Трое французов на лошадях прибыли к ущелью Буйен, одному из пунктов на границе между французским и английским секторами острова Сент-Китс. Эта разграничительная линия была согласована несколько лет назад между капитаном Томасом Уорнером и Беленом д'Эснамбиком.

Монсеньор Лонгвиль де Пуанси, генерал-губернатор Наветренных островов и рыцарь Мальтийского ордена, натянув поводья, остановил коня и, повернувшись к своим племянникам, сказал:

— Команда, с которой предстоит встретиться, несомненно, скрыта от наших взоров выступом вон той скалы. Но, как мне показалось, я уже заметил внизу какое-то движение.

И действительно через несколько минут французы увидели группу из четырех всадников, медленно поднимавшуюся вверх по склону ущелья. Когда они оказались достаточно близко, один из них назвался приором Коксоном. Де Пуанси знал, что это был советник капитана Уорнера.

После взаимных приветствий приор Коксон повел французов к заливу, на берегу которого сэр Томас Уорнер устроил свою штаб-квартиру.

При виде крепости, обширного военного лагеря и оживленной гавани де Пуанси не мог не позавидовать богатым ресурсам и деловой активности в этой части острова. Несколько судов находились на стапелях в процессе строительства, у других очищали корпуса от морских ракушек и водорослей, налипших за многие месяцы плаванья. Между тем даже самый маленький из стоявших на якоре кораблей имел на вооружении не менее тридцати пушек. И тут де Пуанси ясно понял, что если бы Уорнер не испытывал уважения к соглашению с Беленом д'Эснамбиком, то при желании мог бы без труда стать хозяином всего острова.

Сэр Томас Уорнер был, пожалуй, немного моложе де Пуанси и сложен, как Геркулес. В этот день он облачился в камзол, богато расшитый испанскими кружевами и увешанный медалями и женскими ювелирными украшениями; по бокам свисали ленты, трепетавшие на ветру, подобно вымпелам.

Он был без шляпы, но в парике, который, казалось, чудом держался на голове. На круглом лице выделялись прыщеватый нос и багровые щеки. Но самым замечательным в его внешности были ботфорты безупречной белизны, почти достигавшие бедер. Их безукоризненная чистота свидетельствовала о том, что капитан никогда не надевал их в обычные дни; никогда в них не ходил пешком по полям, не ездил на лошади и не бродил по палубе корабля.

Пригласив генерал-губернатора и его двух племянников в свою палатку, он затем, повернувшись к приору, прохрипел:

— Коксон, будьте добры, пошлите кого-нибудь за ромом и малагой.

Не обращая внимания на грубоватый тон капитана, приор ответил:

— Эти джентльмены приехали обсудить с вами, капитан, чрезвычайно важный вопрос. Давайте сперва покончим с ним. У нас будет достаточно времени для выпивки.

Между тем Уорнер внимательно разглядывал племянников монсеньора де Пуанси. Оба — и пятнадцатилетний Шарль, и семнадцатилетний Гольбер — были довольно крепкими юношами, но рядом с внушительной фигурой англичанина казались почти хилыми. Генерал-губернатор не дал сэру Томасу времени высказать свое мнение о племянниках, а приступил сразу к делу.

— Вы, капитан, уже, конечно, слышали о том, что меня сняли с должности и приказали вернуться во Францию.

— Вы говорили об этом Коксону, который передал эту новость мне, — ответил Уорнер. — Поскольку же вы сейчас находитесь здесь передо мной, то можно предположить, что вы отказались вернуться на континент.

— Совершенно верно! — сказал де Пуанси. — На мой взгляд, меня скверно отблагодарили за верную службу королю. На мое место назначили некоего Ноэля де Патрокла, шевалье и сеньора де Туаси, которому покровительствует кардинал Мазарини. Такое было бы невозможно во времена Ришелье!

— Ну и что же вы собираетесь предпринять? — поинтересовался Уорнер.

— Я, капитан, написал вдовствующей королеве-регентше, что не подчинюсь ее решению. Как мне стало известно сегодня, монсеньору де Туаси поручено первым делом заключить меня в тюрьму. Он давно отплыл из Франции и скоро будет здесь. Через несколько дней он уже попытается напасть на мою резиденцию.

Трубка у англичанина потухла. Он постучал головкой трубки по ногтю большого пальца и сдул пепел, выпавший на стол.

— Коксон, рома и малаги! — распорядился вновь Уорнер.

— Капитан, — произнес спокойно приор, — если я не ошибаюсь, генерал-губернатор хотел бы сказать нам что-то еще, и его предложение может оказаться интересным.

Уорнер раздраженно пожал плечами и, повернувшись к де Пуанси, сказал:

— Ну что ж, давайте выкладывайте.

— У меня есть все основания полагать, что монсеньор де Туаси не станет так тщательно, как я, блюсти соглашение относительно раздела Сент-Китс. Рано или поздно он соберет вместе все корабли с Гваделупы, Сан-Доминго и Мартиники, чтобы внезапно напасть на вас и изгнать с Наветренных островов.

— Эй, Коксон! Вы слышали? — воскликнул Уорнер. — Подобные разговоры мне по душе! Если господин де Туаси захочет повеселиться, у нас достаточно пушек, чтобы заставить его плясать!

— А не лучше ли, капитан, опередить де Туаси и взять инициативу в свои руки? — заметил де Пуанси. — Как я уже говорил, он намеревается напасть на меня, а потому я предлагаю объединить наши силы, устроить засаду и вместе рассчитаться с ним раз и навсегда. В награду за помощь вы возьмете себе всю военную добычу, сэр Томас, и, кроме того, я предоставлю зам различные льготы во французской части острова Сент-Китс.

Уорнер вопросительно взглянул на приора, который одобрительно кивнул головой.

— Сколько в вашем распоряжении вооруженных людей, — спросил Уорнер.

— Две сотни стрелков и столько же матросов на двух фрегатах, каждый из которых вооружен тридцатью пушками.

— Я могу направить вам фрегат «Кроун» с шестьюдесятью пушками и двумястами солдат.

— Этого вполне достаточно, чтобы разгромить отряд де Туаси!

— Обсудите детали с Коксоном. А вы, Коксон, организуйте оборону французской части Сент-Китса. И уговор дороже денег: вся военная добыча наша. А теперь, Коксон, ром и малагу.

Приор поднялся, его суровое лицо выражало глубокую удовлетворенность.

— Мы сейчас скрепим наш союз, — крикнул сэр Томас. — А если кто-то из нас обманет, то гореть ему в аду веки вечные!

Генерал Жак дю Парке уже два дня ждал в Фор-Рояле, когда красавец-фрегат с новым генерал-губернатором Наветренных островов на борту величаво вошел в бухту, известную под названием «Королевский тупик».

Дю Парке, позаботившись об организации салюта из пушек и мушкетов в честь монсеньора де Туаси, направился в порт, чтобы лично приветствовать его. Календарь показывал 16 ноября 1645 года, то есть тот день, которому было суждено войти в историю острова.

Скоро на волнах рядом с фрегатом закачалась лодка, и в нее по веревочному трапу начали спускаться гребцы. Через несколько минут на палубе в сопровождении капитана и группы офицеров появился и направился к трапу сам монсеньор де Туаси в пурпурных одеждах, расшитых белыми кружевами, в шляпе с широкой лентой и роскошным плюмажем. Зрителям на берегу показалось, что, сойдя по веревочному трапу в лодку, новый генерал-губернатор сразу же лег. И впрямь, когда лодка приблизилась, все увидели, что он в величественной позе возлежал на медвежьей шкуре и с недовольным видом рассматривал окрестности.

Наблюдать за прибытием де Туаси собралось все население Фор-Рояля. Лодка заскрежетала днищем по песку, не дойдя восемь — десять футов до берега. Два матроса прыгнули в воду, которая достигала им до колен. Де Туаси, небрежно поднявшись, прошел к носу лодки, и два матроса донесли его на руках до берега, чтобы даже капля воды не попала на элегантную форму.

На приветствие Жака дю Парке, за которым следовали священники-иезуиты и колонисты, де Туаси ответил довольно высокомерно.

— Для меня большая честь, господин генерал-губернатор, — сказал дю Парке, — выразить вам свое почтение. Вам я приготовил в крепости помещение, где вы сможете жить, сколько пожелаете. Но сегодня, я надеюсь, вы будете моим гостем.

Монсеньор де Туаси поблагодарил, но заявил, что намерен, не задерживаясь в Фор-Рояле, как можно скорее вновь поднять паруса, быть может, в этот же день, если удастся быстро решить различные вопросы, касающиеся острова Мартиники, а также (здесь новый генерал-губернатор, как будто немного замялся) учреждения новых органов управления на Сент-Китсе.

Едва он закончил говорить, как от крепости донесся мушкетный залп, за которым последовала оглушительная пушечная канонада. Вновь прибывшие и встречавшие, возглавляемые дю Парке, направились в крепость, где в просторной комнате уже был накрыт стол. После первого тоста иезуиты и плантаторы удалились, оставив дю Парке и де Туаси одних наслаждаться едой.

Генерал ждал, когда гость заговорит о своих ближайших планах. Ему было уже известно об открытом неповиновении де Пуанси приказу королевы-регентши и хотелось знать, каким образом новый генерал-губернатор собирается занять пост, который его предшественник отказывается освободить.

Лишь спустя много времени после окончания трапезы, монсеньор де Туаси очень нерешительно — почти робко — затронул эту важную проблему.

— Вы хорошо знаете де Пуанси. Как, по-вашему, какие меры он может предпринять в сложившейся ситуации?

Смотря ему прямо в глаза, Жак дю Парке уверенно заявил:

— Он готовится защищаться, господин генерал-губернатор! Мне известно, что он заключил союз с англичанами. Некоторые из моих судов заходили на Сент-Китс, и их капитаны заметили один из фрегатов сэра Томаса Уорнера, стоявший на якоре против французского форта. По-видимому, сэр Томас предоставил господину де Пуанси и вооруженных людей.

— Я сделаю ему строгое предупреждение, — сказал де Туаси, на которого, казалось, не произвела никакого впечатления сила, сконцентрированная в руках его противника. — А если он откажется подчиниться, мы сравняем его с землей.

При этих словах де Туаси, в свою очередь, прямо взглянул в глаза дю Парке.

— Я не сомневаюсь, сударь, что вооруженные силы Наветренных островов поддержат мои действия!

— Безусловно. Что касается Мартиники, то я отдам соответствующие приказы. Но если говорить начистоту, я не совсем уверен в том, что поселенцы, временно превратившись в солдат, охотно станут сражаться с человеком, которого они глубоко уважают и который всегда управлял колониями с величайшей мудростью.

— Теперь у них не должно быть колебаний. Королевский Совет объявил господина де Пуанси государственным преступником. И к нему следует относиться, как к таковому. Сколько, по-вашему мнению, генерал, понадобится сил, чтобы захватить французскую часть острова Сент-Китс?

— А какими силами вы располагаете?

— Фрегатом, на котором я прибыл, на нем шестьдесят пушек и две сотни солдат.

— Вполне достаточно. Не исключено также, что господин де Пуанси, осознав всю опасность и тяжелые последствия собственного бунта, сдастся без боя. В конце концов могущество Мальтийского ордена, на помощь которого он рассчитывает, не простирается до Антильских островов.

— О, если бы с Божьей помощью сбылись ваши слова, — заметил де Туаси, у которого было меньше оснований для оптимизма, чем у бравого дю Парке.

«Шато Деламонтань» охранялся часовыми день и ночь. Каждое утро совершался молебен в маленькой деревянной церкви, построенной среди девственного леса, который специально сохранили в первозданном виде, чтобы его спокойное безлюдье усиливало атмосферу тихой и глубокой набожности.

В усадьбе постоянно работали более тридцати невольников, выращивая табак и индиго. Из собственных слуг Мария сохранила у себя лишь двоих: Жюли, которая наслаждалась жизнью в Шато, где у нее было значительно больше свободы, чем в парижском доме господина де Сент-Андре, и мятежного негра, которого Жак дю Парке спас от смерти во время бунта на «Люсаньсе». Его звали Кинк — уменьшительное от Кинкажесим Санди[1]; именно в этот день дю Парке выкупил его.

В своем роскошном доме, построенном целиком из камня, Мария часто устраивала приемы и вечеринки. Она прославилась не только неслыханными в колонии удобствами, которыми окружила себя, но и своим гостеприимством. Со всех концов острова приезжали люди, чтобы полюбоваться на ее красоту и засвидетельствовать ей свое уважение.

Она была превосходным дипломатом, постоянно и целеустремленно подготавливая почву для будущих успехов своего возлюбленного. Она понимала, что радушный прием в Шато обеспечивает дю Парке признательность поселенцев, а ее улыбка усиливает их расположение к нему. Она настолько в этом преуспела, что приобрела известность, как «добрая» или «прекрасная» госпожа «Шато Деламонтань».

Жак дю Парке нисколько не удивился, увидев в доме около тридцати гостей. Он скакал ночь напролет и все утро, останавливаясь только для того, чтобы дать отдохнуть коню, и предпочел бы застать Марию одну, но он также сознавал свои обязанности государственного лица и понимал, что не может в данный момент удалиться на отдых, несмотря на крайнее утомление.

Приемы в Шато всегда проходили очень непринужденно. Как только в дверях появилась высокая фигура дю Парке, гости поспешили к нему, чтобы поздороваться и расспросить о новостях.

— Ну, наконец-то наш генерал вернулся! — воскликнул весело де Ламарш. — Как обстоят дела на нашем острове? Что из себя представляет этот монсеньор де Туаси? Есть ли у него чему поучиться?

Хотя дю Парке очень устал после долгой и трудной дороги, дружеские приветствия пришлись ему по душе. Более того, ему нравилось, когда к нему относились, как к хозяину острова. Он улыбался, слушая сыпавшиеся градом вопросы, и уже приготовился на них отвечать, но в этот момент к нему подбежала Мария — лицо ее светилось от радости — и, не обращая внимания на окружающих, бросилась ему на шею.

Когда разговор возобновился, плантатор Сент-Этьен громко заявил:

— Постойте, господа! Мы должны послушать, что скажет генерал. Вы, кажется, совсем забыли: возможно, мы уже находимся в состоянии войны с монсеньором де Пуанси и его английскими союзниками!

— Да, пусть говорит генерал, — поддержал другой гость по имени Ривье Лебельё. — Нам всем интересно услышать последние новости.

— Пока мы реально еще не воюем, — начал дю Парке. — Я встречался с монсеньором де Туаси, и в процессе беседы с ним у меня сложилось впечатление, что во Франции ни регентшу, ни ее советников особенно не интересуют наши дела здесь. Однако, по-видимому, оба — и де Пуанси, и Жан Обер — лишатся своих голов, если новому генерал-губернатору удастся до них добраться.

— Никто! — взревел Лефор. — Никто, пока я жив, не посмеет даже пальцем тронуть нашего благородного командира.

Холодно взглянув на Лефора, дю Парке сказал:

— Вы поторопились, мой дорогой Лефор. Господин де Пуанси взбунтовался против королевской власти и заслуживает смертной казни. Мне не известны достоинства монсеньора де Туаси, и, судя по некоторым сообщениям, я склонен полагать, что он не будет более способным правителем, чем наш прежний генерал-губернатор. Однако существует одна вещь, которой я не терплю, — это государственная измена. В таких случаях я беспощаден. Никто не имеет права продаваться англичанам, господа! Мы отвечаем за наследие юного короля, Людовика XIV, как бы мы ни осуждали действия Мазарини и его сторонников.

— Ну что ж, — заметил Матьё Мишель. — Разве я говорил не то же самое? Если господину де Пуанси угодно узнать последние новости из Франции, мы готовы донести их до него. У меня по меньшей мере пятьдесят фунтов сухого пороха и мушкет, ржавеющий без пользы.

— Легче, легче, мои друзья! — успокоил генерал. — Пока мы еще не воюем! Как я только что сказал, я встречался с монсеньором де Туаси, и, по-моему, он вполне в состоянии собственными силами отстоять свои права. Я же постараюсь сделать все возможное, чтобы избежать на острове лишних осложнений. Но если новый генерал-губернатор попросит помочь ему подавить мятеж, то я надеюсь, господа, что мы первыми откликнемся на его призыв.

— Прекрасно сказано! — воскликнули Мишель и Лебельё в один голос.

— А теперь, господа, я не против последовать вашему примеру и немного подкрепиться, — заявил дю Парке, пытаясь протиснуться сквозь толпу гостей к буфету.

— Еще только один вопрос, генерал, — остановил его шевалье де Бофор. — Вы сказали, что встречались с новым генерал-губернатором и что нам, вероятно, придется сражаться, утверждая его права и власть. В этой связи мне хотелось бы знать: какие у него планы и намерения в отношении нас, колонистов.

Дю Парке с удивлением взглянул на говорившего.

— Позвольте пояснить, — продолжал де Бофор визгливым тоном, который соответствовал его внешности хорька. — Любопытно узнать, что господин де Туаси обещает нам за нашу помощь?

Дю Парке настолько ошеломила прямолинейность вопроса, что он потерял дар речи, и де Бофор, пользуясь его молчанием и сохраняя на лице притворно-подобострастное выражение — будто его слова содержали сладчайший мед, а не смертельный яд, — возобновил свою речь:

— Сказал ли господин де Туаси что-нибудь по поводу отмены пошлин на сахар и на двадцать фунтов табака? Рассматривал ли он возможность снижения налогов и думал ли о том, чтобы облегчить участь плантаторов, разоренных монополией господина Трезеля? Или, быть может, он собирается еще больше увеличить бремя различных поборов? Другими словами, если господин де Туаси хочет, чтобы мы пожертвовали своими жизнями ради утверждения его в должности, то сделает ли он что-нибудь, чтобы облегчить участь тех, кто останется в живых?

Лицо Лефора побагровело от ярости, и было ясно, что долго сдерживать себя он не сможет. Он был не колонистом, а солдатом, который живет одним днем. Мысль о войне скорее радовала его, чем тревожила. Кроме того, он не мог равнодушно смотреть, как слова де Бофора раздражают генерала.

— Черт возьми, сударь, — взорвался Лефор. — Вы хоть соображаете, о чем толкуете? Собираетесь ставить мышеловки в доме, который горит? Вас интересует только ваш собственный клочок земли и вам наплевать, кто правит на острове — французы или англичане.

— Это неприкрытое оскорбление, сударь, — вскричал де Бофор.

— Вне всякого сомнения, если вы, конечно, не достаточно трусливы, чтобы постараться истолковать мои слова иначе.

Бофор ухватился за эфес своей шпаги, но тут патер Шарль Ампто, который стоял рядом, не вмешиваясь в словесную перепалку, положил ладонь ему на руку.

— Сын мой, — проговорил он, — по крайней мере вы должны проявить уважение к дому, в котором находитесь в качестве гостя.

Теперь уже и генерал пришел на помощь священнику.

— Я уверен, — сказал он примирительным тоном, — что господин де Бофор так же сожалеет об инциденте, как и Лефор… Они, я надеюсь, забудут о ссоре, если я напомню, что в первую очередь мы должны хранить верность малолетнему королю. Нам не известно, что происходит во Франции, но каждую неделю к нам приплывают корабли, а это свидетельствует о том, что нас не забывают и что сам кардинал заботится о нас. Если бы не эта забота, откуда бы нам взять продовольствие? Ведь остров не в состоянии обеспечить все население продуктами питания. Монсеньор де Туаси, я уверен, не обманет ваше доверие, которое вы ему окажете.

Бофор послушно снял руку с эфеса шпаги, коротко, с презрительной усмешкой взглянул на Лефора и, повернувшись к генералу, заметил:

— Если бы только Господь внял вашим словам. И вы, сударь, должны простить мою запальчивость, поскольку была задета моя честь.

В данный момент генерал дю Парке хотел только одного: поскорее предать забвению неприятный инцидент. Отбросив всякую мысль о выпивке, он любезно беседовал с несколькими друзьями, когда к нему с обворожительной улыбкой приблизилась Мария. На ее лице дю Парке сумел прочитать обещание всех земных радостей.

— Пойдемте, генерал, — пригласила она. — Ваш завтрак на столе.

Произнося слова благодарности, дю Парке, как бы лаская ее взглядом, уже приготовился последовать за ней, но тут его плеча слегка коснулся патер Шарль Ампто, постоянный советник генерала, неизменно оправдывавший оказываемое ему доверие.

— Я должен поблагодарить вас за своевременное вмешательство, святой отец, — сказал дю Парке. — А то я уже думал, что два негодяя перережут друг другу глотки. По-моему, оба мошенника стоят один другого, хотя Лефор, безусловно, заметно исправился, если вспомнить, каким он был раньше!

— Фактически, — ответил священник, — никто не знает, откуда взялся этот самый Бофор, и он связан с довольно дурной компанией.

— Бофор настоящий авантюрист. Именно такие люди, как он, сеют смуту на Мартинике!

— Вы правы, генерал, — согласился иезуит. — Люди, подобные Бофору, опасны. А потому те, кто управляет островом, должны постоянно лично подавать достойный пример.

Резко повернувшись, дю Парке пристально взглянул на священника.

— Прошу прощения, — проговорил он отрывисто. — Что конкретно вы имеете в виду?

— Не подумайте, сын мой, — сказал патер Ампто, — что я пришел в этот дом только для того, чтобы насладиться вашим пуншем, французским вином и тортом… — При этих словах старый хитрец улыбнулся. — Вовсе нет, сын мой. В действительности мне необходимо довести до вашего сведения важное послание. Я не стану утверждать, что у меня на этот счет есть официальное поручение, но мы, иезуиты, говорили между собой о вас, генерал, и мадам де Сент-Андре…

— В чем дело? — спросил дю Парке резко.

— То, что я скажу, возможно, будет вам неприятно, сын мой, но вы не должны забывать, что я несу ответственность перед самим Господом и королем за добродетельность моей паствы.

— Я был бы очень рад, святой отец, если бы вы перешли к сути дела, — заметил дю Парке.

— Мне не легко подобрать нужные слова, генерал. Говоря об изменениях в характере Лефора, вы сослались на прежние времена, и в этой связи мне хотелось бы напомнить вам о том, как хорошо мы понимали друг друга, когда рассуждали о дурном влиянии, которое оказывали отдельные колонисты и их жены, вступавшие в интимные отношения со своими чернокожими невольниками.

— Разумеется. Уж не предполагаете ли вы, что я теперь одобряю их поступки?

— Нет, сын мой, — ответил священник твердо, — однако своим личным поведением вы потворствуете подобному образу действий. Это мое мнение, но так же считает и настоятель нашего монастыря, патер Бонин. Мне хотелось бы потолковать с вами более откровенно на эту тему, но не здесь, среди этой толпы, где нас могут подслушать.

— Пройдемте в мой кабинет. Там нам никто не помешает.

В кабинете дю Парке предложил священнику кресло, плотно притворил дверь и уселся за письменный стол.

— Постарайтесь по возможности быть кратким, — сказал он. — Я обязан скоро вернуться к гостям.

Однако патер Ампто не дал себя смутить.

— А у меня сложилось впечатление, что они — гости мадам де Сент-Андре.

— Верно. Но они и мои гости. И если именно об этом вы желали со мной поговорить, то, пожалуйста, продолжайте.

— Тогда я сразу перейду к сути. Мы, иезуиты, считаем, что вас слишком часто видят в обществе мадам де Сент-Андре и что своим поведением вы подаете плохой пример всей колонии. Я говорю с вами как частное лицо, но вы — генерал и губернатор — поймете меня тем лучше.

— Другими словами, — вскричал дю Парке, — ради того, чтобы сделать приятное вашему настоятелю, мне следует отказаться от встреч с мадам де Сент-Андре?

— Подобной жертвы мы от вас не требуем, генерал. Мы отлично понимаем, какие крепкие узы связывают вас и эту благородную даму, и мы уважаем ваши чувства. И сожалеем лишь о дурном примере! Если бы вы состояли в браке, то, поверьте мне, никто бы — ни мы, простые иезуиты, ни наш настоятель — не только не возражали, а приветствовали бы ваш союз.

— Короче говоря, вы пришли просить меня жениться на мадам де Сент-Андре?

— Не просить, а умолять вас; да, умолять жениться на ней.

Дю Парке встал и, глубоко задумавшись, несколько раз прошелся взад и вперед по комнате, потом остановился перед священником.

— Это невозможно, — заявил он решительно.

— Что значит невозможно? Разве вы не любите ее? Мне не нужно спрашивать, какие чувства она испытывает к вам. Они проявляются в каждом ее движении.

— Я люблю ее, святой отец. Правда. Но мадам де Сент-Андре урожденная Мария Боннер. Ее отец был у моего дяди Белена д'Энабюка плотником. Впервые я встретился с ней в Дьеппе. В то время она была простой подавальщицей в кабачке.

— Я вас правильно понял? — спросил патер Ампто. — Поскольку мадам де Сент-Андре простолюдинка, вы не хотите, чтобы она носила вашу фамилию?

— Совершенно верно. Как воспримут этот брак члены моей семьи?

— А как восприняла семья господина де Сент-Андре, когда он женился на Марии Боннер?

— Это их дело, а также лично господина де Сент-Андре. Что же касается меня, то я слишком горжусь своим дворянским титулом, чтобы, женившись на женщине низкого звания, потом всю жизнь стыдиться перед своими родственниками, хотя, должен признаться, однажды в припадке слепой страсти я чуть было не решился на подобный брак.

— Наш настоятель, отец Бонин, едва ли одобрит вашу позицию.

— Отцу Бонину нечего заботиться о моих личных делах.

— Сын мой, это вовсе не ваши личные дела. Они касаются колонии и всех жителей острова. Ваша высокая должность обязывает подавать добрый пример. И позвольте напомнить вам, что вы сами в свое время горько жаловались на распространение внебрачного сожительства.

— Прошу вас, святой отец, давайте прекратим этот разговор.

— Мой долг наставить заблудшую овцу на путь истинный. Пожалуйста, не отказывайтесь так легко от влиятельной поддержки, которую оказывает вам отец-настоятель…

Дю Парке ничего не ответил, но он прекрасно понял неприкрытую угрозу. На какое-то время он погрузился в тягостные думы, но прежде чем он смог что-то сказать, патер Ампто заявил:

— Что бы вы там ни говорили, сын мой, вы уже скомпрометировали себя в глазах вашей семьи, имея любовницей женщину низкого происхождения. Однако, сударь, мне кажется, из этой ситуации все-таки есть выход. Почему бы вам не обвенчаться с мадам де Сент-Андре тайно?

— Гм. Тайно… — повторил, размышляя, дю Парке.

— А почему бы и нет? Нравственность была бы спасена, — хотя, увы, и не открыто, — и я убежден, что мадам де Сент-Андре с радостью приняла бы ваше предложение.

— Тайно обвенчаться, — повторил дю Парке. — Боже мой, а ведь это действительно выход.

— Итак, сын мой, — сказал священник. — Я могу обвенчать вас двадцать первого числа в домашней церкви крепости Сен-Пьер.

— А как же быть с предварительным оглашением в церкви? Ведь сегодня уже семнадцатое. Успеем ли…

— Нет необходимости предварительно оглашать. А мой сан священника позволяет мне осуществить бракосочетание.

Дю Парке заметно успокоился, его глаза сияли. Священник поднялся и вышел, быстро ступая мелкими шажками (семеня, по выражению Лефора, как мышь) и довольно потирая ладони.

Известие о поражении монсеньора де Туаси достигло Мартиники 27 ноября 1645 года. Дю Парке и Мария были женаты к тому времени менее недели, а перед ними уже во весь рост встала угроза скорой разлуки, причем никто из них не мог предугадать, как долго она продлится.

Новый генерал-губернатор Наветренных островов подошел к Сент-Китсу 25 ноября и сразу же направил послание де Пуанси с предложением сдаться. Не помышляя об этом, де Пуанси немедленно навел свои пушки на корабль де Туаси. Английский фрегат «Кроун», развернувшись бортом, сделал предупредительный выстрел, и нового генерал-губернатора хватило лишь на то, чтобы показать противнику корму и добавить к длинному перечню преступлений де Пуанси против королевской власти еще одно злодеяние.

Поражение никак нельзя было отнести к разряду почетных, а общее мнение сводилось к тому, что де Туаси следовало хотя бы для виду попытаться сражаться — даже если при этом он потерял бы судно, — а не бежать позорно с поля боя. В результате он сделался на острове всеобщим посмешищем; можно было не сомневаться, что симпатии колонистов принадлежали де Пуанси и что всякое наступление на его позиции не получит должной поддержки с их стороны. Де Пуанси по крайней мере вел себя мужественно, хотя и призвал на помощь англичан. А за нового генерал-губернатора никто теперь, по выражению Лефора, не дал бы и кукушечьего плевка.

В таверне «У гуся» Лефор всесторонне обсуждал сложившуюся ситуацию.

— Господа, — кричал он, — скоро мы начнем пожирать этих англичан в таких количествах, что они у нас полезут из ноздрей! Сегодня утром генерал отправился в Фор-Рояль. И вы знаете, зачем? Чтобы набрать отряд в триста человек и вооружить корабль. Я знаю, о чем говорю, так как пользуюсь полным доверием у генерала.

— А кто будет командовать экспедицией? — спросил кто-то.

— Сам генерал, — ответил Лефор. — Первым заместителем будет его кузен Сент-Обен, а Лапьерье станет за него временно управлять островом.

— Говорят, — заметил поселенец по имени Босолель, — что губернатор Гваделупы Уель де Петитре пока не выполнил предписания о мобилизации своих людей.

— Черт возьми! — вскричал Лефор. — Наш генерал не нуждается в людях с Гваделупы! И было бы странно, если бы такой человек, как Уель, выполнил бы приказ генерал-губернатора де Туаси. Ведь Уель только радуется, видя, как его враг, де Пуанси, поддает жару де Туаси. Пусть две собаки, считает он, сожрут друг друга. Уель надеялся стать вместо де Пуанси генерал-губернатором Наветренных островов. И знаете, господа, какие мысли роятся в голове у него, когда он сидит в своей усадьбе на Гваделупе? Он думает: «Пускай два генерал-губернатора сами разбираются со своими делами, а мне нет расчета лезть из-за них под пули!» Вот как думает Уель, и поверьте мне, так или иначе, а он в конце концов добьется своего.

