис Уолдрон забронирован номер. Вам не нужно сидеть все время у телефона, но далеко не уходите. И не уходите больше, чем на час-два. Вскоре я вам позвоню, возможно, завтра. — Он вручил мне конверт. — А здесь немного денег на развлечения.

Гостиница мне понравилась. Она выглядела так, как должен выглядеть отель в Калифорнии, — на горе, над океаном, вокруг росли пальмы, прямо у входа в гостиницу начинался бассейн, вокруг которого сидел бесконечный ряд длинноногих блондинок и мужчин в белых туфлях, с расстегнутыми до пояса рубашками. Когда мы шли к лифту, в приемной я увидел Брукшира.

Наш номер на девятом этаже выходил на парк прямо через улицу, на пляж метрах в шестидесяти и океан.

Как только мы поднялись в номер и закрыли дверь, Телма взяла трубку телефона.

— Что ты собираешься делать? — спросил я.

— Мне нужно позвонить Фей. Если она узнает, что я была здесь и не позвонила ей, то убьет меня.

Я подошел к ней и взял трубку, когда телефонистка уже ответила.

— Извините, — сказал я. — Мы позвоним позже.

Когда я повесил трубку, Телма спросила:

— В чем дело?

— Ни в чем.

— Почему я не могу позвонить?

— Это не такая удачная идея.

— Я только хотела немного поговорить с ней, сказать, что мы приехали. Фей ко мне всегда очень хорошо относилась.

— Но подумай, девочка. Подумай как следует.

— Ты хочешь сказать, что из-за…, я не понимаю, на что ты намекаешь…

— То, что я вышел из тюрьмы — совсем не для первой страницы газеты.

— Ведь все сделано по закону.

— Правильно. Но не нужно афишировать.

— Поэтому мы живем под другим именем?

— Отчасти. Тэгг не хочет, чтобы газетчики вынесли приговор по моему делу до того, как оно будет передано в суд.

Мне не хотелось обманывать ее. Я вообще не умею врать, но я не знал, что еще можно сделать.

— И все-таки я не понимаю, почему мне нельзя поговорить с двоюродной сестрой, живущей в Сан-Бернардино. Она не будет звонить в газеты и рассказывать, что только сейчас беседовала со мной. Я ведь права?

— Я не знаю, что она может сделать, и не собираюсь узнавать. Я просто не хочу, чтобы ты ей звонила. Хорошо?

— Хорошо. И не злись.

— Я не злюсь.

— Тогда почему ты орешь на меня?

Она ушла в ванную и закрыла за собой дверь. Было слышно, как она плачет. Мне хотелось пойти и поговорить с ней, но я сдержался; вышел на террасу и закурил, глядя на океан.

Через некоторое время дверь ванной открылась, Телма вышла на террасу, уже переодевшись в халат, и обняла меня.

— Прости меня.

— Тебе не за что просить прощения.

— Все равно извини меня. Я не хотела ссориться.

— Все в порядке, — ответил я. — Мы не ссоримся. — Я обнял и поцеловал ее. Телма опустила голову мне на грудь.

— Я сейчас скажу ужасную глупость. Когда я плакала, запершись в ванной, жалела себя и пыталась рассердиться на тебя, внезапно мне захотелось, чтобы ты… ты понимаешь… Внутри стало смешно. — Она взяла мою ладонь и сжала ее коленями.

— Ничего смешного в этом нет, — ответил я.

— Я не имею в виду смешное. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Я опустился на кресло и посадил ее к себе на колени; прохладный ветер с океана распахнул ее халат.

— Что ты, Рой! Нас увидят.

— Не увидят.

— Но мы одеты.

— Ну и что? Ведь тебе хорошо?

— Еще бы, — ответила она.

Позже я отнес ее в комнату, мы разделись и легли прямо на покрывало, а в окно светила луна. Так мы и заснули.

Мы оба проснулись в три часа ночи, дрожа от ночной прохлады. Телма скользнула под простыню, а я нашел в шкафу еще одно одеяло и накрыл ее.

— Так будет лучше, — сказала она. — Теперь мне тепло, но очень хочется есть. Почему так хочется есть?

— Мы не ужинали. Наверно, поэтому.

— Желудок прямо сводит от голода.

Я взял трубку. После длительного молчания мне ответил мужской голос.

— Можно как-нибудь заказать еду в номер? — спросил я. — Мы проголодались до смерти.

— Прошу прощения, сэр. Мы обслуживаем номера только до двух часов. Но на первом этаже есть кафе, которое открыто всю ночь.

— Может ли официант из кафе принести нам поесть?

— Боюсь, что нет, — ответил он. — Кафе не обслуживает номера.

Я повесил трубку и начал одеваться.

— Не беспокойся, — сказала Телма. — Не уходи. Если нужно, я могу потерпеть.

— Может быть, ты и можешь. Я не могу.

Я вернулся через двадцать минут и принес четыре сосиски, четыре котлеты с перцем, мешочек жаренной картошки и четыре стаканчика горячего кофе. Сидя на кровати, мы съели все бутерброды, поспорили из-за последнего кусочка картошки и выпили кофе до последней капли. Я выбросил пустые коробки и стаканы в мусорную корзину в ванной, лег на кровать и погасил свет.

— Вот так будет лучше, — заявила Телма.

— Ты наелась?

— Я съела все так быстро, что пока даже не могу сказать. — Она перекатилась поближе ко мне, положила голову мне на плечо и задрала вверх ноги. — От меня пахнет жареной картошкой, — сказала она. — Тебе хотелось бы спать рядом с женщиной, у которой жирные руки и от которой пахнет луком?

— Дай подумать, — сказал я.

— Слишком поздно. Я уже все решила.

За окном висел тяжелый туман. Вдали слышались звуки туманных горнов.

— Сколько времени? — спросила Телма.

Я включил лампу возле кровати и посмотрел на часы.

— Пять часов.

— Вот что бывает, когда выпиваешь столько кофе, — сказала она. — Я не могу заснуть.

— Я тоже не могу. Хочешь немного развлечься?

— Ты сошел с ума. А ты?

— Конечно, почему же нет?

— Очень ты красиво говоришь. Если тебе все равно, я бы хотела немного отдохнуть.

— Только потом не говори, что я к тебе не приставал.

Телма опять положила голову мне на плечо, помолчав,

сказала:

— Может быть, тебе все равно, но пока мы были… пока ты был в тюрьме, я все время оставалась одна.

— Я об этом не спрашивал.

— Знаю; но все равно хочу тебе сказать.

— Хватит об этом.

— Тебе было бы обидно?

— Пожалуй, не очень.

— Но было бы лучше, если бы я оставалась одна?

— Конечно. Как любому.

— Я всегда думала о тебе. Ты постоянно стоял перед моими глазами. Я даже никуда не ходила, не встречалась с чужими людьми. Чтобы ни у кого не возникли про меня разные мысли, и чтобы не оказаться в таком положении, из которого не удалось бы выбраться. Жизнь в Хобарте вместе с Кларой была как в монастыре — иногда за много дней я не видела ни одного мужчины. Только молочника, и то всего на несколько секунд. — Она перекатилась на спину и сунула подушку под голову. — Когда я уехала к Фей, было по-другому: она и Пирс — это фамилия ее мужа, кажется, я тебе говорила, — любили приглашать гостей, немножко выпить и поиграть в карты. Поэтому в доме постоянно находились посторонние. Но их друзья очень быстро поняли, что я замужем. Мы рассказывали всем знакомым, что ты работаешь в Венесуэле на добыче нефти, а мне нельзя уехать к тебе. Поэтому люди знали, что я совершенно не стремлюсь к разным глупостям и не хочу ни с кем иметь дело. Фей и Пирс в этом отношении вели себя очень смешно. Они смотрели за мной так, будто мне десять лет, словно я никогда не ходила на свидания и меня даже в жизни не целовали.

Фей сказала мне, что Пирс страшно разозлился на Фреда Бэзли. Это их друг, он работал с Пирсом в одном гараже, и из всех знакомых не понял намеков про меня. Бэзли — настоящий женский угодник, по крайней мере, так он считал. У него были бакенбарды и узкие брюки, и он всегда закатывал рукава рубашки, чтобы показать мускулы. Так вот, увидев меня, он решил, что я стану легкой добычей. Но я очень быстро привела его в чувство. И на тот случай, если этого было недостаточно, Фей тоже добавила. И потом, как я сказала, Пирс популярно объяснил ему, что я в меню не включена. Вот так сказала Фей — она всегда говорила чудно. Словом, Фред Бэзли раз и навсегда отстал от меня. Бывая в гостях, он со мной почти не разговаривал, видно, боялся, что я неправильно пойму его. Но постепенно он привык, и вел себя очень дружелюбно и прилично, как и все остальные.

Она легла на бок, приблизив ко мне лицо.

— Вот видишь, я понимаю, что нужно делать. Я не ребенок с широко открытыми глазами, знаю, как смотреть за собой.

В восемь меня разбудил телефон. Телма еще спала, поэтому я быстро снял трубку. Со мной заговорила женщина:

— Выйдите из главной двери гостиницы, перейдите через улицу в парк, поверните направо и идите двести метров. Ровно в половине девятого вас будут ждать. — Она повесила трубку.

Я быстро принял душ, побрился и оделся. На бланке гостиницы написал: «Я вышел погулять. Вернусь к десяти», оставил записку на умывальнике в ванной, чтобы Телма сразу увидела ее, когда проснется.