— И чего же? — спросил Босолель.

— Генерал-губернаторства или же деревянной колоды, на которую удобно класть голову перед палачом!

Загрузка корабля шла полным ходом. Ее прервали лишь ночью, когда сделалось так темно, что разглядеть можно было только якорные огни «Сен-Лорена». Но с рассветом работа вновь закипела, и днем уже около двадцати каноэ сновали между фрегатом и берегом, перевозя колонистов, которые вызвались участвовать в операции и теперь во весь голос весело пели песни после прощальной кружки крепчайшего рома.

Генерал руководил погрузкой, оставаясь на берегу, поскольку, помимо людей, на лодках доставляли на судно и бочонки с порохом, требовавшие аккуратного с собой обращения. Курить было запрещено, чтобы не подвергать опасности груз и гребцов. Им также строго наказали следить за тем, чтобы в лодки не проникала вода: подмоченный порох ни на что не годился.

Уже закатили последнюю бочку с порохом, и гребцы заняли в каноэ свои места, ожидая сигнала к отплытию, и последние двадцать поселенцев стояли со своими вещами по колено в воде, собираясь сесть в лодки, которые должны были доставить их на корабль. Наконец, приготовления как будто завершились и можно было приступать к выполнению плана. Но не успел генерал поднять руку, подавая сигнал груженым каноэ, как воздух потряс оглушительный взрыв. Через мгновение на воде возник огромный черный кратер, который тут же исчез, а образовавшийся на этом месте бешеный водоворот затянул в морскую глубь несколько находившихся в непосредственной близости лодок; некоторые из них вновь вынырнули лишь через десять и более секунд. В наступившей после взрыва тишине послышались крики испуганных людей и пронзительные вопли раненых.

Ударная волна сбила дю Парке с ног. Поднявшись, он увидел спешивших к месту происшествия последних колонистов-добровольцев.

— Осторожно! — крикнул он. — Назад!

Генерал опасался второго взрыва, но волонтеры даже не обратили внимания на его предостережение. Они хорошо поели, еще лучше выпили, и им было все нипочем. Как есть, при полном снаряжении, они устремились в глубоководье, желая помочь своим товарищам. Под тяжестью намокших вещей и одежды несколько из них — совсем не пострадавших от взрыва — не смогли держаться на поверхности и незаметно для окружающих утонули.

Неповрежденные лодки вытащили на берег, но немало пошло и ко дну. Ни в тот момент, ни позднее никто не смог определить истинную причину взрыва, но вероятнее всего казалось, что какой-то курильщик нечаянно обронил на дно лодки зажженный фитиль и таким образом поджег порох. Легко раненные представляли собой не менее жалкую картину, чем их мертвые и покалеченные собратья. Их, как видно, в первую голову удручали не раны, а то, что они не смогут участвовать в военной экспедиции.

По оценкам дю Парке, шесть затонувших каноэ были гружены бочонками с порохом. Серьезная утрата, но не столь серьезная, как людские потери. Точное число жертв можно было установить только после переклички на борту «Сен-Лорена». Оставшиеся каноэ быстро закончили погрузку и теперь ничто не мешало поднять якорь. Дю Парке покинул остров последним. Удаляясь в лодке от берега, он видел среди деревьев домашнюю церковку, а рядом — жилище настоятеля иезуитов. И ему внезапно вспомнилось пророчество Мелоди. В переводе отца Бонина его слова гласили: «Будет большой грохот и много убитых». Генерал почувствовал, как по телу пробежали мурашки при мысли о сношении негра с дьяволом, но в него также вселяла уверенность и надежду предсказанная Мелоди победа. Это послужило известным утешением после трагедии, омрачившей начало похода.

Прямо со старта «Сен-Лорен» развил завидную скорость и за короткий срок покрыл такое расстояние, что дю Парке в конце концов пришлось просить капитана убрать паруса с тем, чтобы фрегат не оказался вблизи острова Сент-Китс до ночи. Только через несколько часов с наступлением темноты, которая в тропиках происходит внезапно, «Сен-Лорен» вновь поднял все паруса и двинулся без огней к мысу Десабле.

Между тем Сент-Обен отобрал двадцать человек сопровождать генерала на берег. Это были, с его точки зрения, наиболее надежные и опытные воины. Однако среди остальных членов команды возникло сильное недовольство, когда они узнали, что в том случае, если двух юношей удастся захватить без сопротивления и шума, то настоящего сражения не будет и их помощь не понадобится. Сент-Обену удалось в какой-то мере их успокоить, когда он поделил других участников набега на два отряда, которым при необходимости предстояло поддержать головную группу.

Командир фрегата капитан Дессье неоднократно раньше посещал Сент-Китс, но никогда еще не бросал якорь в уединенном месте близ мыса Десабле. А потому он подходил к острову осторожно, непрерывно промеряя глубину лотом. Все паруса убрали, и судно толкали вперед десять матросов с длинными шестами под руководством лотового.

Это было трудное и рискованное продвижение, тем более что по пути требовалось ставить на воде приметные знаки. Ведь обратно плыть следовало по тому же фарватеру, иначе существовала опасность сесть на мель и в результате оказаться в руках противника.

Было довольно темно, но опытный глаз капитана различал силуэты пальм на берегу. Капитан хорошо запомнил их контуры и рассчитывал, ориентируясь на них, благополучно покинуть прибрежные воды.

Скоро он приказал матросам прекратить работать шестами и, удовлетворенный результатами промерки глубины, распорядился бросить якорь. Спустили шлюпки, и генерал, предупредив людей о необходимости соблюдать тишину, подал знак к отплытию. К тому времени темнота сгустилась до такой степени, что лодки, отойдя всего на несколько ярдов от борта «Сен-Лорена», сделались невидимыми для оставшихся на палубе членов команды.

По пути к берегу генерал дю Парке пришел к выводу, что первым делом необходимо найти человека, которому известно точное место укрытия племянников де Пуанси. Теперь, когда предстояло практически осуществить задуманное, стоящая перед ним задача представилась генералу более трудной и сложной, чем при планировании на Мартинике. Но это не остановило и не обескуражило его, и он первым прыгнул в мелководье и ступил на берег Сент-Китса. Затем он снова зашел по пояс в воду, чтобы принять меры против нечаянного столкновения между собой подплывающих шлюпок.

После того как все благополучно высадились, дю Парке вызвал несколько солдат, из которых отобрал трех человек. Отойдя с ними в сторону и внимательно, насколько позволяла темнота, осмотрев каждого из них, он сказал:

— Вы поодиночке пойдете по направлению к тем огонькам, которые мы видели по дороге к берегу. Весьма вероятно, что они указывают на присутствие людей: часовых или дозорных. Кого-нибудь из них нужно захватить в плен, чтобы получить сведения относительно убежища племянников бывшего генерал-губернатора. Заметив кого-то вблизи огня, ничего сами не предпринимайте; вернитесь и доложите мне, а я уже скажу, как поступить.

Указав каждому разведчику направление, по которому тому следовало двигаться, генерал присоединился к отряду, укрывшемуся среди скал у самой воды. Они лежали молча, поджидая своих ушедших товарищей.

На море — никаких признаков «Сен-Лорена». Его мачты не вырисовывались на фоне ночного неба, затянутого легкими облаками. За корабль можно было не волноваться, и генерала беспокоила лишь мысль о людях, посланных в разведку. Один из них вскоре вернулся и сообщил, что огонек, к которому он направился, исходил от масляной лампы, висевшей в маленькой хижине. Наблюдая через окошко, он, мол, убедился, что в хижине никого нет.

Второй разведчик принес известие более неприятное. Он тоже обнаружил огонь, который искал. В данном случае это был костер, разложенный, по его мнению, грабителями, заманивающими корабли на прибрежные скалы.

С особым нетерпением дю Парке ждал возвращения третьего посланника. Если он вернется с такими же результатами, что и первые двое, то придется посылать еще людей по другим маршрутам, а это означало потерю драгоценного времени. А ведь успех предприятия в полной мере зависел от разумного использования каждой минуты пребывания на острове.

Прошла, казалось, целая вечность, когда звук приближающихся шагов заставил насторожиться лежавших среди камней участников рейда; вскоре в поле зрения появилась фигура причудливой формы. Это был человек с огромным узлом на спине.

Молча приблизившись, он сбросил свою ношу на песок. Узел задвигался и громко захныкал.

— Я принес мошенника, — проговорил третий разведчик, — который никогда снова не посмеет совать свой грязный нос в чужие дела. Нынешний эпизод, мне думается, послужит ему хорошим уроком!

— Молодец! — сказал генерал. — Развяжи его, и мы посмотрим, что он сможет нам сообщить…

— Как тебя звать? — спросил дю Парке, когда у пленника вынули изо рта кляп.

— Дюран Сануа!

— Итак, Дюран Сануа, ты, безусловно, должен знать, где находятся племянники вашего командира. Покажи нам туда дорогу, и с тобой ничего не случится.

Генерал сделал паузу, но когда юноша промолчал, он продолжил:

— С другой стороны, если ты будешь настаивать на своем незнании их местонахождения, если откажешься показать нам дорогу или попробуешь подать сигнал, который может нас выдать, то я без колебаний перережу тебе горло.

От страха несчастный пленник был скорее мертвый, чем живой. Напрягая зрение, он старался разглядеть в темноте лица дю Парке и его спутников. То немногое, что ему удалось увидеть, нисколько не успокаивало: обвешанные оружием волонтеры выглядели угрожающе.

— Ты знаешь, где живут племянники генерал-губернатора? — вновь спросил дю Парке.

Наконец Дюран Сануа сумел вместо ответа кивнуть головой.

— В таком случае ты отведешь нас туда. Но помни: если ты издашь малейший звук, сделаешь движение или позволишь себе жест, который покажется нам подозрительным, то моментально получишь пулю в спину!

Дрожавшего пленника поставили на ноги. Почувствовав между лопатками прикосновение дула пистолета, он совсем потерял голову и сразу, спотыкаясь, пошел вперед, однако генерал его попридержал, чтобы еще раз проинструктировать своих людей. Как только они поднимутся по крутому склону на равнину, сказал дю Парке, им нужно разделиться, чтобы при нападении на одну из групп другие могли бы прийти ей на помощь. Сент-Обен, вынув из чехла свой пистолет, занял место генерала за спиной пленника, и процессия двинулась вверх по склону.

Достигнув вершины, они обнаружили, что в глубь острова вела лишь одна дорога, по обе стороны которой изредка встречались убогие, очевидно, покинутые лачужки. Через короткое время они оказались около одинокой хижины; внутри горел свет. Их проводник, несомненно, рассчитывавший на скорое освобождение, сообщил, что это и есть убежище двух юношей, которых они ищут.

Дю Парке приказал ближайшему солдату охранять пленника и позаботиться о том, чтобы он не болтался под ногами. Солдат послушался с явной неохотой: как и каждому члену команды, ему не терпелось лично участвовать в операции. Теперь же он был вынужден вернуться с пленником к обрыву на морском берегу.

Генерал и его кузен подошли к домику, где обитали племянники де Пуанси, и дю Парке, осторожно раздвигая пальмовые листья, образующие стены строения, попытался заглянуть вовнутрь, где горел фонарь, послуживший им путеводной звездой. В комнате как будто никого не было. Стараясь не шуметь, он стал огибать домик и вдруг уловил легкий храп. Этот звук мог указать на присутствие обоих юношей, но с таким же успехом мог исходить и от усталого часового, уснувшего на посту. В любом случае следовало предварительно выяснить: сколько людей находится в хижине. Своими наблюдениями и соображениями дю Парке поделился с кузеном.

— С вашего позволения, генерал, я войду один, — сказал Сент-Обен. — На мне форма французского капитана, и мое появление не вызовет подозрений у возможной охраны. Я найду что сказать, спрошу о чем-нибудь безобидном. Но если ребятишки одни, то я подам вам знак, и вы последуете за мной.

— Отличная мысль, — одобрил дю Парке. — Натолкнувшись на охрану, вы можете заявить, что направлены командиром с посланием к племянникам генерал-губернатора. Желаю удачи, капитан.

Уже не прячась, Сент-Обен, обогнув хижину, приблизился к двери и тихо постучал. Никакого ответа. По давнему обычаю двери на островах никогда не запирались, а потому капитан беспрепятственно проник в помещение.

Он очутился в комнате, освещенной масляной лампой. В ней действительно никого не было, но в дальнем правом углу виднелась полуоткрытая дверь. Спокойно подойдя, Сент-Обен распахнул ее, ожидая в любой момент настороженного окрика, но кругом царила мертвая тишина. Вторая комната, куда не проникал слабый свет фонаря, была погружена во мрак. Сент-Обен вынул из-за пояса пистолет и взвел курок, стараясь вести себя как можно тише.

Затем, прихватив фонарь, он на цыпочках вошел в темное помещение. Подняв над головой фонарь, он увидел два грубо сколоченных, стоявших рядом топчана, на которых кто-то спал. Прежде чем подавать сигнал, Сент-Обен хотел убедиться, что здесь в самом деле спят племянники де Пуанси. Поставив фонарь на подобие стула, под которым в беспорядке валялись две пары ботфортов, Сент-Обен вытащил из-за пояса второй пистолет и зарядил его, на этот раз не заботясь о тишине. Разбуженный щелчком взведенного курка, один из спящих повернулся и спросил:

— Это ты, Ривери?

Не отвечая на вопрос, Сент-Обен коротко проговорил:

— Поднимайтесь и ведите себя тихо.

Юноша моментально вскочил и, сидя на краю топчана, спросил:

— В чем дело, Ривери? Кто-то поднял тревогу?

Он усиленно тер глаза и пытался разглядеть человека, державшегося в тени.

— Разбудите своего брата и предупредите его, чтобы он тоже не шумел.

— Тебе прекрасно известно, что Гольбер очень утомлен. Неужели так уж необходимо будить его? Произошло что-то серьезное? И к чему эти пистолеты?

— Скоро узнаете, сударь. Ну а теперь не теряйте времени даром.

Шарль встал и уже собирался разбудить брата, когда ему — еще сонному — бросилось в глаза, что говоривший с ним человек — то ли своей речью, то ли фигурой — сильно отличался от Ривери.

Отскочив назад и шаря за спиной, будто нащупывая оружие, он громко спросил:

— Кто вы? Что вам здесь нужно? Кто позволил вам войти?

Его встревоженный голос разбудил брата.

— Не двигаться, вы оба, — крикнул Сент-Обен. — Если кто-то из вас издаст хоть один звук, то получит пулю в лоб!

Услышав голос Сент-Обена, в спальню ворвались шесть солдат во главе с генералом.

— Итак, они в наших руках! — воскликнул дю Парке радостно. — Великолепно, капитан! Теперь нужно действовать быстро. — И, повернувшись к юношам, которых ужас, казалось, приковал к полу, сказал: — Мы не причиним вам вреда и берем вас в плен только из политических соображений. Ваш дядя — мятежник, но вы сами будете всего лишь нашими заложниками.

— Что вы собираетесь с нами сделать? — спросил старший Гольбер, который, несмотря на усталость, как будто в полной мере владел своими умственными и физическими способностями.

— Я возьму вас с собой на Мартинику. Продолжительность вашего пребывания в плену будет целиком зависеть от вашего дядюшки. А теперь или вы пойдете добровольно, или же мне придется приказать связать вас и нести.

— Вас достаточно много, чтобы скрутить нас, — ответил Гольбер, — а потому мы уступаем силе, но мой дядя, я надеюсь, заставит вас дорого заплатить за эту пиратскую выходку!

— Мой бедный мальчик, — проговорил дю Парке с заметной иронией. — Вашему дяде отрубят голову. Это все, на что он с этого момента может рассчитывать. А сейчас пошевеливайтесь. Мы должны спешить.

Оба юноши подчинились. Одетые только в ночные рубашки, они прошли мимо волонтеров, у которых вовсе не было желания подтрунивать над их неподобающим видом. Они не искали ссоры с подростками, а, наоборот, сочувствовали им.

Выйдя из хижины, Шарль и Гольбер почувствовали, как их схватили за руки и заставили идти к берегу. Немного погодя вся группа спустилась по склону к воде. К тому времени сделалось светлее: сквозь облака, которые начали рассеиваться, уже пробивалась луна и не было сомнений, что скоро всю округу зальет яркий свет. Нельзя было терять ни минуты. На берегу их ждали Дюран Сануа, связанный по рукам и ногам, и его охранник.

— Ты правильно сделал, вновь связав его, — заметил дю Парке. — Оставь его как есть на дороге. Кто-нибудь найдет завтра утром, и он выболтает все, что ему довелось увидеть.

Генерал весело рассмеялся, а за ним и его люди, которые, столкнув лодки на воду, быстро расселись по местам вместе с пленниками. Не успели гребцы опустить весла в воду, как генерал, смотревший в сторону «Сен-Лорена», вскрикнул от удивления.

Взглянув туда же, его спутники поняли причину столь неожиданного проявления чувств. По направлению к фрегату на всех парусах летел другой корабль. И хотя оба судна уже находились друг от друга на расстоянии орудийного выстрела, их пушки почему-то молчали. С тревогой генерал подумал о возможных осложнениях. Он приказал гребцам налечь на весла, чтобы достичь «Сен-Лорена» до начала сражения, и поздравлял себя в душе со своевременным захватом племянников де Пуанси. Через несколько минут дю Парке поднялся на палубу своего корабля, где его сердечно приветствовал капитан, сияющий от радости.

— Это «Сардоникс», генерал! — крикнул он, указывая на корабль. — Это «Сардоникс» господина де Лафонтена. Подкрепление, которого мы совсем не ждали.

— Лафонтен! — воскликнул, в свою очередь, генерал. — Замечательный малый, этот Лафонтен! Снарядил корабль на собственные деньги и прибыл поддержать нас. И заранее ничего не сказал мне. Черт побери, я должен отправиться к нему и потолковать.

— Я сейчас посигналю ему, — сказал капитан.

Дю Парке смотрел на обступивших его волонтеров, и ему в голову внезапно пришла сумасшедшая идея. Он вспомнил Мелоди и его пророчество. Предсказанная им победа заставила забыть о возможных сношениях негра-невольника с сатаной.

— Друзья! — вскричал он. — Вам не терпится посчитаться с англичанами. Как видно, скоро у вас появится такая возможность.

Баркас с «Сардоникса» доставил на «Сен-Лорен» господина де Лафонтена — одного из самых богатых и влиятельных людей на Мартинике, питавшего к генералу огромное уважение. Глубина его добрых чувств к дю Парке могла сравниться только с силой его ненависти к де Пуанси.

Когда де Лафонтен вскарабкался на борт «Сен-Лорена», генерал поспешил ему навстречу, протягивая обе руки.

— Черт возьми! — вскричал он. — И как вы до этого додумались? Что побудило вас присоединиться ко мне? Я, знаете ли, по-настоящему встревожился, увидев ваш корабль!

— Я готовился, генерал, в тайне — еще более строгой, чем соблюдали вы. Был уверен: скажи я вам о своих планах, и вы стали бы категорически возражать. С другой стороны, мне казалось вполне вероятным, что, если вам удастся захватить племянников де Пуанси, то вы скорее согласитесь с моим предложением.

— И каково же оно, позвольте вас спросить?

Вместо прямого ответа де Лафонтен сказал:

— Если я не ошибаюсь, в вашем распоряжении триста человек. На «Сардониксе» у меня значительно больше — целых четыреста, если быть точным.

Дю Парке тихо свистнул, выражая таким способом свое удивление и восхищение.

— А это означает, что мы вместе располагаем отрядом в семьсот человек!

— Другими словами, несколько большей силой, чем у господина де Пуанси! — заметил де Лафонтен.

— Вы, пожалуй, правы, но не следует забывать англичан, — напомнил дю Парке.

— У вас есть какие-нибудь сведения о величине английского гарнизона?

— По-моему, две или три тысячи солдат, — ответил дю Парке.

Де Лафонтен явно не ожидал услышать столь внушительную цифру. Некоторое время он молчал и несколько обескураженно смотрел на дю Парке, а затем прямо заявил:

— Почему бы нам не захватить их врасплох? Вы думали об этом? Можно не сомневаться, что де Пуанси ожидает нападения прежде всего со стороны моря, а не с суши. Таким образом, если мы будем действовать быстро и зайдем с тыла, то он не успеет позвать на помощь своих английских союзников.

Теперь погрузился в размышления уже дю Парке. До сих пор ему везло, мелькнуло у него в голове. Племянники де Пуанси в его руках, но «победа», предсказанная Мелоди, возможно, как раз впереди.

— Послушайте, Лафонтен, — проговорил он наконец. — У меня, кажется, есть дельная мысль, которая обеспечит нам успех. А она сводится к следующему: я высаживаюсь на берег первым и веду своих людей по суше на Бастер. Через короткое время вы со своим отрядом следуете за мной. Когда я начну атаку, вы прикроете мой тыл и левый фланг на случай, если Уорнер все-таки выступит против меня. А если атака захлебнется, то вы пришлете подкрепление.

— Великолепно. И мы возьмем в плен самого де Пуанси!

— Более того, — продолжал генерал, захваченный собственным дерзким планом, — ни у кого нет лучших проводников по острову, чем у меня!

— Полагаю, — улыбнулся Лафонтен понимающе, — вы имеете в виду племянников де Пуанси. Превосходная идея! Не будем терять времени!

Солнце только-только поднялось над горизонтом, а уже сделалось очень жарко. Бодро шагавшие волонтеры заметно снизили темп. Чтобы чересчур не обременять себя, они взяли с собой еды и питья лишь на один день. К середине утра, когда отряд находился уже от Бастера на расстоянии трех пушечных выстрелов, стало просто невыносимо жарко, и генерал был вынужден сократить переходы и увеличить время привалов.

Наконец волонтеры подошли к краю широкого поля, густо поросшего гигантскими колючими кактусами, похожими на канделябры. После непродолжительного отдыха, они приготовились пройти последний — как надеялись — этап похода, но тут неожиданно раздался выстрел. Изумленный дю Парке остановился, его люди напрягали зрение, стараясь обнаружить стрелка. Однако нигде не было видно ни души. Затем послышался второй выстрел, за ним последовал третий и четвертый.

Поскольку явно стреляли не по отряду, генерал заключил, что дозорных расставили через определенные интервалы за городской чертой и что таким путем они поддерживали друг с другом связь и в случае необходимости подавали гарнизону сигнал опасности. Он никак не думал, что де Пуанси с такой тщательностью организует охрану города по всему периметру, особенно, если учесть, что у него не было причин опасаться нападения из глубины острова. Теперь элемент внезапности был утрачен.

Догадываясь, о чем думает кузен, Сент-Обен заметил:

— Де Пуанси ведь не дурак!

Хотя условия теперь складывались не столь благоприятно, генерал, собрав своих людей, сообщил о том, что их обнаружили, и потом добавил:

— Следовательно, нам нельзя терять ни минуты. Мои должны немедленно атаковать и занять Бастер!

Его слова были восприняты с огромным энтузиазмом. Воодушевляемые примером своего командира, они быстро двинулись вперед. Знойное полуденное солнце сияло над крышами домов маленького городка, стены форта сверкали, будто посеребренные. Вдруг дю Парке в нерешительности остановился. Казалось странным, что, несмотря на поднятую часовыми тревогу, форт хранил молчание. Никаких предупредительных выстрелов. Сент-Обен, однако, настойчиво убеждал не задерживаться.

— Отступать уже поздно, — говорил он. — Мы лишь теряем дорогое время. Нужно атаковать! Лафонтен скоро будет здесь с подкреплением, и, если мы к их подходу не займем город, они нам помогут.

Не успели дю Парке и Сент-Обен закончить разговор, как со стороны форта донесся страшный грохот и его стены окутали клубы черного дыма. Волонтеры бросились на землю; среди них было немало убитых, раненые громко кричали и стонали от боли.

Сент-Обен старался собрать оставшихся в живых и перевести их в места, где можно было укрыться. Однако людей дю Парке охватила паника, и это позволило канонирам форта спокойно заряжать и стрелять по фигурам, слепо мечущимся по полю в поисках хоть какого-нибудь бугорка или ложбинки. Но повсюду бегущих настигала секущая картечь.

Генерал пришел в ярость, увидев, насколько велики потери, и поняв, что число жертв постоянно росло под убийственным пушечным огнем. Без сотни мушкетов новейшего образца — какими располагал Лефор, оставленный им в помощь Лапьерье, — нечего было и надеяться заставить замолчать пушки форта. Дю Парке также отчетливо сознавал, что собрать людей в их нынешнем состоянии невозможно. Они оказались полностью деморализованными, еще даже не столкнувшись с противником, и, по-видимому, думали только о спасении — каждый для себя.

— Мы пропали! — крикнул Сент-Обен генералу.

— Да, — ответил дю Парке. — По крайней мере мы в самом деле пропадем, если срочно что-нибудь не предпримем. Послушайте, кузен, если вы согласны, мы все еще можем попытаться штурмом овладеть городом.

— Если вы поведете, генерал, я готов повсюду следовать за вами…

— Мы должны подать пример, — оживился дю Парке. — Мы оба должны возобновить наступление и таким путем пристыдить тех, кто попробует остаться позади и держаться в тени.

Генерал встал во весь рост и вышел на открытую местность, где его могли видеть все волонтеры.

— Город наш! — закричал он. — Нам нужно лишь войти в него! Жители сохранили верность Франции и ждут от нас, чтобы мы их освободили и опять подняли над фортом французский флаг. Вперед, друзья!

В тот самый момент, когда некоторые колонисты, преодолев первоначальный страх, намеревались выйти из своих убежищ и присоединиться к генералу, с востока — примерно с той стороны, откуда пришел отряд дю Парке, — донеслись звуки оживленной ружейной перестрелки.

— Наше подкрепление! — воскликнул Сент-Обен радостно. — Лафонтен с солдатами спешит нам на помощь. Вперед!

И будто влекомый неведомой силой, он устремился по направлению к форту. Не отставал от него и генерал. Они не оборачивались и не знали, следует ли кто-нибудь за ними.

Пушки по-прежнему вели огонь, но уже не залпами, а поочередно, так что у канониров было достаточно времени хорошо прицелиться. В результате наступавшие опять понесли тяжелые потери, а когда они приблизились к стенам крепости на расстояние мушкетного выстрела, то количество убитых и раненых стало стремительно возрастать.

Но дю Парке и Сент-Обен казались неуязвимыми. Они продолжали бежать к форту.

Мушкетный огонь со стороны Бастера перекликался с ружейными залпами на востоке, где, по предположениям, должен был действовать отряд Лафонтена. По оценкам генерала, он столкнулся с англичанами где-то в районе ущелья Буйен. Дю Парке прекрасно понимал, что судьба его людей и его собственная целиком зависела от исхода этого сражения. Если Лафонтен потерпит поражение и отступит на «Сен-Лорен» или на «Сардоникс», то он сам, Сент-Обен, и все волонтеры будут или убиты, или же взяты в плен.

Оба кузена временно укрылись за каменным домом на окраине города.

— Единственный выход из создавшегося отчаянного положения, — проговорил генерал, как только смог отдышаться, — единственный выход — в том случае, если Лафонтен не придет на выручку, — это захватить гавань. Когда она окажется в наших руках, мы сможем завладеть любым кораблем, стоящим на якоре. Для выполнения этой задачи у нас достаточно людей. Соберите их, капитан, и скажите им, что мы без промедления будем наступать на гавань.

Не говоря ни слова, Сент-Обен отправился выполнять приказ. Передвигался он сильно пригнувшись, спасаясь от мушкетного огня. Теперь, когда они находились в городе, пушки форта умолкли. Все дома оказались покинутыми, вокруг сновали лишь волонтеры дю Парке. Как только жителей известили о приближении отряда в триста человек, они все ушли в форт.

С трудом капитану Сент-Обену удалось собрать около пятидесяти человек, остальные в страхе бежали. По дороге к генералу некоторые колонисты, не стесняясь, высказывали мнение, что отряд завели в ловушку. У всех было только одно желание: поскорее вернуться на Мартинику.

— У нас нет корабля, — напомнил дю Парке. — Чтобы возвратиться на наш остров — нам нужно завладеть одним из судов, стоящих на якоре, здесь в гавани. Отступать все равно уже некуда.

Перестрелка в ущелье Буйен как будто стихла. Однако никто не знал, одержал ли Лафонтен победу и уже спешил к ним на помощь или был вынужден отойти. Внезапно Сент-Обен заметил, что исчезли оба племянника де Пуанси, которые, вероятно, воспользовавшись всеобщим смятением, сбежали. Он уже хотел отрядить несколько человек на поиски беглецов, однако дю Парке, отрицательно покачав головой, проговорил:

— Пусть себе удирают, кузен. Они нам больше не пригодятся, а будут лишь обузой. Для нас теперь существуют только две возможности: спастись или попасть в плен. — И, повернувшись к волонтерам, он сказал:

— Друзья, нам нужно во что бы то ни стало захватить порт. Это наш последний шанс выбраться отсюда.

После некоторого колебания колонисты решительно двинулись вперед. Люди, казалось, почувствовали новый душевный подъем. Словно оберегаемые чудодейственной силой, они невредимыми достигли центральной части города: никого не задели вражеские пули. Но вот ушедший вперед колонист резко повернулся и крикнул:

— Они здесь! Они атакуют!

И верно. Защитники крепости предприняли вылазку.

— Прячьтесь в домах, — закричал дю Парке, указывая на хижины по обе стороны улицы. — Огонь по противнику! Не торопитесь и не тратьте зря патроны. Каждая пуля должна найти свою жертву. Если станете целиться в грудь, то не промахнитесь!

Однако он тут же обнаружил, что говорит, по сути, сам с собой: при первых же признаках опасности волонтеры, подобно испуганным овцам, разбежались в разные стороны. На месте остались только генерал и Сент-Обен. С четырьмя пистолетами на двоих у них было мало надежды устоять против многократно превосходящих сил противника.

Они укрылись в ближайшей хижине и, заняв позиции у окон, стали ждать, когда враг приблизится на пистолетный выстрел. Первый же появившийся солдат получил от генерала пулю в грудь.

Он бежал так быстро, что и после смертельного ранения продолжал по инерции двигаться, прежде чем, перевернувшись дважды через голову, как подстреленный заяц, затихнуть навсегда посредине улицы. Несколько секунд спустя Сент-Обен убил второго солдата.

К этому времени главные силы противника уже находились не далее, как в двадцати шагах. Не было никаких признаков сопротивления волонтеров. Судя по грохоту, стреляла только противоположная сторона. Залетавшие рикошетом в дом пули с глухим треском вонзались в пол, потолок, мебель.

Криво усмехнувшись и обращаясь к дю Парке, Сент-Обен прошептал:

— Кузен, по всем признакам, храбрецы бросили нас на произвол судьбы, и мы скоро окажемся в плену.

— Трусливые негодяи удрали без оглядки; нам лучше спрятаться здесь, быть может, нас двоих не заметят.

Солдаты уже миновали жилище, в котором нашли убежище дю Парке и Сент-Обен, и направились дальше с явным намерением вновь установить свой контроль над городом. Порой раздавались мушкетные выстрелы, но ничто не свидетельствовало о том, что люди генерала по-настоящему оборонялись. Пока никто не заходил к ним в дом в поисках незваных гостей.

Сент-Обен жестом указал на маленькую комнату; свет едва проникал в нее сквозь крошечное окошечко высоко под потолком.

Догадываясь, о чем подумал его кузен, дю Парке сказал:

— Вы правы. Мы спрячемся там и, возможно, сумеем дождаться ночной темноты. Боюсь, что нам — в лучшем случае — придется пробыть на острове довольно долго; и все благодаря пророчествам Мелоди и вмешательству Лафонтена. Чтоб обоих черти взяли.

Вместе с Сент-Обеном генерал присел на корточки в самом темном углу комнаты, где их практически не было видно. До них начали доноситься тревожащие звуки: разбиваемые в щепки какие-то деревянные предметы и пронзительные крики. Они слышали голоса солдат, смех и порой дикие вопли.

— Они обыскивают дома, — прошептал генерал. — Очищают город. А когда обнаруживают кого-нибудь из наших бедняг-волонтеров, то пускают ему пулю в лоб.

Его слова подтверждались отдельными мушкетными или пистолетными выстрелами.

Говоря, дю Парке положил ладонь на руку капитана. Внезапно Сент-Обен почувствовал, как сжались пальцы генерала: дверь отворилась и в дом вошел солдат. В одной руке он держал тяжелый мушкет, который, очевидно, не успел перезарядить, а в другой — палаш.

Осторожно осмотревшись и не обнаружив признаков присутствия врага, солдат воткнул палаш в стол, нисколько не заботясь о причиняемом ущербе, и принялся разглядывать различные безделушки на полках шкафчика, явно завезенного из Франции. Два или три понравившихся ему предмета он сунул в карман, а потом, взяв в руки палаш и громко хрюкая при каждом ударе, начал наотмашь рубить стены и мебель.

Дю Парке и Сент-Обен не шевелились. Застыв, подобно статуям, они едва дышали и с трудом сдерживали себя, чтобы не пристрелить мародерствующего солдата. Тот уже собрался уходить, когда в дверях показался его товарищ.

— Никого? — спросил он.

— Никого. Я все обыскал.

Оба вышли, но почти сразу же второй солдат вернулся и выпалил из мушкета просто так, без всякой цели.

Вскоре после них в дом пришли трое других солдат. Они исследовали стены, потолок, обстановку. Один из них с силой пнул ножку стола, которая отломилась. Другой опрокинул шкафчик. Выдвижные ящики выпали, их содержимое рассыпалось по полу. Третий солдат направился к двери комнаты — где дю Парке и Сент-Обен сидели, стараясь сжаться в комочек, — и, вытащив из-за пояса пистолет, выстрелил наугад в темное помещение. Сент-Обен даже не моргнул глазом, когда пуля вонзилась в пол в нескольких дюймах от его ноги.

Другой солдат, который вышел на улицу, позвал снаружи:

— Пошли! Уже поздно. Никого больше не осталось.

Эти буйные визитеры были последними. Однако еще в течение двух с половиной тревожных часов генерал и его кузен, почти не разговаривая и не двигаясь, вели непрерывное наблюдение сквозь щели в стенах из пальмовых листьев. К заходу солнца дю Парке уже принял решение относительно дальнейших действий, а когда совсем стемнело, он и Сент-Обен, соблюдая осторожность, покинули дом и пошли прочь от города.

Дю Парке и Сент-Обен провели три дня и три ночи, скитаясь по сельской местности вокруг Бастера; все их попытки выбраться с острова потерпели неудачу. Питались они сахарным тростником и фруктами, которые повсюду росли в изобилии, и было достаточно ручейков, чтобы утолить жажду. Но всякий раз, пробираясь к берегу моря, они натыкались на дозорных, и, чтобы избежать пленения, они были вынуждены вновь отходить в глубь острова.

Дю Парке и Сент-Обену остались лишь два пути: укрыться в монастыре монахов-капуцинов, где они наверняка получили бы кровь и пищу и были бы недосягаемы для французских военных властей, или сдаться на милость победителя.

У первого пути были определенные преимущества. В монастыре генерал с кузеном могли с относительным комфортом подождать, пока монсеньор де Туаси или кто-нибудь еще в конце концов не одолеет де Пуанси. Второй путь как будто вообще не сулил каких-либо преимуществ.

Рассматривая альтернативные возможности, Сент-Обен заметил:

— Если мы сдадимся, откуда нам знать, как с нами поступит господин де Пуанси?

— Когда я говорил о сдаче, — ответил генерал, — то имел в виду вовсе не господина де Пуанси, а капитана Томаса Уорнера. Ведь он офицер, моряк и губернатор.

— А если он передаст нас де Пуанси?

— Придется рискнуть. Но я не думаю, чтобы человек таких моральных качеств, как Уорнер, обошелся подобным образом с пленными нашего звания, обратившимися к нему в поисках защиты.

И вот вечером на третий день скитаний дю Парке и Сент-Обен направились в сторону Бастера, намереваясь попросить убежища в расположенном рядом монастыре капуцинов. Найти его не составило труда, поскольку здание возвышалось на холме, а его деревянную колокольню было видно издалека. Однако по мере приближения к городской черте они обнаружили, что его улицы по-прежнему патрулировали солдаты, которые заходили в дома и расспрашивали о беглецах. Для генерала явился неприятной неожиданностью тот факт, что, по всей видимости, де Пуанси знал об их присутствии на острове и организовал на них настоящую охоту.

Дю Парке и его кузен благоразумно переждали, пока дозорные не закончат обход и не уйдут со своими фонарями в форт. Затем под покровом темноты они прокрались к монастырю. Но здесь их постигло новое жестокое разочарование. Хотя сама монастырская территория не патрулировалась, в непосредственной близости находилось столько дозорных, что подойти незамеченным к воротам монастыря было абсолютно невозможно. Мятежный генерал-губернатор, очевидно, предусмотрел все варианты и ходы.

— Послушай, кузен, — проговорил Сент-Обен с напускной веселостью. — Нам, мне кажется, не остается ничего другого, как пойти по второму пути и сдаться на милость капитана Томаса Уорнера.

— Боюсь, что ты прав!

И было не менее ясно, что делать это нужно немедленно, не откладывая в долгий ящик. Когда де Пуанси преследовал их буквально по пятам, долго раздумывать не приходилось. Генерал и капитан пересекли разграничительную линию между французским и английским секторами и, заприметив английского караульного, почти с чувством облегчения сдались ему, попросив доставить их к капитану Уорнеру.

Как только они переступили порог форта, караульный позвал нескольких своих товарищей, которые, обступив пленников, с подозрением разглядывали их. Рядом с безупречной красной формой солдат дю Парке и Сент-Обен являли собой особенно жалкое зрелище. Вскоре к ним присоединился офицер, и, окидывая пленников взглядом с головы до ног, с нескрываемым отвращением и презрением спросил по-английски:

— Вы французы? Враги монсеньора де Пуанси, я полагаю. Вы непременно будете наказаны. Кто вы такие? Вы офицеры?

— Сэр, — ответил дю Парке учтиво, — мы просим вас лишь об одном: сообщить капитану Уорнеру, что генерал дю Парке, губернатор, сенешаль и сеньор Мартиники, явился просить покровительства для себя и своего кузена капитана Сент-Обена.

И хотя генерал говорил на довольно ломаном английском языке, офицер отлично его понял и, пораженный, несколько отступил назад, чтобы лучше рассмотреть неожиданно попавшую к нему ценную добычу. Дю Парке заметил, как по его лицу проскользнула тень сомнения.

— Прошу вас, сэр, — проговорил генерал, которого покоробило бесцеремонное разглядывание, — вести себя как истинный джентльмен и поскорее доложить капитану о нас.

Какой-то момент офицер все еще пребывал в нерешительности, но потом все-таки послал солдата известить сэра Томаса. Ожидая его возвращения, офицер ни на секунду не спускал глаз со своих пленников.

К глубокому удивлению генерала, солдат вернулся не с капитаном Уорнером, а с приором Коксоном.

— Генерал! — воскликнул священник с притворным сочувствием. — В каком достойном сожаления положении я застаю вас!

— Сударь, — сказал дю Парке решительно, — военная фортуна обернулась против нас. Но по крайней мере мы не попали в руки противника. Поскольку хорошо вам известный человек — изменник и бунтовщик, выступивший против королевской власти, мы сочли за лучшее просить покровительства у капитана Уорнера, а не сдаваться де Пуанси.

— Сын мой, — сказал приор, — капитану о вас доложили. Он, я надеюсь, согласится принять вас.

Несколько откинувшись назад, священник внимательно посмотрел на потрепанную одежду пленников, и на его лице появилось выражение брезгливости.

— Но вы не можете пожаловать к нему в таком виде. В грязных и пыльных платьях.

— Вы забыли упомянуть еще и дыры, — съязвил дю Парке. — Грязь, пыль и дыры — непременный атрибут военной формы храбрых воинов, сражающихся в здешних местах. Скитания по окрестным колючим лесам не проходят бесследно.

— Ну что ж, пусть будут и дыры, — заметил приор, нисколько не смущенный очевидным упреком генерала. — Нет, в самом деле, я не могу представить вас в подобном состоянии капитану, ведь он носит форму королевского флота.

— Бросьте ваши увертки, приор! — воскликнул генерал с досадой. — Вам лишь стоит напомнить капитану о его собственном внешнем виде после сражения. Если он выглядит лучше, чем мы сейчас, то, значит, он держался подальше от пушек и не участвовал в схватке.

Укоризненно пощелкав языком, Коксон спросил:

— Вы, по-видимому, голодны и страдаете от жажды?

Считая, что оказанный им прием позволял особенно не церемониться, дю Парке уже собрался ответить утвердительно, но в этот момент с противоположного конца внутреннего двора прогремел чей-то голос.

— Коксон, Коксон! Проклятый священник! Принеси мне рому и малаги! Живей! А пленники?! Где они? Почему их не доставили ко мне?

Приор, дю Парке и Сент-Обен направились туда, где Уорнер стоял у входа в казармы, с любопытством смотря на вновь прибывших. Когда они приблизились, и без того красное лицо капитана еще больше побагровело и приняло прямо-таки угрожающий оттенок.

— Тысяча чертей и одна ведьма! — вскричал он. — Неужели это тот самый генерал, сенешаль и сеньор Мартиники, который нагнал такого страха на моего доброго друга де Пуанси?

И капитан раскатисто захохотал, тряся огромным животом.

— Давайте, приор, — продолжал Уорнер. — Проведите этих людей в комнату и дайте им что-нибудь пожрать. Вы уверены, что у них нет вшей? Из-за проклятых французских пленных я уже лишился двух моих лучших париков. Пусть меня поджарят черти, если эти двое не завшивели, как грязные индейцы!

Невнятная речь и пылающий нос английского капитана свидетельствовали о том, что он уже изрядно выпил. Уорнер тяжело опустился в кресло-качалку, и какой-то момент дю Парке показалось, что капитан сейчас уснет, но, глубоко вздохнув, тот проговорил:

— Итак, вы сражались. И каковы же ваши потери?

— Не знаю. Мы разделились. Были отрезаны от своих людей.

Уорнер крепко стукнул кулаком по столу.

— Чертовы французы! — взревел он. — У меня убито двадцать два солдата! А мы подобрали возле ущелья Буйен только десять ихних трупов. Это обойдется вашему де Пуанси в кругленькую сумму. По договоренности, он обязан возместить ущерб. А как обстоит дело с вами? Какой урон вы нанесли ему?

— Мы намеревались застать его врасплох, — ответил дю Парке, — но, к сожалению, он разгадал наши планы и опередил нас.

— Плохо! — сказал Уорнер, скроив гримасу. — Совсем нехорошо! В конечном счете де Пуанси, похоже, побьет всех нас. Я бы не горевал, узнав, что вам удалось уничтожить его логово. Я знаю: в один прекрасный день он захочет преподать мне урок! У нас двадцать два мертвеца, генерал! А как вы думаете, сколько у де Пуанси?

— Мои люди, — ответил дю Парке, — не любят шума, они чаще действуют холодным оружием… Боже мой, я слышал столько предсмертных хрипов и стонов, что затрудняюсь назвать точную цифру. Но могу предположить, что потери де Пуанси составили не менее ста или даже двухсот человек!

Капитан Уорнер вскочил с кресла, подбежал к двери и заорал во всю мочь:

— Коксон! Вы слышали? Двести мертвецов. Французы потеряли двести человек убитыми!

Он вернулся на прежнее место, корчась от смеха и хлопая себя по ляжкам, животу, и, наконец, уткнулся лицом в ладони, сдвинув набок свой парик. Капитана охватило безудержное веселье; не успокоился он и после возвращения Коксона.

— Двести мертвецов, — повторял Уорнер, с трудом переводя дыхание. — Двести французских свиней! Это правдивая оценка, Коксон. А мы потеряли только двадцать два солдата.

Приор лишь пожал плечами.

— Ваша еда готова, — сказал он, обращаясь к пленникам. — Но сперва, я надеюсь, вы охотно выпьете с капитаном стаканчик.

— Черт возьми! — вскричал Уорнер. — Бокалы, Коксон, непременно бокалы! И тащите сюда ром и малагу. Двести французов! Значит, теперь на острове Сен-Китс стало на двести отъявленных разбойников меньше! Де Пуанси — негодяй и мошенник и ему не сносить головы. Коксон, наполняйте бокалы, и мы выпьем за погибель проклятого генерал-губернатора.

Приор выполнил просьбу, и четверо мужчин чокнулись. Дю Парке, отхлебнув немного вина, поставил свой бокал на стол. Затем, наклонившись к Уорнеру, серьезно проговорил:

— Прошу вас, капитан, не забывать, что мы пришли к вам добровольно и отдали себя под ваше покровительство.

— Черт побери! Это правда, поскольку вы здесь, перед моими глазами, — ответил Уорнер пьяным голосом.

— Вы, несомненно, заметили, что я употребил слово «покровительство», — сказал дю Парке с ударением.

Капитан откинулся на спинку кресла и помахал рукой перед своим лицом, как бы стараясь разогнать туман, застилавший ему глаза. Он понимал, что перед ним возникла проблема, все последствия которой было невозможно предвидеть.

— Покровительство? — пробормотал Уорнер.

— Совершенно верно, — подтвердил генерал. — Если бы мы не пришли к вам, господин де Пуанси продолжал бы охотиться за нами. Именно поэтому мне хотелось бы попросить вас дать слово джентльмена, что вы не передадите нас нашему врагу, хотя он в силу своих изменнических поступков и превратился в вашего союзника.

И Уорнер, снова грохнув кулаком по столу, заорал:

— Кто толкует о передаче? Никогда, сэр, и ни за что! Томас Уорнер — благородный дворянин. Даю вам слово, сэр!

Поднявшись, дю Парке торжественно заявил:

— В таком случае, сэр, я и мой кузен вручаем вам наше оружие.

Вынув из-за пояса пистолеты, Сент-Обен и дю Парке положили их на стол перед капитаном.

После трапезы обоим пленникам, к их удивлению, позволили свободно разгуливать по форту. Хотя никто их не караулил, они не воспользовались предоставленной свободой, чтобы сбежать из крепости. Без всяких инцидентов дю Парке и Сент-Обен миновали группу отдыхающих солдат — никто не пытался их остановить — и прошли дальше по парапету крепостной стены к тому месту, откуда можно было любоваться раскинувшейся внизу огромной бухтой. Там и сям стояли на якоре корабли со свернутыми парусами. Дю Парке и Сент-Обен ясно поняли, что если бы даже им и удалось завладеть кораблем, они никогда бы не смогли достичь океана.

Подняв голову и устремив свой взор в ту сторону, где лежала Мартиника, дю Парке с грустью подумал о Марии и почувствовал, как мучительно сжалось сердце. Как долго, подумалось ему, этот странный джентльмен будет держать их в плену?

День тянулся ужасно медленно, казалось, ему не будет конца.

— Они потеряли к нам всякий интерес, — заметил Сент-Обен. — Разве им невдомек, что нам нужно поспать? Ведь мы не преклонили головы вот уже четыре дня и четыре ночи. Интересно, выделят ли они нам просторную комнату с двумя хорошими кроватями?

— Поживем — увидим, — ответил генерал. — Главное, Уорнер поклялся не передавать нас де Пуанси. Вы уже наверняка сообразили, что сегодня он должен прибыть сюда. Едва ли он обрадуется, узнав, что мы здесь и вне его досягаемости!

— Черт с ним! — сказал Сент-Обен. — Ничто так не переменчиво, как военное счастье. Сегодня оно поворачивается к вам лицом, а завтра — спиной. Де Пуанси тоже придется изведать превратности судьбы.

— Хорошо бы, с Божьей помощью, — заметил дю Парке, беря кузена за руку.

Возвращаясь во двор форта, они увидели спешащих им навстречу четверых солдат с мушкетами и двоих с пиками. С ними также был и английский офицер, который вначале обошелся с пленниками так невежливо. Он обрядился, будто на войну: на плечах стальные пластины, на голове — шлем.

— Генерал, — сказал он, обращаясь к дю Парке, — капитан Томас Уорнер желает вас видеть.

Кузены обменялись удивленными взглядами.

— Вам лучше сходить, генерал, — посоветовал Сент-Обен. — И не забудьте попросить у старого пьянчужки большую комнату и две удобных кровати!

— Капитан желает видеть и вашего офицера, генерал.

Моментально обоих окружили мушкетеры и копейщики. Впервые дю Парке и Сент-Обен почувствовали себя по-настоящему в плену. Генерал нахмурился, а его кузен печально улыбнулся.

Пройдя через двор, они очутились перед палаткой сэра Томаса. Еще снаружи дю Парке и Сент-Обен заметили, что тот не один. Однако незнакомый человек стоял к ним спиной и невозможно было определить, кто он.

Охрана расступилась, пропуская пленников в палатку, но незнакомец продолжал сохранять прежнее положение, словно старался скрыть от вошедших свое лицо. Капитан Уорнер заторопился им навстречу, нервно теребя оборки своей рубашки.

— Заходите, заходите! — воскликнул он. — Мне нужно ваше подтверждение. Я послал за вами, чтобы вы повторили слова, которые сказали мне. Вы говорили о двухстах убитых, не правда ли? Двоих вы будто бы прикончили собственноручно!

Дю Парке шагнул вперед. Как он понял, вопросы были лишь предлогом. Он уже узнал в незнакомце де Пуанси, который, видимо, отказался верить, что генерал и его кузен в руках Уорнера. И вот капитан представил пленников, доказывая, что не обманул.

— Я называл вам, капитан, лишь приблизительные цифры, — сказал дю Парке. — Что касается меня, то я был бы рад, если бы они значительно уменьшились. В конце концов речь идет о моих соотечественниках. — Генерал вздохнул и продолжал: — Соотечественниках, которые не по собственной воле нарушили клятву верности монарху и оказались втянутыми в бунт против королевской власти!

При последних словах де Пуанси круто повернулся, на лице застыло злое выражение.

— Я хорошо помню, генерал, — проговорил он с горьким сарказмом, — что благодаря вашей лояльности нашему королю Людовику XIII вас выпустили из Бастилии и наградили теми титулами, которые вы носите сегодня. Учитывая ваш прошлый богатый тюремный опыт, вам не трудно будет представить, какая участь вас теперь ожидает.

Дю Парке вопросительно взглянул на Уорнера, но капитан, видимо, не собирался пускаться в какие-либо разъяснения. Наклонив голову, он сидел, слегка покачиваясь в кресле, точно все происходящее его вовсе не касалось.

— И для вас, капитан, — повернулся де Пуанси к Сент-Обену, — это будет достаточно горькая пилюля.

— Я, сударь, старый солдат и привык к неприятным неожиданностям.

— В подземной тюрьме Бастера очень сыро, а поскольку из Франции больше не приходят корабли с продовольствием, то и с пищей довольно туго.

— Значит, вы сознаетесь, — воскликнул дю Парке, — что ради удовлетворения собственных непомерных амбиций вы готовы, не испытывая угрызений совести, обречь на голодную смерть все население!

Де Пуанси долго и пристально смотрел маленькими пытливыми глазками на дю Парке, а затем проговорил:

— Мне известны все ваши достижения на Мартинике, и я уверен, что вы прекрасный администратор. Я также не сомневаюсь в искренности ваших усилий способствовать процветанию колоний и в вашей личной порядочности; это вынуждает меня тем более сожалеть о вашем отношении ко мне. Я никогда не причинял вам вреда. Наоборот, при всяком удобном случае я заступался за вас перед Людовиком XIII, разумеется, без вашего ведома.

С другой стороны, знаете ли вы о каких-либо неизвестных мне достоинствах господина те Туаси, которого нам навязали в результате подлых придворных интриг? А если не знаете, то отчего вы выступили против меня, причем самым первым, опередив даже моих заклятых врагов вроде господина Уеля де Петитре? И почему вы повели против меня вооруженный отряд?

— Я служу регентше и забочусь о наследии Людовика XIV. И я верю в беспрекословное повиновение королевской власти.

— Вы верите, что служите королю, а я вот убежден, что именно я отстаиваю его интересы. Если монсеньор де Туаси станет генерал-губернатором, если ему удастся одолеть меня, он разрушит все, что мы создали на этих островах за долгие годы труда.

— Ну а как же все-таки насчет двухсот убитых? — внезапно вмешался Уорнер. — Вы когда-нибудь заговорите о потерях? К чему пустая болтовня о короле, регентше, колониях, добре и зле и о негодяе Туаси? Я прикажу его повесить, если он когда-нибудь осмелится ступить на землю Сент-Китса. Хватит глупостей! Расскажите мне о ваших мертвецах.

— Господин де Пуанси сообщит вам более точные данные, — ответил дю Парке.

— Его сведения не соответствуют вашим, — заметил Уорнер. — По его словам, вы оставили на поле боя свыше шестидесяти человек.

— Об этом я не был осведомлен, — сказал генерал. — И как высоко он оценивает собственные потери?

— Менее десяти солдат!

Предвидя сердитую реплику Уорнера, де Пуанси резко перевел разговор на другую тему.

— Капитан, завтра я пришлю команду за пленными, — вставил он, торжествующе улыбаясь дю Парке и Сент-Обену, и добавил: — Жаль, что у капитана Уорнера в тюрьме нет свободных мест. К моему великому огорчению, я должен взять вас на собственное обеспечение. Между прочим, я нашел для вас двух превосходных надзирателей, которые, я уверен, вам придутся по душе. Их зовут Шарль и Гольбер де Пуанси.

— Сударыня, — сказала Жюли, — пришел Ив Лефор и настаивает на встрече с вами. Говорит, что у него дело чрезвычайной важности.

Мария лениво повернула голову на подушке. На ней была ночная сорочка из светло-розового шелка, такая тонкая, что на первый взгляд женщина казалась совершенно нагой. Нежный блеск прозрачного материала лишь подчеркивал четкие контуры ее груди, красивый изгиб талии, линию бедер и изящную форму колен и икр.

— Жюли, — проговорила она с досадой, — ты прекрасно знаешь, что я не желаю видеть этого человека. Передай ему: я устала и вообще никого не принимаю во время сиесты.

— Но я не могу ему это сказать, сударыня! — воскликнула Жюли.

— И почему же?

— Да потому, что он вот такой! — ответила Жюли и постаралась изобразить Лефора.

Она надула щеки, выпятила грудь, изогнула крутые бедра и, подбоченясь, степенно прошлась по комнате, покручивая воображаемые усы.

— Ты должна набраться храбрости, — заметила Мария. — Я не хочу, чтобы меня сегодня беспокоили, так и передай ему! В конце концов всем известно, как я страдаю, — добавила она с внезапным раздражением. — Генерал в плену, и никто не знает, когда и на каких условиях его отпустят. И тем не менее каждый день кто-нибудь приходит и мешает мне как раз в тот момент, когда я думаю о нем. Мне все это надоело. Я больше никого не хочу видеть. Ты понимаешь? Не хочу никого видеть.

— Но, сударыня, — уныло протянула Жюли, — то же самое я уже говорила ему, и вы знаете, что он ответил? Он покрутил ус — вот так — и сдвинул брови — вот так — и потом заорал: «Если твоя госпожа через пять минут не спустится вниз, я изрублю тебя, молодка, на мелкие кусочки!»

Прежде чем повернуться к Жюли спиной и тем самым дать понять, что она не станет больше слушать никаких возражений, Мария сказала:

— Тем хуже для тебя. Тебе придется позволить ему изрубить себя на мелкие кусочки!

Однако ее слова заглушил зычный голос, прозвучавший во дворе прямо под окнами спальни.

— Эй там, наверху! — орал Лефор во всю глотку. — Есть ли кто-нибудь живой в доме в отсутствие генерала? Эй, Жюли!.. Кинк! Если я сейчас же не получу ответа, за меня начнут говорить мои пистолеты! Черт побери! Неужели нужно поджечь эту развалюху, чтобы выкурить крыс?

Жюли побледнела, а Мария опустила ноги на пол и села на край кушетки.

— Это он, сударыня! — прошептала девушка, побледнев от страха. — Уверяю вас, этот человек способен на все!

— Хорошо, — сказала Мария. — Попроси его немного потерпеть. Я приму его.

Неохотно поднявшись, Мария накинула светло-зеленый халат, который выгодно подчеркивал цвет ее карих глаз. А Жюли спустилась вниз к Лефору.

Она нашла его в передней шагающим из угла в угол, но сравнительно спокойным. Длинная шпага колотила ему по ноге, и этот звук сливался со стуком его каблуков. Ухватившись одной рукой за подбородок и сдвинув брови, Лефор, очевидно, о чем-то размышлял. Увидев, однако, Жюли, он оживился, и его губы растянулись в широкой ухмылке.

— Наконец-то! — воскликнул он. — А где твоя госпожа?

— Она сейчас выйдет, — ответила Жюли. — Просила вас проявить немного терпения.

— Ну вот, девушка, — произнес Лефор, торжествуя, — что я тебе говорил?

Жюли уже хотела уйти, но Лефор загородил ей дорогу.

— Думаешь, можно захлопнуть дверь перед носом Ива Лефора? — начал он сладким голосом, который постепенно усилился. — Нет, красавица! Ни одна дверь еще не устояла передо мной, ни одна! Честное слово дворянина! Ни дверь, ни женщина, если уж на то пошло. А на моем пути встречалось много разных дверей и не меньше женщин. Тонких и толстых, больших и маленьких, некоторые с двумя отверстиями для ключа — наверху и внизу. И всех я одолел — девушек, женщин и двери — каждую из них! Я справился с ними с помощью кинжала и меча, пушки и кулака. И учтивого обхождения! — добавил он, подмигнув.

От подобных слов у Жюли закружилась голова и перехватило дыхание, и она была не в состоянии что-либо ответить. Совершенно завороженная, она лишь таращила глаза на стоявшего перед ней гиганта. Ее восхищало и приводило в трепет наличие в нем того, чего недоставало большинству ее многочисленных любовников.

— Двери и женщины, — продолжал Лефор. — Я хорошо их знаю. Особенно женщин! Пусть меня повесят, если какая-нибудь женщина рассталась со мной без разбитого сердца и без слез! Ты умная девушка, Жюли. Я это сразу заметил… И ты, знаешь ли, мне нравишься!

Лицо Жюли раскраснелось, и Лефору было ясно, что стоит только протянуть руку, чтобы сорвать плод, так быстро созревший под влиянием его проникновенной речи. Однако какой-то шорох заставил его обернуться. По лестнице, величественно ступая, спускалась Мария.

Лефор поспешно отдернул руку от талии Жюли и, выпрямившись во весь рост, снял широкополую фетровую шляпу и приветствовал хозяйку дома низким поклоном, почти касаясь париком пола.

— Господин Лефор, — начала Мария, — какое у вас ко мне неотложное дело?

С важной медлительностью Лефор надел шляпу и, засунув большой палец левой руки за пояс, положил правую ладонь на эфес своей шпаги.

— На острове идут всякие разговоры, сударыня! — проговорил он. — Да, всякие разговоры. Другими словами, есть люди, которые плетут интриги, замышляют измену! Когда пастух отлучается, овцы воображают, что они волки… то есть они хотели бы быть волками и лягаться, как ослы!

Мария присела и пригласила гостя последовать ее примеру.

— Господин Лефор, — сказала она, — будьте добры, выражайтесь яснее. Обилие намеков и иносказаний приводит меня в замешательство.