Тэгг ждал меня, сидя на скамейке на краю обрыва; далеко внизу вдоль берега проходила автодорога.

Было холодно и сыро, с океана полз тяжелый туман, а в парке между рядами финиковых пальм над травой медленно клубилась дымка.

— Прохладно, — сообщил мне Тэгг. — Вы уже позавтракали?

— Пока нет, звонок меня разбудил.

— Ну ничего, я вообще не ложился. — Это было видно по его лицу — серому, с синяками под глазами, и по мятому костюму.

— Может быть, выпьете кофе? — спросил я.

— Нет времени. — Он посмотрел на часы. — Вот что я прошу вас сделать. Ровно в одиннадцать часов вы выйдете из гостиницы через задний выход, повернете направо и по улице дойдете до бульвара Санта Моника. Там увидите стоянку такси. Возьмете машину и попросите отвести вас к «Акрону» на бульваре Сепульведа. Шофер знает, где это.

— Что такое «Акрон»?

— Магазин. Приехав, выйдете из машины. Позади вас будет ждать зеленый «Понтиак». Сядете на заднее сиденье, и шофер отвезет вас куда нужно. Вас встретит Ризер. — Он запахнул пальто. — Господи, ну и холод.

Он достал из внутреннего кармана сигару и закурил.

— Только для вас — хочу подсказать одну вещь. — продолжал он. — Вы оказались в сложном положении, и по возможности мне хотелось бы облегчить вам жизнь. Я хочу, чтобы после окончания работы вы остались в стороне, вне опасности. Это возможно. Но вы должны задуматься о происходящем. Понимаете, что я хочу сказать? Не пытайтесь слишком много рассуждать. Все, что нужно, уже обдумано, все планы разработаны. Происходящее — как поезд, катящийся под гору. Либо вы будете на нем, либо он вас переедет. Но остановить его невозможно. Поймите меня правильно, я не пытаюсь угрожать. Но вы — в безвыходном положении. И вам, и мне это известно. Поэтому самый лучший совет — не задумывайтесь. Спите, расслабляйтесь, и делайте, что прикажут. — Он поднялся и сказал: — Пойдем.

По тропинке мы направились в сторону гостиницы. Пройдя немного, он остановился:

— Так запомните, что я сказал. Не ломайте себе голову. — Он повернулся и зашагал прямо по газону. Когда он подошел к тротуару, из-за угла выехала машина, и он сел на заднее сиденье.

Я вернулся в гостиницу, позавтракал в кафе, потом поднялся в номер и тихо открыл дверь. Телма по-прежнему спала.

Как только я сел в машину и закрыл дверь, шофер такси заговорил. Его слова звучали монологом, который начался уже давным-давно:

— Страна катится к черту. Вы понимаете, о чем я говорю? Сейчас на каждый вопрос дают четыре, а то и пять ответов. Не происходит ничего плохого, и хорошего тоже ничего. Мне говорят, что господь умер. Дети не хотят слушать родителей. Жулики платят откупное полицейским. Если в Калифорнии кто-нибудь женится, другой в это же время разводится. Вот в этом хиппи правы, как мне кажется. Во всем остальном они заблуждаются, но здесь правы. Если хочешь развестись через шесть месяцев после свадьбы, так к чему вообще жениться? С таким же успехом можно снять комнату в пригороде Венеции и запереться там с красоткой, пока нервы не придут в порядок. Я сам не старик, как видите. Но поверьте, я страну не узнаю. Каждый за чем-нибудь тянет руку. В этом все дело. Скажем, я вожу в машине людей. Народ болтливый, одеты как следует, живут в дорогих квартирах. Как это у них получается? Они нигде не работают, и говорят об этом совершенно открыто. Так откуда у них берутся деньги? Для меня это загадка. С тех пор, как в сорок пятом году я демобилизовался с флота, не перестаю об этом думать, — пытаюсь воспитать детей, поддерживать дом в приличном состоянии, да еще хочу, чтобы в холодильнике была еда. Никаких секретов узнать так и не удалось. Никто мне не объяснил, как можно жить, не работая. Стоит вспомнить, как с друзьями сидел под огнем на Гуадалканале, сразу начинает тошнить. Зачем это нужно было? Господи, люди в Вашингтоне должны втихомолку над нами смеяться. Вот сейчас повсюду говорят о воровстве. Так на фоне ребят из правительства заключенные в тюрьме — просто бойскауты. Думаете, как только они бросают юридическую практику, то теряют деньги? Не тут-то было. Диплом юриста — лицензия на воровство, это всем известно. Но если тебя выбрали в Конгресс, можно воровать по-крупному. Спустя много лет, когда всему придет конец, какой-нибудь умник все об этом напишет.

Он подъехал к тротуару и сказал:

— А вот и «Акрон».

Я расплатился и он добавил:

— Что вы об этом думаете? Я прав?

— Не спрашивайте, — ответил я, вылез из такси и пошел к зеленому «Понтиаку», который ждал возле тротуара.

Машину вела молодая девушка с длинными каштановыми волосами с пробором. За всю дорогу она не произнесла ни слова. Пока я вылезал из машины, она смотрела прямо перед собой. Когда я вылез, она завела мотор и уехала.

Обтянутые колючей проволокой ворота распахнулись, и на улицу выехал белый джип. За рулем сидел Ризер в голубом комбинезоне и кепке для гольфа. Он остановился возле меня и сказал:

— Прыгайте. — Затем он съехал назад за ограду, и ворота закрылись.

По-деловому, без лишних разговоров, он приступил к делу, говоря сжато и быстро, как на инструктаже.

— У нас есть два плана, А и Б. Мы предпочитаем А, потому что в данном случае контролируются события в большей степени. Если сможем пойти в этом направлении, то события будут полностью под контролем. Однако не исключены и отклонения. Возможно, цель не будет ждать неподвижно. Поэтому пришлось разработать запасной вариант. Он довольно примитивен, но реален. Если придется, мы им воспользуемся. Этот план лишен профессионализма, что нам на руку. Теперь хотелось бы его обкатать.

Он остановил машину метрах в десяти от вертолета средних размеров уже с включенным двигателем. Пилот сидел в кабине. Ризер вскарабкался в вертолет, я последовал за ним.

Ризер устроился в глубоком кресле и показал мне на соседнее. Пилоту, довольно плотному человеку, было лет сорок. Когда мы садились в вертолет, он даже не повернул головы. Как только мы сели, двери закрылись, и вертолет взлетел.

— С этим оружием вы знакомы, — говорил Ризер. — Вес такой же. Оно так же сбалансировано. Но почти все остальные детали сделаны по заказу. Винтовка практически бесшумна, прицел, как у охотничьего ружья, ствол почти безупречен — насколько позволяют нынешние инструменты. Боеприпас кумулятивный, взрывается при контакте. Вещь просто великолепная.

Когда вертолет опустился до тридцати метров, Ризер приказал пилоту:

— Откройте двери. — Сразу же боковая дверь рядом с моим сиденьем открылась, и морской воздух ударил в лицо. — Ваше кресло вращается, — сказал Ризер. — Устройтесь удобнее, и мы его застопорим.

Я нащупал под креслом защелку, отпустил ее и повернулся лицом к двери; ничто не сковывало свободу рук и не мешало обзору. Я прицелился в воду.

— А вот и цель, — сказал Ризер. Он подтолкнул вперед большой картонный ящик, наполненный банками краски весом килограмма по четыре, и начал бросать их в окно. Вертолет неподвижно застыл в воздухе, несмотря на легкий ветерок с запада.

— Начинайте, — прокричал Ризер. — Банок всего десять. Если вам на них хватит двадцати выстрелов, будет здорово.

Я прострелил все банки двенадцатью пулями. Красная краска так и брызнула по воде.

— Десять из двенадцати за шестнадцать секунд, — крикнул Ризер. — Вы выиграли коробку конфет. — Он обратился к пилоту. — Возвращаемся.

Вертолет поднялся вверх, описал широкий круг и направился к берегу. Я протянул винтовку Ризеру, который вложил ее в футляр. Я по-прежнему ощущал подбородком приклад, тяжесть ствола в руке и твердый ребристый курок.

Во мне проснулся старый инстинкт, старые ощущения. В пять лет я уже стрелял из духового ружья, в шесть — из ружья двадцать второго калибра, а позже проводил с отцом в лесу целые дни, охотясь на белок, и целые ночи, когда при свете фонаря охотились на опоссума.

В те времена, в той жизни, ружье служило не только для стрельбы. Оно составляло часть жизни, часть дома и семьи. Оно кормило и отпугивало чужаков, служило правом и силой, если надо — законом. Ощущение ружья что-то означало. Его вес, отдача в плечо, запах горелого пороха вызывали к жизни воспоминания и ощущения старше, чем собственное тело. Оно было как бы частью существа, очень ощутимым, и я невольно испытал его, летя над океаном рядом с берегом Калифорнии.

— Вам знакомо здешнее побережье? — спросил Ризер.

— Нет.

— Раньше тут было очень хорошо, но сейчас оно никуда не годится. Говорят, через несколько лет от Сан-Диего до самого Сан-Франциско будет один город. И дело к этому идет. — Он вновь наклонился к пилоту, потом, повернувшись ко мне, продолжал: — Сейчас мы летим на север, пересекая восточный район Лос-Анджелеса. Наша цель в национальном парке, к юго-западу от Медвежьего каньона. Мы идем точно по времени.