— На Мартинике, сударыня, — ответил Лефор, — живут подлецы — их, может быть, десять, двадцать или даже тридцать человек, — которые деятельно готовятся играть первую скрипку на острове. Они пока препираются — кому быть павлином, а кому — лебедем, кто будет вороной, а кто сорокой… а поскольку у них еще нет орла, каждый хочет взять на себя роль стервятника! Все они грызутся между собой за это место, чтобы заполучить его власть, сесть в его гнездо и наслаждаться его привилегиями!

— И с какой стати, сударь, вы рассказываете мне об этом? — спросила Мария холодно.

— Видите ли, сударыня, — пробормотал Лефор, несколько смешавшись, — я подумал… ну… я подумал… вы и генерал… что вы ему вроде сестры и вам небезразличны его заботы.

Мария коротко с подозрением посмотрела на Лефора, но тот сделал вид, будто ничего не заметил.

— Действительно, — проговорила она, — с момента пленения генерала сюда приходит много людей, чтобы выразить свое сочувствие…

— Именно это я имею в виду! — воскликнул Лефор. — Вы ему словно сестра!

— Да, сударь, я ему словно сестра. Как я уже сказала, меня навещают самые разные люди, но, признаюсь, я никак не ожидала от вас проявления подобных чувств. Откуда такая заинтересованность делами генерала. Насколько мне известно, он никогда не относился к вам с особым дружелюбием…

— Сударыня, — сказал Лефор, как можно серьезнее, — это правда, генерал никогда не испытывал ко мне большой любви. Впервые мы встретились во время абордажа на палубе корабля, где морская вода, смешанная с кровью, доходила нам почти до колен. Мы оба размахивали шпагами; когда что-то на секунду отвлекло его внимание, я воспользовался удобным случаем и погрузил несколько дюймов моего стального клинка в самую толстую мякоть его руки. И клянусь вам, сударыня, что мне нынче больнее от той раны, чем тогда генералу. С тех пор он мог бы повесить меня десять раз… Да что там десять! Восемьдесят раз! Но он этого не сделал. И я спрашиваю вас: кто не почувствует себя обязанным человеку, который его не повесил, если на этих островах ваш лучший друг способен отправить вас к праотцам за меньшее время, чем потребуется патеру Ампто прочитать «Отче наш»?

На какой-то момент воцарилось молчание. Мария никогда не питала чересчур большого доверия к Лефору и меньше всего сейчас, когда у нее были основания опасаться западни. Для честного человека у него была слишком разбойничья внешность, а потому она решила, что Лефор плут, лицемер и отъявленный лжец и что ей необходимо воздержаться от каких-либо обещаний и обязательств.

— Вам следовало бы рассказать обо всем господину Лапьерье, который, как вам известно, в отсутствие генерала дю Парке является военным и гражданским правителем острова. Он уж, конечно, знает, что нужно предпринять.

На лице Лефора появилось выражение оскорбленной гордости.

— Сударыня, — возразил он, — генерал и я, мы, если можно так выразиться, словно два пальца одной руки; единственное различие состоит в том, что я скорее напоминаю отрубленный палец. Но человек продолжает любить палец, даже если он отрублен! Или, во всяком случае, сожалеет о нем. И наша дружба, скажу я вам, скреплена ударом шпаги.

Мария не могла удержаться от смеха, слушая эти высокопарные слова.

— Мы говорили о Лапьерье, — напомнила она.

— Черт бы его взял, этого Лапьерье, — произнес Лефор с презрением. — Он похож на моряка, который нюхает воздух, прежде чем спустить штаны! Может вздернуть человека быстрее, чем тот успеет икнуть. Слепой, как новорожденный котенок, но думает, что видит подобно орлу. Попугай, вообразивший себя соловьем!

Лефор оборвал сердитую тираду и заговорил вновь серьезно с растущим раздражением.

— Сударыня, я пришел предупредить вас о назревающем мятеже, который вот-вот начнется. Проснувшись завтра, вы обнаружите, что сидите на пороховой бочке! И тогда будет слишком поздно звать на помощь Лефора. Слишком поздно раскаиваться, сударыня! А без Лефора вы окажетесь в полной власти этого бандита Бофора, который, не задумываясь, ощиплет вас, как цыпленка, и выпустит вам кишки в придачу. Он и еще сотня таких, как Рифо, Ривье, Ламарш и Лебельё. Думаете, они вспомнят ваши великолепные супы и как вы мило улыбались им? Черта с два! Они растащат ваше имущество, сожгут дворец и зарежут вас самих! И что увидит наш добрый генерал, когда вернется? Лапьерье, оплакивающего золотые галуны своей маскарадной военной формы, господина де Бофора, хозяйничающего в его доме, и своего друга Лефора, болтающегося на веревке за то, что он один выступил против предателей! Я предупреждаю об измене, сударыня! Об измене предупреждаю!

Под конец взбешенный Лефор, не сдерживаясь, уже просто кричал.

— Прошу вас, успокойтесь, — сказала Мария. — И я запрещаю вам разговаривать у меня в таком тоне.

От ярости лицо Лефора сделалось багровым, и он громче прежнего воскликнул:

— Сударыня, я говорю об измене! Об измене и еще раз об измене!

— Сударь, если вы немедленно не удалитесь, я позову слуг, которые выдворят вас силой!

Доведенный до неистовства, Лефор окончательно вышел из себя.

— Давай сюда Кинка! — взревел он и вскочил на ноги. — Пусть его приведут сюда, и я влеплю ему пулю в задницу! Черт возьми, сударыня, вы меня видите в последний раз. Ноги Ива Лефора больше не будет в этом доме до возвращения генерала.

Бледная от негодования Мария тоже встала. Никогда прежде — даже в те дни, когда она была простой подавальщицей в таверне — никто не разговаривал с ней так грубо.

— Сейчас же уходите! — вспыхнула она. — Не заставляйте меня звать на помощь слуг.

Рассерженный Лефор с силой хлопнул по тулье своей шляпы, надвинув ее глубоко на лоб.

— Я ухожу, сударыня, и вернусь только для того, чтобы посетить развалины вашего прелестного дома. И если мы когда-нибудь снова встретимся, то у этих руин. Прощайте, сударыня!

— Завтра вам нет нужды являться на службу в форт, сударь, — сказала Мария. — Я попрошу господина де Лапьерье дать вам отставку. Стыд и позор для армии иметь в своих рядах бывшего пирата!

— Сударыня, бывший пират салютует вам. Корсар Барракуда, мошенник, не лишенный здравого смысла, часто говорил: «Вы можете судить о женщине по ее крупу или той части ее тела, на которую всякий мужчина — если он настоящий мужчина — воздействует, объезжая ее». Как бы я хотел, сударыня, чтобы вы не были женщиной генерала!

Вне себя от ярости, Лефор вышел из комнаты, задевая длинной шпагой за все попадавшиеся по пути предметы — за мебель, стены и за дверные косяки. Мария слышала, как он во дворе громко требовал привести его коня.

Желая убедиться в том, что Лефор действительно уедет, Мария подошла к окну.

Она увидела, как Кинк передал ему поводья, но когда наш гигант попытался сесть в седло, оно съехало под брюхо лошади. Должно быть, кто-то в конюшне — возможно, и Кинк — ради шутки ослабил подпруги.

Никогда раньше Марии не доводилось слышать столь витиеватых и безудержных ругательств. Лефор грозил слугам ужасными карами собственного изобретения. Наконец взобравшись на коня, он поскакал прочь, вне себя от злости.

Повернувшись, Мария увидела стоявшую сзади Жюли, дрожавшую от страха.

— Какие ужасные проклятия, сударыня. Я так боюсь!

Комичная ситуация, в которой оказался Лефор, помогла Марии вновь обрести хорошее настроение, а веселый смех разгладил угрюмые морщинки на лбу.

— Он сюда больше не вернется, — утешила она взволнованную служанку. — Мне никогда еще не приходилось встречать такого невоспитанного мужчину! Я напишу господину де Лапьерье и попрошу его дать Лефору отставку. Ты отвезешь письмо в крепость уже сегодня вечером. Отправишься верхом в сопровождении Кинка. И непременно передай письмо лично в руки губернатору. Необходимо знать наверняка, не скрывается ли что за болтовней этого грубияна, что-то действительно серьезное.

Вернувшись в свою комнату, Мария вдруг ощутила некоторое беспокойство и подумала, что, пожалуй, напрасно прогнала Лефора, не разобравшись как следует в сути дела, о котором он пытался ей рассказать. Но если она и проявила в данном случае излишнюю поспешность, то все-таки осталась возможность своевременно предупредить Лапьерье, а он уж знает, какие меры следует принять.

Всю дорогу до Сен-Пьера обиженный Лефор не переставал неистово браниться, но к тому времени, когда он подъехал к форту, верховая езда в сочетании с прохладой позднего вечера успокоили его взбудораженную душу. Широким жестом он отсалютовал караульным, которые, узнав его, беспрепятственно пропустили в крепость. Медленно ехал Лефор по внутреннему двору, высоко задрав подбородок: само воплощение гордости и высокомерия.

Внезапно чей-то громкий голос окликнул его по имени. Оглянувшись, Лефор обнаружил, что голос принадлежал капитану Бильярделю. Бывший морской разбойник считал капитана хорошим товарищем. Они редко бывали о чем-то единого мнения, но своими характерами настолько походили друг на друга, что постоянно испытывали потребность во взаимном общении. Непрерывно соперничая, они и часа не могли пробыть вместе без того, чтобы не хвастать, не награждать друг друга обидными эпитетами, ежеминутно хватаясь за эфес шпаги, хотя до настоящей драки дело никогда не доходило. Между тем порознь они подражали друг другу в манерах и жестах и, стараясь поразить слушателей, употребляли одни и те же выражения.

Губы Лефора растянулись в широчайшей улыбке.

— Привет, Бильярдель! — воскликнул он весело. — Наконец кто-то, с кем можно потолковать!

Сойдя с коня и предоставив ему полную свободу, Лефор подошел к капитану.

— Чертов сын, Лефор, — проговорил Бильярдель, — наступают мрачные времена, клянусь всеми святыми, а вам как будто ни о чем не ведомо. Послушайте. Начались беспорядки. В Прешё скверные дела. Сигали, плантатор, прислал записку. Тридцать мятежников сожгли его амбары и превратили в пепел запасы табака на две тысячи ливров!

Лефор вытаращил на капитана глаза.

— Чтоб меня черти взяли! — изумился он. — Тридцать бунтовщиков! И кто же у них предводитель?

— Никто не знает. Сигали полагает — де Бофор, но не может утверждать наверняка.

Лицо бывшего пирата исказилось свирепой гримасой.

— Ага, Бофор! — сказал он. — Это напоминает мне, что вашему покорному слуге Иву Лефору, когда-то известному под прозвищем «Гробовая Доска», необходимо уладить одно дельце, свести старые счеты с господином де Бофором. И эти старые счеты будут оплачены свинцом, который доставит по назначению специальный курьер — мой пистолет! Поверьте мне!

Бильярдель молча смотрел на собеседника, надеясь, что тот соизволит добавить к сказанному еще кое-какие детали на эту весьма интригующую тему. Ив Лефор, однако, стоял, не говоря ни слова, и лишь с чрезвычайно довольным видом потирал руки. Через некоторое время он продолжал:

— В конце концов вся эта кутерьма меня нисколько не касается. Дельце, которое мне необходимо уладить с Бофором, чисто личного свойства. По мне, он может сжечь целиком весь поганый Прешё, спалить «Шато Деламонтань» и взорвать форт в придачу. Мне абсолютно наплевать. Пусть с этим разбираются Лапьерье и генеральская мадам, или, если вам больше нравится, мадам де Сент-Андре.

— Вы, должно быть, лишились рассудка, — удивился Бильярдель. — Бунтовщики убили солдата!

— По мне, они могут убить или повесить всех солдат, если им охота! Я больше не служу в армии!

— Как это понимать — больше не служите? — спросил потрясенный Бильярдель. — Какой вздор! Звучит так, будто вы по самые жабры нахлестались рома.

— Нет, я больше не служу в армии, — повторил Лефор с серьезным выражением на лице. — Не служу, потому что меня уволила мадам генеральша. Вы, капитан Бильярдель, услышите официальное объявление завтра, однако я, которому все становится известно раньше, чем кому-либо, в состоянии сообщить вам эту новость уже сегодня.

Какое-то время капитан смотрел на Лефора, разинув рот, затем сказал:

— Значит, вам наплевать, если бунтовщики в отсутствие генерала дю Парке разорят и разграбят остров?

— Абсолютно наплевать! — ответил Лефор невозмутимо. — Пусть мадам де Сент-Андре, или, если хотите, мадам генеральша, с помощью Лапьерье ломает голову над тем, как разобраться с этой кашей; свое мнение я уже имел честь изложить вам, сударь. Менее часа тому назад я находился с ней, предостерегая ее. Что мадам предпримет, еще не известно, но сидеть сложа руки она не станет. Она позовет своего негра Кинка, потом пробормочет молитву, и бунтовщикам, скажу я вам, придется не сладко!

Несмотря на все старания, Бильярдель никак не мог уследить за ходом мыслей Лефора. Наконец он сказал:

— Лефор, нам нужно кое о чем поговорить — строго между нами, как мужчина с мужчиной. Мы встретимся после ужина в таверне «У гуся». Там мы услышим немало интересного, а вы расскажете мне, что вас беспокоит. За пунш плачу я!

— Черт возьми, капитан, продолжайте в том же духе, и вам обеспечен жезл маршала Франции!

Лефор располагал теперь массой свободного времени, и, покинув форт в восточном направлении, он миновал таверну «У гуся», даже не повернув в ее сторону головы, пересек деревянный мост через речку Пере и направился к небольшой хижине, над крышей которой к темно-синему вечернему небу подымалась спиралью тонкая струйка дыма.

Заслышав стук лошадиных копыт о каменистую дорогу, на порог хижины вышла женщина с растрепанными волосами и трубкой в зубах. В руке она держала большую деревянную ложку.

— А, сукин сын! Наконец-то ты решил появиться! Заставил меня прохлаждаться здесь в полной неизвестности относительно твоего драгоценного здоровья. Я уже говорила тебе не один, а сотню раз: ты кончишь так же, как мой последний покойный муж, с клинком между ребер от ревнивого чернокожего, который застукает тебя со своей негритянкой.

— Попридержи язык, женщина, — ответил Лефор. — Поди лучше займись своей похлебкой. Если ты и дальше будешь надоедать мне подобными речами, я отрежу тебе уши и повешу их вместо ожерелья тебе же на шею!

Ворча, женщина, сопровождаемая Лефором, вернулась в хижину. Жозефине Бабин — а это была она собственной персоной — стукнуло сорок с небольшим лет. Ее лицо украшали бакенбарды, не хуже, чем у любого уважающего себя мушкетера; они так же пышно разрастались под влиянием благоприятного тропического климата, как и девственные леса острова. Все на ней — от головы до пяток — имело круглые формы, но, несмотря на довольно внушительный объем, она была еще достаточно привлекательной.

Жозефина вновь принялась усиленно мешать свое варево, распространявшее аппетитный запах. При этом она продолжала бормотать себе под нос.

Лефор скорее угадывал, чем разбирал ее слова.

— Возмутительно! — ворчала она. — Просто возмутительно! Шляется по всем потаскухам, какие только есть на острове! Точь-в-точь, как мой последний покойный муж. Все они таковские, каждый из них!

— Женщина, — медленно и наставительно заметил Лефор, — никогда не должна молоть языком во время приготовления пищи. И курить трубку, мешая в котле.

— Если я не стану курить трубку, что мне останется делать? Я жду тебя здесь уже больше недели, сукин ты сын, не имея ни малейшего представления, где ты и что с тобой!

— Постой, Жозефина, — сказал Лефор примирительным тоном, — ты хочешь убедить меня в том, что тебя действительно интересует судьба твоего старого поклонника?

Подойдя к нему, она почти льстиво проговорила:

— Со всеми этими ужасными вещами, которые сейчас происходят вокруг, никогда не знаешь, чего ждать. Здесь убивают, там жгут! Хорошенькие дела, как бы сказал мой покойный муж. И стоит ли работать, когда получаешь гроши!

— Перестань, Жозефина! Расскажи мне лучше, что ты слышала. И принеси миску той похлебки, которая так вкусно пахнет. Черт возьми, от голода у меня подвело живот, а твоя стряпня еще больше возбуждает аппетит.

— Ну что ж, — начала Жозефина, явно умиротворенная и готовая поделиться своими секретами, — в Прешё была драка. Говорят, что бунтовщики собирались сжечь склады Американской компании, но не смогли, потому что плантатор Ланске стрелял в них из пистолета. Но все же им удалось разграбить несколько пакгаузов, и, говорят, что следующая жертва — управляющий Лесперан.

— Прекрасно, — радостно потер руки Лефор. — Как вам это понравится, генеральская мадам? Теперь беги к Лапьерье, и я готов заложить душу дьяволу, если вы вдвоем сумеете справиться с кавардаком!

Жозефина поставила перед Лефором миску с похлебкой и стояла, теребя бакены и смотря на него с недоумением.

— Ты выглядишь чересчур довольным самим собой, — сказала она. — Какая муха тебя укусила? До сих пор всякий раз, когда ты упоминал генеральскую кралю, у тебя был вид, как у кота перед тарелкой со сметаной. Берегись! Что же касается этой шлюхи, то ей тоже следует поостеречься. Я не позволю ей отбить у меня парня! Скорее я отправлю вас обоих туда, где сейчас обитает мой последний покойный муженек!

— Сунь побыстрее меж зубов свою вонючую трубку, она заставит тебя пореже раскрывать рот и досаждать мне всякой чепухой! Для разнообразия послушай теперь меня. Генеральская мадам и я, мы поссорились. Она распорядилась уволить меня из армии. Я больше не служу. Никто об этом еще не знает, мне, как обычно, известны первому все новости из форта. Я не собираюсь останавливать бунтовщиков, если им вздумается сжечь дом Лесперана и его самого вместе со всем скарбом, стереть с лица земли крепость или разграбить Американскую компанию. Меня это больше не касается.

— Хорошенькое дело! — вскричала Жозефина, покраснев от гнева. — Хорошенькое дело! Человек, готовый в любой момент перерезать любому глотку, постоянно твердивший на каждом перекрестке о своей дружбе с генералом, видите ли, не желает шевельнуть и пальцем против гнусных мошенников! Я говорила тебе не один, а по меньшей мере сотню раз, что, когда ты вошел в мой дом, вместе с тобой, болтаясь на кончиках твоих шпор, вошел и позор!

Жозефина перевела дух и закричала еще пронзительнее:

— Мне эта женщина так же не по вкусу, как и тебе! А твой Лапьерье такая же паршивая дрянь! Но когда я подумаю о бедном генерале, который страдает в плену, которого на острове все любят и который не в состоянии нам помочь! Какие вы, мужчины, все-таки мерзавцы! Ни один из вас не хочет защитить интересы генерала в его отсутствие, ни один! Даже ты!

В продолжение этой гневной тирады Лефор становился все задумчивее, будто столкнувшись с неприятными для него фактами, и в конце концов заявил:

— Боже мой, ты права. Если бы генерал сейчас был здесь, то, клянусь честью пирата, ничего бы подобного не произошло! Он не уволил бы своего офицера. Тем более Ива Лефора! С этого момента все будет по-другому.

Лефор встал из-за стола, даже не притронувшись к похлебке. Жозефина бросилась ему на шею.

— Куда ты собрался? — спросила она. — Что ты еще задумал?

— Я пойду на встречу с капитаном Бильярделем.

— Нет! — крикнула она. — Ты должен остаться со мной! Эти подлецы обманут тебя, заманят в ловушку. Я хочу, чтобы ты остался здесь, у меня!

— Чертова женщина, то и дело меняет свое мнение! Скажи, должен я защитить интересы генерала или не должен?

— А он отблагодарит тебя за это?

— Не знаю. Но в одном у меня нет никаких сомнений: если на острове разразится война, никто не сможет потом утверждать, что Лефора не было в самой гуще сражений!

— Таким образом, — проговорила Жозефина сердито, — ты после более чем недельной разлуки опять уезжаешь, не пробыв у меня и полчаса?

Лефор обнял ее дородную фигуру.

— Ты очень умная женщина, — сказал он. — Я это сразу понял, как только впервые увидел тебя. Возможно, ты не умеешь по-латыни, но достаточно сообразительна, и тебе не нужно объяснять вещи, как грудному младенцу.

Поцеловав Жозефину в щеки, Лефор затем несколько отступил, чтобы звонко шлепнуть ее по широкому заду.

По дороге от хижины своей подружки Лефор завернул в таверну «У гуся» посмотреть, не явился ли уже Бильярдель на условленную встречу. Капитан еще не пришел, и Лефор расположился за столом в углу зала, заказав кружку французского вина.

В таверне было немноголюдно: пять или шесть человек, сидевших с сонным видом за выпивкой. Но прежде чем Лефор успел отхлебнуть из кружки порядочную порцию, в таверну вошли несколько хорошо знакомых ему колонистов — Лазье, Фурдрен, Франше, Арнуль, Латин и Ларше. Едва обратив внимание на Лефора, они уселись за круглый стол и начали беседовать между собой так тихо, что никто из посторонних не мог бы разобрать, о чем они говорили.

Поставив свою длинную шпагу между колен, Лефор попивал не спеша вино и искоса наблюдал за этими колонистами. Их заговорщицкий вид, приглушенные голоса, невнимание к старым знакомым навели его на мысль, что назревает явная крамола. Однако Лефор держал свои подозрения при себе. Ведь в конце концов он поклялся отстаивать интересы только генерала и был готов делать это до последней капли крови. В остальном мятежники спокойно могли, с его точки зрения, сжечь дом Лесперана, разграбить и спалить склады Американской островной компании. Он не стал бы им мешать. Не испытывая к этой компании ни малейшей симпатии, Лефор тем не менее полагал, что если на Мартинике вспыхнет настоящий мятеж, то он послужит генеральской подружке хорошим уроком.

Ну что из того, если потратят немного пороху, предадут огню несколько домов и убьют одного-двух человек? В конечном счете весь этот ералаш пойдет ему на пользу, прибавит ему почета и уважения. Ведь никто, кроме него, не в состоянии справиться с беспорядками на острове.

Внезапно дверь таверны распахнулась, сухо защелкали, как кастаньеты, бамбуковые палочки, висевшие перед входом и преграждавшие путь мухам, — и в зал вошли двое мужчин. Лефор сразу же узнал в них Бофора и колониста Жана Сойера, чья плантация в Морн-Фолье располагалась на склоне холма, возвышавшегося над рекой.

Бофор и Сойер! Значит, заговор действительно назревал, приобретая все более реальные очертания! Предположения Лефора подтвердились, когда двое вновь прибывших направились прямо к столу, за которым сидели другие заговорщики. Лефор извлек из кармана очень короткую трубку с огромной головкой. Небрежным движением пальцев он стал набивать ее табаком, подняв глаза к потолку, будто наблюдая за мошками, танцующими над фонарем. Затем с рассеянным видом, словно его нисколько не интересовало, чем заняты другие посетители, Лефор осушил кружку и закурил трубку.

Приметив коренастую фигуру своего врага, Бофор захохотал, обидно и дерзко. Но его смех заглушили раскатистые хлопки широченных ладоней Лефора, который таким способом привлекал внимание хозяина к своей пустой кружке.

Де Бофор занял место за круглым столом вместе с семью другими плантаторами, и приглушенный разговор возобновился. Время от времени Бофор бросал пытливый взгляд в сторону Лефора, который не обращал на него никакого внимания, будто они вовсе не знакомы.

Однако про себя Лефор говорил:

— Да, я здесь, дружок! Скоро что-то произойдет… Жаль, если Бильярдель не придет. Вместе мы бы с вами живо расправились!

Но бравый капитан уже приближался к таверне. Его немного задержали темнота и неровности дороги. Он тоже размышлял о товарище, удивляясь, как это могло случиться, что такому отважному воину, как Лефор, дали отставку. Ему казалось, что вдвоем они образуют непобедимый союз, способный выстоять против всего острова.

Привязав коня у входа в таверну вместе с пятью или шестью уже стоявшими здесь лошадьми, Бильярдель вошел в общий зал. Вновь услышав треск бамбуковых палочек, заменявших занавесь, Лефор поднял голову и увидел своего друга.

— Эй, капитан, давайте сюда! — крикнул он во все горло, разбудив дремавших посетителей и заглушая все остальные звуки в заведении.

С довольным выражением, улыбаясь и покручивая свои длинные усы, Бильярдель протискивался между столов, задевая шпагой за все попадавшиеся на пути предметы и звеня огромными шпорами. Наконец он тяжело опустился на скамью рядом с Лефором, хлопая так же громко в ладоши, как перед тем его приятель, и требуя кувшин французского вина.

Глаза всех присутствующих в таверне были устремлены на двух героев, которые беззаботно болтали и от души смеялись. Правда, короткий предостерегающий взгляд Лефора в самом начале дал Бильярделю понять, что затевалось что-то серьезное. Оба придерживались единого мнения относительно тайного сговора, который готовился всего в нескольких ярдах от их стола.

— Великолепная погода, — заорал Бильярдель, промочив горло. — Прекрасная погода для плаванья от Сент-Китса. Ветер северный.

— Северный? — воскликнул Лефор. — Северный, говорите? Ну что же, самое время разжечь костер на рыночной площади Сен-Пьера! Пусть я сдохну от чумы, если завтра или послезавтра не загорится какой-нибудь винокуренный завод!

— Черт возьми! — выругался капитан. — Вы чересчур легко толкуете об уничтожении такого прекрасного напитка, как наш любимый ром. Кто утверждает, что его нужно жечь?

— Всякий, кто считает, что ром делается для того, чтобы гореть!

— Ром изготовляют исключительно для того, чтобы жечь внутренности, — заявил капитан безапелляционно. — Ваши внутренности, говорю я вам. И только!

Лефор и Бильярдель беседовали на пределе голосовых связок, перекрывая все остальные звуки и мешая заговорщикам общаться друг с другом. Отдельные из них начали уже проявлять признаки раздражения, что не ускользнуло от внимания двух друзей.

— Когда я служил во французском военном флоте, — продолжал горланить Лефор, — у нас был капитан, который часто повторял, что свинец — для мушкетов, чугун — для пушек, а ром — для рабов Божьих, живущих на земле.

— Ну, раз уж вы заговорили о капитанах и выпивке, — заорал, в свою очередь, Бильярдель, — я знавал одного… около пяти лет назад в Кингстоне на Ямайке. Так вот, он имел пристрастие мешать выпивку. А проделывал он следующее: сперва залпом осушит кружку пива, а затем сверху вольет в горло изрядную порцию рома, охотно закусывая мушкетным фитилем, в который вонзал свои зубы с такой же легкостью, как я в обыкновенный сладкий пирог!

— Если негодяи не прекратят болтать всякий вздор о капитанах и обжигающем роме, — сказал с угрозой кто-то из сидевших за круглым столом, — то я запихну им в глотку не мушкетный фитиль, а весь этот стол!

Это был Бофор, и Лефор узнал бы его по голосу даже за сотню лье. Губы бывшего пирата искривились в свирепой ухмылке, и он почувствовал, как все его существо наполняет ярость. Наконец-то наступил момент, когда капитан и он смогут осуществить то, о чем молча условились. Положив ладонь на руку Бильярделя, Лефор в наступившей тишине с обидной учтивостью проговорил:

— Быть может, среди вас найдется достойный джентльмен, у кого есть желание скрестить со мною шпаги?

Не получив ответа, Лефор, потрясая и гремя длиннющей шпагой, уже громче спросил:

— Быть может, кто-нибудь из вас, джентльмены, будет столь любезен и принесет мне стол, за которым вы сидите. Клянусь честью, я проглочу его за один присест, а потом поступлю точно так же с вами, со всеми восемью мошенниками!

— Эй, постой, — крикнул Бильярдель, — а как же насчет меня? Неужели у вас не найдется чего-нибудь пожевать и для меня?

Заговорщики сердито задвигались, но промолчали. Было ясно, что они хотели бы как-то ответить на оскорбительные реплики, но, очевидно, выработанный их предводителями план действий не предусматривал драку в таверне «У гуся».

— Ну и ну! — воскликнул Лефор. — Хороши, ничего не скажешь! Готовы драть горло за кружкой вина, но не больше смелости, чем у червяка в гнилой галете, когда нужно обнажить шпагу.

— Сударь! — вскричал один из конспираторов. — Это уж слишком!

Молодой горячий Ларше вскочил со стула, но Бофор, резко схватив его за руку, заставил снова сесть на свое место, приказав держать язык за зубами.

— Ну что ж, — продолжал Лефор, — эти трусливые индюки сразу тушуются, как только увидят перед собой настоящего мужчину! Бильярдель, знаете, что я о них думаю? Они напоминают мне тех, о которых капитан Лапотерье говорил… был храбрым малым этот капитан Лапотерье, встречался с ним в Сан-Доминго…

— Вот вам еще один капитан, Бофор! — возмутился Ларше, надеясь заставить того принять вызов, невзирая на прежде согласованный план.

— Еще один капитан, — подхватил Лефор, — это правда. Я знал много капитанов — десять, двадцать, быть может, сто! Бравые ребята, один к одному. Их не нужно было оскорблять дважды, чтобы заставить вытащить шпагу и проткнуть насквозь обидчика, как кусок выдержанного сыра. Могу рассказывать о них до самого утра, раз вам так нравится слушать.

— Нет, черт побери! — закричал Бофор, доведенный до белого каления. — С нас довольно!

С этими словами он, с треском опрокинув свой стул, вскочил. Внезапно Бильярдель и Лефор увидели у него в каждой руке по пистолету. Одновременно раздались два выстрела, за которыми почти сразу же послышались дикие крики, треск разлетающейся в щепки мебели. Однако весь этот грохот перекрывал повелительный и веселый голос:

— Тысяча чертей! Капитан, прикончи их всех! Оставь мне только Бофора! Он мой!