Когда мы приблизились к побережью, я выглянул в правое окно. Вдоль берега вода была бледно-зеленого цвета. Я видел квадратные белые домики, окруженные заборами, красные черепичные крыши, вдоль дорожек росли пальмы, и повсюду — ярко-голубые прямоугольники бассейнов и трава.

— Отсюда выглядит совсем неплохо. — заявил Ризер. — С близкого расстояния все меняется. Видишь только усталых людей с усталыми идеями, которые жрут авокадо и нюхают выхлопные газы чужих машин.

Он внимательно смотрел вниз, пока мы летели на север над сплетением улиц, затянутых дымкой. — Пасадена, — наконец заявил он. — А вот и национальный парк. — Прямо под нами появились суровые, покрытые деревьями горы. Минут через десять Ризер сказал пилоту: — Порядок, Ленни, мы приближаемся.

— Вижу, — ответил пилот. Теперь скорость упала, и вертолет изменил курс. Дверь вновь открылась.

— Закрепите кресло, — распорядился Ризер. Я выполнил приказ и повернулся лицом к окну под прямым углом к траектории полета.

— Вот так и должно быть, — сказал Ризер. — Мы снизимся до шестидесяти метров, зависнем на двадцать секунд, потом будем сматываться. На такое время и рассчитывайте.

На вершине горы был расчищен обнесенный стеной участок, поросший деревьями, между ними извилистые дорожки, выложенные камнем, вели к дому с черепичной крышей, на зеленых газонах цвели красные розы, позади дома виднелся бассейн и крытый теннисный корт.

— Это самое место, Ленни. Стоп, — приказал Ризер.

— Ясно.

Шум мотора ослабел, и мы повисли высоко над домом, наполовину скрытым деревьями на холме.

— Здесь и будет ваша позиция, точно над дорожкой к бассейну. Мы узнаем, когда он выйдет, и будем ждать. Как я уже говорил, у вас будет двадцать секунд. Судя по тому, как вы стреляете, этого времени более чем достаточно.

Я сидел, как зритель в кино: надежно и удобно, перед глазами никаких препятствий.

— Полный порядок? — спросил Ризер. Я кивнул, и он прокричал пилоту: — Возвращаемся.

Вертолет круто взмыл вверх метров на триста пятьдесят и полетел на юго-запад. Ревел мотор, вокруг нас стремительно возникали и исчезали облака. Ризер закурил сигару и откинулся в кресле.

— Жена всегда хотела после моего ухода в отставку поселиться в районе Ла-Джолла. Пока я служил в Корее, она провела здесь несколько лет и считала, что это самое лучшее место, потому что… Ну, вы понимаете. Она не могла дождаться, когда вытащит меня сюда и мы начнем искать дом. И действительно вытащила, но дом искать мы не стали. Три дня мы прожили в мотеле, который наполовину служил домом отдыха, а наполовину — публичным домом, в пятидесяти метрах позади здания, на холме, без конца гремела дискотека. Поэтому я и сказал себе: «Дружок, если нужно выбирать — жить здесь или пять лет служить заштатным рядовым на Филиппинах, даже не буду колебаться. Не успеют прогреть моторы, как смоюсь в Манилу».

Пока мы летели назад, он курил и говорил без остановки. Я смотрел в окно, а перед глазами проносились картины, как в книжке, которую ты листаешь, и кажется, что смотришь фильм. В памяти возникают разные картины, места, время, без какой-либо логики или последовательности проходят различные сцены. Я видел Западную Виргинию, Вьетнам. Камеры нескольких тюрем. Японию, Оук-Парк и Чикаго. Гостиницу «Дорсет» и зоопарк в парке Линкольна. Парусные лодки на воде, пляж, пальмы, внушительные тяжелые дома, похожие на куски белого пирога. Крупным планом возник домик в горах, над которым на двадцать бесконечных секунд завис вертолет. Эти образы сами лезли в голову, наводя на какую-то мысль, мягко, ненавязчиво дразнили, возникали очень четко, медленно исчезали, потом вновь возвращались, как бы желая, чтобы я их вспомнил, узнал и назвал, потому что у таинственного богатого дома в незнакомом лесу должно быть имя.

Внезапно меня осенило. Когда вертолет начал снижаться, клубы аммиака в голове рассеялись, и я понял, что это за дом и кто в нем живет.

Когда вертолет приземлился, мы с Ризером через посадочную площадку направились к автомобильной стоянке. Нас ждал Пайн.

— Как у вас прошло?

— Все было хорошо, пока не испортилось две минуты назад, — сообщил Ризер. — Прошло, как по маслу. Только не знаю, что будет дальше.

— Что это значит?

— Он отказывается.

— Что он делает?

— Спросите сами, — посоветовал Ризер.

Пайн повернулся ко мне, пытаясь сохранить спокойствие. Но его шея стала наливаться кровью. — О чем он говорит?

— Я отказываюсь.

— Черта с два. Операция идет полным ходом, начать ее заново уже невозможно. Вы — часть плана, а план должен быть выполнен.

— Но без меня.

— Послушайте-ка…

— Нет, послушайте вы меня. Вы что, считаете меня круглым идиотом? Вы думали, я не пойму, чего вы хотите? Я сидел в тюрьме, но, слава богу, не в могиле. Даже в тюрьме можно читать газеты. Сам понять не могу, на что рассчитывал раньше, но наверняка не думал, что речь идет о подобной глупости. Думаете, потом вам удастся замять дело? Неужели вы считаете, что сможете скрыть происшедшее под колпаком?

— Пусть это вас не волнует.

— Как бы не так.

— План отработан до мелочей, у него нет недостатков.

— Чепуха — он весь из недостатков. Такая вещь — динамит, и он взорвется вам прямо в лицо.

— Но ведь вы не думали, что речь идет о каких-то пустяках? — сказал Ризер. — Вас вытащили из тюрьмы не для того, чтобы вы стригли газоны.

— Дело не в пустяках, — ответил я. — а в безумии. Этот план — все равно, что ограбление Форт-Нокса[2] с консервным ножом. Речь идет не о реальности вашего плана. Все дело в том, что вы будете делать потом. Земной шар недостаточно велик, слишком мало места, куда можно скрыться.

— Я вам говорил, что у нас два плана, — заявил Ризер. — То, что вы видели сегодня — второй план.

— Какая разница? — ответил я. — В обоих случаях он будет убит, так?

Пайн молча слушал и смотрел на меня, потом спросил:

— Неужели вы думаете, что мы позволим вам отказаться?

— Вот что: будь у меня выбор — пустить себе пулю в лоб или прыгнуть с крыши десятиэтажного дома, я выбрал бы последнее. Шансы выжить плохие, но лучше, чем вообще никаких.

Пайн стоял в самом центре автомобильной стоянки и смотрел на меня.

— Вы правы, шансы плохие.

В ворота въехал и остановился зеленый «Понтиак».

— А вот и ваш шофер, — сказал он. — Вас отвезут в Санта-Монику. — Он повернулся и зашагал в сторону трехэтажного здания позади стоянки. Ризер последовал за ним.

Машина остановилась в центре Санта-Моники, и до гостиницы я шел пешком. Мне хотелось есть. Из вестибюля я позвонил в наш номер, чтобы узнать, не хочет ли Телма спуститься и пообедать со мной. Телефон не отвечал. Пройдя к стойке за ключом, я спросил портье, не заметил ли он, когда моя жена ушла.

— Нет, сэр, не заметил. — Он проверил ключи. — Второго ключа нет на месте. Возможно, уходя, она захватила его с собой.

Я поднялся на лифте и открыл дверь. Комната была убрана, кровати накрыты, в ванной повешены свежие полотенца. Я быстро осмотрел весь номер, надеясь найти записку, но ничего не нашел.

Я спустился в кафе, пообедал, потом, взяв вечерний выпуск газеты, опять поднялся в номер, прилег на кровать и начал читать, но, не успев добраться до третьей страницы, заснул. Проснулся я, когда уже вечерело. Было холодно, я чувствовал себя каким-то помятым. Приняв горячий душ, надел чистую рубашку, дочитал газету, минут десять смотрел телевизор, потом опять спустился в вестибюль. Дежурил все тот же портье.

— Я не знаю, где моя жена, и немного беспокоюсь. Вы не видели ее поблизости? — спросил я.

— Нет, сэр.

— И вы точно не видели, как она выходила?

— Боюсь, что нет. Если она не оставила ключ здесь…

— Да, понимаю. — Я подошел к застекленной стене и понаблюдал за тем, как в бассейне на улице люди ныряли и плавали. Потом мимо лифтов я прошел в темный прохладный бар, где в аквариуме плавали золотые рыбки и тихо играла гавайская музыка; выпив коктейль с ромом, в котором было слишком много сахара, минут через десять поднялся в комнату.

Я посмотрел в стенном шкафу — платья Телмы висели на месте. Плащ тоже. И две пары брюк, а на полу стояли три пары туфель. Я посмотрел в ящичках шкафчика рядом с кроватью. Там были сложены чулки, кофточки, носовые платки и нижнее белье. В пластмассовой сумочке лежал маникюрный набор.

Вечером я поужинал в номере, мне не хотелось уходить — вдруг она позвонит. Я сидел, глядя на еду, вилкой возил ее по тарелке и пытался съесть, а прямо передо мной громко говорил телевизор. Наконец я бросил вилку и начал выкатывать столик в коридор. Открыв дверь, я увидел двух молодых женщин, которые, видимо, собирались постучать. Одна из них была высокой и полной, вторая маленькая.

— Ой, вы меня так испугали, — сказала высокая.

— А мы как раз хотели постучаться.

Они отступили назад, чтобы я мог выкатить столик и поставить его в коридоре у стены. — Меня зовут Нэн Гаррити, а это моя подруга — Сью Раймер. Мы проводим здесь отпуск. Мы из города Коламбус в Огайо.

— Мы не лезем в чужие дела, — продолжала маленькая, — но мы подошли к стойке, когда вы спрашивали про свою жену. Кажется, она ушла при нас. Мы видели вас вместе, когда вы поселились в гостинице.

— Заходите, — пригласил я, открыв дверь. Они переглянулись, и высокая сказала: — Нет-нет, это ни к чему. Мы как раз шли на улицу и решили…

— У вашей жены есть длинный красный халат?

— Да, — ответил я.

— Должно быть, это она. Примерно в половине второго она спускалась на лифте в халате и домашних тапочках, вид у нее был сонный, как будто она только что проснулась.

— Она была одна?

— Нет, с молодым мужчиной. И еще пожилая женщина, седая.

Я сразу все понял.

— Подождите-ка минутку, — сказал я. — Посмотрю, на месте ли ее халат. — Я направился прямо в ванную. Обычно Телма оставляла халат и рубашку на крючке за дверью. На месте их не было, как я и думал.

Я вернулся к девушкам.

— Наверное, вы видели кого-то другого, — сказал я. — Халат Телмы на том же месте, куда она повесила его утром.

Они переглянулись, и я добавил:

— Но все равно спасибо. Я так и думал, что она отправилась в кино на двухсерийный фильм или просто вышла погулять.

Неловко, боком, девушки медленно направились к лифту. Я улыбнулся и закрыл дверь.

Я открыл все ящики шкафа, проверил полки в стенном шкафу, пол шкафа, туалетный столик под умывальником в ванной комнате. Заглянул в чемоданы. Оставалось посмотреть только в одно месте — в глубоких ящиках столика по другую сторону кровати. Я обошел кровать и открыл ящик Телмы. Внутри лежала ее сумочка. Теперь все стало понятно. Я знал, что она ушла, знал, почему. Я вспомнил лицо Пайна, когда он говорил: «Вы правы, шансы плохие».

Я поднял трубку телефона. Когда телефонистка ответила, внезапно мне пришло в голову, что звонить некому. Я не знаю номера, по которому могу капитулировать. Сдаваться некому.

Повесив трубку, я пошел в ванную, сполоснул руки, лицо, и сел возле телефона, позвонил в приемную и попросил принести газету и бутылку виски. Меня удивило собственное спокойствие.

Все стало понятно. Они знали, что у них есть только одна возможность переубедить меня, и они ее использовали. Меня заставят поволноваться несколько часов, потом позвонит Тэгг или Пайн, и я скажу: «Вы выиграли, вы нажали нужную кнопку. Только скажите, что я должен делать, где и когда. Больше я не буду создавать затруднений. Поверьте мне».

Принесли газету и виски. Я налил виски в стакан и уселся читать. Сидя в номере, заказывал еду, виски, газеты и ждал, не отходя от телефона.

Я прождал пять дней — не выходя из номера. На третий день я перестал пить виски. На четвертый день уже не мог есть. Я не брился, не менял одежду и даже не принимал душ.

Я ждал, только ждал. Сидя в кресле у окна, смотрел, как зажигаются огни и ждал телефонного звонка. Ночью я оставался в кресле, закутавшись в одеяло, и изо всех сил старался прогнать сон, иногда дремал, боясь, что засну и не услышу телефона.

Теперь я не сомневался в том, что мне позвонят. Так и должно произойти, в этом заключается следующий логический шаг, убеждал я себя по сто раз в день и верил себе.

Однако логика все больше слабела, слова утрачивали значение, как колыбельная, которую повторяют много раз. На пятый день я уже не ждал звонка.

В конце концов я спустился на первый этаж и из автомата позвонил Эпплгейту домой в Оук-Парк. Мне ответил женский голос.

— Миссис Эпплгейт? Это вы, Розмари? — Я не узнал свой голос — он звучал сухо, тонко и надтреснуто.

— Нет, миссис Эпплгейт нет дома. Кто ее спрашивает?

— Друг доктора Эпплгейта. Я звоню из Калифорнии. Мне нужно с ним поговорить.

— К сожалению, доктор уехал из города вместе с женой. Я осталась дома с детьми.

— Где он?

— Говорите, вы его друг?

— Да, я звоню по важному вопросу.

— Прошу прощения, но они уехали в Шотландию.

— Ничего страшного, я позвоню ему туда. Где они должны остановиться?

— В этом все дело — если бы вы позвонили вчера, я могла бы сказать. Еще вчера они были в Эдинбурге.

— Где? В какой гостинице?

— Я и пытаюсь вам объяснить — сегодня утром они уехали оттуда. Они должны на машине проехать через всю Шотландию и Англию. Вряд ли они позвонят мне в течение пятишести дней.

Я повесил трубку и долго стоял, глядя на телефон, потом вернулся в номер, взял пиджак, спустился на лифте и вышел на улицу, держа в руке листок бумаги с адресом полицейского

участка.

Первый час ночи. На улицах было пусто, совсем мало машин. Я шел, спотыкаясь, как во сне. В моей голове возникали, исчезали и вновь возникали, сливаясь, слова, которые я должен произнести:

«Меня зовут Рой Такер. В прошлом месяце я бежал из тюрьмы в Индиане. Помогите найти мою жену».

Дойдя до полицейского участка, я прошел мимо, вошел в первый же бар и выпил спиртного, потом пошел в туалет вымыть руки, лицо и смочить волосы. Теперь я был готов.

Выйдя из бара, я перешел улицу и в маленьком ресторане выпил чашку крепкого черного кофе, потом съел пончик и выпил еще кофе. Я сидел у стойки, глядя на официантку, слушал музыку, впитывая происходящее, как губка, и пытался не думать о тюрьме Хобарт.

Я тянул время, пил кофе и пытался найти другой выход, понимая, что выхода нет. Поэтому в конце концов я поднялся, расплатился, вышел на улицу и направился в сторону полицейского участка. От тротуара возле соседнего дома отъехала машина и медленно направилась ко мне. Я задержался на середине улицы, чтобы пропустить ее, но подъехав ко мне, она остановилась. В это время с заднего сиденья на меня посмотрела Телма.

Я побежал за машиной, пытаясь ухватиться за ручку двери, но машина прибавила скорость, резко вильнула и сбила меня с ног. Когда я поднялся, машина медленно уезжала метрах в тридцати от меня.

Я побежал за ней, а она медленно ползла по темной улице. Когда я почти догнал машину, она поехала быстрее; между нами так и сохранялось небольшое расстояние, но мне не удалось схватиться за нее. Сквозь заднее стекло я видел каких-то людей, но не мог узнать их лица. Так они и играли со мной в прятки, заставляли бежать, потом тормозили, позволяя почти догнать машину, опять прибавляли скорость и ждали, пока я их догоню, а потом уезжали. В моей груди все горело, во рту пересохло, и я чувствовал, как по спине течет пот. Но за стеклом я видел голову Телмы и продолжал бежать, дрожа, спотыкаясь, пытаясь догнать, вцепиться в ручку двери. Я скрипел зубами, в груди клокотало дыхание. Теперь я уже не мог бежать. Споткнувшись, я упал, поднялся и стоял, глядя на машину, а люди в ней ждали, когда я пойду в их сторону. Внезапно машина рванулась и исчезла на темной стоянке. Я поплелся за ней, иногда пытаясь бежать, еле волоча ноги. Возле стоянки, у тротуара, меня ждал Тэгг. Я едва переводил дыхание и не мог произнести ни слова. Мы стояли под фонарем и смотрели друг на друга. Потом он повернулся и через всю стоянку направился к машине, а я поплелся рядом. Подъехала еще одна машина. Меня осветили фары; открылась и захлопнулась дверь, но я не оглядывался.

Тэгг обошел машину и остановился у противоположной двери от той, за которой сидела Телма. Он повернулся ко мне лицом и сказал:

— Поверьте, вы увидите очень счастливое лицо. — Он открыл дверь и сказал: — Поехали.

Когда я нагнулся, чтобы сесть в машину, противоположная дверь открылась. Телма вскрикнула; стоявший рядом с машиной человек рывком вытащил ее из машины. Меня толкнули в спину, я рухнул на сиденье, и обе двери захлопнулись. Машина была похожа на грузовик, в котором меня увезли из Хобарта в Чикаго: внутри на дверцах не было ручек, окна не открывались, а переднее сиденье было загорожено толстым пуленепробиваемым стеклом. Когда машина, визжа шинами, вылетела со стоянки, я оглянулся и увидел, как Телма борется с Тэггом и вторым человеком, а они тащат ее к другой машине.

Я колотил по стеклу и кричал шоферу до тех пор, пока не потерял голос, но он ни разу не оглянулся.

Я сидел в задней части машины и пытался хоть как-то избавиться от комка в груди. Меня загнали в узкий конец трубы, и выбраться можно было только в одну сторону — через узкую горловину. Возможности действовать, выбора не было.

Они угадали про Телму, здесь я ничего не мог сделать. Я мог драться при минимальных шансах на успех, бороться в самом безвыходном положении, когда мне терять было нечего, кроме самого себя. Так было всегда: поставив будущее на карту, я вскрыл колоду, выиграл несколько партий, а проиграл гораздо больше, и был опять готов к этому, стремился к этому. Но только без Телмы. Когда ее втянули в игру, моя хитрость не удалась, я не мог продолжать дальше. И они разгадали мой секрет.