Лефор отлично владел любыми приемами и трюками, а Бильярдель был слишком опытным воином, и захватить их врасплох было не так-то просто. Едва блеснули стволы пистолетов Бофора, как оба мгновенно соскользнули со скамейки на пол и одновременно опрокинули перед собой массивный стол. Пули Бофора застряли в стене точно позади того пространства, которое за секунду до этого занимали головы двух друзей.

С удивительной быстротой, приобретенной долгой практикой, оба обнажили шпаги, и воздух потряс дикий вопль — своего рода боевой клич, — услышав который, знающий человек сразу бы понял, что они не намерены лишь защищаться, а собираются атаковать.

При тусклом свете масляной лампы Бильярдель и Лефор увидели перед собой восемь угрожающих смертью стальных клинков. Выпрямившись во весь свой гигантский рост, Лефор одним мощным взмахом своей длинной шпаги пригнул оружие противников книзу. Так неистовый ураган гнет высокие пальмы к земле.

Воспользовавшись удобной ситуацией, Бильярдель бросился вперед с криком: «Держитесь! Черт возьми!» Почти тут же молодой Ларше, вскрикнув от боли и уронив шпагу, отступил в дальний угол помещения, прикрывая ладонью левое плечо.

Арнуль, ближайший соперник капитана, попытался сделать выпад. Парировав удар, Бильярдель проткнул ему руку. Теперь и Арнуль был вынужден бросить шпагу и выйти из боя.

Не сомневаясь, что его товарищ в состоянии один справиться с оставшимися заговорщиками, Ив Лефор громко позвал:

— Выходи, Бофор!

Однако тот, по-видимому, не спешил встретиться с бывшим пиратом, а предоставил эту честь Лазье, отличному фехтовальщику с руками, будто из стали, и Лефор, таким образом, оказался лицом к лицу с противником, вполне способным воспрепятствовать достижению главной цели. Лефор не испытывал особого желания драться с Лазье. Ему хотелось поскорее добраться до Бофора, и только. Поглощенный мыслями о своем давнем враге, Лефор не уделял должного внимания искусному и энергичному оппоненту. Дважды Лазье почти удалось пробить защиту, но оба раза Лефор каким-то чудом успевал отвести опасные удары.

В конце концов назойливость Лазье начала действовать ему на нервы.

— Черт побери, сударь! — воскликнул Лефор сердито. — Вы хотите, чтобы я вас заколол? Или, быть может, вы желаете походить на ту свинью, которая отказывается идти к мяснику?

Вдруг Лазье вскрикнул, запнулся, ухватился за рукав Бофора и повалился на пол среди опрокинутой мебели, напоследок слабеющим голосом пробормотав:

— Господи, прости мою душу грешную!

Наконец-то Лефор оказался наедине со своим заклятым врагом. Поражение Лазье потрясло Бофора. Почувствовав нависшую над ним реальную угрозу, он сделал неожиданный и решительный выпад, вынудив Лефора отступить на один или два шага, после чего Бофор мгновенно бросился к двери с криком:

— Франше! Фурдрен! Сюда! Не связывайтесь с этими бандитами!

Все произошло так быстро и внезапно, что не успели Лефор и Бильярдель по-настоящему оценить в полной мере ситуацию, а троих уже как ветром сдуло.

— Проклятие! — выругался капитан. — Они все-таки удрали!

Лефор посмотрел на Лазье, Арнуля и Ларше и воскликнул:

— Чтоб меня черти взяли! К нам в сети попалась лишь мелкая рыбешка! Скорее, капитан, скорее! Нужно догнать мерзавцев!

Едва он произнес эти слова, как снаружи донеслись выстрелы. Лефор и Бильярдель вопросительно взглянули друг на друга. Однако пауза длилась не более одной секунды.

— Мы должны поспешить! — повторил Лефор.

Они уже направились к двери, но в этот момент в таверну ворвался мушкетер и крикнул:

— Что здесь происходит?

С обнаженной шпагой в руке он стоял и внимательно разглядывал находившихся в помещении участников схватки. Заметив Бильярделя, мушкетер проговорил:

— Я не знал, что здесь вы, капитан! Слава Богу! Рад видеть вас… Вам необходимо вернуться в крепость. Горят склады Американской компании.

— Горят склады? — переспросил капитан рассеянно, в этот момент все его мысли были сосредоточены на заговорщиках, которым посчастливилось улизнуть. — А чем, по-твоему, я смогу помочь? Скажи, ты не встретил каких-нибудь людей, бежавших отсюда?

— Да, сударь, мы повстречали их, — заявил солдат. — Хотели остановить, но они открыли стрельбу, и мы ответили огнем из мушкетов, но никого не задели.

— Сколько их было?

— Трое, сударь.

— Трое! — воскликнул Лефор. — Это они. Эх, вы, растяпы! Всего трое против целого отряда, и вы не убили ни одного!

— Ну что ж, — заметил философски Бильярдель. — Если склады компании подожжены, то этот факт послужит нам оправданием, когда завтра утром придется давать объяснения Лапьерье относительно сегодняшней драки. Пойдемте-ка лучше взглянем на разрушения.

Нисколько не заботясь о раненых, они вышли из таверны, перед которой стояла группа солдат, ожидавших возвращения своего сержанта.

— К зданиям Американской компании! — приказал Бильярдель. — И если кому-нибудь из вас повстречается негодяй Бофор, стреляйте без предупреждения и смотрите не промахнитесь!

Как бурю сменяет хорошая погода, так и после беспорядков в Прешё и Сен-Пьере наступил период относительного спокойствия. Порядок казался полностью восстановленным, и Лапьерье был только рад все простить и позабыть. Господин де Лубье, которому поручили расследование, перестал искать виновных; заместитель губернатора по гражданским делам Фурнье и прокурор Дювивье как будто потеряли всякий интерес к прошлому бунту, и ничего не было слышно о суровых мерах, которыми угрожал временный губернатор. Подобное положение вполне устраивало Лапьерье. У него не было желания преследовать Бофора, силы и влияния которого он боялся, или ссориться с такими плантаторами, как Ламарш, Рифа, Ледевин, Франше, и их сторонниками, которые, как он хорошо знал, вполне способны жестоко отомстить.

Из своего роскошного особняка Мария внимательно и с некоторым беспокойством следила за развитием событий. Ежедневно, несмотря на подстерегающую в пути опасность, Жюли ездила в Сен-Пьер за новостями, которые часто были довольно тревожными. И Мария уже начала осознавать, что ей следовало более внимательно выслушать Лефора во время последней встречи. Но в конце концов, не имея реальной власти, она все равно не смогла бы ничего предпринять. Для всех Мария оставалась лишь любовницей генерала, их брак по-прежнему держался в секрете. А потому она, чувствуя себя бессильной, в то же время понимала, что сравнительное спокойствие — только затишье перед следующей бурей и что заговорщики скоро снова перейдут к активным действиям.

В известной мере, однако, жизнь как будто опять вошла в нормальную колею. Заработали сахарные и винокуренные заводы, которые ранее на целую неделю остановили производство и находились под усиленной охраной, чтобы не разделить судьбу складов Американской островной компании и амбаров управляющего Лесперана. Волнующие слухи, связанные с именами Бильярделя и Бофора, постепенно затихали, и ничего не было известно даже о Лефоре, которого на первых порах посчитали главным зачинщиком волнений.

Войска в конце концов возвратились в казармы и возобновили свою обычную деятельность. Лапьерье, подумав, что может теперь расслабиться, стал готовиться к инспекционной поездке в Фор-Рояль, где намеревался проверить ход строительных работ, но неожиданно прибыл прокурор и попросил принять его.

Лапьерье достаточно было взглянуть в лицо Дювивье, и все его благодушие исчезло.

— У вас такой вид, сударь, будто вы принесли не очень хорошие новости, — сказал Лапьерье.

— К сожалению, вы правы, господин губернатор. Я получил информацию, которая заставляет меня предположить, что назревают крупные неприятности.

— Пожалуйста, не тяните, мне нужно ехать в Фор-Рояль.

— Мне кажется, сударь, — ответил Дювивье, — ситуация настолько серьезна, что вам придется отложить свой отъезд. А случилось следующее. Как вы знаете, монсеньор де Туаси сейчас находится на Гваделупе, где губернатор Уель де Петитре делает все возможное, чтобы дискредитировать его. Какое-то время на Гваделупе поговаривали о том, что де Туаси собирается обложить всех колонистов новыми налогами. Слухи докатились и до Мартиники.

— Ну и что?

— Сперва, господин губернатор, мы подумали, что это обыкновенные сплетни — очередной этап общей кампании господина Уеля против монсеньора де Туаси. Монсеньор де Пуанси тоже изо всех сил старается подорвать репутацию нового генерал-губернатора, а потому слухи могли исходить и оттуда. Однако недавно мы узнали, что монсеньор де Туаси в самом деле намеревался ввести новые налоги. Ему, видите ли, надоело быть губернатором без власти, и таким способом он хочет заявить о себе. Ясно, что поселенцы, помня недавние события, снова взбунтуют и уже по-настоящему.

На Мартинике существуют две группировки. Одна ставит перед собой единственную задачу: добиться возвращения на остров генерала дю Парке. Другая же, возглавляемая, по-видимому, господином де Бофором, хочет сбросить ярмо Американской островной компании. Первая группировка придерживается мнения, что если бы генерал находился здесь с нами, то не было бы ни беспорядков, ни новых налогов, а с бунтовщиками он расправился бы довольно быстро.

— Ваше сообщение, сударь, представляется мне весьма интересным, — ответил Лапьерье, — но фактически мы не можем ничего предпринять и вмешаемся только в случае крайней необходимости. Пока я не вижу оснований для того, чтобы отложить поездку в Фор-Рояль. Кроме того, здесь остаетесь вы и господин де Лубье. В мое отсутствие вы можете в случае нужды позвать на помощь для восстановления порядка командира милиции Лагаренна.

— Сударь, — возразил Дювивье, — мятеж может начаться в любой момент. Руководители заговорщиков настроены очень решительно, и среди них я особо выделил бы де Бофора.

— Ну и что из этого? — воскликнул Лапьерье раздраженно. — Уж не предлагаете ли вы арестовать Бофора? Ведь это послужило бы сигналом к настоящей кровавой бойне на острове! Нет, Бофора нужно оставить в покое, если, конечно, вы не поймаете его с поличным на месте преступления. Вы должны знать, что он был близким другом генерала и частым гостем в «Шато Деламонтань». Между прочим, вы установили, как я просил, наблюдение за Ивом Лефором? По-моему, он способен причинить нам больше неприятностей, чем Бофор! Вспомните только о его прошлом, когда он был пиратом. Лефор, я уверен, не остановится ни перед чем, лишь бы разбогатеть! И еще. Он очень честолюбив и готов на все ради достижения реальной власти.

— Я установил за ним наблюдение согласно вашему, господин губернатор, указанию. Но он не проявляет никакой активности. Живет в лачуге на берегу речушки Пере. Домишко принадлежит некой Жозефине Бабин, вдове поселенца. Лефор обращается с ней почти как с прислугой, и она готовит ему еду. Днем он ловит рыбу на пару с францисканским монахом, а вечерами посещает таверну «У гуся», где встречается с Бильярделем. Они вдвоем тихо беседуют и много пьют, однако нет никаких признаков, что они замышляют недоброе.

— И все-таки нужно не спускать с него глаз, — сказал Лапьерье. — Спасибо за информацию, но я все же не считаю ее достаточно серьезной, чтобы откладывать свой отъезд. Всего хорошего, сударь.

Когда Дювивье удалился, временный губернатор подумал, что поступил правильно, отказавшись отменить поездку, несмотря на принесенные прокурором не совсем приятные вести. Дорога на Фор-Рояль пролегала через Карбет, Анзе-окс-Коку и Фон-Капо. Посетив эти места, он узнает значительно больше о том, что назревает, — больше, чем известно самому Дювивье. Таким образом, у него будет возможность прощупать настроение людей почти по всему острову.

Потом мысли Лапьерье опять перескочили на Лефора. Ему не нравилась скрытная манера поведения бывшего пирата. Уволенный из армии, он теперь жил в лачужке вдовы поселенца, некой Жозефины Бабин. Что, спрашивал себя Лапьерье, представляет из себя эта женщина? Поступки Лефора казались ему подозрительными и более тревожными, чем слухи о предполагаемых новых налогах. В конце концов Лапьерье отбросил все эти мысли и уже собрался отправиться в путь, но вошел солдат и доложил, что прибыла делегация колонистов, которая настаивает на аудиенции.

— Передайте делегации, — ответил Лапьерье с надменным видом, — что я уезжаю из крепости на несколько дней. Приму их, когда вернусь.

Солдат ушел, но ему, по-видимому, не понадобилось далеко идти с посланием, так как через несколько секунд снова раздался стук в дверь.

— Войдите, — крикнул Лапьерье сердито, и в комнату вошел де Бофор.

Его появление было столь неожиданным, что губернатор побледнел и некоторое время молча таращил глаза на непрошеного гостя. Первым заговорил Бофор, и его дерзкий тон свидетельствовал об уверенности в своей силе.

— Надеюсь, вы извините мое вторжение, сударь. Нам сообщили, что вы собираетесь отлучиться из Сен-Пьера. Однако дело, которое привело нас к вам, очень важное и не терпит отлагательства. Поэтому я позволил себе, так сказать, вломиться к вам и настоять на встрече.

Вслед за Бофором в комнату вошли еще пять поселенцев, которых Лапьерье хорошо знал. Это были: Франше, Фурдрен, Латин, Ларше и Арнуль. Двое последних держали правые руки на перевязи. Ларше, раненный около ключицы, был вынужден из-за толстой повязки накинуть свой камзол на плечи.

— Итак, господа, — сказал губернатор с досадой, — раз вы уже здесь, то, видимо, придется вас принять. Однако прошу говорить коротко, ибо я уже и так слишком задержался с отъездом.

— Очень жаль, сударь, — ответил Бофор, — но мы настаиваем, чтобы вы выслушали нас до конца. Как вы видите, мои друзья — Ларше и Арнуль — не отказались прийти со мной, невзирая на ранения. Между прочим, господин губернатор, насколько я понял, те, кто причинил им невыразимые страдания, кто устроил западню, в которую попали мои бедные друзья, — эти люди все еще на свободе.

— Значит, вы пришли просить меня арестовать и наказать капитана Бильярделя и господина Лефора? — прервал говорившего Лапьерье.

— Да… для начала, господин губернатор.

— А вы знаете, что согласно заключению прокурора этим двоим нельзя предъявить никаких обвинений? Они не могли поджечь склады Американской компании, хотя бы потому, что в это самое время участвовали в драке с вами.

— Превосходно, — грубо перебил Бофор. — Как вы сами сейчас признали, именно они ранили моих друзей, и тем не менее вы не хотите их наказать!

— Мне хорошо известно, господа, что дуэли запрещены. Но вы тоже обнажили шпаги против Бильярделя и Лефора. Что бы вы сказали, если бы кто-нибудь из вас убил их? О чем бы вы тогда меня просили? И в самом ли деле они заманили вас в ловушку, как вы утверждаете? Насколько я понимаю, вас было восемь против двоих. Совсем не похоже на западню! И еще. Ввосьмером вы не сумели одолеть пару головорезов, как вы их называете.

Лапьерье явно задел Бофора за живое.

— Нас оскорбляли и провоцировали, — заявил тот холодно. — И только потому, что капитан и его подручный напали совершенно неожиданно, им удалось серьезно ранить троих из нас. Остальные были вынуждены спасаться бегством.

— Хорошо, господа, я организую встречу всех участников тех событий. Вызову капитана, Лефора и хозяина таверны. Совместный разбор обстоятельств, несомненно, поможет прояснить дело. Но это мы отложим до моего возвращения, а теперь, господа, как я уже сказал, мне нужно уехать. Однако уже сейчас могу пообещать: виновные — кто бы они ни были — получат по заслугам.

Лапьерье поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. На лице Бофора появилась загадочная улыбка.

— Господин губернатор, — проговорил он притворно елейным тоном, — вопрос об этих двух преступниках является, с нашей точки зрения, весьма второстепенным. Мы пришли к вам, как делегация, в связи с проблемой чрезвычайной важности. С собой у нас текст хартии, с которым мы хотели познакомить вас.

С подобострастным видом Бофор вручил аккуратно сложенный листок Лапьерье; тот, развернув документ и пробежав глазами по скупым строчкам, в испуге сел. Затем еще раз, более внимательно, прочитал договор.

— Не может быть! — вскричал он сдавленным голосом. — Не верю своим глазам!

— Но вы должны поверить, господин губернатор, — сказал Бофор. — Должны. Колонисты считают, что достаточно настрадались от Американской островной компании, а потому мы прекращаем с ней всякие деловые сношения.

— Слова! Одни слова! — воскликнул Лапьерье. — Компания, вы полагаете, с этим согласится? А как насчет регентши? И кардинала Мазарини? Думаете, он посмотрит на вещи с ваших позиций? Монсеньор Фуке…

— Все это, — перебил его Бофор, — нас нисколько не касается. Вы губернатор — конечно, лишь временно, но все же губернатор — и должны в полной мере брать на себя ответственность за все, что происходит на острове. Вам нужно завизировать хартию, а что вы скажете монсеньору Фуке — это ваше дело. Если же вы откажетесь одобрить документ, то я, как руководитель делегации, представляющей поселенцев Мартиники, не отвечаю за возможные неприятные последствия.

— Вы мне угрожаете? — спросил надменно Лапьерье.

— Это как посмотреть, сударь. Могу лишь сказать, что я лез из кожи вон, стараясь сдержать справедливый гнев колонистов.

— Постой, постой, — запротестовал Лапьерье. — Если я не ошибаюсь, под хартией стоят всего лишь семнадцать фамилий.

— Семнадцать человек работали над текстом и, как вы видите, сударь, скрепили его своими подписями.

Лапьерье вслух зачитал выведенные в конце документа имена:

— Фаво, Жан Сойер, Луи Фурнье, Ривье, Лебелье, Жан Ларше, Латин, Девин, Эстьен, Филипп Лазье, Франше, Рифа, Сент-Этьен, Ламарш, Пьер Фурдрен и Арнуль! С вами — семнадцать. Даже Филипп Лазье смог держать перо. Очевидно, те, кому, по вашим словам, Лефор и Бильярдель причинили невыносимые страдания, не могут пожаловаться на плохое здоровье!

— Господин губернатор, мне хотелось бы обратить внимание на то, что вряд ли уместно шутить по поводу здоровья людей, которые, несмотря на тяжкие раны, нашли в себе силы поставить свои подписи под хартией, которая в первую очередь принесет выгоду не им лично, а их согражданам.

— Как бы там ни было, — ответил Лапьерье, — но я должен еще раз указать вам на то, что данная бумага содержит семнадцать имен, в то время как на острове проживают несколько тысяч поселенцев.

— Значат ли ваши слова, господин губернатор, что вы отказываетесь завизировать хартию?

— Я не могу ставить свою подпись на любом документе, не проконсультировавшись предварительно с Высшим Советом.

— Высший Совет, как вам хорошо известно, поступит так, как вы скажете.

— Я уже говорил вам: мне необходимо уехать. Приму решение после возвращения.

— А я снова хотел бы обратить ваше внимание, сударь, на тот факт, что вы выбрали очень неподходящий момент для поездки. Вам, должно быть, известно о декрете монсеньора де Туаси относительно увеличения налогов, хотя и без того колонистам приходится очень нелегко. — Бофор говорил все резче и громче. — Сударь, мы не желаем больше безучастно смотреть, как придворные фавориты разоряют трудолюбивую общину; к упомянутым фаворитам, например, принадлежит и господин Трезель, который пользуется откровенным покровительством властей. Наше терпение лопнуло. Если вы откажетесь поставить свою подпись, то на вас ляжет ответственность за последствия! На вашу голову падет пролитая кровь!

— Подождите! — проговорил торопливо Лапьерье охрипшим голосом. — Прошу вас выслушать меня… Вы, сударь, должны понять: содержание хартии слишком радикально, чтобы я мог ее подписать сходу. Вы, я уверен, сумеете убедить своих друзей в необходимости предоставить мне некоторое время на обдумывание — совсем короткое время.

— Вам нужно время? — переспросил Бофор, едва скрывая свое ликование. — Сколько?

— Только несколько дней… Мне не нужно объяснять вам, сударь, что я готов на все ради благоденствия поселенцев. Но они должны пойти мне навстречу. Какое значение имеет для них разница в несколько дней?

Бофор поочередно посмотрел на членов делегации. Нет, не в поисках их согласия — ведь он был их предводителем, — а чтобы сильнее подчеркнуть полноту своего триумфа.

— Господин губернатор, — объявил Бофор наконец, — мы можем дать вам самое большое четыре дня.

— Четыре дня? — протянул разочарованно Лапьерье. — Но моя поездка в Фор-Рояль…

— Не кажется ли вам, сударь, что эта хартия поважнее вашей прогулки в Фор-Рояль? Нет, сударь, терпение колонистов на пределе, и мы можем предоставить вам не более четырех дней.

— Хорошо, — вздохнул временный губернатор, — четыре дня. И мне придется отложить поездку. А вы, я надеюсь, позаботитесь о том, чтобы в этот период не произошло никаких новых волнений на острове. Если что-либо подобное случится, тогда я взгляну на вашу хартию совсем с других позиций и пошлю на усмирение войска.

— Господин губернатор, примите наши заверения в глубочайшем уважении…

Мария лежала в гамаке; этот весьма полезный предмет домашнего обихода изобрели индейцы, а у них переняли белые поселенцы. В гамаке Мария отдыхала особенно охотно: тело со всех сторон обдувал ветерок и было не так жарко. Теперь, когда Мартинику раздирали политические распри, уже никто не приезжал веселиться в «Шато Деламонтань», и Мария могла одеваться, как ей нравилось и было удобнее. В этот полдень она лежала в гамаке полуобнаженной.

Одиночество не угнетало ее, или, во всяком случае, ей так казалось. Мария убедила себя, что острая тоска, которую она порой испытывала, какое-то странное смятение, время от времени охватывающее все ее существо, вызваны долгой разлукой с любимым человеком.

Тишину усадьбы часто нарушала звонким пением Жюли. Девушка всегда была живой и веселой, особенно когда хозяйка посылала ее с каким-нибудь поручением в крепость. Это давало ей возможность встречаться и развлекаться с многочисленными поклонниками. На фоне радостных трелей Жюли резким контрастом выделялись заунывные речитативы работавших на плантациях негров. В их ритмичных песнопениях ощущались протест и скорбь по утраченной родине, проникавшие Марии в самое сердце.

Постепенно она свыклась с новым образом жизни. Со своего гамака Мария видела колокольню церкви иезуитов, возведенной на берегу реки, квадрат крепости Сен-Пьера и широкую бухту, где стояли на якоре корабли. Как-то дю Парке сказал ей, что она станет хозяйкой острова, но ее эта роль уже не привлекала. У нее было только одно желание: поскорее вновь встретиться с Жаком дю Парке.

В бухту почти каждую неделю приплывали суда из Франции. Они доставляли продовольствие и другие припасы, а также новости из Европы; однако Марию все это не интересовало, так как не имело никакого отношения к генералу и к планам его спасения. Во время одной из поездок в Сен-Пьер служанка Жюли прослышала о восстании во Франции. Называлось оно «фрондой» и причиняло сильное беспокойство регентше и кардиналу Мазарини. Мария знала только то, что рассказала ей Жюли, и у нее не было потребности узнать больше.

В тот момент, когда она лежала в гамаке, ее сильнее всего занимала полная сумятица в чувствах, которую полуденная жара лишь усиливала. Несмотря на отвращение, которое Мария испытывала всякий раз, думая о своем первом муже, господине Сент-Андре, длительное пребывание дю Парке в заключении невольно явилось причиной того, что по ночам ей начали вспоминаться ласки старика. И хотя она верила, что принадлежит Жаку дю Парке, и только ему, и старалась сохранить даже в мыслях верность тайному супругу, сон устранял всякие преграды, и Марии продолжал сниться старый Сент-Андре с его развратными манерами и похотливыми приемами.

Несколько раз она просыпалась ослабевшей от неудовлетворенного желания, ощущая во всем теле крайнее возбуждение, как в те дни, когда Сент-Андре, прерывая свою любовную игру, оставлял ее измученной и разочарованной. Стараясь подавить пробудившуюся чувственность, Мария пыталась отвлечься, слушая болтовню Жюли. Ежедневно девушка потчевала госпожу подробными описаниями своих любовных похождений. И Мария все удивлялась, отчего рассказы служанки раздражали и одновременно разжигали ее воображение. Непонятен Марии был и восторг, который испытывала Жюли в объятиях мушкетеров, пахнущих протухшим жиром и кожей. А девушка, воскрешая в памяти самые горячие моменты, красочно изображала, как солдат обнимал и жадно целовал ее в губы. При этом Мария невольно как бы вновь ощущала губы дю Парке на своих губах. Она даже поймала себя на том, что завидует Жюли, которая из каждой поездки в Сен-Пьер возвращалась домой довольной, с сияющими глазами.

В этот день Жюли отправилась в крепость спозаранку, и было маловероятно, чтобы она вернулась до наступления ночи. С недавних пор ей для выполнения поручений госпожи требовалось все больше и больше времени. Приближающийся стук лошадиных копыт заставил Марию вздрогнуть. Она уже успела отвыкнуть от посетителей и теперь удивилась незваному гостю. Во всяком случае, у нее совсем не было желания с кем-либо встречаться.

Всадник остановился на внутреннем дворе. Мария соскользнула с гамака на землю и заторопилась в свою комнату, понимая, что немыслимо принимать кого бы то ни было в таком прозрачном наряде. Однако для переодевания было уже слишком поздно. Посетитель, явно в спешке, оказался в дверях раньше ее.

Мария инстинктивно отступила и, стягивая полы капота, попыталась прикрыть голую грудь. А Жером де Лапьерье, поклонившись, сказал:

— Прошу извинить меня, сударыня, за то, что врываюсь к вам без доклада, однако к этому вынуждает меня ситуация, которая на острове резко ухудшилась.

Полностью сознавая все неприличие своего прозрачного одеяния, Мария, заикаясь, пробормотала:

— Сударь… я…

Покрасневший Лапьерье не мог двинуться ни вперед, ни назад; Мария тоже стояла, не шевелясь, спиной к солнцу. Яркие лучи, просвечивая сквозь тончайшую ткань капота, открывали взорам ошеломленного губернатора изумительную наготу Марии. Как завороженный, Лапьерье не сводил восхищенного взгляда с ее фигуры. Никогда прежде ему не приходилось видеть женского тела столь безупречных форм. Захватывающая картина вытеснила из его головы все заботы, и он даже на какой-то момент начисто забыл причину, заставившую его сломя голову примчаться в «Шато Деламонтань».

В конце концов Лапьерье хотя и с трудом, но все-таки сумел оторвать взор от великолепного зрелища и более или менее прийти в себя.

— Сударыня, — проговорил он, — примите мои заверения в глубочайшем к вам почтении. Умоляю простить меня за неожиданное вторжение. Постараюсь не задерживать вас без нужды слишком долго. Я уже собрался ехать в Фор-Рояль, когда непредвиденные обстоятельства вынудили меня отказаться от первоначальных планов и приехать к вам за советом.

Мария едва слушала его. Она заметила, как временный губернатор смотрел на нее, и понимала, что мысленно он снимал с нее тонкие покровы. И Мария лихорадочно размышляла о том, как ей выйти из создавшегося неловкого положения, придав ему хотя бы видимость благопристойности. И тут она вспомнила о гамаке.

— Я как раз отдыхала, — пробормотала Мария, — медленно отступая к спасительному предмету, — и никого не ждала…

— Сударыня, я снова умоляю о снисхождении, — ответил Лапьерье.

— У вас, должно быть, что-то очень срочное, — перебила Мария его. — Пожалуйста, не стесняйтесь…

С этими словами она вновь улеглась в гамаке, что дало ей возможность наилучшим образом использовать прозрачный капот и так расположить свои члены, чтобы прикрыть наиболее интимные части тела. Однако пока Мария устраивалась в гамаке, Лапьерье успел разглядеть ее длинные, белые, как лилии, красивые ноги. Их вид взволновал его, и он быстро отвел глаза.

— Присядьте, пожалуйста, — пригласила Мария, указывая на кресло-качалку, — и расскажите, что привело вас ко мне.

Лапьерье пододвинул кресло поближе к гамаку и уселся.

— Сударыня, — начал он, — назревает еще один бунт…

— Еще один! — воскликнула Мария с возмущением. Но чем они недовольны? Какие выдвигают требования? Очевидно, хотят воспользоваться отсутствием генерала. Если бы дю Парке был здесь, ни один колонист не посмел бы и пикнуть!

Все еще не оправившийся от замешательства, губернатор тихо проговорил:

— Сударыня, монсеньор де Туаси решил увеличить налоги. Это явилось последней каплей, переполнившей чашу терпения. Колонистов и так уже давят нынешние непомерные налоги и разоряет монополия господина Трезеля, которая лишает их возможности выращивать сахарный тростник! Они вот-вот взбунтуются!

— И чем, по вашему мнению, сударь, я могла бы помочь? — спросила Мария. — Разве генерал не передал всю власть вам? У вас войска и достаточно прав, чтобы справиться с мятежом, а у меня… А у меня нет ничего, абсолютно ничего! Я веду уединенную жизнь. Никого не вижу, меня никто не посещает…

— Я надеялся, сударыня, — возразил Лапьерье, — что вы, возможно, в состоянии дать мне какой-нибудь совет… особенно имея в виду вашу дружбу с генералом. У меня есть все основания полагать, что он сам очень ценил ваши советы, и я осмелился прийти к вам, потому что очень беспокоюсь о будущем колонии.