Машина ехала по широкому бульвару, ярко освещенному фонарями, во тьме скрывались пальмы и зеленые лужайки, перед фасадами больших домов вились автомобильные дорожки, виднелись клумбы и заросли кустарника.

Такие дома я видел в Лейк-Форест, когда работал у Риггинса, — могучее свидетельство процветания и превосходства, а совсем не строение, в котором живешь, спишь и ешь, нет; вызывающее боль и давящее на мозг доказательство того, что обитатели их владеют тайнами, которые знать мне было не дано. Кто живет здесь? Откуда они? Кому удается в течение одной жизни совершить так много? Я никогда не мог найти ответа, но тем не менее продолжал задаваться этим вопросом.

Та ночь, дома и лужайки, наглое богатство вместе с другими вещами образуют то, против чего я боролся — уверенную непоколебимую власть, стремление любыми способами сберечь себя, смесь бессилия и самодовольства, которые год за годом производят на свет людей вроде Тэгга, Пайна и Ризера.

Пока, я как пойманный зверь, сидел в запертой клетке, горячая волна ненависти отступила и сжалась в кулак. Зная, что выиграть не смогу, я начал планировать проигрыш.

Я не очень боялся проиграть войну, а гораздо больше думал о том, как выиграть несколько сражений. По крайней мере, сражаться, взорвать лужайки, содрать с самодовольных богатых домов краску.

Когда машина через каменные ворота подъехала по дороге к дому, включились прожекторы. На крыльцо вышли Пайн, Хинмайер и Брукшир и спустились вниз — причесанные, начищенные, выглаженные, а в глазах их горел голод.

Когда они подошли к машине, я упал на сиденье, обмяк и закрыл глаза.

Мотор машины выключили. Раздался щелчок, дверные замки открылись, и шофер вылез из-за руля. Потом задняя дверь распахнулась, и я услышал:

— Что с ним?

— По дороге бесновался, — ответил шофер. — Похоже, довел себя до изнеможения.

— Ладно. Отведите его в дом, — распорядился Пайн.

Две руки попытались поднять меня.

— Он совершенно обмяк, — сказал чей-то голос. — Похоже, потерял сознание. Помогите-ка мне.

Еще один взял меня за ноги. Встав по бокам, они подняли и вытащили меня из машины.

Драка с грязными приемами похожа на утиную охоту — нужно целиться только в одну утку. Если попытаешься подстрелить всю стаю сразу, не убьешь ни одной. Если дерешься против нескольких человек, нужно сосредоточиться только на одном. Неважно, что остальные — будь их двое или трое — делают с тобой. В конце концов тебя могут сломить, но к тому времени уже причинишь немало вреда.

Я начал с Хинмайера. Он наклонился подхватить меня за ноги и помочь нести в дом. Для нападения поза безупречная — двумя пальцами я зацепил его ноздри и изо всех сил рванул вверх. Кровь брызнула по его лицу, как из фонтана.

Брукшир пришел в себя и попытался заломить мне руки, но я головой ударил его в лицо и отшвырнул к машине. Он упал на заднее сиденье, и я захлопнул дверь, ударив его по ногам.

Я повернулся — шофер кинулся ко мне, размахивая гаечным ключом. Пайн бросился в сторону, пытаясь не испачкаться. Я догнал его на крыльце, обхватил запястье, рывком повернул и три раза ударил его руку о стойку. Только после этого шофер догнал меня и сзади ударил по голове ключом.

Казалось, я начал медленно разваливаться по частям: опустился на колени, согнулся лицом вперед, переломившись в поясе, медленно перекатился на правый бок, ударился плечом, перевернулся на спину. Вдали кто-то кричал, Пайн стонал и плакал над своей изувеченной рукой. Потом все в глазах зарябило, расплылось, почернело, и наступила тьма.

Когда я пришел в себя, на улице было уже темно. Я лежал поперек широкой кровати в комнате на втором этаже, над стулом в углу горел торшер. В кресле сидела Хелен Гэддис.

Как только я открыл глаза и сел, она подошла к двери и открыла ее.

— Он пришел в себя.

Голова была свежей, отдохнувшей. Затылок побаливал, но голова не болела. Однако, когда я поднялся, мускулы и жилы среагировали плохо, слишком медленно, между импульсом и действием проходило слишком много времени. Появилось новое чувство ритма, ощущение того, что я со стороны смотрю на себя — как я двигаюсь, заново обучаясь знакомым действиям, которые давным-давно забыл.

Я медленно опускался на кровать, когда в комнату вошли, прикрыв за собой дверь, Тэгг, Пайн и Ризер, остановились в ногах и посмотрели на меня. Каждый из них произнес краткое вступление, как будто они отрепетировали. Первым начал Тэгг.

— В течение минуты, может быть, чуть больше, вы будете чувствовать себя как бы одурманенным, потерявшим чувство ориентации. Это пройдет. Вам не кололи наркотики. Вы способны действовать как обычно, по крайней мере, в физическом отношении. Просто мы замедлили ваши моторные ощущения. Некоторые из ваших бойцовских инстинктов временно отключены. Вы меня понимаете?

— Да.

— В течение нескольких часов вы будете умиротворенным и покладистым. Все остальное — без изменений. Вы хорошо себя чувствуете?

— Да.

Тэгг посмотрел на Ризера, и тот продолжил:

— Мы все выезжаем через тридцать минут, в четыре часа утра. Тэгг, я и вы вместе поедем в машине, один из нас постоянно будет при вас до тех пор, пока мы не вернемся сюда. Это произойдет не позже половины восьмого.

Ризер взглянул на Пайна. Его левая рука, вся в бинтах, покоилась в черной повязке, лицо было бледное, глаза розовые и злые. Но он полностью владел собой.

— Сейчас вы уже поняли, что наша работа носит опасный характер. Выбора у вас нет, вы обязаны выполнить свою задачу. Вам это понятно?

— Да.

— Если вы каким-либо образом попытаетесь уклониться или сорвать работу, которая нам предстоит сегодня утром, ваша жена погибнет за несколько секунд. Люди, оставшиеся с ней, получили совершенно четкие инструкции. Крайне важно, чтобы вы это поняли. Так вы поняли?

— Да, — ответил я, и сказал правду. Я все понял и на все согласился, чувствовал себя детской игрушкой, которую должны положить на пол, завести и повернуть в произвольно выбранном направлении. — Понял, — ответил я.

Мы вышли на улицу и сели в машину ровно в четыре часа утра. Брукшир сел за руль. Тэгг устроился с ним, а меня посадили сзади рядом с Ризером, который курил и тихо посвистывал сквозь зубы. Как только мы выехали на улицу, Тэгг надел наушники и начал настраивать приемопередатчик на переднем сиденье.

Мы ехали по тихим темным улицам. Пока машина не выбралась на скоростное шоссе, Брукшир вел осторожно. Но на шоссе машин было совсем мало, он занял скоростную полосу, и мы мчались на восток, потом на север, потом опять на восток.

Ризер смотрел в окно и молчал. Иногда Тэгг что-то говорил в микрофон, прикрепленный к наушникам, но остальное время в машине стояла тишина, только ревел мотор, шуршал по асфальту шины, да иногда по встречной полосе с ревом проносились грузовики. Я откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза и отгородился от окружающего мира.

В начале шестого мы съехали с шоссе и поехали точно на восток по извилистой дороге из двух полос, которая вела в поросшие лесами горы. Над гребнями гор загорался рассвет, но на дороге по-прежнему стояла ночь.

Мы петляли, упорно поднимаясь вверх, с обеих сторон деревья подступали к дороге, не видно было ни служебных зданий, ни заправочных станций, только иногда в лесу, за деревьями, появлялись отдельные дома.

Наконец, Ризер посмотрел на часы и сказал:

— Мы уже должны быть на месте. Где нужно сворачивать?

— Отсюда еще метров восемьсот, — ответил Брукшир.

— Все в порядке, — сообщил Тэгг. — Люди уже расставлены по своим местам.

— Шоссе перекрыто? — спросил Ризер.

— И мышь не проберется. Перекрыто на восемь километров в каждую сторону, проехать не сможет ни одна машина.

Мы съехали с дороги вправо и около полутора километров ехали через лес по усыпанной щебнем дорожке, потом опять повернули налево и начали подниматься по земляной укатанной дороге сквозь деревья. Когда мы остановились на поросшей травой лужайке, было без двадцати шесть; наступало утро. Нас ждал выкрашенный белой краской вертолет с красными крестами на обеих дверях, его мотор был включен, пилот сидел в кабине.

Когда мы вылезли из машины, Тэгг остался у передатчика. Ризер наклонился внутрь и что-то ему сказал, потом повернулся и направился к вертолету.

— Пойдем, — распорядился он, — пора загружаться.

По дороге он сказал:

— В прошлый раз мы летели на другом вертолете. Этот меньше и быстрее, но двери у него работают так же. Для вас ничего не изменилось. Как только вы сядете, пристегнитесь и закрепите кресло в одном положении. Мы пройдем над целью ровно в шесть часов, вылет — за пять минут.

Как только мы поднялись в вертолет, Ризер надел наушники. Он сел рядом с пилотом, а я — в свое кресло позади, рядом с дверью.

Без девяти минут шесть винты вертолета начали вращаться. Ризер повернулся ко мне и передал ружье:

— Мы проверили его пятьдесят раз. От вас требуется одно — прицелиться. Как только мы пролетим перевал, двери откроются, и мы быстро начнем снижение. Попытаемся рассчитать время так, чтобы он оказался как раз на середине дорожки, ведущей к бассейну. Мы знаем, что он по ней пойдет. Он ходит купаться каждое утро, как по часам. Но есть сложности. Возможно, он уже будет в воде. Так или иначе, вы должны в него попасть. Не промахнитесь.

Он отвернулся и снова надел наушники. Я видел, как он переговаривается с пилотом, но ничего не слышал из-за шума мотора. Внезапно Ризер повысил голос, что-то крикнул пилоту, махнул рукой в сторону Тэгга, и мы взлетели.

Я сидел на своем месте, положив ружье поперек коленей, и следил за часами; мне было тепло и спокойно.

Вертолет быстро набирал высоту, задрав нос, к перевалу и лесу. Когда из тьмы каньона мы поднялись над самыми высокими деревьями, я впервые увидел встающее на востоке солнце. Внизу, среди деревьев, возник белый домик и яркосиний квадрат бассейна на холме.

Как только мы облетели склон, вертолет под острым углом начал снижаться к дому. Дверка передо мной открылась, и в лицо ударил холодный воздух. Казалось, что следующие десять минут прошли как десять секунд.

Мы были на высоте трехсот метров и быстро снижались, когда он вышел и пошел по дорожке к бассейну. Я начал наводить на него ружье, поймал его в прицел и видел, как по мере приближения он растет — худощавый, плотно сбитый человек с седой головой и усами, который шел по дорожке в полосатом сине-белом халате. Мишень была безупречной.

Он услышал шум мотора, поднял голову, помахал нам рукой и продолжал спокойно идти вперед — он привык к тому, что здесь без конца летают вертолеты. А может быть, его сбил с толку большой красный крест на фюзеляже. Так или иначе, он не почувствовал опасности и продолжал идти к бассейну. Он прошел две трети дорожки, когда вертолет выровнялся и завис на высоте шестидесяти метров. Когда он поднял голову и заметил меня, в прицеле выражение его лица изменилось: он увидел ружье и все понял. Он повернулся и побежал по тропинке, а я прицелился ему в середину спины. Внезапно он совершил очень разумный поступок. У него был только один шанс, и он им воспользовался. Инстинкт подсказал ему, что открытая спина — отличная цель, которая прямо по дорожке движется к дому. Он бросился в траву, перекатился один раз, потом, согнувшись, вскочил и наискось побежал назад к бассейну.

С переднего сиденья Ризер что-то пронзительно кричал мне, корпус вертолета раскачивался, пока пилот пытался удержать его на месте, но ружье оставалось неподвижным, приклад прочно упирался мне в плечо, а ствол был направлен на бело-голубую мишень, которая зигзагом мчалась к бассейну, пытаясь нырнуть в воду и скрыться.

Когда человек резким рывком выскочил на край бассейна, в прицеле появилась его спина, и я три раза нажал на курок.

Когда он упал лицом в воду, он был уже мертв; его тело поплыло по воде, халат раскинулся, как крылья, а вокруг расплывалось темно-красное пятно.

Внезапно раздался лай, со всех сторон к бассейну помчались собаки, из дома по тропинке побежали трое. В это время пилот рванул ручку управления, и вертолет, накренившись в левую сторону, начал круто подниматься вверх.

Еще до того, как люди на земле исчезли из прицела, я увидел у одного из них ружье. Когда дверь передо мной захлопнулась, фюзеляж пробила первая пуля. Потом еще две.

— Господи! — завопил Ризер пилоту. — А ну-ка быстрее убирайся.

Вертолет бешено набирал скорость в сторону склона, виляя хвостом, чтобы затруднить обстрел. Еще две пули со свистом пронзили кабину, но сейчас мы были уже далеко. Вертолет поднялся к вершине горы и начал уходить, когда с земли раздался последний выстрел, и пуля попала пилоту в ногу. Она пробила артерию с внутренней стороны бедра, и из дыры в брюках брызнула кровь.

Вертолет резко дернуло и неровными рывками начало сносить к стене деревьев на вершине горы.

Я вскочил с сиденья и бросился вперед, выдергивая из брюк ремень. Я сел на пол рядом с пилотом и перевязал ему верх бедра, затянув ремень как можно туже. Его глаза уже начали туманиться, но он сознание пока не терял. Когда пилот опустил глаза и увидел, что кровотечение остановилось, он немного пришел в себя. Ризер опять надел наушники и что-то тараторил в микрофон. Он наклонился к пилоту;

— Можете посадить вертолет?

— Постараюсь. Но не могу обещать, что посажу где надо.

— Надеюсь, вы не потеряете сознание?

— Не потеряю, если смогу удержаться. — Его дыхание учащалось. Он уже говорил с трудом.

— Хорошо, продолжайте полет. Вы видите полоску дороги? Можете сесть туда?

— Сделаю все возможное.

Пилот помотал головой, чтобы прийти в себя, и направил вертолет к дороге. Я придерживал рукой жгут, а тем временем Ризер говорил в микрофон:

— У нас неприятности, пилот ранен. Вы нас видите? Хорошо. Мы не сможем сесть на поляну, придется шлепнуться на дорогу. Быстро выезжайте туда и заберите нас.

Он послушал, потом ответил:

— Об этом не беспокойтесь, никто здесь не проедет. Ворота участка заклинены, а заграждения на дорогах установят не раньше, чем через десять минут.

Он повернулся к пилоту.

— Итак, слушайте. Внимательно смотрите на полосу бетона. Мы должны сесть примерно через минуту. На земле вас перевяжут. Но постарайтесь держать глаза открытыми еще минуту — тогда все будет в порядке. Вот, вот, так и давайте. Посадите вертолет плавно и точно.

Вертолет резко заскользил вниз вдоль склона холма. Мы снижались слишком быстро и слишком близко к земле. Но пилот выровнял вертолет и набрал высоту метров тридцать. Метров триста мы плыли над вершинами деревьев, как по волнам, ныряя и набирая высоту. Хвост вертолета почти задевал ветки самых высоких деревьев, но, наконец, мы вышли к дороге, которая в полутьме по-прежнему казалась серой.

Пилот медленно, рывками, опустил вертолет до девяти метров. Потом его глаза закатились, он отпустил рычаги управления, и вертолет начал падать. Когда мы упали на землю, от толчка я сильно ударился головой о приборный щиток, потом отлетел и покатился назад, в хвост. Я опять пополз к пилоту, чувствуя запах разлитого бензина, тряс головой и пытался привести мысли в порядок.

Ризер уже поднимался на ноги. На его щеке был глубокий порез. В кабине струился дым, пилот лежал на спине, из его ноги опять текла кровь.

Я пошарил вокруг, наконец, нашел ремень, обернул его вокруг ноги пилота и опять начал затягивать. Но Ризер схватил меня за плечо и потянул в сторону.

— Бежим, Такер, надо уходить.

— Сами уходите, сволочь. Хотите, чтобы он истек кровью до смерти?

Ризер перегнулся через мое плечо, вырвал ремень из рук и выбросил его из кабины на землю. Когда я обернулся, под ухом мне в шею уперся ствол пистолета.

— Если останетесь здесь, то только трупом, — заявил он.

Когда я опять повернулся к пилоту, Ризер рванул меня и

вытолкнул из кабины на землю. Я упал на четвереньки. В это время, визжа шинами, подъехали две машины и остановились метрах в десяти. Из машин выскочили Брукшир, Тэгг и Хинмайер и побежали к нам.

Ризер показал на меня и сказал:

— Посадите его в машину. Он жаждет стать героем.

Меня потащили по бетону и посадили на заднее сиденье

машины. Ризер сел рядом со мной, вперед вскочили Тэгг и Брукшир.

Ризер опустил стекло и сказал Хинмайеру:

— Положите взрывчатку в вертолет. Он все равно взорвется, когда огонь дойдет до бензобака, но лучше ему помочь.

Когда Хинмайер побежал к машине, Брукшир резко развернул свою машину и быстро помчался в сторону Лос-Анджелеса. Не отъехали мы и двух километров, как за спиной раздался взрыв.

Тэгг повернулся к Ризеру:

— Ну, что вы думаете?

— Думаю, все в порядке, — ответил он. — Думаю, все в полном порядке.

Через три километра мы съехали к заброшенному карьеру. Нас ждал голубой грузовик, за рулем сидел молодой негр. На борту грузовика была надпись «Химчистка “Импириал“».

Мы пересели в кузов грузовика и устроились на подушках между вешалками с платьями и костюмами. За руль сел Брукшир. Около километра мы ехали по основной дороге, потом свернули направо на немощеную дорожку и поехали сквозь заросли деревьев и груды камней. Сорок пять минут мы подскакивали и виляли. Когда грузовик съехал в сторону, мы оказались на шоссе; с обеих сторон мимо нас быстро проносились машины.

Действие укола стало проходить. Шишка на голове болела, меня тошнило, тошнило от увиденного, от сделанного мной. Я повторял себе, что возможности уклониться у меня не было, и я знал, что это правда. И все же часть моего существа не вполне верила.

Когда мы подъехали к дому, на дорожке нас встретил Пайн.

— Какие новости из поместья? — спросил Ризер.

Пайн посмотрел на меня.

— А как он? — спросил он Тэгта.

— Да не обращайте на него внимания, ради бога. Что докладывают наши люди?

— В десять минут седьмого Джей передал, что того вытащили из бассейна уже мертвым.

— Об этом уже сообщили?