— Здесь наши взгляды полностью совпадают, — ответила Мария. — Однако я считаю: если бы вы проявили больше твердости и заключили в тюрьму тех, кому место на каторжных галерах, если бы немедленно схватили и казнили зачинщиков, то нам не пришлось бы теперь ожидать новых беспорядков.

— Как я полагаю, сударыня, вы имеете в виду Лефора. У меня сейчас есть факты, неопровержимо доказывающие его непричастность к заговору и — более того — его правоту. Нам уже известны истинные вожаки, сударыня, и главный из них — Бофор!

— Бофор?

— Да, сударыня, именно Бофор. Тот самый человек, которого Лефор постоянно обвинял.

Мария молчала, думая о Лефоре. Как она в нем ошиблась! Но, с другой стороны, стоит лишь взглянуть на его лицо! Мог ли он в самом деле быть порядочным человеком или по крайней мере преданным генералу? И Мария почувствовала, как постепенно улетучивается враждебность, которую она испытывала по отношению к бывшему пирату. Его грубые манеры, безудержное бахвальство в конце концов вовсе не означали, что он отпетый негодяй. И вдруг ей припомнился принадлежавший к свите Сент-Андре в Париже юноша из Гаскони; его, как и Лефора, казалось, пьянили собственные слова, и он часто скрашивал скучную придворную жизнь весьма колоритными выдуманными историями, которые слушатели воспринимали с наивной верой.

— Вы хотите сказать, — заметила Мария, — Лефор лучше, чем мы предполагали?

— Как я думаю, сударыня, он может быть нам даже полезен.

Мария ничего не ответила, и Лапьерье тогда прямо спросил:

— Могу ли я рассчитывать на вашу поддержку?

Мария за время беседы несколько раз меняла свое положение в гамаке, в результате полы ее капота разошлись, обнажая прелести, которые она перед этим пыталась скрыть. Со своего места Лапьерье видел ее грудь — две твердые округлости молочной белизны. Она выглядела поразительно молодой и очень красивой, и Лапьерье нашел ее необычайно привлекательной. И опять им овладело замешательство, как в тот момент, когда он, войдя, увидел ее в прозрачном наряде.

Мария как будто и не подозревала, в каком он состоянии.

— Но разве что-то случилось, что дало вам повод ожидать ухудшения обстановки на острове в ближайшие несколько недель? — спросила она.

— К сожалению, случилось. Как я уже говорил, сударыня, я как раз собирался уехать из Сен-Пьера, но меня задержала делегация колонистов во главе с господином Бофором. И как вы думаете, что они с собой привезли? Хартию, мне на подпись, которая, если я ее подпишу, сделает плантаторов совершенно независимыми от Американской островной компании!

— Независимыми от компании? — изумилась Мария, слегка приподнявшись, и капот совсем съехал с ее плеч.

— Верно, — ответил Лапьерье. — Документ у меня с собой. Семнадцать колонистов сочинили и подписали бумагу.

— Всего лишь семнадцать! — воскликнула Мария. — Но это же абсурд! На острове живут по крайней мере десять тысяч поселенцев!

— Вы правы, сударыня, но если бы Бофор пожелал, то мог бы получить менее чем за месяц подпись каждого из этих десяти тысяч. Среди них нет ни одного, кто бы не хотел освободиться от компании, которая их разоряет. Бофор прекрасно осведомлен. Когда люди узнают, что он борется за избавление от ярма Американской компании, они все пойдут за ним.

— Документ, вы сказали, при вас?

Доставая из кармана камзола бумагу, Лапьерье объяснил, как ему удалось добиться отсрочки окончательного решения на четыре дня.

— Но если я и тогда откажусь подписать, — заключил он, — то произойдет бунт.

Поджав губы и нахмурив лоб, Мария исследовала хартию. Ее написал собственноручно Бофор, что было видно из сопоставления его подписи с почерком, которым был исполнен документ. Читая фамилии подписавшихся, она вдруг спросила:

— А кто это? Фамилия совсем неразборчива.

Лапьерье поднялся и, взглянув ей через плечо на бумагу, ответил:

— Лазье, Филипп Лазье. Неудивительно, что он с трудом вывел свое имя. Неделю тому назад Лефор проткнул ему шпагой плечо.

— Опять Лефор, — рассмеялась Мария.

Раздражение, которое она раньше испытывала всякий раз, думая о Лефоре, теперь совсем исчезло, и она призналась, что вела себя по-глупому, обижаясь на его манеру выражаться. Грубые слова и замашки были естественны для бывшего пирата. И она громко рассмеялась, вспомнив, как он с багровым от ярости лицом нахлобучивал шляпу на голову, ударяя кулаком по тулье, как пытался вскочить в седло, когда кто-то нарочно ослабил подпруги. И ей было приятно думать, что Лефор серьезно ранил опасного бунтовщика.

Мария уже больше не обращала внимания на свой капот, и когда она смеялась, полы совсем разошлись, полностью обнажив восхитительную грудь. Вид божественных округлостей в сочетании с запахом молодого женского тела совершенно выбил Лапьерье из колеи, который, как и все остальные мужчины, под воздействием тропического климата чрезвычайно легко распалялся. От внезапно возникшего горячего желания кровь бросилась ему в лицо, глаза начали вылезать из орбит, на шее вздулись вены. Его охватило чувство восторженного упоения, и он окончательно потерял голову.

Не в силах далее сдерживать себя, он, протянув руку, коснулся пальцами груди Марии и тотчас ощутил дрожь, пробежавшую по ее телу. Мария хотела привстать и оттолкнуть его, но Лапьерье, охваченный неукротимой страстью, уже сжимал ее в своих объятиях.

Совсем близко она видела его глаза, горевшие огнем чувственного азарта. Интенсивность его вожделения и страстные объятия взволновали ее кровь, привели молодую женщину в состояние крайнего возбуждения.

А Лапьерье уже всем своим весом навалился на нее, и его руки гладили ее бедра и ноги. Веревки гамака больно врезались в спину Марии, но эта боль была ей приятна. Под его нетерпеливыми пальцами вибрировало все ее тело. То были ласки, которые Марии снились по ночам. Ей казалось, будто она летит в пропасть. Безуспешно пыталась Мария преодолеть собственную слабость, ее тело отказывалось подчиниться, ибо оно всеми фибрами тянулось к мужчине. Почувствовав губы Лапьерье на своих губах, Мария поняла, что именно этого она все время хотела. Его поцелуи становились все горячее, все настойчивее.

Листок бумаги со статьями хартии, так старательно выписанными Бофором, валялся забытым на полу.

Пока Лапьерье ласкал ее, оба не произнесли ни слова. Как в тумане Мария спрашивала себя, почему у нее недостает сил оттолкнуть его, устоять против домогательства человека, которого она не любила, не уважала и который даже физически не привлекал ее.

Распахнув капот, Лапьерье, уже не стесняясь, дал полную волю рукам. Он больше не держал ее в объятиях, а любовался прекрасным телом, белизной ее кожи, освещаемой чудесным солнцем тропиков. Его пальцы гладили ее, и она вся трепетала от нежного прикосновения. Испепеляемая неистовым желанием, Мария всем своим существом жаждала достичь абсолютной вершины удовлетворения. Оба забыли обо всем на свете.

А потому они не услышали стук лошадиных копыт по камням дороги, ведущей на холм к «Шато Деламонтань». И только конь Лапьерье, громко заржав, заставил их вздрогнуть и очнуться.

— Кто-то идет! — воскликнула Мария.

С неожиданной силой оттолкнув Лапьерье, она села, стягивая полы капота на груди и прикрывая тонкой тканью голые ноги.

Зазвенели шпоры всадника, пересекавшего внутренний двор. Оглянувшись, Мария заметила менее чем в пяти шагах от себя молодого мужчину. Он видел, что произошло между нами, подумала она. Улыбка незнакомца, однако, была такой мягкой и обворожительной, что все ее опасения моментально исчезли. Лежа в гамаке, Мария спросила:

— Вам что-нибудь здесь нужно?

— Сударыня, прошу принять мои самые искренние извинения, а также уверения в моем глубочайшем почтении. Я только что прибыл с Гваделупы и ищу мадам де Сент-Андре. Позвольте мне представиться: сэр Реджинальд де Мобре.

Затем, повернувшись к Лапьерье, он поприветствовал и его. Тот едва сумел процедить сквозь зубы:

— Добрый день, сударь!

— Я пробуду на острове недолго, — продолжал Реджинальд де Мобре, — и мне хотелось бы поговорить с мадам де Сент-Андре.

— Мадам де Сент-Андре — это я, — ответила Мария. — Будьте любезны подождать несколько минут, и я приму вас. Моя служанка в отъезде.

— Я полностью в вашем распоряжении, сударыня, — проговорил незнакомец учтиво с заметным чужеземным акцентом. — Вы меня не ждали, и я очень сожалею, что нарушил ваш привычный порядок. Пойду тем временем взгляну на свою лошадь. Она, мне сдается, повредила себе слегка бабку. Вернусь, когда вы будете готовы меня принять, сударыня.

Не дожидаясь ответа, сэр Реджинальд де Мобре повернулся и вышел. Лапьерье был ужасно зол. Мария же, волнение которой постепенно улеглось, не обижалась на губернатора, считая себя в одинаковой степени виноватой. Она хотела лишь одного: поскорее закончить разговор с Лапьерье и избавиться от него.

Мария поискала глазами хартию, которую перед этим уронила, но Лапьерье уже опередил ее.

— Сударыня, — проговорил он смиренным и робким тоном, который никак не вязался с недавно проявленной отвагой, — мне нужно идти.

— Мне думается, сударь, — сказала она холодно, — что нынешняя ситуация на острове требует, чтобы вы вели себя как человек, обличенный всей полнотой власти, как представитель французского правительства. Бунт необходимо подавить.

— Значит, вы советуете мне не подписывать?

Помолчав, Мария со вздохом ответила:

— У вас есть четыре дня. Мне нужно подумать о возможных мерах. Я извещу вас. Пришлю письмо с Жюли.

Не успел Лапьерье взобраться на коня, как снова появился Реджинальд де Мобре. Это был высокий молодой человек атлетического телосложения с открытым и приветливым лицом, голубыми глазами, сверкающими, как сталь клинка, и в светлом парике.

— Надеюсь, вы простите мне неожиданное вторжение, прервавшее вашу столь приятную беседу вдвоем, — сказал он, снимая шляпу и слегка кланяясь Марии. — Быть может, то, что я сообщу вам, покажется вам несущественным в сравнении… Я хотел бы поговорить о вашем муже, господине де Сент-Андре.

— Я не могу беседовать с вами в таком виде, — ответила она. — Прошу вас потерпеть еще немного.

Вытянув руку, сэр Реджинальд поспешил ей навстречу с явным желанием остановить.

— О, умоляю вас снова лечь в гамак! — воскликнул он. — Вы выглядите просто восхитительно. Какую чудесную картину я мог бы с вас написать! Пожалуйста, останьтесь, сударыня, и займите свое место в гамаке.

Он твердо взял ее за руку и повел назад. И Мария послушно пошла за ним. Этот человек, казалось, излучал какую-то необыкновенную духовную силу и уверенность.

Марии казалось, будто она видит сон: ведь только во сне случаются такие вещи, которые ей пришлось совсем недавно пережить и отголоски которых она все еще ощущала. Мария не могла отделаться от образа Лапьерье, которому чуть было не отдалась, и продолжала чувствовать прикосновение его горячих пальцев, вес его тела и боль от врезавшихся в спину веревок гамака, слышать его голос, который ей так не нравился, — голос холодный и надменный с солидной дозой притворного превосходства, которым, как она знала, маскировались свойственные Лапьерье нерешительность и слабохарактерность. Однако все эти представления начал вытеснять другой голос, звонкий и мужественный, принадлежащий человеку сильному и очень обаятельному.

Подобно чарующей мелодии, голос Реджинальда де Мобре успокаивал и убаюкивал Марию. И ей припомнился полный теплоты голос дю Парке.

Мария лежала вытянувшись в гамаке, а де Мобре с удовольствием обозревал ее прикрытое тонкой тканью великолепное тело, которое он перед этим видел во всей ослепительной наготе.

— Не могу выразить, как я сожалею, что вторгся к вам без предупреждения, — сказал он. — Но я прошу вас быть снисходительной, так как я не француз; а чужеземец в незнакомой стране неизбежно на первых порах допускает грубые промахи. И, по правде говоря, когда я увидел вас, сударыня, то был не в силах тронуться с места — ни уйти, ни подойти ближе.

Мария повернула к нему лицо, которое от недавно испытанного волнения приобрело какое-то необыкновенное сияние.

— Не говорите больше об этом! — сказала она тихо. — Не говорите, умоляю вас. Я не знаю, что вы обо мне думаете! Должно быть, презираете?

— Боже мой, нет! — воскликнул он живо. — Как я уже говорил, на фоне этого прекрасного пейзажа вы и тот молодой человек представляли собой превосходную картину, которую я с огромной радостью воспроизвел бы на холсте, будь при мне мои краски.

— Вы художник?

— Маринист, сударыня, и вдобавок шотландец, хотя ношу французскую фамилию. Акцент, конечно же, уже выдал меня.

— Вы, должно быть, очень любите море?

— Ах, сударыня, — воскликнул де Мобре горячо, — когда я увидел вас в гамаке, вы нисколько не походили на спокойное, мирное море, а были вся в напряжении от сдерживаемой страсти, как волны, чья подлинная сила еще не проявила себя в полной мере. И, увидев вас с молодым кавалером, я тут же поклялся, что если я когда-нибудь снова стану писать картину, то только такую, на которой вы будете центральной фигурой, самой восхитительной из всех.

Мария улыбнулась. Одна ее рука свесилась с гамака, который тихо покачивался при малейшем движении молодой женщины.

— Вы очень любезны, — заметила она, — и тем не менее вы привели меня в смущение и заставили покраснеть. Я очень надеюсь, что вы не только любезны, но и скромны.

— Вам нечего бояться! — заверил де Мобре. — Я смотрю на все лишь глазами художника, оценивая увиденное не иначе, как с точки зрения возможности воспроизведения увиденного на полотне.

Улыбка шотландца была такой же приятной, как и тогда, когда он возник перед Марией в первый раз; но теперь как будто к ней примешивалась чуть-чуть заметная ирония. И хотя этот факт несколько огорчил Марию, она сумела тоже — внешне непринужденно — улыбнуться.

— Давайте перейдем к делу, — предложила она. — Если не ошибаюсь, вы пришли поговорить со мной о Сент-Андре.

Де Мобре сразу же сделался серьезным.

— Это правда, сударыня, — сказал он. — Я встретился с вашим мужем на Гваделупе, где он находится под покровительством монсеньора Уэля. Узнав, что мой корабль сделает короткую остановку на Мартинике, он начал рассказывать мне о вас.

— Итак, он рассказал вам обо мне? И что же он такого поведал? — с притворным безразличием спросила Мария.

— Могу повторить слово в слово, сударыня, — ответил шотландец. — Ваш муж сказал мне следующее: «Пожалуйста, передайте госпоже де Сент-Андре, что если одиночество, в которое ее ввергли превратности войны, станет для нее слишком тяжелым, то, вернувшись ко мне, она вновь обретет любовь и счастье. Передайте, что я никогда не переставал думать о ней и сохранил самые добрые чувства, невзирая на все случившееся».

— И сказанное, — заметила Мария сухо, — дало вам повод вообразить, что из объятий законного супруга меня вырвал некий любовник.

Несмотря на протестующий жест, де Мобре ничего не сказал в опровержение этого предположения.

Как бы размышляя вслух, Мария продолжала:

— А я вот никогда не вспоминаю господина де Сент-Андре, и мне кажется по меньшей мере странным, что он все еще думает обо мне. Я должна — увы! — молчать, но если бы мне было позволено открыть вам душу, вы, быть может, скорее поняли бы мою позицию. Однако я уже сейчас могу заверить вас, сударь, что у меня нет любовника и с Божьей помощью никогда не будет. И мне невозможно выразить чувство благодарности, которое я испытываю к вам.

— Ко мне? За что вам благодарить меня?

— Вероятно, вы неправильно поняли мои слова. Я действительно вам очень благодарна. Несомненно, Всевышний послал вас, чтобы спасти меня.

Слегка нахмурившись, Реджинальд де Мобре внимательно разглядывал носки собственных ботфортов. Мария взяла его за руку.

— Вы удивлены? — возобновила она свою речь. — Возможно, вы подумали, что я начну лгать, изворачиваться, попытаюсь как-то ввести вас в заблуждение. Но я не настолько глупа! Вы видели меня в объятиях губернатора, я это точно знаю.

— Пожалуйста, сударыня, — запротестовал де Мобре. — Вы не обязаны передо мной оправдываться. Я пришел сюда с единственной целью — передать вам послание мужа.

— Прекрасно понимаю, — ответила Мария, — но вы, сударь, человек, чье мнение мне не безразлично. Появившись в самый критический момент, вы не дали мне окончательно забыться. Благодаря вам я избежала ужасной ошибки, о которой горько сожалела бы до конца дней своих. Если бы не вы, я никогда бы больше не смогла взглянуть на себя в зеркало. Однако, полагаю, все мои рассуждения бесполезны. Случившегося не воротить. Вы видели меня, поддавшуюся постыдной минутной слабости, — женщину, обреченную на одиночество в условиях климата, который обуславливает иное отношение к вещам, людям и событиям и при котором эмоции проявляют себя особенно сильно и естественно. А потому у вас сложилось обо мне совершенно неверное представление.

— Пожалуйста, замолчите, сударыня! — вскричал де Мобре неожиданно резко. — Ни слова больше! Вы совсем не знаете, каков я! На поверхности я, быть может, и художник, рисующий идиллические картины, о которых я говорил, но глубоко внутри я самый порочный человек на земле. Если бы я не владел собою, ваши слова только подзадорили бы меня, и тогда, ей-богу, сам дьявол — как вы видите, я упоминал и Бога, и дьявола вместе, потому что оба эти начала присутствуют во мне, — сам дьявол не остановил бы меня.

Мария продолжала улыбаться, но веселость ее несколько поубавилась. Что-то в голосе де Мобре обеспокоило и, пожалуй, несколько встревожило ее.

— Напрасно вы пытаетесь меня напугать, — сказала она. — Из этого ничего не выйдет. Всякий, кто отваживается жить здесь, на островах, должен забыть о страхах.

Собственные слова приободрили Марию, и она с прежним оживлением добавила:

— Раз уж вы прибыли на Мартинику лишь на короткий срок, вам следует постараться оставить о себе хорошее впечатление. Когда отплывает ваш корабль?

— Завтра в полдень, — ответил де Мобре уже нормальным голосом. — У меня всего несколько часов, мы бросили здесь якорь, чтобы запастись водой. Через два дня мы будем у острова Дезирад, а через восемь недель я окажусь уже в Шотландии.

— В Шотландии! — повторила Мария. — Страна озер — и такая холодная!

— Где так же много цветов, как вот в этом саду, — добавил он. — Но, по правде говоря, я не очень ее люблю. Не соответствует моему темпераменту. Вероятно, сказывается французская кровь в моих жилах, о чем свидетельствует моя фамилия. И к тому же кровь Южной Франции, судя по моему характеру — энергичному, пылкому и настойчивому.

Какое-то время оба молчали. Затем Мария сказала:

— Надеюсь, у вас не сложилось слишком дурное мнение обо мне. Прошу не судить только на основании того, что вам довелось лицезреть.

— Наши органы чувств могут очень легко нас обмануть, — ответил де Мобре немного высокопарно. — Мы никогда не в состоянии с уверенностью утверждать, что рог прозвучал в долине; ведь с одинаковым успехом он мог протрубить и в горах. И верить глазам можно не больше, чем ушам. Стоит только посмотреть, как солнечный свет меняет внешний вид окружающих нас предметов.

— Как это верно! — согласилась Мария.

Довольная, она смотрела в голубое небо. Присутствие молодого мужчины, сидящего рядом с ней, нарушило действующее на нервы ужасное однообразие будничного существования и помогло изгладить из памяти неприятный эпизод с Лапьерье. От этого дня ей хотелось сохранить в памяти только обаятельного шотландца, голубоглазого, светловолосого, с живым лицом и теплотой в голосе.

— Я буду писать вашему мужу. Желаете что-нибудь ему сообщить?

— Он мне уже не муж, — ответила Мария. — Если он вам так отрекомендовался, то, значит, вас обманул. Наш брак расторгнут, больше ничего не могу добавить. Если пожелаете, можете сообщить ему, что я хочу лишь одного: чтобы он забыл меня так же, как я выбросила из головы все мысли о нем.

Нагнув голову, де Мобре покусывал губы, будто решая какую-то сложную проблему.

— Скоро станет прохладнее, — проговорила Мария, поднимаясь с гамака.

Едва она встала на ноги, как Реджинальд, вскочив с кресла, заключил ее в свои объятия. Он прижимал Марию так крепко, что она не могла даже пошевельнуться, а прильнувшие к ее губам губы молодого человека не позволяли позвать на помощь, если бы даже у нее вдруг возникло подобное желание.

Чувствуя, как неистово колотится сердце Марии, де Мобре стал горячо целовать ее лицо. Каким-то образом Мария вновь оказалась в гамаке. Восторг, который она испытывала от его ласк, намного превосходил удовольствие, полученное во время короткого эпизода с Лапьерье, и Мария была просто не в состоянии противостоять этой требовательной мужской силе, которая мягко, но решительно овладела ее телом и восхитительнейшим образом удовлетворила желания, разбуженные губернатором.

Затем они долго молча лежали вместе.

Ночь, как всегда в тропиках, наступила неожиданно.

— Скоро станет прохладнее, — пробормотала опять Мария, осторожно пытаясь высвободиться из объятий Реджинальда и надеясь, что он поймет эти слова как сигнал к расставанию.

— Правда, — согласился де Мобре. — Теперь вы, наверное, знаете, что я за человек? Вы меня больше не боитесь?

— Нет! — ответила Мария, улыбаясь счастливой улыбкой.

— Да, вы почти не одеты, — проговорил он, наконец разжимая руки. — Можете простудиться. Лучше идите-ка в дом.

Взяв Марию за руку, он проводил ее в комнаты, а когда она упомянула Жюли, которая должна скоро вернуться, наш пылкий шотландец заявил:

— Боюсь, что поврежденная бабка у моего коня не позволит мне сегодня уехать в Сен-Пьер. Придется оставить его в вашей конюшне. Насколько я знаю, на островах существует обычай оказывать гостеприимство людям, не успевшим вовремя добраться до дому. Могу ли я рассчитывать на ваше радушие?

Мария пристально взглянула ему в глаза, словно ища в них собственное отражение и прощение за то, что, как она знала, непременно произойдет и чего она сама так страстно хотела.

— Моя служанка Жюли скоро возвратится из города, и я велю ей приготовить для вас все необходимое.

Мария уже собралась позвать Кинка и распорядиться насчет лошади гостя, но Реджинальд привлек истосковавшуюся по мужским ласкам женщину к себе и задушил слова поцелуями.

И Мария отбросила прочь всякие сомнения. Очарованная прекрасным шотландцем, она была готова полностью отдаться ему, счастливая от сознания, что ей удалось благополучно, без серьезных повреждений, спастись от господина де Лапьерье.

Утром с внутреннего двора «Шато Деламонтань» — высоко над крепостью Сен-Пьера — Реджинальд де Мобре смотрел на изумрудные воды бухты, где стоял на якоре его корабль «Ред Гонтлит». Солнце поднялось уже довольно высоко, и было жарко. У молодого шотландца сжалось сердце, когда он подумал, что судно скоро поднимет паруса и что вместе с ним отплывет и он. Чем ближе подходило время отъезда, тем сильнее ощущалось нежелание покидать гостеприимный дом. С собой он увезет, думалось ему, самые дорогие воспоминания, которые навсегда сохранит в сердце своем.

Полностью одетый, он уже собрался в дорогу. Его шпоры сверкали в ярких солнечных лучах, голенища ботфортов из лакированной кожи элегантно опускались на стройные икры ног, парик был тщательно расчесан.

— Раз уж вам так не терпится покинуть нас, сэр Реджинальд, то Жюли проводит вас до Сен-Пьера, — проговорил голос сзади.

Эти формальные слова были произнесены с большой нежностью, к которой примешивалось сожаление, мучившее и его.

Повернувшись, де Мобре с печальной улыбкой взглянул на Марию.

— Увы! — проговорил он. — У меня нет выбора. Но это короткое пребывание у вас навечно сохранится в моей памяти.

Де Мобре привлек Марию к себе, и она, чуть не плача, доверчиво прижалась к нему; ей казалось, что у нее вот-вот разорвется сердце. Но почти тут же все ее существо охватила какая-то странная истома, притупившая восприятия и эмоции и сохранившая лишь ощущение тихой радости и покоя. Мария нежно потерлась щекой о его грудь. Ей было так хорошо с ним, как птичке в теплом гнездышке, и с трудом верилось, что она никогда больше не увидит этого обходительного молодого кавалера, который на целую ночь сделал ее безмерно счастливой.

— Увы! — повторил де Мобре. — Мне нужно ехать. Я должен поспеть на «Ред Гонтлит» и вернуться в Шотландию, но, уверен, я буду недолго отсутствовать, ведь здесь, Мария, остается частица моего сердца, и в один прекрасный день я возвращусь и потребую свое обратно.

— Реджинальд, — сказала Мария, — хотелось бы знать, зачем вы пытались вчера нагнать на меня страху? «Вы совсем не знаете, каков я!» — вот ваши слова. Чего вы добивались?

— Старался скрыть свои истинные намерения, касавшиеся вас, — ответил он, улыбнувшись. — В тот момент я уже решил, что вы будете моею.

— Потому что вы застали меня с губернатором?

— Вовсе нет. Я так решил, как только впервые увидел вас, Мария. Я не знал, как мне это удастся, но не сомневался в конечном успехе.

— Вероятно, вы испытываете подобные чувства ко всякой женщине, — заметила она резковато.

— Ничего подобного я никогда не испытывал прежде!

— Реджинальд, вы лжете!

Де Мобре раскатисто расхохотался.

— Возможно, но какое это имеет значение? Мы, Мария, просто побывали в мире грез. Все произошедшее нам лишь пригрезилось. Когда я уеду, у каждого из нас останутся тайные воспоминания, которые мы станем бережно хранить. Отныне они будут единственной ниточкой, связывающей нас.

Говорил он бодрым, добродушно-насмешливым тоном, но по легкому дрожанию его голоса Мария поняла, что за внешней бравадой скрывается настоящая грусть. Она теснее прижалась к нему, как бы говоря: «Не оставляй меня! Останься здесь или возьми меня с собой! Я не могу жить без тебя, без твоей улыбки, без твоего прекрасного тела».

Внезапно оба услышали, как в доме кто-то звонко и радостно запел. Отпрянув от молодого шотландца, Мария воскликнула:

— Это Жюли!

Мобре взглянул на дом, где за широким окном увидел служанку, весело и легко сбегавшую по лестнице.

— Я посылаю Жюли в Сен-Пьер с поручением, — сказала Мария. — Она доедет с вами почти до гавани.

Шотландец лишь кивнул головой в знак согласия.

— Я готова, сударыня, — проговорила, подходя, Жюли.

— Кинк сейчас приведет лошадей. Ты поедешь с господином де Мобре, — распорядилась Мария.

Девушка подняла глаза на кавалера. От всего ее существа веяло безмятежной радостью; казалось, в любое мгновение она готова заливисто рассмеяться, смех искрился у нее в глазах, в которых де Мобре как будто уловил что-то похожее на ироническую улыбку.

Подъехал Кинк с лошадьми, и Реджинальд, ведя на поводу коня, приблизился к побледневшей Марии, чтобы попрощаться. У нее мучительно сжалось сердце, когда он грациозным движением взял протянутую для поцелуя руку. Из-за присутствовавшей Жюли молодой человек лишь слегка коснулся губами нежной кожи, однако свои чувства он выразил достаточно ясно крепким пожатием пальцев.

— До свидания, сэр Реджинальд, — с усилием проговорила Мария.

Кинк помог Жюли взобраться на лошадь, и она уже затрусила по дороге, когда де Мобре, коснувшись ногой стремени, легко вскочил в седло.

— Прощайте, — сказала Мария тихо, чтобы не услышала Жюли.

— Прощайте, — ответил де Мобре, и Мария поспешила в дом, будучи не в силах справиться с охватившим ее отчаянием.

Сквозь ветки кустарника Жюли увидела человека, которого искала. Ив Лефор рыбачил, расстегнув кожаную куртку и положив поблизости шпагу и пистолеты. На противоположном берегу сидел с удочкой в руках другой мужчина, в терпеливом ожидании, когда клюнет рыбка. Если бы Жозефина не сказала, что с Лефором водит компанию францисканец, Жюли никогда бы не приняла этого краснолицего человека за монаха. Он снял и аккуратно положил свою сутану возле мешка, который время от времени судорожно вздрагивал. Очевидно, францисканец был весьма искусным рыболовом.

Положив удочку и вытянув руки, он ловко поймал бутылку с вином, брошенную через речку Лефором. Приложив бутылку ко рту, монах начал, не отрываясь, пить, и тонкая темно-красная струйка проложила путь через густые заросли волос на его груди. Утолив жажду, он вытер губы тыльной стороной ладони и швырнул бутылку назад Лефору, который подхватил ее с не меньшим проворством, чем перед тем францисканец.

Промочив как следует горло, монах возобновил со своим товарищем дружескую беседу, которую Жюли поначалу приняла за сердитый спор.

— Пусть бунтовщики только попробуют поджечь мою церковь! Гореть мне в аду, если я не сумею справиться с целой дюжиной прохвостов, черт возьми!

— Святой отец, никак вы поминаете черта? — спросил Лефор с усмешкой.

— Клянусь святым Георгием, сын мой, стоит мне только сбросить монашескую одежду, и тонзура уже ничего не значит! А ради доброго дела — Божьего или генеральского — я могу браниться не хуже моряка, плавающего под черным флагом.