— Подробности не передавали, пытаются скрыть. Сообщили о несчастном случае в бассейне. Но всем ясно — что-то происходит. По радио каждые пять минут передают бюллетени, последние полчаса все телевизионные станции говорят только об этом. В программе Си-би-эс передали, что, по слухам, он скончался. Долго такое замалчивать не удастся.

— Пойдем, посмотрим, — сказал Ризер и направился к дому. Пайн шел рядом с ним, а позади следовали Тэгг и я.

Когда мы вошли в дом, я спросил:

— Где моя жена?

Пайн посмотрел сквозь меня, повернулся к Ризеру и сказал:

— За гостиной в биллиардной комнате. Мы установили три телевизора, все радиоприемники включены.

Когда Пайн пошел к выходу, я преградил ему дорогу.

— Плевать я хотел на ваши паршивые телевизоры. Где моя жена?

— Все в порядке, — ответил Тэгг. — Она встретит вас в аэропорту. Самолет должен вылететь…

— Перестаньте перед ним расшаркиваться, Марвин, — сказал Пайн. Он повернулся ко мне. — Не испытывайте свое счастье, Такер. Вы не так-то твердо стоите на земле. Послушайте моего совета…

— Плевать я хотел на ваши советы. Мне нужна моя жена. И немедленно.

— Не говорите мне, что вам нужно, — ответил он. — А то получите такое, чего совсем не захотите.

— Успокойтесь, Росс, — посоветовал Ризер.

— Я не хочу успокаиваться. Этот сукин сын сломал мне руку, а сейчас пытается сказать, что…

Я схватил его за волосы и вывернул голову, потом выволок из комнаты в одну из приемных рядом с гостинной. Схватив со стола стеклянный графин, я разбил его о спинку стула.

По-прежнему держа Пайна за волосы, я повернул его и пихнул в кресло у дальней стены. Встав за его спиной, я прислонился к стене, одной рукой закинул его голову назад и прижал разбитое горлышко графина к шее Пайна. Тэгг и Ризер остановились в трех метрах и молчали.

— Я останусь здесь до тех пор, пока моя жена не войдет в эту дверь. — Я нажал стеклом на шею, и по воротнику рубашки Пайна потекла струйка крови. — Через каждые пять минут буду делать еще один надрез. Если Телма не будет здесь через полчаса, я перережу ему горло.

— Боже мой! — воскликнул Ризер.

В другом углу комнаты стояли высокие напольные часы. Телму привезли уже через двадцать три минуты. Я не хотел, чтобы она видела, как я держу Пайна, как его рубашка пропитывается кровью. Но другого выхода не было.

Как только Гэддис привела ее, я спросил Тэгга:

— А что с нашим самолетом?

Телма во все глаза смотрела на меня из противоположного угла.

— Он готов взлететь, как только вы будете готовы, — ответил Тэгг.

— Где он?

— В Бербанке. Там, в долине.

Я по-прежнему держал Пайна.

— Хорошо. Я хочу уехать сейчас же. И вы отвезете нас, — сказал я Tarry. — В обычной машине, а не в мясном фургоне, у которого двери не открываются.

Телма так ничего и не сказала. Тэгг взглянул на нее, она отвела глаза.

Тэгг отвел ее к машине, а я шел за ними, волоча Пайна. Ризер, Гэддис и Брукшир стояли, глядя нам вслед.

Телма села на заднее сиденье. Садясь впереди рядом с Тэггом, я оттолкнул Пайна. Он тяжело сел на клумбу рядом с дорожкой. Я сел в машину, опустил окно и смотрел, как он поднимается, держась за горло, и разглядывает кровь на пальцах. Потом он посмотрел на меня, как бы не веря в происшедшее, и в его взгляде читалась ненависть. Губы Пайна шевельнулись, но он ничего не сказал.

Когда машина отъехала от дома, я оглянулся и посмотрел на Телму. Ее лицо было бледным, глаза покраснели — видимо, она плакала. Она смотрела на меня так, словно никогда раньше не видела. Я повернулся и сел, глядя прямо перед собой. Вдоль всей дороги до аэропорта флаги были приспущены до середины флагштоков. Мимо нас проносились полицейские машины с гудящими сиренами.

Когда мы приехали в аэропорт, Тэгг направил машину через всю стоянку автомашин, мимо аэровокзала, в самый дальний конец и нашел свободное место рядом с забором, как раз позади длинного алюминиевого ангара. Прямо перед нами, метрах в ста, я увидел на стоянке реактивный самолет, на котором мы прилетели из Коста-Рики.

— Он готов, — сказал Тэгг.

— Чем скорее, тем лучше, — ответил я.

— Вам предстоит долгий перелет на голодный желудок. На вашем месте я купил бы здесь бутербродов. — Он показал в сторону грузовика, в кузове которого стоял человек и продавал рабочим бутерброды, пончики, кофе. К очереди все время подходили новые люди из ангара.

— Я вернусь через минуту, — сказала Телма. — Куплю что-нибудь поесть. — Она вылезла из машины. В окно я протянул ей деньги, и она пошла к грузовику.

Минуту мы с Тэггом молчали, потом я сказал:

— Можно задать вам один вопрос?

— Задавайте. Но ответа, возможно, не получите.

— Я хотел бы знать, закончилась ли эта история.

Он пристально посмотрел на меня, потом достал сигарету и закурил. В конце концов он открыл рот:

— Вы хотите знать правду? — Я кивнул, и он продолжал. — Правда в том, что я не знаю. — Он глубоко затянулся. — Единственная операция, которая мне нравится, — когда действует только один человек. Чем больше в работе участвуют людей, тем больше возможностей для каких-то накладок. Чем происходящее опаснее, тем больше приходится скрывать. И больше всего беспокоится человек, который отдал первый приказ. Он всегда теряет больше других. Если он запаникует, костяшки домино начнут распадаться.

— А как это затронет меня?

— Не знаю, возможно, и затронет. Давайте скажем так: если бы на вашем месте мне хотелось скрыться, например, в Бразилию, я бы так и сделал.

— Без паспорта?

Он улыбнулся и ответил:

— Это была грязная шутка, правда? — Он посмотрел в сторону грузовика с едой. — А вот и ваша жена.

Она шла медленно, держа в картонной коробке размером с обувную три стаканчика кофе.

— Вот что я бы сделал, — сказал он. — Завтра к полудню вы получите свои паспорта, обещаю.

— Еще один вопрос, — продолжил я. — Почему выбрали именно меня?

— Вы отвечали всем требованиям: сидели в тюрьме за убийство, хорошо стреляете и умеете делать уколы.

— Ну и что?

— У нас было два плана. Один — с вертолетом. Второй заключался в том, чтобы провести операцию в госпитале. Но мы никак не могли уговорить его лечь в больницу.

Тэгг проводил нас к самолету, потом начал уходить и остановился перед ангаром, наблюдая за взлетом. Я видел его в иллюминатор самолета, когда мы выруливали на старт. Он стоял, прикрыв глаза рукой, и ветер шевелил его волосы.

Я посмотрел в сторону стоянки и увидел его машину возле забора, за углом ангара. Со своего места Тэгг видеть ее не мог. Рядом с машиной стоял человек в комбинезоне и держал ящик с инструментами. Он просто стоял.

Я побежал по проходу и начал стучать в дверь кабины пилота.

— Остановитесь! — закричал я. — Подождите, не взлетайте. Мне еще нужно поговорить с Тэггом. — Я колотил в дверь и попытался открыть ее, но она была заперта. Я побежал назад к моему сиденью и снова посмотрел в иллюминатор.

— В чем дело? — спросила Телма. — Куда ты смотришь?

— Никуда. Пересядь на другую сторону.

— Что с тобой происходит?

— Ничего со мной не происходит. Делай, как я говорю. — Когда моторы набрали обороты, самолет задрожал. — Делай же, черт возьми, и пристегни ремень. Мы уже взлетели.

Ни слова не говоря, она поднялась, сделала несколько шагов по проходу и села. Я прижался лицом к иллюминатору как раз в тот момент, когда человек в комбинезоне открыл заднюю дверь машины Тэгта, поставил свой ящичек на заднее сиденье и медленно пошел к сторону. К нему подъехала машина, он сел в нее, и она покатилась к выходу.

Я опять кинулся к кабине пилота и начал барабанить в дверь.

— Остановитесь, черт возьми. Я должен выйти! — Самолет покатился вперед. — Остановите мотор, вы, сволочь!

Сквозь дверь я услышал приглушенный голос пилота.

— А ну-ка сядь, приятель, мы взлетаем.

Я подбежал к своему креслу и опять посмотрел в иллюминатор. Мимо нас проплывал ангар. Машину я уже не мог видеть. Перед самым взлетом я увидел, как Тэгг повернулся и зашагал в сторону стоянки.

Как только самолет набрал высоту, пилот сделал вираж, развернулся и полетел через аэродром назад, на юг. Я пересел к иллюминатору с противоположной стороны самолета, чтобы видеть ангар и стоянку. Далеко внизу я увидел Тэгта. Он остановился у забора и смотрел, как самолет взлетает. Потом повернулся, пошел на стоянку и сел в машину. Я быстро пересел, чтобы по-прежнему видеть его машину, которая становилась все меньше и меньше по мере того, как самолет набирал высоту. И как раз перед тем, как земля скрылась за слоем облаков, я увидел взрыв оранжевого и черного пламени, огонь и дым. С высоты казалось, что в темноте чиркнули спичкой.