От дальнейшего подслушивания и подглядывания никакой пользы, подумала Жюли и, протиснувшись через кусты, легко спрыгнула на берег, где сидел Лефор.

— Вот те на! — воскликнул он, роняя удочку и хватаясь за пистолеты. — Это еще что за фокусы?

Однако в то же мгновение он увидел рядом с собой хорошенькую девицу и осклабился в приятной улыбке.

— Черт побери! — закричал он радостно. — Ты, моя красавица, — самое замечательное, что мне удалось поймать сегодня.

Торопливо Лефор привел в порядок свой костюм и постарался выпятить грудь, чтобы показать себя перед юной красоткой в наилучшем виде, совершенно игнорируя монаха, который смотрел на них с другого берега с явным удивлением.

— Господин Лефор, — сказала Жюли, — у меня для вас послание из «Шато Деламонтань».

Тот, еще больше напыжившись, проговорил:

— Весьма любезно с твоей стороны. Чем могу быть полезен?

— Моя госпожа хотела бы с вами встретиться, — прошептала Жюли бывшему пирату на ухо, чтобы монах не мог расслышать ее слова.

Ошеломленный, Лефор широко раскрыл глаза.

— Твоя госпожа? Встретиться со мной? Наверняка ты что-то напутала. Мадам де Сент-Андре желает видеть меня, Ива Лефора? Ты не ошиблась?

— Нисколько. И очень срочно.

— И о чем же твоя госпожа собирается со мной толковать? — спросил Лефор недоверчиво. — Разве она забыла, как я поклялся никогда больше не бывать в «Шато Деламонтань»? Уж не принимает ли она Ива Лефора за человека, способного на другой день забыть клятву, произнесенную им накануне?

— Не могу сказать, какие мысли у мадам де Сент-Андре в голове, — ответила Жюли. — Только она приказала мне все бросить и поскорее разыскать вас… И именно это я и сделала!

Оглянувшись, Лефор заметил, что его приятель, монах, старался сделать вид, что его совершенно не интересует происходящее на противоположном берегу.

— Лефор еще никогда не оставлял без ответа призыв о помощи! — заявил бывший пират, наконец поверив девушке. — Я поеду с тобой, красавица. Позволь мне только передать удочки монаху и нацепить шпоры…

Оборвав свою горячую речь, он звонко хлопнул себя ладонью по лбу и воскликнул:

— Боже мой, с тех пор как я оставил армию, у меня больше нет коня.

— Но он есть у меня, — заметила Жюли. — Моя лошадь довезет нас обоих.

— В таком случае мы можем отправляться немедленно. Счастливо оставаться, приятель!

— Всего хорошего, сын мой, — ответил францисканец. — Но раз уж ты уезжаешь, быть может, ты оставишь мне бутылку!

Некоторое время Матьё Мишель ехал по берегу Рокслейны. Было темно, и ему постоянно приходилось сдерживать коня, который то и дело шарахался от всяких теней и силуэтов деревьев. Густой лес достигал почти самой воды, и во мраке ветви тянулись, будто щупальца каких-то допотопных чудовищ в поисках жертвы. В конце концов Матьё, покинув берег, направился на юг и вскоре попал на Кабстер-трек, по которой взял курс на Морн-Руж.

Дорога была крутой и неровной, и конь часто спотыкался, угрожая сбросить всадника. К счастью, Матьё не пришлось далеко ехать. Немного погодя он пересек узкий деревянный мостик, осевший почти до самой воды под тяжестью лошади и седока. Поднявшись на стременах, Матьё за верхушками деревьев увидел огонек, горевший внутри дома — бывшей резиденции господина де Сент-Андре.

Оставив позади мостик, наш путник заметно ускорил движение и уже собрался покинуть дорогу и ехать прямиком по полю, когда неожиданно близкий голос проговорил:

— Эй, сударь! Разве сейчас подходящее время разъезжать на лошади по здешним местам? Наверное, какое-то важное дело привело вас на эту плохую дорогу такой темной ночью!

— Я не знаю, кто вы, — ответил Матьё Мишель спокойно, почти автоматически выхватывая пистолеты. — А что вы сами, коли уж на то пошло, делаете здесь?

Его реплика вызвала дружный смех.

— Если я не ошибаюсь, — проговорил другой голос, — это Матьё. Уверен, что в данный момент он взводит курки своих пистолетов.

— У вас, должно быть, превосходное зрение, — заметил Мишель, — если вы можете отличить человека от дерева, а лошадь от овцы в кромешной тьме.

— Вы правы, — заявил первый голос — Это действительно Матьё Мишель. Эй, приятель, присоединяйтесь к нам. Вам нечего бояться. Мы — ваши друзья.

— Возможно, и впрямь друзья, — возразил Матьё, — но я пока не двинусь с места. Выходите и покажитесь мне. Но предупреждаю: при первом же подозрительном движении две пули найдут дорогу к вашим почкам.

В ответ послышался лишь грубый хохот и стук лошадиных копыт, сопровождаемый ржаньем. Перед одиноким путником выросли две фигуры — одна значительно больше другой, и Мишель их сразу узнал. Теперь уже настал его черед рассмеяться, и он сказал:

— Ага! Неразлучная парочка! Следовало догадаться… Арше и Сен-Бон!

— Что верно, то верно! — воскликнул Сен-Бон (более крупный из двух), подъезжая, и Мишель убрал пистолеты в седельные кобуры.

— Приветствую вас, джентльмены, — проговорил он. — Мы, кажется, не опоздали. Только что я видел огонек в доме Лесажа. Мы, надеюсь, не последние, и хорошо, если все явятся.

Не теряя времени, трое всадников пустили коней рысью. Приблизившись к дому, они услышали стук копыт нескольких лошадей.

— Выглядит так, будто здесь собрался целый отряд! — заметил Мишель.

— Нас будет не слишком много, — ответил Сен-Бон.

Огонек, который они увидели издали и который представлялся очень ярким на фоне непроглядной тьмы, оказался фитилем, плавающим в плошке с пальмовым маслом; она стояла на окне рядом с входной дверью. Когда трое друзей вошли в дом, они сперва никого не могли различить из-за густых клубов табачного дыма, поднимавшихся из трубок собравшихся здесь конспираторов. Пока они стояли, присматриваясь, несколько человек окликнули их по именам, и они, в свою очередь, ответили:

— Привет честной компании!

— Привет, джентльмены! — раздался чей-то веселый голос.

Наконец к ним подошел хозяин дома, Лесаж, и, пожимая руки, проговорил:

— Мы только вас и ждали, теперь можно начинать.

— Немного задержался, — пояснил Мишель. — Три часа назад одному из моих негров вздумалось смазать пятки.

— Невольник хотел удрать? — переспросил один из колонистов по фамилии Доранж. — Вы, конечно, сумели его остановить?

— Еще как! — ответил Мишель с гордостью. — Позвольте вам заметить, что Африка еще не произвела на свет чернокожего, который смог бы ускользнуть от меня!

Лесаж хлопнул в ладоши, призывая к тишине.

— Пожалуйста, господа, — сказал он, — наш друг поймал своего негра, и все в порядке. Но время позднее, и мы собрались здесь, чтобы обсудить более важные вопросы. Господин Лафонтен специально проделал долгий путь, желая встретиться с вами. Он изложит вам собственные планы и мысли, после чего я вам кое-что расскажу, я уверен, вы найдете это весьма интересным.

Закончив вступительную речь, Лесаж отправился за кружками и большой бутылкой рома.

— Ром собственного производства, — заявил он с гордой и печальной улыбкой, — и, как вы убедитесь, очень хорош. Он еще с тех времен, когда мы имели право выращивать сахарный тростник по своему усмотрению и для собственных нужд. Но я скажу вам, господа, — крикнул Лесаж, разливая ром по кружкам, — не за горами время, когда мы снова сможем это делать!

— Расскажите нам, что вы слышали, — попросил Лафонтен.

— Мне известно из верных источников: господин Трезель на грани разорения. Он, говорят, задолжал Американской островной компании около семидесяти тысяч ливров! Если ему не удастся заполучить секрет изготовления белого сахара, то ему крышка.

— Черт возьми! — сказал Доранж. — В конце концов дефицит придется восполнять нам. Компания всегда поворачивает дело так, чтобы самой не пострадать!

— Господа, — перебил Лафонтен, поднимаясь, — не все еще потеряно, как подчеркнул наш друг Лесаж. Но не нужно забывать, что без генерала дю Парке мы не в состоянии реально предпринять что-либо существенное.

Лафонтен посмотрел на сидевших вокруг людей, которые дружно кивали головами в знак согласия.

— Хочу сообщить вам, — продолжал он, — что именно я уже сделал по своей инициативе. Во-первых, я направил корабль «Сардоун» к Сент-Китсу, с которым передал де Пуанси просьбу освободить дю Парке за солидный выкуп.

На лицах собравшихся отразились одобрение и восхищение.

— К сожалению, де Пуанси категорически отказался отпустить дю Парке и не потрудился даже как-то объяснить свой отказ. Тогда я обратился к монсеньору де Туаси, которого лично посетил на Гваделупе. Результат был примерно таким же. Монсеньор де Туаси не пожелал обсуждать какие-либо вопросы, кроме безоговорочной капитуляции де Пуанси. Он даже ни разу не упомянул имени генерала дю Парке, несмотря на то, что генерал попал в плен, защищая интересы и права нового генерал-губернатора!

Слушатели отозвались глухим сердитым ворчанием.

— А что делает сам монсеньор де Туаси? — возобновил свою речь Лафонтен. — Большую часть времени он проводит за составлением длинных писем регентше и Мазарини, жалуясь на де Пуанси; он слишком труслив, чтобы лично возглавить операцию по штурму крепости Бастер! Таким образом, если мы сами ничего не предпримем, то нам, вероятно, уж никогда больше не увидеть генерала!

— Но мы все хотим что-нибудь сделать! — воскликнул Доранж взволнованно. — Спрашивается только — что именно?

— Правильно, — заметил Лесаж. — Есть ли у кого-либо дельное предложение? Что скажете вы, господин Лафонтен? Есть ли какой-нибудь разумный план?

Лафонтен откашлялся.

— Господа, — начал он, — я готов на собственные средства снарядить еще одну военную экспедицию и попытаться вырвать генерала из лап де Пуанси силой.

— Можете занести меня первым в свой список добровольцев, Лафонтен, — закричал Матьё Мишель.

— Меня тоже! И меня! — донеслось со всех сторон.

— Благодарю вас, друзья мои. Но отряд должен быть весьма многочисленным: у де Пуанси по-прежнему очень прочные позиции. Вместе с отрядами капитана Уорнера в его распоряжении от пяти до шести тысяч солдат. Я не хочу вас запугивать, но мы не должны забывать наше недавнее сокрушительное поражение на Сент-Китс!

За этим напоминанием последовала гнетущая тишина, которую в конце концов нарушил Лесаж. Осторожно и постепенно он стал приближаться к проблеме, которая занимала его в данный момент больше всего.

— Господа, я очень хорошо понимаю, как вам не терпится при первой же возможности освободить нашего генерала, и никто не испытывает более горячего желания помочь вам в этом, чем я. Но сперва мне хотелось бы сообщить вам кое о чем и именно с этой целью я попросил вас пожаловать ко мне сегодня ночью. Если учесть, как складываются дела на острове, сейчас, мне кажется, не самый благоприятный момент организовывать с Мартиники военную экспедицию, о которой вы говорили. Не прошло и десяти дней с тех пор, когда на нашем острове были убиты солдаты, дома разграблены и сожжены и преданы огню склады Американской компании и самого управляющего.

Лесаж сделал паузу и отметил, что его слова не пропали даром. Все слушали с напряженным вниманием.

— Но прошу вас, угощайтесь ромом, — сказал он. — Давайте выпьем за здоровье короля. Арше, будьте любезны, наполните кружки.

Арше подхватил бутыль и разлил янтарную жидкость. Затем Лесаж провозгласил тост:

— За здоровье короля и за процветание Мартиники!

— За здоровье нашего короля и за процветание Мартиники! — хором откликнулись гости.

— За здоровье генерала дю Парке! — добавил Лафонтен.

— За здоровье генерала дю Парке! — прогремели остальные.

Осушив кружки, все снова приготовились слушать Лесажа.

— А теперь кое-что новенькое для вас, — сказал тот. — Не знаю, знаком ли кто-либо из вас лично с Ивом Лефором, одним из офицеров генерала, но я не сомневаюсь, что вы все слышали о нем.

Ответом было согласное бормотание.

— Ну, я лично встречался с Лефором. Мне отлично известны клеветнические слухи, распространяемые о нем. У меня же сложилось совершенно противоположное мнение. По-моему, Лефор самый непримиримый враг бунтовщиков и наиболее преданный генералу офицер. Как он мне сообщил, Бофор и еще шестнадцать колонистов сочинили хартию с целью полного отделения от Американской компании. Они потребовали от Лапьерье подписать документ в обусловленный день, который наступает послезавтра. Если бумага получит одобрение временного губернатора, наш генерал не только лишится власти на острове, но потеряет всякий смысл сама его должность. Мадам де Сент-Андре, которая, как мы знаем, является близким другом дю Парке, попросила Лефора сделать все, что в его силах, чтобы остановить смутьянов. На первый взгляд, это может показаться невыполнимой задачей, учитывая малодушие и нерешительность де Лапьерье. Однако, если хартия будет подписана, нам никогда не собрать достаточно добровольцев из числа поселенцев для вызволения нашего генерала из тюрьмы господина де Пуанси!

— Я ничего не знал об этом! — воскликнул ошеломленный Лафонтен. — Мы должны действовать немедленно!

— Черт! — сплюнул Мишель. — Почему бы не убрать Бофора и на этом покончить? Ведь именно Бофор подстрекает всех.

— Да, Бофор вожак, — ответил Лесаж. — Это он подбивает бунтовать. Но мы ничего не выиграем, нападая на одного Бофора. Ведь записанные в хартии требования соответствуют интересам колонистов. А это означает, что скоро на его сторону перейдут все плантаторы. Не думаю, чтобы кто-то из вас не согласился бы сбросить ярмо Американской компании, которая безжалостно разоряет колонию ради обогащения небольшой кучки привилегированных людей. Если бы вопрос сводился лишь к вытеснению с острова этой компании и уничтожению ее влияния, мы, безусловно, все были бы заодно. Однако совсем нетрудно разгадать подлинные замыслы Бофора. Добившись успеха, он сделается губернатором — хотим мы этого или нет. Да и кто бы осмелился выступить против? Ведь тогда у него появится столько сторонников, что ему будет нетрудно завладеть целиком всей Мартиникой, стать ее вице-королем и властелином над каждым из нас. Как мы все прекрасно знаем, Бофор — опасный авантюрист. Таким образом, господа, нам нужно выбирать между Бофором и дю Парке. И поверьте мне, если мы потерпим неудачу, не сумеем защитить интересы нашего генерала, то значит ангелы отвернулись от нас и победило зло.

— Прекрасно сказано! — крикнул Арше. — Просто великолепно, Лесаж! Можете рассчитывать на меня!

Но тут поднялся Доранж. Он курил короткую глиняную трубку, которая громко булькала при каждой затяжке.

— Лесаж, — сказал он просто, вынимая изо рта трубку, — у меня всего лишь один вопрос, на который мне хотелось бы получить ясный ответ… Ведь своим присутствием здесь мы уже подтвердили свою преданность генералу, не так ли?

Доранж окинул внимательным взглядом собравшихся.

— И что это за вопрос? — поинтересовался Лесаж.

— Вы только что говорили о Лефоре. Я встречался с ним один или два раза. Возможно, я заблуждаюсь, но он мне показался скорее изрядным хвастуном, чем истинным воином.

— Быть может, он действительно любит немного прихвастнуть! — заметил Лесаж. — Однако известно ли вам, что вдвоем с капитаном Бильярделем он нарочно вызвал на ссору Бофора и семь его сторонников, трое из которых в последующей драке были ранены, причем один так тяжело, что может скончаться в любой день?

— Об этом я кое-что слышал, — ответил Доранж. — Насколько я понимаю, Лефор не только солдат, но еще и бывший пират. Словом, человек, не слишком щепетильный в средствах, не склонный чересчур церемониться и испытывать угрызения совести… Но если у него есть определенный план, нам следует его выслушать.

— Да, такой план у него имеется, и в нем, друзья мои, вся загвоздка.

Все головы, как по команде, повернулись к Лесажу, который затем значительно понизив голос, продолжал:

— Лефор предлагает довольно смелый ход! Прошу вас не прерывать меня и оставить ваши замечания и возражения на потом. Лефор решил завтра посетить Лапьерье и посоветовать ему согласиться подписать хартию. Для этой торжественной церемонии должны будут, по просьбе губернатора, собраться вместе все те, кто уже поставил свою подпись под документом. И только они, то есть семнадцать человек, если, конечно, Лазье тоже сможет прийти. Место встречи — большой зал крепости. Как предлагает Лефор, после подписания хартии разнесут бокалы с вином, чтобы выпить за благополучное окончание дела и здоровье короля. Лапьерье, якобы желая отметить торжество салютом, вытащит из-за пояса пистолет, а когда Бофор поднесет бокал к губам, губернатор выстрелит не в воздух, а прямо в голову главаря бунтовщиков!

Послышались восклицания, выражавшие изумление, потом наступила мертвая тишина. Слушатели были явно ошеломлены. А Лесаж, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Разумеется, поступок представляется вам ужасным… но это, друзья мои, еще не все…

— Хочу спросить, — прервал его Лафонтен. — Откуда нам знать, что Лапьерье, этот малодушный человек, согласится на подобное убийство?

— Полной уверенности у нас, безусловно, быть не может, но Лефор твердо обещал уговорить губернатора. Кроме того, он мне сказал: «Попросите своих друзей сделать так, как я скажу, не задавая лишних вопросов. Клянусь, что все пройдет благополучно. Убедите своих друзей в необходимости помочь, об остальном позабочусь я сам. Однако они должны исполнить мои распоряжения в точности».

— И что же мы должны делать? — спросил Сен-Бон.

— Нас здесь сегодня двенадцать человек, а всего должно быть семнадцать, включая Лефора. Мы займем места у открытых окон вокруг большого зала, вооруженные мушкетами, и каждому будет определена своя особая цель. Как только Лапьерье выстрелит, мы сделаем то же самое и в конечном итоге — семнадцать трупов. Вы, пожалуй, скажете, что все это больше похоже на бойню, и будете правы. Но что еще можно предпринять?

— Черт побери! — воскликнул Матьё Мишель. — А он крепкий парень — этот Лефор, и я готов последовать за ним, поскольку не вижу иного способа избавиться от паразитов. Когда в моем соломенном тюфяке скапливается слишком много блох, я сжигаю его! Да здравствует Лефор! Он в моем духе!

— Честное слово, Лесаж! — присоединился к нему Доранж. — Можете на меня положиться.

Но здесь встал Лафонтен.

— Прошу вас извинить меня, — обратился он к присутствующим, — но все ли я правильно понял? Подумали ли вы о том, как отзовется среди жителей острова смерть семнадцати человек, казненных таким варварским способом? И как воспримут резню иезуиты, не говоря уж о францисканцах, доминиканцах и капуцинах?

— Лефор, кажется, все предусмотрел, даже это, — ответил Лесаж. — Завтра, по его просьбе, монах благословит пистолет Лапьерье; он же может сделать то же самое и с вашим оружием, друзья, если вы пожелаете.

— Я полагаю, — вставил Сен-Бон, — мы тем самым окажем большую услугу королю, а значит, совершим богоугодное дело. Лично я готов прихлопнуть этих семнадцать негодяев без всяких церемоний и не раздумывая долго, и уверен, что моя совесть не помешает мне крепко спать!

— Весьма вероятно, — заметил Лафонтен. — Но, господа, мое первое возражение по-прежнему в силе. Нет никакой уверенности, что Лапьерье сыграет отведенную ему роль.

— Не могу ничего добавить к тому, что уже сказал, — заявил Лесаж. — Лефор пообещал заставить губернатора действовать по плану. Больше мне ничего не известно.

— Тогда остается только решить: можно верить Лефору или нет, — проговорил Лафонтен.

— Возможно, мне следовало указать на тот факт, что генерал когда-то лично пригласил Лефора на остров, — сказал Лесаж с ударением. — Однако, господа, — вам решать. Но помните: если вы затянете дело или откажетесь помочь, то завтра будет уже поздно. Хартия будет подписана и тогда… Нужно ли продолжать? Арше, пожалуйста, распорядитесь ромом.

За выпивкой конспираторы горячо обсуждали проблему. Вообще-то они как будто склонялись в пользу идеи Лефора. Но прежде чем спросить их об окончательном решении, Лесаж послал слугу-негра за мелкой жареной рыбешкой. Он угощал ею гостей попеременно с ромом до тех пор, пока не почувствовал, что настал подходящий момент задать столь важный вопрос. Тогда он встал и похлопал в ладоши, а когда все разговоры смолкли, спросил:

— Вы за план Лефора или против него?

И в ответ оглушительно и единодушно прогремело:

— За план! Да здравствует Лефор!

— Раз мы достигли согласия по всем вопросам, то я попрошу вас, господа, поддерживать со мной постоянную связь, а я, со своей стороны, буду находиться в контакте с Лефором. Послезавтра мы соберемся здесь и вместе отправимся в Сен-Пьер. И еще: нам необходимо довести наше число до семнадцати человек, пока же нас всего двенадцать.

— Берусь восполнить недостающее количество, — заверил хозяин дома Лафонтен.

В ту же ночь и в те же самые часы почти похожее сборище проходило в одном из ничем не примечательных домов Преше. Хозяином в данном случае был Филипп Лазье, а гостями — Бофор и его наиболее близкие и преданные сообщники.

Лазье постепенно поправлялся, однако ему все еще требовался покой, а потому он лежал на циновке из пальмовых листьев. Присутствовали и Арнуль с Ларше, у обоих руки все еще были на перевязи. Настроены собравшиеся были довольно весело, и хотя пока никто не упомянул хартию, все прекрасно понимали, что она — основная причина совещания. В любой момент они ожидали от Бофора важного сообщения, и поэтому ни один из них не удивился, когда тот внезапно начал:

— Вы и дальше, я надеюсь, будете мне доверять. Интересно, сколько из вас действительно понимают подлинное значение этой хартии? Осознаете ли вы в полной мере те права и возможности, которые она вам дает? Прежде всего Американская компания потеряет власть над островом, а поскольку фактически именно она назначает правительство, то и оно перестанет господствовать над вами. Следовательно, дю Парке, с нашей точки зрения, может вечно оставаться в плену или с согласия де Пуанси вернуться во Францию.

— О, дю Парке был вовсе не таким уж плохим губернатором, — заметил Лазье. — По крайней мере старался заботиться о наших интересах.

— Верно, — согласился Ривье Либелье. — Он был, несомненно, справедливым и очень способным правителем.

— Ну-ну, — проговорил Бофор, смотря на обоих и зло, и насмешливо. — Только попытайтесь вернуть дю Парке на остров! Ручаюсь, что не пройдет и десяти дней, как ваша хартия будет объявлена недействительной! И генерал не замедлит натравить на вас свои войска!

— Мы совсем другое имели в виду, — поспешил заверить Лазье. — Какие бы ни были у этого человека достоинства, его правление не вызывает у меня особого энтузиазма.

— Слава Богу! — воскликнул Бофор. — С вашей помощью, друзья, я надеюсь справиться с делами Мартиники не хуже, а даже лучше, чем он. — Помолчав несколько секунд, Бофор продолжал: — У меня есть план, как взять в свои руки управление островом. Все сводится лишь к тому, чтобы устранить Лапьерье.

Пристально вглядываясь в лица собеседников, Бофор ясно видел, что каждый из них втайне прикидывал выгоды, которые сулили добрые отношения с будущим новым губернатором острова. Довольный увиденным, он понимал, что заметно прибавит рвения его помощникам.

Усаживаясь поудобнее в глубоком кресле, Бофор сказал:

— И еще, друзья мои. Когда власть окажется в наших руках, мы сможем отомстить! Я дам вам, мои дорогие, Ларше, Лазье и Арнуль, возможность отплатить полновесной монетой за свои раны. Для начала мы бросим Лефора и Бильярделя в тюрьму, как убийц и разбойников. Капитана мы за эти преступления повесим, а Лефора сожжем на костре за сношение с дьяволом. Отделавшись от двух негодяев, мы отправим несчастного труса Лапьерье обратно во Францию.

— Я должен лично участвовать в сожжении, — крикнул Ларше. — Позабочусь о горючем материале!

— А я дам хороших бревен для виселицы! — добавил Арнуль.

Бофор, которого позабавила их злость, заметил:

— Конечно же, спектакль с Лефором и Бильярделем не преминет доставить нам огромное удовольствие, когда один будет болтаться на виселице между небом и землей, а другой — поджариваться на медленном огне. Но хотелось бы знать: подумал ли кто-нибудь из вас еще о ком-то, то есть еще об одном человеке, который не менее опасен для нашего дела, чем первые двое?

Присутствующие — и без того внимательно слушавшие своего главаря — теперь буквально ловили каждое его слово.

— Вы знаете, кого я имею в виду? — спросил он с сатанинской улыбкой.

— Мне кажется, я догадываюсь, — ответил Сойер, коротко с одобрением взглянув на Бофора.

— Вы, я вижу, меня поняли, Сойер! Хитрый дьявол. Ну что ж, скажите-ка всем, о ком я вел речь.

— О мадам де Сент-Андре!

— Верно! — подтвердил Бофор. — Как правильно угадал Сойер, господа, именно о мадам де Сент-Андре или мадам генеральше, как многие предпочитают величать ее, предполагая, что дю Парке мог тайно обвенчаться с этой тварью! И если я называю мадам «тварью», то у меня есть на то веские причины. Она дочь простого трактирщика, который использовал ее красоту, чтобы развлекать знатных вельмож и побудить их представить ее самому королю Людовику XIII. Затем она явилась на остров и начала вместе со своим так называемым супругом интриговать и строить различные козни. Она обыкновенная авантюристка, замешанная в подозрительных махинациях с чужеземцами. У нее, ручаюсь, не больше прав носить имя Сент-Андре, чем у Лефора называться адмиралом! И если мы не расправимся с ней без проволочек, то предупреждаю вас: она доставит нам массу хлопот!

— Как вы предлагаете поступить с ней? — спросил Франше.

— Сперва — тюрьма, затем — суровое наказание!

— Наказание? В каком преступлении ее можно было бы обвинить? Всем, разумеется, известно, что она — любовница дю Парке, но этого недостаточно, чтобы ее повесить, даже если она в прошлом и была дочерью трактирщика?

На лице Бофора появилась прямо-таки мефистофельская улыбка.

— Господа, мой друг по имени Белин, — начал он, — поселенец из Сен-Пьера, недавно предоставил лошадь одному шотландцу, некоему Реджинальду де Мобре, который хотел посетить «Шато Деламонтань». Этот иностранец повел себя до странности наивно, задавая вопросы относительно мадам де Сент-Андре, о ее образе жизни, характере, состоянии. В конце концов Белин — не в силах сдержать своего удивления — спросил шотландца, зачем ему понадобилось видеть эту женщину. Тот ответил, что ему, мол, нужно передать послание от мужа, господина де Сент-Андре, который находится на Гваделупе…

— Ну и что из того? — спросил Фурдрен.

— Как «что из того»? Разве вы не понимаете, что очень подозрительно, когда женщина живет уединенно в доме с террасой, на которой установлены пушки, нацеленные на форт Сен-Пьер и на бухту, где стоят на якоре корабли? Особенно если она принимает у себя совершенно незнакомого человека, почти англичанина и, следовательно, гражданина враждебной страны!

Франсис, Фурдрен и Сойер тихо свистнули, выражая тем самым свое изумление.

— Понимаете? — продолжал Бофор. — Сношение с врагом! Ясно, как день. Мобре был шпионом. Его видели, когда он рисовал схему бухты и части крепости. Мы имеем дело с изменой. Государственной изменой!

— Но в чем вина мадам де Сент-Андре?

— Вне всякого сомнения, она обменивала нашу свободу на дю Парке. Мадам де Сент-Андре, скажу я вам, лишится головы как предательница.

Ни один из присутствующих десяти заговорщиков не смог удержаться от того, чтобы не содрогнуться при этих зловещих словах своего вожака.

Караульный провел Ива Лефора в кабинет Лапьерье. Временный губернатор еще не явился, и Лефор, ожидая его, шагал взад и вперед по комнате, придерживая рукой шпагу.

Его ботфорты необычной конструкции были начищены до зеркального блеска, как, впрочем, рукоятка шпаги и дула пистолетов. На тщательно выглаженной военной форме — ни одной складки; на голове — красивая шляпа, украшенная цветным плюмажем. С гордо вскинутой головой, он представлял собой упоительное зрелище и производил неизгладимое впечатление.

Сверху из окна кабинета был виден большой зал, предназначенный для различных торжественных церемоний, и Лефор внимательно изучал его окрестности, определяя дистанции и прикидывая возможные места укрытия своих людей, откуда они могли бы стрелять через открытые окна зала.

Подумал он и о необходимости найти безопасный уголок для отца Фовеля, францисканского монаха, которому предстояло, по замыслу, возглавить немногочисленную процессию с большим деревянным крестом, заимствованным для этой цели из монастырской церкви. Но Лефор не успел принять на этот счет окончательного решения: до него донесся шорох отворяемой двери. Повернувшись, он очутился лицом к лицу с Лапьерье.

Губернатор поспешил к своему письменному столу.

— Дорогой Лефор, — начал он, сразу же переходя к делу, — мадам де Сент-Андре весьма похвально отозвалась о вас. Я очень сожалею, что бесчестные люди Сен-Пьера распространяли о вас столь злонамеренные и абсолютно беспочвенные слухи.

Лефор слегка кашлянул, но лицо его осталось непроницаемым. Несколько сбитый с толку его молчанием, Лапьерье продолжал:

— От мадам де Сент-Андре мне стало известно, что у вас есть какой-то план. Вы предлагаете, как я понял, навсегда избавить нас от бунтовщиков. Это верно?

По-прежнему молча Лефор сперва многозначительно посмотрел на кресло, стоящее перед письменным столом, а потом также выразительно взглянул на временного губернатора. Тот торопливым жестом пригласил присесть, и Лефор тут же уселся, положив шпагу перед собой на подлокотники.

Вновь откашлявшись, бывший пират наконец заявил:

— Господин губернатор, мне не известно, что мадам де Сент-Андре могла рассказать вам обо мне, но я отлично помню, что именно ей сказал я и что она ответила. И если память мне не изменяет, осталось нерешенным кое-какое дельце — небольшая проблема чисто личного свойства, касающаяся только вас и меня, которую — при всем уважении к вам — необходимо прежде урегулировать. Возможно, вы уже забыли свою весьма неудачную реплику относительно моего прозвища «Гробовая Доска», если быть точным. Кроме того, у меня есть другое имя, которое мне также очень нравится. Как вам известно, меня зовут также Ивом Лефором. Можете ко мне обращаться, используя это имя. Я не имею ничего против.

— Вы неправильно истолковали мои тогдашние слова, Лефор! То была всего лишь шутка…

— Довольно скверная и неуместная…

— Да, неуместная. Полностью с вами согласен. Но произнесенная в гневе. И вы, я надеюсь, поверите в мою искренность, когда я попрошу вас не придавать ей никакого значения. Я нисколько не намеревался обидеть вас, затронуть ваше самолюбие.

Наконец лицо Лефора несколько разгладилось.

— Хорошо, господин губернатор, — сказал он. — Теперь, когда улажена эта проблема, мы можем перейти к вопросу, который интересует вас в первую очередь. Вы правы, у меня действительно есть вполне конкретный план.

Лапьерье, на первых порах здорово рассерженный настойчивостью Лефора, сразу же забыл собственное раздражение и, расположившись поудобнее в кресле и положив локти на стол, приготовился слушать.

— Господин губернатор, — начал Лефор, — по сути, нам нужно лишь избавиться от семнадцати бунтовщиков, в том числе и от Бофора — чтоб чума его унесла! — который является коноводом, как вы сами признали.

— Совершенно верно! — подтвердил Лапьерье.

— Существует только два пути устранения нежелательных лиц. Если вы — губернатор и у вас достаточно места в тюрьме, вы можете заковать их в железо. Если же вы — частное лицо и в вашем распоряжении только шпага или пистолет, вы можете ради собственного спокойствия прикончить их. Однако, хотя вы и губернатор и у вас хватит каменных мешков, чтобы засадить не только Бофора, но и всех остальных негодяев, да еще парочку в придачу, на свободе останется достаточно людей, которые станут заступаться за них, делать из них героев и даже попытаются силой освободить их, взяв штурмом крепость. Таким образом, тюрьма не решит проблемы. Значит, остается Лефор, частное лицо с пистолетом и шпагой, который должен провернуть это дельце.

— Что?! — воскликнул Лапьерье. — Вы, конечно же, не предлагаете убийство семнадцати человек, подписавших хартию?

— Да, сударь, именно это я и предлагаю!

— Об этом не может быть и речи! На острове уже достаточно пролито крови, и нам не следует увеличивать количество жертв. Я никогда не стану соучастником подобной бойни. И, кроме того, как вы полагаете осуществить свой план?

— Очень просто, — проговорил небрежно Лефор, поднимаясь и подходя к окну. — Вы видите большой зал, господин губернатор? Итак, я предлагаю следующее: завтра, ровно в полдень вы примете здесь бунтовщиков и сообщите им о своей готовности подписать хартию. Все семнадцать человек с Бофором во главе будут стоять перед вами. Затем вы прикажете подать вина, чтобы отметить важное событие и выпить за здоровье короля. Как только они поднесут бокалы к губам, я и мои верные друзья, спрятавшись заранее под окнами, дадим залп из мушкетов и уложим каждого из них носом в землю. Не будь я Лефор!

— Вы с ума сошли! — закричал Лапьерье, который с трудом мог поверить своим ушам. — Совершенно помешались!

— Как хотите, господин губернатор, — ответил Лефор высокомерно, направляясь к двери. — Тогда вам придется поискать кого-нибудь другого, кто соображает лучше. Тем временем не забудьте поострее зачинить перо, чтобы покрасивее исполнить завитушки на вашей подписи под хартией. Ведь срок истекает завтра, не правда ли? А потом прикажите поосновательнее вычистить тюремные камеры, иначе клопы и вши съедят вас заживо. Там их видимо-невидимо, как мне рассказывали. Хотите верьте, хотите нет — это ваше дело, но именно в той части крепости вы скоро окажитесь, расставшись с этой прекрасной квартирой! Прощайте. Пусть Всевышний защитит вас!

— Лефор! — воскликнул губернатор. — Не уходите! Мадам де Сент-Андре сказала, чтобы я выслушал вас. Вы еще, мне думается, не кончили.

— Нет, не кончил, сударь, если вам доставляет удовольствие разговаривать с помешанным.

— Послушайте, Лефор. Будьте благоразумны! Подумайте только, что почувствуют жители острова, когда узнают об убийстве семнадцати человек в большом зале крепости Сен-Пьер!

— Я все время не перестаю думать об этом, господин губернатор. Чем хуже они почувствуют, тем лучше для нас. Иначе это была бы напрасная трата пороха, особенно, если учесть его здешнюю дороговизну и трудности с доставкой. Жаль расходовать на такую падаль, как Бофор, но ничего не поделаешь. Вынужденная мера.

Лапьерье все еще никак не мог прийти в себя.

— Семнадцать трупов! — бормотал он. — Семнадцать… И что…

— …подумают иезуиты, доминиканские и францисканские монахи? — вставил Лефор. — Нет, я не забыл этих достойных джентльменов. Мои люди пройдут через крепость за францисканским монахом, моим добрым приятелем. Его зовут отец Фовель. Он не чурается светских наслаждений и готов перерезать глотку самому папе римскому за бокал кларета! А это, кроме всего прочего, означает, что у нас под рукой будет духовник, который сможет исповедать и дать последнее напутствие тем, кого мы сразу не прикончим.

— Какой цинизм, Лефор!

— Вы мне льстите, сударь, — ответил бывший пират, притворно потупившись. — Я просто реально мыслящий человек, который видит вещи такими, какие они есть на самом деле, и называет их своими именами, то есть мошенник для меня всегда остается мошенником и по виду, и по названию.

— И вы действительно полагаете, — проговорил губернатор, вынужденный все-таки признать реальный характер плана Лефора, — что заговорщики пойдут безропотно, как овцы, на заклание?

— Знаете, сударь, — заметил старый пират, — я не люблю хвастать, но факт остается фактом: мне пришлось участвовать в бесчисленных абордажах с топором в руке и с кинжалом в зубах. И я воочию убедился — враг, которого смело атакуют, быстро сдается. От вас, господин губернатор, требуется только запереть двери, все остальное сделают мои стрелки. Они не привыкли растрачивать зря такое добро, как порох и свинец, а некоторые из них в состоянии расщепить пулей стебель апельсина с расстояния в тридцать шагов!

— Что бы вы там ни говорили… — заметил слабо Лапьерье, уже признавший свое поражение и неспособный выдвинуть новые возражения.

— Я, черт возьми, не просто говорю, сударь, а знаю! И вы можете полностью положиться на человека, способного отличить негодяя от порядочного господина. В данном случае я имею в виду себя. Мне известно семнадцать мошенников и то, что врата ада уже широко распахнулись перед ними, готовые их поглотить. Но вы должны помочь мне поскорее и без задержки отправить их туда. Вы будете в зале и именно вы подадите условный сигнал.

— Условный сигнал?!

— Да. Мы спрячемся под окнами и будем ждать. После вашего сигнала мы стреляем через окна — у каждого из нас свой бунтовщик в качестве мишени. Не то чтоб Лефор не в состоянии один справиться с несколькими негодяями! Однако сигнал должны подать вы, господин губернатор, выстрелив Бофору в голову! Почему мы должны одни стараться? Вы и я, мы — сообщники, не так ли? И вам придется взять на себя определенную роль. В конце концов мы ведь спасаем не чью-нибудь, а вашу шкуру!

— Вы хотите сказать, что мне нужно собственноручно убить Бофора? — спросил Лапьерье напрямую. — Но, сударь, из оружия я обнажаю только шпагу, да и ту только для честного, открытого боя. Я не разбойник, чтобы убивать врага из-за угла!

— Я вовсе не прошу вас превратить этот единственный случай в привычку, — заявил Лефор невозмутимо. — Вам необходимо проделать следующее. Когда все поднесут бокалы к губам, вы вынете пистолет, якобы желая произвести торжественный салют в ознаменование столь важного события. Но выстрелите не холостым патроном и не в воздух, а разнесете вдребезги череп Бофора одной из тех пуль, дюжина с четвертью которых весит целый фунт.

— Вы предлагаете, мне, сударь, совершить подлый, низкий поступок.

— Подлый, низкий? Скорее благородный. После него никто не посмеет больше называть вас слабохарактерным и трусливым. — Губернатор не возразил, и Лефор продолжал: — Вы мне что, не верите? Советую вам, господин губернатор, оставить ваши сомнения. И если вы боитесь не попасть в Бофора, то представьте себе, что за окном кто-то наблюдает за вами, и этот «кто-то» еще никогда не промахивался, стреляя в предателя. Вы меня поняли? В подобных переделках немало летает и шальных пуль!

Солнце уже стояло высоко, и стены крепости почти не отбрасывали тени, когда от караульного дома донеслись звуки трубы, оповещающие о прибытии делегации колонистов. Едва этот призывный сигнал замер вдали, как Лапьерье вышел из своей квартиры и в сопровождении двух офицеров отправился встречать прибывших на торжества людей.

Бофор шагал впереди своих сторонников, нарядившись в лучшие одежды. Голову он держал высоко и ступал с важностью победоносного фельдмаршала, на губах снисходительная улыбка. За группой следовала коляска, которая остановилась, как только Лапьерье показался во внутреннем дворе. Несколько человек бросились к ней, открыли дверцу и помогли выйти Филиппу Лазье.

Затем Латин, Франше и Сойер, поддерживая под руки, провели его вперед. К тому времени все вновь прибывшие уже собрались вместе, и Лапьерье смог пересчитать тех, кому не терпелось своими глазами увидеть, как он поставит подпись под документом. Результат подсчета привел губернатора в замешательство: вместо ожидавшихся семнадцати пришли двадцать два человека. Преодолев свой испуг, он учтиво приветствовал Бофора.

Посторонний наблюдатель, увидевший этих двух людей рядом, мог легко ошибиться, определяя, кто из них губернатор. Если главарь бунтовщиков был роскошно одет, то Лапьерье ограничился повседневным платьем. Его мертвенно-бледное лицо свидетельствовало о том, что он страшно взволнован.

— Господин губернатор, — начал Бофор, — я полагаю, что все готово и что вы уже приняли решение?

— Да, сударь, готово и решение я действительно принял, — ответил Лапьерье и неожиданно для себя добавил: — Меня радует, что вы привели с собой больше поселенцев, чем я ожидал, ибо сегодня — памятный день. Он войдет в историю Мартиники, поскольку знаменует смену управления островом, когда простым росчерком пера аннулируются все соглашения и контракты с Американской компанией.

Не в состоянии понять подлинных намерений губернатора, Бофор стал ощущать некоторое беспокойство. А потому принял угрожающий вид, положив ладони на рукоятки своих пистолетов.

— Я постарался, господин де Бофор, — продолжал Лапьерье, — сделать все от меня зависящее, чтобы это историческое событие надолго сохранилось в памяти жителей острова. Мы сейчас станем свидетелями церемонии, которая по своему значению выходит далеко за рамки обыкновенной губернаторской подписи. Более того, мне хотелось бы достойно отметить усилия ваши, господин Бофор, и ваших друзей. Будьте любезны следовать за мной.

Поведение Лапьерье сильно озадачило Бофора. Энтузиазм и угодничество, которые теперь демонстрировал губернатор, странным образом отличались от его недавнего нежелания иметь что-либо общее с пресловутой хартией. Бок о бок оба они прошли в большой зал. Непосредственно за ними шагали Ларше и Арнуль, затем Лазье, которого по-прежнему поддерживали под руки Латин и Сойер. Обеспокоенный несвойственной временному губернатору решимостью в словах и поступках, Бофор начал чувствовать себя немного неуютно. Лапьерье послал двух своих офицеров вперед, и главарь бунтовщиков очень хотел бы знать, чем они в данный момент заняты. Он зорко следил за всем происходящим вокруг, однако во дворе крепости не замечалось ничего подозрительного, он был почти пуст. Лишь на дальнем конце несколько солдат, вооруженных шпагами и рапирами, упражнялись в фехтовании на соломенных чучелах.

Постепенно Бофор обрел прежнюю уверенность и с удовлетворением подумал, что, не считая Лазье, с ним двадцать вооруженных опытных бойцов.

Все его страхи окончательно рассеялись, когда, войдя в зал, Бофор увидел, что помещение празднично украшено, что уже приготовлены бокалы, бутылки с вином и ромом. Поразмыслив, Бофор пришел к выводу, что Лапьерье или совсем безмозглый дурак, или же еще трусливее, чем казался на первый взгляд.

Губернатор отступил в сторону, пропуская первым Бофора, но тот уступил эту честь герою делегации — Филиппу Лазье.

— Как вы видите, — заметил Лапьерье, — я, надеясь, что вы захватите своего раненого друга, велел поставить два удобных кресла: для него и для себя.

Легким наклоном головы поблагодарив за любезность, Бофор прошел вторым за Лазье, за ним проследовал Лапьерье; он сразу же направился в дальний конец зала к столу, на котором находились свежеотточенные перья и чернильница. Между тем люди Бофора, смеясь и весело переговариваясь, заняли свои места в зале.

Губернатор вынул из кармана камзола лист бумаги, в котором Бофор сразу же признал составленную им и его приятелями хартию.

Положив документ перед собой на стол, Лапьерье встал с кресла.

— Господа, — начал он, — сейчас я присоединю свою подпись к вашим.

Голос губернатора постепенно замер: он мысленно вновь пересчитывал присутствующих бунтовщиков в сумасшедшей надежде, что перед этим он допустил ошибку, но, к своему огорчению, вновь насчитал двадцать два человека. «Как, — думал Лапьерье в отчаянии, — Лефор справится с неожиданной ситуацией?» И опять он ощутил страх при мысли о предстоящей бойне.

Стараясь изгнать из головы ужасные видения, Лапьерье глубоко вздохнул и уже несколько бодрее снова заговорил:

— В этот знаменательный день я хочу воспользоваться случаем, чтобы выразить глубокое уважение колонистам Мартиники, которые своим тяжким трудом, в поте лица превратили почти безжизненную пустыню, в ярчайший бриллиант французской короны. Надеюсь, вы позволите мне перед тем, как на острове будет установлено новое правление, выразить от имени всех нас — и не только тех, кто сейчас находится в этом зале, но и тех, которых сбор урожая задержал на плантациях, — выразить свою…

Голос Лапьерье понемногу окреп, перестал дрожать и звучать как-то нерешительно. Теперь он буквально гремел, и его было слышно даже в кабинете губернатора. Отсюда Лефор, прячась за портьерой, мог хорошо видеть говорившего. А тот стоял, вытянувшись перед внимающей ему аудиторией, и сопровождал напыщенные фразы энергичными жестами своих пухлых ручек.

Как только губернатор произнес: «выразить свою…» — Лефор отошел от окна и, открыв дверь на площадку, где собрались его люди, сказал:

— Джентльмены, наш час настал!

Звенели, тихо сталкиваясь, мушкеты, пока Лефор еще раз проверял участников операции. Вместе с ним и францисканским монахом набралось восемнадцать, а не шестнадцать человек, как он предварительно сообщил Лапьерье.

Францисканец, одетый в серую сутану, в сгибе локтя держал, как алебарду, большое, источенное червями распятие. С недоумением осматриваясь, он приблизился к Лефору.

— Сын мой, — сказал монах, — не объясните ли вы мне, какого рода церемония готовится? Вы только что заявили, что час настал. Какова моя роль в этом спектакле?

— Терпение, святой отец, терпение! — ответил Лефор. — Какое значение имеет, когда вы узнаете? Минутой раньше или позже? Предоставьте организацию празднества мне… от вас только требуется благословить большой зал крепости. И поверьте мне, ваши усилия вознаградятся: будет достаточно еды и выпивки… и, вероятно, много шуму в довершение!

Монаху не удалось получить какую-либо дополнительную информацию: Лефор повернулся к Лесажу и громко, чтобы слышали остальные, сказал:

— Пришли двадцать два человека!

Лесаж крепко выругался и тут же почувствовал на себе укоризненный взгляд бывшего пирата.

— Смотрите у меня! — воскликнул Лефор. — Мне прекрасно известно, что наш друг, монах, умеет пить и браниться не хуже любого мушкетера, но это еще не означает, что можно проявлять неуважение к его священной одежде! Двадцать два! — Лефор, довольный, потер руки. — Предстоит веселенькое дельце! Распределение обязанностей не меняется. О дополнительных мертвецах позабочусь лично я.

— И все же, — возразил Лафонтен, — если есть время, быть может, стоит обсудить, как разделаться с лишними людьми?

Не обращая внимания на его слова, Лефор продолжал:

— Джентльмены, я не стану кричать: «На абордаж!» — А только как капитан Кидд, — успокой Господь его душу! — скомандую: «Пли!» И если у кого-то задрожит рука или кто-то не уверен, что попадет в голову, пусть такой стрелок целит в грудь мошенника! Здесь мишень пошире и меньше шансов для пули улететь в небо! Остальное я беру на себя. Стоит только им ткнуться носом в пыль, у меня достаточно средств за поясом, чтобы вышибить из них окончательно дух! Вперед, друзья!

Процессия, возглавляемая францисканским монахом с деревянным крестом, прошла коридор и начала спускаться по лестнице. Когда они достигли промежуточной лестничной площадки, монах, возможно, подчиняясь старой привычке или желая обратить на себя внимание, гнусаво затянул какой-то псалом.

— У вас сегодня здорово получается! — похвалил Лефор. — Но ради всех святых, умоляю вас приглушить свои голосовые связки! Мы приготовили губернатору и его гостям сюрприз. Вы испортите впечатление, если песнопением предупредите их о нашем приближении.

Процессия молча возобновила движение и вышла во двор в строгом порядке, впереди по-прежнему монах. Ступал он несколько неуверенно, возможно, из-за того, что нести тяжелый крест строго в вертикальном положении на вытянутых руках было не так-то легко. А потому францисканец заметно отклонялся от прямой линии то в одну, то в другую сторону. Отделившись от основной группы, Лефор подбежал к воротам крепости и именем губернатора приказал караулу опустить тяжелые решетки. Затем он, пробираясь осторожно вдоль крепостной стены, чтобы его не заметили из зала, вернулся к своим товарищам.

А они с заряженными мушкетами заняли заранее выбранные позиции под открытыми окнами большого зала. За ними, разинув рот от изумления, наблюдал францисканец, который, привычно облокотившись на старый крест, стоял уже один, все еще рассчитывая увидеть какой-то весьма приятный спектакль.

А голос Лапьерье все звучал, не умолкая, то усиливаясь, то ослабевая, и, по правде говоря, Бофору было бы трудно найти более ревностного проповедника своих идей.

Поманив монаха к себе, Лефор быстро прошептал:

— Помните, что я говорил вам, святой отец?

— Вы говорили мне о многих вещах, сын мой, — ответил монах, усмехнувшись. — Будьте так добры и освежите мою память.

— Если не ошибаюсь, я сказал вам, что не пошевелю и пальцем, чтобы остановить бунтовщиков. Ну вот, святой отец, я был вынужден изменить свое мнение на этот счет. Люди, которые стоят вон там в зале перед временным губернатором Мартиники, — опасные преступники, которые сговорились взорвать крепость. Их гнусные планы, однако, были своевременно раскрыты!

— Клянусь четками, сын мой! У всякого человека есть враги. Я стану молиться…

— Постой, постой! — воскликнул Лефор. — Что толку в ваших молитвах, когда в любую минуту пули полетят так же густо, как перья с ощипываемого гуся! У меня припасено для вас кое-что получше. Вы должны помочь нам, а это означает, что вам придется временно расстаться со старым распятием и освободить руки для настоящей работы!

Лефор очень торопился. Невзирая на сдвинутые брови монаха, он взял у него крест и бережно положил на землю.

— Нас семнадцать, а злоумышленников двадцать два, — пояснил Лефор. — А потому некоторым из нас нужно взять на себя более одного человека. Перед нами кучка отъявленных негодяев, которые отвергают Бога, упоминают его имя всуе и с презрением отзываются о короле Франции, хотя в данный момент, желая надуть нас, поднимают бокалы за здоровье его величества. Они продали свои души дьяволу!

— Святая Дева Мария! — воскликнул монах. — Вы правду говорите или шутите?

— Сами увидите, когда заговорят мушкеты! Тем временем вы должны постараться помочь Господу Богу и королю. Возьмите вот этот пистолет и попробуйте уложить хотя бы одного из мошенников!

— Ставлю свои четки против десяти бочонков испанского вина, что сумею справиться не только с одним негодяем! Оставьте свои пистолеты при себе, сын мой, они вам могут очень пригодиться. У меня есть пара собственных, которые я всегда держу под рукой. Они здесь, у моего брюха, чтобы хранить порох сухим. Вы упомянули двоих? Я уложу их так же верно, как вы купите мне бутылку рома сегодня вечером в таверне «У гуся»! А теперь укажите мне тех, кого я должен пристрелить.

Приложив палец к губам, Лефор жестом пригласил монаха следовать за ним и показал ему двух колонистов на дальнем конце зала, чье выражение чванливого самодовольства делало их идеальной мишенью для карающей руки Божьей.

— Сын мой, — пробормотал францисканец, — пусть Бог простит меня, если я не сумею отучить этих жуликов произносить имя Всевышнего всуе и хулить нашего юного короля!

С этими словами он приподнял подол рясы и достал из-за черного кожаного пояса два пистолета; их медные рукоятки ярко блестели от постоянного соприкосновения с голой кожей объемистого живота. Большими пальцами он взвел курки, и Лефор еле успел удержать его от преждевременной стрельбы.

— Поступайте, как я, — сказал Лефор. — Не нажимайте на спусковые крючки, пока не услышите первый выстрел. И не спускайте глаз вон с тех приятелей, — кивнул он головой в сторону зала.

А сам бывший пират направился к окну, расположенному поблизости от того поселенца, которого он избрал своей мишенью. Его люди, сидевшие скорчившись под окнами и незаметно наблюдающие за бунтовщиками, начали терять терпение, потому что Лапьерье все продолжал разглагольствовать. Наконец он проговорил:

— Господа, прошу поднять бокалы и выпить за здоровье его величества! Да здравствует король!

Мгновение спустя раздался выстрел. Это Лапьерье поднял пистолет и разрядил его в Бофора. Какой-то момент главарь бунтовщиков стоял, покачиваясь на месте, и Лефор уже подумал, что пуля Лапьерье не достигла цели, хотя у Бофора и было снесено пол-лица. Но через долю секунды прогремел залп, за которым последовали ужасные крики и вопли: проклятия смешались со стонами раненых.

Среди всего этого невообразимого хаоса стоял бледный, как мертвец, в одежде, запачканной порохом и почти неузнаваемый Лапьерье. Он неистово жестикулировал и ломал руки. Раздались два или три одиночных выстрела.

— Зарядить мушкеты! — крикнул Лефор.

Однако в этом приказе не было нужды. Все стрелки уже готовили мушкеты к следующему залпу.

Совершив гигантский прыжок, временный губернатор выскочил в окно, словно спасаясь от смерти, и столкнулся с францисканским монахом, который размахивал дымящимися пистолетами и клялся четками, что расправился с парочкой бандитов.

— Некоторые из них еще живы, — сказал Лапьерье на ухо Лефору.

— Вы вполне можете предоставить их мне, — ответил бывший пират спокойно. — Им не придется долго ждать. У меня хватит средств освободить их души от бренных останков.

С удивительным проворством для такого гиганта он проскочил в зал через окно, из которого только что выпрыгнул губернатор. Раздались подряд два выстрела, и Лефор, заткнув за пояс разряженные пистолеты, с диким воплем и изрыгая проклятия, выхватил кинжал. Зловеще сверкнуло длинное лезвие.

Среди бесформенной кучи мертвых и смертельно раненных стояли невредимыми четыре человека, которых пока не коснулась печальная участь, постигшая их друзей. Не обращая внимания на бьющиеся в предсмертных конвульсиях тела, Лефор моментально бросился на пол, чтобы избежать возможной пули и, лежа, прикидывал, кем из оставшихся в живых он должен заняться в первую очередь. Несмотря на ужас, вызванный внезапным нападением, эти четверо уже преодолели первое потрясение и приготовились бороться не на жизнь, а на смерть.

Все четверо обнажили шпаги, а один из них — молодой колонист из Карбета — бросился на Лефора. Старый морской разбойник успел вскочить на ноги, чтобы в последний момент отразить кинжалом опасный выпад. Обстоятельства, как заметил Лефор, складывались явно не в его пользу, и если помощь не подоспеет, то ему несдобровать.

Лефор не понимал, почему его люди, которые давным-давно должны были перезарядить мушкеты, не стреляли и не спешили к нему на выручку. И он не мог себе представить, куда запропастился его приятель, бесстрашный монах? Лефор не знал, что Лапьерье, буквально поняв его слова, приказал остальным не вмешиваться, предоставив ему одному закончить кровавую работу. Старому пирату было не впервой смотреть в лицо смерти, и его огорчала не возможная гибель, а очевидное, как ему думалось, отступничество друзей. Неистово рыча от бешенства, он сделал быстрый шаг назад, споткнулся о мертвое тело, тут же вскочил на ноги — весь в крови — молниеносным движением метнул кинжал в нападавшего. Послышался глухой удар, потом что-то похожее на бульканье, и колонист, взмахнув руками, повалился на пол.

Яростно вращая белками, Лефор посмотрел на оставшихся троих поселенцев. Они стояли, прижавшись друг к другу, напуганные до крайности не только его страшным видом, но и ужасной смертью своего товарища.

— Теперь ваш черед! — взревел Лефор, осматриваясь в поисках подходящего оружия. Совсем близко он заметил труп Бофора, а у него за поясом пару пистолетов с богатой чеканкой, которые тот так и не успел вытащить. С быстротой и ловкостью пантеры Лефор метнулся к нему и выхватил оружие. И так велика была его ненависть к поверженному Бофору, что он позволил себе даже на секунду остановиться и пнуть ногой мертвеца, прежде чем повернулся лицом к живым врагам.

Лефор увидел, как Буске, поселенец из Сен-Пьера, упал на колени и, воздев руки, воскликнул:

— Разве вам недостаточно уже совершенных убийств, сударь? Умоляю вас пощадить меня! Я пришел сюда только ради любопытства. Я никогда не принадлежал к группе Бофора.

— Слишком поздно, господин Буске, — ответил Лефор. — Слишком поздно менять курс. Бофор с нетерпением ждет вас в аду!

И он хладнокровно выстрелил несчастному в голову.

Оставались теперь только двое. Один был постарше, его седые волосы выбились из-под грязного парика — плантатор из Морн-Вер, о котором Лефор почти ничего не знал. Другой — значительно моложе — колонист из Бель-Фонтена по имени Лапьер. Когда-то он и Лефор вместе сражались, защищая крепость Сен-Пьер от англичан. В той битве Лапьер потерял руку. Надеясь умилостивить бывшего пирата, Лапьер напомнил о прошлой совместной борьбе.

— Ив, — сказал он, — ты ведь не забыл, как мы сражались бок о бок, когда сбросили англичан обратно в море?

— Мне очень жаль, — ответил Лефор, — но я поклялся не оставлять свидетелей, и только мне и моим друзьям позволено пережить этот праздник, придуманный Бофором! Мне действительно очень жаль, приятель, но я вынужден всадить пулю промеж твоих глаз.

— Проклятый разбойник, чтоб ты сгорел в аду! — заревел Лапьер и, размахивая шпагой, которую держал в единственной руке, стал наступать на Лефора. Не выстрели тот без промедления, ему не миновать бы смерти. Падая замертво, Лапьер все же успел распороть рукав камзола Лефора.

И вот Лефор, даже не взглянув на последнюю жертву, повернулся к старику. Отбросив шпагу, старик стоял, скрестив руки на груди и мужественно ожидая конца, который, как он хорошо понимал, уже был близок. Лефор пребывал в нерешительности: оба пистолета он уже разрядил, а кинжала лишился. Если бы его противник не расстался со шпагой, то мог бы с успехом атаковать старого пирата.

— Мясник! — заговорил старик спокойно. — Одному дьяволу известно, кто заплатил тебе за эту гнусность! Но помни, в один прекрасный день тебе придется расплачиваться за совершенные тобой преступления. Я не стану молить о пощаде, но твердо знаю, что моя смерть будет отомщена.

— Ба! — ответил Лефор. — Человек, которому суждено погибнуть от меча, не попадет на виселицу. Справедливая поговорка, старик, и мне хотелось бы знать, какую судьбу уготовила тебе смерть, ведь у меня в руках ничего нет. И клянусь пресвятой Девой Марией, если бы я не держал слова так же крепко, как любой настоящий мужчина, носящий золотые шпоры, то я бы сам довел тебя до двери и, быть может, даже до дому! Но подобная слабость сейчас неуместна, а потому, добрый человек, я должен попросить тебя вытянуть шею: я собираюсь задушить вас.

Подобно дикому зверю, Лефор набросился на бедного старика и сдавил ему горло своими огромными ладонями.