Я долго сидел, глядя в иллюминатор. Тело налилось тяжестью и вдавилось в кресло. Запавшие глаза были сухими и горячими, кожа на лбу сморщилась. Наконец, через два часа в микрофоне прозвучал голос пилота:

— Пролетаем Мексику.

Я поднялся и пошел к тому месту, где сидела Телма.

— Ты купила бутерброды?

Она достала из-под сиденья коробку.

— Есть с ветчиной и сыром, еще — с колбасой и сыром.

— Лучше ветчину с сыром.

Она передала мне бутерброд, завернутый в вощеную бумагу, и я спросил:

— А ты? Ты не проголодалась?

— Я поела раньше.

Я сел рядом с ней, съел бутерброд, потом пошел в туалетную комнату, вымыл лицо, руки и выпил стакан воды. Вернувшись на место, я сказал:

— Прости за то, что я кричал на тебя.

— Тебе не за что извиняться.

— И нечего сердиться.

— Я не сержусь, — ответила она.

— А как же это назвать?

— Мне страшно.

— Почему тебе страшно?

— Не знаю.

— Бояться нечего, — сказал я.

— Рой… Ради бога. Ведь мне не два года, у меня есть глаза и уши. Думаешь, я заснула на неделю, как это бывает в сказках?

— Ну… самое лучшее вообще забыть происшедшее, все уже закончилось.

— Нет, не закончилось. И ты знаешь, что не закончилось.

— Для меня все в прошлом.

— Ты даже не спросил, где меня держали и как со мной обращались. Ты вообще ничего не говоришь. Я приезжаю, и вижу: ты прижал кусок стекла кому-то к горлу, у того вся рубашка в крови, и даже об этом ты ничего не говоришь. — Она повернулась ко мне. — Ты думаешь, мне лучше вообще ничего не знать. Но это не так. Поверь мне, совсем не так. Ничто не может быть хуже того, что я сама себе внушаю.

— Тогда выбрось эти мысли из головы.

— Но как я могу? Думаешь, я не поняла, что происходило нечто ужасное? — Она смотрела на меня и ждала ответа. Ответа у меня не было.

Она опять отвернулась. Когда я поднял на нее глаза, она смотрела в окно.

Наконец, я сказал:

— Из-за этого не стоит ссориться. Я скрываю не ради собственного удовольствия. Зачем втягивать и тебя в эту историю?

— Но так ничего не получится. Так не может быть.

— У меня так и бывает. Всю жизнь у меня неприятности, я к ним привык. Они преследуют меня по пятам. Но это совсем не значит, что и ты должна к ним привыкнуть.

— Но я привыкла! Я знаю тебя, знаю, какой ты. И дело не в этом. Важно то, что нельзя быть вдвоем и в то же время оставаться наедине с самим собой. Я хочу знать правду, неважно даже какую. А из-за тебя мне приходится все время играть.

— Я не заставляю тебя играть.

— Заставляешь. Ты поступал так раньше и поступаешь так сейчас. Думаешь, я поверила в басню о людях, которые освободили тебя из тюрьмы потому, что, по их мнению, с тобой поступили несправедливо и ты заслуживал пересмотра дела? Я ни минуты не верила, знала, что это ложь, но мне было все равно. Я делала вид, что верю в любые сказки, лишь бы могла видеть тебя, быть с тобой рядом. — Она опять повернулась ко мне. — Думаешь, на суде в Индианополисе я поверила в твой рассказ? Нет, как и присяжные. Но я делала вид, будто верю, потому что ты этого хотел. Тебя не интересовало мнение присяжных, главное, чтобы в твою невиновность верила я. Ведь так?

— Пожалуй, да. Но что в этом плохого? Я ничего плохого не вижу.

— Я знаю. В этом вся беда. Потому у меня возникло такое странное ощущение. Я знаю — ты хочешь держать меня в неведении, по-твоему, в этом и заключается защита. Но ты не можешь защитить меня от своих дел. Я в этом не нуждаюсь и не хочу.

Я чувствовал на себе ее взгяд, и когда повернулся к ней, она продолжала: — Я знаю — ты убил Риггинса, я уже давно привыкла к этой мысли. Знаю, что в Лос-Анджелесе происходили какие-то мерзкие дела, и ты в них ввязался. Но даже это я могу стерпеть. Но для меня непостижимо то, что в тебе постоянно живут два человека.

Я чувствовал — она ждет ответа. Долго, очень долго она смотрела на меня, потом отвернулась. Когда я поднял на нее глаза, она смотрела в иллюминатор.

До конца полета мы сидели, как немые. Наконец, перед самой посадкой в Пунтаренас, она сказала:

— Я говорила тебе неправду — будто у меня никого не было. У меня был любовник — друг Фей и ее мужа, я рассказывала тебе — он за мной ухаживал. Я не хотела, и впоследствии чувствовала себя ужасно, но все равно пошла на это. И не один раз.

Теперь я повернулся к ней, но Телма по-прежнему смотрела в иллюминатор.

— Неважно, все в порядке, — сказал я.

— Нет, все в беспорядке, — ответила она. — Все в полном беспорядке.

Как только мы приехали в наш дом неподалеку от Хуапалы, я опять сел в машину и отправился в Пунтаренас. Я поймал капитана Руиса в коридоре, когда он уже уходил из канцелярии.

— Как обстоят мои дела с паспортом? — спросил я. — Вы можете его вернуть?

— Сожалею, но нет. — Он взял меня за руку. — Идемте, мы поговорим в моей машине. — Мы прошли мимо лифтов и спустились по лестнице. — Мне ужасно неприятно. В главном управлении, в Сан-Хосе, что-то случилось, видимо, пожар. И в суматохе пачка документов и паспортов то ли была потеряна, то ли сгорела.

Мы вышли на освещенную солнцем улицу и направились к его «Мерседесу».

— К счастью, для вас никаких сложностей нет. Вам достаточно посетить консула США прямо здесь, в Пунтаренас. Он свяжется с Вашингтоном, и вам незамедлительно выдадут дубликат паспорта. Если возникнут какие-либо вопросы об утере паспорта, попросите сотрудников консульства позвонить мне. — Он сел за руль. — Достаточно направить в Вашингтон простую ноту, вот и все.

Я смотрел, как он отъезжает, потом направился в консульство и сообщил об утере паспорта, зная, что это бесполезно. Но мне нужно было попытаться. Спустя пять дней от консула пришло письмо. Я положил его в карман и позже прочитал на пляже.

«Уважаемый мистер Уолдрон.

Сообщаю относительно вашего утерянного паспорта № 1147261. На наш запрос мы получили из Вашингтона непонятный ответ. Шесть месяцев назад некий Гарри Уолдрон из города Норман в штате Оклахома сообщил об утере паспорта за тем же номером, что указан выше. При этом был выдан новый паспорт за новым номером. Как Вам известно, Гарри Уолдрон — имя распространенное. Несомненно, ошибка связана именно с этим фактом. Мы вновь запросим Вашингтон и известим Вас о полученном ответе».

Идя по берегу вдоль кромки воды, я порвал письмо на множество крохотных кусочков, потом подкинул их вверх, как конфетти, и наблюдал за тем, как легкий ветер с моря разбросал их между деревьев в конце пляжа. Каким-то странным противоестественным образом я почувствовал облегчение. Больше не нужно было драться, не нужно было выбирать. Выбора не оставалось.

Кольцо вокруг меня смыкается, все происходит по графику. Десять дней назад я получил от них по почте вырезку из газеты, выходящей в Альберте. В статье говорилось, что бежавший из тюрьмы заключенный по имени Рой Такер убит полицией, «оказывая сопротивление при аресте».

Спустя два дня заехал Ризер. Он оставался у нас около часа; выпил виски, прогулялся по дому, все внимательно рассмотрел, потом около половины пятого уехал в Сан-Хосе, сказав, что должен попасть на девятичасовой рейс в Майами.

На следующий день Телма рано утром пошла в деревню на овощной рынок. Когда она возвращалась домой, на спуске, буквально в двухстах метрах от нашего дома, какая-то машина резко вильнула с дороги, ударила ее о стену и умчалась. Двое мужчин, работавших у дороги, видели, как это произошло, но не смогли описать машину.

Мне сразу же позвонили, когда Телму привезли в больницу, но когда я приехал, она уже умерла. Спустя два дня я похоронил ее на холме позади дома. Когда я отправился в банк в Пунтаренас, мне сказали, что на счету денег больше нет. Лицо, которое ранее перевело деньги, теперь их изъяло. Перед тем, как вернуться домой, я купил ружье и коробку патронов.

На следующий день, ближе к полудню, к дому подъехала машина. Из нее вылезли Пайн и Брукшир. Когда они появились из-за угла и начали по лестнице подниматься на веранду, я застрелил их.

Сложив трупы в их же машину, я отъехал к скалам на побережье, в трех километрах от дома, отпустил тормоз и столкнул машину. Она ударилась о воду, потом ее стало затягивать, и она исчезла совсем.

Я вернулся пешком по другой дороге. Дома шины моей машины были порезаны, все провода в моторе оборваны. После этого я спустился в деревню и истратил все оставшиеся деньги на еду и патроны.

Вечером в кухне я сел за стол и начал писать обо всем, что произошло с того самого первого дня, когда меня привели в канцелярию «Бурильщика». Я записал все, что мог вспомнить, и по почте послал Эпплгейту. Может быть, он придумает, что сделать с моим письмом. А может быть, ничего и не сделает. Так или иначе, оно мне не поможет, уже не поможет. Остается только сидеть. И ждать того, кто придет следующим.